Энн Перри 
Бомба в Эшворд-холле

Томас Питт – 17

Энн Перри
Бомба в Эшворд-холле
  
Глава 1
   
   Суперинтендант полиции Томас Питт посмотрел вниз – на тело мужчины, распростертое на вымощенной камнем улице. Стояли хмурые октябрьские сумерки. В нескольких ярдах отсюда, на Оксфорд-стрит, быстро мчались экипажи и кебы, по мокрой дороге шелестели колеса и цокали копыта лошадей. Фонари уже зажглись, но луна сияла в наступившей темноте намного ярче их.
   Констебль поднес фонарик к мертвому лицу.
   – Да, это один из наших, сэр, – сказал он со сдержанным гневом. – По крайней мере, был. Я его знал. Потому и послал за вами лично, мистер Питт. Он шел по следу, точно. Не знаю только за кем. Но он хороший был мужик, Денби его звали. Могу поклясться, отличный.
   Томас наклонился пониже, чтобы взглянуть на покойника повнимательнее. Этот Денби, как назвал его констебль, выглядел примерно лет на тридцать. Белокож, черноволос… Смерть не исказила его черты. Только вид у него был слегка удивленный.
   Суперинтендант взял у констебля фонарь и медленно повел лучом света по телу. Брюки мертвеца были из обычного дешевого материала, рубашка простая, без воротничка, плохо сшитый пиджак… Его можно было принять за батрака, поденщика или фабричного рабочего, а то и просто за деревенского безработного, пришедшего в город в поисках места. На вид худощав, но руки чистые, ногти аккуратно подстрижены…
   «Интересно, – подумал Питт, – есть у него жена, дети, родители, близкие, которые будут о нем горевать сердцем, полным боли и любви, а не только отдадут дань уважения, как стоящий рядом констебль?»
   – Из какого он был участка? – спросил он вслух.
   – Он работал в Бэттерси, сэр. Там я с ним и познакомился. Но это не обычное убийство. Его застрелили, а уличные грабители «огнестрела» с собой не носят. Они пускают в ход ножи да удавки.
   – Да, это мне известно.
   Питт аккуратно проверил карманы убитого, стараясь дотрагиваться до его одежды только кончиками пальцев. Он нашел лишь чистый носовой платок, тщательно заштопанный на уголке, два шиллинга, девять пенсов и полупенсовик. Ни писем, ни документов – вообще ничего, что требуется для установления личности.
   – Вы уверены, что это Денби? – спросил суперинтендант констебля.
   – Да, сэр. Уверен. Я хорошо его знал. Правда, недолгое время, но я помню вот эту отметину на ухе. Такое нечасто встречается. Я хорошо запоминаю людей по ушам. Многое в своем обличье можно изменить, сэр, если хочешь, чтобы тебя не заметили, но люди почти всегда забывают, что уши-то у них остаются прежние. Единственно – можно их волосами закрыть. Хотел бы я ошибиться… да нет, это Денби, бедняга.
   Питт выпрямился.
   – Тогда вы правильно сделали, констебль, что вызвали меня. Убийство полицейского, даже в отставке, – дело очень серьезное. Начнем расследование сразу же, как только прибудет хирург и заберет тело. Сомневаюсь, что вам удастся найти свидетелей, но попытайтесь и опросите всех, кого можно. И повторите расспросы в это же самое время завтра. Некоторые регулярно ходят домой одной и той же дорогой. Порасспрашивайте уличных торговцев, кебменов, загляните в близлежащие пивные и опросите всех здешних обитателей, у которых окна выходят на улицу, в любом ее месте.
   – Да, сэр!
   – А вы не знаете, на кого Денби мог работать в последнее время?
   – Нет, сэр, но сдается мне, наверное, он был при каком-нибудь полицейском управлении или в охране.
   – Тогда лучше мне самому навести справки.
   С этими словами Томас сунул руки в карманы пальто. Стоя неподвижно, он замерз, и этот холод был особенным, он пробирал до костей – холод островка смерти, всего в нескольких ярдах от шума и суеты уличного движения.
   В конце улицы показалась и неуклюже повернула в сторону места происшествия повозка из морга. Лошади тонко заржали и запрядали в страхе ушами, почуяв запах крови и общее тревожное настроение.
   – Вам нужно будет также как следует осмотреть всю улицу – вдруг найдете что-нибудь важное для следствия, – добавил Питт. – Не думаю, чтобы вы нашли оружие, но все возможно… Пуля прошла насквозь?
   – Да, сэр. По всей вероятности.
   – Поищите и пулю; может, найдете. Тогда мы, по крайней мере, будем знать, здесь его застрелили или же перенесли сюда уже мертвым.
   – Да, сэр. Сию минуту, сэр.
   Голос констебля все еще звучал резко – он был сердит и уязвлен тем, что погиб полицейский, а вид мертвого тела так неумолимо и наглядно подчеркивал реальность происшедшего…
   
   – Денби…
   У помощника комиссара полиции Джона Корнуоллиса вид был весьма несчастный. Резкие черты лица – длинный, нависающий нос и широкий рот – казалось, еще обострились, когда он услышал дурную весть.
   – Да, он служил у нас, – вздохнул начальник Питта. – Точно сказать вам, чем он занимался, не могу – не знаю, – но он был как-то связан с ирландской проблемой. Знаете, есть множество организаций, которые борются за независимость Ирландии. Фении – только одна из них, и, наверное, самая отвратительная, так как там особенно много людей исповедуют насилие. А Денби был ирландец. Он пробрался в самые недра организации, но его убили, прежде чем он смог рассказать нам, что ему удалось узнать. А это было что-то новое, еще не известное нам… во всяком случае, мы можем только предполагать это.
   Томас промолчал.
   Корнуоллис снова вздохнул и процедил сквозь зубы:
   – Это не обычное убийство, Питт. Возьмитесь за него собственноручно и используйте своих лучших людей. Я бы очень желал узнать, кто совершил это черное дело. Денби был хорошим человеком и очень храбрым.
   – Да, сэр. Конечно, возьмусь, – пообещал ему суперинтендант.
   Спустя четыре дня помощник комиссара сам посетил Томаса в его кабинете. Расследование подвигалось медленно. С Корнуоллисом прибыл также министр Эйнсли Гревилл.
   – Понимаете, Питт, дело это крайней важности, хотя оно не должно выглядеть таковым в глазах публики, – сказал он полицейскому. – Однако ничто, по возможности, не должно отвлекать от него вашего внимания, вот почему мы приехали к вам сами.
   Гревилл улыбнулся, и его улыбка была довольно обаятельной. Этого человека нельзя было назвать красивым, но не заметить его в толпе было бы невозможно. Это был высокий мужчина со слегка редеющими волнистыми волосами и длинным, узковатым, с правильными чертами лицом. Самым примечательным в нем было манера держаться и умный пристальный взгляд.
   Питт тоже внимательно смотрел на него, все еще не совсем понимая причину визита.
   Корнуоллис, сидевший в кресле, наклонился вперед. Выражение лица его было серьезным и мрачным. Он недавно занимал свою должность, но Томас уже достаточно хорошо узнал этого человека, чтобы понимать, как ему теперь было затруднительно выступать в не свойственной ему роли. Раньше Джон служил морским офицером, и политические экивоки были ему не по нутру. Он предпочитал действовать более открыто и прямо, но, подобно Гревиллу, нес ответственность перед кабинетом министров, и выбора у него не было.
   – Мы можем надеяться на некоторый успех следствия, – выпалил он, – и должны оказать вам всемерную помощь. Вы находитесь просто в идеальном положении для расследования.
   – Да, я занимаюсь сейчас только делом Денби, – ответил Питт. Он не собирался передавать его в другие руки, несмотря на появление влиятельного незнакомца.
   Эйнсли улыбнулся:
   – Лично я был бы очень признателен за вашу помощь, суперинтендант, и сейчас объясню, в силу каких причин.
   Он слегка выпятил губы и продолжил:
   – Я глубоко сожалею, что эти причины вообще возникли, но если мы сможем продвинуться вперед хоть по минимуму, правительство Ее Величества будет перед вами в долгу.
   Томас подумал, что министр слегка перебарщивает. Словно прочитав его мысли, тот покачал головой:
   – Должно состояться совещание. На нем будут высказаны мнения по поводу определенных реформ, касающихся земельных законов в Ирландии и связанной с этим дальнейшей католической эмансипацией. Полагаю, вы теперь понимаете важность целей, которых мы надеемся достичь, и необходимость тайны расследования?
   Да, Питт понимал. Все было предельно ясно. Ирландский вопрос, как обычно называли эту проблему, преследовал каждое английское правительство со времен Елизаветы I. Из-за него несколько кабинетов министров в полном составе подали в отставку. Сам великий Уильям Юарт Гладстон потерпел поражение в 1886 году в связи с законом о Гомруле – это было всего четыре года назад. Тем не менее для Томаса убийство Денби было сейчас важнее ирландской проблемы. К тому же оно больше импонировало его сыщицким способностям.
   – Да, понимаю, – ответил супеинтендант довольно холодно, – однако…
   – Не совсем понимаете, – перебил его Гревилл. – Однако вам, несомненно, должно быть ясно, что все усилия по улаживанию нашей самой щекотливой внутренней проблемы должны быть незаметными для посторонних глаз. У нас нет желания трубить о своих неудачах так, чтобы о них услышали за границей. Давайте подождем да посмотрим, прежде чем решим, что именно о наших трудностях надо сообщать за рубежом.
   Лицо министра слегка омрачилось, а в глазах появилось тревожное выражение, которое он не мог погасить.
   – Есть еще одно обстоятельство, суперинтендант, – добавил он. – Очевидно, что ирландцы знают о предстоящем совещании. И если они не приедут, оно потеряет смысл. Во всяком случае, я сам извещу вас обо всем, что имеет отношение к будущим участникам конференции. Но мы не уверены, как много они знают и насколько широко распространились слухи. В известных нам кругах существуют еще другие, особые круги; там целая система предательств и тайных связей, все общество ими опутано. Мы стараемся делать все возможное, но никому не можем доверять абсолютно.
   Эйнсли совсем помрачнел и поджал губы.
   – Итак, в одно из тайных обществ мы внедрили своего человека в надежде иметь источник информации, – он медленно вдохнул, – но его убили.
   Томас почувствовал внутренний озноб.
   – Думаю, это убийство вы и расследуете, – пристально взглянул министр ему в глаза. – Джеймс Денби. Хороший был человек.
   Питт снова промолчал.
   – Я также получаю угрозы; некие люди покушаются на мою жизнь. И одна попытка имела место быть, примерно три недели назад, – признался Эйнсли. – Не удалась, как видите, но было очень не по себе.
   Гревилл сказал это как бы между прочим, но суперинтендат заметил, как он весь напрягся. Одна его худая, длинная ладонь крепко сжала колено, другая – подлокотник кресла. Он хорошо держался, но Питт почувствовал его страх.
   – Понимаю, – кивнул он сочувственно.
   На этот раз Томас действительно все понимал.
   – Поэтому вы желаете, чтобы на совещании незаметно для окружающих присутствовала полиция? – уточнил он.
   – Очень незаметно, – подтвердил Гревилл. – Конференция состоится в Эшворд-холле…
   Он заметил, что Питт, услышав это, словно оцепенел.
   – Совершенно верно, – сказал министр с искрой сочувствия, – загородный дом вашей свояченицы, некогда виконтессы Эшворд, а сейчас миссис Джек Рэдли. Мистер Рэдли – один из наших самых ярких молодых парламентариев, и его ораторский талант очень пригодится в дискуссиях. А миссис Рэдли будет, конечно, идеальной хозяйкой. Но по этой причине ваше присутствие там – так же, как и вашей жены – никому не покажется неестественным: вы же родственники хозяев.
   Эмили Эллисон вышла замуж за лорда Эшворда, человека, стоявшего гораздо выше ее на социальной лестнице. А ее сестра Шарлотта повергла в ужас все благородное общество, опустившись по этой лестнице так же низко. Молодые леди из хороших семейств не выходят замуж за полицейских. Питт тоже умел красиво говорить; он был сыном егеря в большом загородном поместье сэра Артура Десмонда, владельца усадьбы, который когда-то посчитал нужным учить его вместе со своим сыном, чтобы у Мэтью был товарищ, а кроме того, чтобы он получил возможность сравнивать свои успехи с чужими. Однако Томас не был джентльменом по рождению, не принадлежал к благородному сословию. Гревилл должен был это знать, несмотря на то что Питта повысили и он занимал теперь должность Мики Драммонда. Но точно ли министр об этом знал?
   Суперинтендант не хотел, чтобы Эйнсли принимал его за человека одного с ним происхождения, только по той причине, что он, Томас, сидел сейчас за красивым столом с зеленой сафьяновой крышкой. Его предшественник Драммонд был джентльменом и военным в отставке. Корнуоллис, по всей вероятности, тоже бывший военный – может быть, только пониже чином, – и сделал карьеру, заслужив почести деятельной службой. Не думает ли Гревилл, что и Питт – монета той же чеканки? Конечно, лестно так полагать… но представление это обманчиво, иллюзорно. И министру надо только одно: чтобы суперинтендант взял на себя обязанности по обеспечению безопасности конференции, незаметно для посторонних глаз.
   – Вы уверены в том, что опасность для вас проистекает из вашей работы по подготовке этого совещания? – громко спросил Питт.
   – Я это знаю, – ответил Гревилл, по-прежнему пристально его разглядывая.
   – Есть много людей, которые не желают, чтобы совещание прошло успешно. И убийство Денби показало это достаточно ясно, не так ли?
   – Вам угрожают письменно?
   – Да. Время от времени. – Эйнсли едва заметно пожал плечами, словно хотел прекратить расспросы, но, высказав опасения, он уже, казалось, не чувствовал себя таким одиноким и немного расслабился. – Всегда существует возможность оппозиционных настроений и даже угроз. Обычно они не имеют никаких последствий. И если бы не случившееся покушение, я просто посчитал бы эти угрозы выражением раздражительности в самой ее неприглядной, хотя и непривычной, форме. Ирландская проблема, как вам известно, имеет насильственную подоплеку.
   Это было чрезвычайным упрощением. Невозможно подсчитать, сколько людей уже погибли в битвах и восстаниях, а также от голода и убийств в связи с этой проблемой на протяжении истории. Питту были хорошо известны подробности мятежей Мерфи на севере Англии, когда сумасшедший протестант ездил по тамошним окрестностям, разжигая фанатичные антикатолические предрассудки, что привело к грабежам, пожарам, целым улицам разрушенных домов и смерти нескольких человек.
   – Вы должны взять себе в помощь в высшей степени надежного человека, – с серьезным и хмурым видом вставил Корнуоллис. – Мы, разумеется, разместим своих людей вокруг усадьбы и в деревне, переодетых егерями, поденщиками и так далее, но кто-то надежный должен быть также внутри дома.
   – Кто-нибудь из гостей? – удивился суперинтендант.
   Корнуоллис угрюмо усмехнулся:
   – Слуга. Совершенно в обычае брать с собой, отправляясь за город, двух-трех собственных слуг. Мы могли бы послать одного из наших лучших полицейских в качестве вашего камердинера. Кого вы можете предложить? Телмана? Я знаю, вы его недолюбливаете, но он умен, наблюдателен и довольно храбр, если того потребуют обстоятельства. Хотя дай бог, чтобы этого не потребовалось!
   Питт предпочел бы иметь в качестве помощника кого-нибудь другого, но понимал, что родство с Рэдли ставит его в особое положение. Инспектор Телман – лучший сыщик в участке, и его можно было бы оставить на время своего отсутствия для дальнейшего расследования убийства Денби. Не то чтобы инспектор не нравился ему самому – наоборот, Томасу казалось, что это Телман все еще его не жалует. Подчиненный не скрывал, что его раздражает повышение Питта в должности. Суперинтендант был того же происхождения, что и прочие, в том числе и Телман. И по мнению инспектора, Томасу не надо было обезьянничать и подражать высшим чинам, не говоря уж о старании походить на них. Должности, одну из которых занимал прежде Мика Драммонд, а теперь – Питт, предназначены для джентльменов. Высшие чины должны, считал инспектор, занимать высшее положение в обществе. Должности – не награда за честолюбие, а Телман считал Питта человеком амбициозным.
   Однако он ошибался. Его начальник был бы счастлив остаться на прежнем месте, если бы не семья, которая ждала от него осуществления всех его способностей. Но инспектора это соображение не трогало.
   – Не могу представить, чтобы Телман согласился исполнять роль камердинера, – ответил Томас Корнуоллису, – даже одну неделю! Во всяком случае, моего камердинера… Я могу рассказать ему о деле Денби?
   Смешливая искорка мелькнула в темных глазах Джона, но он подавил улыбку:
   – Еще нет. Но уверен, когда мистер Гревилл объяснит ему всю важность вашей миссии, Телман будет счастлив вам служить как можно лучше. Вы, однако, должны будете мириться с его неопытностью в исполнении обязанностей камердинера.
   Питт ничего не ответил на подобное замечание, а вместо этого спросил:
   – Кто приедет в гости?
   Министр откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Ему не требовалось спрашивать, берется ли Томас за дело. У суперинтенданта не было выбора.
   – Для того чтобы все выглядело как обычная загородная встреча в конце недели, со мной приедет жена, как подобает в таких случаях, – начал он. – Как вам, наверное, известно, трения в Ирландском движении существуют не только между католиками и протестантами, хотя это основные разногласия. Существуют и всегда существовали также классовые противоречия интересов, особенно между теми, кто владеет землей, и теми, кто нет.
   Он сделал легкое движение, словно в знак того, что смиряется с этой ситуацией, но сожалеет о ней, и продолжил:
   – Это имеет прямое отношение к религии. В течение нескольких десятков лет католикам запрещалось иметь собственность. Они могли только арендовать землю, и, как вы, должно быть, знаете, некоторые крупные землевладельцы осуществляли свою власть над арендаторами в самой грубой форме. Другие, разумеется, действовали совсем иначе. Кое-кто стал банкротом, пытаясь спасти от смерти зависящих от него людей во время «картофельного голода» в сороковые годы. Но память подвержена сильнейшим искажениям, даже без воздействия националистической пропаганды и фольклора, увековеченного в преданиях и песнях.
   Питту очень хотелось перебить его. Все, что ему требовалось знать, – кого ожидают и сколько людей будет у него под наблюдением.
   Но Гревилл никому не мог позволить прервать поток его красноречия, когда он командовал ситуацией.
   – У всех точек зрения есть адепты – и умеренные, и радикалы, – которые иногда ненавидят друг друга сильнее, чем своих общих противников, – продолжал он. – И тех, чьи семьи в течение нескольких поколений были сторонниками доминирования протестантов и убедили себя, что такова Божья воля, труднее поколебать в их убеждениях, чем средневековых мучеников, поверьте мне. Думаю, что некоторые из них охотнее вошли бы в пещеру со львами и даже согласились бы сгореть заживо в раскаленной клетке.
   Томас расслышал нотки отчаяния в голосе министра, мысленно представил себе годы его тщетного труда по умиротворению сторон и ощутил к нему сочувствие, удивившее его самого.
   – Имеются четыре главных участника переговоров, – продолжал Эйнсли, – два католика и два протестанта. Особенности их взглядов не должны вас интересовать – по крайней мере, в данной ситуации, а может быть, и вообще. Будет присутствовать очень умеренный католик, Падрэг Дойл. Он многие годы борется за независимость своих единоверцев и за земельную реформу. Но это человек респектабельный и, насколько нам известно, не поддерживающий насильственные формы борьбы. Между прочим, он мне свояк – это брат моей жены. Однако я бы предпочел, чтобы на данной стадии отношений никто из участников переговоров об этом не знал. Они могут решить, что я непозволительно склонен поддерживать его, хотя я в этом нисколько не повинен.
   Питт слушал молча, не перебивая.
   Корнуоллис сложил указательные пальцы треугольником и тоже внимательно слушал Гревилла, хотя ему уже было известно все, о чем тот рассказывал.
   – Он приедет один, – продолжил министр. – Второй представитель католиков – Лоркан Макгинли, человек помоложе и совсем другого склада. Он может быть обаятелен, если пожелает, но вообще живет в состоянии постоянного гнева. Во время картофельного голода погибла его семья, а протестанты отняли его землю, и Макгинли совершенно откровенно восхищается людьми типа Вульфа Тоуна и Дэниела О’Коннела. Он стоит за свободную и независимую Ирландию под властью католиков, и бог знает, что тогда может ожидать протестантов.
   Немного помолчав, Эйнсли пожал плечами.
   – Я не знаю, насколько крепки его связи с Римом. Опасность ответного преследования протестантов с его стороны может быть очень вероятна, хотя, возможно, он гораздо больше экстремист на словах, чем на деле. Это мы и должны выяснить во время совещания. Нам меньше всего нужна гражданская война, но уверяю вас, суперинтендант, она вполне вероятна.
   Питту вдруг стало холодно. Он со школы помнил впечатление, которое на него произвели рассказы на уроках истории о гражданской войне в Англии, о смертях и горечи, пережитой в связи с нею. Потребовалось несколько поколений, чтобы раны зажили. Война по идеологическим причинам всегда бывает самой жестокой и кровавой из всех.
   – С Макгинли приедет его жена, – продолжал Гревилл. – Я почти ничего о ней не знаю, за исключением того, что она поэтесса и пишет стихи на националистические темы. То есть можно предположить, что она романтик, а значит, представительница тех в высшей степени опасных людей, которые сочиняют поэмы о любви и предательстве, героических битвах и потрясающих смертях, которых в действительности никогда не было. Но эти поэты с таким искусством их описывают и кладут свои поэмы на такую впечатляющую музыку, что они становятся национальными легендами, и люди верят, что именно так все и случилось.
   Он сморщился от раздражения – скорее всего еще и потому, что считал сочинение подобных поэм дурновкусием, и по его лицу опять скользнула тень отчаяния.
   – Я видел сам, как множество взрослых мужчин плакали над смертью человека, который никогда не существовал, и покинули помещение, клянясь, что отомстят его убийцам. Если же вы попытаетесь сказать им, что вся эта история – выдумка, они вас линчуют за подобное кощунственное утверждение. А как же! Вы же посягаете на историю Ирландии…
   Опять в голосе министра прозвучала горечь, и уголки его губ иронически опустились.
   – Тогда миссис Макгинли действительно опасная женщина, – согласился Питт.
   – Ее зовут Айона, а ее девичья фамилия – О’Лири, – тихо добавил Гревилл. – Да, она такова. И страстная ненависть ее мужа к протестантам питается как раз теми историями, что она сочиняет, хотя сомневаюсь, знают ли они оба настоящую истину. Эта поэзия так эмоциональна, что мало кто задается вопросом, насколько она правдива, потому что она трагична и повествует об очень реальных несправедливостях.
   – Значит, у Макгинли нет никаких возражений против насилия? – спросил Корнуоллис.
   – Никаких, – ответил Эйнсли. – Разве только опасения, что такие действия могут окончиться неудачей. Он готов и жить, и умереть во имя своих принципов, лишь бы достигнуть желанной свободы. Не знаю, имеют ли эти люди хоть малейшее представление о том, какую страну получат вследствие этого. Сомневаюсь даже, что они об этом задумываются.
   – А кто протестанты? – поинтересовался Томас.
   – Фергал Мойнихэн, – ответил министр. – Человек таких же крайних убеждений. Отец его был одним из тех протестантских проповедников, которые всегда угрожают пастве геенной огненной. И Фергал унаследовал отцовскую убежденность в том, что католицизм – дьявольские козни, а все католические священники – беззаконники и соблазнители и вообще чуть ли не людоеды.
   – Еще один Мерфи, – сухо отметил суперинтендант.
   – Да, из той же породы, – кивнул Гревилл. – Может, более образованный и ученый, по крайней мере внешне, но ненависть та же и та же несгибаемая, непоколебимая вера.
   – А он приезжает один?
   – Нет, вместе со своей сестрой, мисс Кезией Мойнихэн.
   – И она, возможно, придерживается тех же убеждений?
   – Да, в значительной степени. Я никогда с нею не встречался, но мне рассказывали люди, чьим впечатлениям я верю, что эта женщина – очень знающий политик, но, конечно, в своей особой манере. Будь мисс Кезия мужчиной, она была бы очень полезна своему народу. Ну а поскольку это не так, то дело обстоит по-другому. Она не замужем, иначе могла бы умно руководить каким-нибудь способным человеком. Но Кезия близка к брату и, возможно, оказывает на него действенное влияние.
   – Это обнадеживает, – заметил Корнуоллис, но без особой радости: его лицо с длинным носом и большим ртом по-прежнему было довольно мрачным. Джон был среднего роста и несколько худощав, но плечи имел широкие и прямые. Он преждевременно облысел, но это выглядело так естественно и так шло ему, что можно было только удивляться.
   Гревилл ничего не ответил.
   – Последний – Карсон О’Дей, – закончил он рассказ. – Он происходит из очень известной, уважаемой протестантской семьи, и, наверное, это самый либеральный и разумный человек из всех. Думаю, если бы Дойл и О’Дей могли бы пойти на компромисс, то других, по крайней мере, можно было бы убедить прислушаться к ним.
   – Значит, будет четверо мужчин и две женщины, кроме вас, миссис Гревилл, и мистера и миссис Рэдли, – задумчиво подытожил Томас.
   – А также вас и вашей жены, мистер Питт, – заметил Эйнсли.
   Да, Шарлотта, конечно, тоже захочет поехать. Тут двух мнений быть не может. И Питта молниеносно пронзило чувство тревоги при мысли о том, какой опасности, какой невообразимой борьбе чувств и отношений может подвергнуться его супруга. Он также подумал о неприятных коллизиях, которые она, вместе с Эмили, может навлечь на себя, и едва не возразил Гревиллу.
   – И, конечно, все приедут со своими слугами, – невозмутимо продолжал министр, не обращая на него внимания. – Думаю, каждый привезет по крайней мере одного для услуг в помещении, а возможно, и больше. Кроме того, у всех будут кучеры, грумы или лакеи.
   В глазах Томаса все это принимало уже совсем непомерные масштабы.
   – Но ведь это целая небольшая армия! – воскликнул он. – Надо будет встречать всех, кто приедет поездом, и приготовить для всех экипажи мистера Рэдли… Нет, чтобы держать присутствующих под наблюдением или защитить их, нужно, чтобы каждого мужчину и каждую женщину сопровождали только один кармердинер и одна горничная.
   Эйнсли заколебался, но здравый смысл Питта одержал верх.
   – Очень хорошо, – согласился министр. – Я все устрою. Но вы тоже приедете со своим собственным «камердинером».
   Возразить было нечего. Выбора не предвиделось.
   – Да, и еще, мистер Гревилл: если вы хотите, чтобы я был вам хоть сколько-нибудь полезен, должен вас просить прислушиваться ко всем моим советам, касающимся вашей безопасности, – заявил ему суперинтендант.
   Эйнсли улыбнулся, почти не размыкая губ:
   – Не выходя из рамок моих собственных обязательств, мистер Питт. Я мог бы сидеть дома с полицейским у порога и быть вне всякой досягаемости для злоумышленников, но при этом ничего не делать. Однако я буду сообразовывать опасность со своими возможностями и поступать соответственно.
   – Вы говорили, что на вашу жизнь покушались, сэр, – быстро откликнулся Питт, видя, что его гость хочет встать. – А как именно?
   – Я ехал из дома на железнодорожную станцию, – стал рассказывать Гревилл, стараясь говорить ровно, словно речь шла о ничем не примечательном обычном событии. – Первую милю дорога шла по открытой сельской местности, затем – две мили через небольшую рощу, а затем – опять по открытому пространству, через поля, к деревне. И когда я проезжал мимо деревьев, из-за поворота быстро выехал другой, гораздо более тяжелый экипаж и быстро помчался за мной. Я велел своему кучеру прибавить шаг, чтобы успеть отъехать в удобное место и пропустить эту вторую повозку, но возница этого экипажа пустил лошадей в галоп и преследовал меня по пятам.
   Томас заметил, как его собеседник словно застыл, рассказывая о происшествии. Несмотря на усилия, которые он прикладывал, чтобы сохранять спокойствие, плечи его напряглись и рука уже не лежала на подлокотнике свободно и беззаботно. Питт вспомнил о Денби, вспомнил, как тот лежал мертвый на боковой улице, и понял, что министр имеет все основания испытывать страх.
   – Мой кучер быстро подал влево с дороги, – продолжал Гревилл. – С некоторой опасностью перевернуть повозку, потому что после недавних дождей дорога была размыта и лошади могли продвигаться по ней только шагом. Однако второй экипаж мчался с безумной прытью, и, вместо того чтобы податься вправо, не желая нас задеть, он совершенно намеренно повернул так, что врезался в бок нашей повозки и едва ее не опрокинул. У нас сломалось колесо, и одна из лошадей получила ушиб, по счастью, не очень сильный. Через несколько минут после этого по дороге проехал сосед: он отвез меня в деревню, а кучер остался, чтобы помочь лошади. Я потом послал ему на подмогу людей.
   Эйнсли с некоторым трудом сглотнул, словно во рту у него пересохло.
   – Но если бы случайно – и как раз в это время – не проезжал соседский экипаж, я не знаю, чем бы все это кончилось. А так – наехавший на нас кучер прибавил шагу и скрылся, – закончил он свой рассказ.
   – Вы не узнали, кто на вас наехал? – уточнил Томас.
   – Нет, – отрезал министр, нахмурившись. – Я наводил справки, естественно, но никто не видел покушавшихся. В деревне они не появлялись. Видимо, стояли где-нибудь в роще. Но я видел лицо кучера, когда он промчался мимо. Он обернулся ко мне. Лошади ему полностью повиновались. Этот человек определенно хотел столкнуть нас с дороги. И я не смогу с легкостью забыть его взгляд.
   – И никто другой не видел этот экипаж ни до, ни после наезда, что могло бы помочь установлению личности? – настаивал Питт, хотя не надеялся на успех – просто хотел показать Эйнсли, что воспринимает его слова серьезно. – Этот экипаж не могли взять из близлежащей конюшни, а может быть, даже украсть в деревне или в какой-нибудь усадьбе?
   – Нет, – ответил Гревилл. – Нам не удалось узнать ничего, проливающего свет на событие. По этой дороге проезжает много народу – лудильщиков и торговцев – в разнообразных экипажах, а все экипажи без герба на дверцах похожи один на другой.
   – А разве лудильщики и торговцы разъезжают не на телегах и в открытых повозках? – осведомился суперинтендант.
   – Да, наверное.
   – Но ведь это был закрытый экипаж, вроде кеба, с кучером на козлах?
   – Да… да… именно так.
   – А внутри кто-нибудь сидел?
   – Этого я не видел.
   – А лошади были пущены в галоп?
   – Да.
   – Значит, лошади были хорошие, свежие?
   – Да, – ответил министр, пристально глядя полицейскому в лицо. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Они мчались не издалека. Надо было бы расследовать этот случай, тогда, возможно, мы обнаружили бы, чьи это лошади, кто их владелец или кто использовал их в данном случае? – Он плотно сжал губы и добавил: – А теперь слишком поздно. Но если случится что-нибудь еще, вы уже сами сможете этим заняться, суперинтендант… – Он поднялся. – Спасибо, Корнуоллис. Я в долгу перед вами, потому что дал вам мало улик, а вы сделали все, что могло послужить к моей пользе.
   Полицейские тоже встали, глядя, как Гревилл наклонил голову и, держась очень прямо, направился к двери и вышел.
   Джон повернулся к своему подчиненному.
   – Извините, – заговорил он, прежде чем тот успел хоть что-то сказать. – Я сам обо всем узнал только сегодня утром. Сожалею, что вам придется передать дело Денби в другие руки, но тут ничего нельзя поделать. Вы явно единственный человек, который может отправиться в Эшворд-холл.
   – Но я мог бы передать его Телману, – быстро вставил Питт, – а в камердинеры возьму кого-нибудь еще. Все равно хуже Телмана на эту роль вряд ли можно кого найти!
   Подобие улыбки скользнуло по лицу Корнуоллиса.
   – Вряд ли кому еще это так бы не понравилось, – поправил он суперинтенданта. – Но он отлично справится с этим. Вам потребуется здесь помощь самого лучшего сыщика, человека, которого вы хорошо знаете и который сможет сориентироваться в новой ситуации, примериться к ней и проявить мужество, если опять возникнет угроза жизни Гревилла. Передайте дело Денби Бирну. Он хороший, положительный человек и будет добросовестно им заниматься.
   – Но… – начал было Питт.
   – Нет времени вводить в курс дела кого-то еще, – мрачно продолжал Корнуоллис. – Ради высших политических интересов нужны именно такие действия. И все это требует чрезвычайной осторожности, учитывая общую ситуацию с Ирландией.
   Он внимательно посмотрел на Томаса, желая удостовериться, что тот его понимает, но, наверное, осознал, что подчиненный ничего не понял, потому что после минутного колебания продолжил:
   – Вам известно, что Чарльз Стюарт Парнелл – самый влиятельный лидер и мощная объединяющая сила среди ирландцев уже в течение многих лет? Он завоевал уважение почти всех противоборствующих сторон. Многие верят, что если бы в Ирландии удалось достичь длительного мира, он был бы единственным вождем, которого приняла бы вся страна.
   Питт медленно кивнул. Он уже догадался, что помощник комиссара скажет дальше. На него нахлынули воспоминания. Корнуоллис как будто бы несколько смутился, и выражение его лица стало натянутым. Этот человек не любил вдаваться в объяснение моральных проблем личного характера. Он вел очень замкнутый образ жизни и неловко держался с женщинами, потому что многие годы, проведенные на море, обходился без их общества и уважал их гораздо больше, чем другие, кто знал их лучше. Джон считал, что женщины благороднее и невиннее, чем они есть на самом деле, и гораздо беспомощнее, чем мужчины. И верил, как многие люди его возраста и общественного положения, что прекрасный пол эмоционально уязвимее и свободнее от страстей, которые пожирают мужчин и иногда оказывают на них деградирующее воздействие.
   Томас улыбнулся:
   – Разрыв Парнелла и О’Ши, – сказал он за начальника. – Думаю, что слухи об этом в конце концов просочатся. Вы на это намекаете?
   – Да, именно на это, – облегченно подтвердил Корнуоллис. – Все это в высшей степени неприятно, но, очевидно, они оба упорно продолжают стоять на своем.
   – Вы, полагаю, имеете в виду капитана О’Ши? – спросил Питт.
   Капитан был не очень порядочным человеком. В соответствии с более или менее распространившимися сведениями, он как будто извлекал выгоду из любовной связи своей жены и Парнелла, используя ее в интересах своего собственного продвижения. А когда Кэти О’Ши бесповоротно оставила мужа, он устроил громкий скандал и потребовал развода. Вскоре об этом узнают все, и можно только догадываться о том, как это скажется на парламентской и вообще политической судьбе Парнелла.
   И как все это скажется на его поддержке в Ирландии – тоже неизвестно. Капитан происходил из англо-ирландской протестантской землевладельческой семьи, а миссис О’Ши родилась в очень культурной среде и воспитывалась в Англии. Ее мать написала и опубликовала несколько «трехпалубников» – романов в трех частях. К тому же Кэти была протестанткой. Однако сам капитан О’Ши, выглядевший и говоривший, как прирожденный англичанин, был ирландцем – и яростным, истовым католиком. Так что возможности для распрей на почве страсти, измен и мести были бесконечны. Об отношениях этой троицы слагались легенды.
   Корнуоллиса это смущало. Игнорировать любовную связь Парнелла он не мог, но, по его мнению, все личные, постыдные слабости надо было скрывать, накинув на них покров приличий. Если мужчина дурно ведет себя в личной жизни, он может быть подвергнут остракизму со стороны своих коллег. С ним даже могут перестать здороваться на улице. А еще его могут попросить выйти из состава членов клуба, и если у него есть хоть немного порядочности, он предвосхитит такую возможность и сам откажется от членства. Но ни в коем случае он не должен выставлять свои грехи напоказ!
   – А имеет какое-нибудь отношение дело О’Ши к совещанию в Эшворд-холле? – спросил Питт, возвращая собеседника к главной теме разговора.
   – Естественно, – ответил Джон, сосредоточенно нахмурившись.
   – Если Парнелла подвергнут поношению и обнаружатся подробности его связи с миссис О’Ши, он предстанет перед обществом в невыгодном свете, как человек, предательски злоупотребивший гостеприимством своего хозяина, а не как герой, влюбившийся в его несчастную жену, с которой муж дурно обращался. Тогда место главы в единственной сколько-нибудь способной к компромиссу ирландской партии может стать добычей любого честолюбца. Я понял со слов Гревилла, что оба – Мойнихэн и О’Дей – не постеснялись ухватиться за такую возможность. Вообще-то, О’Дей хотя бы лоялен по отношению к Парнеллу. А Мойнихэн гораздо более переменчив в своих симпатиях.
   – А католики-националисты? – вздохнул помощник комиссара.
   Питт растерялся.
   – Разве Парнелл не является тоже националистом? – спросил он неуверенно.
   – Да, разумеется. Никто не смог бы повести за собой ирландское большинство, если бы не был при этом националистом. Но он все еще протестант. Католики тоже стоят за национальные интересы, но иначе – они гораздо ближе к римской церкви. И в этом практически суть противоречий: зависимость от Рима или религиозная свобода. Разжигание старых враждебных настроений, уходящих во времена Вильгельма Оранского и битвы на реке Бойн, и бог знает чего еще. Тут и несправедливые земельные законы, и «картофельный голод», и массовая эмиграция. Не уверен, что людьми не движет просто память о былых распрях и ненависти. А по словам Гревилла, есть еще один вопрос, по которому стороны не могут прийти к соглашению, – это требование католиков, чтобы государство обеспечило финансовой поддержкой отдельное обучение их детей. Ведь сейчас существует только одна католическая школа. Готов допустить, что я ничего в этом не понимаю. Но мне ясно, что угроза насилия вполне реальна. К несчастью, в прошлом история не раз оправдывала подобные ожидания.
   Томас опять подумал о Денби. Он бы с гораздо большей готовностью остался в Лондоне, чтобы доискаться, кто его убил, а не отправлялся в Эшворд-холл охранять политиков.
   Корнуоллис улыбнулся, одновременно иронически и понимающе.
   – Возможно, новых покушений и не случится, – сухо сказал он. – И я бы предположил, что риск для участников совещания будет выше до их приезда и после отбытия. В самом Эшворд-холле они окажутся в большей безопасности. То же относится и к Гревиллу. У вас в деревне и вокруг дома будет много наших людей. Но я должен пойти навстречу министру, если он опасается за свою жизнь. Ведь если случится политическое убийство, пока представители Ирландии будут в особняке, из-за того, что мы недостаточно серьезно отнеслись к проблеме, то мне не нужно объяснять вам, какой это нанесет ущерб нашим отношениям? Это могло бы задержать установление мира в Ирландии на пятьдесят лет!
   – Да, сэр, – неохотно согласился Питт, – да, я, конечно, все это понимаю.
   Джон снова улыбнулся, и на этот раз в глазах промелькнула смешливая искорка:
   – Тогда вам лучше сообщить Телману о его новых обязанностях. Они начнутся в ближайший уикенд.
   – В этот уикенд! – Суперинтендант отшатнулся.
   – Да, сожалею, это так. Я же говорил, что это все срочно. Однако уверен, что вы всё успеете.
   
   Инспектор Телман был человеком угрюмым и нелегким в общении. Этот человек вырос в горькой бедности и все еще ожидал от жизни новых ударов. Он был очень трудолюбив, воинственен и принимал в штыки все, к чему не стремился сам. Как только он увидел серьезное лицо своего начальника, его взгляд сразу же стал подозрительным.
   – Да, мистер Питт! – Инспектор никогда, если была хоть малейшая возможность, не называл шефа сэром, что странным образом свидетельствовало и о его самоуважении, и о чувстве собственной неполноценности.
   – Доброе утро, Телман, – ответил Томас. Он нашел подчиненного в углу зала судебных заседаний, и они могли уединиться там для приватной беседы. Кроме них, в зале присутствовал только сержант, да и тот что-то сосредоточенно писал в большой тетради, занимаясь какими-то подсчетами.
   – Приезжал мистер Корнуоллис. Для вас есть дело. Мы будем заняты в ближайший уикенд в одной загородной усадьбе, – сказал суперинтендант.
   Телман удивленно раскрыл глаза. Внешность у него была мрачная – нос крючком, костлявая челюсть, – но все лицо этого мужчины было не лишено своеобразной выразительности.
   – Да? – с сомнением переспросил инспектор. Он слишком хорошо знал Питта, чтобы обмануться его любезным тоном. Телман умел читать по глазам.
   – Мы должны позаботиться о безопасности одного политика, который туда прибудет, – продолжал Томас.
   – Неужели? – настороженно и заранее ощетиниваясь, переспросил его собеседник.
   Питт понимал, что воображение Телмана уже рисует ему картины праздной жизни мужчин и женщин, жирующих за счет своих земельных владений и обслуживаемых людьми, которые нисколько не хуже, чем они сами, но поставлены обществом в зависимое положение и пребывают в нем из-за жадности и властолюбия лендлордов.
   – Политика взяли на мушку, да? – усмехнулся инспектор.
   – Да, – тихо подтвердил его шеф, – и на него уже было одно покушение.
   На Телмана это впечатления не произвело.
   – И это важнее для вас, чем «покушение» на беднягу Денби? Это что, уже не имеет значения? – хмыкнул он недовольно.
   В зале стало так тихо, что было слышно, как сержант царапает пером по бумаге. Было холодно, хотя окна были закрыты, чтобы внутрь не доносился уличный шум. За дверью в коридоре разговаривали двое, но сквозь массивное дерево был слышен только неразборчивый гул их голосов.
   – Это то же самое дело, – мрачно пояснил Питт, – только взятое с другого конца. Политик, о котором я говорю, связан с ирландскими делами и в этот уикенд на совещании будет искать решения проблемы. Чрезвычайно важно, чтобы дело обошлось без насилия.
   Он улыбнулся ощетинившемуся Телману и продолжил:
   – Что бы вы ни думали о нем лично, если этот человек сумеет хоть на шаг подвинуть Ирландию к спокойствию, он стоит усилий по охране его безопасности.
   Некое подобие улыбки скользнуло и по лицу инспектора.
   – Да, наверное, – ворчливо уступил он, – но почему мы? Почему его не охраняет местная полиция? Они бы гораздо лучше со всем справились, ведь они знают местность и тамошних жителей. Они сразу же, в отличие от нас, заметят чужого. Я силен по части расследования уже совершенных убийств и хочу поймать мерзавца, который прикончил Денби, но я не в состоянии предотвратить убийства на политических сборищах. И при всем моем к вам уважении, мистер Питт, вы тоже этого не сможете.
   «Уважение» это заключалось лишь в его словах – в голосе Телмана оно не прозвучало. А следующий вопрос выдал его задние мысли:
   – Полагаю, вы уже согласились? Сами не напрашивались, а?
   – Нет, не напрашивался, и, между прочим, это приказ, – ответил Питт, улыбаясь, хотя уместнее было бы сказать – оскаливаясь. – Выбора у меня не было; это приказ начальства, точно такой же, какой вы слышите сейчас, Телман.
   На этот раз инспектор удивился неподдельно:
   – Бросить дело Денби и вместо этого рыскать в окрестностях дома какого-то лорда и выслеживать разносчиков, бродяг и прохожих, шарящих между цветочными клумбами? Это вроде бы ниже достоинства суперинтенданта с Боу-стрит, как вам кажется… сэр?
   – Совершенно верно, – ответил Томас, – но совещание состоится в усадьбе моей свояченицы в Эшворд-холле. И меня можно пригласить в качестве гостя. Вот почему выбор пал на меня. Иначе бы я продолжал заниматься здесь делом Денби и послал кого-нибудь вместо себя.
   Телман очень медленно оглядел с ног до головы долговязую, неаккуратную фигуру Питта, его сюртук, хорошо сшитый, но уже потерявший форму из-за вечно набитых самыми странными предметами карманов, его чистую белую рубашку с несколько криво завязанным галстуком и чересчур длинные кудрявые волосы. Лицо инспектора при этом хранило безразличие.
   – И что же далее? – поинтересовался он.
   – А то, что вы поедете со мной в качестве моего камердинера, – отозвался его шеф.
   – Что?!
   Сержант выронил перо, залив чернилами страницу.
   – Вы поедете со мной как мой камердинер, – повторил Томас, стараясь говорить совершенно бесстрастно.
   Сначала Телман подумал, что начальник шутит, демонстрируя свое довольно невзыскательное остроумие.
   – Вы, конечно, не думали, что мне потребуется камердинер? – улыбнулся ему суперинтендант.
   – Вам нужна видимость, – отрезал инспектор, но по взгляду Питта понял, что тот говорит серьезно. – Вам нужен клоун, черт возьми!
   Суперинтендант выпрямился и расправил лацканы сюртука, чтобы они были на одном уровне.
   – К сожалению, мне придется обойтись вашими услугами, что будет большим неудобством, – заявил он. – Но вы можете оказаться полезнее и нужнее для упомянутого политика – по крайней мере, для спасения его жизни, если не его светского статуса.
   Телман бросил на него яростный взгляд. Томас в ответ весело улыбнулся.
   – И вы явитесь ко мне домой во вторник в семь утра в простой темной одежде. – Затем он взглянул на ноги инспектора и добавил: – И в новых ботинках, если эти у вас единственные. Возьмите также чистое белье, с запасом на шесть дней.
   Телман выставил вперед угловатый подбородок:
   – Это приказ?
   Суперинтендант вздернул брови так высоко, как только мог.
   – Господи боже, неужели вы думаете, что я взял бы вас по своей воле?!
   
   – Когда? – переспросила мужа не верящая своим ушам Шарлотта, услышав от него новость. – Когда, ты сказал?
   – В ближайшие выходные, – повторил слегка сконфуженный Питт.
   – Но это невозможно!
   Они стояли в гостиной своего дома на Кеппел-стрит, в Блумсбери, куда переехали вскоре после недавнего повышения Томаса в должности. До этого самого момента, во всяком случае для Шарлотты, этот день был самым обычным, ничем не отличавшимся от других. Известие ее ошеломило. Неужели супруг не понимает, сколько приготовлений потребует такой уикенд?! Ответ был прост. Нет, он, конечно, ничего не понимал. Он вырос в загородном поместье, но был знаком разве что с обязанностями целого штата слуг и, возможно, распорядком дня, когда приезжали гости. Однако Томас и понятия не имел, сколько одежды они должны были привозить с собой. Дамы переодевались раз шесть на дню и каждый вечер к обеду должны были блистать в туалете, не похожем на вчерашний.
   – А кто еще приедет? – в панике спросила молодая женщина.
   Выражение лица главы семейства явно говорило, что до него еще ничего как следует не дошло.
   – Там будет жена Эйнсли Гревилла, сестра Мойнихэна и жена Макгинли, – ответил он. – Но ведь хозяйка – Эмили, и все обязанности падут на ее долю. Тебе не о чем беспокоиться. Ты будешь там только для того, чтобы мое присутствие казалось естественным, потому что ты ее сестра. Значит, то, что нас туда пригласили, – в порядке вещей.
   В душе миссис Питт закипело негодование.
   – Ох, – воскликнула она, – Томас, как ты думаешь, что я буду там носить?! У меня всего семь-восемь осенне-зимних платьев, и большинство из них повседневные! Ну как мне занять или выпросить еще десяток до вторника?
   Не говоря уже о том, что ей потребуются драгоценности, туфли, ботиночки, нарядная сумочка, шаль, шляпа для прогулок и десятки других мелочей, без которых в ней сразу заподозрят не гостью, а бедную родственницу. После чего мысль Корнуоллиса сделать уикенд похожим на светское увеселение будет подорвана в самом начале.
   Но Шарлотта видела, каким задумчивым и растерянным стал ее муж, и пожалела, что не прикусила вовремя язык. Женщине неприятно было думать, что ее слова прозвучали как упрек из-за невозможности для него одевать ее так, как одевалась Эмили. Время от времени миссис Питт жаждала таких же красивых, нарядных вещей, блеска и роскоши, но сейчас она была очень далека от таких желаний.
   – Я все устрою, – быстро сказала Шарлотта. – Позвоню тете Веспасии, и, думаю, Эмили тоже сможет кое-что мне одолжить. И завтра же заеду к маме. Сколько дней продлится совещание, говоришь? Мне взять с собой Грейси? Или оставить ее дома, присматривать за Дэниелом и Джемаймой? Мы ведь не возьмем детей с собой, да? Ты думаешь, там действительно может быть опасно?
   Суперинтендант все еще выглядел немного растерянным, но тревога уже покинула его взгляд.
   – Нам необходимо взять Грейси, – кивнул он, – тебе ведь нужна горничная. Твоя мать сейчас дома?
   Кэролайн не так давно вышла замуж за актера, который был моложе ее на семнадцать лет, что казалось неприличным, однако она была очень счастлива, даже несмотря на то что некоторые из прежних друзей отказались поддерживать с ней отношения. Зато у матери Шарлотты и Эмили появились многочисленные новые знакомые, и теперь она много ездила по стране, так как этого требовала профессия ее мужа Джошуа.
   – Да, – быстро ответила миссис Питт, вдруг осознав, что уже недели две не виделась с ней. – Думаю, что она в Лондоне.
   – Нет, я не считаю, что есть какая-либо опасность, – серьезно ответил ее супруг, – но с уверенностью сказать не могу. Так что мы определенно не должны брать детей. Если твоя матушка не сможет за ними присмотреть, давай отправим их к детям Эмили в ее городской дом. А к тете Веспасии ты можешь заехать уже сегодня.
   Леди Веспасия Камминг-Гульд приходилась двоюродной бабушкой первому супругу Эмили, но она близко подружилась с обеими сестрами, а также с Томасом, часто принимая участие в тех его расследованиях, которые касались высшего общества или тех социальных движений, что представляли для нее интерес, как для поборницы справедливости. В молодости эта леди была одной из первых красавиц своего поколения. Теперь же, в преклонном возрасте, она сохраняла прежнюю элегантность, осанку и достоинство английской великосветской дамы. У нее был также острый язык, и она больше не испытывала необходимости сдерживать его, потому что ее репутацию ничто не могло пошатнуть, а ее вольный дух не признавал никаких искусственных ограничений.
   – Да, я сейчас позвоню ей, – согласилась Шарлотта. – Прямо сейчас. Сколько дней, говоришь, мы будем в отъезде?
   – Лучше приготовь все на пять-шесть дней.
   И миссис Питт выметнулась из гостиной с головой, полной идей, проблем, домашних забот, планов и нерешенных вопросов.
   Она схватила телефонную трубку и вскоре без особого труда соединилась с лондонским домом Веспасии. Через три минуты они уже беседовали.
   – Добрый вечер, Шарлотта, – приветливо ответила леди Камминг-Гульд, – как поживаешь? Все ли в порядке?
   – О да, спасибо, тетя Веспасия, все замечательно. А вы как поживаете?
   – Любопытствую, зачем трезвонишь, – ответила пожилая дама, и миссис Питт по голосу поняла, что та улыбается. Надо было проявить побольше такта и выдержки, не дать собеседнице почувствовать ее нетерпение. Да, Веспасия очень хорошо знала свою дальнюю родственницу.
   – Что вы имеете в виду? – беспечно переспросила молодая женщина.
   – Да еще точно не знаю. Однако, раз мы покончили с предварительными любезностями, ты, конечно, расскажешь, что случилось?
   Шарлотта колебалась только мгновение.
   – У Томаса новое дело, – сказала она, – и оно требует, чтобы несколько дней мы провели в загородном поместье.
   Она не уточнила, в каком именно поместье это будет, и не потому, что не доверяла Веспасии. Нет, она доверяла тетушке абсолютно, однако не была уверена, что телефонистка не подслушивает разговор.
   – Понимаю, – сказала старая леди, – и тебе нужна небольшая консультация по части гардероба?
   – Боюсь, она мне крайне необходима!
   – Очень хорошо, дорогая. Я все как следует обдумаю, а ты можешь приехать ко мне завтра в одиннадцать утра.
   – Спасибо, тетя Веспасия, – искренне поблагодарила Шарлотта.
   – Не за что. В обществе сейчас очень скучно. Всё повторяется: люди заводят неудачные связи, а наблюдатели делают бессмысленные и никчемные замечания по этому поводу. Я буду рада отвлечься от всего этого.
   – Я приеду, – жизнерадостно пообещала миссис Питт.
   Затем она позвонила матери, которая с радостью согласилась взять к себе детей. Повесив трубку, Шарлотта быстро поднялась наверх и стала отбирать нижние юбки, чулки, панталоны и прочие необходимые вещи. А еще, разумеется, надо приготовить для Питта все, что он возьмет с собой. Он должен выглядеть так же хорошо и соответствующе моменту, как и она. Это очень и очень важно.
   – Грейси! – крикнула хозяйка еще с лестничной площадки. – Грейси!
   Придется объяснить служанке, по крайней мере, куда и когда они едут и как надо будет себя вести, если даже и не упоминать о причине поездки. И вообще предстоит куча дел. Надо упаковать детские вещи и привести в порядок дом…
   – Да, мэм? – Грейси вышла из комнаты для игр, где наводила порядок, уложив детей спать.
   Ей уже исполнилось двадцать, но ростом она все еще напоминала ребенка. Эта девушка была такой маленькой, что Шарлотте всегда приходилось укорачивать ей платья; но, по крайней мере, она немного пополнела и уже почти не походила на то истощенное создание, которое впервые явилось к ним в дом в возрасте тринадцати лет. Однако самой большой переменой в служанке была ее новая уверенность в себе. Теперь она умела читать и писать и уже оказала существенную помощь Питту в нескольких расследованиях. У Грейси были самые интересные хозяева на Кеппел-стрит, а может, и во всем Блумсбери, и она с большим удовлетворением сознавала этот факт.
   – Грейси, мы все трое уезжаем из дома в ближайшие выходные. Дэниел и Джемайма отправятся к моей матери на Кэтер-стрит. Миссис Стэндиш будет кормить кошек. Ты поедешь как моя горничная.
   Девушка широко раскрыла глаза. Для роли горничной она не очень-то подходила. Эта должность будет повыше той, что она занимает, тем более что начинала она как «служанка на все руки». Храбрости Грейси было, конечно, не занимать, но слова хозяйки ее взволновали, если не сказать больше.
   – Я объясню, что тебе надо будет делать и как себя вести, – заверила ее Шарлотта, но, увидев обеспокоенный взгляд девушки, добавила: – Это в связи с новым делом хозяина.
   – Ох! – Грейси застыла на месте. – Понимаю… Так, значицца, выбора у нас не предвидится, вот оно что.
   И немного вздернула подбородок:
   – Тогда, сталбыть, надо приготовиться как следует.
  
         Глава 2
   
   Экипаж – тоже одолженный тетей Веспасией, как и туалеты, – прибыл в Эшворд-холл во вторник поздно вечером. Супруги Питт сидели на задних сиденьях, лицом вперед; Грейси и Телман – на передних, спиной по ходу движения.
   Юная служанка никогда прежде не ездила в экипаже. Она, конечно, всегда пользовалась общедоступным омнибусом, если ей требовалось куда-то поехать, но это случалось очень редко. Еще никогда не мчалась она с такой скоростью, если не считать поездки в подземке, которая вызвала у нее изумление и ужас. Это было незабываемое путешествие, и если бы кто-нибудь поинтересовался ее мнением, Грейси сказала б, что ни за что не хотела бы повторить такое. Но ту поездку нельзя было считать за путешествие, потому что ехать пришлось в мрачном туннеле и в темноте ничего нельзя было рассмотреть. А вот сейчас, сидя на удобном, обитом кожей сиденье с пружинами, в экипаже, запряженном четверкой прекрасно подобранных в масть лошадей, мчаться по загородным дорогам было просто чудесно.
   На Телмана Грейси не смотрела, но остро ощущала присутствие этого человека, сидевшего рядом с нею прямо, как доска, и всем своим существом источавшего неодобрение. Девушка в жизни не видела более кислой физиономии. Можно подумать, что он не едет в удобном экипаже по зеленым лугам, а сидит в доме с испорченной канализацией! За всю дорогу «камердинер» ее хозяина не проронил ни слова.
   Они плавно сделали полукруг по длинной дорожке под кленами и остановились у парадного подъезда с величественной массивной дверью, гладкими, в классическом стиле, колоннами и несколькими ступенями. Лакей соскочил на землю и отворил дверцу экипажа. Из дома тут же появился другой лакей, чтобы помочь ему встретить гостей.
   Даже Грейси, служанке, подали руку, чтобы она могла сойти на землю, не потеряв равновесия. Наверное, лакей подумал, что без поддержки девушка упадет. И это действительно могло случиться. Она забыла о том, как высок экипаж, и о том, что земля далеко внизу.
   – Спасибо, – жеманно сказала Грейси и поправила платье. Теперь она горничная важной дамы, и к ней следует относиться соответственно. А она будет принимать такие любезности как должное… целый уикенд.
   Телман что-то проворчал, вылезая из экипажа и глядя на ливрейного лакея со снисходительным презрением. Однако горничная заметила, что он невольно оглядел особняк, и в его взгляде, что бы он там ни думал, мелькнуло восхищение при виде нескольких этажей с окнами в георгианском стиле и стен из гладкого серого камня, увитых пурпурным плющом.
   Мистера и миссис Питт с поклоном пригласили войти в дом.
   Фальшивый камердинер собирался последовать за Томасом, но Грейси прошептала ему: «Через вход для слуг, мистер Телман».
   Инспектор застыл на месте. Щеки его вспыхнули – девушка сначала подумала, что от смущения, но, увидев, как он напрягся и сжал кулаки, поняла, что это была ярость.
   – Не выдавайте хозяина и не будьте дураком, помните свое место, – сказала она тихо.
   – Он мне не хозяин! – огрызнулся Телман. – Он такой же полицейский, как и я.
   С этими словами он повернулся и последовал за Грейси и лакеем, который повел их вокруг дома. Если учесть величину последнего, это был значительный крюк.
   Слуга привел их к более скромному входу, остановился у двери и постучал. Откликнулся женский голос, после чего лакей открыл дверь и впустил своих спутников внутрь.
   – Телман и Фиппс, личные слуги мистера и миссис Питт, миссис Ханнакер, – сказал он и ушел, оставив их в опрятной, хорошо обставленной гостиной с креслами, красивым ковром, двумя картинами на стенах и чистыми салфетками на спинках стульев. Над камином висели вышивки с назидательными изречениями, а в самом камине за железной решеткой и раскрашенным экраном горел яркий огонь.
   Миссис Ханнакер было за пятьдесят. У нее был длинный прямой нос и густые седые, очень красивые волосы, придававшие ее лицу определенный шарм. Она напоминала благовоспитанную гувернантку.
   – Я предполагала, что вы будете удивлены, – сказала женщина, пристально разглядывая вновь прибывших. – Мы рады вас приветствовать. Дженни покажет вам ваши комнаты. Слуги-мужчины пользуются задней лестницей, женщины – передней. Не забудьте об этом. – С этими словами она особенно внимательно взглянула на Телмана. – Завтрак в столовой для слуг в восемь утра. Овсянка и тосты. Вы, разумеется, будете есть с остальными слугами. Обед между двенадцатью и часом дня, а ужин – перед тем, как ужинают гости. Если в это время вы понадобитесь вашим господам, кухарка оставит для вас еду. Спрашивайте, но никогда ничего сами не берите. Точно так же, если ваши госпожа и господин захотят чашку чая или что-нибудь перекусить, попросите кухарку приготовить. Мы не можем позволить слугам приходить, когда им заблагорассудится, иначе никому никогда не удастся спокойно поесть. Прачки будут стирать и для вас, но вы сами будете гладить для своей леди. – Пожилая женщина взглянула на Грейси.
   – Да, мэм, – послушно ответила та.
   – Вы, несомненно, захватили с собой иголки, нитки, щетки и так далее, – сказала миссис Ханнакер утвердительно, – а если вам что-нибудь понадобится из погреба или кладовой, спросите у мистера Дилкса, он дворецкий. Не выходите за пределы усадьбы, разве только вас пошлют с поручением. Что касается других гостей, отвечайте, когда к вам обратятся, но не позволяйте никому загружать вас дополнительно. Если чего-то не найдете, осведомляйтесь у других слуг. Дом большой, и в нем легко заблудиться. Но, надеюсь, вам будет здесь очень удобно.
   – Спасибо, мэм. – Мисс Фиппс полуприсела в поклоне.
   Телман ничего не ответил, но тут Грейси незаметно, однако крепко, лягнула его. Он зашипел от боли и резко выдохнул:
   – Спасибо.
   Миссис Ханнакер потянула за шнурок от звонка, и в комнате почти немедленно появилась и присела в реверансе местная горничная.
   – Дженни, это слуги мистера и миссис Питт, – сказала ей домоправительница. – Покажи им, где прачечная и кладовка для продуктов, кладовая мистера Дилкса и столовая для слуг. Потом проводи Фиппс в ее комнату, а кто-нибудь из лакеев пусть покажет Телману его помещение.
   – Да, мэм. – Дженни опять послушно присела и повернулась к новым знакомым.
   Еще никогда к Грейси не обращались по фамилии, но она поняла, что так, очевидно, принято в больших домах. Шарлотта предупредила ее также, что приезжих камердинеров и горничных часто называют по фамилиям их хозяев. Если кто-нибудь из старших слуг крикнет: «Питт!», это будет значить, что понадобилась она или Телман. Да, сколько времени надо, чтобы ко всему этому привыкнуть!.. Но все равно, поездка замечательная, а девушка всегда жадно стремилась к новым приключениям.
   У инспектора, напротив, вид был такой, словно он отведал лимона.
   Комната, в которую проводили девушку, была очень приятной. Разве что размером оказалась несколько меньше, чем ее собственная на Кеппел-стрит, и, уж конечно, это помещение было не таким уютным. В нем не было ничего индивидуального, но ведь здесь, очевидно, не очень часто останавливались и не задерживались больше чем на одну-две недели.
   Грейси поставила на пол сумки и уже открыла одну из них, как вспомнила, что должна поскорее спуститься вниз и распаковать вещи Шарлотты. А еще надо все разложить по полкам в ее комнате, развесить платья и удостовериться, что все в порядке. Для этого горничные у важных дам и существуют. Грейси полюбопытствовала про себя, помнит ли Телман, что ему тоже надо все приготовить для хозяина. Но сказать ему об этом не было возможности: девушка не знала, где его комната.
   Наведя справки у одной из горничных, она узнала, что комнаты Шарлотты и Питта находятся в главной части дома. Грейси постучала в дверь и вошла. Она оказалась в большой спальне с розовым ковром. Огромные окна выходили на просторную лужайку, окаймленную высокими голубыми елями, а слева рос кедр с плоской верхушкой, красивее которого она не видела ничего в жизни. Он изящно и широко простирал свои ветви и казался темно-зеленым, почти черным на фоне облачного неба. Занавеси, расцвеченные розами, падали чудесными складками, перехваченными темно-красными шнурами.
   – Ну и бредятина! – выдохнула Грейси, но вовремя осеклась. Кто-то был рядом, в гардеробной.
   Она прошла мимо круглого стола с вазой, в которой стояли хризантемы, и на цыпочках приблизилась к двери, уже собираясь постучать, но тут увидела Телмана, который стоял и смотрел, как Питт распаковывает чемодан и развешивает в шкафу одежду. Конечно, инспектор вряд ли когда видел такие вечерние костюмы, что носят джентльмены, не говоря уже о том, что ему неизвестно, как содержать их в порядке… И все же зрелище потрясло горничную: они в таком доме, а Питт сам должен заниматься своими вещами! Что подумают люди?
   – Я сейчас все сделаю, сэр, – сказала она быстро, распахнув дверь. – А вы должны идти вниз и знакомиться с людьми, за которыми будете наблюдать.
   С этими словами Грейси выразительно посмотрела на своего «коллегу»: пусть не думает, что ему она тоже позволяет удалиться.
   Томас обернулся и с минуту поколебался, взглянув на Телмана, а потом опять на девушку.
   – Спасибо, – согласился он, смущенно улыбнувшись, и, кивнув инспектору, вышел.
   Мисс Фиппс повернулась к трем большим сундукам Шарлотты и открыла первый. Сверху лежал великолепный вечерний туалет из серебристого шелка, расшитый жемчугом и задрапированный прозрачным шифоном. Одного взгляда на его боковой шов было достаточно – платье очень быстро и очень искусно расставили. Несомненно, оно принадлежало леди Веспасии Камминг-Гульд. Грейси наизусть знала платья Шарлотты – их было всего несколько, – а этого она никогда не видела. Горничная очень осторожно вынула платье, и ее затопила теплая волна благодарности: какая леди Веспасия добрая, как она заботится, чтобы гордость Шарлотты не страдала в блестящем обществе, особенно перед родной сестрой, которая так удачно вышла замуж! Ну, во всяком случае, удачно, если говорить о деньгах. Зато хозяйке Грейси достался мистер Питт, а с ним никто не мог сравниться во всем мире!
   Служанка нашла вешалку, расправила на ней платье и повернулась к шкафу. Телман глядел на нее, словно зачарованный.
   – Что это с вами стряслось? – отрывисто спросила его мисс Фиппс. – Вы что, никогда не видали дамских платьев? Давайте, повесьте костюмы-то, а потом можете пойти и разузнать насчет утюгов. А еще спросите, где наверху плита, чтобы спроворить чай, и где ванная и все такое прочее. Наверное, вы и знать не знаете, как наладить ванну? – Грейси фыркнула. – Вы вообще ванну когда-нибудь принимаете? А где можно раздобыть горячую воду по утрам, знаете? И ваксу для хозяйских сапог? Их надо чистить каждый вечер.
   Она с неприязнью взглянула в его лицо и продолжила:
   – Ну, у вас-то не слишком много работы, не то что у меня. Джентльмены переодеваются раз или два на дню. А леди – по пять раз. Но вы должны посматривать, чтобы рубашка у хозяина завсегда была чистая! Я вам задам перцу, если вы его подведете и он выйдет в несвежей рубашке.
   – Но он мне не хозяин, – процедил сквозь зубы Телман, – и я, черт возьми, не какая-нибудь дура-нянька.
   – А вы не ведите себя по-дурацки, – отрезала Грейси. – Но мы с вами не будем выражаться тут, мистер Телман. Так не пойдет. Вы меня слышите?
   Полицейский молчал и только удивленно глазел на нее.
   – И если вы слишком гордый, чтобы хорошо делать свое дело, вы, значит, и есть самый настоящий дурак, – дерзко заявила Грейси, после чего повернулась к сундуку и вынула следующее платье, из тафты золотисто-осенних тонов. Этот наряд был попроще и принадлежал самой Шарлотте, но он очень шел к ее каштановым волосам.
   – Подайте мне вешалку, – приказала девушка.
   Инспектор с ворчанием выполнил ее требование.
   – Послушайте, мистер Телман… – начала Грейси, расправляя платье на вешалке и вручая его «камердинеру», чтобы тот повесил его в шкаф.
   Затем она наклонилась к другому одеянию – дневному платью из темно-синего габардина. Под ним было утреннее платье, и еще одно, и еще… В другом сундуке лежали три обеденных туалета, еще несколько утренних и дневных, а вдобавок – блузы, лифы и другое белье, а кроме того, конечно, множество нижних юбок. Впрочем, служанка не собиралась вынимать белье до тех пор, пока Телман не выйдет. Не его это дело – знать, что леди носят под платьями.
   – Послушайте, – повторила Грейси, – мы с вами тута для того, чтобы помочь хозяину раскрыть тайну и защитить того, кто в опасности. И, чтобы помочь, мы должны и смотреть так, будто всегда приезжаем в такие вот дома и знаем свое дело.
   Она подала инспектору следующее платье, сверля его строгим взглядом, и продолжила, доставая следующий наряд:
   – Вы, конечно, считаете, что быть слугой вам не подходит, и вот кривите рот на сторону…
   – Я не считаю справедливым, когда один человек служит другому, – ответил Телман надменно. – Не хочу вас оскорблять – не ваша вина, что вы родились в бедности, так же как и я, – но зачем вы принимаете все так, словно они лучше вас лишь потому, что у них есть деньги? Все эти поклоны и приседания – меня с души от них воротит. И меня удивляет, что вы считаете, будто так и надо.
   – А я так считаю, что вы слишком зазнаетесь, – задумчиво ответила девушка. – У вас больше иголок, чем у тех зверьков, что живут в живых изгородях. И у вас один выбор. Или вы будете слуга исправный и со всем делом хорошо сладите, или же плохой – и все испортите. А о себе я так понимаю – ежели я изо всех сил стараюсь, то все у меня выходит хорошо.
   Она еще что-то проворчала себе под нос, после чего опять подошла ко второму сундуку и стала выкладывать платья на кровать, а потом запаслась вешалками.
   Телман немного поразмыслил над ее словами и, по-видимому, понял, что ничего другого ему не остается – во всяком случае, сейчас. Он с чувством долга убрал в шкаф остальную одежду Питта, а затем достал его головную щетку, косточки для воротничков и запонки, мыло для бритья, кисточку, бритву и ремень.
   – Пойду пройдусь по дому – посмотрю, что и как, – сказал он Грейси натянуто, окончив эти дела. – Мне надо хорошо справляться с моим настоящим делом. Мистер Корнуоллис послал меня сюда для этого.
   Полицейский несколько свысока взглянул на горничную, что не составляло труда, так как он был почти на фут выше ее. Кроме того, он был на четырнадцать лет старше девушки и не собирался терпеть разные вольности со стороны этой двадцатилетней замухрышки только потому, что она умела распаковывать сундуки.
   – Мысль хорошая, – процедила Грейси. – Раз вы всё, что надо, сделали, – она кивнула в сторону пустого чемодана Питта, – можете уходить. Вам не годится видеть то, что я сейчас буду вынимать. Но потом можете опять прийти, ведь все сундуки надо будет снести в чулан. И не напускайте на себя важный вид, когда будете ходить по дому, – прибавила она, когда инспектор уже взялся на ручку двери. – Недостало только, чтобы вас приняли не за камердинера, а еще за кого-то, хотя камердинер меж слуг шишка очень важная. Не забудьте об этом и познакомьтесь поближе с лакеями и другими слугами.
   – И откуда ты все это знаешь? – спросил полицейский с большим удивлением. – Ведь ты только что сюда приехала, как я сам.
   – Я давно в услужении, – отвечала Грейси раздраженно. Не его дело, что свои знания она почерпнула на службе у Шарлотты и кое-что узнала из подслушанных урывками разговоров или во время какого-нибудь случайного визита, а если уж совсем по-честному, то о многом она и вовсе просто догадывалась.
   Служанка высокомерно взглянула на Телмана:
   – И сколько вы будете здесь торчать, словно подставка, куда джентльмены суют зонтики?
   – В услужении… – повторил тот мрачно и повернулся, чтобы выйти.
   – И ничего в этом зазорного нет, в услужении-то, – сказала Грейси вслед его удаляющейся спине. – Я сплю в тепле и удобстве каждую ночь и ем каждый день, а многие этого о себе сказать не могут. И имею я дело с порядочными людьми, не с такими, как вы!
   «Камердинер» не ответил.
   Грейси закончила распаковывать и раскладывать вещи Шарлотты, наслаждаясь прикосновением к одолженным платьям и их красивыми оттенками. Она тщательно их развесила и разгладила все юбки, чтобы на них не было ни морщинки, с осторожностью касаясь жемчужного шитья, кружев и легчайшего шифона, такого прозрачного, что через него можно было читать книгу.
   Она уже заканчивала раскладывать нижнее белье, когда в дверь постучали. Девушка была готова встретить Телмана лицом к лицу и опять задать ему взбучку, если он остался все таким же несговорчивым и упрямым, но это был не Телман, а темноволосая, довольно красивая женщина лет тридцати, в платье горничной, но с очень самоуверенным видом. Грейси сразу же догадалась, что она тоже состоит в услужении. Только служанки знатных дам и гувернантки держат себя с таким видом превосходства, но гувернантки вряд ли оказались бы в доме, где в тот момент не было детей.
   – Приветствую, – сдержанно сказала эта женщина. – Я Гвен. Горничная миссис Рэдли. Добро пожаловать в Эшворд-холл.
   – Доброе утро, – ответила, неуверенно улыбаясь, Грейси.
   Ее новая знакомая достигла положения, о котором сама она только мечтала. И ей понадобится помощь этой женщины и ее сноровка, если она только не унизит Шарлотту каким-нибудь замечанием.
   – Большое вам спасибо, – сказала мисс Фиппс.
   – Миссис Рэдли сказала, что, может быть, миссис Питт понадобятся кое-какие вещи, по случаю визита. Если вы пойдете со мной, то я покажу вам их и помогу развесить.
   – Спасибо. Очень хорошо, – приняла ее предложение Грейси.
   Сначала она хотела как-то объяснить Гвен, почему Шарлотте надо занять несколько платьев у сестры, но потом передумала. Наверное, горничная Эмили и так прекрасно знает почему. Мало кто из дам не делится своими секретами с горничными. Грейси послушно последовала за Гвен, и та показала ей с десяток красивых платьев, утренних, послеполуденных и вечерних, цвета бордо и розовых. По личному мнению Грейси, они совсем не пошли бы миссис Рэдли, у которой был такой нежный фарфоровый цвет лица. Или она плохо выбирала платья, когда покупала их, или специально приобрела эти наряды с намерением подарить их когда-нибудь Шарлотте.
   – Очень красивые, – заметила девушка, пытаясь хотя бы отчасти скрыть свое восхищение. Ей не хотелось выглядеть в глазах горничной хозяйки дома совсем ни в чем не разбирающейся.
   – Уверена, что они очень пойдут миссис Питт, – великодушно заметила Гвен. – А потом, если хотите, я проведу вас наверх и познакомлю с другими горничными.
   – Большое спасибо, – снова согласилась Грейси. Ведь это было очень важно – разузнать все, что можно. Никто не ведает, где что может пригодиться. И если кому-то в этом особняке действительно грозит опасность и даже смерть, она должна знать устройство дома, людей, их характеры и привязанности.
   – Я бы очень этого хотела, – прибавила мисс Фиппс, улыбнувшись.
   Гвен оказалась очень приятной женщиной. Возможно, миссис Рэдли кое-что рассказала ей об истинном характере предстоящего уикенда. Грейси эта горничная понравилась, и девушка осталась очень довольна тем, как та ознакомила ее с верхними этажами дома, проведя по всем лестницам, показав ближайший путь к кухням, прачечной, гладильной и кладовке и посоветовав лучше не сталкиваться по дороге с лакеями, посыльными и дворецким, чья власть была непререкаемой, а характер – довольно непредсказуемым.
   Шарлотта кое-что рассказала своей служанке об ожидавшихся гостях. Так Грейси познакомилась с горничной мисс Мойнихэн, очень любезной француженкой с хорошим чувством юмора, горничной миссис Макгинли, оказавшейся женщиной постарше, у которой была привычка покачивать головой, словно предупреждая о грядущем несчастье, и с Долл Эванс, очень красивой девушкой лет двадцати пяти, служащей миссис Гревилл. Долл была высокой, на целых шесть дюймов выше Грейси. И еще у нее была красивая фигура. Мисс Фиппс подумала, что она как раз такая, какой должна быть служанка важной дамы. Правда, мисс Эванс была несколько печальна, а может быть, просто держалась чересчур сдержанно. Чтобы понять, почему она так себя ведет, надо будет узнать ее поближе…
   Расставшись с Гвен, Грейси уже поднималась наверх, когда увидела, как по лестнице спускается молодой человек. Первым, что пришло ей в голову, была мысль: «Какое у него привлекательное лицо!» Волосы у этого мужчины были очень темными и казались почти черными в неярком внутреннем освещении дома, а складка губ выглядела мягкой и нежной, словно он о чем-то мечтал.
   А потом девушка подумала, что ошиблась лестницей, и остановилась, сильно покраснев от смущения. Да, конечно, она глупо перепутала лестницы, отчего и произошла эта встреча с молодым человеком! Однако, взглянув вверх на площадку, служанка убедилась, что лестница была той же самой, по которой она сошла вниз. На площадке, возле стены, оклеенной бело-зелеными обоями, стоял маленький столик с белыми хризантемами в зеленой вазе. И газовый фонарь был тем же, из матового, словно покрытого изморозью, стекла – она приметила его, спускаясь по лестнице. Право, очень сбивает с толку, когда лестницы такие похожие!
   Красивый незнакомец тоже остановился.
   – Прошу вашего прощения, – произнес он с мягким ирландским акцентом, совсем не таким, как у горничной мисс Мойнихэн. Он, наверное, из другой части страны, решила Грейси. Молодой человек посторонился, чтобы дать ей пройти, и улыбнулся, встретив ее взгляд. Глаза у него тоже были очень темными – темнее она в жизни не видела.
   – Я… я, наверное, пошла не по той лестнице. Извините, – сказала девушка.
   – Не по той? – переспросил молодой человек.
   – Я… должно быть, я пошла по той, где ходят мужчины-слуги, а не по женской, – пояснила Грейси, чувствуя, как у нее запылали щеки.
   – Нет, – быстро сказал красавец. – Нет, это я, конечно, спутал. Я даже не подумал, по какой идти. Вы, наверное, тоже приехали сюда в гости, как я, иначе знали бы дорогу наверняка.
   – Да-да, я тут с миссис Питт. Я горничная этой леди.
   Молодой человек опять улыбнулся ей:
   – А я камердинер мистера Макгинли. Меня зовут Финн Хеннесси, и я приехал из графства Даун.
   Девушка тоже улыбнулась:
   – А я Грейси Фиппс.
   Она происходила с задворков Клеркенуэлла, но упоминать об этом не собиралась.
   – Я из Блумсбери, – добавила юная горничная. Теперь она там жила, так что имела право так заявить.
   – Здравствуйте, Грейси Фиппс. – Финн едва заметно поклонился. – Думаю, в эти выходные будет очень весело, особенно если продержится хорошая погода. Никогда не видел такого парка и так много больших деревьев. Прекрасная местность!
   Он словно бы слегка удивлялся.
   – Вы прежде никогда не приезжали в Англию? – спросила Грейси.
   – Нет, никогда. И она мало похожа на то, что я представлял.
   – Как же вы ее представляли?
   – Другой, – ответил Хеннесси задумчиво.
   – В чем же другой? – настойчиво расспрашивала его мисс Фиппс.
   – Не знаю даже, как сказать, – признался он. – Не такой, как Ирландия, наверное. Но, по крайности, из-за этого места она похожа на Ирландию – со всеми этими деревьями, травой и цветами.
   – А Ирландия очень красивая?
   Лицо молодого человека смягчилось, он уже не стоял навытяжку. Финн откинулся на перила; во всей его фигуре появилась какая-то легкость и раскованность, а глаза заблестели.
   – Наша страна печальна, Грейси Фиппс, но она самая прекрасная из всех, что сотворил Господь, – объявил он. – В ней есть что-то дикое, и она такая яркая, и ветер у нас такой сладкий – вы не можете это представить, пока сами не понюхали. Это очень старая земля, где раньше жили герои, святые и ученые, и сейчас все напоминает о них – цвет нашей земли, и скалы, и высокие деревья, растущие до неба, и шум ветра. Но покоя и мира у нас больше нет. Дети мерзнут и голодают, а земля принадлежит чужакам.
   – Это ужасно, – ответила девушка. Она не понимала, почему он так говорит, ведь бедность и лишения есть повсюду, независимо от того, о какой стране идет речь, но ее живо растрогала боль, звучащая в голосе молодого ирландца, а его слова рисовали в ее воображении что-то драгоценное и утраченное. Горничную всегда возмущала несправедливость, особенно с тех пор, как Грейси стала жить у Питта, потому что там она видела, как он сражается против этой несправедливости.
   – Конечно, ужасно, – ответил Хеннесси, улыбнувшись и слегка покачав головой. – Но, может быть, на этот раз удастся это как-то изменить. И однажды мы победим, я вам это обещаю.
   Ответить ей помешала горничная миссис Мойнихэн, которая шла по верхнему коридору к лестнице.
   – Это я зашел в неположенное место, – извинился перед ней Финн. – В таком большом доме легко заблудиться. Простите, мэм.
   Кинув быстрый взгляд на Грейси, он взбежал наверх и исчез. Она продолжила свой путь, но в голове у нее была такая сумятица, что минут через пять девушка повернула не в ту сторону и сама не поняла, где очутилась.
   
   Почти сразу после приезда Питт отправился к Джеку Рэдли переговорить о сложившейся ситуации и сообщить Эйнсли Гревиллу, что он прибыл на место, и Телман тоже. Суперинтендант должен был также узнать, какие меры предосторожности предпринимает местная полиция и собственно мужская половина слуг Эшворд-холла, а также что министр рассказал им о положении дел и об опасности, которой оно грозило гостям.
   А Шарлотта направилась прямо к Эмили, в ее верхний будуар, где та с нетерпением ожидала приезда старшей сестры и жаждала обо всем с нею поболтать.
   – Как я рада, что ты приехала! – воскликнула хозяйка дома, заключая сестру в крепкие объятия. – Это мой первый, действительно очень важный политический уикенд, и он обещает быть очень страшным! Да оно уже так и есть.
   Эмили выпрямилась, а лицо ее выразило острое беспокойство.
   – Ты сама скоро почувствуешь, какая здесь напряженная обстановка, – сказала она. – Если все эти люди – типичные ирландцы, то я не представляю, как можно думать, что они стремятся к установлению мира даже между собой. Даже все эти женщины не любят друг друга!
   – Ну, они же не менее ирландки, чем их мужчины – ирландцы, – улыбнувшись, возразила Шарлотта. – И возможно, они к тому же, будучи католиками или протестантами, потеряли или боятся потерять то, что имеют и что заработали своим трудом.
   Миссис Рэдли удивилась:
   – А тебе что-то уже известно об этом?
   На ней было утреннее платье бедно-зеленого цвета, которое замечательно шло к ее светлым волосам и коже, и сама она, несмотря на беспокойство, выглядела просто красавицей.
   – Только то, о чем мне рассказал Томас, а это немного, – ответила Шарлотта. – Он ведь, естественно, должен был объяснить, зачем мы едем сюда.
   – Но почему именно вы? – Эмили села в большое кресло, обитое шелком с цветочным узором, и указала миссис Питт на второе такое же. – Разумеется, вам всегда здесь очень рады. Надеюсь, мои слова не показались тебе невежливыми? Но мне хотелось бы знать, почему все считают, что присутствие полиции обязательно? Ведь они вряд ли взорвут себя, эти ирландцы, правда?
   Она посмотрела на Шарлотту с легкой улыбкой, однако в голосе ее прозвучало неподдельное беспокойство.
   – Сомневаюсь, – искренне ответила ее сестра. – Я думаю, что никакой опасности не существует, но были угрозы, и на жизнь мистера Гревилла покушались, поэтому им и приходится принять все меры предосторожности.
   – Но ведь угрозы исходят не от наших гостей! – в ужасе сказала миссис Рэдли.
   – Я не хотела бы так думать, но ведь неизвестно, кто источник угрозы. Нет, думаю, что всем нам просто надо вести себя осторожно, вот и всё.
   – Ну, как бы то ни было, а я рада, что ты приехала, – немного успокоилась Эмили. – Эти выходные потребуют очень много сил и энергии, и мне будет гораздо легче все устроить с твоей помощью, чем обходиться только своими силами. У меня и прежде часто здесь гостили люди, конечно, но это были те, кого я сама приглашала, и те, кто симпатизирует друг другу. И, умоляю, ради всего святого, постарайся, пожалуйста, быть тактичной, хорошо?
   – А ты считаешь, что из моих стараний выйдет какая-нибудь польза? – усмехнулась Шарлотта.
   – Да! Пожалуйста, не заводи разговоров о религии, парламентских правах, реформах или образовании… и о землевладении, а также об аренде и картофеле… или о разводах…
   – О картофеле или разводах? – не веря своим ушам, переспросила миссис Питт. – Да с какой стати я заведу речь о картошке или о семейных драмах?
   – Не знаю. Но не говори – и всё.
   – А о чем можно?
   – Обо всем остальном. О модах… хотя ты, наверное, ничего о них не знаешь. О театре… но в театры ты не ходишь, разве что с мамой, посмотреть, как играет Джошуа, – и лучше тебе не вспоминать, что наша матушка вышла замуж за актера, да к тому же еврея. Имей в виду, я считаю, что католики слишком ненавидят протестантов, и наоборот, чтобы обращать внимание еще и на иудеев. И все они, наверное, думают, что на сцене выступают только дурные и порочные люди… Так что беседуй о погоде и своем саде.
   – Но меня примут за дурочку!
   – Ну, пожалуйста!
   Шарлотта вздохнула.
   – Ладно, – согласилась она. – Уикенд будет тяжелый, правда?
   И ланч подтвердил ее ожидания.
   Все встретились в большой столовой за длинным столом, за которым вполне разместились бы двадцать человек. Накрыто, однако, было только на двенадцать персон. Джек Рэдли приветствовал свояченицу и затем представил ее – и, конечно, ее мужа Томаса – всем присутствующим, после чего все сели за стол. Внесли первое блюдо.
   Место Шарлотты оказалось между Фергалом Мойнихэном слева и Карсоном О’Дэем справа. Фергал был человеком чрезвычайно примечательной внешности – немного выше среднего роста, с четким орлиным профилем; но миссис Питт его лицо показалось чересчур серьезным. Ей он не слишком понравился, хотя, возможно, против него несправедливо настраивало ее представление о яростных и неистовых протестантах.
   Карсон О’Дэй был пониже, почти совсем седым и по крайней мере на пятнадцать-двадцать лет старше, чем Мойнихэн, но достаточно было взглянуть на него только раз, чтобы понять, какой это сильный человек. Он держался снисходительно и мягко, хотя под его любезной манерой вести себя было легко различить его очень серьезное отношение к происходящему и понять, что он ни на мгновение не забывает о цели данной встречи.
   Напротив Шарлотты сидел Падрэг Дойл, тоже пожилой человек, лет пятидесяти пяти. У него было честное выражение лица, хотя само лицо вряд ли можно было назвать красивым – слишком уж оно было неправильным. Нос у него, в частности, оказался не только длинным, но и кривоватым. Однако чувствовались в этой физиономии юмор и воображение, и еще прежде, чем Дойл заговорил, миссис Питт уже знала, что его общество очень занимательно.
   Несмотря на то что Эмили была хозяйкой, она, удостоверившись, что все расселись и всем поданы кушанья, явно дала понять, что не против того, чтобы бразды правления взял в свои руки Эйнсли Гревилл. И министр очень естественно начал выполнять эти обязанности. Его жена Юдора была замечательно красивой женщиной, выглядящей на несколько лет моложе его. У нее были большие карие глаза, высокие скулы и прелестный рот, а весь ее наряд был подобран в насыщенных утонченно-золотистых тонах. Держалась она скромно, однако это лишь придавало ей дополнительное очарование.
   Двух других женщин Шарлотте было не так удобно разглядеть, но при первой же возможности она незаметно на них посматривала. Кезия Мойнихэн внешне была похожа на брата: тоже блондинка, с очень светлыми, почти прозрачными, как вода, глазами и густыми волосами, которые так легко можно уложить в любую прическу – предмет зависти многих женщин. Но, в отличие от Фергала, в лице ее была живость: она легко смеялась, хотя, очевидно, и рассердиться могла тоже легко. Миссис Питт она внешне понравилась больше.
   Айона Макгинли была ее прямой противоположностью. Ее хрупкие руки беспокойно сновали по белой скатерти. Волосы у этой дамы были почти черными, а темно-голубые, широко расставленные глаза исполнены мечтаний и потаенных мыслей, и видно было, что она очень ранима. Она почти все время молчала, а когда говорила, то голос ее был мягким и звучал, словно музыка.
   Последний из присутствующих гостей, Лоркан Макгинли, светловолосый, с длинным узким лицом и большеротый, имел ярко-синие глаза. Цвет этот был удивительный – почти небесная синева; и смотрел Лоркан очень прямо и пристально, что производило неприятное впечатление.
   Разговор начался с нескольких замечаний, совершенно безобидных и абсолютно банальных, особенно для людей, которые приехали накануне после полудня и, следовательно, уже два раза встречались за общим столом.
   – Да, погода очень мягкая, – сказала, улыбаясь, Кезия. – Я заметила множество цветущих роз.
   – Мы иногда ухитряемся заставить их цвести вплоть до Рождества, – ответила Эмили.
   – А разве они не вянут от дождя? – удивилась Айона. – У нас дома они быстро увядают.
   – А у нас на востоке не так сыро, – вставил Карсон О’Дэй.
   Внезапно повисло молчание, как будто в этом замечании было осуждение.
   Хозяйка оглядела гостей.
   – Да, иногда они вянут и загнивают от влаги, – ответила она, не обращаясь ни к кому в особенности, – и я считаю, это дело везения. И на жимолости в этом году множество ягод.
   – Говорят, это к холодной зиме, – заметил Лоркан, глядя в тарелку.
   – Бабушкины сказки, – вставила Кезия.
   – Бабушки иногда правы, – произнес ее неулыбчивый брат. Он посмотрел на Айону и быстро отвел глаза, но они успели обменяться взглядом, после чего Фергал опять сосредоточил все свое внимание на супе.
   Эмили попыталась пустить в обиход другую тему. На этот раз она обратилась к Юдоре Гревилл:
   – Я слышала, леди Кромби собирается посетить Грецию этой зимой. Вы там бывали?
   – Да, лет десять назад, но весной, – ответила Юдора, воспользовавшаяся возможностью помочь хозяйке и поддержать общий разговор. – Прекрасная страна!
   Она стала расписывать красоты Греции, но ее практически никто не слушал, и, очевидно, миссис Гревилл тоже было безразлично, обращают на нее внимание или нет. Предмет разговора был безопасен, и напряжение за столом ослабло.
   Шарлотте тоже хотелось бы внести свою лепту в застольную беседу, но в голове у нее вертелись мысли лишь о политике, разводах и картофеле. И все пути разговора, которые она придумывала, так или иначе должны были привести к обсуждению одной из этих тем.
   Ей нравилось выглядеть приятной дамой и выказывать большой интерес к путешествию, задавая вопросы каждый раз, когда обсуждение могло замереть, но у нее уже создавалось впечатление, что уикенд затянется очень надолго. Пять-шесть дней – и ежедневно по крайней мере три трапезы, не считая чаепития в пять вечера! Да он будет тянуться, словно год!..
   Пока одна перемена блюд уступала место другой, миссис Питт внимательно наблюдала за присутствующими. Эйнсли Гревилл на первый взгляд держался легко и свободно, но она заметила, что когда он не ел, его руки не лежали спокойно на столе. Он тихонько постукивал одним пальцем по скатерти, и время от времени его улыбка казалась застывшей и натянутой. Ответственность за предстоящие переговоры явно лежала на министре тяжким бременем, и хотя он был человеком с большим опытом и, конечно, не раз бывал награжден, Шарлотте на минуту стало его жалко.
   Юдора, напротив, казалось, чувствовала себя совершенно спокойно и уютно. Значит ли это, что она хорошая актриса и умеет лучше притворяться, чем ее муж? Или же она мало представляет себе, в чем смысл этого уикенда?
   Падрэг Дойл, по-видимому, находил истинное удовлетворение в еде. Он поглощал ее с наслаждением и даже попросил Эмили передать его лестный отзыв повару. Однако он представлял собой интересы большого общественного движения и вряд ли забывал о предстоящей задаче и трудностях, с которыми ему придется столкнуться при ее решении. Этот человек был просто великолепным актером. Поглядывая на него после того, как убрали остатки главного блюда и подали десерт, Шарлотта подумала, что в его лице заметны оживление и пафос, свойственные артисту, когда он находится на сцене. Кроме того, Дойл был еще и весьма искусным и остроумным рассказчиком. Он очень живо, в лицах, поведал о своих путешествиях в Турцию, подражая разговору выходцев из разных слоев общества и описывая одеяния местных жителей и их внешний вид в весьма поэтическом тоне. Несколько раз Падрэг заставил всех смеяться.
   Миссис Питт обратила внимание на то, что он очень запросто держится с Юдорой, словно они давние знакомые.
   Почувствовала она и взаимную неприязнь Лоркана Макгинли и Фергала Мойнихэна, словно им трудно было согласиться друг с другом даже в самых незначительных мелочах – таких, как, например, чрезмерные цены за приличные условия проживания в зарубежных гостиницах или неудобства путешествия в ненастную погоду.
   Кезия как будто во всем разделяла мнение брата, о чем бы он ни говорил, и в то же время никогда прямо не соглашалась с О’Дэем, хотя и не спорила с ним.
   С другой стороны, Айона Макгинли держалась очень самоуверенно – в разговоре с Фергалом Мойнихэном и просто высказывая суждения по поводу того, что он говорил другим.
   Несколько раз Шарлотта встречала взгляд Томаса и улавливала в нем искру беспокойства, с которым он тоже наблюдал за присутствующими. Кроме того, она видела, как переглядываются со взаимным пониманием и симпатией Джек и Эмили.
   Ланч приближался к желанному концу, когда к хозяину дома подошел лакей. Он сказал, что прибыл мистер Пирс Гревилл, и спросил, можно ли пригласить его войти.
   Джек заколебался лишь на мгновение. «Да, разумеется», – ответил он, после чего посмотрел на Эйнсли, а потом на Юдору и заметил, что они чрезвычайно удивлены.
   – Вот неожиданность, – сказала миссис Гревилл. – А я думала, что он еще в Кэмбридже. Надеюсь, все в порядке!
   – Ну, разумеется, дорогая, – заверил ее министр, хотя выражение его лица явно противоречило словам. – Предполагаю, что он поехал в Оукфилд-хауз, домой, ведь до него отсюда только одиннадцать миль, и когда ему сказали, что мы здесь, он решил завернуть сюда и повидаться с нами. Он и понятия не имеет, что это может быть некстати.
   Затем Гревилл повернулся к Эмили:
   – Извините, миссис Рэдли, надеюсь, это не причинит вам какого-нибудь неудобства?
   – Конечно, нет. Мы будем ему очень рады, – ответила хозяйка.
   Впрочем, что еще она могла ответить в создавшейся ситуации? В высшем обществе часто бывает, когда люди приезжают на загородные увеселения, не будучи приглашенными. Им всегда в таких случаях оказывается гостеприимство. В свою очередь, хозяин может вернуть визит при таких же обстоятельствах, и ему будет оказан столь же доброжелательный прием. Люди приезжают и уезжают, когда им удобно, тем более теперь, когда по всей стране проложены железные дороги. А в прежние времена гость порой вынужден был задерживаться у хозяев на месяц-два, просто из-за физических трудностей, вызываемых путешествием, особенно по ужасающе скверным дорогам, сильно изрытым дождем, а зимой иногда и совсем непроезжим.
   – Так приятно будет с ним встретиться, – прибавила Эмили.
   Шарлотта взглянула на мужа, сидевшего напротив. Тот натянуто улыбнулся. Из-за этого неожиданного визита могут возникнуть непредусмотренные ситуации, но, разумеется, его мнения никто не спросил, поскольку иначе выяснилось бы, как важен его собственный приезд сюда, и он сразу потерял бы все преимущества своего инкогнито.
   Лакей поклонился и пошел исполнять поручение.
   Через минуту в столовую вошел Пирс Гревилл. Он был не так высок, как его отец, а цвет волос и лица, правильность черт и обаяние явно унаследовал от матери. Сейчас все его существо было пронизано взволнованным ожиданием, щеки горели, а серо-голубые глаза сверкали.
   Сначала он обратился к Эмили:
   – Здравствуйте, миссис Рэдли. С вашей стороны в высшей степени любезно позволить мне вот так неожиданно к вам нагрянуть. Я в высшей степени благодарен вам и обещаю причинять вам как можно меньше хлопот!
   После этого Пирс, все еще улыбаясь, повернулся к Джеку:
   – И вам тоже, сэр. Я заранее глубоко благодарен вам.
   Затем молодой человек быстро оглядел собравшихся за столом и поклонился всем сразу, не имея и понятия о том, кем являются присутствующие.
   Все улыбнулись в ответ. Некоторые – явно тепло, как Кезия Мойнихэн, другие – просто из любезности, как ее брат и Лоркан Макгинли.
   Потом Пирс повернулся к отцу:
   – Папа, я приехал потому, что мне представилась только одна возможность, и на этой неделе, иначе пришлось бы ждать два месяца, а моя новость не терпит отлагательств. – Он посмотрел на мать: – Мама…
   – Какая новость? – спросил бесстрастно и ровно Эйнсли.
   У Юдоры же был удивленный вид. Она, очевидно, не ожидала того, что хотел сказать ее сын. И это было явно нечто, не имеющее отношения к его занятиям и предстоящим экзаменам.
   – Итак? – спросил министр, удивленно вздернув брови.
   – Я обручился, – ответил Гревилл-младший радостным голосом, весь вспыхнув от счастья. – И она самая неповторимая и прекрасная особа из всех, кого я когда-либо встречал. Она очень красива и вам, конечно, понравится.
   – Я даже не знала, что ты с кем-то познакомился, – ответила Юдора одновременно с удивлением и беспокойством.
   Она заставила себя улыбнуться, но в этой улыбке была уязвленность, и, наблюдая за ней, Шарлотта вдруг подумала о своем сыне, Дэниеле, и о том, что она почувствует, если он вот так же, неведомо для нее, влюбится и, не будучи с нею в доверительных отношениях, не признается задолго до того, как сделает предложение женщине. Миссис Питт ощутила мгновенную острую боль при мысли, как много потеряла супруга министра.
   Эйнсли же проявил более практический подход к делу:
   – Вот как. Значит, полагаю, будут уместны поздравления. Мы обсудим необходимые приготовления в более подходящее время и, разумеется, хотели бы встретиться с твоей избранницей и ее родителями. Твоей матери захочется о многом порасспросить ее матушку и, в свою очередь, о многом рассказать.
   Тень омрачила лицо Пирса. Теперь он выглядел очень юным и уязвимым.
   – У нее нет родителей, папа. Они умерли от лихорадки, когда она была еще ребенком. Ее вырастили бабушка и дедушка, которые, к несчастью, тоже уже умерли.
   – О господи! – испугалась Юдора.
   – Как ты сказал – действительно, к несчастью, – согласился Гревилл-старший, – но, очевидно, тут ничем не поможешь. И впереди еще много времени. Вряд ли ты хочешь вступить в брак, прежде чем кончишь учение, получишь степень и купишь себе практику. И даже тогда лучше всего будет создавать семью лишь год-два спустя.
   Лицо у его сына вытянулось, а взгляд померк. Мысль о столь долгом ожидании была бы тяжела для каждого влюбленного юноши, а Пирс явно любил эту девушку.
   – А когда мы могли бы с нею познакомиться? – поинтересовалась его мать. – Она тоже из Кембриджа? Впрочем, это излишний вопрос.
   – Нет… нет, она живет в Лондоне, – быстро ответил Пирс, – но она завтра тоже приедет сюда. – Он повернулся к Эмили: – Конечно, с вашего позволения, миссис Рэдли… Я понимаю, это ужасная смелость с моей стороны, но мне так хочется познакомить ее с родителями, и это мой единственный шанс в ближайшие два месяца.
   Хозяйка сглотнула.
   – Ну, разумеется. – Она по-прежнему могла дать только один ответ. – Мы будем ей очень рады. Мои поздравления, мистер Гревилл.
   Юноша засиял:
   – Спасибо, миссис Рэдли. Вы чрезвычайно добры!
   
   После ланча мужчины собрались все вместе, чтобы начать свою дискуссию, а Эмили направилась к домоправительнице, сообщить, что надо приготовить комнату еще для одного гостя и что на следующий день ожидается прибытие молодой леди. После этого она присоединилась к другим женщинам, неспешно прогуливающимся по саду в мягком свете клонящегося к закату дня, и продемонстрировала им оранжерею, продолговатую лужайку, окаймленную бордюром из хризантем и поздних астр, пруды с белыми лилиями и лесную тропинку, заросшую мхами и дикими белыми колокольчиками. Затем по березовой аллее хозяйка провела всех в розарий.
   Пятичасовой чай в зеленой гостиной предоставил женщинам первую возможность для разговора. До этих пор они обходились общими замечаниями о цветах и деревьях. Миссис Рэдли шла с Юдорой и Айоной, а Шарлотта, отстав от них на шаг или два, прогуливалась с Кезией. Тогда было очень приятно и мило.
   Но теперь в гостиной, с ее французскими окнами, выходящими на террасу, вьющимися растениями, спускающимися прямо к куртинам, и веселым огнем, потрескивающим в камине, сидя у серебряного подноса с горячими булочками с маслом, крошечными сэндвичами и маленькими глазированными пирожными, удержаться от более глубокого разговора было уже невозможно.
   Горничная подала чайные чашки и удалилась. После прогулки Шарлотта проголодалась, а булки оказались превосходными, и их было не очень-то легко поедать с изяществом, подобающим леди, не капая горячим маслом на лиф платья. Это занятие требовало сосредоточенности.
   Кезия серьезно взглянула на Эмили:
   – Миссис Рэдли, как вы думаете, завтра можно будет купить газету в деревне? Вы не против, если я пошлю за ней кого-нибудь из лакеев?
   – Но мы каждый день получаем «Таймс», – ответила хозяйка. – И, мне кажется, уже договорились о присылке нескольких экземпляров. Однако я еще раз удостоверюсь.
   Мисс Мойнихэн ослепительно улыбнулась:
   – Очень, очень благодарна. Вы очень добры!
   – Не думаю, что там будет много новостей об Ирландии, – заметила Айона Макгинли, широко раскрыв глаза. – Будут только обсуждаться английские дела, светские английские новости, театральные постановки и финансовые сделки. И, конечно, будет немного сообщений о том, что происходит в других странах.
   Кезия обменялась с ней пристальным взглядом.
   – Но ведь Ирландией управляет английский парламент, вы позабыли об этом, – заметила она холодно.
   – Я об этом помню даже во сне, – ответила Айона, – как помнят все истинные ирландцы – и мужчины, и женщины. Это только вы хотите оставаться в кармане у англичан и позволять себе не помнить, что это означает – стыд и горечь, голод, бедность и несправедливость…
   – Да, конечно, вся Англия едет верхом на Ирландии, мне это хорошо известно, – съязвила ее оппонентка. – И католическая Ирландия так мала, что это бремя ей непосильно! И нам всем надо работать, как рабам с галеры, чтобы дело хоть как-то двигалось.
   Эмили наклонилась вперед и хотела что-то сказать, но ее опередила Юдора.
   – Но ведь голод случился из-за неурожая картофеля, – решительно сказала она. – И к этому не причастны ни католики, ни протестанты. То свершилось по воле Бога.
   – Который ни католик, ни протестант… – вставила Эмили.
   – «Чума на оба ваши дома», – процитировала Шарлотта – и сразу же пожалела, что вовремя не прикусила язык.
   Дамы уставились на нее во все глаза.
   – Вы атеистка, миссис Питт? – недоверчиво спросила супруга министра. – И, случайно, не последовательница Дарвина, нет?
   – Нет, я не атеистка, – поспешила ответить Шарлотта с загоревшимися от смущения щеками. – Но я подумала, что, глядя, как два предположительно христианских сообщества ненавидят друг друга за характер своих верований, Бог должен прийти в неописуемую ярость и отчаяться при виде всех нас. Это же просто смешно!
   – Вы бы не стали так говорить, если бы хоть немного понимали, в чем заключается разница между нашими верованиями! – Кезия тоже подалась вперед с взволнованным лицом, сцепив руки на юбках своего темно-бордового платья. – Сейчас многие сеют великое зло, учат нетерпимости, гордыне, безответственности и аморализму всякого рода; они ниспровергают великие и прекрасные истины Господни: чистоту, усердие и веру! Может ли существовать на свете большее зло? Может ли быть цель достойнее, чем бороться против этого? Если вы способны о чем-то заботиться, миссис Питт, то, уж конечно, позаботитесь о том, что  на земле важнее и ценнее, ради чего стоило бы жить и работать. Если проиграть эту битву, что же тогда останется ценного?
   – Вера и честь. И преданность своему долгу, – с глубоким чувством, охрипнув от волнения, сказала миссис Макгинли. – Сочувствие всем беднякам, сила прощать и любовь к истинной церкви. Все то, чего вы не понимаете с вашим нечутким сердцем и самоуверенностью, с которой беретесь осуждать других. Если потребуется найти человека, который будет спокойно смотреть, как бедняки голодают, и скажет, что это их собственная вина, – значит, это протестант, и, скорее всего, протестантский проповедник. Он станет говорить об адском пламени и своими словами раздувать огонь. Самая приятная для него мысль за воскресным обедом, что какой-нибудь католический ребенок голодает, и спит он всего слаще, думая, что все мы замерзнем в канаве, когда он выгонит нас из наших домов и завладеет землей, которая принадлежала нашим отцам и отцам наших отцов с незапамятных времен.
   – Но ведь это все романтическая чушь, вы прекрасно об этом знаете, – ответила Кезия, сверкая глазами, которые потемнели и стали почти зелеными. – Многие землевладельцы-протестанты разорились, стараясь прокормить своих арендаторов-католиков во время голода. Мне это доподлинно известно, потому что мой дедушка был одним из таких лендлордов, и когда голод кончился, у него не осталось в кармане и полупенса. Да и голод был уже полвека назад. И в этом все дело – вы живете в прошлом. Вы лелеете старые печали, словно боитесь с ними расстаться. Вы носитесь со своими горестями, как с маленькими детьми! Но нельзя же отрицать, что сейчас католики получили многие права!
   – Но Ирландией все еще правит протестантский парламент, заседающий в Лондоне.
   Айона обращалась только к мисс Мойнихэн, словно в комнате, кроме них, никого больше не было.
   – А вы кого бы хотели? – выпалила та. – Римскую курию? Вот это вам и надо, правда? Чтобы все мы опять стали подвластны папе? Вы хотите насадить папизм на всей земле и подчинить ему всех, не только тех, кто исповедует эту веру. В этом суть дела! Но я скорее умру, чем поступлюсь своим правом на свободу вероисповедания.
   Глаза миссис Макгинли загорелись уничтожающим огнем:
   – Значит, вы боитесь, что если мы добьемся власти, то станем преследовать вас, как вы сейчас преследуете нас. И вам тогда придется сражаться за свободу и право владеть землей, которой веками владели лендлорды, лишая тем самым большинство людей избирательных прав и мешая им заниматься делом по душе. Вот это вас и пугает, да? Но, Бог свидетель, мы-то знаем, что такое угнетение, у нас были хорошие учителя!
   Однако тут в спор вмешалась Юдора. Она побледнела, и речь ее была прерывистой:
   – Неужели вы навсегда хотите остаться в прошлом? Вы хотите уничтожить даже возможность, которая нам представилась теперь, – покончить с ненавистью и кровопролитием и сделать Ирландию настоящей, приличной страной, под защитой вашего собственного закона?
   – То есть под управлением Парнелла? – резко возразила Кезия. – Вы полагаете, он удержится на плаву? Но Кэти О’Ши положила конец его карьере!
   – Не будьте такой ханжой, – съязвила Айона. – Хотя он, конечно, виноват, и она тоже. Один лишь капитан О’Ши в этом деле чист.
   – Но я читала, – вмешалась Шарлотта, – что это сам капитан толкал их друг к другу в интересах своего собственного политического возвышения. И это делает его столь же виновным, как и остальных двоих, но по гораздо более бесчестной причине.
   – Но он не повинен в прелюбодеянии, – отрезала мисс Мойнихэн, вспыхнув от негодования. – А это такой же смертный грех, как убийство.
   – А манипулировать чувствами другого человека так, что он влюбился в твою жену, и продать ее ему за политическую выгоду, а потом ее же за это публично опозорить – это что, в порядке вещей? – спросила миссис Питт в изумлении.
   Эмили издала протяжный стон.
   А ее сестре вдруг захотелось рассмеяться. Вся эта сцена была абсурдна. Но если бы она позволила себе смех, ее бы сочли рехнувшейся. Хотя, может быть, оно было бы не так уж плохо. Все лучше, чем эта невменяемая злоба.
   – Хотите еще булочку? – спросила Шарлотта у Кезии. – Они просто чудесны. А разговор – ужасен. Все мы вели себя непозволительно грубо и попали в неловкое положение, из которого нельзя выйти, сохраняя достоинство.
   Все опять воззрились на нее, словно она говорила на незнакомом языке.
   Шарлотта сделала глубокий вдох.
   – И единственное, что нам остается, – это сделать вид, будто ничего не произошло, и не начинать спор сначала. Скажите, мисс Мойнихэн, если бы у вас была достаточная сумма денег и время, чтобы тратить его на удовольствия, куда вы больше всего захотели отправиться в путешествие?
   Она услышала, как ее младшая сестра охнула.
   Кезия заколебалась.
   Огонь в камине рассыпался снопом искр. Через минуту-две Эмили позвонит лакею и попросит снова раздуть угли.
   – В Египет, – наконец ответила мисс Мойнихэн. – Мне бы хотелось проплыть по Нилу, посетить Великие Пирамиды и храмы Луксора и Карнака. А вы бы куда поехали, миссис Питт?
   – В Венецию, – не подумав, сразу ответила Шарлотта, – или, – она собиралась сказать «в Рим» – но прикусила язык, – или во Флоренцию. – В душе у нее поднималось какое-то истерическое веселье. – Да, съездить во Флоренцию было бы чудесно.
   Миссис Рэдли облегченно вздохнула и дернула шнур колокольчика.
   
   Грейси была очень занята всю вторую половину дня. Гвен во всем старалась ей помогать, но маленькую служанку кое-чему научила Долл Эванс, горничная Юдоры Гревилл. Она показала Грейси, как придавать шелковым чулкам телесный цвет, подбавляя в воду при стирке лосьон из лепестков розы и жидкое мыло, а затем вытирая их почти досуха чистой фланелевой тряпочкой. Результат был великолепен.
   – Спасибо огромное! – пылко сказала Грейси.
   Долл улыбнулась:
   – Да, есть кое-какие штуки, которые стоит знать. У тебя найдется, наверное, синяя оберточная бумага? Синяя ткань тоже подойдет.
   – Нет, а для чего это?
   – Всегда заворачивай белую одежду в синюю бумагу или клади в ящик комода, обитый синей тканью, – и белые вещи никогда не пожелтеют. А ведь нет ничего хуже пожелтевшего белого цвета! И, кстати говоря, ты знаешь, как ухаживать за жемчугом?
   По лицу Грейси ее новая приятельница поняла, что это ей невдомек.
   – Это нетрудно, если все знаешь как следует, но если сделаешь что-то не так, жемчуг можно погубить, потерять его навсегда. Как, например, если опустить его в уксус! – Она слегка насмешливо улыбнулась и продолжила: – Вскипяти в воде шелуху от пшеницы, затем процеди, добавь немного соуса «тартар» и поташ – и следи, чтобы вода была очень горячая, как только можешь терпеть. Потом опусти жемчуг и три его руками, пока тот не побелеет. Затем сполосни жемчуг в прохладной воде, разложи его на белой бумаге и спрячь в ящик комода, чтобы он там, в темноте, обсох. Будет как новенький.
   Этот совет произвел на Грейси большое впечатление. За несколько дней, проведенных в Эшворд-холле, она сильно поднатореет в искусстве быть настоящей горничной, если ко всему отнесется внимательно. А ведь она уже научилась читать и писать!
   – Спасибо, – сказал Грейси, немного вздернув подбородок, – с вашей стороны очень любезно меня поучить.
   Долл снова усмехнулась. Она уже не держалась так настороженно, как раньше.
   Грейси болтала бы с ней и дальше, и еще чему-нибудь научилась бы, но, выказывая свою неопытность, она могла вызвать у новой знакомой сомнение: а почему это у Шарлотты такая неопытная и ничего не знающая служанка?
   – Да, я попомню ваш совет, – сказала Грейси с апломбом, – если наши жемчуга потускнеют или выцветут.
   Она извинилась и ушла. Однако вскоре ей стало скучно, и так как заняться было нечем, девушка решила исследовать остальную часть помещения для слуг. В прачечной она увидела хихикающих горничных – они отдыхали после тяжкого утреннего труда с горячими влажными простынями и полотенцами. Одна из них гладила. Другие, как узнала мисс Фиппс, относили уголь для каминов в туалетных комнатах, чтобы разжечь огонь и дамам было бы не холодно переодеваться к обеду.
   Грейси увидела, как Телман, насупившись, идет через двор. Ей стало его жалко. Он был не в своей тарелке и явно не знал, как ему управляться со всеми своими новыми обязанностями. И, конечно, другие, натасканные в своем деле камердинеры просто обязательно все это заметят! Да, она должна немножко ему помочь. Сейчас полицейский был похож на избалованного ребенка, который вот-вот закатит скандал. Ухаживая за детьми Шарлотты, уже миновавшими трехлетний трудный возраст, девушка помнила, что они всегда капризничали, когда считали, что на них не обращают внимание или они не нужны.
   – Начинаете осваиваться, мистер Телман? – жизнерадостно спросила Грейси, подойдя к поддельному камердинеру. – А я в первый раз в таком большом доме нахожусь, и мне даже выскочить некогда.
   – Ну а мне приходится, – огрызнулся инспектор с кислым выражением лица. – Если у нас что-нибудь стрясется, они не поблагодарят меня за то, что я чистил сапоги и носил уголь!
   – Но вам не надо растапливать камин, – поспешно сказала девушка. – Вы слуга с верхней половины, а не с нижней. Вы же в первой десятке, так что не позволяйте никому над вами верховодить!
   Телману стало так противно, что даже лицо у него перекосилось.
   – Первая десятка! Не смеши меня. Если приходится исполнять приказы других, значит, ты – слуга, и дело с концом.
   – Как бы не так! – негодующе возразила Грейси. – Это все равно что констебль говорит, будто суперинтендант, который умный и дело свое знает; все равно что простой смотритель с фонарем – ходит и понимать ничего не понимает, священника от грабителя не отличит, разве только кто закричит: «Держи вора!»
   – Но ведь и ты, как позовут, так и бежишь.
   – А вы разве нет?
   Инспектор стал было возражать, но, встретив искренний, честный взгляд служанки, решил не продолжать эту тему.
   – А если вы не знаете, что и как вам надо делать, так я вам покажу, – пообещала девушка великодушно. – У вас не должно быть такого вида, будто вы своего дела не знаете. Я вам покажу, как надо чистить сюртук для джентльмена и как выводить пятна. Вы знаете, как сводить жирные пятна? Надо взять горячий утюг и толстую оберточную бумагу, но утюг не должен палить. Сначала попробуйте его на листке белой бумаги, и если она не потемнеет, значит, все в порядке. Если пятно сойдет не все, на чистую тряпочку налейте винного спирта и потрите. Ну а если и это не поможет, приходите и у меня спросите. Пусть только другие слуги не видят, что вы вроде как не знаете. Я для вас все устрою.
   По лицу мужчины Грейси видела, что все это ему совершенно не нравится, но что он все-таки оценил по достоинству уместность ее замечаний.
   – Спасибо, – процедил инспектор сквозь зубы, после чего повернулся и ушел в дом, не оглядываясь.
   Грейси покачала головой и продолжила обследование дома. Она шла из кладовой, когда опять встретилась с Финном Хеннесси, безошибочно узнав его по темноволосой голове и худощавой фигуре. Он держался с изяществом, которого она не замечала у других слуг.
   – Здравствуйте, Грейси Фиппс. Кого-нибудь ищете? – поинтересовался молодой человек.
   – Да нет, просто осматриваю дом, чтобы знать, где что есть, если потребуется, – ответила горничная радостно – от того, что встретилась с ним, и вместе с тем не зная, что бы сказать такое умное.
   – Очень мудро, – согласился Финн, – и я занят тем же самым. Чудно&#769;, правда, как мы изо всех сил стараемся, чтобы подготовиться к такой вот поездке, а приехали – и, по крайней мере сегодня, нам почти нечем заняться до самого обеда.
   – Ну, дома-то мне надо еще и за детьми присматривать, – ответила Грейси и внезапно поняла, что этими словами рекомендует себя как «служанку на все руки», а не дамскую горничную, и пожалела, что сболтнула лишнее.
   – И вам нравится такая работа? – поинтересовался ее новый знакомый.
   – Ага. Дети очень послушные и всегда такие умненькие и сообразительные.
   – И здоровые?
   – Ага, – удивленно повторила Фиппс, заметив, что лицо у Хеннесси омрачилось. – А разве там, откуда вы приехали, дети больные?
   – Откуда я приехал? – повторил Финн. – Деревня, где жила моя мать, а до нее – моя бабушка, теперь разорена. Раньше там жили почти сто человек мужчин, женщин и детей. А теперь она похожа на кладбище – все, словно какой-то древний народ, покинули эту землю.
   Грейси была потрясена.
   – Но это ведь ужас какой-то. Так ваша мамка переехала? А братьев-сестер у нее в деревне не осталось?
   – У нее было три брата. Двоих согнали с наделов, когда землю продали новым хозяевам, а они пустили ее под пастбище. А третьего брата – младшего – повесили англичане, потому что приняли его за фения.
   В голосе Финна звучала боль, но девушка не все поняла из его рассказа. Она прекрасно знала, что такое бедность. Некоторые лондонские улицы были не лучше ирландских трущоб. Грейси видела детей, умирающих с голоду и замерзших до смерти. Она сама слишком часто мерзла, голодала и болела, прежде чем поступила на службу к Питту.
   – За кого? – тихо переспросила она.
   – За фения, – стал объяснять Хеннесси. – Это такое тайное ирландское общество, которое хочет свободы для своей страны, чтобы у нас было самоуправление, чтобы мы шли во всем своей дорогой и все делали по-своему. Этого хотят все ирландцы, еще оставшиеся в живых, но одному Богу лишь известно, сколько нас. Там, где жадные лендлорды выгнали нас со своих земель, там, на западе и юге страны, остались только призрачные деревни.
   – А куда же делись те, кого выгнали?
   Грейси пыталась представить себе эту картину, но не могла: эта часть рассказа не укладывалась в рамки ее собственного опыта.
   – В Америку, Канаду – они повсюду, где нас захотели принять, где можно было найти честную работу, еду и кров.
   На это горничной было нечего ответить. Все так трагично и несправедливо! Ей был понятен гнев молодого человека.
   Он увидел по ее лицу, что она ему сочувствует, и тихо, почти шепотом, спросил:
   – Ты можешь все это вообразить, Грейси? У целых деревень отняли землю и дома, где люди родились и всю жизнь трудились, где они что-то наладили. Всех выгнали в никуда. Выгоняли даже зимой. Стариков и женщин с младенцами на руках, с детьми постарше, вцепившимися ручонками в их юбки, – всех выбросили в ненастье, под дождь и ветер, чтобы они отправились куда глаза глядят. Какими надо быть людьми, чтобы так поступать с себе подобными?!
   – Не знаю, – тихо ответила мисс Фиппс. – Я таких еще не встречала. Но знаю, что иногда лендлорды и у нас прогоняют арендаторов и их семьи. Это не по-человечески.
   – Верно, Грейси. И поверь мне, если бы я сейчас стал рассказывать, сколько горя терпит Ирландия, мы бы тут с тобой говорили еще много дней, после того как уикенд кончится и все политики вернутся в Лондон, Дублин или Белфаст. И это еще только начало! Бедность есть всюду, я это знаю. Но у нас просто медленно убивают целый народ. Неудивительно, что в Ирландии все время дождь, так что у нас вся земля изнутри стала зеленая. Это, наверное, ангелы Господни плачут от жалости при виде наших страданий.
   Его собеседница все еще пыталась нарисовать в своем воображении скорбную картину этих страданий и как-то справиться с нахлынувшей печалью, когда их разговор прервала Гвен, шедшая в кладовую за какими-то ингредиентами для помады «Медок леди Конингэм».
   – А как ты ее делаешь? – с любопытством спросила Грейси, всегда охочая до новых полезных сведений.
   – Возьми две унции меда, одну унцию очищенного воска, пол-унции серебряной обманки и столько же мирра. Все смешай на медленном огне и добавь любых духов. Я использую розовый сироп. Он должен быть вон на той полке.
   И она кивнула на полку как раз над головой Фиппс, после чего улыбнулась Финну Хеннесси. Тот быстро открыл буфет и передал ей бутылку.
   Горничная одарила его теплым взглядом, словно стараясь задержаться рядом подольше. Грейси тоже хотела остаться, но подумала, что это будет похоже на какую-то игру, извинилась и ушла, однако ей было бы очень интересно знать, смотрит ли молодой ирландец ей вслед или он уже целиком поглощен разговором с Гвен.
   Заворачивая за угол коридора, Грейси, не совладав с собой, повернула голову, и сердце у нее подпрыгнуло: она встретилась глазами с Финном и поняла, что он все еще думает о ней.
   
   Обед проходил в очень натянутой обстановке. Женщины не забыли о своих острых разногласиях во время послеполуденного чая, и Шарлотта с Эмили с ужасом ожидали повторения той сцены.
   Фергал Мойнихэн вышел к обеду мрачный, но держался в высшей степени ровно со всеми без исключения, хотя это давалось ему с явным усилием.
   Айона Макгинли выглядела в этот вечер особенно красивой. На ней было очень выразительного сине-фиолетового цвета платье, подчеркивавшее белизну и хрупкость ее шеи и плеч. Шарлотте было известно, что Айона – поэтесса, и теперь, глядя на эту женщину, она вполне могла в это поверить. Миссис Макгинли казалась романтическим видением, а на ее губах порхала странная, какая-то отвлеченная улыбка, словно она грезила наяву и совсем забыла о необходимости проявлять обычную любезную вежливость к своим сотрапезникам.
   Пирс Гревилл пребывал на своем собственном крошечном островке счастья в море житейской повседневности. Его родители были полностью сосредоточены на том, чтобы вести себя свободно и легко, делая вид, что вся остальная компания именно так себя и чувствует, и время от времени делали замечания о ничего не значащих вещах.
   Кезия тоже выглядела великолепно, но как-то совсем по-иному. Трудно было бы представить себе двух женщин, столь не похожих друг на друга, чем она и Айона Макгинли. На мисс Мойнихэн было блестящее платье цвета морской волны с тонкой асимметричной вышивкой – только сбоку слева. У нее были полные, молочной белизны, гладкие плечи и очень красивая грудь. Волосы Кезии блестели под светом люстры, и вся она словно светилась богатством своих природных красок. Миссис Питт заметила одобрительный короткий взгляд, брошенный на нее Эйнсли Гревиллом, а также и Падрэгом Дойлом, и это ее не удивляло.
   Сама Шарлотта оделась с помощью Грейси. На ней было одно из платьев тети Веспасии. Не то, самое прекрасное, серебристо-устричного шелка – его она берегла для более важных случаев, – а другое, тоже очень красивое, темно-зеленое, с очень строгим вырезом, что придавало ему еще больше пикантности. Все зависело от чудесного покроя лифа, подчеркивающего талию, и от фасона юбки, свободными волнами ниспадавшей с бедер и имеющей небольшой, по моде, турнюр. Миссис Питт увидела в мужских глазах восхищение, но еще больше удовольствия ей доставили быстрые завистливые взгляды со стороны женщин.
   Фергал говорил с Айоной – ничего особенного, тривиальные любезности, – а затем в разговор вмешался Лоркан. Падрэг Дойл смягчил неловкость, рассказав анекдотический случай из своих приключений на американском Диком Западе и всех рассмешил, хотя порой это был довольно нервный смех.
   Подали следующее блюдо. Эмили заговорила на какую-то безобидную тему, но с ее стороны потребовались немалые усилия, чтобы удержать разговор в этих безопасных рамках. Шарлотта изо всех сил старалась помочь сестре.
   Но вот с последней переменой блюд было покончено, и леди направились в гостиную, куда очень вскоре пришли и мужчины. Кто-то предложил немного послушать музыку. Возможно, чтобы сделать приятное Айоне.
   Оказалось, что она действительно прекрасно поет. У нее был завораживающий голос, гораздо более сильный и грудной, чем можно было предположить, глядя на ее хрупкую фигуру. Юдора аккомпанировала ей на рояле с удивительным лиризмом и, по-видимому, без всяких затруднений вторя необычным каденциям старых ирландских народных песен, совершенно непривычных для английской музыки.
   Сначала Шарлотта наслаждалась пением и через полчаса почувствовала, как испытываемое ею напряжение ослабевает. Она посмотрела на Питта, поймав его взгляд. Суперинтендант улыбнулся жене, но она заметила, как прямо он сидит, и от нее не укрылось, что его глаза обшаривали лица слушателей, словно он ожидал какого-то неприятного сюрприза.
   И сюрприз случился. Песни Айоны становились все эмоциональнее, все более трагическими по содержанию. Она пела о трагедии Ирландии, об утраченном мире, о влюбленных, которых разлучили измена и смерть, и о героях, павших на поле битвы.
   Эйнсли от неловкости зашевелился в кресле, крепко сжав зубы.
   Кезия все больше краснела, и губы у нее тоже сжались в тонкую линию.
   Фергал не сводил с Айоны глаз, словно красота этих песен западала ему в самое сердце и терзала его, так что ему хотелось что-то крикнуть, возразить, но сильные чувства парализовали его протест.
   Затем Эмили наклонилась вперед, словно хотела что-то сказать, но Юдора все играла, а Лоркан Макгинли стоял неподвижно между ней и певицей, слушая с искаженным лицом эти старые песни о поруганной любви и смерти от рук англичан.
   В конце концов ситуацию взял в свои руки Падрэг Дойл.
   – Да, это, конечно, прекрасная и печальная песня, – сказал он, улыбнувшись, – и все это о моей родственнице. Героиня песни Нисса Дойл была моей тетей с материнской стороны.
   И он посмотрел на Карсона О’Дэя, который пока еще не промолвил ни слова и сидел с непроницаемым выражением лица:
   – А бедняга, герой, возлюбленный – из вашей родни, могу поклясться!
   – Да, Дристан О’Дэй, – подтвердил мрачно Карсон. – Это лишь одна трагедия из многих, но она увековечена в музыке и поэзии.
   – И прекрасно увековечена, – подтвердил Падрэг. – Но, может быть, нам показать наш широкий репертуар, которым мы всегда славились, и спеть какие-нибудь наши застольные песни, а? И, может быть, несколько песенок о счастливой любви? Не стоит нам отправляться в постель со слезами на глазах. Жалость к себе никогда не относилась к числу похвальных чувств.
   – А вы считаете, что горести Ирландии продиктованы жалостью к себе? – задал опасный вопрос Лоркан.
   Дойл улыбнулся:
   – Нет, старина, наши горести вызваны реальными причинами. Богу и миру это известно. Но смелым людям знакомы веселые песни, а не только печальные. Как, например, насчет «Пары блестящих глаз»? Разве это не замечательная песня?
   Затем он обратился к своей сестре Юдоре:
   – Ты знаешь ее наизусть. Давай послушаем!
   И миссис Гревилл заиграла прелестную, радостную мелодию, а ее брат стал подпевать приятным лирическим тенором, ничуть не фальшивя. Голос его был исполнен веселья. Эмили невольно тоже стала подпевать ему, а Падрэг услышал это и благодарно всплеснул руками.
   Через десять минут уже все пели песенку из оперетты Гилберта и Салливана – веселую песенку с танцующими ритмами, – и им волей-неволей пришлось забыть о гневе и трагедии – по крайней мере, на этот час.
   Шарлотта заснула, совершенно истощенная эмоционально, и сон ее был беспокоен. Молодую женщину мучили тревожные сновидения; в какой-то момент ей показалось, что это во сне она слышит громкие крики.
   Она еще только продиралась сквозь паутину сна, но Томас уже выскочил из постели и быстро зашагал к двери.
   Крики продолжались, пронзительные и гневные. В них не было страха – лишь неконтролируемая, истеричная ярость.
   Шарлотта почти упала, выбираясь из постели и едва не запутавшись в широких юбках ночной рубашки. Волосы ее наполовину выбились из сетки.
   Томас остановился на лестничной площадке, устремив неотрывный взгляд на распахнутую дверь напротив. На пороге комнаты, сверкая глазами, стояла Кезия. Лицо у нее было бледным как мел, и только на щеках краснели два лихорадочных пятна.
   Из западного крыла показалась Эмили в бледно-зеленом халате, наброшенном на ночную рубашку. Волосы у нее были распущены по плечам, а лицо посерело от страха. Джек, очевидно, вскочил раньше ее и уже бежал по лестнице вверх.
   Из двери, расположенной чуть дальше, показался Падрэг Дойл, а через секунду к нему присоединился Лоркан Макгинли.
   – Ради бога, что случилось?! – воскликнул хозяин дома, оглядывая всех поочередно.
   Шарлотта проследила за взглядом мужа – он заглядывал за дверь, которую, широко распахнув, придерживала Кезия. Миссис Питт увидела огромную кровать с металлическими шишечками, на которой лежало смятое одеяло. Под ним полусидела Айона Макгинли. По ее обнаженным плечам рассыпались черные волосы. Около нее, в полосатой, вздернутой кверху ночной рубашке, сидел Фергал Мойнихэн. Айона пыталась натянуть одеяло на себя.
   Зрелище не допускало никаких благоприличных объяснений.
  
         Глава 3
   
   Первой нарушила всеобщее оцепенение Эмили. Опровергнуть смысл представшей перед всеми сцены не было никакой возможности. Объяснение тут могло быть только одно. Миссис Рэдли шагнула вперед, взяла Кезию за руку, резко дернула к себе с порога, и дверь захлопнулась на замок.
   Шарлотта тоже почувствовала возможность двигаться и повернулась лицом к собравшимся на лестничной площадке.
   – Что случилось? – спросил Карсон О’Дей тревожно и, пожалуй, со страхом.
   Миссис Питт вдруг дико захотелось расхохотаться. Она понимала, что Карсон думал, будто случилось какое-то нападение, и что все остальные тоже опасались акта насилия, чем и объяснялось присутствие в доме Томаса. Шарлотта видела отражение этого страха в глазах мужа. А произошло нечто совершенно противоположное, нечто банальное, некий домашний трагифарс, нередкий в подобных обстоятельствах.
   – Все совершенно невредимы, – сказала миссис Питт, отчеканивая слова несколько громче, чем было необходимо. – Никто не пострадал.
   Тут она увидела белое лицо Лоркана Макгинли и пожалела, что выразилась именно так, а не иначе, но извиняться значило бы только усугубить происшедшее.
   Эмили обняла мисс Мойнихэн рукой за талию и попыталась сдвинуть ее с места и проводить в ее комнату, но ей это не удалось.
   Питт заметил старания родственницы и подошел к Кезии с другой стороны.
   – Пойдемте, – твердо сказал он, взяв ее за другую руку и вложив в это движение всю свою силу. – Вы простудитесь.
   Замечание было бессмысленным. На мисс Мойнихэн был халат, наброшенный поверх ночной рубашки, да и в доме было не холодно, но слова полицейского произвели желанный эффект, на мгновение успокоив гнев и ярость женщины. После этого Томас, вместе с Эмили, взяв Кезию под руки, увели ее прочь.
   Но теперь Шарлотта чувствовала необходимость что-то сказать присутствующим вместо хозяйки. Джек уже поднялся наверх и стоял рядом с остальными, но он пока понятия не имел, что произошло.
   – Прошу извинить за беспокойство, – сказала миссис Питт, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. – Случилось нечто очень расстроившее мисс Мойнихэн и, полагаю, других присутствующих. Но сейчас нам нечего предпринять, и будет лучше, если мы все вернемся к себе и оденемся. Здесь мы помочь ничем не можем и только простуду схватим.
   Все это было верно. Юдора Гревилл успела только накинуть халат на плечи, услышав крики Кезии, а другие и вовсе прибежали в ночных рубашках.
   – Спасибо, миссис Питт, – сказал Эйнсли, облегченно вздохнув. – Совет ваш очень разумен, и я предлагаю всем ему последовать.
   И с мрачной улыбкой, бледный, он повернулся и зашагал к себе в спальню. Через минуту колебаний и неуверенности Юдора последовала за ним.
   Падрэг Дойл с беспокойством посмотрел на Шарлотту, но понял, что в подобной ситуации лучше все оставить, как оно есть, и тоже удалился. Ушли и другие, и только Лоркан стоял, неотрывно глядя на миссис Питт.
   – Сожалею, мистер Макгинли, – сказала она очень тихо и сама удивилась глубине сочувствия, которое испытывала к этому мужчине. Он не был человеком, который мог бы ей безотчетно понравиться, но ей действительно было обидно за него. В лице Лоркана не было и тени подозрения, что жена способна ему изменить. Он был в шоке. Его бледность и безумный взгляд говорили о том, что он никак не может поверить в случившееся, – и вместе с тем выражали ужас понимания и просто невыносимый стыд при мысли, что теперь эта тайна обнаружилась перед всеми гостями.
   Однако что бы ни скрывалось за выражением лица Макгинли, сказать ему было нечего: слова бы только еще больше все испортили.
   Он ничего не ответил, а Шарлотта вдруг почувствовала страх, таким диким у него стал взгляд.
   
   Завтрак прошел в отвратительной обстановке. Эмили чуть с ума не сошла, придумывая, что бы сказать и как поддержать хотя бы видимость цивилизованного общения. Разумеется, адюльтер в загородной усадьбе не был из ряда вон выходящим событием. По правде говоря, такие случаи совсем не редки. Но существуют два условия: большинство любовников ведут себя достаточно скрытно и осторожно, чтобы никто ничего не знал наверняка, а если кто и узнавал о чем-то неподобающем, то делал вид, что ничего такого не видел. И, уж конечно, никто, застукав любовников, не издавал пронзительные хриплые вопли негодования и не будил весь дом. Впрочем, обычно хозяева очень старались не приглашать в гости людей, не ладящих между собой. Это было главным достоинством искусной хозяйки – знать, кто с кем в каких отношениях находится, кто кому нравится, а кто, наоборот, не нравится.
   Когда Джек впервые баллотировался в члены Парламента, Эмили понятия не имела, как трудоемко умение развлекать людей. Да, она была прекрасно осведомлена обо всех обычных светских сложностях: о том, например, как трудно найти и удержать хорошего повара и остальных слуг, выбрать именно тот туалет, что подходит к случаю, помнить все степени знатности и то, какой аристократический титул имеет преимущество перед другим; составить меню, достаточно интересное, однако не эксцентричное, и выбрать развлечения, заманчивые и одновременно не вызывающие. Но религиозные и национальные распри и ненависть были для миссис Рэдли внове. Она просто не понимала, как можно кого-то ненавидеть за его или ее убеждения. Вчерашний день раз или два балансировал на грани краха, а сегодняшний скандал казался и вовсе непоправимым. Хозяйка ждала в конце стола, сервированного для завтрака, а гости входили один за другим, приближались к буфету, уставленному блюдами с устрицами, почками под острым соусом, яйцами всмятку и «в мешочек», беконом, сосисками, копченой финской селедкой, лососем и жареными грибами.
   Падрэг Дойл щедро отведал каждого блюда. Эмили правильно оценила его как человека, который наслаждается своим хорошим самочувствием и очень бережет силы.
   Эйнсли Гревилл тоже не игнорировал еду, хотя, по-видимому, она доставляла ему мало удовольствия. Он был задумчив и как-то необычно тих; на лице его застыло напряженное выражение.
   О’Дэй ел мало и привередливо, а Макгинли едва притронулся к еде: он больше ковырял ее вилкой. Вид у Лоркана был подавленный. Через десять минут он встал, извинился и ушел. Завтракая, Макгинли никому не сказал ни слова.
   Фергал Мойнихэн чувствовал себя ужасно, однако остался за столом, хотя вряд ли произнес хоть единое слово. Айона маленькими глотками пила чай и ничего не ела, но казалась не такой потерянной, как он, словно ей давала силу какая-то внутренняя убежденность.
   Пирс, единственный из всех, кто не знал о случившемся, пытался завести какой-то общий разговор, и Эмили с радостным облегчением стала расспрашивать юношу о его занятиях в Кембридже, узнав, таким образом, что он оканчивает медицинский факультет и вскоре надеется успешно сдать экзамены. Разумеется, пройдет время, прежде чем он обзаведется собственной практикой, но он смотрит в будущее с надеждой.
   Иногда миссис Рэдли казалось, что Юдора чему-то удивляется. Она, очевидно, не подозревала о глубине чувств своего сына. Дома он, наверное, не рассказывал обо всем откровенно, полагая, что мать и так все понимает.
   Остальные присутствующие силились поддерживать какой-никакой, пусть и отрывочный, разговор о разных банальностях. Кезия же вообще не сошла вниз к завтраку, и спустя полчаса Шарлотта, обменявшись с сестрой взглядом, извинилась, встала и исчезла. Эмили почти не сомневалась, что она отправилась на поиски мисс Мойнихэн, но не была уверена, нужно ли это. Хотя, может статься, как раз это и было необходимо, поэтому хозяйка дома улыбнулась сестре мимолетной благодарной улыбкой.
   И не напрасно: Шарлотта вышла из-за стола отчасти из-за беспокойства о Кезии, которая ей нравилась, но гораздо больше заботясь об Эмили и о миссии Томаса. Если никто не попытается успокоить расстроенную гостью и удержать ее от истерики, то она может потерять над собой всякий контроль и повести себя с еще более разрушительными последствиями. Она ведь так сильно потрясена…
   Наверху, у лестницы, миссис Питт увидела очень красивую девушку с золотистыми, словно мед, волосами и прекрасной фигурой. Сперва она решила, что это, видимо, горничная при гостиной, назначенная на эту должность благодаря своей красоте – и это отнюдь не было преувеличением. Однако на девушке не было чепчика, а кроме того, горничной из парадных комнат не полагалось быть наверху. Надо полагать, она состоит при какой-нибудь даме, подумала Шарлотта.
   – Извините, – спросила она, – вы не знаете, где комната мисс Мойнихэн?
   – Да, мэм, – с готовностью отвечала красавица. У нее было приятное лицо, но в ней чувствовалась какая-то серьезность, а в выражении глаз и складке рта была заметна почти печаль, словно она очень редко улыбалась. – Вторая дверь налево, за углом; надо пройти мимо вазы с плющом и… – Поколебавшись, она добавила: – Я вам покажу.
   – Спасибо, – приняла ее предложение миссис Питт. – А вы не ее горничная, нет?
   – Нет, мэм, я горничная миссис Гревилл.
   И красавица пошла вперед, а Шарлотта – за ней.
   – А вы не знаете, где горничная мисс Мойнихэн? – спросила она по дороге. – Хорошо бы заручиться ее помощью, ведь она, конечно, очень хорошо знает привычки своей хозяйки.
   – Да, мэм, знаю. Она сейчас в прачечной, варит рис.
   – Простите? – Ответ показался Шарлотте лишенным всякого смысла. – Вы хотите сказать – она в кухне?
   – Нет, мэм, ей нужен рисовый отвар. – По лицу горничной миссис Гревилл скользнуло лукавое выражение; впрочем, она была вполне дружелюбной. – Рисовый отвар, мэм, нужен, чтобы постирать в нем муслин – тогда он станет попышнее. Но сначала надо его приготовить, и мы держим для этого рис в прачечной, потому что кухарка не позволяет нам отваривать его в кухне. По крайней мере, у нас дома повариха этого не разрешает.
   – Да, конечно, – согласилась миссис Питт. – Понимаю. Благодарю вас.
   Они как раз подошли к спальне Кезии. Теперь Шарлотта уже могла обойтись своими силами.
   Она постучалась.
   Ответа не было, но она почти и не ожидала его и уже решила, что делать дальше. Постучав еще раз, миссис Питт поступила так, как сделала бы на ее месте горничная – просто вошла и притворила за собой дверь.
   Это была прекрасная комната, обитая ярким шелком, в пятнах желтого, как нарциссы, зеленовато-яблочного и местами голубого цвета. На столе красовалась ваза с белыми хризантемами и синими астрами и лежала груда газет. И тут Шарлотта вспомнила, что Кезия вроде бы так же сильно вовлечена в политические дела, как и Фергал, и, по крайней мере, столь же талантлива, как ее брат. Дело было только в том, что она женщина и не замужем: это мешало ей оказывать влияние на политику в полной мере.
   Мисс Мойнихэн стояла перед высоким, длинным столом и глядела в сад. Она даже не уложила волосы в прическу, и они свободно рассыпались у нее по спине. Очевидно, Кезия намеренно отослала горничную прочь.
   Когда Шарлотта вошла, она не повернулась посмотреть, кто это, хотя должна была слышать стук отворяемой двери, даже если не слышала звука шагов по мягкому ковру.
   – Мисс Мойнихэн! – позвала незваная гостья.
   Очень медленно Кезия повернулась. Лицо у нее опухло, а глаза покраснели. Она взглянула на Шарлотту немного удивленно и с некоторой неприязнью.
   Миссис Питт ожидала этого – в конце концов, она вторглась сюда без разрешения.
   – Мне надо с вами поговорить. – Шарлотта едва заметно улыбнулась.
   Мисс Мойнихэн глядела на нее, словно не веря ушам своим. Тем не менее супруга полицейского храбро направилась к ней.
   – Я не могла заставить себя спокойно завтракать, словно все в порядке. Вы, должно быть, чувствуете себя просто ужасно.
   Кезия очень глубоко вздохнула. Видно было, как высоко поднялась и потом опала ее грудь. Лицо ее выражало смешанные чувства: злобу, безумное желание истерически расхохотаться и даже желание ударить кого-нибудь, только бы дать выход накопившейся ярости, гневному возмущению из-за беззастенчивой назойливости Шарлотты и ее, очевидно, абсолютного непонимания происходящего.
   – Вы и понятия не имеете о том, что произошло, – хрипло ответила она.
   – Нет, конечно, не имею, – согласилась миссис Питт.
   На самом деле она очень даже понимала, что такое потрясение, неловкость и стыд. Разумеется, она бы поняла, если б мисс Мойнихэн просто рассердилась, но ей казался странным такой сильный взрыв ярости, который все еще душил эту женщину. Даже сейчас, когда она стояла перед Шарлоттой в своем прекрасном белом пеньюаре, отороченном кружевами, ее всю трясло.
   – Как он мог?! – вырвалось у Кезии, и глаза ее сверкнули жестким, ярким светом, как бриллианты.
   – Его поступок достоин презрения, для него нет никакого оправдания и прощения, – согласилась ее собеседница.
   Горло у ирландки перехватило, но она сдавленно продолжала:
   – Я думала, что знаю его. Все эти годы мы вместе боролись за наше общее дело, у нас были одни и те же мечты, мы страдали от одних и тех же утрат… И вот он совершил такое! – Последнее слово она почти выкрикнула.
   Шарлотта поняла, что Кезия вновь вот-вот потеряет контроль над собою. Надо было что-то сказать, что угодно, лишь бы смягчить ее невыносимую, душераздирающую боль. Пусть она ощутит, что по крайней мере хоть один человек относится к ней дружески.
   – Когда люди влюбляются, они совершают столько глупостей, – начала миссис Питт, – они поступают иногда совершенно несообразно со своим характером.
   – Влюбляются?! – выкрикнула мисс Мойнихэн, словно не понимая смысла сказанных слов. – Люди? Фергал не относится к числу обычных людей! Он сын одного из величайших проповедников, которые когда-либо несли людям слово Божье. Сын справедливого и праведного человека, который жил, строго соблюдая все заповеди Господни, был светочем и надеждой для всего Ольстера. Он всю жизнь посвятил тому, чтобы религия и свобода Ирландии были вне досягаемости для растленного папизма!
   Она взмахнула рукой, словно проклиная кого-то:
   – Вы живете в Англии. Вы не испытываете угрозу папизма уже несколько веков. Вы что, не знаете своей истории? Вы не знаете, сколько человек Кровавая Мэри сожгла на кострах только потому, что они не захотели отказаться от Реформации церкви? Потому, что они отказались от суеверий, индульгенций и греховности, которая пронизала всю католическую церковь, снизу доверху?
   Мисс Мойнихэн говорила, не переводя дыхания. Лицо ее вспыхнуло от ненависти и стало некрасивым.
   – Начиная с невежественного папы, который мнит, что его устами глаголет сам Бог, до самых низовых адептов, включая инквизиторов, которые уморили до смерти многих людей, желавших читать Священное Писание по-своему, и сластолюбивых католиков, поклоняющихся идолам в виде гипсовых статуй и полагающих, что все их грехи могут быть прощены, если они заплатят церкви и пробормочут несколько молитв, ведя им счет на четках!..
   – Кезия… – начала было Шарлотта, но та не слушала ее.
   – И ведь Фергал не только лег в постель с католической шлюхой, – продолжала она все более пронзительным голосом. – Она не только развратница, она еще и разрывает Ирландию на части своими лживыми стихотворениями, она разжигает страсти неумных, необразованных людей, засоряя их воображение, их душу сентиментальными, плаксивыми песнями о героях, которые никогда не существовали, и битвах, которых никогда не было!
   – Кезия…
   – А вы хотите, чтобы я отнеслась с пониманием к тому, что он сделал, махнуть на это рукой?! Вы хотите, чтобы я…
   Она осеклась из-за подступивших рыданий и потом с усилием произнесла:
   – Вы хотите, чтобы я все это приняла как должное, оправдала? Сказала, что это просто человеческая слабость, которую надлежит прощать? Никогда!
   Мисс Мойнихэн сжала кулаки перед собой, и белая кожа ее рук натянулась так, что под ней заблестели суставы.
   – Никогда! Этого простить нельзя!!!
   – Но если раскаешься в грехе, разве он все равно непростителен? – тихо спросила Шарлотта.
   – Предательство простить нельзя. – Кезия высокомерно вздернула голову, но ей опять стало трудно говорить, и она с трудом прохрипела: – А он предал все. Он – отъявленный лицемер. Он совсем не тот, каким я его считала, каким он мне представлялся, каким хотел мне казаться. Он так же не лишен слабостей, как все остальные.
   – Разумеется, он поступил дурно, но мне кажется, его грех один из самых понятных…
   Золотые волосы Кезии казались на свету сияющим нимбом вокруг ее головы.
   – Лицемерие? Обман? Ложь? Предательство всего, что он прежде защищал, и всех, кто ему верил?! – воскликнула она. – Нет, нет, это грех непростительный, это невозможно простить. Я, во всяком случае, не прощу.
   Она отвернулась и снова стала смотреть в окно. Вся ее фигура была пронизана напряжением и дышала жаждой протеста и отмщения.
   В споре с этой женщиной не было смысла. Дальнейшие увещевания только утвердили бы ее в непримиримости. И Шарлотта начала понимать всю глубину ненависти, на которой была замешена ирландская проблема. Эта ненависть жила в крови людей, в самом их естестве, и она не шла ни на какие уступки, не желала никаких исключений. Это чувство было сильнее семейных уз и естественного желания сохранять тепло и прелесть глубочайших связей и дружеских отношений.
   Но миссис Питт все еще помнила боль разочарования, которую испытала много лет назад, узнав, как несовершенен Доминик. Ведь тогда произошла такая же история. Он был мужем ее старшей сестры Сары, и Шарлотта обожала его до безрассудства. Утрата иллюзий казалась ей в то время невыносимой, но затем она стала судить о Доминике более реально, и между ними установилось нечто вроде дружбы, основанной на нежности и прощении обид, и эти новые отношения оказались гораздо более чистыми и крепкими.
   – Если вы хотите погулять в одиночестве, то вряд ли встретите кого-нибудь, кроме садовника, если пойдете в луга, – произнесла вслух миссис Питт.
   – Спасибо.
   Кезия даже не кивнула ей в ответ. Она стояла, плотно запахнувшись в пеньюар, словно хотела защититься от происков врагов, готовых сорвать с нее одежды.
   Шарлотта вышла и закрыла за собой дверь.
   Леди провели утро в написании писем, беседах и замечаниях о разнообразных привлекательных или интересных объектах искусства в доме, или в ленивом рассматривании альбомов, лежащих на столах в гостиной и будуарах. Это были собрания рисунков, картин, гравюр, силуэтов, образчиков кружев и тому подобных предметов, вызывавших восхищение или хотя бы интерес. Все эти шедевры рукоделия дам, обладавших досугом, было принято демонстрировать гостям, что давало возможность сравнить свое мастерство с умением других, получить удовольствие от этого или позаимствовать идею. Сама Эмили таким мастерством похвастаться не могла. Она просто ненавидела рукоделие и старалась заполнить свое время более полезными делами, а все эти образцы кружев и прочего были подарены ей многочисленными гостьями. Теперь же она с радостью показывала их всем желающим.
   Отсутствие Кезии доставляло меньше хлопот, чем если бы она тоже явилась в гостиную. Если бы это произошло, обстановка там стала бы невыносимой. Сегодня ссора вышла бы еще скандальней.
   Джентльмены возобновили обмен мнениями под умелым руководством Эйнсли. Атмосфера казалось наэлектризованной, что было неудивительно, но все же О’Дэй и Падрэг Дойл чему-то натянуто посмеялись, направляясь через холл к библиотеке. А Джек, шагая за ними с Фергалом Мойнихэном, беседовали – и, по-видимому, вполне дружелюбно.
   Питт увидел Телмана, когда тот тащился через конюшенный двор. Вид у «камердинера» был угрюмый.
   – Слишком много народу вокруг, – сказал он, как только подошел на безопасное расстояние к своему начальнику, так что его не могли слышать грумы и кучеры. – Я не знаю добрую половину. Это может быть кто угодно.
   – Ну, большинство – это слуги, давно живущие в Эшворд-холле, – ответил Томас. Он был не в настроении потакать придирчивому Телману. – Они живут здесь годами и никакого отношения к ирландской политике не имеют. Мы должны следить за пришлыми.
   – Чего вы ожидаете? – Инспектор саркастически вздернул брови. – Целую армию фениев, марширующую по аллее, с ружьями и взрывчаткой? Судя по атмосфере в доме, они только даром потеряют время. Его обитатели перестреляют друг друга без посторонней помощи.
   – Так слуги болтают, да? – уточнил суперинтендант.
   Телман бросил на него испепеляющий взгляд.
   – Не имеет никакого смысла нападать друг на друга в самом доме, – как можно спокойнее объяснил ему Питт. – Это было бы слишком явно. Они только сделали бы из жертвы мученика и опозорили свое имя, не говоря уж о том, что угодили бы на виселицу. Ни один из присутствующих не настолько фанатичен, чтобы пойти на такой бессмысленный шаг.
   – Вы так думаете? – упрямо опустив голову и сунув руки в карманы, спросил шагающий рядом фальшивый слуга.
   Томас увидел в сотне футов от них садовника, идущего по тропинке на пастбище.
   – Идите как следует, – быстро сказал он своему спутнику. – И выньте руки из карманов.
   – Что? – уставился на него Телман.
   – Предполагается, что вы камердинер, – сурово напомнил ему Питт, – так что ходите, как подобает камердинеру. Выньте руки из карманов.
   Инспектор тихо выругался, но подчинился.
   – Все это никчемная трата времени, – с горечью заметил он. – Нам следовало бы вернуться в Лондон и найти убийцу бедняги Денби. Вот что действительно важно. А с этими одна морока. Они все друг друга ненавидят, и даже их проклятые слуги не могут говорить друг с другом вежливо.
   Он повернулся, чтобы взглянуть на шефа, и нахмурился.
   – Вы знаете, что слуги еще придирчивее соблюдают положение и статус, чем их господа? – Инспектор вздохнул. – У каждого есть свои определенные обязанности; скорее все в доме полетит вверх тормашками, чем кто-то выполнит дело за кого-то другого, даже если надо всего-навсего на несколько ярдов отнести ящик с углем. Лакеи ни за что не унизятся до этого – ведь то обязанность горничной. И они будут стоять и смотреть, как бедная девушка, надрываясь, тащит ящик! И слуг так много, что просто диву даешься, как при этом соблюдается хоть какой-то порядок.
   Худое, тонкогубое лицо инспектора выражало презрение.
   – Мы все едим в столовой для слуг, но затем первая десятка несет свой пудинг в гостиную домоправительницы, – добавил он. – Надеюсь, вы оцените по достоинству, суперинтендант, что вас здесь считают самым нижестоящим джентльменом, поэтому я следую за другими камердинерами, строго соблюдая табель о рангах.
   Это было сказано с ядовитым сарказмом.
   – Я понимаю, что это вас раздражает, – ответил Питт, сунув руки в карманы, – но прошу вас помнить, для чего мы здесь. Вы, может быть, и неважный камердинер, но главное то, что вы хороший полицейский.
   Телман опять выругался.
   Они как раз обходили кругом здание, оглядывая подходы и укрытия, обеспечиваемые выступающими его частями и кустарником.
   – Они все запираются на ночь, – инспектор резко дернул головой в сторону фасада с рядами окон, – но разницы тут большой нет. Хороший резак с алмазом – и в одну минуту можно забраться внутрь.
   – Вот по этой-то причине дом каждую ночь сторожит егерь с собаками, – ответил Томас. – И местная полиция зорко следит за дорогами, а также за близлежащими полями. А штат обслуги в Эшворд-холле знает окрестности гораздо лучше, чем любой чужак.
   – Вы говорили с садовником? – спросил Телман.
   – Да, а также с лакеями и кучерами, грумами и мальчиками на посылках – на всякий случай, если кто-нибудь захочет войти через черный ход.
   – Да, больше ничего для безопасности придумать нельзя, – согласился инспектор и искоса взглянул на своего «господина». – Но вы не думаете, что они уже пришли к какому-то соглашению?
   – Не знаю, но я питаю уважение к способностям Эйнсли Гревилла. Он умеет заставить их разговаривать вежливо, а если учесть сегодняшнее утро, это большое достижение.
   Телман нахмурился.
   – А что случилось сегодня утром? Ваша Грейси сошла вниз, сказав, что наверху стоит ужасный крик, но не объяснила почему. Любопытная особа…
   Он отвернулся, поглядывая на гравий, по которому они теперь шли, громко шаркая ногами, и продолжил:
   – То мягкая, как масло, а в следующий момент появляется такое чувство, словно ты сунул руку в осиное гнездо. Очень самолюбива и чувствительна. Не могу понять, что она за человек. Но характер у нее есть, и служанка она хорошая.
   – Не ошибитесь насчет Грейси, – с некоторым ядом в голосе и в то же время забавляясь, предупредил его Питт. Он знал, что  его подчиненный думает о профессии слуг. – Она по-своему очень умна. А еще у нее гораздо больше практицизма, чем у вас, и уж во всяком случае, в людях она разбирается не хуже.
   – Ну, не знаю, – возразил Телман. – Она сказала, что умеет читать и писать, но…
   – И она действительно умеет.
   – Но ведь она совсем еще девчушка!
   Суперинтендант не счел необходимым возразить на это и начал подниматься по ступенькам подъезда.
   – Так о чем был крик? – настойчиво вопросил инспектор, нагоняя его.
   – Мисс Мойнихэн застала своего брата в постели с миссис Макгинли.
   – Что?! – Телман оступился и едва не упал. – Что вы сказали?
   Томас повторил.
   Его «камердинеру» ничего не оставалось, как выругаться еще раз.
   
   На ланч подали холодного фаршированного лосося, а также, на выбор, фазана в мясном соусе или зайчатину в горшочке. Кроме того, на столе была мясная запеканка, свежие овощи и молодой картофель. Скромно вошел дворецкий, который тихо сообщил Эмили, что прибыла мисс Джастина Беринг, и спросил, должен ли он пригласить ее в столовую или попросить подождать в гостиной и подать туда закуску.
   – О, пожалуйста, пригласите ее к нам, – быстро ответила миссис Рэдли и оглядела сидящих за столом – удостовериться, что все ее слышали.
   Лицо Пирса просветлело, и он встал из-за стола.
   Юдора сжалась от ожидания. Все обернулись к двери – одни из любопытства, другие из вежливости.
   Вошла молодая девушка среднего роста и очень худенькая, с точки зрения очень многих – даже слишком. У нее не было роскошных линий, которые были сейчас в моде и какими, например, отличалась Кезия, уже сидевшая в числе других за столом, но все еще очень бледная и явно расстроенная. Но что обращало на себя внимание в вошедшей, так это ее лицо. Она была темноволоса, как Айона, но черты ее лица были совсем другими. В ней не было ничего романтического, кельтского. Скорее, она походила на жительницу Средиземноморья. Лоб гладкий, линия волос надо лбом образовала совершенную дугу, глаза, опушенные густыми ресницами, выдающиеся скулы, нежный рот… И только когда она поворачивалась в профиль, становилось заметно, что нос у нее очень длинный и явно крючковатый. Это была единственная черта, которая казалась чуждой и странной, хотя в то же время она придавала всему лицу новой гостьи неповторимость и характе&#180;рность.
   – Добро пожаловать в Эшворд-холл, мисс Беринг, – тепло поприветствовала ее хозяйка. – Не хотите ли присоединиться к нам, если вы еще не ели? А может быть, вы хотите десерт? Или, по крайней мере, стакан вина?
   Джастина улыбнулась, не отводя взгляда от Эмили:
   – Спасибо, миссис Рэдли. Я была бы очень благодарна, если это не доставит много хлопот…
   – Ну разумеется, нет. – Хозяйка кивнула дворецкому, который уже стоял у сервировочного стола с приготовленным серебряным прибором. Тот выступил вперед и накрыл стол для Джастины рядом с Юдорой и напротив Пирса.
   – Могу я представить вас? – спросила Эмили. – Вы, наверное, еще не знакомы с родителями вашего будущего мужа. Мистер Эйнсли Гревилл…
   Джастина повернулась к Эйнсли и вся напряглась под своим в высшей степени модным платьем из тонкой розовой шерсти. У нее могло не быть семьи, но денег и вкуса было в достатке. Платье она надела великолепное. Юная леди сделала глубокий вдох и незаметно выдохнула, словно делая неимоверное усилие над собой. Лицо у нее было бледным, хотя кожей она обладала от природы смугловатой. Наверное, Джастина устала с дороги. Для девушки, которая не может похвастаться родословной и у которой нет никаких связей в светском обществе, очевидно, вот так, внезапно встретиться с родителями жениха было немалым испытанием. Тем более что они были родовиты и богаты, а его отец еще и занимал высокое положение в правительстве. Эмили не завидовала новой гостье. Она припомнила первую встречу с кузинами и тетками своего первого мужа Джорджа, которая прошла довольно неудачно. Родители его к тому времени умерли, но это лишь затрудняло положение.
   – Здравствуйте, мисс Беринг, – сказал Эйнсли после довольно длительной паузы. Он говорил медленно, почти небрежно. – Мы очень рады с вами познакомиться. Разрешите представить мою жену.
   Он легонько тронул Юдору за локоть, не отводя взгляда от Джастины.
   – Здравствуйте, миссис Гревилл, – ответила девушка, слегка охрипнув от волнения и закашлявшись.
   Супруга министра улыбнулась. Она нервничала не меньше вновь прибывшей.
   – Здравствуйте, мисс Беринг, – сказала она. – Я очень рада с вами познакомиться. Надеюсь, вы сможете задержаться подольше, чтобы мы могли получше узнать вас.
   – Спасибо, – приняла приглашение Джастина.
   – Ну, это, дорогая, больше зависит от миссис Рэдли, – поспешно заметил Эйнсли.
   Юдора довольно сильно покраснела, и Эмили рассердилась на Гревилла. Он поставил ее в такое неловкое положение! По ее разумению, дипломату, каким она его считала, это не делало чести.
   – Я уже сказала, что мы очень рады приезду мисс Беринг, – решительно вступила она в разговор. – Она будет очаровательным дополнением ко всем присутствующим, и так долго, как только пожелает.
   С этими словами она улыбнулась Джастине:
   – Нам как раз не хватает двух дам… да нет, по сути дела, даже трех. И вы нам очень поможете. А теперь позвольте познакомить вас с другими гостями…
   И она назвала всех сидящих за столом. Фергал был любезен, хотя и холоден. Кезия вымучила из себя улыбку. Падрэг был само обаяние, а Лоркан слегка наклонил голову и сказал: «Добро пожаловать». Даже Карсон О’Дэй выразил удовольствие по поводу знакомства.
   Пирс, конечно, и не думал скрывать своих чувств, и когда девушка встретилась с ним взглядом, стало ясно, что она полностью их разделяет.
   Он вскочил и подставил своей избраннице стул, мягко коснувшись ее плеча, помогая ей сесть, а затем вернулся на свое место.
   Все остальные гости – пожалуй, за исключением Кезии – делали над собой усилия, чтобы скрыть взаимные антипатии. Возможно, это было способом самозащиты против тех, кто понятия не имел, кто они и почему собрались вместе, а не объяснялось самым обычным побуждением сохранять видимость согласия, как это всегда бывает во время загородной светской встречи в загородной усадьбе во время долгих выходных. Если Джастина и обратила внимание на необычное множество ирландских имен, то виду не подала.
   – А как вы познакомились? – вежливо осведомилась Эмили у влюбленной пары.
   – Совершенно случайно, – радостно ответил Пирс.
   Молодой человек явно готов был с удовольствием обсуждать все, что касается его любимой. Он не мог удержаться, чтобы все время не посматривать на нее, и каждый раз, когда это происходило, девушка слегка розовела и опускала глаза. У миссис Рэдли было, однако, отчетливое чувство, что она не смущается и что это не обычное тщеславное удовлетворение: больше было похоже, что девушка словно бы робеет перед своими будущими свекром и свекровью, сидящими рядом. Такая скромность была уместна, подобного поведения от девушки и ожидали, и она поступала так же, как любая молодая женщина на ее месте.
   Эмили и сама вела бы себя таким же образом.
   Все собравшиеся тем временем сделали вид, что внимательно слушают рассказ Пирса.
   – Мы с друзьями выходили из театра, – воодушевленно повествовал тот. – Не помню теперь даже, что мы там смотрели – наверное, какую-нибудь пьесу Пинеро, – но у меня из головы сразу все выветрилось, как только я увидел Джастину. Она тоже уходила, с одним из моих профессоров – он блестящий ученый, читает прекрасные лекции, особенно по болезням сердца и кровообращения. Было совершенно естественно с ним заговорить, и я ухватился за эту возможность быть представленным Джастине.
   Он улыбнулся, словно посмеиваясь над самим собой, и добавил:
   – Я знал, что она не может быть его женой, но боялся, что это его родственница. Он мог не одобрить того, что ее знакомства ищет какой-то там студент.
   Джастина посмотрела на Эйнсли, который тоже не сводил с нее глаз. Тот сразу же опустил взгляд, а ей, казалось, стало неловко.
   – И что же, они оказались родственниками? – полюбопытствовала Юдора.
   – Нет! – воскликнул Пирс с явным облегчением. – Мисс Беринг оказалась просто его приятельницей. Он сказал, что она дочь его друга студенческих лет, с которым он поддерживал отношения вплоть до его безвременной смерти в молодых годах.
   – Как печально, – отозвалась миссис Гревилл. – И ты решил, что этим представлением ваше знакомство не окончится?
   – Ну, конечно, он так решил. – Падрэг поочередно взглянул на всех присутствующих. – Ни один стоящий молодой человек не упустит такую возможность. Если он встретил свою единственную в мире женщину, то пойдет за нею на край света, через города и веси, через горы и бурное море, если потребуется. Разве не так? – обратился он ко всем сидящим за столом.
   Гревилл-младший усмехнулся:
   – Конечно.
   Айона не отрывала взгляд от тарелки.
   – Да, куда бы ни потребовалось, – внезапно поддакнул Фергал, взглянув на Падрэга, а потом на Пирса.
   – Опояшьтесь мужеством, и к черту все страхи, – внезапно подала голос Кезия, воткнув вилку в последний кусок картофельной запеканки с мясом. – К черту небо и преисподнюю, честь и позор, – произнесла она очень отчетливо. – Иди, хватай, что потребуется, и никогда не стой за ценой, и неважно, кто за это расплачивается полной мерой!
   Пирс растерялся. Он, единственный из всех, не знал, что случилось утром, однако юноша был не настолько ослеплен своим собственным счастьем, чтобы не услышать горечь, с какой она это сказала. А гнев ее услышали и все остальные.
   – Я ничего дурного не имел в виду, мисс Мойнихэн, – ответил сын министра. – Я, разумеется, не стал бы преследовать Джастину с бесчестными целями, что было бы одинаково позорно и для нее, и для меня. Но, слава богу, она так же свободна, как и я, – и как будто отвечает мне взаимностью.
   – Поздравляю, мой мальчик! – искренно обрадовался Дойл.
   Дворецкий подал новой гостье немного холодной семги, нарезанный огурец и картофель с зеленью, а также предложил охлажденное белое вино.
   Кто-то что-то сказал об опере, которую недавно давали в Лондоне. Кто-то заметил, что уже слышал ее в Дублине. Падрэг обратил внимание на то, как трудна в этой опере партия сопрано, и О’Дэй с ним согласился.
   Эмили взглянула на Джека, и тот слегка улыбнулся.
   Дворецкий и лакеи, а также два камердинера приготовились сервировать следующее блюдо. Одним из камердинеров был Финн Хеннесси. Телман в столовой не присутствовал, и это было очень хорошо.
   Мужчины вновь приступили к политической дискуссии, и – по крайней мере, внешне – все шло как будто бы гладко. Если даже у них возникал спор по какому-то вопросу, потом на это никто даже не намекал.
   Дамы решили отправиться на прогулку в лес. Стояла ясная послеполуденная погода, по небу плыли редкие облачка, и дул мягкий ветерок, хотя рассчитывать на то, что он не усилится, не приходилось. Вечером могло внезапно задождить или же похолодать, а назавтра и вовсе задует шквальный ветер, сопровождаемый заморозками или, наоборот, слякотью. Однако погода могла сохраниться и такой же ясной, как сегодня.
   Шесть дам двинулись через лужайку. Эмили с Кезией двигались первыми. Хозяйка попыталась завязать разговор, но очень скоро поняла, что ее спутница этого не желает, и вежливо замолчала.
   Юдора выбрала себе в пару Джастину, и они шли, отставая на несколько шагов и представляя разительный констраст: миссис Гревилл – хорошо сложенная, с блеском в каштановых волосах и с гордо вскинутой головой, а мисс Беринг – очень худенькая, с черными, как вороново крыло, волосами, удивительно грациозная. Правда, когда она поворачивалась в профиль, сразу бросался в глаза ее необычный нос.
   Шарлотте пришлось идти с Айоной. Ей не очень хотелось такого общества, но к этому обязывали правила приличия, а долг перед сестрой делал подобную компанию необходимостью, так что миссис Питт оставалось только желать большего знания деревьев и растений, чтобы было о чем поговорить. Она помнила предупреждения Эмили: не обсуждать политику, религию, разводы или картофель. Однако почти все приходящее ей на ум так или иначе неминуемо вело к запретным темам. Лучше уж было гулять в молчании, чем ограничиваться замечаниями о погоде!
   Шарлотта видела, что Юдора разговаривает с Джастиной. Наверное, она расспрашивает девушку об их отношениях с Пирсом. Очевидно, жаждет узнать побольше о том, как завязалось их знакомство, и о его поведении. Интересно, почему сын ничего не рассказывал ей раньше?
   Миссис Питт уже хотела что-то сказать об этой молодой парочке, но смолчала, вдруг подумав, что тема романтической любви теперь тоже может быть под запретом. Да и что можно сказать замужней женщине, застигнутой в постели с другим мужчиной не далее как сегодня утром? Об этом не найдешь совета ни в одной книжке правил хорошего тона! Очевидно, предполагается, что с благовоспитанными леди ничего подобного произойти не может. А если найдется среди них такая злосчастная или неосторожная, то все должны притвориться, что ничего не видели. Однако в данном случае увидевшая это дама закричала во все горло.
   Когда они с Айоной достигли конца лужайки и вступили в аллею рододендронов, перед ними пролетела сорока.
   – Вот чудеса! – воскликнула Шарлотта.
   – Одна – к несчастью, – ответила ее спутница.
   – Прошу прощения?..
   – Это к несчастью – увидеть одну сороку, – пояснила миссис Макгинли. – Нужно обязательно увидеть пару или не видеть их вообще.
   – Почему?
   Вид у Айоны был таинственный.
   – Ну, это просто…
   Миссис Питт постаралась говорить очень вежливо и заинтересованно:
   – К несчастью для кого? Так считают фермеры или орнитологи?
   – Для нас. Это…
   – Суеверие?
   – Да, примета.
   – Понимаю! Извините, как я сразу не догадалась… Я думала, что вы пошутили.
   Айона Макгинли нахмурилась, но промолчала, и Шарлотта поняла, что она говорит совершенно серьезно. Возможно, эта женщина одновременно и христианкой является, и разделяет языческие предания кельтов. В ее поведении была какая-то романтическая бравада, безрассудство, очарованность, словно за внешним материальным, физическим миром ее взгляду был открыт еще какой-то другой, мистический. Наверное, именно это ее качество привлекало столь трезвомыслящего Фергала. Она должна была казаться ему средоточием волшебных видений, грез и мыслей, никогда не посещавших его голову. В каком-то смысле слова он черпал в ней обновление. Миссис Питт подумала также о том, что он может дать Айоне. Этот мужчина казался несколько твердокаменным. В нем чувствовался вызов. А может быть, миссис Макгинли в своем воображении наделила его качествами, которых в действительности не было?
   Молчание становилось неловким, и Шарлотта мучительно подыскивала слова для беседы. Они вошли в лес, и миссис Питт обратила внимание на большое количество плодов на шиповнике.
   – Грядет суровая зима, – ответила Айона и вдруг ослепительно улыбнулась. – Но это известная народная примета, не суеверие!
   Шарлотта рассмеялась, и внезапно они обе почувствовали, что им стало легче друг с другом.
   – Да, я тоже об этом слышала, но давно не видела шиповник и забыла об этой примете, – отозвалась миссис Питт.
   – Да, и я тоже, – подтвердила миссис Макгинли, – но надеюсь, что примета не подтвердится.
   Они шли под гладкими ветвями березы, которые шевелил ветер, а под ногами у них шуршала ржаво-золотистая палая листва.
   – Здесь весной цветут колокольчики, – продолжала Шарлотта. – Они расцветают, прежде чем распускаются деревья.
   – Да, знаю, – быстро отозвалась Айона. – Тогда кажется, что небо не только над головой, но и под ногами.
   Остаток пути они делились познаниями в области природных явлений, и Макгинли рассказала своей спутнице несколько ирландских легенд о камнях и деревьях, посвященных горьким и трагическим событиям таинственного прошлого.
   Вернулись они в другом порядке, за исключением Юдоры, которая все еще шла с Джастиной, расспрашивая ее о Пирсе. Эмили бросила на сестру быстрый благодарный взгляд и заговорила с Айоной, а Шарлотта взяла в спутницы Кезию.
   На пути они заметили фазанов с ярким оперением, клюющих опавшее зерно на краю поля у кромки леса, и миссис Питт что-то сказала о них. Мисс Мойнихэн ответила односложно.
   Солнце уже низко склонилось к закату, и горизонт был багрово-золотистым. На поле, протянувшемся к лесу, удлинились тени, нежно подчеркивая изгибы земли. Усилился ветер, и по небу мчались рваные облака, все сильнее его заволакивая.
   Закат стал даже ярче, а в промежутках между облаками небо окрасилось в зеленый цвет, и мысль о горячих булочках в гостиной возле камина начала казаться очень привлекательной.
   
   Грейси трудилась изо всех сил. Она помогала Шарлотте облачиться в серебристое шелковое платье.
   – Какое оно красивое, мэм, – искренно восторгалась девушка, и взгляд ее выражал беспредельное восхищение.
   Через минуту она прибавила:
   – Я узнала кое-что, узнала, зачем все эти люди здесь собрались. Надеюсь, они установят мир и дадут Ирландии свободу. Там ужасть какие несправедливости творятся! И я не очень горжусь, что я англичанка, когда слышу, что они рассказывают.
   Девушка в последний раз прикоснулась к прическе Шарлотты и поправила унизанную жемчугом диадему, чтобы та держалась поровнее.
   – Не то чтобы я им во всем верила, но если хоть что-то из того, что они сказали, верно, то, значит, в Ирландии есть ужасно жестокие и нехорошие люди, – объявила она.
   – Они есть, я полагаю, с обеих сторон, – ответила миссис Питт.
   Она осторожно рассматривала свое отражение в зеркале, но мысли ее – по крайней мере, наполовину – были заняты тем, о чем говорила горничная, и Шарлотта взглянула в ее лицо, несколько обострившееся от тревоги и сочувствия.
   – Все собравшиеся стараются изо всех сил, чтобы прийти к соглашению, – заверила она свою служанку, – и думаю, что мистер Гревилл – очень искусный дипломат. Он не отступит.
   – Да уж лучше бы не поддавался! – Грейси уже перестала притворяться, что очень занята шалью, которую держала в руках. – Там так ужасно поступают со всеми людьми – даже старухами и детьми, не только с мужчинами, которые могут и сдачи дать… Может статься, фении нехорошо делают, но они бы ничего этого делать не стали, если бы мы не полезли в Ирландию, где нам перво-наперво делать было нечего.
   – Грейси, не будем говорить о том, что там было в самом начале, – сухо ответила Шарлотта. – Если так рассуждать, то тогда и в Англию нам незачем было приходить. А кому было надо? Норманнам, викингам, датчанам? Или, может быть, римлянам? И, между прочим, шотландцы тоже пришли из Ирландии.
   – Нет, мэм, шотландцы – это те, кто в Шотландии живет, – поправила ее Грейси.
   Шарлотта покачала головой:
   – Да, я знаю, что сейчас они живут в Шотландии, однако перед ними там жили пикты. Но из Ирландии пришли шотландцы и выгнали пиктов с родной земли.
   – А куда же эти пикты подевались?
   – Не знаю. Думаю, что их, наверное, всех поубивали.
   – Ну, если шотландцы пришли из Ирландии и стали править в Шотландии, то кто же в Ирландии остался – одни ирландцы? И почему они не уживаются друг с другом, как мы здесь?
   – Потому что часть шотландцев опять вернулась в Ирландию, но к тому времени они уже стали протестантами, а остальные были католиками. И все они очень изменились за это время.
   – Ну, значит, шотландцам не надо было возвращаться назад, в Ирландию.
   – Да, наверное, не стоило бы, но теперь уже слишком поздно. И вперед можно двинуться только с того места, на котором мы сейчас стоим.
   Грейси довольно долго думала над этим, прежде чем согласилась со своей госпожой, которая уже собиралась выйти.
   Шарлотта встретилась с Томасом у подножия лестницы и даже удивилась, какое удовольствие она почувствовала, встретив его восхищенный взгляд. От радости у нее вспыхнули щеки. Муж предложил ей руку, а она приняла ее и вплыла вместе с ним в гостиную.
   За обедом все опять чувствовали себя не в своей тарелке, но все же не так, как прежде. Теперь, когда гостей стало больше за счет Пирса и Джастины, появилась возможность поговорить о чем-то еще, кроме собственных интересов или ничего не значащих пустяков.
   Раньше за столом сидело слишком мало людей, чтобы трения между некоторыми из них были незаметны, и для хозяйки это был просто кошмар. Во-первых, рассаживая гостей, надо было соблюдать преимущества в социальном положении, так как, отдав предпочтение кому-то одному, можно было случайно оскорбить сразу нескольких. Если первенство не было продиктовано титулом или официальным положением, то следовало принимать во внимание возраст. И тем не менее нельзя же сажать Фергала рядом с Лорканом Макгинли или напротив него! Да и рядом с Айоной посадить его тоже невозможно в силу обстоятельств, которые мучительно ясны для одних и совершенно непонятны для других. Наконец, совершенно очевидно, что нельзя было также посадить рядом с братом Кезию. Она все еще кипела от негодования и в любую минуту могла взорваться.
   Спасал положение Карсон О’Дэй. Он, по-видимому, был способен – и согласен – вести любезные разговоры с любым из присутствующих. К тому же у него имелось в запасе большое разнообразие безобидных тем – от кованых рисунков на грузинском серебре до извержения Везувия.
   Падрэг Дойл рассказал забавную историю об ирландском лудильщике и приходском священнике, и все дружно рассмеялись, за исключением Кезии, но он не обратил на это внимания.
   Пирс и Джастина слушали только друг друга.
   Юдора выглядела немного печальной, словно от понимания, что утратила нечто, считавшееся своим, а у Эйнсли вид был скучающий. Время от времени в его глазах мелькало тревожное выражение, иногда казалось, что ему трудно глотать, а иногда у него вздрагивали руки. Министр порой не слышал обращенных к нему слов, как будто мысль его бродила где-то еще, и ему приходилось просить повторить сказанное. Да, это, наверное, настоящая пытка – быть ответственным за подобное совещание! Ярмо борьбы с невозможным сокрушало людей и посильнее его.
   Если Гревилл чего-то опасался, у него были на это свои основания. Угроза безопасности все еще существовала, и это прекрасно понимали и он, и Питт.
   Никто не заговаривал о разводе, в котором были замешаны Парнелл и Кэти О’Ши. Если что-то и сообщалось в газетах, никто об этом не упоминал.
   Все собравшиеся уже наполовину справились с холодными закусками – лопатка ягненка, шпигованное мясо в кляре и холодная маринованная оленина с огурцами и луком, – когда за столом разгорелась ссора. Начала ее Кезия. Весь вечер она старалась подавлять свой гнев и довольно вежливо переговаривалась то с одним, то с другим соседом по столу, а присутствия Айоны просто-напросто не замечала. Но в конце концов ее гнев взял верх, причем был он направлен исключительно на брата.
   Фергал сделал довольно небрежное замечание о протестантском кодексе морали.
   – В нем очень много субъективного, – сказал Мойнихэн Джастине и немного наклонился вперед над столом. – Он больше опирается на индивидуальное чувство ответственности, на прямое общение человека и Бога, не прибегая к посредничеству священника, который, в конце концов, смертен, как и все остальные, и так же не чужд человеческих слабостей.
   – Но некоторые не чужды их больше, чем другие, – с горечью заметила Кезия.
   Ее брат слегка покраснел, но никак не отозвался на это замечание.
   – Протестантский пастор – это вожак своей паствы, и только, – продолжал он, не отрывая взгляда от мисс Беринг. – Нужна, в высшей степени нужна и необходима вера, но не в чудеса и магию, а в непреложную силу Христа – Спасителя наших душ.
   – Мы веруем также в усердный труд и послушание, в чистый и праведный образ жизни, – сказала его сестра, тоже устремив пристальный взгляд на Джастину. – По крайней мере, верующие так думают и говорят.
   Затем она круто обернулась к Фергалу:
   – А как ты полагаешь, дорогой брат мой? Чистота почти священна. Ни один нечистый не войдет в Царство Небесное. Мы отличаемся в этом от адептов римской церкви, которые могут грешить с понедельника до субботы, при условии, что в воскресенье исповедуются своему священнику, сидящему в маленькой темной комнатушке за решетчатым окошком. А он выслушает все твои грязные маленькие тайны и скажет, сколько молитв должно прочитать, и отмоет тем самым твои грехи – до следующего раза, когда все повторится с самого начала. Уверена, что все так и будет, ведь он выслушивал подобные исповеди столько раз…
   – Кезия, – попытался перебить ее Мойнихэн.
   Но эта женщина по-прежнему не обращала на него никакого внимания, сверля Джастину горящим взглядом, а на щеках ее пламенели два пятна. Руки, в которых она держала вилку и нож, сильно дрожали.
   – Но мы, протестанты, совсем не такие, – заявила она. – Мы никому не рассказываем о своих грехах, одному только Богу… хотя Ему все и так ведомо! Как будто от Него можно скрыть в своем грешном, грязном сердце хоть единственный, самый мелкий грешок! Как будто Он не обоняет зловоние лицемерия и за тысячу миль от Него…
   За столом воцарилось жгучее молчание. Падрэг откашлялся, но, похоже, не смог собраться с мыслями, чтобы ответить.
   Юдора слабо простонала.
   – Видите ли… – начал было Эйнсли.
   Но тут Джастина улыбнулась, глядя прямо в глаза Кезии:
   – Мне кажется, единственное, что имеет значение, – жалеете ли вы о случившемся или нет. А кому вы поверяете свои сожаления – неважно, – говорила девушка очень тихо. – Если вы понимаете, что поступили дурно, и не хотите так поступать в дальнейшем, тогда вы должны измениться, и, мне кажется, лишь это и имеет значение, не правда ли?
   Мисс Мойнихэн удивленно воззрилась на нее.
   Однако Фергал все испортил. На лице его вспыхнул румянец смущения и в то же время оскорбленного самолюбия.
   – Мысль, что ты подотчетен кому-то еще, кроме Бога, что любой человек имеет право тебя судить, прощать или проклинать… – заговорил он раздраженно.
   Сестра резко обернулась к нему:
   – Тебе это не нравится, не так ли? – Она хрипло и несколько визгливо рассмеялась. – Никто не вправе тебя судить, не так ли? Господи Боже, за кого ты, Фергал, себя принимаешь?! Мы – да, мы – тебя судим! Я тебя сужу и объявляю тебя виновным. Ты – лицемер!
   – Кезия, иди в свою комнату и успокойся, – процедил ее брат сквозь зубы. – Ты в истерике. Это…
   Но он не успел докончить фразу. Мисс Мойнихэн откинулась на спинку стула, схватила свой наполовину выпитый стакан и выплеснула остатки ему прямо в лицо. После этого она вскочила с места и выбежала из столовой, чуть не налетев на горничную, которая несла соусник с подливкой и едва успела отскочить в сторону.
   Наступило молчание и общее замешательство.
   – Извините, – выдавил из себя подавленный Фергал. – Моя сестра… в настоящее время находится… в очень нервном состоянии. Я уверен, что завтра она будет глубоко в этом раскаиваться. Прошу ее извинить, миссис Рэдли… дамы…
   Миссис Питт посмотрела на Эмили и встала.
   – Наверное, надо пойти взглянуть, все ли с нею в порядке. Мне кажется, она очень взбудоражена.
   – Да-да, это хорошая мысль, – согласилась миссис Рэдли, и Шарлотте показалось по глазам сестры, что та завидует ее возможности скрыться.
   Супруга полицейского вышла из столовой, окинула взглядом пустой коридор и стала подниматься по лестнице. Единственным убежищем для Кезии могла быть только ее спальня. Сама Шарлотта тоже поспешила бы в укрыться в своей комнате, если б закатила такую сцену. Она точно не рискнула бы спрятаться в более доступном для других месте, вроде оранжереи или гостиной.
   На лестничной площадке Шарлотта увидела служанку – девочку-подростка, примерно в том возрасте, в каком была Грейси, когда впервые пришла к ним в дом.
   – Мисс Мойнихэн здесь не проходила? – спросила она девочку.
   Та кивнула, вытаращив глаза. Пряди волос торчали у нее из-под кружевного чепца.
   – Спасибо. – Шарлотта уже знала, где находится комната Кезии, и, как и в первый раз, открыла дверь, не ожидая разрешения.
   Ирландка, свернувшись в клубок, лежала на постели в ворохе своих пышных юбок.
   Незваная гостья закрыла дверь, подошла к ней и села на край постели.
   Кезия не пошевелилась.
   Шарлотта не могла сделать так, чтобы мисс Мойнихэн перестала мысленно видеть ту страшную сцену или изменила свое мнение об увиденном. Изменить можно было только отношение Кезии к этой сцене.
   – Вы чувствуете себя сейчас страшно несчастной, да? – начала миссис Питт тихо и совершенно бесстрастно.
   Несколько минут ирландка лежала совершенно неподвижно. Затем она медленно повернулась, села, опираясь на подушки, и посмотрела на Шарлотту уничтожающим презрительным взглядом.
   – Я не несчастна, – чеканя слова, произнесла она, – как вы соблаговолили деликатно выразиться. Не знаю, каковы ваши моральные убеждения, миссис Питт. Возможно, прелюбодействовать с чужой женой совершенно допустимо в вашем кругу, хотя я предпочла бы думать иначе.
   Она сгорбилась, словно от холода, хотя в комнате было тепло, и продолжила:
   – Для меня же это отвратительно. И для любого порядочного человека это грех. А для такого, как мой брат, который знает, что есть добро, а что – зло, который был воспитан в Божьем страхе одним из самых почтенных, справедливых, мужественных проповедников своего времени, – это грех непростительный.
   Ее лицо при этих словах исказилось от гнева, а светлые глаза, с покрасневшими от горьких слез веками, вспыхнули яростным огнем.
   Шарлотта пристально посмотрела на собеседницу, стараясь найти слова, которые дошли бы до ее разгоряченного, возбужденного сознания.
   – У меня нет брата, – ответила она задумчиво, – но если бы такое сделала моя сестра, я была бы уязвлена и сожалела об этом больше всего на свете. Разумеется, я бы стала с нею ссориться и допытываться, зачем она так многим пожертвовала, чтобы получить так мало. Но не думаю, что я прекратила бы с нею отношения. Ведь она младше меня. Я считаю, что защищать ее – моя обязанность. Фергал ведь тоже моложе вас?
   Кезия поглядела на нее так, словно этот вопрос был бессмысленным.
   – Вы не понимаете. – Она быстро теряла терпение. – Я стараюсь быть с вами достаточно вежливой, но вы являетесь ко мне без приглашения и сидите здесь, проповедуя всякие банальности о том, что бы вы стали делать на моем месте. Но вы не имеете и малейшего представления, в чем суть дела! И вы не на моем месте и не понимаете, что я испытываю. У вас нет политических амбиций, нет даже вкуса к политике. И вы не можете знать, что это такое, если вы женщина. Вы очень удачно и удобно устроились в жизни – хороший муж, дети есть, наверное… Вы, по-видимому, очень любите своего мужа, а он – вас. Поэтому, пожалуйста, уйдите и оставьте меня одну!
   Снисходительный тон и пренебрежение, которые проявила эта женщина, бесили Шарлотту, но она сделала над собой огромное усилие и заговорила все так же сдержанно:
   – Я пришла потому, что не могла беззаботно обедать, когда вы в таком горе. И не будем обсуждать, что бы я стала делать, будь я на вашем месте. Это неважно. Я просто хочу вас убедить, что, отказываясь разговаривать со своим братом, вы раните этим прежде всего себя. – Она нахмурилась. – И потом, если вдуматься, каков будет результат вашего отчуждения от него?
   – Не понимаю, что вы имеете в виду. – Мисс Мойнихэн, прищурившись, откинулась на подушки.
   – Вы полагаете, что он из-за этого перестанет видеться с миссис Макгинли? – спросила Шарлотта. – Неужели вы думаете, что он поймет, как это недостойно, что это противоречит всем его жизненным убеждениям и, разумеется, неумно с политической точки зрения, если он собирается представлять интересы своего народа? Да, Господи Боже, разве ситуация мистера Парнелла не является достаточным доказательством, что  для мужчин важнее?
   Вид у Кезии стал слегка удивленным, словно она и не думала о таком повороте событий. Однако мисс Мойнихэн должна была знать о бракоразводном процессе, который шел сейчас в Лондоне и на котором капитан О’Ши поносил Чарльза Стюарта Парнелла, лидера ирландской национальной партии, своего ответчика по суду. Мисс Мойнихэн, очевидно, не вполне отдавала себе отчет, что означает победа О’Ши.
   – Я ко всему этому отношусь не так, – продолжала миссис Питт. – Когда люди влюбляются – безумно, неудержимо, исступленно, – их часто не останавливает соображение, что  будет, чем они поплатятся, если все выйдет наружу. И если вашего брата не останавливает даже понимание того, что он потеряет, то что ему ваше неудовольствие?
   – Да, конечно! – хрипло рассмеялась Кезия, словно эта мучительная мысль казалась ей забавной. – Нет, разумеется, его это не остановит. И я гневаюсь не потому, что рассчитываю на его понимание или раскаяние. Я просто в ярости на него и ничего не могу с этим поделать. И дело даже не в том, что он изменяет своим убеждениям, что он портит себе карьеру, что предает людей, веривших в него. Я не смогу ему простить – и никогда не прощу – его откровенное, его проклятое лицемерие!
   – Не сможете? – слегка удивленно спросила ее собеседница. – Да, когда любимые вами люди падают так низко, попирая собственную честь, это ужасно больно…
   От промелькнувшего воспоминания у нее снова болезненно сжалось сердце. Сначала боль внезапного открытия, которого лучше бы не делать, затем – медленное примирение и постепенное забвение самого худшего, и – спасительная нежность, которая позволяет сохранить в памяти только самое ценное и прекрасное из пережитого.
   – Иногда сердишься, потому что случилось то, чего не должно было случиться. Но кто знает, может быть, так было нужно? – продолжала Шарлотта. – Может быть, вашему брату необходимо было поддаться слабости, чтобы потом ее преодолеть. И со временем он уже не станет так безоговорочно осуждать других. Он…
   Ирландка резко и хрипло расхохоталась:
   – О, ради бога, замолчите! Вы не понимаете, о чем речь! – Она повернулась и подтянула к подбородку колени, словно защищаясь. – Вы несете какую-то возвышенную чепуху. Я бы легко простила его, если бы он проявил только слабость. Видит Бог, мы все слабы! – Ее лицо, обычно такое мягкое и доброе, ожесточилось от боли и горестных воспоминаний. – Но когда я полюбила католика, полюбила всей душой и сердцем – вскоре после смерти отца, – Фергал даже слушать меня не захотел! Он запретил мне с ним видеться. Он даже не дал мне самой ему об этом сказать.
   Голос у нее совсем охрип от вновь нахлынувшей горечи, и говорила она с трудом, очень неразборчиво:
   – Он сам ему все сказал… он сказал Кэйзалу, что никогда не позволит мне выйти за него замуж. Это было бы кощунством по отношению к моим религиозным верованиям. И то же самое он сказал и мне. Я была слишком юна, чтобы выйти замуж без разрешения. А он по закону был моим опекуном. Я не могла бежать с Кэйзалом и обвенчаться без благословения нашей церкви. Я выслушала Фергала и покорилась его воле. Я рассталась с Кэйзалом.
   Слезы покатились по ее щекам, но теперь это не были слезы гнева и ярости. Женщина плакала, вспоминая сладость первой любви и вновь переживая утрату.
   – А теперь он мертв. И я никогда больше с ним не встречусь, – закончила она свой рассказ.
   Шарлотта молчала.
   Кезия посмотрела на нее:
   – Вот почему я не могу простить Фергала за то, что он спит с католичкой, да к тому же с чужой женой. Когда я снова принесу цветы на могилу Кэйзала, как я смогу ему все объяснить?!
   – Да, я, наверное, тоже не смогла бы такое простить, – призналась Шарлотта, застыв на месте. – Извините меня за поспешное суждение.
   Мисс Мойнихэн пожала плечами и начала искать носовой платок. Миссис Питт выдвинула ящик прикроватного шкафчика, вынула платок и подала ей. Та яростно высморкалась.
   – Но то, что я вам сказала, тоже верно, – извиняющимся тоном добавила Шарлотта. – Он ваш брат, не так ли? Вы действительно хотите разорвать все узы между вами? Разве вы не будете от этого страдать, причем не меньше, чем он? Да, он совершил ужасный поступок. Но рано или поздно он за это поплатится.
   – Справедливое воздаяние Господне? – усмехнулась Кезия. – Не уверена, что я верю в возмездие свыше.
   Она поджала губы, но, скорее, не от горечи, а от насмешки над собой:
   – Как бы то ни было, я не собираюсь ждать до Божьего суда.
   – Да нет, это обыкновенный человеческий грех, – поправила ее миссис Питт, – и в таких случаях возмездие не заставляет себя долго ждать, даже если он сейчас и не раскаивается.
   Мисс Мойнихэн молчала, задумавшись.
   – Вы действительно хотите, чтобы между вами легла непреодолимая пропасть? – спросила Шарлотта. – Непреодолимая для вас?
   Кезия долго молчала, прежде чем ответить.
   – Нет, – неохотно сказала она наконец и еле заметно улыбнулась, – теперь все мне кажется не таким пропащим, как вначале. Прошу меня извинить.
   Миссис Питт тоже улыбнулась:
   – Ну и хорошо. Судить окончательно и бесповоротно – это такая глупость и такая мужская черта, правда?
   На этот раз ирландка рассмеялась.
   
   Остаток вечера прошел напряженно. Кезия не вернулась в столовую, что, возможно, было и неплохо. Тем не менее одно присутствие Лоркана уже заставляло всех опасаться несчастья. Все старательно избегали упоминания о бракоразводном судилище Парнелла и О’Ши, а это означало, что следует избегать разговоров и на многие другие политические темы. Беседа свелась к сугубым тривиальностям, и в конце концов все удалились к себе пораньше, облегченно вздыхая.
   Шарлотта сидела на туалетном пуфе в самом сокровенном месте своей спальни.
   – Это же просто ужасно, – сказала она, растирая волосы шелковым шарфом, чтобы они были гладкими и блестящими. – В такой взрывной обстановке вряд ли стоит опасаться фениев-динамитчиков и террористов извне.
   Томас уже сидел в постели.
   – Что тебе сказала Кезия Мойнихэн? – поинтересовался он. – Она и дальше собирается устраивать сцены, до самого конца встречи?
   – Она во многом права, – вздохнула Шарлотта и повторила рассказ Кезии.
   – Наверное, мне надо и его охранять, – сухо ответил Питт, – от Кезии и Лоркана Макгинли, который еще больше прав, чем она. А еще от Айоны, если они поссорятся, или он разорвет с ней отношения, или она захочет их разорвать, а он будет против… И от Карсона О’Дэя, за то, что он вредит делу протестантской борьбы.
   – Или – от Эмили, – добавила Шарлотта, – за то, что он превратил и без того неудачное увеселение в ее доме в сплошной кошмар.
   Молодая женщина положила шарф и погасила газовую лампочку над туалетным столиком. Теперь темноту освещал только догорающий огонь в камине. Она скользнула в постель и уютно устроилась рядом с мужем.
   
   И опять утром их разбудил громкий, душераздирающий вопль.
   Питт выругался, немного поерзал в кровати и глубже зарылся головой в подушку.
   Вопль повторился, громкий и полный страха.
   Суперинтендант неохотно вылез из постели и, спотыкаясь, двинулся за халатом. Он отворил дверь и вышел на лестничную площадку. В двадцати шагах от него, на пороге ванной комнаты Гревилла, стояла красивая горничная, Долл, посеревшая от ужаса. Она прижала руки к горлу, словно ее душили.
   Томас подошел к девушке и, положив обе руки ей на плечи, отодвинул ее в сторону и заглянул внутрь.
   Обнаженный Эйнсли Гревилл лежал в ванне – его лицо, плечи и грудь оставались под водой. Сомнений быть не могло. Он был мертв.
  
         Глава 4
   
   Питт круто повернулся, загородив собой вход в ванную.
   – Уведи ее и позаботься о ней, – сказал он Шарлотте, вышедшей на лестничную площадку. Было ясно, что полицейский имеет в виду Долл, которая стояла, слегка пошатываясь и ловя ртом воздух. Томас встретился с женой взглядом. – Гревилл мертв.
   Миссис Питт, немного помедлив, обняла за талию несопротивляющуюся служанку и повела ее прочь.
   Теперь на площадку вышло уже несколько человек, только что проснувшихся, встревоженных, но все еще помнящих о конфузном происшествии накануне.
   – Что стряслось на этот раз? – Падрэг Дойл прошел мимо испуганного, взлохмаченного Пирса, стоящего около перил. Позади него стояла Юдора, обеспокоенная, но как будто ничего не опасающаяся.
   Мистер Мойнихэн как раз выходил из своей спальни, расположенной напротив комнаты Питтов. Он мигал, а волосы его были взлохмачены, словно он только что проснулся. Фергал оставил дверь распахнутой, и все могли убедиться, что Айоны в его комнате нет.
   – Что стряслось? – спросил и Падрэг, взглянув на Томаса, потом на Шарлотту, а потом снова на Питта.
   – Боюсь, несчастный случай, – тихо ответил суперинтендант. – Незачем пока высказывать иные предположения. И в настоящий момент помочь уже ничем нельзя.
   – Вы хотите сказать… случай фатальный? – На какое-то мгновение Дойл, по-видимому, испугался, но это был не такой человек, чтобы запаниковать и потерять над собой контроль. – Эйнсли?..
   – Да, боюсь, что так. – Томас протянул руку, чтобы закрыть дверь в ванную.
   – Понимаю. – Падрэг, весь внимание и мягкость, повернулся к Юдоре. Он обнял ее за плечи, и нежность этого жеста сразу взволновала его сестру.
   – Что случилось?! – Она вырвалась и повернулась к нему так, чтобы видеть его лицо.
   – Эйнсли, – ответил Дойл, глядя на нее в упор. – И ты не в состоянии ничем помочь. Давай уйдем. Я провожу тебя в твою комнату и посижу с тобой.
   – Но Эйнсли… – Казалось, миссис Гревилл еще ничего не поняла.
   – Да, дорогая, он умер, и ты должна крепиться.
   Брат и сестра зашагали по коридору. За ними прошел Карсон О’Дэй, а с противоположного конца коридора, в красивом темно-синем халате, к ним направилась Айона. Пышные волосы, подрагивая в такт ее движениям, рассыпались у нее по спине, похожие на ночное облако.
   Вид у Фергала стал испуганным – очевидно, от слов, которые Падрэг выбирал с такой осторожностью.
   – Мистер Дойл… – начал было Питт.
   Но тот явно не понял, что хочет сказать Томас, и пояснил:
   – Она моя сестра.
   – Да, и я хотел просить вас проводить миссис Гревилл в ее комнату. – Томас слегка покачал головой. – И попросить горничную миссис Рэдли пройти к ней. Не думаю, что ее собственная горничная сейчас в состоянии ей чем-то помочь. И не попросите ли вы, чтобы кто-нибудь прислал сюда Телмана?
   Затем суперинтендант оглянулся.
   Появилась очень взволнованная Эмили: она уже предвидела очередное посягательство на светские приличия. Джека нигде видно не было. Наверное, он давно уже встал и ничего не слышал.
   Миссис Рэдли с одного взгляда на своего зятя поняла, что на этот раз произошло нечто посерьезнее любовного скандала. Она сделала глубокий вдох и приготовилась выдержать новый удар судьбы.
   – Мне очень жаль, но должен сказать, что Эйнсли Гревилл мертв, – оповестил собравшихся Питт. – Ему ничем нельзя помочь. И лучше всего нам всем вернуться к себе и одеться, как подобает. Мы еще не знаем точно, что произошло и какие меры следует предпринять. Пожалуйста, кто-нибудь, разыщите мистера Рэдли и сообщите ему.
   Падрэг к тому времени уже ушел вместе с Юдорой.
   – Давайте я это сделаю, – предложил О’Дэй. Он был бледен, но самообладания не утратил. – То, что это случилось именно сейчас, – настоящая трагедия. Он был выдающимся человеком. Наша лучшая надежда на возможность умиротворения.
   Карсон вздохнул, повернулся и стал спускаться по лестнице, плотно запахнув халат и шаркая домашними туфлями по деревянным ступенькам.
   После этого вперед выступил Пирс.
   – Я могу что-нибудь сделать? – хрипло, но довольно твердо осведомился он.
   Глаза у молодого человека были очень расширены, и он слегка дрожал, словно еще не до конца понял, что произошло.
   – Я почти закончил свой медицинский курс. Со мной все будет сделано гораздо быстрее и с наименьшей оглаской, чем если посылать за кем-нибудь в деревню. – Он немного откашлялся. – А затем я хотел бы пойти к матери. Дядя Падрэг – это очень хорошо, но мне кажется, это я должен быть с ней сейчас. И… Джастина. Она ужасно расстроится, когда узнает, и, наверное, это я ей должен сказать…
   – Но позднее, – перебил его Питт. – Сейчас нам нужен врач, чтобы он мог осмотреть тело вашего отца.
   Гревилл-младший вздрогнул.
   – Да, – согласился он, и лицо его приобрело жесткое выражение. – Да, конечно.
   Томас открыл дверь и отступил на шаг, чтобы студент-медик мог войти. Люди на лестничной площадке стали расходиться. Скоро должен был появиться Телман.
   Как только Пирс вошел, полицейский закрыл дверь и стал наблюдать, как юноша подходит к ванне, полной почти до краев, к обнаженному трупу отца. Затем Томас приблизился почти вплотную к ванне. На всякий случай – вдруг при виде страшного зрелища сын министра лишится чувств? Даже самая сильная воля порой бессильна против физического шока. Как бы много мертвых тел этому человеку ни приходилось видеть на занятиях, это было совсем другое…
   Пирс качнулся, но наклонился вперед, схватившись за край ванны, чтобы устоять на ногах. Потом он медленно опустился на колени и дотронулся до лица, а затем до рук мертвого Эйнсли.
   Томас наблюдал. Он тоже так и не смог привыкнуть к зрелищу смерти, даже такой, ненасильственной, какой, по-видимому, была эта. Всего несколько часов назад суперинтендант видел Эйнсли Гревилла живым. Это был человек выдающейся жизненной энергии и ума, сильная личность. Оболочка, лежавшая в ванне, наполовину скрытая водой, была так похожа на этого человека, но в то же время совсем, совсем не была им. В каком-то смысле слова это было ничто. Воля и интеллект умершего уже пребывали где-то в неизвестности.
   Питт взглянул на руки Пирса. Они были сильными и тонкими. Такие руки могут стать руками хирурга. Они совершали совершенно профессиональные и в то же время продиктованные интуицией испытующие движения, определяющие температуру тела, ищущие травму, но так, чтобы не потревожить его. Каких же волевых усилий стоит молодому Гревиллу эта внешняя сдержанность! Любил ли он умершего всем сердцем или нет, были они близки душевно или не были, этот мертвый человек – его отец, а это всегда особые отношения.
   Томас напряженно старался запечатлеть в памяти все штрихи, все аспекты того, что видел. Он отметил про себя, что вода нисколько не изменила свой цвет.
   «Черт побери, где же Телман?» – нетерпеливо подумал полицейский.
   – Он мертв с позднего вечера, – сказал Пирс, вставая. – Это практически очевидно. Вода в ванне холодная. Полагаю, она была очень горячей, когда он лег в нее, и это отсрочило окоченение, но вряд ли это так уж важно.
   Юноша выпрямился и отступил от ванны на шаг. Он был очень бледен и с трудом переводил дыхание.
   – Можно довольно легко представить, что случилось. На затылке след от очень сильного ушиба. Я нащупал даже повреждение черепа. Он, наверное, поскользнулся, входя в ванну, а может, уже когда выходил… – объяснил будущий врач.
   Пирс старался не смотреть на тело.
   – Наверное, он поскользнулся на мыле. Я не вижу куска, но вода мыльная. Он ударился головой и потерял сознание. Люди тонут в ванне. Это случается довольно часто, – закончил Гревилл-младший.
   – Спасибо. – Томас не сводил с него пристального взгляда. За этим внешним спокойствием могла скрываться невыносимая боль, и ее в любой момент могло сменить шоковое состояние.
   – Но вам, конечно, придется пригласить кого-то другого, чтобы документально засвидетельствовать смерть, – поспешил добавить Пирс. – Подписанное мною, такое свидетельство не будет иметь юридической значимости, даже если я не был бы… его сыном. – Он с усилием сглотнул и закончил фразу: – Я ведь еще… не окончил курс.
   – Понимаю.
   Питт хотел еще что-то добавить, но внезапно в дверь ванной кто-то резко постучал. Суперинтендант открыл ее, и в ванную вошел Телман. Он быстро взглянул на Пирса, затем на тело в ванне и повернулся к своему начальнику.
   – Я могу теперь пойти к Джастине? – спросил Гревилл и, слегка нахмурившись, тоже взглянул на инспектора: он не понимал, почему слуге позволили столь бесцеремонно войти.
   – Да-да, – ответил Томас, – идите к ней и к вашей матушке, конечно. Я правильно понял, что мистер Дойл – ее брат?
   – Да, а что такое?
   – Полагаю, он поможет вам в необходимых приготовлениях, но я был бы очень обязан, если бы вы сообщили мне о ваших возможных контактах вне Эшворд-холла.
   – Но почему?
   – Ваш отец – государственный чиновник, выполнявший в этот уикенд деликатное поручение. Нам следует официально известить правительство, прежде чем это сделает кто-то другой.
   – О… да, конечно. Я об этом не подумал.
   Если Пирса и удивило, почему этим озабочен Питт, он ничем не выдал своего удивления. Очевидно, юноша был слишком расстроен, чтобы думать о подобных пустяках.
   Как только он ушел, Телман наклонился над ванной и пристально оглядел мертвое тело.
   – Естественная причина или несчастный случай? – спросил он, хотя в голосе у него явно прозвучали скептические нотки. – Странное событие, не правда ли? И это после всех наших опасений и предосторожностей…
   Томас снял с сушилки полотенце и прикрыл им туловище Гревилла из соображений приличия.
   – Такое впечатление, словно он поскользнулся, упал и потерял сознание, ударившись головой о край ванны, – сказал он задумчиво.
   – А это означает, что он утонул. – Нахмурив лоб, Телман продолжал смотреть на труп.
   – Да, похоже. Но все же это странно, если учесть, что ему угрожали.
   Инспектор подошел к маленькому оконцу и внимательно его осмотрел. Оно было около двух футов в длину и в ширину, а его открывающаяся створка – вполовину меньше. Располагалось окошко на высоте примерно в двадцать футов.
   Питт покачал головой.
   Телман отказался от посетившего его подозрения и снова подошел к ванне:
   – Что, если мы его потревожим? Это не во вред делу.
   – Придется, – согласился суперинтендант. – Пройдет много времени, прежде чем мы доставим сюда доктора из деревни. Мне придется позвонить Корнуоллису. Но я хочу узнать как можно больше еще до звонка.
   Его подчиненный фыркнул:
   – Так, значит, мы больше не играем в наши игры?
   Томас поглядел на него с насмешкой:
   – Давайте еще немного не будем открывать нашу тайну. Поднимите его, а я внимательно осмотрю рану на затылке.
   – Подозрительная? – быстро взглянул на него Телман.
   – Осторожно, – вместо ответа предупредил его начальник, – держите его вертикально. Возьмите за руки и наклоните немного вперед, если сможете. Он уже окоченел. Я хочу видеть рану.
   Инспектор исполнил просьбу суперинтенданта – возможно, не очень ловко, так как, к своему большому неудовольствию, замочил рукава.
   Питт внимательно оглядел рану, а потом осторожно потрогал кончиками пальцев мокрую прядь волос. Как Пирс и сказал, череп был проломлен как раз у основания, а рана была с неровными краями, округлая и довольно широкая.
   – Ну как? – спросил фальшивый камердинер.
   Томас потрогал рану – она оказалась примерно той же ширины, что и край ванны.
   – Ну, в чем дело? – нетерпеливо спросил его помощник. – Его очень неудобно держать. Он негнущийся, словно кочерга, и скользкий. Наверное, в воде есть мыло!
   – Это часто случается в ваннах, – согласился с ним Питт. – Но тогда Пирс прав: министр упал и ударился. Скорее всего, когда выходил из ванны, а не когда опускался в нее.
   – Да какое это имеет значение? – опять с нетерпением проворчал инспектор, рубашка которого все больше намокала в холодной воде.
   – Ну, может быть, и никакого, – уступил Питт, – просто первое более вероятно, чем второе. Вода была уже мыльная, и он поскользнулся.
   – Значит, надо было в тазу мыться, как всем прочим! – отрезал Телман. – В тазу не утонул бы.
   – Но форма не та, – неожиданно очень тихо заметил его шеф.
   Инспектор уже хотел ответить очередной дерзостью, но, пристальнее вглядевшись в выражение его лица, переспросил:
   – Что не то?
   – Рана. Края у ванны закруглены, а рана – ровная, прямая.
   – О чем это вы?
   – Не думаю, что он ударился о край ванны.
   – Но тогда что же это?
   Питт медленно обвел взглядом ванную комнату. Она была большой, приблизительно десять на четырнадцать футов. Ванна находилась в центре, напротив двери. Кроме того, там были две отдельные железные вешалки для полотенец и умывальник с тазом, а около них – большой, синий с белым, фаянсовый кувшин. Был еще маленький столик, а на нем – ваза с цветами и двумя-тремя безделушками. Около двери стояла сложенная ширма, которая, видимо, обычно защищала купающихся от сквозняков. Очевидно, Гревиллу она не понадобилась. На стене висело большое зеркало, а у противоположной стены виднелся стол с мраморной крышкой для щеток и банок с солями и маслами.
   – Могли его ударить одной из этих банок? – предположил Питт. – Может быть, вот этой, розовой? У нее подходящий размер.
   Он подошел к столу, оставив Телмана держать мертвое тело, и внимательно, не дотрагиваясь, оглядел банку. Насколько он мог заметить, никаких следов – например, от мыла – на ней не было. Иначе можно было бы предположить, что ею воспользовался сам Гревилл. Томас обхватил банку рукой. Ее было очень удобно держать. Кроме того, она оказалась достаточно тяжелой и могла послужить эффективным оружием, если нанести удар с размаху и с силой.
   Суперинтендант поднес банку к краю ванны и осторожно совместил ее дно с краями раны на голове Эйнсли. Оно было точно такой же ширины.
   – Так что, убийство? – выпятив губы, сварливо осведомился Телман.
   – Да, наверное. Положите его теперь осторожно – я хочу посмотреть, мог ли он получить такую рану от соприкосновения с краем.
   Инспектор неуклюже опустил тело, сильно сгорбившись под его тяжестью, и еще сильнее замочил рукава.
   – Ну, так что? – отрывисто повторил он свой вопрос.
   – Нет, – ответил его начальник. – Он не ударился о край ванны. Ему был нанесен удар: или этой банкой, или чем-то подобным.
   – А на ней остались хоть какие-то следы? Крови? Может, волосы? Хорошая шевелюра у бедняги, хотя мне он и не нравился…
   Питт очень медленно поднял банку и скорчил недовольную гримасу. Ему не понравилось последнее замечание помощника.
   – Нет, – сказал он наконец, – но это ванная, и убийце совсем не трудно было смыть с банки все следы. Тем более что следы от мыла или солей никому не показались бы подозрительными.
   Телман отпустил тело, и оно, негибкое и неуклюжее, опять скользнуло под воду. Только ноги остались торчать над поверхностью.
   – Значит, кто-то вошел в ванную и стукнул его сзади? – вслух подумал инспектор.
   – Но он лежал лицом к двери, – возразил Питт, – значит, вошел кто-то, кого он не боялся. Он не вскрикнул – просто позволил вошедшему взять банку с солями и приблизиться сзади.
   Телман издал резкое протестующее фырканье:
   – Не могу этого себе представить! Какой же это мужчина может позволить кому-то войти, когда он голый в ванне лежит? Это же опасно, не говоря уже о том, что еще и неприлично!
   – Ну, джентльмены не так стыдливы, как вы, – ответил Томас с некоторым сарказмом.
   Подчиненный смотрел на него уже не просто недоверчиво, а почти панически.
   – Как вы думаете, кто принес еще горячей воды, чтобы добавить в ванну? – рассуждал тем временем суперинтендант.
   – Не знаю… Камердинер? Лакей? Вы что же, думаете, что его убил кто-то из слуг?
   – Мне кажется, обычно горничные приносят воду и нагретые полотенца, – пояснил Питт и, увидев, как на него смотрит Телман, добавил: – Нет, мне не приносят. Я в этом отношении стыдлив так же, как и вы. Я скорее соглашусь сидеть в холодной воде. Но для Гревилла могло быть привычным, что его обслуживают горничные.
   – Значит, вошла служанка с ведром горячей воды и ударила его по голове банкой с солью? – с явным недоверием спросил инспектор.
   – Эти люди не удостаивают своих слуг даже взглядом, Телман. Для них они все на одно лицо, особенно если на мужчине ливрея, а на девушке – просто черное платье, белый фартук и кружевной чепчик. В некоторых домах молодые слуги даже приучены отворачиваться к стене, если мимо проходят хозяева.
   Инспектор, услышав это, пришел в ярость и не мог выдавить из себя ни слова. Глаза у него потемнели, и он поджал губы.
   – Это мог быть любой переодевшийся в ливрею слуги, – заключил Томас.
   – Вы хотите сказать, что убийца проник снаружи? – Его помощник вздернул подбородок.
   – Не знаю. Нам надо о многом расспросить каждого в доме. Когда Гревилл принимал ванну, особняк был уже заперт изнутри. А снаружи за ним вели наблюдение.
   – Я расспрошу всех слуг в усадьбе, – пообещал Телман. – А вы собираетесь сказать всем, кто мы есть на самом деле?
   – Да.
   Выбора у Питта не оставалось.
   – И вы считаете, что это убийство? – еще раз уточнил инспектор.
   – Да.
   Телман расправил плечи.
   – Нам нужно унести тело из дома. Где-то снаружи есть ледник. Позовем кого-нибудь из лакеев, чтобы он помог нам его туда перенести.
   Питт открыл дверь. За ней в ожидании стоял Джек Рэдли. Его красивое лицо с широко раскрытыми глазами и необыкновенно длинными, густыми ресницами выглядело необычно серьезно, а около рта залегли складки, свидетельствующие о сильном беспокойстве.
   – Мне придется позвонить в Кабинет министров, – сказал он угрюмо, кивнув Телману, который направился мимо него к лестнице. – И спросить, что они собираются предпринять. Полагаю, это конец переговорам и всем надеждам на успех…
   Чуть помолчав, он добавил, понизив голос:
   – Проклятье! Какое ужасное несчастье, и как не вовремя! Такое впечатление, что в этой ирландской проблеме дело не обходится без вмешательства дьявола. Все рухнуло именно тогда, когда появилась реальная надежда.
   Он внимательно посмотрел на свояка и продолжил:
   – Гревилл был блестящим политиком. Он таки заставил Дойла и О’Дэя наконец говорить о деле. Надежда действительно была!
   – Прости, Джек, но дела обстоят гораздо хуже. – Томас безотчетно дотронулся до руки Рэдли. – Это не был несчастный случай. Гревилл убит.
   – Что?! – Хозяин дома ошеломленно, не веря своим ушам, уставился на полицейского, не понимая, о чем говорит Томас.
   – Это было убийство, – тихо повторил Питт, – но обставленное так, что его приняли за несчастный случай. И думаю, большинство людей его так и восприняли. Предполагаю также, что совершивший преступление не рассчитывал на быстрое появление полиции, если вообще об этом думал.
   – Что… что случилось?
   – Кто-то вошел в ванную и ударил его по затылку – возможно, банкой с ароматическими солями, – а затем столкнул под воду. Но все выглядит очень похоже на то, как если бы Гревилл поскользнулся в воде и ударился головой о край ванны.
   – Но ты уверен, что все было не так? – требовательно спросил Джек. – Совершенно уверен? Откуда ты можешь знать, что все произошло именно так?
   – Потому что края раны на голове прямые, а край ванны в том месте закруглен.
   – Но разве это доказательство? – упрямо заявил Рэдли. – Разве рана должна совершенно точно соответствовать форме орудия убийства?
   – Нет, но она не может не соответствовать так сильно, как в данном случае. Закругленный инструмент должен оставить и закругленный разлом, если удар достаточно силен, чтобы раздробить кость.
   – Кто же это сделал? Один из живущих в доме? – Джек сразу же уцепился за худший вариант.
   – Не знаю. Телман пошел искать помощника – надо вынуть тело и перенести его в ледник, а затем попытаться разузнать, не мог ли кто-нибудь проникнуть в дом извне. Однако это маловероятно.
   – Не могу вообразить, чтобы Гревилл допустил в ванную кого-нибудь незнакомого, не подняв тревогу, – мрачно ответствовал Рэдли. – Да и как можно было бы объяснить такое срочное вторжение в ванную, которое позволило бы помешать человеку мыться?
   – Ну, если бы я хотел войти, не подняв тревоги, то переоделся бы слугой, – задумчиво сказал Питт. – Чтобы принести, скажем, горячую воду или нагретые полотенца.
   – Да, конечно… Но тогда это может быть любой?
   – Да.
   – Что ты собираешься предпринять?
   – Сначала одеться, потом дозвониться до Корнуоллиса, а затем, полагаю, начнется расследование. Где у тебя телефон?
   – В библиотеке. А я сейчас лучше пойду посмотрю, как Эмили. – Лицо у Джека было взволнованным, а на губах играла горькая усмешка. – Господи Боже, а я вчера думал, что ничего худшего, чем скандал, учиненный Кезией, уже и представить нельзя…
   Томас не нашел, что ответить, и направился в спальню. Шарлотты там не было. Наверное, она снова утешает мисс Мойнихэн, а может быть, помогает Эмили… Суперинтендант поспешно побрился и оделся, после чего спустился в библиотеку и вызвал в Лондоне офис помощника комиссара полиции Корнуоллиса.
   – Питт? – Четкий, ясный и очень характерный голос Джона звучал взволнованно.
   – Да, сэр. – Томас на мгновение заколебался, не решаясь обрушить на шефа новость о своей страшной неудаче. – Боюсь, случилось самое худшее…
   На другом конце провода наступила тишина, затем он услышал тяжелое дыхание Корнуоллиса:
   – Гревилл?
   – Да, сэр. В ванне. Прошлой ночью. Обнаружили это лишь сегодня утром.
   – В ванне!
   – Да.
   – Несчастный случай? – спросил Джон, и в голосе его прозвучала надежда, что это именно так.
   – Нет.
   – Вы уверены?
   – Да.
   – Вы хотите сказать, что кто-то умышленно убил его? Вы знаете кто?
   – Нет. В данный момент подозрение может пасть почти на каждого.
   – Понимаю.
   Помощник комиссара немного помолчал в нерешительности.
   – И что вы предприняли? – спросил он наконец.
   – Я удостоверил факт с медицинской точки зрения, со слов его сына.
   – Чьего сына?
   – Сына Гревилла. Он внезапно приехал позавчера, чтобы сообщить родителям о своем обручении. А его невеста приехала вчера.
   – Как все это трагично, – прочувствованно сказал Корнуоллис, – бедный молодой человек… Я правильно понял, что он врач?
   – Да, вот-вот получит диплом. Учится в Кембридже. Но данные осмотра очень скудны.
   – А время смерти? И причина?
   – Время – вчера вечером, потому что министр принимал вечернюю ванну. Причина смерти – удар по затылку округлым, тупым предметом, очевидно, банкой с ароматическими солями. Затем его погрузили в воду и держали, пока он не захлебнулся.
   – Вы нашли его под водой?
   – Да.
   – Понимаю.
   Опять наступила пауза.
   – Сэр? – позвал Томас.
   – Да, – решительно отозвался его начальник. – Занимайтесь расследованием, Питт. У вас есть Телман. Если сможете, сделайте так, чтобы новости не очень скоро просочились в газеты. Наступает кульминационный момент бракоразводного процесса капитана О’Ши. Если найдут сведения, компрометирующие Парнелла, это может погубить его карьеру. Ирландские националисты потеряют лидера и еще не скоро найдут нового. Вполне возможно, что им станет один из гостей Эшворд-холла. Что вы сказали присутствующим?
   – Пока ничего, но придется рассказать им все.
   – А где Рэдли?
   – Он с Эмили.
   – Пусть он мне позвонит. Сейчас нельзя продолжать переговоры, сообразуясь с приличиями, но мы ни в коем случае не должны утратить эту возможность, если есть хоть малейший шанс продолжить совещание.
   – Без Гревилла? – поразился суперинтендант.
   – Я переговорю на этот счет с правительством. Не позволяйте никому уехать.
   – Разумеется, не позволю.
   – Держите их, но не применяйте силы – если они уедут, это будет равно политическому самоубийству. Однако если вам потребуется помощь местной полиции, действуйте полноправно. Пусть Рэдли мне позвонит через полчаса.
   – Да, сэр.
   Питт повесил трубку, чувствуя пустоту в душе и страшное одиночество. Единственной причиной его пребывания в Эшворд-холле была безопасность Гревилла. Вряд ли можно было потерпеть большее поражение. И у него нет ни малейшего представления, кто убил министра. Да, лучше было бы остаться в Лондоне и заниматься поисками убийцы Денби…
   Суперинтендант вышел из библиотеки и опять поднялся наверх. Шарлотты по-прежнему нигде не было видно. Наверное, она все еще помогает Эмили сохранять видимость спокойствия среди гостей, которые уже знали о смерти Гревилла, но считали это трагической случайностью. Так считали все, за исключением… быть может, одного человека.
   Тут Томас увидел, как молодой камердинер Лоркана Макгинли закрывает дверь спальни, с пальто, переброшенным через одну руку, и парой сапог в другой. Он был очень бледен.
   – Вы не знаете, где слуга мистера Гревилла? – спросил его Питт.
   – Да, сэр, знаю; меньше двух минут назад, сэр, он как раз заваривал себе чай. Это двумя дверями дальше. – И молодой человек показал полицейскому, куда идти.
   Томас поблагодарил его и, следуя указаниям, направился в маленькую комнату, где стояла газовая горелка, а на ней – чайник. Человеку, готовившему чай, было лет сорок пять. Это был серьезный и, очевидно, очень хорошо владеющий собой в любой ситуации мужчина. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, а галстук превосходно завязан, но вид у слуги был явно больной. Он вздрогнул, услышав голос Томаса, и едва не расплескал на пол кувшин горячей воды, который держал в руках.
   – Извините, как вас зовут? – спросил суперинтендант.
   – Уилер, сэр. Могу я вам чем-нибудь помочь?
   – Уилер, я суперинтендант полиции. Помощник комиссара полиции Лондона просил меня расследовать обстоятельства смерти мистера Гревилла.
   Слуга поставил кувшин, чтобы действительно не расплескать воду. Руки у него дрожали. Он облизнул губы:
   – Да… сэр?
   – Когда вчера вечером вы приготовили ванну для мистера Гревилла?
   – В десять двадцать пять, сэр.
   – И мистер Гревилл стал сразу ее принимать, не знаете?
   – Да, сэр, почти сразу же. Он очень не любил холодную воду, а она в такой большой ванной быстро остывает.
   – Вы его видели перед этим?
   Уилер нахмурился:
   – Да, сэр. А что, это так важно? Я так понимаю, что он поскользнулся, когда выходил.
   Камердинер стоял, сжимая и разжимая кулаки.
   – Да, не надо бы мне тогда уходить, – добавил он. – Я себя все время за это ругаю. Он не просил помочь, но, если бы я там был, он бы ни за что не поскользнулся.
   Питт заколебался, но лишь на одно мгновение.
   – Он не поскользнулся. Его кто-то ударил, – сообщил он слуге.
   Уилер смотрел на него, ничего не понимая.
   – Как долго обычно мистер Гревилл был в ванне, прежде чем снова посылал за горячей водой? – задал Томас следующий вопрос.
   – Что? Вы хотите сказать, что… кто-то ударил его нарочно?! – почти закричал Уилер. – Кто же пошел на такое ужасное дело? Кто-нибудь из этих проклятых ирландцев?!
   Он с трудом перевел дыхание, словно от этого известия ему стало трудно дышать.
   – Они его и убили? И что же вы теперь будете делать? Вы их всех должны арестовать! – воскликнул камердинер.
   – Не раньше, чем я точно узнаю, что именно произошло, – мягко возразил Томас.
   – Кровожадные дьяволы! Они уже один раз пытались, и это я знаю наверняка!
   Уилер уже не владел собой и кричал в полный голос.
   Питт взял его за руку и крепко сжал.
   – Я и хочу найти того, кто это сделал, – и тогда я его арестую, – пообещал он. – Но пока мне нужна ваша помощь. Вы должны сохранять спокойствие и ясную голову. Все, что вы услышите и увидите, может оказаться жизненно важным.
   – Их нужно повесить, – процедил сквозь зубы Уилер.
   – Смею сказать, так и будет, – хмуро подтвердил суперинтендант, – но лишь когда мы их поймаем и докажем их вину. Итак, как долго мистер Гревилл принимал ванну, прежде чем выйти из нее или опять послать за горячей водой?
   Слуге с большим трудом удалось взять себя в руки:
   – Сэр, это бывало не так. Он не залеживался, особенно если принимал ванну вечером. Не больше пятнадцати минут. Он не любил лежать и мокнуть, разве только после верховой езды, а он не часто ездил верхом. Но если ездил, то тогда отмокал долго, чтобы кости после езды не болели.
   – Так, значит, примерно в течение пятнадцати минут он был в ванной один, – заключил Питт. – В данном случае между двадцатью пятью минутами одиннадцатого и без двадцати одиннадцать?
   – Да, сэр, верно.
   – Вы уверены? Откуда такая точность?
   – А это моя работа, сэр. Нельзя служить у джентльмена, не глядя все время на часы.
   – Но при этом вы не обратили внимания, что он не вышел из ванной?
   Вид у Уилера сделался глубоко несчастный:
   – Нет, сэр. Было уже поздно, и я устал. Я знал, что воды мистеру Гревиллу больше не потребуется, потому что он никогда не просил приносить еще, и поэтому я пошел вниз, чтобы почистить его сапоги и приготовить на завтра его сюртук. А все остальное я уже приготовил и разложил.
   Он поднял глаза на Томаса:
   – А потом я поднялся наверх, припозднившись, и не смог найти поднос. Кто-то его унес. Так случается, когда в большом доме полно гостей. Но это было гораздо позднее, мистер Гревилл уже давно должен был уйти из ванной. Я постучал туда, но никто не ответил, и, увидев, что его нет в спальне, я решил…
   Слуга слегка покраснел и после паузы закончил:
   – Я так понял, что он ушел в комнату миссис Гревилл, сэр.
   – Ну, это было бы вполне естественно, – чуть улыбнувшись, заметил Питт. – И вряд ли кто может ожидать, что вы должны следить за каждым его шагом. А в какое время это было?
   – Без десяти одиннадцать, сэр.
   – А вы кого-нибудь встретили на лестничной площадке или в коридоре?
   Уилер очень напряженно задумался. Суперинтендант понимал, что ему очень хотелось бы кого-нибудь обвинить, но, роясь в памяти, он не смог вспомнить ничего подозрительного, а солгать ему не дала совесть.
   – Я видел маленькую горничную миссис Питт, которая поднималась в отделение для служанок, в свою комнату, – наконец сказал слуга. – И еще я видел того молодого камердинера, что обслуживает мистера Макгинли. Его Хеннесси звать. Он стоял в дверях одной спальни, вон там, – показал он и уточнил: – Думается, это комната мистера Мойнихэна, сэр.
   – И больше вы никого не видели?
   – Да, еще мистер Дойл проходил, сказал «спокойной ночи» и ушел к себе в комнату. Вот и все.
   – Спасибо, – кивнул Томас и отправился искать Джека. Он должен был передать ему поручение Корнуоллиса. Мистеру Рэдли предстоит спасать положение – продолжать совещание, а Эмили придется иметь дело с катастрофическим воздействием смерти на порядок, заведенный в доме, и горем одной из гостящих в нем дам, понесшей такую утрату.
   В холле суперинтендант увидел Грейси – бледную, с вытаращенными глазами. В довольно горделивом наклоне ее головы теперь чувствовались оцепенение и страх. А над нею возвышалась худощавая фигура камердинера Хеннесси. Питт улыбнулся девушке, и она заставила себя улыбнуться в ответ, словно все было в порядке и она была уверена, что в конце концов он разрешит любую загадку, в том числе и эту.
   Томас прошел мимо открытой двери столовой, заглянул внутрь и увидел Шарлотту. Она стояла неподвижно напротив входа, а перед нею шагала взад-вперед и что-то быстро, но тихо говорила Айона.
   Миссис Питт взглянула на мужа, еле заметно кивнула и снова стала слушать миссис Макгинли, подойдя к ней на шаг ближе.
   Полицейский нашел Джека в кабинете. Тот рылся в бумагах. Едва лишь Питт закрыл дверь, как она вновь отворилась и вошла Эмили. От возбуждения она сильно раскраснелась, и ее красивые волосы, обычно тщательно уложенные, были причесаны не так хорошо, как всегда, словно она торопила горничную. Выражение лица миссис Рэдли явно говорило о том, что супруг сообщил ей о причине смерти Гревилла и теперь она разрывалась между яростью и сочувствием.
   Джек ждал, что скажет его свояк.
   – Корнуоллис просил меня начать расследование, – начал Питт, глядя на хозяина дома. – Ты сможешь позвонить ему через пятнадцать минут? Он сейчас будет разговаривать с кабинетом министров. И еще: мы должны задержать здесь всех присутствующих.
   Эмили негромко застонала и подошла к мужу.
   – Извини, – сказал ей Томас. – Я знаю, все это будет просто ужасно, но я не могу выпустить их отсюда. Если злоумышленник не пробрался в дом со стороны, а Телман как раз это сейчас узнаёт, то преступник – кто-нибудь из живущих в доме.
   – И даже если убийца проник сюда извне, он все равно мог быть в сговоре с кем-нибудь из присутствующих, – угрюмо заметил Джек и погладил Эмили по руке. – Дорогая, у нас нет выбора; мы должны сделать все, чтобы узнать правду, и как можно скорее. По крайней мере, о миссис Гревилл смогут позаботиться брат и сын. Могло быть хуже. А Шарлотта поможет тебе справиться с остальными… – Затем он повернулся к Питту: – Я надеюсь, больше никакая опасность нам не грозит?
   Миссис Рэдли вздрогнула и замерла на месте, словно неживая.
   Суперинтендант не знал, что сказать в ответ. Полностью от новой опасности никто застрахован не был. Но и пугать хозяев было незачем.
   – В данный момент, конечно, нам ничего не грозит. И мы сделаем все возможное, чтобы как можно скорее найти убийцу, – пообещал он своим родственникам.
   Эмили недоверчиво посмотрела на дверь.
   – А что у тебя есть для начала?
   – Ну, мы знаем, что министра убили между двадцатью пятью и сорока минутами одиннадцатого. Так засвидетельствовал его камердинер… – начал рассказывать Томас.
   – И ты ему веришь? – перебил его Джек.
   – Он говорит, что служил Гревиллу девятнадцать лет, но я попрошу Телмана проверить это. И довольно легко узнать, когда принесли воду для ванны. А если Эйнсли посылал за горячей водой дополнительно, то, наверное, минут через пятнадцать после того, как лег в ванну.
   – Но почему его убили в ванне? – спросил Рэдли, поморщившись от жалости. – Наверное, чтобы смерть была как можно бесславнее… Вот бедняга!
   – Нет, просто в ванне с большей гарантией можно было застать его в одиночестве, – сказала Эмили, наконец собравшаяся с духом и начавшая рассуждать. – В одиночестве и практически беззащитным. Где-нибудь в другом месте при нем был бы, наверное, камердинер, или кто-то, желавший поговорить, или Юдора. Ванная – единственное место, где человек может быть один и при этом не запирать дверь, чтобы можно было опять принести воду… Нет, если поразмыслить над ситуацией, это кажется вполне вероятным. И ведь убийца не проник извне, да, Томас?.. – Чуть помолчав, Эмили уверенно закончила: – Это был кто-то живущий в доме и очень хорошо выбравший момент.
   – А ты где был в это время? – спросил Питт у Джека.
   – В своей собственной ванной, – ответил тот и вздрогнул.
   – Так что ты не можешь знать, где в это время находились остальные?
   – Нет, к сожалению.
   – А ты, Эмили?
   – А я была в спальне и закрыла дверь. После того ужасного дня… – Миссис Рэдли улыбнулась, но весьма натянуто, сравнивая вчерашний день с нынешним. – Я устала, – вздохнула она. – Прошу меня извинить, но я тоже ничем не смогу помочь.
   Джек взглянул на Питта:
   – Не забудь дозвониться до Корнуоллиса.
   Его свояк быстро улыбнулся и вышел, едва не столкнувшись с Телманом.
   – Никаких лазутчиков извне? – сказал Томас, внимательно взглянув в лицо полицейского.
   – Никаких, – подтвердил тот.
   Суперинтендант рассказал ему обо всем, что узнал от камердинера, и прежде всего об уточненном времени смерти.
   – Да, это немного сужает границы поиска, – ответил инспектор, заметно приободрившись. Теперь, по крайней мере, он занимался своим настоящим делом, и ему не надо было больше притворяться слугой. Питт сразу понял это по его взгляду.
   – Миссис Гревилл мы оставим напоследок – дадим ей сперва возможность немного успокоиться, – решил Томас.
   Допросы убитых горем родственников всегда были для него самой тяжелой частью расследования. Во всяком случае, он не хотел бы именно сейчас обрушить на Юдору страшное известие о том, что это было убийство. Кроме того, это было политическое, а не только личное дело. Так что миссис Гревилл могла не опасаться, что будут обнаружены какие-нибудь некрасивые отношения и тайны в жизни ее мужа, ей самой доселе не известные. Ничего порочащего честь покойного опубликовано не будет.
   – И постарайтесь что-нибудь разузнать у слуг, – велел суперинтендант Телману.
   Тот сразу отвердел лицом:
   – Теперь мне необходимо сказать им, кем я являюсь на самом деле. – И он с вызовом взглянул на начальника, готовый встретить в штыки противоположное мнение.
   Питт кивнул, и инспектор ушел, вполне удовлетворенный.
   А Томас пошел снимать первые показания с тех, кого он встретит раньше других.
   Проходя мимо столовой, он увидел, что Шарлотта и Айона уже ушли. Полицейский медленно поднялся по лестнице и постучал в дверь мистера Макгинли. Услышав голос Лоркана, он открыл дверь и вошел. У окна стояла Айона, на вид гораздо более спокойная, чем когда Томас видел ее в столовой. Ее муж сидел посередине комнаты за маленьким столиком, на котором стоял поднос с завтраком. Судя по пустой тарелке, он поел с большим аппетитом.
   – Чем можем быть полезны, мистер Питт? – спросил Лоркан несколько холоднее, чем обычно.
   У него было худое лицо, а голубые, очень яркие глаза Макгинли были исполнены какой-то нервической энергии. Около глаз у него залегли тени, и линии у рта обозначались еще резче. Томас прежде как-то не думал о том бремени ответственности, которое давит на каждого представителя национальных сепаратистских интересов, и огне критики, направленном против их достижений или, наоборот, провалов. А теперь, со смертью Гревилла, ирландцам все должно было казаться напрасным, все усилия – тщетными. Теперь их удел – лишь поражение и обманутые надежды.
   – Боюсь, у меня очень неприятные новости, – сказал суперинтендант, переводя взгляд с мужа на жену и обратно. – Я хочу сказать…
   – Я знаю, что Гревилл мертв. – Лоркан встал и с трудом выпрямился, словно до этого был сложен пополам. Полицейскому бросилась в глаза его болезненная худоба. – И это означает, что переговорам конец. И с нами тоже покончено. Снова катастрофа. Мы должны бы уже привыкнуть к ним, но каждый раз это так ранит…
   – Я так не думаю, мистер Макгинли, – вежливо возразил Томас. – Можно найти другого председателя…
   – Чепуха! И, пожалуйста, не говорите со мной таким самоуверенным тоном. Нельзя найти замену на этом этапе переговоров, даже если найдется еще один человек, такой же смелый и опытный, как Эйнсли Гревилл.
   – Да, смелость потребуется, и немалая, – согласился Питт, – особенно, когда все узнают, что мистер Гревилл был убит.
   Айона застыла на месте. Глаза у нее стали очень большие, и в них внезапно отразился неподдельный страх.
   Лоркан медленно смерил Томаса взглядом с ног до головы, словно в поисках единственного, точного ответа.
   – Кто вам сказал? – спросил он. – И кто вы такой, чтобы входить и сообщать подобные вещи?
   – Я связан с полицией. И мне никто ничего не говорил. Я видел все сам.
   Ирландец не сводил с Питта глаз:
   – Вы… действительно?
   – И что вы собираетесь предпринять? – спросила миссис Макгинли. – Значит, кто-то все-таки сумел пробраться в дом? А я думала, что здесь есть люди, обеспечивающие нашу безопасность… Это дело рук протестантов. Они не желают, чтобы новое правительство было узаконено. Все та же старая песня! Когда они не могут убедить нас или же действовать в соответствии с законом, они нас убивают. Одному Богу известно, кровью скольких мучеников залита Ирландия…
   – Успокойся, – оборвал ее муж. – Да, если мистер Питт полицейский, то это просто позор, что он не сумел защитить Гревилла; но даже если он не смог, это не значит, что мы должны обвинять всех подряд. Сделай милость, попридержи язык. Это, по крайней мере, ты можешь… если, конечно, тебе не известно что-то такое, о чем следует рассказать мистеру Питту. – Рот его искривился в иронической усмешке. – Например, о твоем друге Мойнихэне…
   Он был груб и насмешливо жесток, но Томас вряд ли мог осудить его за это.
   Айона покраснела от ярости, но ничего не возразила.
   – Когда вы вчера вечером легли спать? – спросил суперинтендант.
   – Я ничего не слышал, никакого шума, – ответил Лоркан.
   – Мистер Макгинли, это не был наемный убийца, проникший извне. Мистер Гревилл был убит кем-то из живущих в доме. Скажите, когда вы легли спать? – повторил полицейский свой вопрос.
   – В четверть одиннадцатого или около того.
   Ирландец наградил Питта холодным, вызывающим взглядом.
   – И позже я из своей комнаты не выходил, – добавил он сухо.
   Затем Лоркан круто повернулся, взглянув на жену, ожидая, как она ответит на вопрос полицейского.
   – Вы были один? – настойчиво расспрашивал его Томас, не очень, однако, рассчитывая на сколько-нибудь удовлетворительный ответ. По закону, жена не может свидетельствовать против мужа, а значит, и свидетельство мужа в данном случае тоже не имеет законной силы.
   – Нет, – отрывисто сказал Лоркан, – со мною некоторое время был мой камердинер, Хеннесси.
   – А вы можете назвать точное время?
   – От четверти одиннадцатого до без десяти минут одиннадцать.
   – Вы помните так точно?
   – На площадке стоят часы, и я слышал, как они били.
   – Камердинер задержался у вас надолго. Чем он был занят все это время?
   Лоркан словно бы слегка удивился, но ответил довольно охотно:
   – Мы говорили о моей охотничьей куртке. Мне она очень нравится, а он думает, что мне пора ее сменить. А еще мы толковали о сравнительных достоинствах лондонских и дублинских портных, которые шьют рубашки.
   – Понимаю. Спасибо.
   – Вам могут быть полезны эти сведения?
   – Да, благодарю вас. А вы, миссис Макгинли, где были вы?
   – Я уже сказала вам. – Айона холодно взглянула на Томаса. – Я оставалась в своей комнате. Со мной некоторое время была моя горничная: она помогала мне переодеться на ночь и, конечно, убирала мое вечернее платье.
   – Вы не помните, когда она ушла?
   – Нет, не помню. И если бы я что-нибудь видела, то сказала бы вам; но я не видела и не слышала ничего.
   Питт прекратил расспросы. Сейчас у него не было оснований подозревать этих людей. Однако Хеннесси надо было проверить.
   Полицейский поблагодарил супругов Макгинли и отправился к Фергалу Мойнихэну. Тот был один в биллиардной, чрезвычайно расстроенный – и одновременно раздраженный.
   – Из полиции? – переспросил он сердито, когда Томас представился. – Думаю, вы бы с самого начала могли быть поискреннее, суперинтендант. Ваша скрытность была не обязательна.
   Питт не позаботился скрыть несколько насмешливую улыбку.
   Фергал вспыхнул, и полицейскому показалось, что этот человек скорее уязвлен, чем растерян. Ему было неловко от того, что его публично застали с Айоной Макгинли, но он не стыдился своих чувств к ней. Более того, он готов был защищать их и даже гордился ими. Так часто бывает с безумно влюбленными.
   Мойнихэн мог отчитаться почти за весь расследуемый промежуток времени, подробно рассказав, где он был и что делал, но выяснилось, что у него была возможность выйти из комнаты незамеченным и дойти до ванной Гревилла.
   – Но я не выходил, – настойчиво убеждал он Томаса.
   Следующим Питт расспросил О’Дэя.
   Тот стоял перед горящим камином, засунув руки в карманы. Он не сделал ни малейшего намека на неудачу, постигшую суперинтенданта, отвечающего за безопасность собравшихся, но тщательно сохраняемое равнодушие, написанное на лице Карсона, явно говорило, что он об этом думает.
   – Не понимаю, чем могу вам помочь, – пожал он плечами. – Вы сказали, что это не несчастный случай? Значит, вы полагаете, что произошло убийство?
   – Да, боюсь, что так.
   – Понимаю. Но я представления не имею, кто его мог убить, суперинтендант. А вот почему это сделали – легко могу догадаться. Переговоры имели все шансы увенчаться успехом. А среди радикальных и склонных к насилию националистических фракций многие этого не хотели бы.
   – Кого вы имеете в виду – тех, кого представляет мистер Дойл, или сторонников мистера Макгинли? Или вы считаете, что к нам как-то проникли другие фракции? Например, под видом кого-нибудь из камердинеров действует фений?
   – Не вижу, суперинтендант, почему бы камердинеру не быть одновременно фением.
   – Нет, конечно. Но почему они желают, чтобы переговоры провалились?
   О’Дэй улыбнулся.
   – Вы политически наивный человек, суперинтендант. По необходимости, любое соглашение может стать компромиссом. Но есть люди, которые даже единственную уступку врагу рассматривают как предательство.
   – Но тогда зачем они сюда явились? Ведь их сторонники обязательно сочтут их предателями.
   – Совершенно верно, – снисходительно одобрил полицейского Карсон. – Но ведь не все на самом деле являются теми, кем кажутся или прикидываются. Я не знаю, кто убил Гревилла, но если я могу вам чем-то помочь, то приложу к этому все усилия. Хотя теперь, когда переговоры столь драматично закончились, я не уверен, каким образом я смог бы это осуществить.
   Его гладкое лицо было немного бледнее, чем Питту сперва показалось в свете ламп. Выглядел он, в общем, усталым и разочарованным, словно уже истратил все свои нравственные силы и был опустошен до дна.
   – Но переговоры не обязательно заканчивать, – ответил Томас. – Мы ведь еще не знаем решения Уайтхолла.
   О’Дэй горько улыбнулся, и за этой улыбкой таился опыт целой его жизни, бурный, сложный и загадочный.
   – Да, мистер Питт, именно, – вздохнул он. – Но расскажите, когда и как был убит Гревилл? Я думал, что он поскользнулся, выходя из ванны: однако вы говорите, что это не так…
   – Его ударили, когда он еще был в ванне, – поправил его суперинтендант. – И потом, очевидно, столкнули под воду. Камердинер сказал, что наполнил ванну в двадцать пять минут одиннадцатого и что мистер Гревилл раздевался не больше пяти минут. При этом он никогда не принимал ванну дольше, чем десять-пятнадцать минут, а после этого иногда просил снова принести горячую воду, но делал это не часто. И когда Уилер снова поднялся наверх без четверти одиннадцать, он решил, что мистер Гревилл уже лег спать. Теперь мы знаем, что в это время он был уже мертв.
   – Понимаю. Значит, его убили в промежуток между четвертью одиннадцатого и без четверти одиннадцать.
   – Наверное, все же около половины одиннадцатого. Вода в ванне была мыльной. Значит, у него было достаточно времени, чтобы вымыться.
   – Понимаю. – Карсон прикусил губу, едва заметно улыбнувшись. – Увы, я могу кое-что сказать лишь о камердинере мистера Макгинли и о самом Макгинли. Они тогда вызвали у меня раздражение. Я шел по коридору и увидел, что на пороге комнаты Макгинли стоит его слуга. И так он стоял, по крайней мере, минут двадцать. Я точно знаю, потому что оставил свою дверь открытой и слышал их разговор. А обсуждали они мастерство портных, шьющих рубашки. Призна&#769;юсь, я прислушивался к их разговору с некоторым интересом. Мне очень нравится покрой рубашек Макгинли, но я бы очень не хотел, чтобы он об этом узнал.
   Питт тоже не сдержал улыбки при виде О’Дэя, несколько смущенного своим прозаическим интересом. При этом его сообщение подтвердило то, что говорил Лоркан. Таким образом, число подозреваемых сократилось на трех человек, и эти трое к тому же весьма неохотно стали бы друг друга защищать.
   – Спасибо, – искренно поблагодарил полицейский Карсона. – Вы очень мне помогли.
   О’Дэй лишь что-то проворчал в ответ, закусив нижнюю губу.
   Кезия пришла в ужас от сообщения Томаса. Они не спеша прогуливались по усыпанной гравием подъездной аллее, а сырой ветер дул им в лицо. В воздухе пахло только что вспаханной землей, влажными листьями и последней скошенной с лугов травой. Ирландка резко обернулась к суперинтенданту, кровь отхлынула у нее от щек, а глаза сверкнули.
   – Вы, надо полагать, в этом уверены? Вы не ошибаетесь?
   – Во всяком случае, в происхождении раны министра – нет, мисс Мойнихэн.
   – Но вы уже говорили об этой ране. И вы думали, что это последствие несчастного случая. Кто вам сказал, что это не так?
   – Никто. Когда я осмотрел рану более тщательно, то удостоверился, что она не могла быть следствием падения и ушиба о край ванны.
   – Разве вы врач?
   – А вы считаете, что убийство невозможно?
   Кезия отвернулась.
   – Нет, но я желаю, чтобы это было невозможно.
   Однако помочь Питту мисс Мойнихэн ничем не могла. В момент преступления она была в своей спальне одна, если не считать горничной, которая неоднократно к ней заходила.
   На обратном пути Томасу встретился Телман.
   – Хеннесси говорит, что он в это время был у мистера Макгинли и они разговаривали о рубашках, – угрюмо сообщил он. – И что он также видел О’Дэя в его комнате. Это выводит их из игры. Уилер тоже, наверное, был там, где говорит. Его видели в это время внизу лакей и уборщица, и у него не было возможности подняться наверх вовремя, чтобы совершить убийство. Кроме того, они точно подтвердили то время, когда он относил наверх воду.
   – А что насчет других слуг?
   Суперинтендант шел рядом со своим помощником по гравийной дорожке, поднимаясь на вымощенную камнем террасу. Телман целеустремленно смотрел вперед, всем своим видом игнорируя красоту плавно вздымающейся балюстрады и широкого парадного фасада дома.
   – Личные горничные дам были, конечно, наверху. Такое впечатление, что никто из здешних женщин не умеет раздеваться самостоятельно, – усмехнулся инспектор.
   Питт улыбнулся:
   – Будь вы женаты, Телман, вы бы знали, в чем тут дело и почему женщинам чрезвычайно трудно обходиться без посторонней помощи.
   – Ну, тогда не стоит носить такие платья, из которых трудно вылезти и в которые трудно влезть самостоятельно.
   – И это все, что вы можете сказать? – Томас открыл вертящуюся дверь и вошел первым, не придержав ее.
   Его спутник ухватился за косяк.
   – Ваша Грейси стояла тогда на лестничной площадке, – сказал он. – Она говорит, что видела, как Мойнихэн вошел в свою комнату примерно в десять минут одиннадцатого. И видела, как Уилер идет вниз по лестнице. Как раз тогда, когда он сам сказал. Сама Грейси несла горячую воду и прошла мимо горничной с полотенцами.
   – Чьей горничной?
   – Она не знает. Видела ее только со спины. Но тогда все горничные были при исполнении своих обязанностей. Если Гревилла не мог убить какой-нибудь посторонний, проникший извне, то никто из слуг также не мог этого сделать.
   Питт промолчал. Он предполагал такое развитие событий – и одновременно опасался, что так оно все и будет.
   Теперь, однако, суперинтендант уже не мог откладывать разговор с семьей Гревилл. Он приказал Телману продолжать собирать сведения, какие можно, и сопоставлять ответы камердинеров и служанок – вдруг обнаружится что-то новое, – а сам пошел наверх разыскивать Джастину.
   Мисс Беринг сидела в маленькой гостиной, расположенной в северном крыле особняка. Рядом с ней находился встревоженный Пирс. Он вздрогнул, увидев входящего Питта, и недоуменно на него уставился.
   – Извините мое вторжение, – начал полицейский, – но есть кое-что, о чем я должен вас расспросить.
   – Да, конечно. – Молодой человек встал, как будто собираясь уйти. – Но нет никакой необходимости огорчать мисс Беринг подробностями. Я пойду с вами.
   Однако Томас стоял у двери, загораживая выход.
   – Меня интересуют не медицинские подробности, мистер Гревилл, а конкретные наблюдения. И мне потребуется расспросить не только вас, но и мисс Беринг, – сказал он.
   Пирс внимательно всмотрелся в выражение его лица, почувствовав нечто неладное.
   – Ну, конечно… – кивнул он и снова осекся.
   – Мне очень жаль, мистер Гревилл, но ваш отец умер не вследствие несчастного случая, – тихо объяснил Питт, – а я работаю в полиции.
   – В полиции! – невольно вскрикнула Джастина и сразу поднесла ладонь ко рту. – Извините. Я думала… – пробормотала она, но вдруг перебила себя, обернувшись к своему жениху: – О, я так сочувствую!
   Пирс подвинулся к ней еще ближе.
   – Я был здесь, чтобы обеспечить его безопасность, – продолжал суперинтендант, – но не справился. И теперь мне нужно знать, как все произошло и кто виноват.
   Гревилл-младший был потрясен:
   – Вы хотите… хотите сказать, что он был… намеренно убит? Но каким образом? Ведь он же упал и ударился о ванну! Я видел рану.
   – Вы видели то, что должно было показаться следствием несчастного случая, – ответил Томас и посмотрел на Джастину, которая вся побелела и сидела неподвижно, но при этом смотрела на Пирса, а не на полицейского. После первой невольной острой, но мгновенной реакции на страшную новость в ней не наблюдалось ни малейшего признака истерии или полуобморочного состояния.
   – Вы ожидали… что может случиться… убийство? – Юноше было очень трудно, почти непосильно, произнести даже само это ужасное слово. – Но тогда зачем он сюда приехал? И почему вы не…
   Джастина встала и взяла его за руку:
   – Но что можно было сделать, Пирс? Мистер Питт вряд ли мог быть при твоем отце и в ванной. – Она повернулась к Томасу: – Это кто-нибудь со стороны?
   – Нет. К сожалению, убил кто-то из живущих в доме, – ответил полицейский. – Мой сержант установил это точно. Все окна и двери тогда были закрыты, и есть наружная охрана, сторожащая дом не только днем, но и ночью. А егерь еженощно спускает с цепи собак.
   – Кто-нибудь из живущих в доме?! – поразился Пирс. – Вы хотите сказать, что это кто-то из приглашенных? И вы этого ожидали? Да, они все ирландцы, понятно, однако… – Он вновь на некоторое время замолчал. – Так здесь велись политические переговоры? Вы это имеете в виду, а я нагрянул сюда, ничего не зная?
   – Ну, я бы не формулировал это так прямолинейно, мистер Гревилл, но дело обстояло именно так. А где вы были сами в момент убийства? – перешел Томас к делу.
   – У себя в спальне. Боюсь, ничего подозрительного я не слышал.
   Молодому человеку и в голову не приходило, что Питт может подозревать и его. Он считал, что его непричастность к убийству очевидна, и суперинтендант тоже был склонен думать именно так. Поблагодарив молодых людей, он отправился на последний и самый мучительный опрос.
   Томас постучал к Юдоре в дверь. Ее открыл Дойл. Вид у него уже был утомленный, хотя только-только наступил полдень. Его темная шевелюра была всклокочена, а галстук повязан немного криво.
   – Я еще никуда не звонил насчет необходимых приготовлений, – сказал Падрэг, увидев Питта. – Хочу попросить Рэдли послать за местным врачом. Нет смысла вызывать его лично. Ситуация трагически однозначна. Но мы послали сообщить приходскому священнику. Эйнсли будут хоронить в фамильном склепе. Сожалею, но, по-видимому, это означает конец попыткам наладить мир в Ирландии – по крайней мере, на ближайшее время. И надо будет сделать все, чтобы с комфортом отправить домой всех участников переговоров. Я провожу сестру.
   – Боюсь, это еще не конец, мистер Дойл, – вздохнул Томас. – Хотя случившееся кажется очевидным и понятным, на самом деле это не так. Это был не несчастный случай, а убийство, и помощник начальника лондонской полиции Корнуоллис просил меня провести расследование.
   – Но разве в вашей компетенции заниматься подобными делами? – тщательно выбирая слова, спросил Падрэг. – Кто вы такой, мистер Питт?
   – Суперинтендант полицейского участка на Боу-стрит.
   Лицо Дойла вытянулось:
   – Понятно. И вы, наверное, с самого начала присутствуете здесь в вашем профессиональном качестве.
   Он никак не намекнул на неудачу в сыскном деле, постигшую Питта, но тот по его взгляду и слегка иронически приподнятым уголкам рта догадался о мнении ирландца на этот счет.
   – Да, и я очень об этом сожалею, – извинился Томас, имея в виду, разумеется, свой промах, а не призвание и профессию.
   – Полагаю, ваши данные не допускают сомнения в их точности?
   – Нет.
   – Но сначала вы говорили, что это несчастная случайность. Что заставило вас изменить свое мнение?
   Мужчины все еще стояли на пороге. В комнате с полуопущенными шторами было почти сумеречно. Юдора сидела в большом кресле, но затем встала и направилась к ним. Вид у нее был глубоко потрясенный: бледное, как бумага, лицо и запавшие глаза, не понимающие окончательности постигшего ее удара.
   – Что такое? – спросила миссис Гревилл. Очевидно, она не слышала ничего из их разговора. – Что опять случилось, Падрэг?
   Не обращая внимания на Томаса, ее брат повернулся к ней:
   – Милая, ты должна собраться с силами. Плохие новости. Мистер Питт из полиции, его послали сюда защищать нас во время переговоров. Он говорит, что Эйнсли убили. Что это не несчастный случай, как мы думали прежде.
   И Дойл положил руки сестре на плечи, чтобы не дать ей упасть.
   – У нас нет другого выбора, кроме как принять эту жестокую правду, – добавил он. – Угроза его жизни всегда существовала, и он это знал. Но мы не ожидали, что покушение осуществится именно здесь, в Эшворд-холле.
   После этого он повернулся к Питту:
   – Убийца проник в дом со стороны?
   – Нет.
   – Вы с такой уверенностью отрицаете это…
   – Да, это так.
   – Так, значит, это один из нас?
   – Да.
   Юдора взглянула на брата испуганно и уязвленно.
   Тот обнял ее еще крепче.
   – Спасибо, что исполнили свой долг и сообщили нам о происшедшем, – сказал он решительно и твердо. – Если мы чем-то сможем помочь, то, разумеется, поможем, но на некоторое время миссис Гревилл хотелось бы остаться одной. Я уверен, что это вы понимаете.
   – Понимаю, – ответил, не двигаясь с места, Томас. – И я ни за что не потревожил бы ее, если бы не необходимость. Извините, но никто не сможет покинуть этот дом, пока мы не соберем все данные, какие только возможно. Тогда, надеюсь, мы узнаем, кто виноват в убийстве. И чем скорее мы это узнаем, тем скорее миссис Гревилл сможет вернуться домой и горевать без помех.
   Полицейскому было очень, очень жаль эту женщину, но иначе он поступить не мог.
   – Это не просто смерть, миссис Гревилл, это далеко идущее политическое убийство, – произнес он медленно. – И я не могу выразить вам большего сочувствия, чем ощущаю сейчас.
   Юдора слегка подняла голову. Глаза у нее были полны слез.
   – Понимаю, – хрипло ответила она. – Я всегда знала, что опасность существует, но, боюсь, не верила, что такое может случиться. Я люблю Ирландию, но иногда, одновременно, я ее ненавижу.
   – Как и все мы, – сказал, а вернее, прошептал Дойл. – Это жестокая возлюбленная, но мы уже слишком многим для нее пожертвовали, чтобы бросить ее на произвол судьбы, особенно сейчас, когда между нею и Англией возникла такая близость.
   – Что вы хотите от меня, мистер Питт? – спросила Юдора.
   – Когда вы видели мистера Гревилла последний раз? – начал допрос суперинтендант.
   Женщина на минуту задумалась:
   – Не помню. Он часто читает по вечерам допоздна. А я ложусь спать очень рано. Примерно около десяти вечера. Но вы можете допросить мою горничную, Долл, если хотите. Она, очевидно, помнит это точно. Она была со мной, когда Эйнсли вошел, чтобы пожелать мне спокойной ночи.
   – Да, я спрошу. Спасибо. А вы, мистер Дойл? – повернулся Томас к ее брату.
   – Я тоже отправился к себе, чтобы почитать, – ответил тот. – Если помните, это был тот вечер, когда никому не хотелось задерживаться допоздна. Из-за происшествия с Мойнихэном всем было не по себе.
   Питт бросил на него взгляд, полный солидарности:
   – Я буду вам очень признателен, если вы не сообщите об этом происшествии никому за пределами Эшворд-холла.
   – Если хотите.
   – А камердинер был тогда при вас, мистер Дойл?
   Сухая, уязвленная улыбка скользнула по лицу Падрэга:
   – Вы меня подозреваете? Да, он был со мной, хотя и не все время. Он ушел примерно в половине одиннадцатого. А вы хотя бы приблизительно представляете, когда Эйнсли убили?
   – Между двадцатью минутами одиннадцатого и без двадцати одиннадцать.
   – Понятно. Нет, мистер Питт, я не могу представить алиби на весь этот промежуток времени.
   – Падрэг… не надо! – горестно попросила брата Юдора. – Не надо говорить об этом в таком легком тоне!
   – Но это отнюдь не легкий тон, моя милая, – ирландец обнял ее еще крепче, – ведь мистер Питт собирается все выяснить очень досконально, а это значит – безжалостно и жестоко, не так ли?
   – Это значит то, что вы сказали, мистер Дойл, – досконально, то есть с наивозможной точностью, – подтвердил Томас.
   – Ну, разумеется, так и будет. Но я Эйнсли не убивал. Мы во многом расходились с ним во мнениях, но он – муж моей сестры… Нет, вы поищите среди этих яростных, своенравных протестантов, мистер Питт. Они так и пышут злобой отмщения, присущей их Богу. И вы найдете убийцу, нисколько не сомневающегося, что он выполнил волю Господа… бедняга несчастный! Вот в чем беда Ирландии: слишком многие выполняют работу дьявола во имя Господа Бога…
   
   День для Эмили выдался отвратительный. Она с самого начала знала, что жизнь Эйнсли Гревилла находится в опасности, но считала эту опасность довольно отдаленной и грозящей извне. И, уж конечно, думала она, Питт, с помощью слуг, в должное время ее предотвратит. Когда Джек сказал жене, что Гревилл мертв, она, как и все, решила, что это был несчастный случай.
   Первой мыслью миссис Рэдли была мысль о провале совещания и о том, как это отразится на карьере ее мужа, но она сразу же устыдилась, вспомнив, каким горем явилась смерть Гревилла для его семьи, особенно для Юдоры. Эмили слишком хорошо помнила потрясение, пережитое ею после насильственной смерти старшей сестры, и стала размышлять над тем, каким образом хоть немного утешить родных Эйнсли. К счастью, Падрэг Дойл оказался братом миссис Гревилл и он с готовностью взял все в свои руки. Но почему он не сказал прежде, что приходится ей братом? Наверное, все дело в политике. Возможно, он и Юдора с Эйнсли опасались, как бы остальные ирландцы не предположили, что Гревилл не сможет быть объективен по отношению к своему зятю. А может быть, они не хотели дать таким образом знать всем, что Юдора – ирландка, причем с юга страны, и поэтому, очевидно, католичка, пусть и не ревностная. Эмили вообще терпеть не могла все эти ожесточенные распри из-за того, кто во что и как верует. Это дело личное, считала она. Но, по крайней мере, присутствие Дойла избавляло ее от необходимости утешать человека, находящегося в состоянии такого сильного шока. Значит, вместо этого ей можно будет сосредоточиться на том, чтобы поддерживать видимость спокойствия и порядка в доме и среди слуг. Хотя что бы она ни делала, все в любом случае сразу же узнают об убийстве в доме, и начнутся истерики, слезы, обмороки и перепалки, и неизбежно кто-то из слуг, хоть один человек, но захочет уволиться, и ему придется в этом отказать: никто не должен покидать стены дома, пока не закончится расследование.
   Так что лучше миссис Рэдли самой обо всем рассказать слугам: люди, по крайней мере, оценят по достоинству ее честность и любезность. Джек был занят спасением обломков переговорного процесса, а лакеи и горничные оставались на ее ответственности. Эмили получила Эшворд-холл и штат слуг, а также доход, достаточный, чтобы содержать все это поместье в порядке, в наследство от первого мужа, и оно было передано в трастовый фонд для их общего сына. Слуги относились к Джеку с уважением, но все еще, по привычке, именно ее считали главной персоной в доме.
   Хозяйка спустилась вниз и сказала дворецкому, что хотела бы безотлагательно поговорить со старшими слугами в гостиной домоправительницы. Слуги собрались быстро, как для торжественного случая.
   – Вы все знаете, что вчера поздно вечером мистер Эйнсли Гревилл умер, находясь в ванне. – Эмили обошлась без каких-либо эвфемизмов, употребляемых в связи со смертью, которые обычно употребляла в разговоре. Было бы глупо сказать, например, «ушел из жизни» или «скончался» о человеке, которого убили.
   – Да, миледи, – скорбно ответила миссис Ханнакер. Она все еще титуловала Эмили, хотя та уже утратила право на титул, так как вторично вышла замуж. – Да, это, конечно, очень печально. Означает ли это, что гости разъедутся?
   – Не сразу, и, к сожалению, не могу сказать, как долго они еще пробудут у нас, – ответила миссис Рэдли. – Это зависит от определенных обстоятельств и, в какой-то степени, от мистера Питта.
   Она глубоко вздохнула и оглядела обращенные к ней вежливые, внимательные лица. Сердце у нее сжалось.
   – Полагаю, большинство из вас знает, что мистер Питт служит в полиции. Боюсь, что мистер Гревилл умер не вследствие несчастного случая, как мы предполагали сначала. Он был убит…
   Миссис Ханнакер побелела и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.
   Дворецкий Дилкс охнул: он хотел что-то сказать, но не нашел подходящих слов. Камердинер Джека покачал головой:
   – Вот почему мистер Питт всех опрашивал, интересовался, где кто был вечером! И этот Телман тоже ходит вокруг и осматривает все окна…
   – Но ведь никто не влезал снаружи? – визгливо спросила кухарка, уже почти паникующая. – Господи, спаси и сохрани нас всех!
   – Нет! – ответила резко Эмили. – К нам никто не влезал. – Она тут же поняла, что сейчас ее люди испугаются еще больше, и пожалела, что ответила с такой горячностью. – Нет, – повторила хозяйка, – это политическое убийство. И все это связано с ирландской проблемой. К нам это не имеет никакого отношения. Всем этим займется мистер Питт, а мы все должны вести себя как прежде…
   – Как прежде?! – с негодованием вопросила повариха. – Да нас всех могут поубивать сонных в наших собственных постелях! Прошу про…
   – Не в постелях, а в ваннах, – поправила кухарку педантичная домоправительница. – Но мы, миссис Уильямс, ванны не принимаем. Мы моемся в тазах, как большинство людей. А из таза вы упасть не сможете.
   – Ладно, но я не желаю, чтобы ирландцы входили ко мне в кухню или в наш холл, – ответила кухарка. – Вот и весь сказ!
   Эмили не часто пребывала в нерешительности, когда дело касалось слуг: достаточно одного раза, чтобы они решили, будто тобой можно манипулировать, – и власти над домом тебе больше не видать. Она знала это уже давно. Но если миссис Уильямс не пожелает готовить еду, то она, миссис Рэдли, окажется в отчаянной ситуации. А если домашний распорядок в доме пошатнется, то может пострадать политическая карьера Джека. И какое всем дело до того, что у слуг была веская причина опасаться неприятностей?
   – У них не будет никакой возможности попасть в вашу кухню, миссис Уильямс, – ответила Эмили после минутного колебания. – Вы сможете в полной безопасности готовить еду, как обычно. И я уверена, что вы не обречете на неудобства невинных в одинаковой степени с виноватыми, даже если такие виноватые имеются.
   – Они уже тем виноваты, что все друг друга ненавидят, – ответила повариха, блестя глазами; руки у нее тряслись, а потом и все ее тело начало дрожать. – А в Благой книге говорится, что ненависть – такой же смертный грех, что и убийство, – добавила она возмущенно.
   – Ерунда, – поспешно ответила миссис Рэдли. – Мы все здесь англичане и не станем впадать в панику только потому, что несколько ирландцев невзлюбили друг друга. У нас для этого за глаза хватит твердости и мужества.
   Миссис Уильямс, услышав это, заметно приосанилась.
   – Мы ни за что и никогда не отступали от исполнения своего долга, – продолжала Эмили, чувствуя, что она говорит те самые, необходимые слова. – Но если вы хотите сидеть отдельно от приезжих слуг, то, пожалуйста, ради бога, делайте, как считаете нужным. Хотя бы ради более молодых горничных, которые, естественно, могут быть очень напуганы. Разумеется, о вас я так не думаю. Вы все сможете превосходно себя контролировать. Но за младшим персоналом вы должны следить, чтобы они с перепугу не совершили какой-нибудь глупости. Ситуация сейчас очень напряженная, но мы должны ей соответствовать.
   – Да, миледи, – ответила миссис Ханнакер, вздергивая подбородок. – Пусть эти ирландцы не думают, что мы такие слабонервные.
   – Конечно, мы не такие, – подтвердил и дворецкий. – Не беспокойтесь, мэм, все будет как всегда, мы за этим присмотрим.
   Тем не менее задание хозяйки дома оказалось непосильным. У двух младших горничных после сообщения об убийстве началась истерика, и их пришлось уложить в постель, причем одну – после того, как она опрокинула на лестнице ведро с водой и намочила большой ковер в холле. Один из молодых лакеев чуть не спалил библиотеку, в рассеянности подгребая все больше и больше горячих углей к краю решетки, так что они пересыпались через нее. Мальчишка на посылках чуть не учинил потасовку с камердинером Фергала Мойнихэна, и закончился этот бой синяками под глазами у обоих противников. Кроме того, драчуны разбили в буфетной три блюда, и посудница тоже устроила истерику. Младшая прачка положила слишком много белья в котел для кипячения, а потом опрокинула его, за что старшая прачка выбранила ее, после чего младшая заявила, что увольняется. Никто больше не желал чистить картофель и морковь, а пироги, приготовленные на десерт, забыли в духовке, и они сгорели.
   Один из лакеев напился, споткнулся о кошку, живущую при кухне, и упал. Кошка при этом не пострадала, но впала в ярость. Миссис Уильямс рвала и метала, но расчет решила пока не брать. Однако все гости проявили совершенное равнодушие к ланчу, так что его негодное качество прошло незамеченным. Эмили была единственной из всех, кто все видел и обращал внимание на каждую мелочь.
   Горничная Шарлотты, Грейси, единственная из всей обслуги сохраняла ясную голову среди всего этого хаоса, хотя миссис Рэдли обратила-таки внимание на то, что каждый раз, когда очень красивый молодой камердинер Лоркана Макгинли проходил мимо нее – а это случалось, пожалуй, чаще, чем необходимо, – девушка становилась рассеянной и странно неуклюжей. А Эмили была слишком опытна, чтобы не понимать, что все это означает.
   Чрезвычайно нелюбезный помощник Питта, Телман, задавал всем очень много вопросов, и делал это с таким видом, словно наступил на тухлое яйцо.
   В конце дня позвонил Корнуоллис. Он хотел поговорить с Джеком.
   – Что случилось? – спросила миссис Рэдли, как только ее муж положил трубку. – На что ты ответил «да»?
   Они сидели в библиотеке. Джек пришел туда, чтобы поговорить с Корнуоллисом, и супруга последовала за ним, когда дворецкий Дилкс сказал ей, кто звонит.
   Мистер Рэдли пребывал в страшном напряжении. Глаза были расширены, и он немного поднял подбородок, словно воротничок вдруг стал ему тесен.
   – Что случилось?! – повторила Эмили громко, почти крича.
   Хозяин дома с трудом сглотнул:
   – Корнуоллис сказал, что по решению Кабинета министров я должен возглавить переговоры, – ответил он едва слышно, чуть ли не шепотом, после чего откашлялся. – Вместо Гревилла.
   Так он этого  опасался? Миссис Рэдли тоже стало страшно. Не слишком ли усердно она подталкивала Джека, чтобы он делал карьеру, возлагая на него большие надежды? Возможно, она делала это даже неосознанно, когда восхищалась успехами других или поверяла ему свои мечты, когда молчала, но своим молчанием понуждала его на большее, чем он был способен дать? И, возможно, муж стремился к этому, чтобы утвердить себя в ее мнении, доставить ей удовольствие, стать похожим на Джорджа Эшворда, каким он его представлял? У Джорджа были деньги, титул, обаяние, хотя не было никакого умения ни в чем. Да ему это было и не нужно.
   Не старался ли Джек делать все возможное, чтобы сравниться в известности и авторитете с семьей Эшвордов? И не чувствовал ли он при этом, что возлагает на себя слишком тяжкое, не посильное для него бремя?
   Может быть, он полагал, что она, его супруга, тоже сомневается в его способностях?
   Эмили смотрела на мужа, на его красивое лицо. Внешность помогла ему проложить дорогу к видному общественному положению. Но сейчас лицо Джека было мрачным, а широко раскрытые глаза не отрывались от ее глаз.
   Да, он считает, что она в нем сомневается!
   – Но ведь это так опасно! – хрипло сказала миссис Рэдли. – Ты должен позвонить Корнуоллису и сказать, что не можешь этого сделать… пока Томас не нашел убийцу. Не могут же они рассчитывать, что ты немедленно возьмешься за дело и продолжишь его с того места, на котором остановился Гревилл в тот вечер, когда его убили!.. – Она подошла к мужу. – Джек, они, наверное, не понимают, что здесь произошло? Эти люди – убийцы, по крайней мере один из них.
   И молодая женщина положила руки ему на плечи.
   Рэдли взял жену за запястья и опустил ее руки вниз, но не отпустил их.
   – Я все это очень хорошо знаю, Эмили, и во всем отдавал себе отчет, когда соглашался, – ответил он. – Нельзя отказываться от важного дела потому, что оно может быть опасным. Как ты думаешь, что бы случилось с нашей страной, если бы во время войны убило генерала, а следующий за ним по званию отказался бы взять на себя командование?
   – Но ты же не в армии!
   – Я тоже…
   – Нет, ты ничего не должен, Джек… – пробормотала миссис Рэдли и замолчала.
   – Эмили, не спорь со мной, – сказал политик с такой твердостью, которую раньше жена в нем не замечала.
   Эмили знала, что ей не удастся его переубедить, и это пугало ее, потому что она восхищалась им больше, чем хотела бы показать. Молодая дама уже не могла сдерживаться, как прежде. Чувства ее бунтовали. Она почувствовала дрожь настоящего, неподдельного страха, и это ощущение было ужасно. В нем не было ничего восхитительного, совсем ничего. Миссис Рэдли ощущала слабость, ее тошнило.
   – Спасибо, – сказал Джек нежно. – Тебе ведь самой предстоит еще так много сделать. Надеюсь, это самая худшая из всех встреч, на которой тебе придется присутствовать в твоей жизни, не говоря уже о том, чтобы быть хозяйкой. Увы, я ничем не могу тебе помочь. К сожалению, ты во всем должна будешь полагаться только на Шарлотту. Извини.
   Эмили через силу улыбнулась. Она чувствовала себя виноватой. Она недооценивала своего супруга. Она даже не подозревала, что он настолько мужествен и сумеет справиться с возложенной на него задачей. А хуже всего то, что она не скрывала своих сомнений на его счет.
   – Да, разумеется, – сказала Эмили, и в ее голосе прозвучало гораздо больше уверенности, чем она чувствовала на самом деле. – Если ты сможешь возглавить переговоры, то уж я сумею, по крайней мере, сделать так, чтобы обстановка в доме была сносной. Вряд ли у нас получится развлекаться, но, во всяком случае, мы сможем избежать еще каких-нибудь общественных потрясений.
   Джек ответил с невольным юмором:
   – Уже с тем, что Айона Макгинли влезла в постель Мойнихэна, Гревилл погиб в ванне, а кухарка вот-вот подаст в отставку, у нас и так хлопот предостаточно! Осталось только кому-нибудь смошенничать в карты.
   – Не надо, – хрипло ответила Эмили, – не шути так, даже про себя!
   Однако вскоре после обеда, который она провела с величайшим искусством, храбрый вид изменил хозяйке дома. Юдора обедала у себя, но все остальные явились в столовую, вели себя с достоинством и поддерживали вежливую беседу. И лишь потом, когда миссис Рэдли разговаривала в библиотеке с Питтом, она не сдержалась и выплеснула на него все свои страхи и раздражение.
   – Что ты уже узнал? – осведомилась она резко.
   У ее зятя был измученный, глубоко несчастный вид. Галстук у него развязался, карманы пиджака оттопыривались от набитых туда бумаг, а волосы он, казалось, не причесывал гребнем, а просто пробежался пару раз по шевелюре пальцами.
   – Такое впечатление, что это Падрэг Дойл, или Фергал Мойнихэн, либо кто-нибудь из женщин, – сказал он устало. – А может быть, его сын.
   – Но Дойл – его шурин! – с отвращением воскликнула миссис Рэдли. – И ради бога, это, конечно, не его сын! Это политическое убийство, Томас. Это, должно быть, Мойнихэн. И почему убийцей не могут быть Макгинли или О’Дэй?
   – Потому что во время убийства их видели в другом месте.
   – Тогда это Мойнихэн. Его уже застали в постели с женой Макгинли. Почему же ты думаешь, что он не унизится и до убийства? Арестуй его! Тогда, по крайней мере, Джек будет в безопасности.
   – Я не могу его арестовать, Эмили. У меня нет доказательств, что убил он…
   – Но ты сам говоришь, что это он! – закричала женщина. – Это он, обязательно он! Или кто-нибудь из слуг. Чем занимается Телман? Неужели он не может установить, что это сделал слуга? У них у всех есть свои обязанности, и они все должны отчитаться, где кто был в это время… А что ты делал целый день?
   Полицейский хотел было ответить, но в этот момент дверь библиотеки, позади Эмили, скрипнула. Та, однако, не обернулась. Она с ума сходила от страха за мужа.
   – Ты никак не помог Гревиллу, охраняя его, так постарайся хотя бы защитить Джека! – воскликнула она. – Ты не должен был позволить ему согласиться на замещение Гревилла. Почему ты не сказал Корнуоллису о том, как велика опасность? Арестуй Мойнихэна, пока он не убил еще и Джека!
   Шарлотта, вошедшая в библиотеку, приблизилась к вазе с хризантемами, стоявшей на маленьком столике, выбросила из нее цветы и взяла в руку кувшин с водой, после чего встала напротив сестры. Щеки у нее пылали, а глаза сверкали от ярости.
   – Придержи язык, – сказала она, едва сдерживаясь, – или я окачу тебя водой.
   – Не посмеешь! – отрезала Эмили. – Джек в ужасной опасности, а Томас и пальцем не хочет…
   Шарлотта окатила ее водой с ног до головы. Та разинула рот от изумления.
   Суперинтендант вытаращил глаза и протянул руку, словно хотел удержать кого-то из них, но затем снова опустил ее.
   – Перестань думать только о себе, – сказала Шарлотта. – Томас никого не может арестовать, пока у него нет доказательств вины. Убийцей может оказаться совсем другой, и что тогда будет со всеми нами? Постарайся обо всем поразмыслить здраво и будь наблюдательней.
   От ярости миссис Рэдли онемела, но под рукой у нее не оказалось ничего, чем можно было бы нанести ответный удар. Она круто повернулась на каблуках и, как молния, вылетела из библиотеки, пробежала по лестнице и ворвалась в свою спальню, оглушительно хлопнув дверью. Там хозяйка дома бросилась на постель и замерла, чувствуя себя невероятно несчастной. Она была несправедлива: сначала к Джеку, а сейчас – к Томасу. Последний тоже должен чувствовать себя ужасно… Он не мог предвидеть, что убийство будет совершено кем-то живущим в доме, – никто не мог предположить такого. А теперь она еще и поссорилась с Шарлоттой, которая нужна ей как никогда…
   Этот день был одним из самых худших в ее жизни. И завтрашний, очевидно, будет не лучше.
  
         Глава 5
   
   Питт проснулся от головной боли. В висках у него стучало. Некоторое время он тихо лежал в темноте. Было совершенно тихо, только горничная на цыпочках прошла по коридору. А это означало, что сейчас уже больше пяти утра.
   Затем суперинтендант вспомнил, что случилось накануне: ужасный вопль и тело Эйнсли Гревилла с лицом под водой. Его убил кто-то из живущих в доме, кто-то из гостей. Итак… Макгинли был у себя в комнате и разговаривал со своим слугой Хеннесси. Их видел О’Дэй. А это означает, что всех троих из числа убийц надо исключить. Физически это мог быть любой из оставшихся, и скорее всего это мужчина – то есть Фергал Мойнихэн, зять Гревилла Дойл или Пирс. Все же, кажется, это, вероятнее всего, Мойнихэн; только вот он, по-видимому, отказался от своего пламенного протестантизма и всех его запретов, вступив в связь с Айоной Макгинли.
   А если нет, то может ли человек быть настолько двуличен? Фергал совершил прелюбодеяние, нарушил один из самых строжайших запретов своей веры, и вдобавок совершил это с католичкой. Можно ли представить его в роли убийцы, нарушителем самой строгой заповеди Божьей, и все это во имя защиты своей веры от зловредного влияния папизма? Или лояльность по отношению к протестантизму не имеет в его понимании никакого отношения к религии и все дело в земле, деньгах, власти?
   Должны быть еще какие-то факторы, возможно, очень важные, и их еще предстоит определить…
   Шарлотта все еще спала, свернувшись калачиком – такая теплая… Ночью Томас долго чувствовал в полусне, как она беспокойно ворочается с боку на бок, разметав подушки. Жена боялась за него, но не говорила ему об этом. Она притворялась, что совершенно спокойна и уверена в нем, но полицейский знал ее слишком хорошо и не мог обманываться на этот счет. Он знал все ее повадки, когда она тревожилась, – тогда его супруга все время вертела свои кольца и напряженно выпрямляла плечи.
   Эмили его тоже напугала, но вряд ли ее можно за это винить. Джеку действительно могла угрожать опасность.
   Питт выскользнул из постели. Огонь в камине давно погас, и в спальне было холодно. И что еще хуже, теперь, после раскрытия настоящей профессии Телмана, суперинтендант вряд ли мог надеяться, что тот принесет ему горячую воду.
   Он прошел босиком в гардеробную, где тоже стоял холод, и начал одеваться. Побриться можно будет позже. А теперь необходимо все обдумать. Чашка горячего чая помогла бы Томасу окончательно проснуться и прояснить мысли. Он знал, что наверху была своя буфетная и там можно было вскипятить чайник.
   Он уже почти вскипятил его и небо за окном нчало сереть, когда в буфетную вошел Уилер.
   – Доброе утро, сэр, – сказал слуга тихо. Он никогда не говорил в полный голос, если гости спали. – Я могу вам помочь?
   – Спасибо. – Питт отступил на шаг. Он прекрасно сумел бы справиться и сам, но почувствовал, что Уилеру это не понравится. Ему тоже было бы не по себе, если бы его обязанности выполнял кто-нибудь другой.
   Уилер ловко стал готовить поднос с чайными принадлежностями. Полицейский же о подносе и не побеспокоился. Движения камердинера были не лишены своеобразного изящества, и Томасу стало любопытно, что за человек скрывается за этой маской услужливости. Какие у него чувства, какие интересы?
   – Приготовить поднос и для миссис Питт, сэр? – предложил слуга.
   – Нет, спасибо; полагаю, она еще спит, – ответил суперинтендант и прислонился спиной к дверному косяку.
   – Рад, что имею возможность поговорить с вами, сэр, – сказал Уилер, не отрывая сосредоточенного взгляда от чайника, который вот-вот должен был закипеть. – Вы знаете, что на жизнь мистера Гревилла уже покушались, примерно месяц-полтора назад?
   – Да, он мне говорил. Его заставил прижаться к обочине дороги мчавшийся экипаж, но он так и не узнал, кто это был.
   – Это верно, сэр. И местные власти старались это разузнать, но ничего не вышло. А еще приходили письма с угрозами…
   Уилер залил чай кипятком и взглянул Питту прямо в лицо:
   – Эти письма все еще у него в доме, сэр. Они в кабинете мистера Гревилла, в Оукфилд-хауз, в ящике бюро. Миссис Гревилл никогда туда не заходит, и горничные тоже.
   – Спасибо. Может быть, я съезжу туда верхом сегодня и просмотрю их. Не исключено, что можно установить, кто их послал. И, очевидно, это не один человек, а несколько, потому что мистер Гревилл мог бы узнать в лицо человека, едва не раздавившего его на дороге. Он заметил, что у него глаза особенные, широко расставленные и очень светло-голубые. А этого человека нигде поблизости не видно.
   – Не видно, сэр. Сам-то я грешу на фениев, и тогда, значит, тут мог быть замешан мистер Макгинли; но, как о нем рассказывает Хеннесси, это не может быть его хозяин. Ну, я бы этому Хеннесси и не очень бы поверил, да мистер О’Дэй тоже так говорит. А я знаю, как протестанты вроде мистера О’Дэя относятся к католикам вроде мистера Макгинли. Мистер О’Дэй ни за что бы не стал его выгораживать, коли на то пошло.
   Питт неохотно кивнул и с признательностью взял поданную ему чашку чая.
   Вернувшись в спальню и увидев, что Шарлотта еще спит, полицейский сошел к раннему завтраку. Он был действительно ранним, и за столом сидел только Джек, так что они смогли поговорить откровенно.
   – Есть ли надежда узнать что-нибудь существенное? – с некоторым скептицизмом осведомился хозяин дома. – Ведь если бы в угрожающих письмах содержались намеки на то, кто во всем этом виноват, Гревилл бы давно их показал тебе.
   – Значит, там ничего существенного не содержалось, – согласился Томас. – Но ведь есть достаточно мелочей, которые сами по себе ничего не значат, а в соединении с другими приобретают совсем иной смысл. Так что на письма надо взглянуть. Может, мне удастся составить более полное представление о кучере экипажа, который тогда едва не налетел на Гревилла. И потом, в доме могут оказаться и какие-то другие письма и документы. А может, о чем-то вспомнит кто-нибудь из слуг…
   Суперинтендант поглядел на сидевшего напротив свояка. Тот, как всегда, был тщательно выбрит и одет и на первый взгляд выглядел очень собранным. Джек был очень привлекательным мужчиной, он отличался яркой, броской красотой. Обращали на себя внимание его серые глаза с длинными ресницами и улыбка, полная света и юмора. И надо было очень внимательно приглядеться к нему, чтобы заметить напряженность в осанке и то, как он колебался в выборе слов, а иногда глубоко вздыхал и затем, спохватившись, торопился закончить фразу. Было и что-то в наклоне его головы, словно он прислушивался к чему-то происходящему за стенами столовой. Питт не осуждал родственника за то, что тот боялся – и физической опасности, уже поразившей Гревилла, от которой, однако, он, Томас, и Телман могли бы спасти его, и того, что он, Джек, не справится с возложенным на него ответственным поручением. Ему еще не пришлось сталкиваться в его только что начавшейся деятельности ни с чем подобным.
   Вошел Дойл и поприветствовал их улыбкой. Он казался человеком, которого не могли лишить самообладания никакие трагедии или неприятности. Иногда такое качество может вызывать лишь восхищение, но в другое время оно чрезвычайно раздражает, и Томас задумался над тем, от чего это зависит. Может быть, от врожденной способности чувствовать неглубоко, от какой-то эмоциональной пустоты? Но, возможно, это было и проявлением высочайшего мужества и самоконтроля, продиктованным попыткой не ранить чувства других, такой же прирожденной потребностью лидерства и особого рода чувством собственного достоинства, встречающимся крайне редко.
   Когда к ним присоединился Карсон О’Дэй, Питт извинился и вышел поискать Телмана. Тот как раз шел из столовой для слуг; выражение лица у него было угрюмым и глубоко сосредоточенным.
   – Что-нибудь узнали? – спросил его суперинтендант тихо, чтобы не услышала горничная, идущая со щеткой и ведром спитого чая для чистки ковров.
   – Узнал, как чистить серебряные ножи, – сварливо ответил инспектор. – Там, внизу, сейчас просто сумасшедший дом. По крайней мере, шестеро грозятся получить расчет и уйти. Кухарка поглощает мадеру с такой быстротой, с какой дворецкий успевает ее подносить, а посудомойка до того напугана, что вскрикивает каждый раз, когда с ней заговаривают. Я бы не согласился управлять этим бедламом и за королевское жалованье!
   – Я собираюсь съездить в Оукфилд-хауз, дом Гревилла, – ответил, едва улыбнувшись, его начальник. – Это около десяти-одиннадцати миль отсюда. Надо обязательно просмотреть его бумаги, особенно письма с угрозами, которые он получал в последние месяц-два.
   – Вы думаете, что найдете там какие-нибудь важные сведения? – сомневаясь, спросил Телман.
   – Это возможно. Даже если убийца – Мойнихэн, в чем я не уверен, он не мог действовать в одиночку. И я хочу знать, кто был за его спиной.
   – А ему не нужна была никакая поддержка, – возразил инспектор, тоже понижая голос. – Он достаточно ненавидит, чтобы убивать без помощи со стороны. Хотя ему самому тоже повезет, если Макгинли не учинит с ним чего-нибудь до конца уикенда. Сейчас они все на своих отдельных молебствиях, вон там. – Он мотнул головой в сторону, откуда пришел. – Католики сверлят взглядами протестантов, а протестанты в ответ так же смотрят на католиков.
   На лице полицейского выразилось крайнее удивление и отвращение. Он прищурился и продолжал:
   – Я уж собрался было разжечь огонь в кухне, чтобы они сожгли друг друга, и дело с концом. Могу понять, когда люди бесятся от жадности, ревности, мести… Понимаю, что иногда люди сходят с ума просто так, без причины. Но ведь все эти господа в здравом уме! На свой лад, конечно…
   – Постарайтесь удержать их от каких-либо насильственных действий, пока я буду отсутствовать, – попросил Томас, пристально глядя на Телмана.
   Он колебался, стоит ли ему делать вид, что его ничего особенно не беспокоит, либо все же сказать о своей тревоге.
   – Старайтесь держаться поближе к мистеру Рэдли, – наконец сказал суперинтендант. – Он сейчас в самой большой опасности… – Голос его невольно дрогнул. – Вы, конечно, не сможете сидеть с ним рядом на переговорах, но можете все время сторожить за дверью. Я вернусь незадолго до темноты.
   Телман немного приосанился, и его голос зазвучал уже без прежнего скептицизма:
   – Да, сэр. И будьте осторожны во время поездки. Надеюсь, вы умеете ездить верхом?
   Вид у него явно был встревоженный.
   – Да, спасибо. Я вырос в деревне, как вы, может быть, припоминаете, – усмехнулся в ответ его шеф.
   Инспектор проворчал что-то в ответ и пошел своей дорогой.
   Питт зашел к Шарлотте, чтобы рассказать ей о своем плане. С тех пор как они прибыли в Эшворд-холл, он видел свою жену днем только урывками. Она почти все время проводила в обществе то одной, то другой женщины, стараясь так или иначе их утихомирить или же поддерживая общую светскую болтовню, чтобы как-то смягчить всеобщие ужасающие трения.
   На этот раз Томас искал ее минут пятнадцать и, наконец, нашел в специальном помещении для подогрева блюд, потому что столовая находилась довольно далеко от кухни. В этой комнате горел веселый огонь, а кроме того, там находился духовой шкаф, стол дворецкого и великолепный набор приспособлений для откупоривания бутылок с вином. Шарлотта внимательно слушала, что говорит ей Грейси, но разговор моментально прервался, как только вошел Питт. Горничная опустила глаза и, извинившись, вышла.
   – Что случилось? – спросил суперинтендант, глядя вслед ее маленькой удаляющейся фигурке.
   Его спуруга улыбнулась. Глаза ее одновременно были печальны и смеялись.
   – Так, маленькие женские секреты, – ответила она.
   Питт понял, что посвящать его в подробности Шарлотта не собирается. Он и представить себе не мог, что у Грейси уже могут быть подобные тайны. А надо бы. Ей уже двадцать, хотя она вряд ли стала выше и почти совсем не пополнела с тех пор, как пришла к ним в дом в тринадцатилетнем возрасте.
   – Я собираюсь верхом съездить в Оукфилд-хауз, – сказал Томас. – Не думаю, что можно что-то найти в письмах, которые получал Гревилл, но все возможно. Нельзя упустить этот шанс. Я постараюсь вернуться до темноты.
   Его жена кивнула, но во взгляде ее заметалось беспокойство.
   – Будь осторожен, – сказала она и улыбнулась, немного наклонив голову набок, – а то завтра все тело будет ломить.
   С этими словами Шарлотта приподнялась на цыпочки и очень нежно его поцеловала. Затем хотела прибавить что-то еще, но передумала.
   – А как ты узнаешь туда дорогу? – спросила она вместо этого.
   – Спрошу у Пирса. Мне, так или иначе, надо заручиться разрешением Юдоры, а также ее помощью.
   Шарлотта кивнула и проводила мужа до холла.
   Питт нашел миссис Гревилл в будуаре на втором этаже. Там же сидели Пирс и Джастина. Юдора не облачилась в траур, но это было совершенно естественно – ведь она не привезла с собой черного платья. Самый темный наряд, который у нее нашелся, был светло-коричневым, осеннего тона, и в нем, несмотря на шок и скорбь, она все равно выглядела прекрасной. Ничто не могло повлиять на пышность и красоту ее волос или гармонию черт ее лица.
   Джастина, напротив, являла собой поразительный контраст. Черного она с собой тоже, разумеется, не привезла. Как молодая и незамужняя женщина, мисс Беринг вообще вряд ли надела бы черное, разве только носила бы траур по кому-нибудь из близких. Теперь же на ней было темно-зеленое платье, странно оттенявшее цвет ее черных волос. Сама она, казалось, просто вибрирует жизненной энергией. Даже сейчас, когда Джастина спокойно сидела рядом с миссис Гревилл, черты ее лица являли углубленную умственную работу, чего Питт никак не мог не заметить.
   Пирс стоял позади них с несколько вызывающим видом, словно во что бы то ни стало решился защищать мать и невесту от всех возможных грядущих неприятностей.
   – Доброе утро, мэм, – серьезно и неторопливо сказал полицейский, обращаясь к Юдоре. – Очень сожалею, что мне опять приходится беспокоить вас, но мне необходимо ваше разрешение посетить Оукфилд-хауз и просмотреть бумаги мистера Гревилла. Возможно, я найду те письма с угрозами, которые он получал.
   Юдора почти с облегчением взглянула на него, словно ожидала услышать что-нибудь худшее.
   – Конечно. Да, разумеется, мистер Питт, – ответила она. – Вы хотите, чтобы я дала вам соответствующую записку?
   – Если вы будете так добры. И мне понадобятся также все необходимые ключи.
   Про себя Томас подумал, что, возможно, эта дама опасалась услышать от него о каком-то новом несчастье. Или о том, что он кого-то подозревает. А ведь для нее худшее уже произошло…
   – Я также был бы крайне обязан, если бы вы указали мне, как добраться туда кратчайшим путем, – попросил Томас. – Мне придется ехать прямо через поля, иначе будет долго, а я хотел бы вернуться до наступления ночи.
   Пирс взглянул на Джастину, потом – на Питта.
   – Хотите, поедем вместе? Это будет гораздо легче, потому что описать кратчайший путь очень затруднительно, даже если начертить карту.
   – Спасибо.
   Суперинтендант сразу принял предложение молодого человека. Это не только облегчит поиски, но и, наверное, даст возможность поговорить с младшим Гревиллом менее официально и узнать побольше об Эйнсли Гревилле. Сам того не осознавая, Пирс может знать что-нибудь весьма существенное.
   – Но что вы можете узнать из каких-то бумаг? – с явным недоверием спросила мисс Беринг. – А кроме того, это ведь могут быть государственные документы, конфиденциальные…
   Она перевела взгляд с Пирса на Юдору, а потом тоже взглянула на Томаса и гораздо тише добавила:
   – Он был убит в этом доме и, как вы сказали, кем-то из здешних. Никто сюда не проникал. И не должны ли мы… с уважением отнестись к его личным делам?
   – Ну, мистер Питт только взглянет на них, дорогая, – ответила миссис Гревилл, моргая глазами, словно такая забота со стороны Джастины ее несколько удивила. – В Оукфилдс вряд ли могут быть какие-нибудь важные государственные документы – они все, конечно, в Уайтхолле. Там могут быть неприятные письма, которые, я знаю, он получал, но, возможно, это поможет нам, – тут она глубоко вздохнула, – узнать, кто во всем этом замешан.
   Затем Юдора посмотрела на полицейского широко открытыми, потемневшими глазами:
   – Ведь виноват тут не один человек, не правда ли? Был же еще случай с экипажем… – Она крепко сцепила руки на коленях.
   – Разумеется, – согласился Питт, – поэтому мы просто обязаны просмотреть эти письма. Может выясниться что-то, о чем мистер Гревилл не упоминал…
   Джастина встала и взяла Пирса за руку.
   – Твоего отца больше нет, и он сам не может защитить себя от вторжения в его личные дела, – сказала она, слегка отвернувшись от суперинтенданта. – У него могли быть частные финансовые документы или другие письма, которые не должны быть известны за пределами семейного круга. Он был великим человеком. И мог иметь дело с очень конфиденциальными проблемами. Были, наверное, друзья, которые ему доверяли и сообщали о таких делах, которые, будучи опубликованы, могут повлиять на общественное мнение. У нас у всех есть… какие-то поступки, не совсем обычные…
   Слова ее словно повисли в воздухе, но теперь она повернулась к Питту и прямо, пристально взглянула ему в глаза.
   – Я буду очень деликатен, мисс Беринг, – заверил ее тот. – Представляю, сколько он получал определенной информации, но сомневаюсь, что ее много в его собственном доме. Однако, как уже не раз указывалось, эта трагедия – не изолированный, не единичный случай. Несколько недель назад на жизнь мистера Гревилла уже покушались…
   Джастина повернулась к Юдоре:
   – Вы, наверное, так боялись за него! И вот теперь случилось это… Но письма… это же просто пустая угроза! Когда хотят чего-то добиться, запугать…
   Девушка снова взглянула на Питта:
   – Вы, конечно, должны узнать, кто их рассылал. И, очень возможно, что его убили те же самые люди, которые покушались прежде.
   После этого она повернулась к Пирсу:
   – Скажи, а что именно тогда произошло?
   – Кто-то мчался во весь опор в повозке и пытался заставить его съехать с дороги, – рассказал юноша. – Меня тогда не было, я был в Кембридже, а мама – в Лондоне. – Он нежно обнял Джастину, не отрывая взгляда от ее лица. – Я могу надеяться, что с тобой все будет в порядке, если я поеду с мистером Питтом?
   Мисс Беринг улыбнулась в ответ:
   – Ну, конечно же, все будет в порядке. И я позабочусь о твоей маме. Наверное, учитывая все остальные сложности и заботы, бедная миссис Рэдли не станет возражать против любой помощи, которую мы в силах ей оказать. – Тень улыбки и, возможно, сочувствия скользнула в ее взгляде. – Я слышала кое-что о том, почему возникли трения между Мойнихэнами и супругами Макгинли, но сделаю вид, что ничего не знаю. Наверное, только так и можно пережить этот день, который покажется мне длинным, как неделя.
   – Но теперь-то они, наверное, забудут о своих разногласиях? – удивился Пирс. – Ведь если мистер Рэдли продолжит переговоры, то здесь, в Эшворд-холле, может быть решено будущее Ирландии. Да после того, что у нас здесь произошло, кто сможет думать и волноваться о чем-то еще?
   Джастина улыбнулась и тронула пальцем его щеку:
   – Дорогой мой, мы вполне способны беспокоиться о наших личных делах и неприятностях, даже если вокруг нас рушится целый мир. Наверное, в таких случаях просто легче думать о частностях. Не сомневаюсь, что и в день Страшного суда кто-нибудь будет торговаться из-за нескольких пенсов, покупая ленту, или сокрушаться, что забыл погасить свечу. Представление, что миру настал конец, слишком грандиозно для нашего мелкого ума.
   Затем она взглянула на Томаса:
   – Не беспокойтесь о нас, мистер Питт, мы как-нибудь сумеем пережить этот день.
   Суперинтендант вдруг подумал, что эта юная леди нравится ему гораздо больше, чем он ожидал. Ее никак нельзя было назвать обыкновенной девушкой. Что же, удивился он про себя, могло так привлечь ее в Пирсе? Гревилл-младший казался таким юнцом по сравнению с ней, столь уравновешенной и глядящей на мир с такой иронией… Впрочем, подумал полицейский, несправедливо делать такие выводы о людях, будучи едва знакомым с ними. Ведь он пока еще знал и молодого человека, и его невесту очень поверхностно.
   Питт поблагодарил Юдору и откланялся, условившись встретиться с Пирсом через пятнадцать минут в конюшне.
   Погода, когда они тронулись со двора на двух превосходных лошадях, была холодной, но вместе с тем приятной. Сначала всадники проехали через приусадебный парк, затем по краю вспаханного поля и, наконец, направились к дороге, которая шла через небольшой лесок. Уже несколько лет Томас не садился на лошадь, но разве можно забыть ощущение близости к чему-то благородному, сильному и первозданному? Поскрипывание кожаного седла, запах лошадиного пота, ритм движения – все было ему так знакомо! Хотя он и знал, что завтра все тело словно одеревенеет, а суставы будут болеть. Суперинтендант лет десять не упражнял мускулы в верховой езде, и теперь мог представить едкие комментарии Телмана и тщательно подавляемую улыбку Джека.
   На быстром галопе говорить было невозможно, но когда седокам пришлось перейти на шаг, двигаясь между деревьями, разговор между ними завязался самым естественным образом. Пирс ездил верхом хорошо, с элегантностью и сноровкой человека, который привычен к седлу и любит лошадей.
   – Вы будете заниматься практикой в городе? – спросил Томас, как из желания хоть что-то сказать, так и из интереса.
   – О нет, – быстро ответил будущий врач, подняв глаза к обнаженным ветвям над головой. – Я очень не люблю Лондон. И уверен, что Джастина тоже предпочитает загородную жизнь.
   – Наверное, смерть вашего отца нарушит ваши планы?
   Теперь они ехали совсем медленно по змеящейся тропинке. Пирс немного вырвался вперед. Они преодолели небольшую речку, и лошади стали взбираться на противоположный берег, а из-под копыт посыпался в воду мелкий гравий. Ветер шелестел опавшими листьями, и где-то далеко слева залаяла собака.
   – Я об этом не подумал, – честно ответил Гревилл. – Мама ведь, конечно, останется жить в Оукфилд-хауз. Это совсем не то, что Эшворд-холл, у нас нет обширных земель и ферм с арендаторами. Я ей не понадоблюсь, и мы с Джастиной найдем где-нибудь пристанище; наверное, недалеко от Кембриджа. Но с финансовой точки зрения мое положение, полагаю, теперь улучшится.
   – И вам, наверное, не надо будет заниматься медицинской практикой с целью заработка, – заметил Питт.
   Пирс круто обернулся, чтобы взглянуть на него:
   – Но я хочу ею заниматься. Знаю, отец желал, чтобы я выдвинул свою кандидатуру в парламент, но мне это совсем не нужно. Меня интересует только здоровье общества с медицинской точки зрения.
   Лицо Гревилла внезапно зажглось огнем энтузиазма, а в глазах появился блеск, и он стал совсем не похож на того довольно пустоватого молодого человека, каким казался несколько мгновений назад.
   – Меня особенно увлекают болезни, связанные с неправильным питанием, – продолжил он. – Вы хоть немного знаете о том, сколько детей в Англии болеет рахитом? В медицинских справочниках эту болезнь даже называют «английской»! А слышали вы о цинге? Ею болеют не только моряки. А куриная слепота? Мы вот-вот научимся лечить эти и другие болезни, но пока никак не получается.
   – А вы действительно не хотите пройти в парламент? – сухо спросил Питт, стараясь не отставать, так как они уже ехали в открытом поле.
   Но его спутник был абсолютно серьезен:
   – Можно ли изменить закон, пока он не будет достаточно обоснован доказательствами его необходимости? Сначала вы завоевываете внимание и доверие слушателей, затем – их понимание, и только после этого, наконец, – поддержку. И лишь потом наступает момент голосования и легализации вашего предложения. Так оно в парламенте, но так и в жизни. Только я хочу работать с людьми, которые нуждаются в помощи, а не спорить с политиками и вырабатывать компромиссы.
   Томас слез с лошади и открыл боковую калитку в изгороди, придержав ее, пока Пирс проводил обеих лошадей, а затем закрыл и снова вскочил в седло, на этот раз уже элегантнее, чем в первый.
   – Мои слова, наверное, звучат очень высокопарно, – заметил юноша уже тише. – Я знаю, что во многих случаях жизни компромиссы необходимы, но не умею их достигать. Вот мой отец владел этим искусством блестяще. Он мог обаять людей и уговорить их на очень многое. И если кому-нибудь удалось бы разрешить ирландскую проблему, так это именно ему. У него была сила и власть… и почти совершенная неуязвимость. Он не питал страха перед людьми, как почти все мы. Он всегда знал, как нужно поступать в той или иной ситуации, как далеко можно зайти в уступках и чем за это придется платить. И никогда не менял решений…
   Суперинтендант размышлял над услышанным, пока они легким галопом скакали по весьма протяженному пастбищу. Да, он тоже замечал в Гревилле-старшем чувство уверенности в своих силах, хладнокровную твердость человека, который видит цель и никогда не сворачивает с пути. Это свойство было необходимо в избранной им профессии, хотя его и нельзя было назвать особенно привлекательным. Пирс не говорил этого прямо, но подразумевал, без сомнения, именно это. В его словах об отце не было теплоты и звучало очень мало грусти.
   Как и говорил Пирс, Оукфилд-хауз был значительно меньшей, чем Эшворд-холл, но все же очень красивой усадьбой. Подъезжая с западной стороны, можно было предположить, что в доме не меньше десяти-двенадцати спален, а на дворе помещалась конюшня с множеством стойл и другие подсобные постройки. Это был загородный дом человека со вкусом, занимающего солидное общественное положение, а также довольно состоятельного.
   Они оставили лошадей на попечение грума и вошли в дом через боковую дверь. Питт уже чувствовал значительную тяжесть и тянущую боль в суставах. Значит, завтра он будет жаловаться на ломоту во всем теле.
   В холл вышел дворецкий. Вид у него был встревоженный, волосы взлохмачены.
   – Мастер Пирс! Мы вас не ожидали. Мистер и миссис Гревилл в отъезде. Но, конечно… – Тут он заметил Томаса, и выражение лица у него стало холоднее и сдержаннее. – Доброе утро, сэр. К вашим услугам, сэр!
   – Тергуд, – тихо ответил младший Гревилл, подойдя к дворецкому и взяв его за локоть. – Мне очень жаль, но произошла трагедия. Моего отца убили. С мамой сейчас дядя Падрэг, но было необходимо, чтобы я сюда приехал с мистером Питтом. – Он указал на полицейского, все еще поддерживая покачнувшегося домоправителя. – Мы должны просмотреть папины бумаги и отыскать письма с угрозами, которые он недавно получил. Если вам известно что-нибудь, что может быть полезным, то, пожалуйста, расскажите.
   – Убит? – Тергуд был потрясен. Его напускной официальный тон сразу же исчез, и он, казалось, мигом постарел.
   – Да, боюсь, что это именно так, – продолжал Пирс. – Но, пожалуйста, скажите всем слугам, что перемен не предвидится и они могут работать, как прежде. Рассказывать обо всем не надо – еще ни о чем не сообщали в газетах, и мы не известили родственников.
   Томас хотел было попросить Тергуда вообще никому не рассказывать о случившемся, но понял, что это невозможно. Дворецкий не сможет скрыть свое потрясение от посторонних глаз. Другие слуги вытянут из него новость против его воли. В доме уже чувствовалась атмосфера трагедии и страха.
   – Может быть, вы сумеете приготовить нам горячий тодди, – продолжал молодой человек. – Мы долго ехали верхом… А где-нибудь около часа подайте ланч в библиотеку. Немного холодного мяса или пирога – все равно, что у вас сейчас есть.
   – Да, сэр. Я очень сожалею о случившемся, сэр. Уверен, что и все остальные из домашнего штата выразили бы вам свое сочувствие, – запинаясь, ответил Тергуд. – А когда нам ожидать домой хозяйку, сэр? И, разумеется, надо будет… приготовиться…
   – Я еще ничего не знаю. К сожалению. – Пирс нахмурился. – Вы понимаете, Тергуд, что в данный момент это государственная тайна? Думаю, что домоправительнице вы можете об этом рассказать, но больше никому. Отнеситесь к этому как к сугубо семейному неприятному событию… – Он взглянул на Питта с несколько кривой усмешкой. – Ну, как если бы вы узнали о чем-то постыдном и никому бы не стали ни о чем рассказывать из соображения приличий.
   Тергуд явно ничего не понял, но решил не рассуждать об услышанном, и на его лице выразилось повиновение.
   Когда он засеменил прочь, Пирс повел суперинтенданта в библиотеку, в углу которой стоял большой письменный стол его отца. Было холодно, но в камине лежала приготовленная растопка. Гревилл наклонился и разжег огонь, обойдясь без помощи слуг. Убедившись, что пламя как следует разгорелось, он выпрямился и достал ключи от ящиков стола.
   В первом находились личные счета, и Питт быстро проглядел их, не надеясь найти что-нибудь, представляющее интерес. Это были счета от портных, рубашечных швей, квитанции заказов на две пары очень дорогих сапог, пару ониксовых запонок, веер из резной слоновой кости, отделанный кружевом, эмалевую коробочку для пилюль с женским портретом на крышке и три флакона с лавандовой водой. Дата на чеке указывала, что все эти вещи были приобретены в текущем месяце. Создавалось впечатление, что Гревилл был очень щедрым мужем, и Томас удивился. Он не заметил в его поведении и разговоре признаков подобного свойства. Юдоре предстоит ощутить особую горечь, узнав об этом после смерти супруга. В личной жизни этот человек оказался гораздо более чувствительным и эмоциональным, чем тот, кого она знала как общественного деятеля и политика.
   Полицейский застыл на месте, держа бумаги в руке и оглядывая хорошо меблированную библиотеку с полками вдоль стен и несколькими прекрасными картинами и рисунками, по большей части изображающими пейзажи Африки. Здесь были акварели, запечатлевшие столовые горы и бескрайние небеса над вельдами. Книги на полках представляли собой главным образом многотомные собрания сочинений в кожаных переплетах, но в одном из шкафов стояли, по всей видимости, разрозненные произведения, и до них легко было дотянуться рукой, сидя в кресле. Томас решил, что просмотрит эти книги, если останется время. Гревилл-старший внезапно показался Питту более интересным как личность, и он почувствовал острый укол жалости при мысли, что погибший был не лишен богатой внутренней жизни и, очевидно, был способен на глубокие чувства.
   Пирс просматривал ящики с другой стороны стола. Достав несколько писем и проглядев их, юноша выпрямился.
   – Здесь есть и те самые, – сказал он мрачно, протягивая их суперинтенданту, – некоторые содержат угрозы… – Чуть помолчав, он добавил, несколько удивленно: – Есть два анонимных – и одно, очевидно, о политике.
   Гревилл-младший неуверенно посмотрел на Томаса, дважды порываясь что-то сказать и каждый раз осекаясь, и в конце концов просто передал ему письма.
   Питт стал читать первое. Оно было написано печатными буквами, и смысл его был чрезвычайно прост:
   
   НЕ ПРЕДАВАЙ ИРЛАНДИЮ, ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ. МЫ ОТВОЮЕМ НАШУ СВОБОДУ. НА ЭТОТ РАЗ НИКАКОЙ АНГЛИЧАНИН НЕ ЗАСТАВИТ НАС ОТСТУПИТЬ. УБИТЬ ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЛЕГКО. ПОМНИ ОБ ЭТОМ.
   
   Неудивительно, что это письмо не содержало ни подписи, ни даты.
   Второе послание было совсем иным. Почерк у того, кто его писал, был твердым, разборчивым, а в конце была проставлена дата и указан обратный адрес:
   
   Уважаемый Гревилл, 
   Мне в высшей степени неприятно обращаться к джентльмену по нижеследующему делу, но Ваше поведение не оставляет мне выбора. Знаки внимания, которые Вы оказываете моей жене, должны прекратиться немедленно. 
   Я не собираюсь пускаться в подробности. Вы и сами знаете, в чем преступили черту, и объяснений с моей стороны не требуется. 
   Если Вы увидитесь с ней в иной, нежели это обусловлено светскими приличиями, обстановке, то есть не в обществе других людей, я предприму необходимые шаги, чтобы начать бракоразводный процесс, и буду преследовать Вас по суду как прелюбодея. Думаю, мне не нужно объяснять, что это будет означать для Вашей карьеры. 
   Я пишу это письмо с вполне серьезными намерениями. Из-за ее поведения при встречах с Вами я потерял к ней всякое уважение, и хотя у меня нет желания обязательно разрушить ее жизнь и погубить ее репутацию, я сделаю это, не желая, чтобы меня и далее предавали подобным же образом. 
   
   С наиболее возможной откровенностью, 
   Ваш 
   Джералд Истервуд 
   
   Питт взглянул на Пирса. Образ Эйнсли Гревилла, всего несколько минут назад нарисованный его воображением, пошатнулся.
   – Вы знакомы с некой миссис Истервуд? – тихо спросил он юношу.
   – Да, по крайней мере, знаю ее репутацию. Боюсь, она не слишком… не так хороша, как, возможно, хотел бы думать мистер Истервуд.
   – Он был другом вашего отца?
   – Истервуд? Нет. Вряд ли можно сказать, что они принадлежали к одному и тому же кругу. Отец, – молодой человек заколебался, – был хорошим другом тем, кто ему нравился, или тем, кого он считал ровней. Я не могу представить, что он вступил бы в связь с женой человека, хорошо ему знакомого. Я хочу сказать… друга. К своим друзьям он всегда относился с большой лояльностью.
   Пирс, очевидно, хотел снова повторить только что сказанное, но вовремя сдержался, поняв, что и так весьма отчетливо подчеркнул свою мысль.
   Томас прочитал следующее письмо. Оно тоже содержало политическую угрозу и очень живо рисовало будущее Ирландии, но автор, казалось, явно склонялся в пользу протестантского приоритета в стране и сохранения земельных владений англо-ирландских лендлордов. В письме также содержались угрозы расправы, если Эйнсли предаст общие интересы.
   Следующее послание снова было личным и подписанным.
   
   Мой дорогой Гревилл, 
   Никогда не смогу выразить тебе всю глубину моей благодарности за щедрость, которую ты проявил ко мне в этом деле. Если бы не ты, меня постиг бы крах, возможно, заслуженный, но теперь благодаря твоему вмешательству я смогу возродиться к новой жизни и вести себя в будущем с большей осмотрительностью. 
   
   Вечный твой должник, 
   твой смиренный и благодарный друг 
   Лэнгли Осборн 
   
   – А его вы знаете? – спросил Питт.
   – Нет, – ответил Пирс, явно недоумевая.
   Было еще три письма. Одно – с ирландской угрозой, но такое сбивчивое, что смысл его был почти не понятен, кроме лишь коряво сформулированной идеи свободы. Недвусмысленна была угроза в высшей степени красочной гибели, в связи с чем упоминалось о старинном предании о двух влюбленных, преданных англичанином. Другое письмо, очень длинное, было написано довольно близким и давним другом министра. В нем автор рассуждал о социальном верховенстве и классовой лояльности, об общих воспоминаниях и интересах, а также говорилось о глубокой и безусловной личной приязни и доверии. Томасу инстинктивно сразу не понравился автор письма, некий Малькольм Эндерс, и после этого он уже не мог относиться с прежним участием и к самому Гревиллу-старшему.
   Последнее письмо осталось нераспечатанным, хотя штамп на марке свидетельствовал, что оно было послано почти две недели назад. Наверное, для Эйнсли это письмо не представляло интереса. Вероятно, он узнал почерк и даже не побеспокоился прочитать послание. А может быть, получил это письмо, когда камин не горел и его нельзя было сжечь, а бросить конверт в мусорную корзину, где его нашли бы любопытная горничная или лакей, умеющие читать, министр не хотел.
   Полицейский осторожно вскрыл конверт. Это было любовное письмо от женщины, подписавшейся именем Мэри-Джейн. В нем говорилось об интимных отношениях, прекращенных по инициативе Гревилла, вдруг и без каких-либо объяснений, кроме лишь одного – что она, Мэри-Джейн, ему наскучила. Письмо дышало грубостью, вызвавшей у Питта чувство отвращения. Оно было требовательным, и в нем не ощущалось никакой нежности. Любила ли Эйнсли эта женщина или нет, но, как мог догадываться Томас, она использовала его в определенном отношении.
   Суперинтендант вернул письма Пирсу.
   – Теперь я понимаю, почему он, возможно, не слишком серьезно воспринимал угрозы, – деловито пояснил он. – Они могли исходить от любого встречного – и от католика-националиста, и от протестанта-юниониста. Письма никак не могут нам помочь. Впрочем, возьмем их с собой.
   – Только угрожающие? – поспешно спросил молодой человек.
   – Да, разумеется. Остальные заприте в ящике. Позже вы сможете их уничтожить, если мы не обнаружим никакой их связи со случившимся.
   – Они и не могут ее иметь, – ответил Пирс, держа письма в руке. – В них нет ничего политического. Это просто некрасивая интрижка… ну, две. Но с обеими покончено… было… до трагедии. Вы не можете их просто-напросто сжечь и никому о них не рассказывать? Моей матери и так тяжело, даже сейчас, когда она не знает об этих связях.
   – Заприте их опять в стол, – распорядился Питт, – и держите ключи у себя. Когда с делом будет покончено, вы приедете сюда, снова все разберете и уничтожите те, что лучше не предавать огласке. А теперь позвольте мне проглядеть содержимое оставшихся ящиков.
   Появился дворецкий с расстроенным лицом и подал им две кружки с горячим тодди. Казалось, он готов был спросить, не увенчались ли их поиски успехом, но передумал и удалился.
   Томас и Пирс обыскали всю библиотеку, но больше не нашли ничего интересного. Книги и документы, конечно, проливали больший свет на личность Гревилла. Он, по всей вероятности, был человеком острого ума, очень образованным и с обширными интересами. Среди бумаг министра обнаружился черновик его рукописи о древнеримской медицине, и Питт с большим удовольствием взял бы ее почитать, но у него не было для этого никакого предлога. На беглый взгляд, работа была написана очень живо и увлекательно. На полках же стояли книги на самые разнообразные темы: от каталога тосканской живописи раннего Возрождения до справочника по птицам Северной Америки.
   Интересно, подумал суперинтендант, а учтены ли в библиотеке симпатии и вкусы Юдоры, делил ли он с ней какие-то свои пристрастия – или же их умственные интересы существовали раздельно, как это характерно для некоторых браков? Для очень многих супружеских пар общее – это дом, дети, общественная жизнь, социальное положение и экономические условия быта. Миры воображения, опыты сердца и интеллекта у мужа и жены часто существовали раздельно. Даже их духовные искания обычно не пересекались.
   Так сильно ли Юдора горюет о покойном? Было ли у нее истинное представление о реальности их семейной жизни, или же она видела только то, что желала видеть? Так поступали многие, как бы выстраивая заслон между собою и ранящей действительностью, чтобы иметь возможность более или менее спокойно существовать. И осуждать ее, если это так, полицейский не мог.
   Потом им с Гревиллом-младшим принесли в библиотеку ланч, и они сели есть у горящего огня, обмениваясь редкими замечаниями. За последние два часа Пирс узнал о жизни своего отца больше, чем за предыдущие десять лет, и это новое знание несколько искажало прежнее представление молодого человека о нем. Чрезвычайно многое в жизни Эйнсли было достойно восхищения, но не меньше было и такого, за что он заслуживал только презрения. Слишком много обнаружилось того, что ранит чувства и осложняет горечь утраты, которая не исчерпывалась лишь ощущением внезапно охватившего одиночества.
   Питт все больше помалкивал. После ланча он вышел, чтобы отыскать того кучера, который вез Гревилла, когда их чуть не опрокинул мчавшийся экипаж. Надо было его как следует расспросить о том происшествии на дороге. Это была непритворная и очень серьезная попытка убийства.
   Суперинтендант обнаружил кучера в конюшне – тот чистил упряжь. Запах кожи и особого, «конского» мыла воскресил в памяти Томаса юные годы, и он вспомнил усадьбу, где его отец служил егерем и где сам он вырос. Он снова словно стал мальчишкой, хрумкающим зимние яблоки и тихо сидящим в уголке, прислушиваясь к рассказам грумов и кучеров о повадках лошадей и собак и сплетничающих о разных разностях. Питт вновь мог представить, как бежит ужинать в свой коттедж, а потом ложится спать в своей крошечной комнатке на чердаке под самыми стропилами. А позднее, после того как его отец якобы совершил какой-то скверный поступок, и еще позже, когда шум и ярость несправедливой кары умолкли, юный Том переселился в большой дом, потому что сэр Артур решил позаботиться о нем и его матери.
   А теперь он вскоре вернется верхом на лошади в такую же большую усадьбу, Эшворд-холл, и ляжет спать рядом с Шарлоттой в одной из спален, предназначенных для почетных гостей, в большую деревянную, с балдахином на четырех столбиках кровать с ее вышитым тонким постельным бельем, с горящим камином… Ему не придется окатывать себя ледяной водой из шланга – вместо этого он позвонит, и слуга принесет несколько кувшинов с кипятком, которого хватит и на ванну, если у него появится желание ее принять. А утром он оденется в отдельной гардеробной и спустится к обильному завтраку, где сможет съесть столько, сколько захочет, выбирая из полудюжины блюд. При этом он станет пользоваться серебряными ножами и вилками, и к его услугам будет настоящая льняная салфетка. За стол рядом с ним усядутся люди, для которых это знакомый, обычный образ жизни. Никакого другого они никогда не знали.
   После завтрака ему не надо будет, как когда-то, идти в школьный класс, чтобы учиться вместе с Мэтью Десмондом, что милостиво разрешил отец последнего, а потом – исполнять многочисленные мелкие поручения под надзором кого-то из старших слуг. Теперь у него другое ответственное поручение – разрешить загадку убийства члена Кабинета министров, человека, которому он должен был обеспечить безопасность… но не смог выполнить эту задачу.
   Томас прислонился к стене конюшни. Его сапоги увязали в соломе, от которой так знакомо пахло, и он слушал, как в дальних стойлах удовлетворенно переминались с ноги на ногу всем довольные лошади.
   Он уже познакомился с кучером и сказал ему о смерти Гревилла. Сначала суперинтендант колебался, не стоит ли утаить это от него, но потом решил иначе: ведь верный слуга, считая, что хозяин жив, вряд ли станет рассказывать постороннему человеку что-нибудь существенное.
   – Пожалуйста, опишите мне тот случай, когда вас насильно заставили съехать с дороги, – попросил суперинтендант.
   Кучер стал сбивчиво рассказывать, а его загорелые руки в это время неутомимо чистили упряжь, мыли ее, терли и полировали. Он ограничился пересказом только главного, точь-в-точь как это сделал сам Гревилл. Возница также запомнил, какие были глаза у человека, правившего другим экипажем.
   – По-моему, сумасшедшие, – сказал он, покачивая головой, – вытаращенные.
   – Светлые или темные? – уточнил Томас.
   – Светлые, как проточная вода. Никогда еще не видел таких глаз, да и лица такого – тоже. И никогда больше не увижу, надо надеяться!
   – И вы не видели прежде тех лошадей и не пытались узнать, чьи они?
   – Нет, – кучер опустил взгляд на упряжь, – нет, особенно и не пытались. А если бы постарались тогда разузнать – то, может, мистер Гревилл сейчас живой был… Сумасшедшие они, эти ирландцы. Ну, может, и не все такие. Девушка Кэтлин была хорошая, мне нравилась. Очень я жалел, когда она уволилась.
   – Кто такая?
   Может быть, это было и неважно, однако полицейский посчитал, что должен разузнать все, что касалось Эйнсли и его окружения.
   – Кэтлин О’Брайен. Она в горничных здесь служила. Немного похожа на нашу Долл, только черная как ночь, а глаза синие, ирландские.
   – Она была из Ирландии?
   – Да, точно! А голос такой мягкий, словно масло топленое, и пела просто чудесно.
   – И как давно все это было?
   – Да с полгода. – Лицо у возницы омрачилось, плечи напряглись.
   – А почему она уволилась? – спросил суперинтендант.
   Питт не мог не подумать, что у девушки, возможно, были родственники – например, братья – или даже, может быть, возлюбленный из неистовых ирландских националистов.
   – Кэтлин ничего плохого не сделала, – сказал кучер, не отрывая глаз от работы, – а если вы думаете, что она в чем виновата, то ошибаетесь.
   – Но почему же она ушла? – тихо повторил Томас. – Обиделась на что-нибудь? По какой причине?
   – Мне об этом нечего рассуждать, мистер Питт.
   – Вы и в Лондон возили мистера Гревилла, не только по окрестностям?
   – Да, я много раз ездил в Лондон. Здесь не остается ни одного хорошего экипажа, когда хозяин и хозяйка оба в Лондоне. Конечно, Джон тоже может неплохо править. Еще немного бы ему подучиться…
   – Так, значит, это вы возили мистера Гревилла в Лондон?
   – Ну да, уже сказано, что я.
   – Вы знаете, кто такая миссис Истервуд?
   Ответа на этот вопрос не последовало, но слов и не требовалось. За них все сказало колебание слуги и то, как он вдруг согнулся над работой, а пальцы его замерли на кожаной упряжи, а потом снова задвигались, глубоко впиваясь в кожу, да так сильно, что на них побелели суставы.
   – Что, таких, как миссис Истервуд, было немало? – тихо добавил суперинтендант.
   И опять ответом ему было молчание.
   – Я понимаю ваше чувство преданности хозяину, – сказал Питт, – и восхищаюсь им… независимо от того, кому вы преданы, мистеру Гревиллу или его вдове.
   Кучер вздрогнул.
   – Но он убит, его ударили по голове, и он утонул в ванне, – продолжал Томас. – И пробыл в ней всю ночь, пока Долл не нашла его там. Он был голым, и лицо ушло под воду…
   Его собеседник вздернул голову. Глаза у него сощурились и стали сердитыми:
   – Вам незачем мне все это рассказывать! Это приличным-то людям и знать не полагается…
   – А они и не знают. – Питт приблизился и подал вознице чистую тряпку. – Но я собираюсь узнать, кто это сделал. Виноват в этом не кто-то один неизвестный, потому что человека, который правил лошадьми, со светлыми выпученными глазами, в Эшворд-холле нет. Кстати, и в Лондоне был убит еще один хороший, приличный человек, семейный… Все это дело рук тех же самых людей. Я хочу притянуть их всех к ответу, и сделаю это. И если мне для этого нужно будет знать некоторые грязные подробности о женщинах вроде миссис Истервуд и еще что-либо такое о мистере Гревилле, о чем публике знать не нужно, я узнаю это обязательно.
   – Да, сэр, – проворчал кучер.
   Ему страшно не хотелось говорить, но выбора не было. Он обеими руками вцепился в упряжь и сгорбился еще больше.
   – Так были другие дамы вроде миссис Истервуд? – требовательно спросил полицейский.
   – Да, несколько. – Кучер поглядел на Питта и глубоко вздохнул. – Все больше по лондонской дороге, – добавил он. – Но никогда чтобы с женой друга-приятеля. У друзей он ничего не брал. Только с теми, кто желал…
   Затем он вдруг осекся.
   – А это не считается, – закончил Томас и вдруг вспомнил о письме Мальколма Эндерса.
   – Ну, таких, что не считаются, таких не было, мистер Питт, – сказал возница.
   – Даже шлюх?
   Кучер покраснел.
   – Нечего вам женщин шлюхами называть, мистер Питт. Мне все равно, кто вы сами есть, но не желаю я вас слушать, и точка.
   – И таких девушек, как Кэтлин О’Брайен? Которые с любым мужчиной могут, только бы получить какую-нибудь выгоду и… – Суперинтендант вдруг остановился, увидев, как яростно вспыхнули глаза слуги – в них даже мелькнула боль. Да, он зашел слишком далеко.
   – Извините, – сказал Томас совершенно искренне.
   Мысленно он теперь представлял себе всю историю. Одна из десятков вариаций на старую тему. Хорошенькая горничная, хозяин, который привык брать все, что ему заблагорассудится, и не считает слуг такими же людьми, как он сам, умеющими нежно любить, обладающими чувством собственного достоинства и страдающими, если их оскорбляют. Эйнсли, видимо, даже и помыслить об этом был не способен.
   – Но она была не такая! – вызверился кучер. – Не можете вы так о ней говорить!
   – Я хотел только, чтобы вы все рассказали откровенно и честно, – ответил Питт. – Так что же случилось с Кэтлин?
   Его собеседник все еще злился. Томас вспомнил другого такого же конюха, слугу в поместье, где он вырос, молчаливого, преданного, честного до безрассудства, но бесконечно терпеливого с животными и детьми.
   – Ее уволили за воровство, – ответил возница ворчливо, – но на самом деле это потому, что она никому не разрешала тронуть ее.
   Питт почувствовал облегчение. Он так сильно сжал кулаки, что ногти вонзились в ладони.
   – И она вернулась в Ирландию? – спросил он.
   – Не знаю. Мы отдали ей все, что могли, – я, кухарка и мистер Уилер.
   – Это хорошо. Но вы все еще уважаете мистера Гревилла?
   – Нет, сэр, но я уважаю хозяйку. И не хотел, чтобы она обо всем этом знала. Есть такие леди, что знают все про мужей и живут спокойно. А есть такие, что не могут так-то. И я вот думаю, что она не смогла бы. Нет в ней ничего такого жесткого, как некоторые говорят, практичного… Вы ведь не скажете ей, нет?
   – Я ничего не скажу ей, если не буду вынужден, – пообещал Питт с сожалением, потому что знал, какой суровой бывает необходимость рассказывать обо всем в подобных случаях. Как бы ему хотелось заверить кучера, что его хозяйка не услышит ничего оскорбительного для ее самолюбия!
   
   Уже начинало смеркаться, когда они ехали обратно. Осенним вечером свет убывал быстро, и Томас очень радовался, что ему не приходится прокладывать путь через живые изгороди и рощицы в одиночку. Ветер почти стих, но с каждой минутой становилось все холоднее, и ледяной воздух уже сильно пощипывал кончик носа. Под копытами лошади потрескивали сучья, и ее дыхание вырывалось белеющими в темноте облачками.
   Через полтора часа езды они увидели огни Эшворд-холла и подъехали к конюшням, чтобы спешиться. В прежние времена Питту всегда собственноручно приходилось расседлывать лошадь, прогуливать ее, вытирать насухо, кормить и поить, а иногда заботиться и о лошади Мэтью. Поэтому теперь он почувствовал себя отставленным за ненадобностью, когда ему пришлось передать лошадь на чужое попечение и просто удалиться. Этот эпизод еще раз напомнил ему, как далеко он ушел от той обстановки, в которой родился.
   Пирс, молодой и ловкий, сейчас, правда, страдающий от душевной боли, соскочил с коня небрежно и ни о чем не заботясь, как обычно человек снимает пиджак у себя дома.
   Суперинтендант вошел следом за ним в дом через боковое крыльцо и стал вытирать подошвы сапог о железную узорчатую решетку.
   В доме было тепло – даже в просторном холле, который, казалось, заключил его, промерзшего в осенней темноте, в дружеские объятия. Встретивший их лакей проявил большую предупредительность.
   – Что-нибудь принести вам, сэр? – спросил он и этим немало удивил Питта. Суперинтендант на мгновение забыл, что в этом доме он специально приглашенный гость, а Пирс – всего лишь второстепенный, да к тому же и молодой.
   – Что-нибудь горячее? Стакан виски? Или вина с пряностями? – предложил слуга.
   – Благодарю, какой-нибудь горячий напиток был бы очень кстати, – кивнул Томас. – А мистер Рэдли уже закончил совещание?
   – Нет, сэр. Но осмелюсь предположить, что дела идут лучше, чем ожидалось.
   Затем лакей взглянул на младшего Гревилла:
   – Позвольте и вам принести чего-нибудь горячего, сэр?
   – Да, спасибо. – Пирс поглядел на Питта. Он не успел узнать, о чем тот намерен рассказать другим. Юноша, правда, уже просил его быть сдержанным на словах, но и понятия не имел, что суперинтенданту рассказал кучер. – Я пройду наверх, посмотреть, как там мисс Беринг, – сказал он и повернулся к лакею: – Она у моей матери, вы не знаете?
   – Да, сэр, в синем будуаре.
   – Спасибо.
   Бросив на Томаса еще один мимолетный взгляд, юноша взбежал по лестнице и исчез за поворотом.
   – Мне тоже подайте напиток наверх, – распорядился Питт. – И, наверное, мне надо будет ванну принять перед обедом…
   – Да, сэр. Я сейчас принесу воды для вас, сэр.
   Томас улыбнулся:
   – Спасибо. Да, пожалуйста, постарайтесь.
   Воду ему принес Телман. Сделал он это неумело и не переставая фыркал от возмущения. Единственным объяснением, почему инспектор не расплескал воду по дороге, могло служить то, что ему тогда пришлось бы и лужу вытирать самому. И, уж разумеется, он просто ликовал при мысли, что завтра у его шефа от долгой и тяжелой дороги верхом все тело одеревенеет, а ноги-руки будет сильно ломить.
   – Я много узнал, – сказал ему Томас обычным, неофициальным тоном, снимая галстук и укладывая его на столик в ванной. Он начал расстегивать рубашку и встал за ширму, загораживающую ванну от сквозняков.
   – О чем? – ворчливо осведомился Телман.
   Продолжая раздеваться, Питт рассказал ему о миссис Истервуд и подобных ей женщинах, о Кэтлин О’Брайен и вообще обо всем, что сообщил ему кучер – а также о чем тот умолчал, – и об увольнении горничной-ирландки.
   Инспектор прислонился к столу с мраморным верхом для кувшинов, флаконов с солями и нескольких мыльниц с мылом, глубоко засунув руки в карманы. Лицо его было мрачным.
   – По всей видимости, кое-каких врагов министр себе нажил, – сказал он задумчиво, – однако девушки, с которыми дурно обошлись, обычно не возвращаются обратно и не убивают своих бывших хозяев.
   Он чуть отодвинулся, чтобы не видеть начальника или ванну из-за ширмы, и продолжил рассуждать:
   – Если бы они это делали, то половина английской аристократии отправилась бы на тот свет.
   – И тогда быстро был бы положен конец подобным издевательствам, – ответил суперинтендант и вздрогнул, вступив в горячую воду.
   Это было замечательно! До этого момента Томас и не подозревал о том, как замерз и как задеревенело все его тело, как сильно он устал. А также о том, что он уже давно не занимался делом, требующим таких длительных физических усилий. И Питт с наслаждением погрузился в дымящуюся, ароматную пену.
   – Сомневаюсь, что это имеет к нашему делу хоть какое-то отношение, – продолжил он уже более серьезно, – но все же мы должны учитывать возможность, что у Кэтлин О’Брайен могли быть родственники-националисты, может быть, даже фении, и она с большой готовностью поставляла им разную информацию. Лишь Господь ведает, но мне кажется, повод к этому у нее был.
   – А это имеет значение? – Телман снял крышку с банки с солями, с любопытством понюхал ее содержимое и поморщился: ему не нравились подобные приметы изнеженности. – Его убил кто-то живущий сейчас в этом доме. И это не разъяренный муж Кэтлин О’Брайен. Это кто-то из знакомых Гревилла. Как бы то ни было, мы знаем, кто они и откуда.
   Питту не оставалось ничего, кроме как снова поговорить с Юдорой. Одевшись и так и не встретившись с Шарлоттой, которая помогала Эмили развлекать Кезию и Айону, он направился в гостиную миссис Гревилл и постучал в дверь.
   Ему открыла Джастина, в глазах которой вспыхнула искра надежды. Девушка пытливо вгляделась в лицо суперинтенданта, но не поняла, что оно выражает – разве только увидела, как ему не по себе. Пирса в комнате не было. Наверное, он все еще принимал ванну или переодевался к обеду.
   – Войдите, мистер Питт. – Мисс Беринг распахнула дверь и отступила назад, пропуская суперинтенданта. Теперь на ней было темно-сиреневое платье, и она казалась в нем совсем тоненькой, почти хрупкой, хотя осанка ее была исполнена силы и грации, как у танцовщицы. Легко было понять, почему эта юная леди очаровала Пирса, – она была очень красива, и ее красота странно, по контрасту, подчеркивалась удивительной формой ее носа. Томас не мог бы решить, красив этот нос, или безобразен, или же он просто совершенно не подходит к этому очаровательному лицу.
   За спиной девушки в большом кресле у камина сидела Юдора. Она близко придвинулась к огню, словно ей было холодно, хотя в комнате было достаточно тепло. В лице у нее не было ни кровинки. Оно было каким-то бесцветным, и это впечатление не умалял даже яркий цвет ее волос. Миссис Гревилл сдержанно посмотрела на Питта, не выразив ни малейшего интереса, как будто все, что он мог сказать, заранее представлялось ей скучным и давно известным.
   Джастина закрыла за ним дверь. Томас вошел и без приглашения сел в кресло напротив Юдоры. Об этой беседе он думал всю долгую, холодную дорогу обратно в Эшворд-холл, но так и не решил, что должен сказать этой даме, причинив ей как можно меньшую боль. Точнее, он так и не придумал, как скрыть от нее побольше сведений, способных ранить ее чувства. Конечно, часть информации, так или иначе, все равно станет ей известна, но лучше сделать это в частной беседе и так, чтобы она узнала об этом первой.
   Чем больше суперинтендант смотрел на ее лицо, освещенное огнем камина, на его нежные контуры, на прекрасные глаза и губы, тем больше он презирал Гревилла за измены этой женщине. Полицейский знал, что судит чересчур сурово. Ведь он и понятия не имел, какова она была в близких отношениях: может быть, холодна и придирчива, а возможно, была жестока и презрительна. Или она всегда держалась слишком отчужденно… И все же Томас презирал Эйнсли, потому что и его ум, и инстинкт говорили о другом.
   – Миссис Гревилл, я прочитал все письма и документы в кабинете мистера Гревилла, а также расспросил кучера о дорожном инциденте, – рассказал он. – Я теперь понимаю, почему мистер Гревилл не показал нам писем. Они несущественны – содержат только общие угрозы и анонимны. Их мог прислать кто угодно.
   – Так вы ничего не нашли? – Голос Юдоры прозвучал как-то странно: словно она сама не знала, надо ли ей радоваться услышанному или, наоборот, опасаться.
   – Я ничего не нашел именно в этих письмах, – поправил ее суперинтендант, – но были и другие, а кроме того, я кое о чем узнал из разговоров со слугами.
   – Да? – удивилась миссис Гревилл. – Он не упоминал еще о каких-либо угрозах. Может быть, не хотел меня беспокоить…
   Джастина подошла к горящему камину.
   – Уверена, что не хотел. Он не желал, наверное, чтобы вы опасались за него, и избавлял вас от ненужных страхов.
   Юдора улыбнулась ей. Было очевидно, что несчастье сблизило этих двух женщин. Мисс Беринг, правда, едва знала Гревилла, но, как видно, она могла быть чуткой даже по отношению к чужой потере.
   – Вы помните горничную по имени Кэтлин О’Брайен? – спросил Питт.
   Юдора на мгновение задумалась:
   – Да, да. Очень красивая девушка; ирландка, конечно… – Внезапно она нахмурилась. – Но вы не думаете, что она имела какое-то отношение к фениям? Не так ли? Она была с юга, но казалась девушкой очень мягкой, ни в малейшей степени… И, наверное, это абсурд, считать, что слуги думают о политике? Вы говорите, что она могла передавать информацию о нас кому-то другому? – Ее лицо выражало крайнее недоверие.
   – Может быть, у нее были братья или возлюбленный, – предположила Джастина.
   Однако у Юдоры по-прежнему был сомневающийся вид.
   – Но наезд на экипаж произошел спустя довольно долгое время после того, как она ушла от нас. И она не могла сообщить никому ничего такого, чего бы злоумышленники сами не узнали, только наблюдая за конюшенным двором. Я бы, мистер Питт, не стала возлагать вину на Кэтлин О’Брайен, не имея очень веских на то доказательств. И, уж конечно, ее не было здесь в этот, последний уикенд. Я видела горничных мисс Мойнихэн и миссис Макгинли. Они совсем не похожи на Кэтлин.
   – А почему она уволилась с вашей службы, миссис Гревилл? – спросил Томас.
   Юдора заколебалась, и по ее глазам, когда она заговорила, он понял, что она лжет.
   – По каким-то семейным обстоятельствам. Она опять уехала в Ирландию.
   – Зачем вы это говорите? – покачал головой суперинтендант.
   Миссис Гревилл взглянула на него широко раскрывшимися, несчастными глазами.
   – Ведь на самом деле ее обвинили в воровстве, – сказал он, поправляя собеседницу.
   Мисс Беринг замерла на месте, но лицо ее было непроницаемо.
   – Я не верю, что она действительно была повинна в этом, – ответила Юдора, избегая встречаться с Питтом взглядом. – Думаю, произошло недоразумение. И я хотела…
   Она осеклась и замолчала.
   Она все знала? И это ее задело? Есть ли необходимость уязвлять ее еще глубже, развенчивая образ мужа в ее памяти? Томас этого совсем не хотел бы. Миссис Гревилл уже казалась такой убитой и несчастной, такой легко ранимой… Но, может быть, все это не имело для нее очень большого значения?
   Джастина подошла к Юдоре и взглянула Питту прямо в лицо.
   – Но вы, конечно же, не думаете, что эта горничная имеет хоть какое-то отношение к убийству? – спокойно осведомилась она. – Даже если девушка вернулась в Ирландию и симпатизировала националистическим идеям, даже если рассказывала, что была служанкой в Оукфилд-хауз, все равно она не могла рассказать ничего существенного. Мистер Гревилл был убит в этом  доме. К тому же тот неизвестный, совершивший наезд, не был женщиной.
   Она смотрела на Томаса в упор и с высокомерным видом.
   – Да, совершенно верно, – согласился он.
   Теперь инцидент с Кэтлин ему тоже казался незначительным.
   – Миссис Гревилл, – сменил он тему, – вы знакомы с миссис Истервуд?
   – Да, поверхностно, – ответила Юдора, но выражение ее лица противоречило осторожности тона. Она или знала, или подозревала о связи мужа с этой женщиной, и наверняка знала о ее репутации.
   Возможно, чувствуя, что мать ее любимого немного нервничает, мисс Беринг слегка пододвинулась к ней и положила руку на спинку ее кресла, словно желая ее защитить.
   – Неужели все эти люди, которые могут дать сведения о поступках мистера Гревилла, действительно что-то знают, мистер Питт? – спросила она; тон ее вопроса был вежлив, но в нем звучало предупреждение. – Неужели вы думаете, что знакомство с этими людьми выведет вас на того обитателя этого дома, который совершил убийство? Или на убийцу того несчастного, в Лондоне? Все, что вам рассказывали, и, очевидно, не по своей воле, вряд ли поможет; ведь те люди даже не понимали тогда, с кем говорят.
   Она едва заметно улыбнулась, а затем продолжила:
   – Убийца не проникал извне, как вы уже установили с помощью мистера Телмана, опросившего всех слуг. Это политическое убийство, потому что мистер Гревилл стоял на позиции заключения мира и сумел усадить враждующие стороны за стол переговоров. Но одна из них желает мира только на своих условиях или же будет продолжать насильственные действия.
   – Я это знаю, мисс Беринг, – согласился Томас.
   Он мог понять и даже одобрял желание девушки защитить Юдору от всяких дальнейших неприятностей. Очевидно, Джастина уже догадалась, что в личной жизни мистера Гревилла было нечто такое, о чем Юдоре было бы неприятно узнать. Питт и сам хотел бы оградить миссис Гревилл от самого неприятного.
   Однако сейчас у него возникла новая и очень некрасивая мысль, и он никак не мог от нее отделаться. Если Юдора знала о связях мужа с миссис Истервуд и ей подобными и подозревала истинные причины того, что случилось с Кэтлин О’Брайен, то у нее были веские причины ненавидеть его. Возможно, и ее брат, Падрэг Дойл, знал обо всем. Не мог ли он воспринять измены Гревилла Юдоре как еще одно доказательство предательства Ирландии со стороны Англии? Не могли ли эти измены стать поводом для личной мести под прикрытием политических мотивов? Стать частью политического акта возмездия? Известно, что никто не пробирался в Эшворд-холл извне. Так, может быть, Дойл не просто был орудием в руках фениев, а стал убийцей по собственному желанию? Томасу он поначалу показался наименее подозрительным, но именно потому, что был родственником пострадавшим. А вот теперь, похоже, все не так просто…
   – Миссис Гревилл, – сказал Питт очень тихо и мягко, – письма, которые мы нашли, и показания слуг, которые им пришлось дать, во многом поневоле свидетельствуют о том, что у мистера Гревилла были тесные, интимные отношения с несколькими другими женщинами. Я не стану посвящать вас в подробности, если только вы сами этого не захотите, но, к сожалению, полученные нами свидетельства нельзя интерпретировать ни в каком ином смысле. Извините.
   Тонкая, изящная фигурка Джастины сжалась, словно полицейский ударил Юдору. Она с негодованием и отвращением устремила на него взгляд своих прекрасных, широко распахнутых глаз.
   Миссис Гревилл, очень бледная, заговорила с трудом, очень стараясь, чтобы ее голос не дрогнул, но в глазах у нее отражалась не столько боль, сколько страх.
   – У людей бывает много слабостей, мистер Питт, – медленно произнесла она, – особенно у людей могущественных, занимающих высокое положение. Им гораздо чаще приходится встречаться с искушением, и им необходимо доставлять себе небольшое удовольствие, чтобы на время забыть о бремени обязательств. Подобные связи коротки и не имеют значения. И умная женщина очень скоро научается их не замечать. Эйнсли никогда не ставил меня из-за этих связей в затруднительное положение. Он был очень скрытен и скромен. Никогда не флиртовал с моими приятельницами. Не каждой женщине так везет.
   – А Кэтлин О’Брайен? – Томас ненавидел самого себя из-за того, что ему снова приходилось напоминать о ней.
   – Но ведь она была горничной, как вы сказали! – презрительно оборвала его мисс Беринг. – Вы, разумеется, не будете утверждать, мистер Питт, что мистер Гревилл, человек такого высокого положения и с высокоразвитым чувством собственного достоинства, мог настолько унизиться, чтобы флиртовать с прислугой? Это просто оскорбительно.
   Юдора повернулась и взглянула на нее:
   – Спасибо за поддержку, дорогая. Вы оказываете мне в эти дни чрезвычайно большую помощь. Но, может быть, вам сейчас лучше уйти и побыть с Пирсом? Он там, наверное, потрясен всем случившимся. Я сама бы к нему сейчас пошла, но уверена, что он предпочел бы ваше общество… – У ее рта появилась мимолетная скорбная морщинка, и она тихо добавила: – Пойдите, удостоверьтесь, что он как следует поел после долгой верховой поездки.
   Джастина вежливо восприняла желание удалить ее и оставила полицейского наедине с миссис Гревилл.
   А та еще ближе подвинулась к огню. Хотя в комнате стояла уже почти удушливая жара, Юдора все еще никак не могла согреться. Желтый отсвет огня упал на ее лицо, на поразительно нежную линию ее подбородка, бросил на ее щеки тень от ресниц.
   Питт почувствовал себя грубым животным, но выбора у него не было. Он заставил себя вспомнить мертвое лицо Гревилла под водой в ванне, унизительный вид и позу его мертвого тела, вопли Долл… А также труп Денби в лондонском переулке.
   – Кэтлин О’Брайен действительно была воровкой, миссис Гревилл? – спросил он.
   – Нет, не думаю, – прошептала его собеседница.
   – Она была уволена за то, что не пожелала удовлетворить интимные желания вашего мужа?
   – Да, это могло быть… одной из причин. Но у нее еще был… трудный характер.
   Больше из миссис Гревилл ничего невозможно было вытянуть. Суперинтендант видел это по тому, как она самолюбиво выпрямилась и как ее тело под мягкими складками темного платья застыло в неподвижности. В ее фигуре, осанке и каштановом цвете волос было много общего с Шарлоттой, только вот Юдора была намного ранимее.
   – Ваш брат, мистер Дойл, знал о вкусах и слабостях вашего мужа? – продолжил Томас.
   – Я ему никогда ничего не рассказывала. – Ответ на этот вопрос последовал мгновенно. В женщине заговорила гордость, но это в то же время была и попытка избежать дальнейших расспросов. – Такие вещи не обсуждаются. Это было бы неудобно… И вообще, это можно было бы уже назвать предательством.
   Голос ее звучал осуждающе и хрипло, словно она вот-вот расплачется.
   Питт вспомнил обо всем, что ей пришлось пережить за несколько последних дней, о том напряжении, в котором жил Гревилл, пытавшийся разрешить почти неразрешимую задачу, о страхе Юдоры за жизнь мужа, о реальной опасности, подстерегавшей его, и о том, что она прекрасно об этом знала. А потом приехал Пирс и объявил о своей помолвке, что было для нее новостью, так как он, очевидно, не нашел возможности сообщить родителям о своей великой любви раньше, не говоря уже о том, чтобы посоветоваться с ними. А через день убили ее мужа. И вот теперь Томас понуждает эту женщину осознать, что вся ее жизнь была основана на обмане, омрачена грязными связями ее супруга, предательством ее чувств, домашнего очага, всех самых высших ценностей ее жизни. Она должна была сейчас невыносимо страдать.
   Однако Юдора сидела у огня с бесстрастным лицом и говорила тихо и вежливо. Женщина другого социального положения сейчас бы рыдала, кричала, оскорбляла память покойного мужа и проклинала его за жестокое обращение с нею. Суперинтенданту совершенно не хотелось причинять ей новую боль, но ведь вполне вероятно, что это Падрэг Дойл убил Гревилла… Обращение Эйнсли с Юдорой освободило бы Дойла от всех родственных ограничений, которые в иных обстоятельствах удержали бы его занесенную руку. Он был ирландцем, католиком, он был сторонником отделения Ирландии, – но Гревилл, очевидно, верил ему больше, чем кому-либо из других мужчин. Они, конечно, легко могли поссориться, однако министр и помыслить не мог, что тот способен на убийство. Поэтому он совершенно безбоязненно сидел в ванне до самого последнего момента, когда уже поздно было звать на помощь.
   – Ваш брат навещал вас в Оукфилд-хауз? – спросил Томас.
   – Нет, он уже несколько лет к нам не приезжал, – отозвалась Юдора, не глядя на полицейского.
   – А в Лондоне?
   – Иногда. Но у нас в Лондоне гостили очень многие. Мой муж занимает… занимал очень важную должность.
   – Вы ездите время от времени в Ирландию?
   Женщина заколебалась.
   – Да. Ирландия была моей родиной. Я езжу туда от случая к случаю.
   Дальше одолевать ее вопросами смысла не было. Все, о чем хотел спросить суперинтендант, она хорошо знала, понимала и не стала бы на это отвечать.
   – Сожалею, что пришлось говорить с вами обо всем этом. Хотел бы я иметь возможность просто-напросто сжечь эти письма, – вздохнул Томас.
   – Понимаю. По крайней мере, мне кажется, что я понимаю. – Миссис Гревилл подняла глаза на полицейского: – Мистер Питт, скажите, Пирс тоже их прочитал?
   – Да… но его не было, когда я опрашивал слуг. Он ничего не знает о Кэтлин О’Брайен и о других женщинах, в Лондоне.
   – Не будете ли вы так добры рассказать моему сыну лишь то, что ему необходимо знать? Эйнсли приходился ему отцом…
   – Разумеется. У меня нет ни малейшего желания портить репутацию мистера Гревилла в чьих-либо глазах и менее всего – в глазах членов его семьи.
   Юдора улыбнулась:
   – Знаю. Не завидую вашей доле, мистер Питт. Ваша работа иногда доставляет сильнейшие огорчения.
   – Потому что приходится причинять боль другим, – сказал он мягко, – тем, кто уже и так достаточно настрадался.
   Миссис Гревилл опять посмотрела на него, на этот раз чуть дольше, и снова повернулась к огню.
   Питт извинился, вышел и спустился вниз. Надо было узнать, освободился ли Джек. Увидеться с Шарлоттой суперинтендант был еще не готов. Она была здесь на своем месте, так знала толк во всех делах и так быстро и ловко сновала по этому громадному дому с высокими потолками, богатой, изящной мебелью и незаметными слугами, исполняющими свои многочисленные обязанности… Томас же слишком хорошо помнил себя на месте такого слуги, чтобы не замечать их и принимать их хлопоты как нечто само собой разумеющееся. И в душе он знал, что никогда не станет в таких домах своим. Для высшего общества он всегда останется посторонним.
  
         Глава 6
   
   Эмили совершенно обессилела, но ночью спала очень плохо, только урывками. На следующий день после поездки Питта в Оукфилд-хауз она проснулась раньше самой младшей горничной, но не встала, а продолжала лежать в темноте, перебирая в памяти все несчастья, случившиеся за этот уикенд, и ужасалась при мысли о том, что ей готовит грядущий день.
   Наконец хозяйка встала – с сильной головной болью, которую не сняли ни первая чашка чая, ни горячая вода, которую горничная принесла для мытья. Правда, некоторое облегчение миссис Рэдли доставил очень приятный аромат лавандового масла. Эмили тщательно оделась. Серо-голубое платье сидело на ней превосходно, и она восхитилась своим отражением в зеркале. С ее внешностью все было в полном порядке. Фигура, несколько располневшая после рождения дочери Еванджелины, уже приобрела прежние очертания. Сейчас Еванджелина была в лондонском доме под надлежащим присмотром няни, как и ее старший сводный брат Эдвард. Утреннее платье миссис Рэдли было сшито по новейшей моде, и его цвет был ей очень к лицу. Так же, как зеленый или синий. Светлые, мягкие локоны, предмет зависти Шарлотты в юности, были тщательно уложены в замысловатую прическу, волосок к волоску. Горничные управлялись с ними очень легко, без всяких хлопот.
   В этом смысле в жизни Эмили все было в порядке вещей. Как, к слову сказать, и тягостные мысли о необходимости уговаривать и убеждать штат прислуги нести свои обязанности, успокаивать взвинченные нервы горничных и служащих, развеивать их страхи и заверять, что в доме нет ни одного сумасшедшего. Все это тоже было тривиальной обязанностью хорошей хозяйки. Но среди всех мыслей и ощущений Эмили сейчас таился страх за Джека. Корнуоллис просил ее мужа, и тот согласился возглавить переговоры, словно понятия не имел, какой он теперь подвергается опасности. Если в доме есть люди, которые так страстно не желали успеха конференции, что убили Гревилла, они почти наверняка будут готовы убить и его преемника.
   А Питт ничего не делает, чтобы защитить его, ограничившись тем, что приставил к нему противного Телмана… как будто тот способен на что-то полезное! Надо было отменить переговоры. Это единственное здравое решение в данных обстоятельствах. Доставить сюда побольше полицейских и допрашивать всех, пока не выяснилось бы, кто убийца. И сам Корнуоллис должен был бы приехать.
   Миссис Рэдли почувствовала, как ее охватывает панический страх. Воображение рисовало ей страшные картины: вот Джек лежит мертвый, лицо у него восковое, глаза закрыты… Жгучие слезы навернулись ей на глаза, желудок свела судорога, и ее затошнило. К чему эти фальшивые уверения, что ничего подобного не произойдет?! Конечно, это может произойти! Ведь уже однажды это случилось, и Юдора Гревилл овдовела. Она осталась одна, она потеряла человека, которого любила… Надо полагать, любила, как же иначе? Хотя какое это имеет значение? Вот она, Эмили, любит Джека. Этим утром, сидя за туалетным столиком с брошью в дрожащих пальцах, она поняла, как сильно его любит.
   И в то же время миссис Рэдли была в ярости из-за того, что ее муж принял предложение занять председательское место. Хотя… она сделала бы то же самое, окажись в таком положении. Эмили никогда не отступалась, если чего-нибудь очень желала. И она стала бы презирать Джека, если б он отступил. Но он должен – должен быть в безопасности!
   И еще она боялась, но не хотела себе в этом признаться, что он потерпит неудачу, и не только потому, что задача перед ним стоит неимоверно трудная, почти неразрешимая, но и из-за того, что у него не было дипломатической выучки, как у Эйнсли Гревилла. У Рэдли не было опыта, лоска, знания ирландских дел – да и, попросту говоря, умения.
   Этот страх гнездился где-то на периферии сознания Эмили, и она не позволяла ему занять в своих мыслях центральное место. Она не должна была даже намекать на возможность неудачи. Это нехорошо по отношению к Джеку, это похоже на измену, да и, скорее всего, вообще неверно… Она любила мужа за его обаяние, за нежность к ней, способность смеяться над собой, быть забавным и храбрым, видеть прекрасное в мире и наслаждаться этой красотой. А еще потому, что он любил ее. Ей не нужно было, чтобы он был каким-то особенно умным, или чтобы он стал знаменит, или чтобы заработал много денег. У нее самой были деньги, унаследованные от Джорджа.
   Но, может быть, Джеку нужно было предпринять это для самоутверждения? По крайней мере, ему следовало попытаться, чтобы понять, на что он способен и чего стоит в этом мире, сумеет ли он добиться успеха или обречен на провал. Миссис Рэдли хотелось бы защитить его… и от опасности, угрожающей его жизни, и от угрозы провала. Ее сын от Джорджа, Эдвард, вызывал у нее иногда такое же яростное желание защитить его от всех несчастий, и даже от неизбежных болезней роста, хотя Эмили никогда не считала себя женщиной с очень развитым материнским инстинктом. Ей даже были смешны подобные чрезмерные притязания. Она была практична, честолюбива, остроумна, все схватывала на лету, могла приспособиться почти к любой ситуации и никогда не искала утешения в возвышающем обмане. Она была самой добропорядочной, здравомыслящей женщиной, трезво, реалистически смотрящей на мир.
   И все же сегодня утром Эмили поссорилась с Джеком, а этого она совершенно не собиралась делать. Супруг вошел в ее гардеробную, едва оттуда успела уйти Гвен. Он остановился за спиною жены, встретился глазами с ее взглядом в зеркале и улыбнулся, а затем наклонился и поцеловал ее в макушку, нисколько не помяв ей прическу.
   Миссис Рэдли развернулась к нему на вращающемся табурете и очень серьезно посмотрела на него.
   – Ты будешь очень осторожен, да? – настойчиво спросила она. – Не отпускай от себя Телмана. Я знаю, с ним трудно, но сейчас надо терпеть.
   Она встала и безотчетно поправила отвороты его сюртука, хотя в этом не было ни малейшей необходимости, и смахнула с него воображаемую соринку.
   – Перестань беспокоиться, Эмили, – тихо сказал Джек. – Никто не собирается напасть на меня прилюдно. Да и сомневаюсь я в том, что кто-нибудь вообще думает на меня нападать.
   – Но почему же? Ты разве не считаешь, что сможешь довести до конца дело, начатое Эйнсли Гревиллом? Ты же был на переговорах с самого начала! И я уверена, что ты справишься со всем не хуже, чем он.
   И тут вдруг миссис Рэдли поняла, какой подтекст мог прозвучать в этих словах.
   – Хотя, знаешь, все, что ты должен попытаться сделать, так это заставить других поверить в возможность достижения цели. Ведь переговоры можно продолжить и позже, в Лондоне… – пробормотала она неуверенно.
   – Когда смогут назначить нового председателя? – отозвался Джек, улыбаясь, но по его глазам жена видела, что задела его. Взгляд политика был насмешливым и всепонимающим.
   – Когда они смогут принять лучшие меры для твоей безопасности, – поправила его Эмили, но поняла, что он ей не верит.
   Что же сказать, как разубедить его? Как доказать, что она верит в него, пусть даже в нем сомневаются все остальные? Если она сейчас начнет настаивать на своем, будет только хуже. Почему он взвалил на себя такую тяжелую ношу? Ведь ему, наверное, не по силам решить такую трудную задачу? Как убедить его в том, в чем она сама не убеждена?
   Все это время она ощущала внутри болезненный, гложущий страх за него, мешавший ей четко и ясно думать. Эмили пыталась говорить себе, что это просто глупо. Но это была не глупость. И тело Эйнсли Гревилла, лежащее в леднике, было тому ужасающим доказательством!
   – Томас сделает все возможное, чтобы обеспечить нашу безопасность, – сказал Джек после минутного молчания. – В доме полно людей. Не волнуйся. Позаботься только, чтобы Кезия и Айона не ссорились, и присматривай за бедняжкой Юдорой.
   – Ну, разумеется, – сказала она так, словно все это было очень легко и просто. Ее супруг даже не подозревал, что труднее всего будет удержать от ссор слуг, способных на истерики или дружные увольнения.
   – Шарлотта тебе поможет, – добавил мистер Рэдли.
   – Конечно, – подтвердила его супруга, внутренне содрогаясь.
   Ее сестра полна благих намерений, но ее представление о такте может привести к скандалу. И ведь надо еще принять меры, чтобы она и близко не подходила к кухне. Если Шарлотта ополчится на кухарку, произойдет настоящая катастрофа!
   Завтрак прошел в напряженной обстановке, но закончился благополучно. Все мужчины желали вернуться к обсуждению насущной проблемы и поэтому быстро встали из-за стола как раз тогда, когда появились женщины, так что Кезия и Фергал избежали столкновения. Что же касается Фергала и Айоны, то они безмолвно обменялись на пороге горящими страстью взорами. Юдора все еще не выходила из своей комнаты. Пирс и его невеста были подавлены, но Джастина, по крайней мере, вела себя сдержанно и поддерживала приятный разговор о пустяках, в который втянулись, к радости Эмили, и все остальные.
   С хозяйственными делами все обстояло иначе. Дворецкий считал себя оскорбленным, потому что приезжие камердинеры отказывались ему подчиняться, а ему это очень не нравилось. Они обедали отдельно от других слуг, и это создавало большие неудобства. Прачки работали сверх положенного: одна из них пребывала в депрессии, а другие трудились не покладая рук. Горничная мисс Мойнихэн слишком возомнила о себе и ухитрилась поссориться с горничной миссис Макгинли, и в результате в прачечной расплескали на пол целое ведро мыльного раствора.
   Мойщица посуды вдруг начала беспрерывно хихикать и оказалась совершенно неработоспособной, не говоря о том, что она вообще никогда не отличалась усердием. Горничная Юдоры пребывала в таких расстроенных чувствах, что все время погружалась в рассеянность и забывала о половине своих обязанностей, из-за чего бедной Грейси приходилось все за нее доделывать – в те минуты, когда сама она не глазела на Хеннесси, или не слушала его рассказы, или не размышляла, когда он опять к ней подойдет.
   Телман становился все более раздражительным, и Дилкс был сыт его причудами по горло. Инспектор был в этом доме ни к селу ни к городу, хотя это и объяснялось его должностью полицейского, и даже Питту приходится терпеть его выходки.
   Но последней каплей терпения для хозяйки оказалась кухарка, миссис Уильямс.
   – Не мое дело готовить простые кушанья, – заявила она с негодованием. – Я образованная повариха, а не кухарка, которая готовит для всех. У меня есть специальные блюда. Вы, наверное, желаете, чтобы я приготовила к вечеру «десерт Далилы» и запеченного гуся? Да? Но для этого кухонные девушки должны быть у меня на посылках, а не я должна бегать за ними и искать их, потому что им вздумалось порыдать или спрятаться от злых ду хов в буфете под лестницей. И не желаю, чтобы дворецкий мне указывал, как и за что наказывать девушек в моей собственной кухне, вот что я вам скажу, миссис Рэдли!
   – А кто прячется в буфете под лестницей? – рассердилась Эмили.
   – Джорджина… И зачем это кухонной помощнице такое пышное имя? Я ей сказала, что если она сию минуту оттуда не выйдет, я на нее накинусь сама, и это будет пострашнее злых духов! Я сама с ними со всеми пообщаюсь, с духами этими. И она крепко обо всем пожалеет. И я не собираюсь сама варить овощи, делать рисовый пудинг и плюшки. Мне надо готовить седло барашка, яблочные пироги, тюрбо и бог знает какие еще блюда! Вы, миссис Рэдли, подвергаете испытаниям порядочных людей, вот что я вам доложу, и это очень несправедливо.
   Хозяйке пришлось прикусить язычок. Как бы ей хотелось сейчас же, не сходя с места, рассчитать миссис Уильямс и сказать ей пару весьма ядовитых прощальных слов! Но Эмили не могла себе этого позволить.
   Однако не могла она и бесславно отступить с поля боя. Если это случится, слуги о таком никогда не забудут, а значит, впоследствии возникнут большие трудности в регулировании домашнего хозяйства.
   – Сейчас для всех нас пришло время суровых испытаний, миссис Уильямс, – ответила миссис Рэдли, заставляя себя дружелюбно улыбнуться, хотя никакой дружеской приязни не ощущала. – Мы все сейчас напуганы и взволнованы. И моя самая большая забота – чтобы весь дом, все хозяйство с честью вышли из ужасного испытания, которое на нас обрушилось, и чтобы люди потом не поминали нас лихом. Все остальное зависит не от нас, а от этих ирландских дел.
   – Ну… – ответила на это, фыркнув, повариха, – это наверное, все так. Хотя и не знаю, хорошо ли у меня все получается.
   – Но еда более чем хороша, она просто замечательная, – не совсем искренно ответила Эмили. – Сейчас как раз такая тяжелая полоса, когда можно отличить по-настоящему отличного повара от просто хорошего. Мы проходим испытание огнем, миссис Уильямс. Очень многие прекрасно работают, только когда вокруг все хорошо и спокойно и не надо как следует соображать, проявлять мужество и неуклонную верность долгу.
   – Ну что ж! – Кухарка заметно приосанилась. – Хочу вам сказать, миссис Рэдли, что тут вы попали в точку. И мы вас не выдадим. А теперь, с вашего позволения, мне дольше разговаривать времени нету, разве только вы еще желаете что сказать… Надо за работу приниматься и приструнить эту дурочку Джорджину!
   – Да, разумеется, миссис Уильямс! Благодарю вас.
   Поднявшись наверх, Эмили прошла в утреннюю гостиную, где горел яркий огонь в камине, и застала там Джастину, беседующую с Кезией и Айоной. Атмосфера была колючей, хотя все присутствующие еще держались в рамках цивилизованного поведения. К счастью, Кезия особенно сердилась именно на брата, а не на миссис Макгинли. Шарлотта уже объяснила сестре причину ее гнева, и Эмили считала, что в подобных обстоятельствах она и сама бы вела себя таким же образом.
   – Я вот думаю: не прогуляться ли? – задумчиво спросила Айона, глядя в высокое окно на серое облачное небо. – Но, кажется, на улице очень холодно…
   – Прекрасная мысль, – согласилась мисс Беринг, быстро вставая. – Это освежит нас, и мы успеем вернуться вовремя к ланчу.
   – Ланчу? – удивилась миссис Макгинли и обернулась, чтобы взглянуть на каминные часы, которые показывали двадцать восемь минут одиннадцатого. – За это время можно пройти полдороги до Лондона!
   Джастина улыбнулась:
   – Но не против ветра и не в юбках.
   – О, а вы носите «блумеры»? – полюбопытствовала Кезия. – Они кажутся очень практичными, хотя и немного нескромными. Хотелось бы их попробовать.
   – А вы катаетесь на велосипеде? – быстро спросила Эмили. Велосипеды определенно были безопасным предметом для разговора. Так утомительно обдумывать каждое слово и замечание, прежде чем сказать что бы то ни было, даже совсем пустяк! – Я знаю несколько их видов. Чудесное, наверное, ощущение во время езды…
   Хозяйка дома хваталась за каждую возможность продолжить легкий разговор и одновременно от всей души надеялась, что Айона уйдет на прогулку, а Кезия останется одна. В то же время нельзя было создавать впечатление, что именно этого она и добивается. Еще никогда в ее практике не было такого уикенда, когда все гости чувствовали себя настолько не в своей тарелке.
   Женщины еще несколько минут обсуждали сравнительные достоинства разных велосипедов, затем Джастина встала и направилась к двери, чтобы взять трость и шаль для прогулки. За ней встала и Айона. Эмили осталась вместе с Кезией и попыталась изо всех сил наладить хоть какой-то разговор.
   Через полчаса она извинилась и пошла искать миссис Питт. Почему сестра ей не помогает? Ей же очень хорошо известно, насколько все сейчас невероятно, ужасающе трудно! Миссис Рэдли рассчитывала на Шарлотту, а она куда-то исчезла. Сидит, наверное, с Юдорой и утешает ее – как будто это возможно…
   Но, поднявшись в гостиную, которой обычно пользовалась миссис Гревилл, хозяйка увидела там не Шарлотту, а ее мужа. Юдора сидела в большом кресле, а Питт стоял рядом у камина, наклонившись и расшевеливая угли. А ведь это вовсе не его дело! Для этого существуют лакеи!
   – Доброе утро, миссис Гревилл, – участливо сказала Эмили. – Как вы себя чувствуете? Доброе утро, Томас.
   Питт выпрямился, поморщившись – у него еще побаливали мышцы после вчерашней поездки, – и поздоровался.
   – Доброе утро, миссис Рэдли, – слабо улыбнувшись, ответила Юдора.
   Она выглядела сейчас лет на десять старше, чем по приезде в Эшворд-холл. Кожа ее лица казалась увядшей. Глаза, все еще прекрасные, заметно опухли. Она слишком мало спала, и волосы у нее стали тусклыми, потеряв яркий, здоровый блеск. Удивительно, как быстро потрясение и горе отражаются на внешности, не менее быстро, чем любая болезнь!
   – Вам удалось поспать? – озабоченно спросила Эмили. – Если хотите, я попрошу Гвен приготовить для вас какое-нибудь снадобье. У нас много лаванды, а лавандовое масло очень благоприятно действует на нервы. А может, хотите чаю из камомеля и к нему немного меда с печеньем на ночь?
   – Спасибо, – рассеянно сказала Юдора, едва взглянув на хозяйку, потому что все ее внимание было обращено к Томасу.
   Он отошел от камина и взглянул на свояченицу. Поза его была напряженной, словно его очень беспокоило состояние миссис Гревилл.
   – А как насчет вербенового настоя? – предложила Эмили. – Или, если не найдем вербены, то из базилика или перечной мяты? Мне об этом надо бы раньше вспомнить…
   – Долл, конечно, об этом позаботится спасибо, – ответила Юдора. – Вы очень внимательны, но у вас и без того так много хлопот!
   Это был не отказ, а просто равнодушие и невнимание к себе. Все ее мысли не отрывались от Питта.
   – Но я могу что-нибудь для вас сделать? – все еще не отступала миссис Рэдли. У Юдоры был весьма удрученный вид, хотя суперинтендант так очевидно старался ей помочь и, по-видимому, был глубоко озабочен ее положением. Он всегда сочувственно относился к пострадавшим, а сейчас в его отношении к вдове Эйнсли чувствовалась даже нежность.
   Миссис Гревилл повернулась к Эмили и, наконец, осмысленно взглянула на нее:
   – Извините. Я не понимала сначала, насколько сильно потрясена. Так много того, что… – Она осеклась, но потом заговорила снова: – Мне кажется, у меня голова не в порядке. Нет ясности в мыслях. Столь многое… изменилось.
   Эмили припомнила другие насильственные смерти и расследования, которые вскрыли целые пласты жизни, таившиеся до этого и неизвестности. Совсем немногие из этих людей были мужественными и достойными доверия. Большинство же их историй таили в себе некрасивые подробности и нарушали такие заповеди, которые люди привычно считают нерушимыми. У таких жизней не было будущего, а иногда даже оказывалось, что не было и прошлого, достойного уважения. Не об этом ли сейчас Питт говорит Юдоре? Может быть, поэтому он с такой мягкостью обращается с ней?
   – Да, конечно, – тихо сказала Эмили. – Я пошлю вам наверх успокоительное питье и немного еды. Даже если вы съедите просто хлеб с маслом, это уже хорошо.
   И она вышла из комнаты.
   Мужчины снова совещались. Джек должен был председательствовать и заставить участников принять какое-то соглашение. Спускаясь по лестнице, миссис Рэдли увидела дворецкого с подносом в руках, направляющегося в гостиную, и когда он открыл дверь, до нее донесся шум возбужденных голосов. Но дверь захлопнулась, и голоса умолкли. А ведь один из присутствующих на совещании убил Эйнсли Гревилла, и неважно, с помощью внешних сообщников или собственноручно… Почему Томас сидит и утешает Юдору? Сочувствие – это прекрасно, но он приехал сюда не сочувствовать. У него другая задача. Утешать пострадавших должна Шарлотта… Почему ее здесь нет?
   Эмили сошла в холл и, направляясь к зимнему саду, едва не столкнулась с выходившей оттуда сестрой.
   – Чем ты тут занимаешься? – резко спросила миссис Рэдли.
   Миссис Питт закрыла за собой дверь. Волосы у нее были взлохмачены, словно от ветра, а щеки горели.
   – Я ходила прогуляться, – заявила она. – А что такое?
   – Одна?
   – Да, а что?
   Эмили вспылила:
   – Гревилла кто-то убил, кто – бог ведает, но убийца живет в доме, жизнь Джека в опасности, а твой муж сидит наверху и утешает вдову, вместо того чтобы охранять Джека или даже постараться и узнать, кто убил Гревилла! Ирландцы едва в глотку друг другу не вцепляются. При том, что я стараюсь поддерживать хоть какое-то спокойствие, служанки падают в обморок, рыдают, ссорятся или прячутся под лестницей, а ты прогуливаешься в саду! И еще спрашиваешь, «что такое»? Ты в своем уме?!
   Шарлотта побледнела, а потом на щеках у нее выступили два красных пятна.
   – Я думала, – холодно ответила она. – Иногда небольшая работа мысли гораздо более благотворна, чем шараханье из стороны в сторону и стремление доказать, что ты занята чем-то полезным…
   – Я не шарахаюсь, – отрезала ее младшая сестра, – но я думала, что прошлое тебя научило – если уж настоящее не успело, – что управление таким домом, как мой, требует большого умения и организованности. Я рассчитывала, что ты, по крайней мере, удержишь Кезию и Айону в границах цивилизованных отношений.
   – Этим занимается Джастина…
   – И что Томас постарается охранять Джека от опасности, насколько это возможно, а он расселся там, – хозяйка ткнула пальцем вверх, в потолок, – и утешает Юдору.
   – Наверное, он ее допрашивает, – ледяным тоном пояснила Шарлотта.
   – Ради бога, произошло не домашнее, не семейное убийство! – вновь вспыхнула Эмили, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Если б она что-нибудь знала, то уже давно бы ему рассказала. Ведь убил один из присутствующих здесь мужчин…
   – Нам всем это хорошо известно, – подтвердила миссис Питт. – Но кто из них? Может быть, Падрэг Дойл – тебе это не приходило в голову?
   Эмили об этом не думала прежде. Не пришла ей такая мысль и сейчас.
   – Ладно, иди, хотя бы поговори с Кезией, – попросила она сестру. – Она сидит в одиночестве в утренней гостиной. Может, тебе удастся уговорить эту даму сменить ее дурацкий гнев против Фергала на милость. Злость ничему не поможет.
   С этими словами миссис Рэдли выпрямилась и зашагала к двери, обитой зеленой байкой, ведущей в помещение для слуг, хотя уже успела забыть, зачем она туда направлялась.
   
   Грейси в это утро тоже была чрезвычайно занята, хотя и нельзя сказать, что она только обслуживала нужды Шарлотты. Собственные платья хозяйки мало нуждались в уходе, а те, которые она одолжила, требовали лишь небольшой глажки легким утюгом. Надо было, правда, постирать нижнее белье – но больше от горничной ничего не требовалось. Она собрала белье, спустилась вниз и прошла по коридорам, через помещение для слуг, в прачечную.
   Там уже была Долл. Она удрученно смотрела на утюг и что-то бормотала себе под нос.
   – Как бедная миссис Гревилл? – сочувственно спросила Грейси.
   Мисс Эванс подняла на нее глаза и вздохнула:
   – Несчастная она. Совсем растерялась, ничего не понимает, что делает, но, думаю, что, прежде чем заживет, всегда должно поболеть… Не видела, где пчелиный воск и наждак?
   – Что?
   – Воск и наждак, – повторила Долл. – На утюге сильный налет, и надо его очистить, прежде чем гладить белье.
   Она пристально осмотрела утюг. Рядом на плите нагревался еще один.
   – Мистер Питт очень умный, – заверила ее Грейси, желая утешить. – Он все разузнает, что надо, он докопается, кто все это сделал, и поймает его.
   Эванс кинула на нее быстрый взгляд. Лицо у нее омрачилось, и она крепко вцепилась в ручку утюга.
   – Ну, мне это и знать ни к чему, – ответила горничная и, подойдя к плите, взяла второй утюг и стала гладить белую нижнюю юбку, налегая на утюг всей тяжестью, легко подвигая юбку вверх и распрямляя ткань.
   – Вот увидишь, как все откроется, – продолжала Грейси, – конечно, если ума достанет, чтобы понимать, что к чему. А он его поймает, не беспокойся.
   Горничная Юдоры слегка вздрогнула и отвела взгляд в сторону, а утюг замер на месте.
   – Да что ты пугаешься! – подошла к ней поближе Грейси. – Он ведь очень справедливый. Никогда не тронет, если кто не виноват, но и с толку его не сбить всякими там россказнями.
   Долл сглотнула слюну:
   – Да, конечно, не сбить. Я и не думала…
   Она спохватилась и снова задвигала утюгом, но было поздно: на белье появилось коричневое пятно. Девушка глубоко вздохнула, и на ее глазах выступили слезы.
   Грейси выхватила у нее из рук утюг и поставила его около очага.
   – Наверное, это пятно еще можно убрать, – сказала она без особой уверенности. – Всегда есть какой-нибудь способ, только вот узнать его надо…
   – Мистер Уилер говорил, что мистер Питт вчера в Оукфилд-хауз ездил. – Мисс Эванс пристально посмотрела на приятельницу. – А зачем? Что ему там понадобилось? Ведь убили-то здесь?
   – Знаю, – согласилась с ней Грейси. – Но как вывести жженое пятно? Что лучше взять? Наверное, надо прямо сейчас постараться…
   – Луковый сок, пемзу, белое мыло и уксус, – рассеянно ответила Долл. – По-моему, тут есть готовая смесь. Посмотри вон в той банке. – И она показала на полку у Грейси за спиной.
   Смесь стояла между отвеянной шелухой пшеницы, рисовой мукой для крахмала, мылом, пчелиным воском и обычной стеариновой свечкой, которой удаляют чернильные пятна.
   Грейси обеими руками сняла банку и подала ее приятельнице. Банка была тяжелой. Наверное, пятна от горячего утюга – не редкость… Но что-то в том, как расстроилась Долл, в том, как она волновалась, было странным, необычным. Грейси сразу же почувствовала непреодолимое желание узнать, в чем тут заковыка, и не только ради самой Долл, которая ей нравилась, но и потому, что это могло быть важно. Убийство не всегда простое дело, как иногда думают люди, особенно если они не такие опытные, как сама Грейси.
   Но тут ей помешала одна из прачек, которая пришла погладить скатерть для обеденного стола, и разговор внезапно перекинулся на старшего грума и на то, что он сказал Мэйзи, и что обо всем этом говорит Тилли, и почему то же самое повторяет парень из сапожной.
   
   Поздним утром Питт переоделся. Грейси начистила его сапоги до блеска. Телман был занят, да и все равно он плохо справлялся со своими обязанностями. «Никчемный он человек!» – думала про него мисс Фиппс. Она не могла допустить, чтобы ее хозяин был одет небрежнее, чем все остальные здешние джентльмены. Он взял пальто и очень щегольскую шляпу, одолженную у мистера Рэдли, и уехал на железнодорожную станцию, чтобы успеть на поезд в десять сорок восемь до Лондона. Грейси понимала, что эта поездка ему не очень по душе. Он ехал на встречу с помощником комиссара лондонской полиции, который, конечно, очень расстраивается из-за убийства мистера Гревилла. Грейси очень хотелось сказать мистеру Питту что-нибудь утешительное, но все, что она могла придумать, или звучало слишком сухо, или же ей не положено было говорить такого по должности. И миссис Питт не было поблизости, чтобы его проводить, как оно полагается в таких случаях. Она все возится с этой мисс Мойнихэн, у которой такой скверный характер… Да, если все загородные увеселения вот такие, то просто удивительно, что люди вообще на них приезжают!
   Потом Грейси решила, что пора выбросить старые цветы из вазы, стоявшей в гардеробной. Они уже поникли – очевидно, им было слишком тепло от камина. Наверное, надо поставить свежие и для этого найти садовника и попросить позволения нарвать новых. Да всё лучше этих полуувядших, даже просто листья – только бы были зелеными и свежими на вид!
   Поэтому горничная и спросила разрешения нарвать цветов в оранжерее – разумеется, не больше десятка. А это был очень подходящий случай, чтобы обновить пальто, недавно купленное ей Шарлоттой. Оно оказалось девушке как раз впору. Грейси поднялась к себе, надела пальто и уже шла через огород в указанном направлении, когда увидела Финна Хеннесси. Она сразу же его узнала, хотя и смотрела на него со спины. Он стоял и смотрел, как бело-рыжий кот осторожно крался по верху высокой садовой стены к ветвям яблони. Кот двигался осторожно и тихо; наверное, увидел птичку, подумала Грейси.
   Она немного выпрямилась, вздернула подбородок и почти бессознательно слегка качнула бедрами. Ей хотелось привлечь внимание молодого ирландца, но так, чтобы тот не заметил ее стараний. Девушка не очень умела притворяться: практики у нее в этом было еще недостаточно. Однако она приметила, как искусны в этом горничные других леди. Они так хорошо умели флиртовать, так естественно… Так ведь ведь им нечего было делать, они не занимались ничем серьезным. Они ни за что не смогли бы раскрыть какое-нибудь преступление, даже если ответ был бы у них под носом. Просто глупые создания, хихикающие по всяким пустякам!
   Фиппс уже поравнялась с Финном Хеннесси и решила пройти мимо, не говоря ни слова. От этого внутри у нее все замерло в каком-то болезненном ощущении, но она ни за что не унизилась бы до разных детских штучек, которые понятны всем и каждому.
   Кот, громко царапнув стену, плавно соскользнул с нее и прыгнул на дерево, описав дугу на высоте десяти футов, но немного опоздал – ветка, в которую он вцепился, качнулась, и птичка улетела.
   – Ой! – невольно вскрикнула Грейси, испугавшись, что кот сейчас упадет.
   Финн круто обернулся, и его лицо осветилось улыбкой.
   – Здравствуйте, Грейси Фиппс. Собираете травы, а?
   – Нет, мистер Хеннесси, я пришла за цветами. Те, что у нас, уже увяли, и я их выбросила. Да мне все равно, какие будут, лишь бы свежие; лучше даже листья, чем завядшие цветы.
   – Давайте я донесу вам их до дома, – предложил молодой человек и пошел рядом с Грейси.
   Она рассмеялась:
   – Да всего-то надо несколько цветочков! Садовник сказал, что я могу с десяток нарвать в оранреже… оранжерее. Но, конечно, если хотите, то можете и поднести их для меня.
   – Я хочу, – сказал Финн и улыбнулся.
   Они пошли бок о бок по тропинке, а потом через ворота и двор, окаймленный высокой живой изгородью, по направлению к оранжерее, в стеклянных рамах которой отражался, преломляясь под разными углами, свет серого бессолнечного дня. Земля была темной и влажной, хорошо удобренной, уже готовой для весенних посадок. На обстриженном кустарнике блестели влажные нити паутины, а мальчик, подручный садовника, срезал засохшие стебли многолетних цветов и относил их в тачку, стоявшую в двадцати шагах от него. Было довольно холодно, и Грейси радовалась не только тому, что пальто очень ловко сидело на ней, но и тому, что оно оказалось очень теплым.
   – Пахнет зимой, – с удовольствием заметил Финн. – Скоро будут жечь костры… Очень я люблю, когда сжигают старые листья и голубой дым поднимается в морозный воздух, а сучки трещат. Дыхнешь – и белый пар облаком!
   Он искоса взглянул на свою спутницу, стараясь шагать с ней точно в ногу.
   – А вам нравится, когда ранним утром небо бледно-голубое, и свет такой ясный, как будто мир только что народился, и на изгороди краснеют ягоды, и морозный воздух щекочет в носу, и ветви качаются над головой, и можно не спешить и все идти, идти?..
   – У вас все какие-то чудны е мечтания, – ответила девушка неуверенно. Ей нравилось, как он говорит, и то, что он говорит о разном, хотя часто и о странном, и мягкая музыка его необычного, инородного, непривычного голоса… Но это совсем не значило, что она его понимает.
   – Есть такое на свете, что мы получаем задаром, Грейси, и если вы сражаетесь изо всех сил, чтобы это удержать, то никто у вас этого не отнимет. Но вы должны сражаться – и передать, что имеете, своим детям и детям своих детей. Только так мы и можем выжить. Никогда об этом не забывайте. И если вы знаете, о чем мечтаете, значит, знаете, кто вы есть сами на этой земле.
   Грейси ничего на это не ответила – она просто шла рядом с Хеннесси и очень этому радовалась.
   Они подошли к оранжерее, он открыл дверь и пропустил ее вперед. Удивительно, как же легко вести себя, точно леди, когда этот человек с тобой, и принимать такие любезности с его стороны, будто так и полагается!
   – Спасибо, – улыбнулась девушка.
   Она прошла внутрь и остановилась в восхищении перед несколькими рядами растений в горшках, стоящих на полках. Краски были такими яркими и разнообразными – словно сотни оттенков шелка. Она не знала, как называются все эти цветы, за исключением хризантем, бархатцев и поздних астр. Но все цветы были так прекрасны, что Грейси глубоко вздохнула от счастья.
   – Вы хотите дюжину одинаковых или все разные? – спросил Финн, стоя у нее за спиной.
   – Никогда еще столько цветов не видела, – тихо ответила его спутница, – даже у рыночных торговок так много не бывает.
   – Скоро они все отцветут.
   – Ага, но сейчас-то еще не отцвели!
   Молодой человек улыбнулся:
   – Иногда, Грейси, вы очень мудры. – И он легко коснулся ладонью ее плеча. Она почувствовала его прикосновение, и ей даже почудилось тепло, исходящее от его руки. Он сказал, что она мудрая, но голос у него будто бы грустный…
   – Вы все думаете о зиме? – спросила девушка. – Но не забывайте, что весна тоже придет. Все должно приходить в свою очередь, а иначе будет беспорядок, да и вообще ничего не будет.
   – Да, для цветов придет весна, но если зима у человека в сердце, то весна туда не приходит. И так же для голодных людей. Они могут не прожить зиму, не дотянуть до весны.
   Грейси все еще оглядывала многоцветные ряды.
   – Вы опять об Ирландии говорите? – спросила она. Ей не хотелось знать ответ, но не могла же она стоять вот так, рядом с этим юношей, и делать вид, что не замечает его тревог. Она никогда не уходила от реальности.
   – Если бы вы знали, как все это печально, – сказал Хеннесси тихо. – Это горькая печаль, Грейси, это слезы. Смотрю на все эти цветы и думаю, что можно смеяться, танцевать, – а потом вспоминаю о могилах. Иногда одни так быстро сменяются другими…
   – Но в Лондоне так тоже случается, – напомнила ему Фиппс, сама не понимая, хочет ли она утешить ирландца или, наоборот, возразить ему. Но она не собиралась забывать, кто она родом и откуда. В Клеркенуэлле, где она выросла, тоже достаточно и голода, и холода, и хозяев, которые мошенничают и жадничают, и ростовщиков, и хулиганов, и крыс, и сточных канав с нечистотами, и вспышек холеры и тифа. Сплошь и рядом встречаются больные рахитом и туберкулезом.
   – Лондон тоже не золотом вымощен, знаете ли, – добавила девушка. – Я сама видела детей на пороге, замерзших насмерть, и мужчин, таких голодных, что они готовы глотку кому-нибудь перегрызать из-за буханки хлеба.
   – И вы все это видели? – как будто удивился Финн.
   – Только не в Блумсбери, – заверила его Грейси. – В Клеркенуэлле, где я жила, пока не попала к миссис Питт.
   – Да, бедность и нищета есть во многих местах, – уступил ее собеседник. – Но самое страшное – это несправедливость.
   Горничная едва не заспорила с ним. Ее саму многое приводило в ярость, заставляло печалиться и ощущать беспомощность. Но ей не хотелось не соглашаться с Финном Хеннесси. Она бы с такой радостью делила с ним все, что важно в этой жизни: вместе с ним любовалась цветами, вдыхала запах влажной зелени и беседовала о разных хороших вещах, и о дне завтрашнем, но не вчерашнем…
   – Какие цветы вы выбрали? – спросил молодой человек.
   – Не знаю. Я еще не решила. А как вы думаете?
   Девушка повернулась и в первый раз подняла на него глаза. Финн был красив – волосы мягкие и черные, как ночь, и темные глаза, которые то смеялись, то словно всю ее обволакивали. Она почувствовала, что немного задыхается от волнения.
   – А как насчет вот этих больших мохнатых хризантем? – спросил ирландец, не трогаясь, однако, с места.
   Надо было подумать, подойдут ли эти цветы для комнаты Питтов, но в голове у Грейси стоял сумбур. Она помнила только о том, что цветы нужны и что лучше бы взять не пестрые, а однотонные.
   – Я возьму вот те белые, большие, – ответила служанка, хотя совсем не была уверена, что сделала правильный выбор. – Они только распускаются и такие красивые, а за красными слишком далеко идти.
   – А может, вон те, золотисто-коричневые? – предложил Хеннесси.
   – Но этот цвет не ко всему пойдет. Нет, возьму белые.
   – Я сорву их. – Юноша обошел ее кругом и стал выбирать лучшие хризантемы.
   – Смешно, что у нас здесь и Падрэг Дойл, и Карсон О’Дэй, – сказал он, с улыбкой срывая первый цветок.
   – Да? Но разве они не подходящие люди для того, что сейчас идет?
   – Да, конечно, если вообще существуют на свете такие «подходящие». Ведь все это бывало уже много раз, вам известно?
   – Да? И вы хотите сказать, что ничего из этого не выходило?
   Финн сорвал еще цветок, вобрал в себя, вдыхая, его аромат и протянул его Грейси. Она взяла и поднесла к лицу влажные лепестки. Запах был божественный.
   – Нет, так ничего и не получилось, – сказал молодой человек очень тихо, почти шепотом. – Знаете, жили на свете двое влюбленных: Нисса Дойл, молодая девушка-католичка, лет девятнадцать ей было, как вам сейчас…
   Грейси не спешила поправлять его и признаваться, что ей уже целых двадцать.
   – Она всегда смеялась и была полна надежд, – продолжал Финн, словно забыв о сорванном цветке. – Случайно она познакомилась с Дристаном О’Дэем. И лучше бы этого не случилось. Он был протестантом, беспощадным и яростным, как северный ветер в январе, и вся его семья была такой, беспощадной, как лезвие ножа.
   Он рассмеялся, но веселья в его смехе не чувствовалось.
   – Для них папа римский был наместником дьявола на земле, а все церковные обряды – порочны, как сам грех, – продолжал он. – Но Нисса и Дристан встретились и полюбили друг друга по всем древним законам: они одинаково видели красоту и волшебство мира и ласку в небесах, и любили петь старые песни, и танцевать до упаду.
   Юноша оперся о дверной косяк, внимательно глядя на Грейси, не отрывая взгляда от ее глаз. Она знала, что сейчас он делится с ней своими самыми дорогими и сокровенными верованиями и мыслями.
   – Они тоже надеялись, что установится мир и они найдут хорошую, достойную работу, – говорил Финн. – У них будет маленький домик, они станут воспитывать детей – в общем, мечтали о том же, о чем могли бы мечтать и вы, и я. О долгих вечерах вместе, когда окончены труды и когда есть время поговорить, да и просто посидеть молча, зная, что любимый человек рядом…
   Хеннесси подал девушке цветок и стал выбирать следующий.
   – И что случилось? – спросила его собеседница.
   – Когда было уже слишком поздно, они узнали, что находятся в противоположных станах. Но тогда это уже ничего для них не значило, – хотя значило, и очень много, для всех остальных.
   – Для их семей? – спросила Грейси со страхом. – Но как они могли помешать? Никто не может заставить разлюбить. Это ее отец вмешался?
   – Нет.
   Теперь юноша смотрел на нее в упор:
   – До этого не дошло. Об этом узнали англичане. Мы почти уже заключили друг с другом договор, но им хотелось, чтобы мы, ирландцы, никогда не помирились бы между собой. Они хотели нас разделить. Разделить – и властвовать.
   Лицо его исказила болезненная гримаса, а голос упал до хриплого шепота:
   – И они использовали их обоих для своей выгоды.
   – Как так? – прошептала мисс Фиппс.
   – Все сделал один английский военный. Его звали Александр Чиннери. Он был офицером, лейтенантом одного из англо-ирландских полков. Он притворился другом Дристана О’Дэя.
   Теперь молодое лицо Финна было полно такой боли и ненависти, что он стал совсем не похож на себя, и Грейси почти испугалась.
   – Вот в этом все его двуличие и сказалось, – хрипло пояснил он. – Он мог свободно доставлять Ниссе письма О’Дэя. Никто ничего не подозревал. И он пообещал им помочь бежать и достать лодку. Это случилось летом, а Дристан был хорошим моряком. Он мог бы доплыть на лодке до острова Мэн: они решили бежать туда.
   Грейси не сводила взгляда с лица ирландца. Она не слышала, как ветер швыряет листья о стекла оранжереи, и даже не видела, как эти листья кружатся в воздухе.
   – И что потом? – прошептала она.
   – Нисса была красивой девушкой, – сказал Хеннесси тихо, – как миссис Гревилл, как теплый луч солнца осенью.
   Глаза его наполнились слезами:
   – Чиннери встретил ее, как условились. Понимаешь, она ему поверила. И пошла с ним туда, где они должны были встретиться с Дристаном. А одна она не могла пойти, потому что было слишком опасно.
   Последнее слово он словно выплюнул, будто оно жгло ему язык, и повторил:
   – Одной ей идти ночью было опасно.
   Мисс Фиппс ждала, пока Финн овладеет собой, чтобы продолжать:
   – Он отвел ее к скале, на берег, где должна была, по его словам, ожидать лодка. Дул сильный морской ветер… – Он снова на некоторое время замолчал, а потом надтреснутым голосом закончил: – Там он изнасиловал ее и убил.
   Грейси показалось, что ее ударили.
   – И отрезал ее прекрасные волосы, – добавил Финн, глядя не отрываясь на девушку, как будто оранжереи с ее стеклами, отражающими свет, рядов с цветами в горшках, ярких красок и ветра снаружи – всего этого для него не существовало. – И там, на берегу, он ее и оставил. Там и нашли ее родные, – завершил он свое повествование.
   – О, Финн! Это ужасно! – выдохнула горничная, будучи не в силах подобрать какие-то другие, более выразительные слова. Внутри у нее все онемело. Предательство, как черное облако, пригасило все краски дня. – А что сделал бедный Дристан? – испуганно спросила девушка.
   Она боялась услышать ответ, но все-таки должна была его узнать.
   – Он ее нашел, – ответил Хеннесси едва слышно и сжал кулаки так, что побелели суставы, – и сошел с ума от горя. Бедный доверчивый человек, он даже и не узнал, что все это наделал Чиннери.
   На крышу оранжереи слетел дрозд. Коготки его застучали по стеклу, но молодая пара внутри ничего не слышала.
   – Но что он сделал? – повторила Грейси.
   – Он совершенно потерял голову и напал на католический церковный приход. Он убил обоих ее братьев и ранил третьего, прежде чем английские солдаты захватили его и расстреляли.
   Финн глубоко вздохнул:
   – Это произошло седьмого июня, тридцать лет назад. Конечно, через некоторое время обе стороны поняли, что произошло. Англичане отправили Чиннери в Англию и спрятали. О нем больше никто ничего не узнал. Наверное, они боялись за его безопасность, – заметил он с горечью. – Ведь если бы какой-нибудь ирландец его нашел, то, конечно, убил бы и прославился, как герой, по всей стране.
   – Это ужасно, – сказала Грейси. Горло у нее больно перехватило, слезы щипали глаза, и она с трудом сглотнула. – Это просто страшно.
   – Но это Ирландия, Грейси. – Ее собеседник сорвал еще цветок и вручил ей. – У нас даже любовь бессильна.
   При этих словах он улыбнулся, но в глазах у него стояла боль, которую делила и его юная слушательница, боль за людей, погибших тридцать лет назад. Давность времени ничего не значила. Утрата жгла их сердца, будто все случилось только сегодня. Ведь на месте тех возлюбленных могли быть и они.
   Финн наклонился так близко к девушке, что она ощущала его тепло, и поцеловал ее в губы – медленно, нежно, словно хотел запечатлеть в памяти каждую секунду, пока длился этот поцелуй. А затем взял цветы из ее рук, положил их на скамью, тихо обнял Грейси и поцеловал снова.
   Когда наконец он отодвинулся, сердце у девушки стучало, как молоток, и она открыла глаза, в полной уверенности, что увидит сейчас нечто прекрасное. Так оно и было. Ее друг улыбался.
   – Бери свои цветы, – сказал он еле слышно, – и будь очень осторожна, Грейси Фиппс. В этом доме царит несчастье, и кто может сказать, что жертв больше не будет? А ты не знаешь, как мне ненавистна сама мысль, что ты тоже можешь пострадать.
   Он поднял руку, коснулся ее волос, а потом быстро отвернулся и пошел прочь к двери, оставив ее одну. Девушка сорвала еще несколько хризантем и полетела с цветами к дому, едва касаясь ногами земли. Ее губы все еще хранили прикосновение его губ.
   
   Шарлотта скорее откусила бы себе язык, чем ответила Эмили так, как ей очень хотелось ответить. Да, все, что миссис Питт проповедовала Кезии Мойнихэн, – прекрасно, но вряд ли она смогла бы ей это повторить, рассорившись с собственной сестрой, когда в сердце своем знала и понимала, почему та волнуется. Да, миссис Рэдли ужасалась при мысли, что существует смертельная угроза для Джека, но она боялась также, что он не сможет соответствовать тем меркам, которыми она его мерила, или тем стандартам, что он установил для себя сам из-за этого несчастного совещания.
   Шарлотта обнаружила Кезию в утренней гостиной, как ей и сказала Эмили. Та сидела на узком высоком табурете, и юбка ниспадала вокруг нее пышными складками. Миссис Питт вошла совершенно непринужденно и села у камина, словно ей холодно. Хотя на самом деле она была сердита.
   – Как вы думаете, погода прояснится? – спросила Шарлотта, поглядев в окно на довольно чистое небо.
   – Погода? – слегка улыбнулась мисс Мойнихэн.
   – И все остальное тоже, – согласилась Шарлотта и откинулась на спинку стула. – Дела обстоят довольно скверно, не так ли?
   – Сквернее быть не может, – пожала плечами Кезия, – и, честно говоря, не представляю, что положение улучшится. Вы читали газеты?
   – Нет, а что? Там есть что-нибудь интересное?
   – Только последние сообщения о процессе Парнелла – О’Ши. Не думаю, что после такого скандала Парнелл долго продержится, какой бы вердикт ни вынес суд.
   Лицо у Кезии ожесточилось. Шарлотта догадывалась, о чем она сейчас думает и какое это имеет отношение к Фергалу. Он безумец – так рисковать своей репутацией!
   Мисс Мойнихэн стиснула кулаки и воззрилась на огонь.
   – Когда я думаю, чем пренебрегает мой брат, я готова его возненавидеть, – сказала она с горечью. – Теперь я понимаю, почему мужчины награждают друг друга тумаками. Наверное, чувствуешь большое облегчение, когда ударишь изо всей силы того, кто тебя взбесил.
   – Да, это верно, – подтвердила миссис Питт, – но, думаю, такого рода облегчение длится очень недолго, да и потом ведь надо за него расплачиваться…
   – Ах, как вы рассудительны! – заметила ее собеседница, впрочем, без малейшего восхищения.
   – Я, как говорится, слишком часто отрезала себе нос, досадуя на лицо, чтобы думать, будто я действительно рассудительна, – сдерживая себя, ответила Шарлотта.
   – Мне трудно это себе представить.
   Кезия взяла кочергу и, слегка отклонившись в сторону, стала яростно расшевеливать пламя.
   – Это потому, что вы делаете поспешные выводы о других людях и вам очень трудно вообразить их действительные чувства, – ответила Шарлотта, с удовлетворением давая выход накопившемуся раздражению. – Мне кажется, что вы и сами страдаете от недостатка, который осуждаете в брате.
   Ирландка словно застыла на месте, а затем очень медленно обернулась. Лицо у нее было красным, то ли от гнева, то ли от жара, идущего из камина.
   – Это самая большая глупость, которую я от вас слышала за все время! – заявила она. – Мы с братом совершенно разные люди. Я всегда следовала заповедям веры и осталась преданна своим сторонникам ценой утраты единственного человека, которого любила, повинуясь приказанию Фергала. Но он все отбросил прочь, предал всех нас и совершил акт прелюбодеяния с замужней женщиной, к тому же паписткой-католичкой, нашим врагом!
   – Я имела в виду вашу неспособность поставить себя на место другого человека и понять, что он чувствует, – объяснила Шарлотта. – Фергал ведь не понимал, как истинно и верно вы любили Кэйзала. Он все рассматривал только с точки зрения верности и преданности образу жизни ваших близких. И, не испытывая ни малейшего сочувствия к вам, он велел вам отказаться от возлюбленного.
   – И я это сделала! Да простит меня Бог…
   – Но, может быть, сам он до теперешнего момента никогда не любил – страстно, всем сердцем, безрассудно, как вы когда-то?
   – Разве это извиняет его? – отрывисто спросила Кезия, и ее светлые глаза загорелись.
   – Нет. Но он просто ничего не понимал и даже не умел вообразить, что такое любовь.
   Мисс Мойнихэн усмехнулась:
   – О чем это вы?
   – Вы сами были так безумно влюблены; неужели вы не способны представить, каково его чувство к Айоне, даже если не можете с ним смириться?
   Ирландка ничего не ответила и снова отвернулась. Теплый отблеск пламени лег ей на щеку.
   – Если можете сказать честно, совершенно честно, – то скажите, вы рассердились бы на него так сильно, если бы не любили Кэйзала и вас не заставили бы от него отказаться? – опять заговорила миссис Питт. – Может, это не столько гнев в вас сейчас говорит, сколько боль?
   – Ну и что, если так? – Кезия все еще держала в руке кочергу, словно это меч. – Разве я поступаю несправедливо?
   – Справедливо. Но что вы получите в результате?
   – Что вы имеете в виду?
   – Что будет, если вы не простите Фергала? – пояснила Шарлотта. – Я совсем не хочу сказать, что эта связь в порядке вещей – разумеется, нет. Айона – замужняя женщина. Но она за это и расплатится. И не вам назначать цену. А отвергая Фергала, вы разрываете родственные связи.
   – Не знаю… Я…
   – Вы станете счастливее, разорвав их?
   – Нет… конечно, нет. Вот уж действительно, вы задаете странные вопросы!
   – Ваш разрыв с Фергалом сделает кого-нибудь счастливее, умнее, храбрее, добрее и так далее?
   Кезия заколебалась:
   – Ну… нет…
   – Тогда зачем вы все это делаете?
   – Потому что… он так… несправедливо поступил! – вскричала мисс Мойнихэн в сердцах, словно этот ответ должен был быть очевиден. – Он так снисходителен к себе! Он совершенный лицемер, а я ненавижу лицемерие!
   – Никто его не любит. Хотя иногда оно забавно, – согласилась Шарлотта.
   – Забавно?! – Ирландка удивленно подняла брови.
   – Да. Неужели вы совсем лишены чувства юмора?
   Кезия уставилась на собеседницу. Какое-то время она молчала, но потом, наконец, ее зеленоватые глаза блеснули и кулаки разжались.
   – Нет, вы самая странная женщина из всех, кого я когда-то встречала.
   Миссис Питт слегка поежилась.
   – Наверное, я должна быть этим весьма довольна.
   Мисс Мойнихэн улыбнулась:
   – Ну, это не слишком любезный комплемент, должна признаться, но, по крайней мере, нисколько не лицемерный!
   Шарлотта взглянула на газету, лежащую на столе.
   – Если мистер Парнелл утратит свое положение вождя, как вы думаете, кто его заменит?
   – Думаю, Карсон О’Дэй, – ответила Кезия. – У него для этого есть все необходимые качества. И это человек с хорошей родословной. Его отец – блестящий руководитель, но сейчас он уже стар. А в свое время он был очень авторитетным лидером. Абсолютно бесстрашным.
   Она несколько успокоилась, отдавшись во власть воспоминаний, и теперь словно видела внутренним взглядом нечто давно минувшее.
   – Помню, отец взял нас с Фергалом на политический митинг, на его выступление, – стала рассказывать она. – Папа сам был одним из лучших проповедников на севере страны. Он мог стоять на кафедре, и его голос гремел вокруг, как пенный морской вал, такой мощный, что мог сбить с ног.
   Голос ее звучал громче и взволнованнее:
   – Он мог своей речью ввергнуть в ад или вознести на небо, где все сияет вечным блеском, и ангелы Господни поют Ему вечную хвалу, где царит непреходящая радость. И, напротив, в аду вы видели зримую тьму и огнь всепожирающий, и обоняли серное удушливое зловоние греха.
   Шарлотта не перебивала Кезию, но ей хотелось поближе придвинуться к огню. Подобная страсть ее пугала. В этой страсти не было места для мысли и, разумеется, для малейшего сомнения в своей правоте. Если занять подобную общественную позицию, то обратного пути уже нет, независимо от того, что говорит позднейший жизненный опыт. Такая позиция не оставляет возможности для внутренних перемен, для отступления или духовного роста.
   – Да, он был замечательный человек, – повторила мисс Мойнихэн не только Шарлотте, но и себе. – И вот отец повел нас послушать Лаэйма О’Дэя. Это, говорят, его брата, Дристана, застрелили англичане за его любовь к Ниссе Дойл.
   – Застрелили? Но почему? Кто она такая?
   – Папистка. Но это старая история. Они с Дристаном О’Дэем полюбили друг друга. Это происходило тридцать лет назад. Английский солдат Александр Чиннери, друг Дристана, предал его, изнасиловал и убил Ниссу, а потом бежал в Англию. Дристан напал на братьев Ниссы, и произошла кровавая бойня. Два брата были убиты, и сам Дристан тоже погиб. Его, конечно, убили англичане, которые хотели замести следы преступления. И ни одна из противоборствующих сторон так и не смогла простить другой участие в этой бойне. Дойлы считали, что Дристан соблазнил Ниссу, и только и твердили об этом. А семья О’Дэй утверждала, что это Нисса, напротив, соблазнила Дристана. Все О’Дэи ненавидят националистов. Карсон – второй сын Лайэма О’Дэя. Старший сын, Дэниел, болен туберкулезом и не боец. Это он должен был возглавить дело освобождения. Однако теперь это выпадает на долю Карсона. Но в нем нет такой пламенной убежденности, как в Дэниеле. – Она улыбнулась. – Я видела Дэниела еще молодым, до болезни. Он был так же красив, как его отец… Но, возможно, даже лучше, если это будет Карсон. У него более трезвая голова. И он хороший дипломат.
   – Но вы не во всем с ним согласны, правда?
   Кезия снова улыбнулась:
   – Конечно, нет. Мы же ирландцы! Но мы все же достаточно близки друг к другу, чтобы противостоять папистам рядом с О’Дэем. А уж потом мы разберемся друг с другом.
   – Очень мудро с вашей стороны, – заметила Шарлотта.
   Мисс Мойнихэн метнула на нее взгляд и вдруг резко рассмеялась:
   – Да, я понимаю, что вы хотите сказать!
   В то же утро, несколько позднее, миссис Питт стояла неподалеку от Джека на террасе, куда выходили двери гостиной, когда с балкона упала гипсовая ваза с плющом. Она пролетела на расстоянии меньше трех футов от головы Джека и разбилась вдребезги на каменных плитах, а землю и обрывки плюща разметало на несколько шагов во все стороны.
   Джек очень побледнел, но сделал вид, что это случайность, пустяк, и запретил свояченице даже упоминать о происшествии в разговоре с Эмили.
   Она пообещала ему молчать и, войдя в дом, вдруг почувствовала, что вся дрожит и отчаянно замерзла, несмотря на то что снаружи ярко сверкало солнце.
   
   Питт ехал поездом в Лондон. В обычных условиях полицейский наслаждался бы такой поездкой. Он всегда с удовольствием смотрел в окно на пробегающие мимо деревенские пейзажи, ему нравились запах дыма, стук колес и ощущение невероятной скорости. Но сегодня он размышлял над тем, что скажет Джону Корнуоллису, и ему хотелось добраться до столицы как можно быстрее.
   Оправданий у Томаса быть не могло. Ему не удалось спасти Эйнсли Гревилла, и даже теперь, три дня спустя после преступления, он все еще не мог представить доказательства вины не известного до сих пор убийцы. После исключения тех, у кого было алиби, под подозрением оставались Дойл и Мойнихэн, но суперинтендант понятия не имел, кто же из них виновен.
   – Доброе утро, Питт, – мрачно поприветствовал его помощник комиссара полиции, когда Томас вошел в его кабинет.
   – Доброе утро, сэр, – ответил суперинтендант, садясь на предложенное место у огня. Это была любезность со стороны Корнуоллиса – он держался с подчиненным как будто бы на равных, не усадив его напротив за столом. Однако этот добрый жест нисколько не облегчил ни угрызений совести, испытываемых Питтом, ни ощущения обманутого им доверия.
   – Что случилось? – спросил Джон, немного наклоняясь вперед и безотчетно соединяя кончики пальцев. Огонь камина освещал его щеки и голову. Лысина удивительно шла этому человеку, и в профиль его резкие черты лица казались бронзовым старинным барельефом.
   Томас рассказал обо всем, что казалось ему безотлагательным. Все это было очень важно, однако сведения эти не вели ни к чему определенному.
   Когда он окончил рассказ, Корнуоллис воззрился на него с задумчивым видом:
   – Значит, убить из политических причин мог Мойнихэн. Его отец был достаточно сумасшедшим протестантом. А сын, очевидно, считает, что любое урегулирование проблемы ведет к упадку протестантского приоритета, и, вероятно, так оно и случится. Но в то же время это приведет к установлению гораздо более справедливых порядков, чем теперь, и, следовательно, к миру, к большей безопасности и к благосостоянию всех и каждого. – Он покачал головой. – Но ненависть укоренилась там очень сильно; она гораздо глубже всех разумных и нравственных оснований и даже надежды на лучшее будущее. – Джон закусил губу, пристально глядя на Питта. – Другой кандидат в убийцы – Падрэг Дойл. Он мог убить из политических резонов либо в отместку за обращение Гревилла с его сестрой.
   Но на лице суперинтенданта выразилось сомнение.
   – Вы действительно считаете, что прегрешения Гревилла против жены настолько серьезны, что могли побудить ее брата к убийству? – уточнил его начальник. – Очень много мужчин дурно обращаются со своими женами. А Эйнсли ее не бил, не ущемлял в расходах и публично не унижал. Он всегда был в высшей степени скрытен. И она не подозревала об изменах, вы говорите?
   – Нет…
   Корнуоллис откинулся на спинку стула. Голова у него слегка тряслась.
   – Если бы она застала его в постели с соперницей, которую он любил, она могла бы убить его в порыве ярости, совершить преступление из страсти, – продолжил рассуждать помощник комиссара. – Хотя женщины редко совершают подобные преступления, особенно женщины того воспитания, что получила Юдора. Ей было что терять, Питт, и, убив мужа, она могла ничего не получить взамен. Если только не желала освободиться и выйти замуж за кого-нибудь другого… Но у вас ведь нет подобных подозрений?..
   – Нет, – поспешно откликнулся Томас. Он ни в чем не подозревал Юдору и вообще не мог представить ее способной на насилие. – Она… Вы ее когда-нибудь видели? – спросил он своего шефа.
   Корнуоллис улыбнулся:
   – Да. Она очень хороша. Но даже красивые женщины могут сильно страдать, если их предают. Именно красивые больше всех и страдают, потому что изначально не верят, будто такое может случиться с ними. Их гнев сильнее, чем у прочих.
   – Но он ничего такого не делал в Эшворд-холле, – резко ответил суперинтендант.
   – Мы же обсуждаем его прошлые поступки. Однако ни одна из его связей не угрожала ее положению жены. Как вы сказали, все это было удовлетворением желаний, а не любовью.
   – Но тогда почему вы считаете, что Дойл мог убить Гревилла, чтобы защитить сестру?
   Томас молчал.
   Джон прищурился.
   – В чем дело, Питт? У вас еще есть какие-то соображения, ведь иначе вы бы не подняли этот вопрос. Вы же не меньше меня способны узреть безосновательность своих суждений! Даже больше.
   – Мне кажется, она боится, что это Дойл, – медленно ответил суперинтендант, впервые выражая свои подозрения вслух. – Но, может быть, я ошибаюсь насчет мотива убийства и оно было политическим… связанным с ирландским национализмом, как думают все прочие.
   – Не все, – пожал плечами Корнуоллис. Он, видимо, смутился, потому что на щеках у него показался едва заметный румянец. – Сегодня должны вынести приговор по бракоразводному процессу О’Ши.
   – Вы не знаете, какой он будет?
   – Я думаю, они удовлетворят требования О’Ши, и на законных основаниях. Его жена, несомненно, виновата в длительной адюльтерной связи с Парнеллом. Единственный вопрос заключается в следующем: повинен ли сам О’Ши в этой интриге или же он действительно обманутый муж.
   – Неужели? – Томас мало читал об этом процессе; до сих пор у него не было на это ни времени, ни какого-либо интереса. Он и теперь не был уверен, что этот процесс имеет хоть малейшее отношение к событиям в Эшворд-холле.
   – Хорошо хоть, мне не надо судить, кто здесь прав, а кто виноват, – с несчастным видом ответил Корнуоллис. – Но если бы пришлось…
   Он заколебался. Помощник комиссара очень стеснялся разговоров на подобные темы. Он всегда считал, что некоторые стороны своей жизни мужчина должен хранить в тайне, и его крайне смущало их публичное обсуждение.
   – Но мне трудно поверить в доказательства невиновности Парнелла, тем более что эти доказательства граничат с фарсом, – сказал он наконец, и рот его искривился в гримасе, одновременно ироничной и презрительной. – Он вылезает в окно, когда муж входит в дом, а потом сам вновь появляется на пороге дома, словно только что приехал… Нет, это ниже достоинства человека, который собирается возглавить движение за единство нации и представлять свой народ в парламенте.
   Питт удивился, и это, наверное, выразилось у него на лице.
   Корнуоллис еле заметно улыбнулся:
   – Такое впечатление, что у этого человека нет ни малейшего чувства юмора, ведь он мог бы подать себя в суде, как этакого обаятельного ветреника, которому удалось безнаказанно улепетнуть. Так ведь нет – он совершает проступок, но с миной праведника, и его застигают на месте преступления.
   – Это погубит его репутацию? – спросил суперинтендант, тщательно всматриваясь в лицо начальника.
   – Да, – ответил тот категорично, а затем, подумав, добавил: – Да, я почти в этом убежден.
   – Тогда национальному движению потребуется новый вождь?
   – Да, и если не сразу, то в довольно близком будущем. Парнелл еще некоторое время может продержаться, но его власть кончена. Мне так кажется. Могут в это верить и другие, если вы это имеете в виду. Но в любом случае данный процесс замедлит общественное объединение, если на переговорах в Эшворд-холле не будет достигнуто соглашение, что зависит главным образом от Дойла и О’Дэя – и от того, в какой мере этому будут способствовать или, наоборот, противодействовать Мойнихэн и Макгинли.
   Питт глубоко вздохнул:
   – В первое же утро пребывания в Эшворд-холле сестра Мойнихэна отправилась говорить с ним о стратегических планах. Она, по-видимому, так же много думает о политике, как и он. Но, придя к нему, обнаружила его в постели с женою Макгинли.
   – Что? – У Джона был ничего не понимающий вид.
   Томас повторил сказанное.
   Корнуоллис уставился на огонь, поскреб своей худощавой, но сильной рукой голову, а потом снова повернулся к Питту.
   – Сожалею, но дать вам больше людей в помощники я не могу, – ответил он тихо. – Мы все еще храним смерть Гревилла в тайне. Надеюсь, что к моменту обнародования этого известия мы сможем также сообщить и о том, что поймали убийцу.
   Суперинтендант знал, что ничего другого его шеф и не мог сказать, но сердце у него сжалось. Он чувствовал себя так, словно его вталкивают в постоянно сужающийся тоннель.
   – Есть ли новая информация в связи с делом Денби? – спросил он.
   – Немного. – На этот раз наступила очередь Джона выглядеть виноватым. – Мы проследили все его перемещения за несколько дней перед убийством, и нам теперь известно, что в последний вечер он был в пивной «Собака и Утка» на Кинг-Уильям-стрит, – рассказал он. – Его видели, когда он разговаривал с молодым светловолосым человеком, а затем к ним подошел мужчина среднего возраста, широкоплечий и с не совсем обычной походкой: он шаркал, словно у него были кривые ноги. – Корнуоллис пристально посмотрел на своего собеседника и добавил: – Бармен сказал, что у него также какие-то странные глаза, очень светлые, но блестящие.
   – Но кебмен, который покушался на жизнь Гревилла, тоже… – выдохнул Томас. – Да, вот еще причина, почему мне обязательно нужно отыскать этого черта!..
   – Нам, Питт, – поправил его Джон, – и мы найдем его в Лондоне, а вы постарайтесь узнать, кто же из этих четырех ирландцев убил Эйнсли Гревилла. Мы должны это узнать до того, как они уедут из Эшворд-холла, – ведь мы не сможем задержать их там больше чем на несколько дней.
   – Да, сэр, – кивнул Томас.
  
         Глава 7
   
   Грейси придала хризантемам живописный вид и поставила вазу на стол в гардеробной, а затем скользнула по лестнице вниз, словно в чудесном полусне. Она не видела в холле портретов, на которых изображались предки первого мужа Эмили, не замечала и самих деревянных панелей. Перед глазами у нее стояло другое: стекла оранжереи, отражающие свет. Она чувствовала запах земли и сырых листьев и по-прежнему восхищалась бесконечными цветочными рядами. Ей то хотелось припомнить каждое слово разговора с Финном, то, уже в следующий момент, все эти слова не имели для нее никакого значения. Главным сейчас было ее чувство и тепло, разливающееся в ее душе. Девушка знала: если будешь чересчур задумываться, что это все означает, то прекрасное ощущение может исчезнуть. Есть ноты, а есть музыка. И если волшебство красивой мелодии рассеется, то останутся лишь черные закорючки на белой бумаге, а музыка умолкнет…
   Горничная шла, перекинув через руку вечернее платье Шарлотты. Из-за маленького роста ей трудно было держать его повыше, чтобы его трен не волочился по полу.
   – Грейси!
   Она почти не слышала зовущего ее голоса.
   – Грейси!
   Наконец служанка остановилась и обернулась. За ней вниз по лестнице бежала взволнованная мисс Эванс.
   – Что случилось? – спросила мисс Фиппс.
   – Что ты делаешь? – спросила Долл, взяв ее за руку. – Мы не должны носить платья по парадной лестнице! Что, если кто-нибудь выйдет из двери! Вот ужас! Для этого существует черная лестница. А по этой можно спуститься, если кто-нибудь пошлет тебя в передние комнаты.
   – О! Ага. Точно. – Грейси знала об этом запрете. Просто она задумалась о другом и забыла о правилах.
   – Что с тобой, в каких облаках ты витаешь? – спросила, смягчившись, ее приятельница. – Ты что, шерсть собираешь?
   – Чего? Какую такую шерсть? – Не осознавая, что делает, Фиппс опустила руку, и трен упал на пол.
   Долл взяла платье у нее из рук. Она была выше Грейси на шесть дюймов, и для нее не составляло труда держать его на должном расстоянии от пола.
   – Шерсть, которую овцы оставляют на пастбище. Бесполезное занятие в смысле. Так говорят, когда кто-то пускается в мечты… – Она покачала головой. – Ты собираешься погладить платье? Да, теперь оно нуждается в этом. Но сначала надо почистить подол. – Эванс одобрительно осмотрела шелк. – Цвет замечательный. Мне всегда казалось, что таким должно быть море вокруг необитаемых островов.
   Но у Грейси не было времени размышлять о всяких островах. Самые прекрасные события происходили в английских садах, когда год подходит к концу. И самыми прекрасными для нее цветами были сейчас белый и зеленый. Она послушно проследовала за Долл через дверь, обитую зеленой байкой, по коридору, повернула налево, мимо кладовой, буфетной для лакеев и чулана, где развешивали убитых на охоте фазанов и другую дичь, миновали кладовку с углем и так дошли до прачечных и гладильной комнаты. Мисс Эванс повесила голубое платье на вешалку и тщательно его осмотрела, попутно отряхивая пылинки, а потом влажной тряпкой прошлась по его подолу.
   – Получается неплохо, – сказала она, немного воодушевляясь. – Пусть с минуту посохнет, а потом мы его прогладим. Миссис Питт ничего не заметит. Хорошее у тебя место. Счастливица ты.
   Внезапно Грейси совсем забыла про Финна Хеннесси. Теперь она видела только горестное выражение, появлявшееся иногда на лице Долл, выражение глубокого острого одиночества и боли – непроходящей, постоянной, прорывающейся только тогда, когда горничная не следила за собой.
   – А ты разве не счастлива? – спросила Фиппс очень тихо.
   Она хотела также спросить, неужели миссис Гревилл недовольна своей служанкой, но удержалась. Да и не в том было дело. Это была бы слишком поверхностная причина для грусти. Нельзя понять, как господа относятся к слугам, по тому, как те держатся на людях, но ей казалось, что Юдора всегда одинаково со всеми любезна. А с другой стороны, взять хотя бы мистера Уилера. Он всегда так спокоен, никогда не суетится, но смертью мистера Гревилла был просто потрясен. Он, конечно, понимал, что  такое убийство, и раньше, но ведь в данном случае убили его хозяина…
   Спина у Долл стала прямой и напряженной.
   – Так, значит, ты не рада, что у них работаешь? – повторила Грейси. Ей вдруг стало очень важно узнать ответ на свой вопрос.
   Ее приятельница шевельнулась и подняла руку к полке, словно в поисках крахмала, синьки или еще чего-нибудь, нужного для стирки, хотя все снадобья были в банках с аккуратными наклейками, на которых было написано, что содержится в каждой банке. А горничная Юдоры хоть и подняла руку, но так ничего и не взяла.
   – Ты мне очень нравишься, – ответила она наконец, тщательно подбирая каждое слово, но делая при этом вид, что ей как будто бы все безразлично, – и мне не хотелось бы, чтобы тебя обидели.
   Она бесцельно поменяла местами две банки, все еще стоя к Грейси спиной.
   – Смотри, Грейси, не влюбись, – добавила она неожиданно. – Можно поцеловаться и пообниматься, это еще ничего, но никому не позволяй завлечь себя дальше. Потому что тебя будет ждать такое горе, что ты и представить не можешь. Горе для таких, как мы с тобой… Не обижайся на мои слова. Хотя, конечно, это дело не мое.
   – Я совсем на тебя не обижаюсь, – тихо сказала Грейси.
   Кровь прихлынула к ее лицу, и не только от смущения. Если Долл так хорошо читает у нее в душе, значит, и другие это могут! Даже, возможно, и сам Финн… Нет, нужно взять себя в руки. И сосредоточиться. И кое-что узнать. Ведь ей бы тоже хотелось научиться сыскному делу. У нее хороший пример – хозяин.
   – Так, значит, ты тоже влюбилась, да? – поинтересовалась девушка.
   Мисс Эванс рассмеялась, но так горько и пронзительно, что это скорее напоминало рыдание:
   – Нет… я никогда не влюблялась. Я никогда… никогда не встречала… никого, совсем никого, кого бы могла полюбить и кто бы на меня посмотрел.
   – Но почему же никого? – искренно удивилась Грейси. – Я в жизни не видела таких хорошеньких, как ты!
   Осанка Долл уже не казалась безупречной.
   – Спасибо, – тихо ответила она, – но ведь мужчине надо не только это. Надо еще иметь уважение к себе, характер…
   – Ты имеешь в виду рекомендацию? Но это не всегда так уж важно.
   – Нет, это очень важно, – резко ответила Эванс тоном, исключающим спор, словно она уже на собственном опыте познала справедливость своих слов.
   Она имеет в виду что-то особенное, важное, решила Грейси.
   – И ты поэтому здесь и остаешься, хотя место не самое хорошее? – спросила она.
   Но на это ее собеседница лишь холодно заметила:
   – Я разве говорила, что мое место плохое?
   – Да не собираюсь я ходить и всем рассказывать, что ты об этом месте думаешь, – возразила Грейси. – И потом, может, твоя хозяйка сейчас переменится. Теперь-то все по-другому пойдет, раз мистер Гревилл скончался. Бедняга…
   – Не бедняга он вовсе. – Долл едва не подавилась, выговаривая эти слова.
   – Я миссис Гревилл имею в виду. Такая бледная, испуганная, будто знает, кто убийца.
   Медленно, очень медленно повернувшись, горничная Юдоры смертельно побледнела и схватилась за мраморный верх мойки, словно боясь упасть.
   – Эй! – Мисс Фиппс подалась вперед. – Да ты, никак, в обморок сейчас упадешь?! – Она оглянулась вокруг в поисках стула, но ничего, на что можно было бы сесть, в комнате не было. – Сядь на пол, пока не свалилась. Ты разобьешься, если упадешь, пол-то каменный!
   Эванс сопротивлялась, но Грейси обхватила ее руками, употребив весь свой незначительный вес, чтобы поддержать девушку и помочь ей сесть.
   Служанка Юдоры быстро опустилась на пол, увлекая за собой и Грейси. Так они вместе и сели на холодный, выложенный плиткой пол.
   Мисс Фиппс обняла Долл, утешая ее, словно ребенка.
   – Ты ведь знаешь, кто это сделал, правда? – настойчиво выспрашивала она. Девушка не могла упустить такую возможность – узнать, кто преступник.
   Долл покачала головой, широко раскрыв рот, словно ей не хватало воздуха.
   – Нет! Нет, я не знаю! – Она схватила руку подруги и сжала ее изо всех сил. – Ты должна мне верить, я не знаю! Знаю только одно: это не я.
   – Ну, конечно, не ты. – Грейси обняла ее и почувствовала, как та вся дрожит, словно от пронизывающего страха, который леденил все вокруг.
   – Но это могла быть я, – ответила мисс Эванс, прижимаясь к Фиппс и низко наклонив голову. Волосы выбились у нее из-под чепчика. – Бог свидетель, я часто желала ему смерти!
   Грейси стало знобко, словно то, чего она опасалась, превратилось в действительность.
   – Желала? – Она должна была это спросить. Это было необходимо для мистера Питта, который находился в большом затруднении. И ведь Долл все равно уже не может таить все в себе. – Почему же ты желала ему умереть?
   Эванс не ответила, но заплакала так горько, словно сердце у нее готово было разорваться на части.
   А Грейси подумала о горничной, которую видела в коридоре, недалеко от ванной Гревилла в тот вечер, когда его убили. Она почти до боли желала, чтобы это была не Долл, но боялась, что на самом деле это все-таки горничная Юдоры. Грейси с радостью забыла бы об этом, но это невозможно. Во-первых, она видела кого-то из горничных, а во-вторых, уже рассказала об этом своему хозяину. Он-то не забудет, даже если его служанка не станет ему напоминать.
   Не хотела бы она снова видеть всю эту картину мысленно, но что толку хотеть или не хотеть, если уже видишь?..
   А Долл ничего не отвечала – она просто поникла, сгорбившись, поглощенная болью и страхом.
   Поэтому Грейси попыталась вспомнить все до мельчайшей подробности. Может, есть какой-то признак, что это была не служанка Гревиллов? Но ничего конкретного ей вспомнить не удалось. Чем сильнее девушка стремилась вызвать в себя в памяти эту картину, тем более расплывчатой та становилась. Грейси глубоко вздохнула.
   – Почему же ты желала ему смерти, Долл? – спросила она снова, внешне ничем не проявляя свой внутренний страх. – Что он тебе сделал?
   – Мой ребенок, – душераздирающим шепотом произнесла Эванс, – мой младенчик…
   Грейси подумала обо всех маленьких детях, которых знала. И о тех, кто жив, и кто уже умер, и о нежеланных малышах, и о тех, кого любили и лелеяли, но они заболели или с ними случилось несчастье; и о тех, о ком она теперь заботится в Блумсбери… Их, правда, нельзя уже считать младенцами, но они иногда становятся почти как новорожденные, когда устают, чего-нибудь боятся или ушибаются. Хотя, наверное, в такие моменты все становятся детьми…
   И она обняла Долл, словно та тоже была ребенком. В этом не было ничего нелепого, хотя эта девушка была выше ее, старше и красивее. В эту минуту Грейси чувствовала себя сильнее и мудрее.
   – Что ты сделала со своим ребенком? – прошептала она.
   Наступило молчание. Мисс Эванс никак не могла собраться с духом, чтобы ответить. Хотя Грейси уже догадалась обо всем, прежде чем ее собеседница наконец выдавила из себя:
   – Он заставил меня… убить его… до рождения.
   Отвечать на это было невозможно. Единственное, что могла Грейси, – это обнять несчастную девушку еще теснее, немного покачивая ее и таким образом хоть чуть-чуть утешая ее неизбывное горе.
   – Это был евойный ребенок? – спросила она спустя несколько мгновений.
   Долл кивнула.
   – А ты до этого любила его?
   – Нет! Нет, я только хотела сохранить работу. Он бы выбросил меня на улицу, если б я отказалась. И если б я оставила ребенка, он бы выгнал меня без рекомендации. Я бы кончила на панели, в публичном доме, а ребенок все равно, наверное, умер бы. Тут заранее ничего нельзя знать. Но я любила мое дитя. Оно было мое, будто я его уже родила. Оно было частью меня.
   – Да, конечно, было, – согласилась Грейси. Она чувствовала в душе гнев, а на сердце ее навалилась тяжесть. Девушке казалось, что она проглотила камень и теперь он давит на ее внутренности. – А когда это было?
   – Три года прошло. Но сердце болит все равно.
   Да, ничего утешительного… Но, по крайней мере, это случилось все-таки не совсем недавно. Вряд ли Долл сейчас убила бы хозяина из мести. У нее было для этого три года, и за это время она ничего ему не сделала.
   – А кто еще об этом знает? – прошептала Фиппс.
   – Больше никто.
   – А миссис Гревилл, а кухарка? Кухарки во все суют нос и все примечают.
   Девушка едва не прибавила «как я слышала», но вовремя сдержалась – этим бы она выдала тот факт, что у Шарлотты в доме нет кухарки.
   – Нет, – ответила горничная миссис Гревилл.
   – Но они должны были что-нибудь подумать. У тебя вид, наверное, был, будто сердце разбилось… И такой и остался.
   Долл вздохнула, и ее вздох перешел в рыдание. Грейси еще теснее прижала ее к себе.
   – Они просто думают, что я влюбилась! – гневно фыркнула ее подруга. – А я хотела бы… От этого сердце не так болит.
   – Не знаю, – тихо отозвалась Грейси. – Но если ты его не убивала, тогда кто же убил?
   – Не знаю, клянусь тебе! Кто-то из ирландцев.
   – Ну, если бы я была на месте миссис Гревилл и узнала то, что ты мне рассказала, я бы сама его убила, и дело с концом, – честно призналась Грейси.
   Эванс отодвинулась и села, выпрямившись. Глаза у нее покраснели, лицо было в слезах.
   – Но она не знала! – страстно запротестовала служанка Юдоры. – Она не знала, Грейси! Иначе она бы никогда не смогла промолчать. Я это точно знаю. Я ведь с ней каждый день.
   Грейси молчала. В этом Долл, несомненно, была права.
   – Ну, сама подумай, – горячо настаивала та, на время позабыв о собственных страхах, – ты ведь тоже горничная своей леди. Ты знаешь все, что делается в доме, так? Все знаешь о своей хозяйке. Знаешь ее лучше всех, лучше мужа, лучше ее матери…
   Грейси не хотелось спорить. Ее дом не был похож на тот, в котором жила Долл. А Шарлотта совсем не такая, как Юдора Гревилл.
   – Наверное, – вздохнула она.
   – Но ты никому не рассказывай! – вцепилась Эванс в ее руку. – Смотри!
   – Ну кому мне рассказывать? – Грейси слегка покачала головой. – Такое с каждой может случиться, если она хорошенькая.
   Однако услышанное грызло ее весь день, и она не могла отделаться ни от жалости к Долл, ни от гнева на Гревилла. Более того, доверие, оказанное ей горничной Юдоры, подрывало верность Грейси мистеру Питту, однако она решила, что ничего ему не скажет. Девушка действительно верила, что мисс Эванс не убивала своего хозяина и точно знала, что хозяйке ничего не известно о том, как с ней обошелся Гревилл. Ни одна женщина не сможет сделать вид, будто ей неизвестно про такое поведение мужа, и ничем не выдать свое знание, прежде всего перед самой пострадавшей. Если б у Грейси была такая страшная тайна и Шарлотта узнала бы о ней, горничная сразу это поняла бы.
   Питт вернулся после наступления темноты. Одежда его пропылилась и запачкалась. Тело его все еще было деревянным после верховой поездки, а сейчас он еще и выглядел страшно усталым. Грейси показалось, что скорее всего хозяин сейчас не станет переодеваться и спускаться в столовую, чтобы проявить учтивость воспитанного человека, а уляжется спать. Ему и так постоянно надо было прислушиваться к разговорам и следить за всеобщим эмоциональным напряжением, а теперь вид у него был и вовсе как у потерпевшего поражение, и горничная могла только догадываться, что хозяину сказали в Лондоне.
   Шарлотта уже переоделась в наряд из голубого шелка и спустилась к обеду. Выглядела она замечательно. Для себя миссис Питт считала главным делом как можно зорче наблюдать и как можно больше слушать – кто знает, вдруг откроется что-нибудь важное! Поэтому она торопливо поздоровалась с мужем, когда тот вошел, и наскоро осведомилась, что ему сказал Корнуоллис.
   И только Грейси знала, каких усилий ей это стоит. Ее хозяйка была натянута, как струна, и даже не могла туго зашнуроваться в корсет, до того у нее болела от напряжения спина. Голова у нее тоже болела – так сильно, что не помогало ни огромное количество лавандового масла, ни таблетки от простуды. Спустя полчаса после того, как миссис Питт выпила лекарство, можно было ожидать, что боль пройдет, но она вдруг возобновилась с новой силой. Однако Шарлотта никому об этом не сказала.
   Мисс Фиппс стояла на пороге гардеробной и наблюдала, как Питт старается вставить косточки в воротничок рубашки. Да, этот Телман просто никчемушник! Все это должен был сделать он.
   – Я вам помогу, сэр, – предложила горничная и шагнула вперед.
   – Спасибо. – Томас подал ей рубашку, и Грейси, взяв косточки, стала быстро и ловко продевать их в отверстия.
   – Сэр? – неуверенно заговорила она с ним.
   – Да, Грейси! – Суперинтендант живо обернулся. Он был весь внимание.
   Девушка не собиралась ничего ему рассказывать, но вдруг обнаружила, что делает именно это. Слова так и сыпались у нее изо рта, и невозможно было притворяться, что она не задала Долл те или иные вопросы, раз уж у них был настолько откровенный разговор.
   Грейси чувствовала себя очень скверно, однако отступать было уже поздно. Она выдала Долл, которая и так сильно пострадала… Но что, если это миссис Гревилл убила своего мужа? Если она узнала, как он поступил с ее служанкой, у нее была для этого веская причина. Тем более что Грейси не могла лгать Питту, а ведь промолчать – это все равно что солгать. Она слишком многим была ему обязана, и Шарлотте тоже. Девушка никогда не простила бы себе, что утаила от Томаса информацию и из-за этого его стали бы упрекать в неудаче, а она, зная правду, могла открыть ее, но промолчала.
   У самого Томаса тоже не было выбора. Ему пришлось спуститься к обеду, и все время, пока суперинтендант сидел за столом, он то так, то этак ворочал в уме услышанное от Грейси. К разговору вокруг Томас едва прислушивался – в частности, к тому, что говорила Эмили, у которой от нервного беспокойства блестели глаза: ей надо было внимательно следить за гостями и одновременно за слугами. Не слушал полицейский и того, что говорил Джек, внешне гораздо более оживленный и веселый, чем был на самом деле. Пропустил он мимо ушей и слова Шарлотты. Сегодня его жена была бледнее обычного, мало ела и старалась заполнить разговором все время возникающие паузы.
   Еда, при всей ее изысканности – такую Томас раньше мог лишь представлять в воображении, – не доставляла ему никакого удовольствия. Он мог думать только о том, что рассказала Грейси. Это была самая отвратительная история, какую он когда-либо слышал! И лишь когда подали пирог с крыжовником и глазированные меренги, суперинтендант внезапно удивился, обнаружив, что нисколько не сомневается в достоверности этой истории. Очевидно, причина была в его личном отношении к другим поступкам Эйнсли Гревилла, отчего он даже не подумал, что Долл могла обмануть его горничную. Человек, который проявился в письмах, прочитанных Томасом в Оукфилд-хауз, именно так и мог поступить. Из-за своего высокомерия и черствости по отношению к женщинам он мог отнестись к Эванс, как к своей собственности, которая раз в неделю получает жалованье и поэтому обязана выполнять его волю. Достаточно скверно уже то, что он использовал ее для своих эгоистических нужд. Увы, это, к сожалению, не такая уж редкость. Но вот то, что он заставил ее сделать аборт, поставив перед альтернативой стать уличной женщиной, – непростительно. Питт не мог игнорировать эту историю, не мог предать ее забвению: такой поступок Гревилла был слишком серьезным поводом для убийства, и полицейский не мог не расследовать эту возможность.
   Он не дождался, когда подадут портвейн, извинился, встал из-за стола и сразу пошел в служебное помещение искать Уилера. Если тот ничего не знает, рассказать ему обо всем будет жестоко, но убийство было не меньшей жестокостью, не говоря уже о страхе, несчастье и подозрениях, которые могли пасть на невиновных. Если потаенные секреты других людей насильственно приходится раскрывать, это всегда жестоко.
   – Да, сэр? – спросил Уилер, нахмурившись, когда Питт повел его в буфетную дворецкого. Сам Дилкс в это время был чем-то занят в гостиной.
   Томас закрыл дверь.
   – Я не стал бы вас расспрашивать, если бы в этом не было необходимости, – начал он со вздохом. – Сожалею, но это важно для расследования.
   Камердинер забеспокоился. Он был очень любезным и услужливым человеком и, возможно, более молодым, чем суперинтенданту показалось, когда он встретился с ним впервые, в утро смерти Гревилла. Просто он всегда выглядел очень серьезным, хотя сквозило в его лице и что-то мягкое, так что, может быть, в других обстоятельствах он мог веселиться, петь и танцевать, как все прочие.
   – Уилер, вы, конечно, знаете горничную миссис Гревилл, Долл? – спросил полицейский.
   Выражение лица слуги едва заметно изменилось – возможно, стало чуть-чуть жестким.
   – Долл Эванс? – переспросил он. – Да, сэр, конечно, знаю. Очень хорошая девушка, работящая, хорошо знает свои обязанности, и никогда от нее никакого беспокойства.
   Питт почувствовал, что Уилер насторожился. Слишком торопливо отвечает… Почему? Он к ней неравнодушен или просто блюдет честь своего хозяина?
   – Она болела примерно три года назад?
   Камердинер насторожился еще больше. В его глазах промелькнули озабоченность и опасение, как бы не сболтнуть чего лишнего. И Питт тотчас же убедился, что Уилер уже тогда знал обо всем.
   – Она некоторое время болела, да, сэр, – не стал отрицать слуга.
   Он не спросил, почему суперинтенданта это заинтересовало.
   – А вы знаете, что это была за болезнь? – продолжал Томас.
   Щеки Уилера слегка порозовели.
   – Нет, сэр. Не мое дело спрашивать, а сама она ничего не говорила. Это, знаете, дело личное.
   – Она как-то изменилась после болезни? – гнул свою линию суперинтендант.
   На лице камердинера появилось отсутствующее выражение. Он совсем не собирался пускаться в откровенности, но давно усвоенная им вымуштрованная любезность не исчезла, а только стала несколько сдержанней.
   – Она изменилась? – снова спросил Питт.
   Уилер взглянул на него в упор. Глаза у него были серыми и совершенно непроницаемыми.
   – Да, сэр, она долго выздоравливала. Наверное, болезнь была тяжелой. Иногда так случается. – Он вздохнул и продолжил: – Когда работаешь за ради пропитания, очень страшно вот так сильно заболеть, сэр. У Долл никого нет, чтобы ухаживать за нею в случае болезни, – нам всем такое знакомо. Стараешься об этом не думать, но иногда обстоятельства заставляют.
   – Знаю, – тихо и чистосердечно ответил Томас. – Вы, наверное, забыли, мистер Уилер, что я полицейский, а не джентри вроде тех, кто здесь заседает. У меня нет личного состояния и дохода. Мне приходится зарабатывать себе на жизнь точно так же, как вам.
   Слуга немного покраснел.
   – Да, сэр, я забыл, – извинился он, но все равно упорно держался своей позиции. – Не знаю, зачем вы спрашиваете меня про Долл, но она честная и порядочная девушка, сэр. Она всегда правду говорит, а если не может, то лучше промолчит, но врать не станет.
   – Нет, станет, – мягко возразил суперинтендант. – Например, чтобы защитить чувства миссис Гревилл, когда сделать это по-другому невозможно.
   Уилер уставился на него, и Питт понял: он не признается, что ему все известно. Щеки слуги покраснели от волнения, а не только от желания соблюдать лояльность. Но настаивать дальше было бесполезно. Полицейский уже понял все, что ему было нужно, и камердинер тоже это понимал.
   – Спасибо, – сказал Томас, слегка кивнув и открывая дверь буфетной.
   Выйдя, он направился к черной лестнице, затем прошел через обитую зеленой байкой дверь и поднялся наверх. Ему не хотелось встретить кого-нибудь на парадной лестнице, кто мог бы обратиться к нему с расспросами, куда он идет. Суперинтендант обязан был сделать то, что задумал, и заранее страшился этого. Но, как было и в случае с Грейси, знание не оставляло ему выбора.
   Томас постучал в дверь к Юдоре. Она ушла из столовой еще раньше его, так что теперь должна была находиться у себя в комнате. Полицейский надеялся, что застанет ее одну. Дойл пока еще сидит в мужской компании и, возможно, пьет портвейн, а Пирс наверняка сейчас с Джастиной, если не остался с дядей и остальными мужчинами.
   Из-за двери послышался ответ, и суперинтендант вошел.
   Миссис Гревилл снова сидела в большом кресле у горящего камина. Ее темное платье с широкой, ниспадавшей волнами юбкой траурно смотрелось на фоне нежных пастельных тонов занавесей, обивки и цветов в вазах.
   При виде него женщина несколько нахмурилась, и Томас почувствовал себя виноватым. Он притворил дверь.
   – В чем дело, мистер Питт? – спросила Юдора все еще дрожащим, как в прошлый раз, голосом. – Вы что-нибудь узнали?
   Полицейский подошел к камину и сел напротив нее. Как бы ему хотелось заговорить о чем-нибудь другом! Наверное, эта дама опасалась за Дойла. Или за Пирса? Но нет, это вряд ли… Почему же она подумала, что Дойл мог убить ее мужа? Насколько яростный националист ее брат? На поверхностный взгляд он казался наиболее здравомыслящим из всех четырех ирландцев, и он был определенно более доступным голосу разума и способным к компромиссу, чем Фергал Мойнихэн или Лоркан Макгинли.
   – Миссис Гревилл, – начал Томас несколько неуверенно, – когда кто-то умирает, о нем можно узнать много такого, чего никто до этого не знал. Иногда эти сведения причиняют сильную боль и противоречат тому представлению, которое создалось о нем у близких при его жизни.
   – Я это знаю, – сказала Юдора и поспешно подняла руку, словно для того, чтобы остановить гостя. – Вам ни к чему мне об этом говорить. Я ценю вашу деликатность, но я уже поняла, что у моего мужа были связи с женщинами, о чем я прежде не знала. Я и теперь предпочла бы этого не знать. Хочу сказать, что со временем я буду готова услышать разное, однако сейчас… мои чувства слишком… смятены…
   И она открыто поглядела на полицейского. По-видимому, мнение Питта очень много для нее значило.
   – Понимаю, что вы считаете меня слабой женщиной, но сейчас я просто не до конца осознаю, кого потеряла. Кое-что из того, что я узнала, меня ужасает. – Она закусила губу. – Ужасает меня также и то, что я ничего не подозревала. Почему так получилось? Я что, намеренно закрывала глаза на очевидное или все действительно было скрыто от моих глаз? Кто был человек, которого, как мне казалось, я любила? И кто была я, раз он выбрал в жены именно меня, ничего не замечавшую все эти годы? – Она заморгала, словно силясь что-то разглядеть, хотя это что-то скрывалось в ней самой. – Любил ли он меня или это была одна фальшь? И если любил прежде, то когда его любовь умерла? И почему? – Женщина пытливо взглянула Томасу в глаза. – Произошло ли это по моей вине? Что я для этого сделала или чего не сделала? В чем я не оправдала его надежд?
   Суперинтендант хотел было возразить, но его собеседница замахала обеими руками:
   – Нет, пожалуйста, не отвечайте! И больше всего прошу вас – не отвечайте мне утешительной ложью, мистер Питт. Я должна была когда-нибудь узнать правду. Да, разумеется, я не оправдала его ожиданий. Я его не знала. А должна была бы знать. Я любила его… может быть, не страстно, однако любила. И я не смогу сразу же задавить в себе любовь, что бы я о нем ни узнала. Это привычка, это образ мысли и чувства. Так я думала и чувствовала более половины всей моей жизни. Мы стольким делились друг с другом… во всяком случае, я многим делилась с ним, если не он со мной. И вот за считаные дни все, что я думала и чувствовала, превратилось в хаос.
   Она мрачно улыбнулась и добавила:
   – Пожалуйста, мистер Питт, ничего мне больше не говорите. Я не знаю, как изменить свой образ мыслей за столь короткое время.
   Она казалась чрезвычайно уязвимой. Ей было уже за сорок, однако в ее лице, в контурах щек, в ровной линии подбородка, гладкой шее и полных губах было еще столько мягкости и свежести… Юдора, очевидно, была ровесницей Томасу. Пирс же, наверное, родился, когда ей еще не исполнилось двадцати.
   Но суперинтендант должен был помнить, зачем пришел сюда: чтобы отыскать истину. Он не мог позволить себе защитить каждого, кто нуждался в защите или заслуживал ее. Независимо от его собственных чувств, Томас не имел права сам выбирать, кого нужно охранять, а кого – нет. Не мог он и предвидеть возможные последствия такой защиты.
   – Миссис Гревилл, вы уже знаете, что ваш муж поддерживал с определенными женщинами связи физического свойства, не имеющие никакого отношения к любви? – выдавил он из себя.
   Как же выразить свои мысли, чтобы причинить ей как можно меньше огорчения? Она относилась к числу женщин, в присутствии которых некрасивые насильственные действия, совершаемые в реальной жизни, не должны обсуждаться, тем более грубые проявления чувственности – даже если речь идет о незнакомых ей людях. Что же сказать о ее муже? Суперинтендант чувствовал себя виноватым в том, что силой навязывает этой женщине столь отвратительное знание. Он вот-вот потрясет ее лучшие воспоминания, ее мир, может быть, даже разобьет их вдребезги, и спасти то, что останется, будет уже невозможно.
   – Да, я знаю, мистер Питт. И, пожалуйста, не рассказывайте мне ничего, – еще раз попросила его Юдора. – Я предпочитаю не думать об этом.
   Она говорила совершенно откровенно, не пытаясь укрыться за чувством гордости, говорила как с другом, которым он ей казался до того, как она узнала, кем он является на самом деле.
   Полицейский колебался. Нужно ли ей знать о том, что случилось с Долл? Однако ему надо было расследовать этот эпизод до конца. Подобные любострастные прегрешения вряд ли заставили бы многих мужчин решиться на убийство, даже в защиту чести сестры, но вот девушка, попавшая в такую ситуацию, могла и убить.
   Еще более сильным поводом для убийства это стало бы для того, кто любил мисс Эванс. Мог ли таким человеком быть Уилер и мог ли он пойти на преступление? Вряд ли, но нельзя было отвергать и эту возможность.
   – Ваш муж убит, миссис Гревилл. И я не могу не подозревать любого, кто имел вескую причину для убийства, как бы ни сопротивлялся я этому внутри себя, – заявил Томас.
   Женщина бессознательно напряглась.
   – Но вы, конечно же, знаете мотив убийства: он политический, – сказала она без тени сомнения. – Эйнсли был единственным человеком, который мог привести обе стороны к какому-то соглашению. А некоторые ирландские экстремисты такого компромисса не желают. – Она покачала головой, и голос ее зазвучал еще более твердо и убежденно. – Они скорее станут убивать и сами пойдут на смерть, чем согласятся хоть на малейшие уступки. Это кредо уходит корнями в толщу веков. Это часть нашей души, того, чем мы стали. Мы очень часто и очень долго твердили себе, что с нами, как с нацией, поступили несправедливо, и поэтому мы уже не в состоянии отказаться от этой мысли.
   Она говорила все торопливее, словно куда-то спешила:
   – Слишком много у нас мужчин и женщин, которые отожествляют свою жизнь с великим делом борьбы за национальное освобождение. Если компромисс будет достигнут, им не за что станет бороться, они сами превратятся в ничто. Что делать герою войны в мирное время? Кем вы тогда будете и как сможете уважать себя и верить в свое великое предназначение?
   Не намеренно – даже не думая, возможно, о себе самой, – она говорила сейчас и о том, что всегда приводило ее в смятение и печалило, и об утрате всего, во что она верила. Всего за несколько часов прежняя жизнь Юдоры, все эти ценности рухнули, и вместо них возникло нечто новое и ужасающее. Чему же она посвятила себя? Чего достигла? Она не хотела смущать Питта чрезмерной откровенностью: это было бы неделикатно с ее стороны, а она была неспособна на подобную неделикатность. Но в ее глазах стоял этот мучительный вопрос, и они оба понимали всё без слов.
   Как же хотелось Томасу, почти до боли хотелось, иметь возможность предложить ей поддержку и защиту, в которых она нуждалась, утешить ее… Но суперинтендант не мог этого сделать. Он собирался поступить прямо противоположным образом и причинить ей неизмеримо более страшное горе. Возможно, ему придется даже отнять у нее единственного человека, оставшегося у нее, в чью привязанность она верила, – ее брата. Даже Пирс оказывал ей внимание гораздо больше из чувства долга, чем из истинного понимания. Юноша был слишком влюблен в Джастину, чтобы замечать еще кого-нибудь рядом, и слишком молод, чтобы понимать всю горечь потери своей матери. Он и сам себя еще не знал как следует, еще не прилепился к чему-то всей душой, чтобы разочарование могло пошатнуть его самооценку.
   Питт начал с самого простого и легкого вопроса:
   – Когда ваш муж был в ванной, вы находились у себя в комнате, не так ли?
   – Да. – Вид у миссис Гревилл был удивленный. – Но я уже отвечала вам на этот вопрос.
   – А ваша горничная, Долл Эванс, тоже находилась при вас?
   – Да, бо льшую часть времени. А что такое? – В глазах ее промелькнула тень. – Даже если бы я знала, как ведет себя Эйнсли, то не стала бы причинять ему вред, – заявила она и улыбнулась. – А я думала, вы лучше понимаете, какая я есть, мистер Питт.
   – Я и представить не мог, что это вы нанесли ему удар, миссис Гревилл, – честно признался суперинтендант. – Но я хотел узнать, где находилась в это время Долл.
   – Долл? – Юдора недоверчиво подняла тонкие брови. Она почти рассмеялась. – Но почему Долл должна была желать ему плохого? Она англичанка не менее, чем вы, и безгранично мне предана. У нее не было повода желать нам дурного и причинять вред, мистер Питт. Мы заботились о ней, когда она болела, и сохранили за ней место до ее выздоровления. Она меньше всех остальных способна на дурное по отношению к нам.
   – Была ли она при вас в течение всей четверти часа, что ваш муж находился в ванне? – повторил Томас вопрос.
   – Нет, она за чем-то выходила… не помню уже за чем. Наверное, чтобы принести мне чашку чая.
   – И как долго она отсутствовала?
   – Не знаю. Недолго. Но мысль, что она напала на мужа, когда он сидел в ванне, – просто абсурд.
   По лицу миссис Гревилл было ясно, что она нисколько не верила в такую возможность и не боялась ее. Она искренно считала эту версию неправдоподобной.
   – А мистер Дойл часто вас навещал? В Лондоне и в Оукфилд-хауз?
   – Почему вы спрашиваете? Чего вы доискиваетесь, мистер Питт? – Теперь Юдора нахмурилась. – В ваших вопросах нет смысла. Сначала вы спрашивали о Долл. Теперь о Падрэге. В чем дело?
   – А чем болела Долл? И знал ли мистер Дойл о ее болезни?
   – Не помню. – Женщина стиснула руки на коленях. – В чем дело? Я не знала, чем болеет Долл. Какое это может иметь значение?
   – Она была беременна, миссис Гревилл…
   – Но не от Падрэга же! – Она явно ужаснулась этой мысли и возразила Томасу яростно и мгновенно.
   – Да, не от мистера Дойла, – подтвердил он, – а от мистера Гревилла, причем против собственного желания. Вынужденно.
   – Она… была беременна!..
   У Юдоры, несомненно, перехватило дыхание, и она безотчетно поднесла руку к горлу, словно шелковое фишю ее душило.
   Суперинтендант хотел бы наклониться, взять ее за руку и поддержать, но это выглядело бы как чрезмерная фамильярность и даже как вторжение в мир ее личных чувств. Ему следовало также не забывать, где он и зачем здесь находится, и оставаться в рамках формальности, отчужденности. Он был обязан причинить ей боль – и в это же самое время наблюдать за выражением ее лица, чтобы понять, знала она обо всем этом раньше или нет.
   – Да, – продолжал Томас, – а ваш муж настоял на аборте, и она не могла позволить себе ослушаться его приказания. Иначе она очутилась бы на улице, без денег и без рекомендации, и не имела бы возможности заботиться о ребенке. А он настаивал, чтобы она с этим покончила.
   Полицейский сознательно выбирал именно такие слова и внимательно наблюдал, как постепенно в лице его собеседницы не остается ни кровинки, а глаза ее темнеют от ужаса. Миссис Гревилл смотрела на него неотрывно, словно пытаясь прочесть его мысли и найти повод усомниться в верности его слов.
   – Да… она стала… другой… когда вернулась, – тихо сказала Юдора, скорее про себя, чем вслух. – Она стала… печальной и очень тихой, и двигалась медленно, словно у нее не было желания жить. И она никогда больше не смеялась. Я думала, может быть, это оттого, что она не вполне выздоровела…
   Когда Юдора поняла, что Томас говорит искренне, то перестала ему возражать. Она старалась припомнить прошлое и найти хоть одно доказательство ошибочности утверждений суперинтенданта – и ничего не находила. Все это было для нее словно нож в сердце. Этой даме всегда были свойственны трезвомыслие, логика и точность суждений; но сейчас ей казалось, что какая-то часть ее самой отмирает от этих страшных откровений.
   – Бедная Долл, – прошептала миссис Гревилл, – бедная, бедная Долл… Это все так ужасно, что мне даже думать об этом тяжело. Может ли с женщиной случиться что-нибудь ужаснее?
   – Хотел бы я не рассказывать вам об этом, – неуклюже ответил полицейский.
   Эти слова были похожи на извинение, хотя извиняться ему было не за что. Однако теперь он уверился, что Юдора ничего не знала, и убедился, что она всему поверила. А интересно, знает ли Дойл? И сильно ли он огорчился, если все знал? Нет, история с Долл ему безразлична. Она была служанкой, а служанки часто беременеют.
   – Кто еще мог об этом знать? – спросил Томас.
   Уилер, например, знал. Он, не считая Эванс, был единственным слугой Гревиллов в Эшворд-холле. Правда, с ними был еще, наверное, кучер. Они жили достаточно близко, чтобы не пользоваться поездом. Но суперинтендант не стал спрашивать, на чем приехала Юдора.
   Женщина и так сразу поняла, о чем он думает.
   – …Больше никто не знал, – заверила она. – Мы все думали, что она болела… лихорадкой. Я даже боялась, что это, возможно, туберкулез. У туберкулезников тоже бывают горящие щеки и глаза блестят. А она как раз так выглядела.
   – Об этом знал Уилер, – сказал Томас.
   – Уилер? – переспросила Юдора, но эта новость ее не взволновала. – У него и мысли такой не могло возникнуть.
   – О чем?
   – Он никогда не мог бы ударить Эйнсли.
   – Но вы ведь что-то еще хотели сказать, миссис Гревилл?
   – Раз или два мне показалось, что Уилер не любит Эйнсли, но он, конечно, очень хорошо вымуштрован, чтобы проявлять это… – Чуть подумав, она покачала головой. – Это было просто впечатление. И он не обязан был у нас оставаться. Он мог бы легко найти себе место где-нибудь еще. Этот человек прекрасно справляется со своими обязанностями.
   Питт подумал, что, наверное, именно чувство к Долл удерживало Уилера в доме человека, которого он презирал, а возможно, даже ненавидел. Да, надо поручить Телману проверить буквально по минутам, что камердинер делал и где находился в момент убийства.
   В дверь постучали. Появилась Джастина и сразу же вслед за ней – Шарлотта. Обе раскраснелись и казались утомленными, словно сидели слишком близко к камину в гостиной и очень устали от натянутого никчемного разговора. Но даже уставшая, с прядями, выбившимися из прически, уложенной Грейси, Шарлотта в своем голубом шелковом платье выглядела чудесно. Платье это принадлежало Веспасии. Питт очень бы хотел иметь достаточно денег, чтобы покупать жене такие наряды. Но это платье снова напомнило ему, как естественно Шарлотта держится в высшем обществе. И ведь она легко могла бы получить возможность всегда жить такой жизнью, если бы вышла замуж за человека ее собственного круга или более высокого по положению, как, например, сделала Эмили…
   Мисс Беринг тут же заметила, как бледна Юдора и как напряжены ее руки, сложенные на коленях, и сразу подошла к ней, полная сочувствия.
   Шарлотта осталась стоять на пороге. У нее возникло ощущение, что они с Джастиной явились не вовремя. Ничего особенного на это не указывало, только выражение лица Томаса да легкое сожаление во взгляде миссис Гревилл и движение, с которым она повернулась к нему, прежде чем заговорить с девушкой.
   Миссис Питт спросила мужа об этом позже, когда они готовились ко сну, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал почти небрежно. Как обычно, Томас разделся и лег в постель раньше ее. Грейси ушла, и Шарлотта сама расчесывала волосы на ночь. Они были довольно спутанными после замысловатой прически, и завтра утром, если все так и оставить, расчесать их будет еще труднее. А кроме того, надо было втереть в кожу розовое молочко. Независимо от того, приносило оно пользу или нет, Шарлотте очень нравилось мягкое бархатистое прикосновение этой жидкости к лицу.
   – Юдора показалась мне расстроенной, – сказала она, стараясь не встречаться в зеркале взглядом с супругом. Тот уже сказал ей, сколь малого достиг во время встречи в Лондоне, но была уверена, что после этого произошло еще что-то, затронувшее его до глубины души. – Ты что-то узнал, вернувшись в Эшворд-холл?
   Вид у суперинтенданта был очень усталый, под глазами залегли тени, и сидел он, опираясь на подушку, как-то неуклюже – спина плохо гнулась после верховой езды.
   – Гревилл насильно принуждал Долл к близости с ним, и она забеременела. А затем он настоял, чтобы она избавилась от ребенка, иначе грозил выбросить ее на улицу без денег и рекомендации.
   Шарлотта застыла на месте.
   В голосе Томаса послышалась ярость, но это было ничто в сравнении с ужасом, испытываемым ею: словно чья-то ледяная рука сжала ее сердце. Миссис Питт подумала о своих детях. Она вспомнила, когда в первый раз взяла на руки Джемайму, крошечную и такую бесконечно драгоценную и родную. Это была часть ее самой и одновременно уже другое, самостоятельное существо. Она бы жизнь отдала, чтобы защитить свою дочь от опасности, отдала бы без раздумья, не колеблясь! Если Долл убила Эйнсли Гревилла, то она, Шарлотта, сделает все, чтобы спасти ее от суда, и пусть закон будет проклят!
   Она медленно повернулась к Питту и уставилась на него:
   – И она его убила?
   – Кого ты имеешь в виду? – переспросил он, также пристально глядя на жену. – Долл или Юдору?
   – Долл, конечно! – ответила женщина и тут же поняла, что убить могла и миссис Гревилл, потрясенная предательством и жестокостью мужа. Не поэтому ли Томас так мягок с ней? Значит, он понимал, сочувствовал и жалел ее? Юдора была прекрасна, ранима и так отчаянно нуждалась в чьей-то силе и поддержке… Ее мир пошатнулся: настоящее, будущее и отчасти прошлое – все пошло насмарку. В течение нескольких дней у нее украли все, чем она обладала. Ничего удивительного, что Питт ее жалеет. Она возбуждала в нем его лучшие чувства, его мягкость, умение смотреть без предвзятости, добиваться истины и в то же время скорбеть о ранах, которые приносит познание.
   В Томасе вообще было много от странствующего рыцаря былых времен – жажда быть необходимым, бороться и спасать, мериться силами с драконами зла и несправедливости. Юдора же была прекрасной дамой, которую постигло несчастье. А вот она, Шарлотта, такой «угнетенной невинностью» не была. Она тоже была уязвима, но совсем иначе, только в душе. Ей ничто не угрожало, разве что неясное ощущение отстраненности – не физической, а скорее эмоциональной.
   – Нет, я не верю, – сказала она, имея в виду Долл. – Неужели все это имеет отношение к смерти Гревилла?
   – Не знаю… прямое или косвенное, но надеюсь, что не имеет.
   Шарлотта вновь повернулась к зеркалу и взяла розовое молочко. Она еще не совсем была готова ко сну. Медленно, легкими движениями молодая женщина снова и снова втирала молочко в кожу лица, потом шеи, а потом – снова в лицо, похлопывая пальцами по вискам и не обращая внимания на то, что часть жидкости попадает на волосы. Прошло еще десять минут, прежде чем она погасила газовую лампочку и юркнула в постель рядом с Питтом. Нежно коснулась мужа, но тот уже спал.
   
   Завтрак прошел в очень натянутой обстановке. Шарлотта, сделав над собой усилие, встала рано: ей очень этого не хотелось, однако она не могла предоставить Эмили самой себе. Поэтому миссис Питт спустилась к завтраку первой, и почти сразу же за ней в столовую вошел Падрэг Дойл. Шарлотта любезно поздоровалась с ирландцем, с любопытством глядя, как он накладывает себе еду с буфетной стойки и усаживается на место. Падрэг, как и всегда, с первого же дня приезда был безупречно одет, а его гладкие темные волосы – зачесаны до блеска. Длинное лицо, смеющийся взгляд и складка губ свидетельствовали о его полнейшем самообладании.
   – Доброе утро, миссис Питт, – сказал он, слегка играя голосом.
   Шарлотта не могла понять: то ли его поведение говорит об откровенном безразличии к несчастью, случившемуся в доме, то ли о решимости преодолеть страх, о естественном желании одержать верх над отчаянием и мужественной готовностью принять вызов к борьбе. Хотя возможно, что эта жизнерадостность тона – обычная ирландская беспечность и бравада. Однако миссис Питт не могла не ответить ему в том же тоне. Что бы ни скрывалось за этой смешливостью, ее настроение все же улучшилось. Падрэг нравился ей гораздо больше, чем Фергал Мойнихэн с его мрачным и довольно кислым выражением лица. Будь она на месте Айоны и имей возможность выбирать, в кого влюбиться, она бы гораздо охотней и скорей выбрала Дойла, несмотря на то что он был старше ее лет на двадцать или около того. С ним настолько интереснее и забавнее!
   – Доброе утро, мистер Дойл, – ответила Шарлотта, улыбаясь. – Вы видели, какое ясное сегодня небо? Так приятно будет прогуляться сегодня в лесу…
   Он тоже улыбнулся ей – в знак согласия и дружеского расположения – и ответил:
   – Да, это удача; ведь довольно трудно найти себе занятие в дождливый день, когда столько подводных камней для разговора, как в нашем случае.
   Миссис Питт позволила себе легонько рассмеяться и потянулась за тостами и абрикосовым вареньем.
   Вошла Айона. Она поздоровалась с ними обоими, села на свое место и, как всегда, пренебрегла едой, поставленной на буфетную стойку, удовольствовавшись тостом и медом. На ней было романтическое темно-синее платье, подчеркивающее синеву ее глаз. Ела миссис Макгинли молча и, казалось, сохраняла полное самообладание. Ее красота отличалась драматизмом – она на всех неизбежно производила сильное впечатление. Но была в ней вместе с тем какая-то отстраненность, из-за чего эта дама казалась Шарлотте холодной. Было ли это следствием поглощенности Айоны своими трудностями, которые, в свою очередь, поглощали тепло ее чувств? Насколько глубоко она любила Фергала Мойнихэна? Кстати, любила ли она когда-нибудь своего мужа или это был брак, заключенный по другим причинам? И в каком возрасте она вышла замуж? Наверное, лет семнадцати-восемнадцати, слишком еще молодой, чтобы понимать, какой женщиной она станет в течение следующих пятнадцати лет и какие неутоленные желания возникнут у нее за это время? А любил ли ее Лоркан? Казалось, он был скорее сердит и смущен при виде той ужасной сцены в спальне, чем потрясен в своих чувствах… Если бы, например, ее, Шарлотту, таким образом обманул Томас, ее мир рухнул бы. Макгинли же казался далеко не сломленным. Хотя люди не обязательно воочию демонстрируют свои сокровенные чувства. Да и зачем? Возможно, это его способ подавить боль, сделать ее невидимой для посторонних глаз. Это вполне естественно. Это ведь так важно – блюсти свою гордость и самолюбие. Особенно для мужчин.
   Может быть, Айона так и живет, от одного несчастья к другому, тщетно пытаясь найти приятное общество и немного страсти, стремясь поддаться обоюдному очарованию, – но ищет это все там, где никогда не сможет этого обрести? Или она хочет, чтобы в ее муже вспыхнула ревность, желание, увядшая потребность в ней? Или это следствие взбалмошности, каприза – сделать то, на что другая женщина не решилась бы, учинить нечто такое, что заставляло бы говорить о ней? Чтобы ее имя, как огонь, пробежало по множеству языков и тем самым сделало бы ее в своем роде бессмертной, чтобы она стала новой Ниссой Дойл, только живой?..
   Пока миссис Питт размышляла над всем этим, вошел Фергал.
   – Доброе утро, – сказал он вежливо, поочередно взглянув на присутствующих. Все они что-то пробормотали, Айона же быстро взглянула на него и опустила глаза.
   Мойнихэн взял яйца, бекон, грибы, помидоры и почки и сел в отдалении, так что с Айоной его разделял почти весь стол. Зато оттуда он мог смотреть на нее и фактически почти не отводил от нее взгляд. В резком утреннем свете его лицо выглядело бы совершенно гладким, если б не мельчайшие морщинки около глаз и более, чем обычно, заметные складки у носа. Внешне Фергал казался спокойным. Если его мучили какие-нибудь неприятные чувства, он скрывал это очень и очень искусно. Глаза у него были окружены тенью, но он держался свободно и в нем не было заметно никаких внешних признаков бессонницы, от которой мучилась бы Шарлотта, окажись она в подобной ситуации.
   Увлекла ли миссис Макгинли эта внутренняя сила, которой недоставало ей самой, хотелось ли ей растопить пламенем своих грез холод души этого человека, испробовать свои чары на этом ледяном сердце?
   А может быть, она, миссис Питт, к ней несправедлива, потому что Фергал ей не нравится? А не нравится он ей потому, что она с самого начала взглянула на него глазами оскорбленной, разгневанной Кезии…
   – Похоже, сегодня будет приятная погода, – заметил Падрэг, разглядывая небо в высокие окна. – Наверное, можно будет сегодня немного прогуляться после ланча.
   – Да, очевидно, обойдется без дождя, – ответил Мойнихэн.
   – Ну, я не возражаю против небольшого осеннего дождичка, – улыбнулся Дойл. – Мне нравится стук капель по опавшим листьям, запах влажной земли… Это лучше, чем сидеть в зале совещаний!
   – Вам не удастся отвертеться от разговора, – предупредил его Фергал. Теперь он не смотрел на Айону, но Шарлотта просто чувствовала, как остро он ощущает присутствие этой женщины и как старается не повернуться к ней снова.
   Миссис Макгинли сосредоточилась на чае и тосте – она смотрела на них не отрываясь и так внимательно, что могло показаться, будто перед нею рыба со множеством костей.
   Никто не принес с собой утренних газет. Не потому ли, что там должен был быть напечатан приговор по делу Парнелл – О’Ши?
   Общая атмосфера была очень напряженной; казалось, даже воздух потрескивал, как чрезмерно накрахмаленная скатерть. Миссис Питт никак не могла решить, нужно ли ей о чем-нибудь заговорить, как бы фальшиво это ни прозвучало, или она сделает этим только хуже.
   Вошла Джастина.
   – Доброе утро, – поздоровалась она со всеми. – Как поживаете?
   Ответом были молчаливые кивки или полуулыбки.
   – Спасибо, хорошо, – сказал Падрэг, – а как вы, мисс Беринг? Вряд ли вы ожидали таких событий, когда ехали сюда?
   – Нет, конечно, – ответила девушка задумчиво, – никто никогда не думает о трагедиях. Но мы должны оказывать друг другу поддержку.
   Она взяла немного еды, села напротив Шарлотты и улыбнулась ей – не просто из вежливости, но с острым чувством понимания и не без сдержанного юмора.
   – Я заметила чудесные заросли жимолости в западной стороне от березовой рощи, – заговорила она. – Наверное, весною она прекрасно цветет. Люблю ее запах, он просто опьяняет под горячим солнцем!
   – Да, запах чудесный, – согласилась миссис Питт, понятия не имевшая о том, как пахнет жимолость под солнцем, потому что никогда не бывала в Эшворд-холле весной. Но какое это сейчас имело значение!
   – И еще запах цветущих каштанов, – добавила она и обратилась к Айоне: – А у вас в Ирландии они растут?
   Та, по-видимому, удивилась:
   – Да, да, конечно. И я всегда жалела, что эти цветы нельзя принести в дом.
   – Но почему же? – воспользовался возможностью задать ей вопрос Фергал.
   – Приносить в дом майские цветы к несчастью. – Миссис Макгинли пронзила его своим блестящим синим взглядом, словно пригвоздив к месту. Казалось, он был не в силах от нее отвернуться.
   – Но почему? – снова тихо спросил Мойнихэн.
   – Потому что для горничной много работы – убирать за ними, – быстро ответила Шарлотта. – Когда они осыпаются, то повсюду остаются сотни сухих крошечных лепестков и много мельчайших черных точек.
   – Следы насекомых, – предположила, улыбаясь, Джастина.
   Падрэг заморгал и едва заметно улыбнулся.
   И внезапно разговор стал более непринужденным. Миссис Питт почувствовала себя немного раскованней. К тому моменту, как к ним присоединились Лоркан и Карсон О’Дэй, в столовой иногда даже звучали легкие смешки. Так было и когда вошел Пирс.
   Вскоре появились Джек, Эмили и Томас, и, по крайней мере, стало казаться, что все заняты каким-то общим делом.
   О’Дэй был, по-видимому, настроен очень оптимистично, а может быть, просто стремился создать такое впечатление.
   – Вы когда-нибудь бывали в Египте? – с любопытством спросил он у Джека. – Я недавно прочел несколько в высшей степени интересных писем о поездке туда. Письма старинные. И мне их сейчас очень недостает. – Он улыбнулся, глядя на Эмили, а потом перевел взгляд на Шарлотту. – Письма женские. Одни принадлежат мисс Найтингейл, чье имя все мы, конечно, знаем. Хотя там побывали и другие выдающиеся женщины, и на них эти путешествия произвели огромное впечатление.
   И он стал рассказывать о путевых заметках Гарриет Мартино и Амелии Эдвардс. Все с интересом его слушали. В особенности его рассказом была увлечена Джастина. Шарлотта тоже могла бы проявить такое же внимание к этой теме, но в иное время.
   Кезия явилась к завтраку последней. На ней было бледно-зеленое платье с отделкой из пестрого шелка. Это были цвета Эмили, хотя и не ее стиль. Впрочем, они прекрасно подчеркивали цвет волос мисс Мойнихэн и белизну ее кожи. Она вообще выглядела в это утро очень красивой. Шарлотта даже удивилась, не понимая, что произошло с этой женщиной. Ей было уже под тридцать, она была в высшей степени умна и очень хорошо образована – во всяком случае, в политическом, если не в академическом смысле. Когда-то она была страстно, всепоглощающе влюблена, но ее семья и вера помешали увенчанию этой любви браком. И Кезия пожертвовала чувствами, чтобы утвердить свои убеждения и обеспечить им победу. Может, она сейчас полагает, что принесенная ею жертва должна вознаградиться?
   Или же она решила, что предательство Фергала и ее освобождает от обязательств?
   Сидя напротив нее за столом, миссис Питт еще подмечала гнев, сквозивший в ее движениях и в том, как мисс Мойнихэн крепко сжимала вилку, в напряженности ее осанки и в том, как она любезно разговаривала со всеми присутствующими, кроме брата или Айоны.
   Теперь обсуждали уже не Египет с его Нилом, храмами, пирамидами, иероглифами и развалинами. Речь зашла о недавно впервые поставленной опере Верди «Отелло».
   – Очень мрачная, – неодобрительно сказал О’Дэй, передавая Шарлотте апельсиновый мармелад. – Поистине, для партии Отелло нужен героический голос и невероятный подъем чувств.
   – И актер должен быть замечательный, наверное, чтобы исполнить такую роль, – добавила Джастина.
   – Да, разумеется, – кивнул Карсон, наливая себе еще чая. – И на роль Яго тоже требуется замечательный артист.
   Кезия взглянула на Шарлотту, словно собиралась что-то сказать, но не решилась. Однако все, что она думает о прелюбодеянии, предательстве, ревности и подлости, можно было ясно прочесть по ее глазам.
   – Да, для этой роли потребуется прекрасный баритон, – улыбнулась мисс Беринг, оглянувшись по сторонам. – А партия Отелло, я полагаю, теноровая?
   – Естественно, – рассмеялся Падрэг, – главные герои всегда поют тенором!
   – Но в «Риголетто» тенором поет злодей, – вставила Эмили и тут же покраснела от досады на саму себя.
   – Совершенно верно, – подтвердила мисс Мойнихэн, – лицемерный дамский угодник. Безнравственный, бесчестный и безжалостный.
   – Но зато поет он, как ангел, – перебил ее Падрэг.
   – Если ангелы поют, – сухо заметил Фергал, – то они, наверное, также и танцуют, и рисуют картины…
   – А что, на небесах есть краски и холст? – спросил Лоркан. – А я-то думал, что там все невещественное, эфемерное… бестелесное, беспартийное, бесстрастное… – Он искоса взглянул на Мойнихэна, а потом на Айону. – Но мне кажется, что так скорее выглядит настоящий ад… во всяком случае, для некоторых.
   – Однако ангелы доносят до трона небесного наши молитвы, – вмешалась Шарлотта, – а их весьма затруднительно изложить языком танца.
   Джастина расхохоталась, и почти все остальные тоже, радуясь тому, что, по крайней мере, исчезло напряжение. Фантазия рисовала присутствующим нелепые картины, как танцующие ангелы мимикой излагают людские просьбы. Последовали одно-два соображения на этот счет, в юмористическом духе. Когда же все немного успокоились, О’Дэй стал расспрашивать Джека о местных достопримечательностях.
   «Интересно, – подумала миссис Питт, наблюдая за присутствующими, – станет ли Карсон О’Дэй вождем национальной партии, если Парнеллу придется уйти в отставку?»
   Он, казалось, больше других был способен внимать доводам разума и сочувствовать. Однако за спиной у этого человека была тяжесть унаследованных традиций, как и у всех остальных, и он должен был неуклонно следовать по стопам другого выдающегося сильного лидера. Его брат был искалечен туберкулезом, иначе сейчас он бы занял место у руля. Теперь же Карсон в одиночку должен отстаивать фамильное превосходство и исполнять священный долг патриотизма. А это тяжкое бремя.
   Шарлотта искоса поглядела на О’Дэя, на его квадратное лицо, гладкие, довольно тяжелые щеки и ровные полоски бровей. Оно разительно отличалось от лица Падрэга Дойла. Да, этому мужчине свойственно воображение, но не остроумие, не способность быстро и легко смеяться. Вместо этого миссис Питт видела в нем прямолинейность, сосредоточенность и ясное понимание цели. Такого человека очень нелегко узнать, но если это удается, то можно рассчитывать на несомненную и полную преданность. Она бы поняла Айону, если бы та бросила вызов подобной определенности. Хотя бросание вызова не всегда забавно, разве только веришь, что есть шансы преуспеть, как бы ни отдален был успех. Нет, подумала Шарлотта, никому не удалось бы манипулировать Карсоном О’Дэем – над ним властны только его собственные устремления к победе.
   
   Питту завтрак тоже показался трудным, но по другим причинам, чем его жене. Он не ощущал никакой обязанности смягчать светские трения, хотя и сочувствовал тяжелой доле Эмили. Ему не хотелось, чтобы доля эта стала еще тяжелее, но сейчас он был всецело поглощен вопросом, кто убил Эйнсли Гревилла, и страхом, что Юдора, несмотря на ее возражения, что-то знает, но ни за что не хочет в этом признаться даже самой себе.
   Однако суперинтендант не мог ее за это осуждать. Эту женщину так глубоко ранили, что если она хотела остаться лояльной по отношению к брату, ее желание легко было понять.
   Питт оглядывал также сидевших за столом, все время думая о том, кто еще из них мог оказаться преступником, взвешивая все «за» и «против». Дойл очень красноречиво о чем-то говорил с напряженным лицом и немного жестикулируя над белой льняной скатертью, по краям которой был вышит герб Эшвордов. Руки помогали ему подчеркнуть то, о чем он рассказывал.
   Фергал Мойнихэн слушал его так, словно ему было интересно, но почти ежеминутно взглядывал на Айону. Ему не очень хорошо удавалось скрывать свои чувства.
   Если Лоркан это и замечал, то вел он себя гораздо умнее и серьезнее. Его худое, напряженное лицо и глаза необычного кобальтово-синего оттенка рассеянно глядели в пространство, но когда Падрэг говорил что-то особенно любопытное, он внезапно улыбался, и улыбка делала его лицо потрясающе живым и выразительным. Однако такой момент проходил, и Макгинли опять погружался в мир сугубо личных раздумий, хотя они, по-видимому, не причиняли ему боли и были сродни грезам, которые нельзя было назвать неприятными или горестными.
   Несколько раз Томас ловил взгляд Шарлотты. Она прекрасно выглядела в резком свете осеннего утра с ее смугловатой кожей цвета меда, чуть зарумянившимися щеками и глазами, которые потемнели от волнения. Миссис Питт, казалось, беспокоилась за всех и каждого. Она неоднократно взглядывала на Кезию, опасаясь, не скажет ли та чего-нибудь неприятного в своем все еще разгоряченном состоянии, и все время помогала Эмили, направляя разговор в нужную сторону, стараясь быть веселой и обходить опасные темы.
   Питт очень обрадовался первой же возможности извиниться, встать из-за стола и пойти на поиски Телмана, который, конечно, будет груб, резок и раздражителен от того, в каком положении оказался, и от того, что дом богат и роскошен, а четыре пятых живущих здесь людей – слуги, но суперинтендант не станет снисходить к его чувствам. Он сделает вид, что не понимает, чем тот недоволен.
   Почти сразу же за ним из столовой вышел Джек. Томас подождал его у подножия лестницы.
   Лицо у Рэдли вытянулось. Он скорбно улыбнулся свояку. Вид у него был усталый. Оказавшись рядом с ним, Питт заметил тонкие морщины у его глаз и рта. Да, это был уже не тот модный красавец, в которого влюбилась Эмили и чье довольно раскованное обаяние сначала пугало ее, заставляя считать Джека пустым малым. Глаза у него все еще были по-прежнему красивы, ресницы оставались все такими же длинными и темными, но появилось в нем и нечто новое. В начале его жизни в обществе у Рэдли не было денег – был только хорошо подвешенный язык, остроумие и уменье льстить с искренним видом и развлекать, как будто бы совершенно к этому не стремясь. Этот человек посещал многие дома и всюду бывал желанным гостем. Он сделал свою способность нравиться образом жизни и не брал при этом на себя никаких обязательств.
   А теперь у него на руках оказался Эшворд-холл со всеми вытекавшими отсюда заботами и хлопотами, а также место в парламенте, и, что самое главное, перед ним стал маячить идеал джентльмена и политического деятеля. Он сам поставил перед собой образец и хотел его достигнуть. В эти выходные Рэдли познавал свою истинную цену, и Питт ни разу не слышал, чтобы он пожаловался на трудность положения. Политик принял бремя ответственности и нес его скромно и элегантно. Если это бремя и пугало его, то он никак этого не показывал – пожалуй, вот только сейчас, когда он взглянул прямо в глаза Томасу, тот заметил тень страха, в котором Джек не признавался даже самому себе.
   – Воротничок слишком трет, – сказал Рэдли с насмешкой над своей собственной привередливостью и пальцем оттянул его от горла. – Такое чувство, будто меня душат.
   – И душат не только во время совещания, но и завтрака? – сочувственно вздохнул его свояк.
   Джек, пожав плечами, ответил не сразу:
   – Да, нужно терпение Иова, чтобы подвести их к состоянию вообще обсуждать что-то, имеющее хоть какую-то важность. Не знаю, чего Гревилл хотел всем этим добиться. Каждый раз, когда мне кажется, что кто-нибудь из них меняет направление мыслей, все внезапно рушится. – Он положил руку на несущий столб лестницы и слегка прислонился к нему, как к опоре. – Никогда и не подозревал, как сильны старинные ненависть и вражда до сих пор, как глубоко они укоренились. У этих людей они впитались в плоть и кровь, до мозга костей. Ненависть стала частью их существа; они льнут к старым распрям, лелеют их, словно, утратив ненависть, они потеряют самих себя. Что мне с этим делать, Томас?
   – Если б я знал, то уже сказал бы тебе, – тихо ответил Питт и коснулся руки Джека. – Не думаю, что Гревилл справился бы со всем этим лучше тебя. Вон, Гладстону и вовсе не удалось ничего сделать.
   Полицейскому хотелось бы найти слова поубедительнее, чтобы его родственник почувствовал, как он тепло к нему относится и как его уважает, но он никак не мог подобрать эти нужные слова. Все, что приходило ему в голову, было слишком легковесно, слишком невыразительно, чтобы передать, что он вполне понимает реальные трудности, ту ненависть и чувство обездоленности, переполнявшие зал для совещаний, с которыми Джеку приходилось сражаться в одиночку каждое утро, а потом еще и всю вторую половину дня.
   Питт убрал руку и сунул ее в карман.
   – Не знаю, сумел бы я с ними справиться на твоем месте, – честно признался он.
   Рэдли коротко рассмеялся.
   – Мы стараемся не утонуть в море безумия, – ответил он, – но, может быть, плывем не в том направлении… Надо сменить воротничок. Между прочим, твой сбился на сторону, но лучше не поправлять. Это нечто твое, знакомое, в мире, где все чуждо и до ужаса враждебно. И запонки тоже не поправляй. Просто не вынимай руки из карманов.
   Джек быстро улыбнулся, легко и светло, как всегда, и, прежде чем Томас успел что-либо ответить, быстро зашагал вверх по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки.
   Суперинтендант направился в другую сторону. Он прошел через коридор и уже подходил к двери, ведущей в помещение для слуг, когда услышал за спиной быстрые, легкие шаги и кто-то его позвал.
   Он обернулся и увидел Джастину. Лицо у девушки было очень озабоченным. Томас сразу же испугался, что с Юдорой случилось что-то нехорошее. Ее не было за завтраком, хотя, конечно, никто и не ожидал ее прихода.
   Тем временем мисс Беринг поравнялась с ним.
   – Мистер Питт, пожалуйста, вы можете уделить мне несколько минут для разговора? – попросила она.
   – Разумеется. В чем дело?
   Юная леди указала на утреннюю гостиную, рядом с кабинетом Джека. Они стояли напротив ее двери.
   – Мы не можем туда удалиться? – спросила Джастина. – Думаю, что так рано эта комната еще никому не может понадобиться.
   Суперинтендант подчинился и, войдя первым, придержал для дверь для девушки, когда та входила. Она двигалась с удивительной, неповторимой грацией, высоко держа голову и выпрямившись, как струна, и в то же время с мягкостью и негой, не свойственной светским дамам естественностью и простотой.
   – В чем дело? – спросил Томас, закрыв дверь.
   Мисс Беринг стояла перед ним с таким открытым, чистым лицом… И впервые за все это время он заметил, что ей не по себе, что она колеблется и что слева на подбородке у нее подрагивает жилка. Все случившееся, наверное, кажется ей ужасающим. Она приехала в незнакомый дом по приглашению человека, за которого собирается выйти замуж, приехала, чтобы представиться его родным. А вместо этого попала в самое пекло политической конференции по крайне деликатному и сложному вопросу. А на следующее после приезда утро проснулась, чтобы узнать об убийстве отца своего жениха и приступить к долгой и утомительной задаче, пытаясь утешить вдову убитого, поддерживая ее, в то время как самой ей надлежало быть счастливой нареченной и центром всеобщего внимания.
   Питт восхищался ее мужеством, достоинством и неоспоримым изяществом, с которыми она переносила свалившееся на нее бремя обязанностей. Да, Пирс нашел себе замечательную невесту. Томас не удивлялся его желанию жениться на ней и тому, что он скорее известил родителей о своем намерении, чем спросил их позволения.
   – Мистер Питт, – начала Джастина тихим голосом, – миссис Гревилл сообщила мне то, что  вы обязаны были по долгу службы рассказать ей о горничной Долл Эванс.
   Она глубоко вздохнула. Суперинтендант заметил, как натянулась ткань на лифе ее платья. Казалось, девушка тщательно выбирает слова, не будучи уверенной, что ей вообще стоит говорить на эту тему.
   – Я сожалею, что мне пришлось ей об этом сказать, – ответил Томас. – Я бы многое хотел скрыть от нее.
   – Да, знаю, – Джастина едва заметно улыбнулась. – На свете есть много истин, которые лучше бы не знать. Жизнь достаточно тяжела и так, с тем знанием, что для нас необходимо. Гораздо легче справиться с трудностями, если мы не знаем, как они серьезны. А когда все лежит в развалинах, то сил может не хватить. Теряешь даже мужество, необходимое, чтобы попытаться их преодолеть, а это значит, что вы уже, с самого начала, потерпели поражение.
   – Что вы хотите всем этим сказать, мисс Беринг? Я в любом случае не могу взять обратно то, что уже ей рассказал. Я бы ни за что не стал этого делать, не уверившись, насколько это в моих силах, что все рассказанное – правда.
   – Понимаю. Но вы действительно уверены в том, что все так и было?
   – Мисс Эванс сама обо всем рассказала горничной моей жены. Грейси очень не хотелось обманывать доверия Долл, но она понимала, что случившееся с ней может быть мотивом преступления. А то, что произошло, – очень веское основание для убийства. Вы, конечно, тоже это понимаете? – спросил Томас мягко.
   – Да. – Лицо девушки выражало сильное волнение. – Если он действительно так с нею поступил, тогда я могу… могу понять ее уверенность, что он заслужил смерть. И мне кажется, что он и в самом ее деле заслужил. По-видимому, у него были… связи и с другими женщинами, знакомыми… но, мистер Питт, этих женщин в доме сейчас нет. Разве не важно, кто именно сейчас находится в доме и кто мог убить мистера Гревилла? Может быть, вам похоронить все другие его прегрешения вместе с ним? Ради миссис Гревилл и Пирса… и даже ради бедняжки Долл? В конце концов, она почти не отходила от своей госпожи в тот промежуток времени, когда он был убит. И…
   – И что?
   Мисс Беринг снова напряглась, а лицо ее выразило еще более сильное волнение.
   – Но вы не знаете, соответствует истине история, рассказанная Долл, или нет. Да, конечно, она была беременна, и, хотя об этом невозможно спокойно говорить, у нее не оставалось другого выхода, как сделать аборт. Для ребенка это был лучший вид смерти. Но как вы можете быть уверены, что вся ответственность лежала на мистере Гревилле?
   Томас посмотрел на нее в замешательстве:
   – Но Долл сказала, что это именно Гревилл. Кто… что вы хотите сказать? Что она обвинила в своей беременности его, в то время как виноват был кто-то другой? Но почему? Ведь именно Гревилл погиб… был убит. Обвинение включает ее в число подозреваемых, иначе никому бы и в голову не пришло ее подозревать. Это бессмысленно.
   Джастина тоже пристально смотрела на полицейского, широко раскрыв почти черные глаза и стоя в напряженной позе, словно животное, приготовившееся к прыжку. Неужели она так влюблена в Пирса, что столь яростно, столь категорично защищает его отца? Томас восхитился способностью так сильно любить. Да, не случайно у этой девушки столь неповторимое лицо – оно не просто красиво, но свидетельствует о ее большей внутренней силе.
   – Нет, не бессмысленно, – возразила мисс Беринг. – Если она уже успела рассказать кому-нибудь, что это Гревилл, ей необходимо стоять на своем. И теперь ей лучше было бы самой сказать об этом кому-то, до того, как это сделал бы кто-нибудь другой – ведь тогда создалось бы впечатление, что она утаила этот факт и солгала. Вот почему Долл все рассказала Грейси – она знала, что это обязательно дойдет до вас.
   – Она не могла этого знать. Грейси как раз едва не скрыла это от меня.
   Джастина несколько иронично улыбнулась:
   – Вот уж действительно, мистер Питт! Ведь вы же знаете, что преданность Грейси вам в конце концов одержала бы верх над всеми колебаниями и она нашла бы для этого с десяток оправданий. Что и произошло. И Долл тоже должна была это понимать.
   – Но Долл не знала, что ее трагедия известна кому-нибудь еще, – возразил суперинтендант.
   – Это она так сказала? – изящно подняла бровки девушка.
   – Ну, хорошо, возможно, это и не так, – уступил Томас. – Допустим, по крайней мере еще один человек из слуг знал об этом, но я сомневаюсь, что ему это рассказала сама Долл.
   – Ему? – поспешно переспросила Джастина. – Нет, скорее всего, она доверилась кому-нибудь из женщин или они сами обо всем догадались. Это первое, что приходит женщине на ум, мистер Питт, когда другой женщине нездоровится. Да они бы почувствовали неладное уже тогда, когда ее изнасиловали!.. Если, конечно, это было насилие. Или когда ее соблазнили, что больше похоже на правду. Женщины очень наблюдательны, вы же сами знаете. Мы видим в людях мельчайшую перемену и очень хорошо понимаем, что происходит с представительницами нашего пола. Я бы удивилась, если бы по крайней мере кухарка или домоправительница ничего не знали о том случае.
   – Значит, по-вашему, она сказала им, что это хозяин, предпочтя не называть имя настоящего виновника ее беременности? – Питту все еще трудно было поверить в эту версию, однако с каждой минутой она казалась ему все более убедительной. – Но почему? Ведь это опасно – сказать такое… Представляете, что было бы, узнай министр об этом? – продолжал он сомневаться.
   – А кто бы ему доложил? И если бы виноват был кто-нибудь из слуг-мужчин, то женщины-служанки, наверное, сплотились бы, чтобы защитить его. В конце концов, она же никому ничего не рассказывала за стенами дома. Мистер Гревилл так никогда ни о чем не узнал бы, и, разумеется, миссис Гревилл и Пирс тоже.
   Томас еще раз со всей серьезностью обдумал это предположение. Да, все выглядело вполне логично.
   Джастина между тем заметила, что он сомневается.
   – Неужели вы действительно полагаете, что политик и дипломат такого ранга, как мистер Гревилл, стал бы соблазнять горничную в своем собственном доме? – настаивала она. – Мистер Питт, это преступление, политическое самоубийство. Мистер Гревилл был блестящим специалистом в своей области. Впервые за жизнь целого поколения возникла вполне реальная возможность продвинуться вперед в решении ирландской проблемы, и это его заслуга. Это его дипломатическое искусство, его гениальная политика за столом переговоров привели к такому результату. Это было по силам только ему. Именно поэтому его и убили… именно здесь… и теперь.
   Ее лицо внезапно сильно омрачилось, а тело еще больше напряглось от волнения.
   – Может быть, мистер Рэдли не сказал вам – он, наверное, не хотел кого-нибудь еще пугать, – но вчера произошло очень неприятное событие, когда на террасу сверху упала ваза, всего в ярде от него, – рассказала она. – Если бы она упала на нашего хозяина, то, несомненно, убила бы его. И все потому, что он так успешно заменил на переговорах мистера Гревилла… Нет, это дело политическое, мистер Питт. И, пожалуйста, дайте возможность его семье прийти в себя от первого горя и сожалеть о его смерти, не утрачивая о нем добрых воспоминаний.
   Суперинтендант посмотрел на лицо девушки, дышавшее такой искренностью. Она страстно верила в то, что говорила. И ее легко было понять. Он бы тоже хотел защитить Юдору от излишних страданий.
   – Вы очень высокого мнения о покойном министре, – сказал он серьезно.
   – Да, конечно. Я ведь много о нем знаю, мистер Питт. Я собираюсь замуж за его сына. Ищите человека, который завидовал его блестящим талантам, кто опасался его достижений… и в чьих интересах оставить ирландскую проблему нерешенной.
   – Мисс Беринг… – начал было Томас, но больше он ничего сказать не успел. Раздался сокрушительный взрыв. Стены дрогнули, пол заколебался. Зеркало над камином разлетелось на куски, и в воздухе повисло облако пыли.
   Газовые светильники брызнули осколками на пол. А в коридоре кто-то громко закричал.
  
         Глава 8
   
   Потом грохот стих, и остался только женский крик. Несколько минут Питт стоял, не шевелясь. Он был оглушен и не понимал, что случилось. Наконец ему все стало ясно. Это бомба! Кто-то взорвал в доме динамит. Томас круто развернулся и выскочил за дверь.
   Коридор был полон дыма и пыли. Суперинтендант не смог даже разглядеть, кто кричит, но дверь кабинета Джека висела на одной петле; маленький столик, стоявший за ней в коридоре, лежал на полу, разнесенный в щепки. Пыль постепенно улеглась. Ее развеял холодный сквозняк, дувший через разбитые окна и дверь. На полу лежал оглушенный взрывом Финн Хеннесси.
   Женщина все кричала – это была одна из горничных.
   Джек!
   С замиранием сердца Питт пробрался в кабинет, даже не позаботившись как-то укрепить остаток двери. Повсюду были видны обломки дерева, пахло газом и горящей шерстью. От ветра надулись, как паруса, а затем опали разорванные внизу шторы. На ковре грудами валялись книги. Запах гари усиливался. Очевидно, сквозняком выбросило угли из горящего камина.
   Кто-то лежал на ковре, за обломками стекла, навзничь, подвернув под себя ногу. Вся грудь и живот этого человека были залиты яркой, пурпурной кровью.
   Томас едва смог пробраться к лежащему сквозь хаос обломков, ступая прямо по бумагам и по тому, что осталось от мебели и предметов роскоши.
   Челюсть этого человека была сломана, горло разорвано, но, как ни странно, лицо его оказалось совсем не изуродовано! Лицо Лоркана Макгинли. Вид у него был слегка удивленный, но в выражении лица не было никаких признаков страха. Он не заметил прихода смерти.
   Питт медленно поднялся и направился к двери. Ветер опять надул всколыхнувшиеся занавеси. Одна из них задела картину, едва висевшую на сломанном крюке, и та с грохотом рухнула на пол. Повсюду разлетелись осколки стекла.
   На пороге стояла дрожащая Эмили с посеревшим лицом.
   – Это Макгинли, – сказал Томас раздельно и четко, шагая к ней и поскальзываясь на книгах, листках бумаги, щепках и осколках.
   Миссис Рэдли задрожала еще сильнее. Ей не хватало воздуха, она задыхалась от рыданий и ничего не понимала.
   – Это Макгинли! – повторил суперинтендант, обняв ее за плечи. – Это не Джек!
   Эмили подняла крепко сжатые кулаки и заколотила ему в грудь, ничего не видя, будучи вне себя от ужаса и желая ударить его посильнее, чтобы разделить с ним невыносимую боль в груди.
   – Эмили! Это не Джек!!!
   Томас не хотел кричать. В горле у него першило от пыли и дыма. Где-то сзади начал гореть ковер. Полицейский изо всей силы затряс свояченицу за плечи:
   – Это Лоркан Макгинли! Прекрати сейчас же! Эмили, перестань!!! Надо погасить ковер, пока весь этот чертов дом не загорелся… – Он почти кричал, отчаянно кашляя: – Пусть кто-нибудь принесет ведро воды! Быстро! Ты! – И он показал пальцем на фигуру, смутно маячившую сквозь неосевшую пыль.
   Наконец перестала кричать горничная. Подбежали другие люди, перепуганные, не знающие, что делать. Один лакей стоял как вкопанный, в изорванной грязной ливрее.
   – Быстро ведро воды! – заорал на него Питт. – Ковер же горит!
   Лакей покачнулся и повернулся, словно желая убежать.
   Эмили все еще дрожала и плакала, но уже перестала колотить Томаса. Волосы у нее растрепались, и она была смертельно бледна.
   – Где же Джек? – хрипло спросила она. – Что ты сделал с Джеком? Ты должен был его охранять! Где он?!
   Она откинулась назад, словно желая снова ударить суперинтенданта.
   Послышались новые шаги и громкие голоса.
   – Что такое? – спросил О’Дэй. – О господи! Что случилось? Кто-нибудь ранен?
   Он обернулся и увидел лежащее на полу тело.
   – Это Рэдли? – охнул ирландец.
   – Я здесь. – Джек протиснулся вперед мимо Дойла и Джастины.
   Еще кто-то спускался по лестнице. Из-за зеленой байковой двери в дальнем конце коридора выбегали слуги.
   Но Эмили даже не слышала голоса своего мужа. Она все еще яростно негодовала на Питта, и он вынужден был крепко схватить свояченицу за руки, чтобы она снова не набросилась на него с кулаками.
   Кто-то из лакеев держал голову Хеннесси, и тот, казалось, начал потихоньку приходить в себя.
   Хозяин дома вышел вперед и, глядя на развал в кабинете, сильно побледнел.
   – Это Макгинли, – сказал Томас, встречаясь с ним взглядом. – Произошел взрыв – наверное, динамит.
   – Он… мертв?
   – Да.
   Джек обнял Эмили, прижал ее к себе, и она тихо заплакала, словно почувствовав облегчение и постепенно освобождаясь из хватки ужаса.
   Подошел О’Дэй и встал чуть ли не между ними. Лицо у него было мрачным. Теперь уже все чувствовали запах дыма от горящего ковра.
   – Где, черт возьми, лакей, которого я послал за водой?! – выкрикнул Питт. – Вы хотите, чтобы весь дом сгорел?
   – Вот. – Слуга материализовался почти рядом с ним, неуклюже сгибаясь под тяжестью двух ведер. Он направился к колыхавшимся занавесям на разбитых окнах, и вскоре все услышали оглушительное шипенье пара, а затем столб дыма побелел и стал ниже. Лакей повернулся, весь покрытый сажей и с очень красным лицом.
   – Еще воды! – выдохнул он, и двое слуг бросились выполнять приказание.
   Суперинтендант стоял у порога, загораживая спиною вид в кабинет. Перед ним уже собрались все обитатели дома – бледные, перепуганные, потрясенные.
   Телман выступил вперед.
   – Это Макгинли, – в очередной раз повторил его начальник.
   – Динамит? – уточнил инспектор.
   – Да, наверное.
   Питт посмотрел на Айону. Рядом с нею, с двух сторон, стояли Фергал и Падрэг Дойл. Она, очевидно, уже догадалась по выражению лица Томаса, что произошло и почему Лоркана не было в коридоре среди собравшихся. К ней направилась Юдора.
   Миссис Макгинли замерла, голова у нее дрожала. Падрэг обнял ее.
   – Что случилось? – нахмурившись, спросил Мойнихэн, стараясь заглянуть за спину суперинтенданта. – Пожар? Кому-нибудь нужна помощь?
   – Ради бога, старина, вы что, не слышали грома? – сердито осведомился О’Дэй. – Это был взрыв! Взрыв динамита, если судить по звуку.
   Фергал испугался. Потом он заметил, как дрожит от страха Айона, и круто обернулся к Питту в полном недоумении.
   – Боюсь, мистер Макгинли мертв, – угрюмо сказал Томас. – Я не знаю, что случилось, кроме того, что местом взрыва был письменный стол мистера Рэдли. Пожар – это следствие. Взрывной волной выбросило на ковер горящие угли.
   Подошел другой лакей с полными ведрами воды, и полицейский отступил, чтобы дать ему пройти.
   – Вы уверены, что я ничем не могу помочь мистеру Макгинли? – взволнованно спросил Пирс.
   – Совершенно уверен. Но вы, наверное, могли бы помочь миссис Макгинли.
   – Да, да. Конечно…
   Пирс подошел к Айоне и ласково заговорил с ней, словно рядом никого не было. Голос его немного дрожал.
   Падрэг Дойл направился к Томасу. Лицо его сморщилось от сочувствия.
   – Бомба была в кабинете Рэдли, – сказал он, повернувшись к остальным спиной, чтобы его не услышали, – но при взрыве погиб бедняга Лоркан. Дело очень скверное, Питт. Черт возьми, кто же спрятал здесь взрывчатку?
   – Черт возьми, Дойл, а что Макгинли делал в кабинете Рэдли? – мрачно вопросил О’Дэй и оглядел всех поочередно, словно ожидая ответа.
   Айона нервно перебирала пальцами. Фергал придвинулся поближе к ней и украдкой обнял ее за плечи.
   – Может быть, он искал Рэдли? – предположил Падрэг, сверля всех потемневшим взглядом. – Хотел позаимствовать бумагу, чернила или сургуч, кто знает?
   Затем он обернулся к Финну Хеннесси, который с помощью лакея попытался встать:
   – А вы не знаете, почему мистер Макгинли оказался в кабинете мистера Рэдли?
   У Финна все еще кружилась голова. Лицо у него было грязным, а одежда вся в пыли. Он, казалось, с трудом различал лица окружавших его людей.
   – Да, сэр, – ответил он хрипло. – Динамит. – И повернулся, чтобы посмотреть на развороченную дверь, облако пыли и дым.
   – Он знал, что здесь заложен динамит? – недоверчиво спросил Падрэг.
   – Он… умер? – пробормотал, заикаясь, Хеннесси.
   – Да, – ответил ему Питт, – очень сожалею. Но вы сказали, мистер Макгинли знал, что в кабинете взрывчатка…
   Финн обернулся к нему, растерянно моргая глазами. Он все еще был явно не в себе и выглядел не только потрясенным морально, но и пострадавшим физически. Затем медленно кивнул и облизнул пересохшие губы.
   – Но тогда почему, во имя всего святого, он не послал за помощью? – резонно спросил О’Дэй. – И, как бы то ни было, откуда он мог узнать о динамите?
   Финн пристально посмотрел на него:
   – Не знаю, как это ему стало известно, сэр. Он просто сказал мне… посторожить, не пускать никого в кабинет. И сказал еще, что знает, как управляться с динамитом, лучше всех остальных. Поэтому ему и надлежит это сделать. – Он посмотрел сначала на Карсона, а потом на Томаса.
   – Но кто же тогда его сюда подложил?! – чуть не в панике воскликнула Кезия, оглядывая присутствующих.
   – Да тот же самый человек, который убил мистера Гревилла, – ответила побледневшая Джастина. – И динамит был явно предназначен для мистера Рэдли, потому что он имел мужество занять его место. Кто-то твердо решил не допустить, чтобы совещание закончилось успешно. И готов совершать для этого убийство за убийством.
   Пожар в кабинете потушили. Дым исчез, но ветер, дующий в окна, доносил до присутствующих запах сырой, обугленной шерсти и все еще не совсем осевшую пыль.
   – Да, конечно, бомба была предназначена для мистера Рэдли, – прерывающимся голосом сказала Юдора. – Бедный Лоркан видел кого-то, кто подложил ее, или понял, кто это сделал, но мы теперь никогда этого не узнаем. А он вошел сюда в надежде обезвредить ее, прежде чем она взорвалась… но ему этого не удалось.
   Миссис Макгинли резко подняла голову. Ее широко раскрытые глаза вдруг наполнились слезами.
   – Он был предан, как все мы! – воскликнула она. – Он был одним из тех стяжавших бессмертие ирландцев, которые умерли, сражаясь за мир и покой и стараясь воплотить их в действительность.
   Она посмотрела на Эмили и Джека, прижавшихся друг к другу.
   – На вас теперь лежит огромная ответственность, мистер Рэдли, – долг чести, замешенный на крови и жертве. Вы не можете обмануть наши ожидания, – объявила Айона.
   – Я сделаю все, чтобы оправдать их, миссис Макгинли, – ответил Джек, пристально глядя на нее, – но мою совесть не подкупить никакими жертвами. Хотел бы я, чтобы ваш супруг был единственным человеком, погибшим за мир и спокойствие в Ирландии, но он лишь один из тысяч, и это трагично. А теперь нам многое предстоит сделать. И суперинтенданту Питту придется расследовать еще одно преступление…
   – Он не очень-то преуспел в расследовании первого, – сказал О’Дэй с внезапной горечью, что было для него не характерно. – Может быть, обратиться за дополнительной помощью? Дела идут все хуже и хуже. За три дня уже вторая смерть…
   – И третья за неделю, – резко перебил его Томас. – В Лондоне убит хороший человек – он проник в среду фениев и узнал о кое-каких планах этих людей…
   О’Дэй круто развернулся к нему. Лицо его покраснело, а глаза впились в полицейского:
   – Вы об этом прежде даже не упоминали! И не говорили, что у вас есть информация об их вмешательстве во все, что сейчас происходит. Значит, вы знали… и тем не менее не предотвратили?
   – Но это же несправедливо! – вмешалась Шарлотта, выходя вперед из темного угла, где она стояла рядом с Эмили и Джеком. – В дом фении не проникали! Тот, кто это сделал, – она указала на развороченную дверь и разруху в кабинете, – один из присутствующих здесь. Вы привезли убийство с собой!
   Кто-то негромко вскрикнул, но кто – понять было невозможно. Пыли в комнате было так же много, как растерянности, страха и горя.
   – Да, разумеется. – Карсон с трудом взял себя в руки. – Простите, миссис Питт, и вы, суперинтендант. Я возлагал такие надежды на это совещание… Трудно видеть, как твои мечты пошли прахом, и удержаться, чтобы не обвинить кого-то из тех, кого знаешь. Тем не менее это было недостойно с моей стороны.
   Он оглядел всех и остановил взгляд на Падрэге:
   – Давайте удалимся и предоставим возможность мистеру Питту выполнить его мрачный долг. А сами посмотрим, что можно противопоставить насилию со стороны маньяка, и постараемся продолжить наши усилия самым добросовестным образом.
   – Браво, – одобрил Дойл и поднял вверх руки, словно для того, чтобы захлопать, но затем отвернулся и направился к выходу.
   – Разумеется, – согласился Джек, взглянув на свояка. – Мы все должны собраться сейчас в утренней гостиной. Там горит камин, а Дилкс принесет нам горячий пунш и немного бренди, чтобы сдобрить его. Уверен, что все мы справимся со своими чувствами. Эмили…
   Все еще бледная как смерть, его жена с трудом кивнула.
   – Да… да… – Она неуверенно шагнула к двери, словно опасалась, что пол сейчас уйдет у нее из-под ног, и прошла мимо Айоны, не глядя на нее.
   Джастина взяла миссис Макгинли за руку и предложила отвести в ее комнату, позвать горничную, велеть принести успокоительный чай, если она пожелает, с бренди, и посидеть с ней.
   Шарлотта стояла рядом с Финном Хеннесси, тихо и ласково разговаривая с ним и стараясь облегчить его состояние шока и растерянности. Юноша все еще озирался по сторонам, словно не понимая, где находится, что случилось и зачем он вообще здесь. Грейси, очень бледная, тоже была тут.
   Питт поглядел на жену и внезапно восхитился ею, но это восхищение причинило ему боль. Она так хорошо все знала, так была сильна… Казалось, ей не требуется ничья поддержка. Если она чем-то напугана, то успешно это скрывает. И сейчас Шарлотта держалась прямо, высоко подняв голову, полная сочувствия к Финну и Грейси.
   И Питт занялся неотложным делом. Рядом стоял инспектор Телман, чего Томас до этого момента не замечал.
   Тем временем все последовали за Джеком в утреннюю гостиную, за исключением Юдоры и Телмана. Миссис Гревилл неотрывно смотрела на суперинтенданта. Лицо у нее побледнело, а на щеке виднелось пятно сажи.
   – Мистер Питт, я так вам сочувствую, – сказала она ласково. – То, что сказал мистер О’Дэй, – непростительно. Никто не может защитить нас от нас самих. Это ужасно, но мне кажется, что среди нас все-таки уживается не только большое зло. С нами и великая благодать. Лоркан отдал жизнь, пытаясь разрядить бомбу. Может быть, мы еще способны преуспеть в главном, если вы сможете найти, кто… кто спрятал здесь эту бомбу. – Она пристально оглядела полицейского. – А вы… вы сможете? Я хочу сказать, есть ли какие-то улики? Можно ли о чем-то судить по тому, что осталось?
   – Не по тому, что в кабинете, – ответил Томас. – Это мог сделать любой из живущих в доме. Надо опросить слуг и всех остальных и выяснить, кто здесь проходил и кто где был в это время. Таким образом можно кое-что узнать.
   – Но… мы все могли проходить через холл, – возразила Юдора, – это не доказательство… я хочу сказать. – У нее перехватило горло, и она заговорила тонким и несколько пронзительным голосом: – Я хочу сказать…
   Однако внезапно она умолкла, покачала головой и удалилась за остальными. Платье у нее поблекло от пыли.
   Телман вздохнул и посмотрел в кабинет. После минутного колебания он вошел и стал пробираться через хаос обломков к столу и телу Лоркана Макгинли. Присев на корточки, инспектор задумчиво оглядел тело, а потом – то, что осталось от стола.
   – Думаю, что динамит был заложен в верхний левый ящик или, может, во второй сверху, – сказал Питт, войдя вслед за своим подчиненным.
   – Да, похоже на то, – согласился тот, пожевав губами, – судя по тому, как разлетелись и упали щепки. Все вынесло взрывной волной вперед. Какая мешанина! Тот, кто все это подложил, хотел убить мистера Рэдли и – наверняка, чтобы никакой ошибки. Не желал бы я быть политиком и иметь дело с этими людьми!
   После этого Телман сосредоточил внимание на мертвом теле:
   – Он, наверное, стоял прямо перед столом, бедняга.
   Суперинтендант нахмурился и сунул руки в карманы.
   – Наверное, к устройству был подведен шнур, а не часовой механизм, – задумчиво сказал он. – Ведь никто не мог знать заранее, когда сюда придет Джек. С часовым механизмом взрыв мог произойти и в отсутствие людей. А если бы бомбу спрятали на столе, под бумаги и книги, она взорвалась бы во время уборки.
   – А вы что думаете, эти люди пожалели бы слугу? – с горечью ответил Телман. – Какая им разница – одним английским слугой больше или меньше…
   – Да, не пожалели бы, конечно, – согласился Томас, – но тогда их цель не была бы достигнута. Излишний риск и скандал… Нет, взрывное устройство было подготовлено специально для Джека. Его положили в ящик, который, кроме Джека, никто другой не открыл бы.
   Он нагнулся и поискал среди обломков то, что осталось от ящика. Найдя кусок дерева, внимательно его осмотрел, но не нашел ничего значимого. Затем суперинтендант поднял второй обломок – кусок стенки ящика и обугленное дно. Медленно поворачивая его, он тщательно ощупывал дерево кончиками пальцев. Стенка и дно кое-как держались вместе. Томас осмотрел дно снизу и обнаружил в пазу остаток проволоки.
   – Думаю, мы нашли место, куда был приспособлен механизм, – тихо заметил Питт. – И так приспособлен, чтобы детонатор пришел в действие, когда ящик станут выдвигать. На это потребовалось бы несколько минут – чтобы, выбросив бумаги, приделать проволоку и вновь задвинуть ящик на место.
   Телман выпрямился и встал – его коленные суставы при этом щелкнули – и медленно произнес:
   – Какая жалость, что Макгинли мертв. Он мог бы дать ответы на некоторые важные вопросы.
   – Да, это был очень храбрый человек, – покачал головой Питт. – Хотел бы я знать, к каким выводам он пришел, что такого понял, чего не поняли мы…
   – Этот чертов дурень должен был бы обо всем поставить в известность нас! – сердито проворчал Телман. – Это наша забота – делать выводы. – Он немного покраснел. – Хотя нам не слишком-то везет с выводами на этот раз. Я ничего не знаю про динамит. А вы?
   – Я тоже, – признался Томас. – Никогда не имел дело с убийством при помощи динамита. Но ведь кто-то подложил его сюда и устроил все так, чтобы тот взорвался, когда станут открывать ящик! Мы должны узнать, кто это сделал. Ведь Макгинли это удалось!
   – Взрывчатку подложил тот же самый человек, который убил Гревилла, – ответил Телман. – И мы уже знаем, что это были не Макгинли, не О’Дэй и не камердинер Хеннесси. Зато каждый из остающихся, за вычетом этих троих, мог это сделать.
   – Тогда надо постараться узнать время, когда подложили бомбу. Очевидно, что уже после того, как Джек выдвигал ящик в последний раз. Расспросите слуг, горничных, дворецкого, лакеев и всех, кто входил в кабинет или был в холле. Проверьте, где каждый из них провел все утро, кто мог запомнить какие-то подробности, кого кто видел и когда, особенно Финна Хеннесси. А я пойду поговорить с мистером Рэдли, а потом с гостями. Но прежде попросите кого-нибудь помочь вам отнести беднягу Макгинли на ледник, – распорядился суперинтендант и отвернулся. – Тело можно будет отнести на двери – она все равно висит на одной петле. И затем надо, чтобы кто-то повесил занавеску на дверной проем, чтобы проходящие мимо не расстраивались еще больше. И надо закрыть ставни – вдруг пойдет дождь.
   – Да, разруха… – отозвался инспектор, наморщив лоб. Он не одобрял богатство, но не терпел, когда уродовали красоту.
   
   Грейси слышала взрыв, как и почти все обитатели дома. Сначала она подумала, что нечто большое упало в хозяйственных помещениях, но природная сообразительность подсказала ей, что дело обстоит гораздо хуже. Девушка поставила кувшин с водой на столик с мраморной крышкой в туалетной, где помогала Гвен готовить снадобье от веснушек, так как в тот момент ей больше нечем было заняться.
   – Что это? – нервно спросила Гвен. – Это не тот звук, когда роняют подносы или сковородки!
   – Не знаю, но пойду посмотрю, – ответила, не колеблясь, Грейси. Она почти бегом выскочила из туалетной и пронеслась мимо кладовой с углем и помещения, где лакеи чистили ножи, прямо к двери, обитой зеленой байкой.
   Как раз в это время из сапожной комнаты вышел Телман, бледный, с вытаращенными, блестящими от волнения глазами. Он подбежал к мисс Фиппс и схватил ее за руку перед самой зеленой дверью:
   – Стой, Грейси! Ты же не знаешь, что происходит.
   И с силой развернул ее к себе.
   – Я знаю одно: так не должно быть, – ответила она почти беззвучным шепотом. – Это что-то дрянное. Стреляли из ружья?
   – При выстреле такого грома не раздается, – возразил инспектор, все еще удерживая ее за руку. – Это скорее динамит. Подожди здесь. Я сам пойду и посмотрю, в чем дело.
   – Не буду я здесь стоять и ждать! А вдруг ранили мистера Питта?
   – Если и ранили, ты ему помочь не сумеешь, – резко ответил Телман. – Стой здесь и жди. Я тебе расскажу…
   Однако служанка вывернулась и распахнула зеленую дверь. Она сразу же увидела тучу пыли и почти оторванную дверь кабинета. Ее сердце так запрыгало в груди, что ей показалось, будто она задыхается. Затем Грейси увидела своего хозяина и почувствовала почти невыносимое облегчение. У девушки даже закружилась голова, и она едва не лишилась сознания, как какая-нибудь глупая малолетка-горничная, но постаралась взять себя в руки.
   Тем не менее на секунду ей пришлось схватиться за край столика у зеленой двери.
   Снова раздался громкий стук, и девушка едва не лишилась чувств. Но это просто упало и разбилось большое зеркало. Потянуло ужасным горьким запахом. Кроме того, повсюду в воздухе висела пыль, просто тучи пыли. Потребуется несколько недель, чтобы все здесь убрать и привести в порядок…
   Со всех сторон спешили люди. Хвала небу, среди них был и мистер Рэдли! Миссис Рэдли кричала на мистера Питта и колотила его в грудь. Да, понятно, конечно, что она перепугалась, однако все равно – как она смела это делать?! Телман стоял у Грейси за спиной.
   – С тобой-то все в порядке? – требовательно спросил он.
   – Да, конечно, все хорошо, – заверила она его через силу.
   К счастью, Томас не пострадал. А потом девушка увидела и Шарлотту – та шла по холлу, бледная, но невредимая.
   – Спасибо, – сказала Грейси инспектору.
   – Тебе здесь нечего делать, – заявил тот. – Потом тут придется поработать как следует, чтобы все убрать, но сейчас надо знать точно, что случилось, и ничего нельзя двигать с места и трогать.
   – Я знаю! – запальчиво ответила горничная. Ну, разумеется, ей это было известно! Что он, за дуру ее принимает?
   Прозвучало имя Макгинли.
   Около лестницы стоял камердинер Дойла. Кто-то крикнул, чтобы дали воды.
   Вдруг Грейси увидела Финна. Он сидел на полу, его голову поддерживал лакей, а рядом стояла Шарлотта. Горничную затошнило. Она скользнула мимо мисс Мойнихэн и мисс Беринг и подошла к миссис Питт.
   – Что случилось? – спросила она так громко, как только осмелилась. – Он… не ранен? – Девушка испуганно посмотрела на Финна.
   – Нет, с ним все в порядке, – прошептала Шарлотта. – Мистер Макгинли вошел в кабинет и каким-то образом привел в действие бомбу, начиненную динамитом.
   – Он умер?
   – Да, боюсь, что так. Его убило взрывом.
   Грейси замерла на месте. Дыхание у нее перехватило – и от испуга, и от пыли, висящей в воздухе.
   – Это ужасно! – ахнула она. – Ирландцы эти просто сумасшедшие! И кому это нужно?!
   – Никому, – тихо ответила Шарлотта. – А Хеннесси говорит, что мистер Макгинли знал о бомбе и хотел ее обезвредить, но все было устроено очень искусно и точно, поэтому бомба взорвалась.
   – Вот бедняга. – Грейси сильно опечалилась. – А может, он был такой храбрый потому, что миссис Макгинли была тогда с мистером Мойнихэном, а? Может, у него так сердце болело…
   Но больше она ничего не сказала. Ей вообще не полагалось говорить такое. Горничной это было не по должности.
   – Он был храбрый, – вместо этого сказала девушка, посмотрев на свою хозяйку, а потом на Финна.
   Шарлотта легонько подтолкнула ее локтем в бок.
   Грейси подошла к молодому человеку и опустилась рядом с ним на колени. По-видимому, он был оглушен и вряд ли полностью сознавал, где находится. Его лицо и одежда почернели от сажи, но было видно, как он побледнел – почти посерел.
   – Мне так тебя жалко, – тихо сказала служанка и вложила свою руку в его, а он благодарно сжал ее ладошку. – Ты должен быть смелым, как он, – продолжала она. – Он был настоящий герой.
   Финн глядел на нее неотрывно, но в его глазах зияла пустота, так сильно он был потрясен.
   – Я ничего не понимаю! – сказал он в отчаянии. – Такого не должно было быть! Он знал, как обращаться с динамитом! Он должен был… – Хеннесси покачал головой, словно для того, чтобы прояснить мысли. – Он должен был знать, как… как обращаться с ним, – с трудом закончил он фразу.
   – Ты знаешь, кто туда подложил динамит? – спросила Фиппс.
   – Да нет. Конечно, не знаю. Иначе я бы сказал, правда?
   – А как бедный мистер Макгинли вызнал, что его подложили?
   Финн отвернулся от нее:
   – Не знаю.
   Грейси сразу же стало стыдно. Не надо бы его расспрашивать, ведь он в таком состоянии, весь в царапинах и синяках, и так сильно расстроился… Ей бы утешить его надо.
   – Прости, – прошептала девушка. – Ты же сейчас ничего не понимаешь… И наверно, никто не понимает, кроме того самого, кто и подложил, а может, и он ничего не знает. Тебе надо бы встать и посидеть где-нибудь в укромном месте. И мистер Дилкс, наверное, не пожалеет тебе капельку бренди… Господи помилуй, тебе бы это не повредило! Всем надо место и время, чтобы очухаться.
   Молодой человек снова взглянул на нее:
   – Ты очень добрая, Грейси. – Проглотив слюну, он глубоко, прерывисто вздохнул, потом снова сделал глотательное движение. – Просто ума не приложу, как оно все так получилось!
   – Ну, мистер Питт это разведает, – ответила служанка, стараясь убедить в этом не только Финна, но и себя тоже. – Иди в гостиную миссис Ханнакер и посиди там. Скоро надо будет делами заняться.
   – Да, – согласился юноша, – да, конечно.
   Он позволил ей помочь себе встать на ноги и, поблагодарив лакея, дал ей увести себя из пыльного холла через зеленую дверь в гостиную домоправительницы, где не было никого, кто бы разрешил или, наоборот, помешал бы им войти. Грейси усадила Финна и, поскольку дворецкого поблизости не оказалось, сама пошла в кухню и, налив почти полный стакан шерри, понесла его своему другу. Пусть миссис Уильямс ругается – это ведь будет потом. Горничная села напротив Хеннесси и внимательно наблюдала, как он пьет, стараясь утешить юношу и всем сердцем жалея его, так потрясенного взрывом, стоившим жизни его хозяину.
   К тому времени, когда пришел Телман и стал опрашивать их обоих, где они находились все утро и что видели, Финн уже почти полностью оправился.
   Телман остановился сразу за порогом, стоя в неловкой, напряженной позе, и устремил совершенно неодобрительный взгляд на Грейси, сидевшую боком на ручке кресла домоправительницы – одного из лучших в ее комнате, – и на молодого ирландца, почти что лежащего в самом лучшем.
   – Сожалею, мистер Хеннесси, – сказал он угрюмо, – мне не очень по душе опрашивать вас, когда вы только что потеряли хозяина, человека вам близкого, но мы должны знать, что случилось. Кто-то подложил динамит в ящик стола мистера Рэдли. Возможно, тот же самый человек, который убил мистера Гревилла.
   – Конечно, – согласился Финн, взглянув на полицейского снизу вверх. – Но я не знаю, кто это был.
   – Ну, может быть, в точности вы и не знаете, иначе сразу бы сказали нам. – Телман уже держал в руке карандаш и бумагу, готовый записывать все, что ему скажут. – Но вы могли видеть больше, чем отдаете себе в том отчет. Что вы делали сегодня начиная с семи утра?
   – Почему с семи?
   – Лишь отвечайте на мои на вопросы, мистер Хеннесси.
   Терпения у инспектора было еще меньше, чем он полагал. На виске у него явственно билась жилка, а губы побелели. Грейси с удивлением вдруг поняла, какой груз ответственности лежит на этом человеке и как он должен сейчас волноваться. Телман прекрасно знал, насколько они с Питтом далеки от решения загадки, каким провалом оборачивается их расследование и как усложняется все это дело с каждой минутой. Надо было ему помочь. Ведь, в конце концов, он помощник ее хозяина! Да, она просто обязана ему помочь. Нельзя, чтобы его манера держаться помешала ей исполнить свой долг.
   – Ты хочешь знать, кто сделал такое с мистером Макгинли, да? – обратилась она к Финну. – Ведь все мы могли что-нибудь заметить.
   Затем девушка снова обернулась к Телману:
   – Вот я, когда сошла вниз, было уже здорово за семь. Ну, первым делом я, понятно, сама встала и оделась, затем проверила, хорошо ли горит камин в гардеробной миссис. Затем притащила миссис Питт воду умыться и спросила, не хочет ли она чашку чая, но она не хотела. Затем я сделала чай для мистера Питта, видя, что его камердинер ни о чем таком не побеспокоился.
   Она красноречиво взглянула на инспектора. Тот аж вспотел от злости, но воздержался от каких-либо замечаний, хотя все, что он думает по этому поводу, Грейси смогла прочесть в его взгляде.
   – И… – поторопил он ее.
   – И я помогла хозяйке одеться и причесаться.
   – И сколько времени это заняло? – спросил полицейский, как показалось горничной, несколько ядовито.
   – Я не сидела на месте, глядя на часы, мистер Телман, но мне пришлось работать за двоих, так что дольше, чем обыкновенно.
   – Вы что же, и суперинтенданту помогали одеваться? – спросил инспектор крайне недоверчиво.
   – Понятно дело, нет! Но я приносила ему воду и чистила его сапоги и сюртук, потому что камердинер у него – пустое место, да и не видать его было нигде. Потом я пошла отнести белье в прачечную и встретилась на лестнице с Долл, горничной миссис Гревилл, ну и перемолвилась с ней словечком.
   – Это все неинтересно, – перебил ее Телман.
   – А без четверти девять я пошла искать миссис Питт, спросить, что она хочет надеть к обеду, и увидела мисс Мойнихэн. Она шла по парадной лестнице в утреннюю гостиную. И еще я видела миссис Макгинли с мистером Мойнихэном в зимнем саду. Они стояли очень рядом с дверью, даже чересчур для того, чем занимались.
   Инспектор скорчил откровенно презрительную гримасу, а Финн улыбнулся, словно в этой любовной интриге было что-то смешное.
   – Продолжай, – резко сказал Телман. – Ты видела еще кого-нибудь?
   – Да, еще мистер Дойл выходил из холла через боковую дверь.
   – Куда?
   – Ну, в сад, ясное дело.
   – В какое время?
   – Не знаю. Без десяти девять, может статься…
   – Ты уверена, что это был мистер Дойл?
   – Да не смотрите вы на меня так чудн&#243;! Я бы не стала и говорить, кабы не была уверена. Лучше попомните-ка, что я работаю в доме у мистера Питта и знаю о некоторых его делах не меньше вашего.
   – Чепуха, – презрительно возразил полицейский.
   – Нет, знаю! Ведь я еще знаю, что делают миссис Питт и миссис Рэдли, а значит, побольше вашего.
   Это для Телмана было уже слишком.
   – Тебе незачем встревать в полицейские расследования, а то напортишь все и сама себя погубишь, глупая ты девчонка! – вызверился он на горничную.
   Грейси оскорбилась до глубины души, но сейчас ей никак было не подобрать слов, которые бы хоть немного задели бы этого заносчивого человека. Ну ничего, она это запомнит, и как только будет случай, она его просто на куски разорвет!
   Инспектор между тем повернулся к Финну:
   – Мистер Хеннесси, будьте добры, теперь вы расскажите, что делали и кого видели с семи утра и позже, и когда именно видели. И не забудьте о самом мистере Макгинли. Это поможет нам выяснить, как он узнал о динамите, при том что больше об этом никто не знал.
   – Да…
   Молодой ирландец все еще выглядел очень слабым, и ему пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы голос у него не дрожал.
   – Как и Грейси, я первым делом встал, побрился, оделся и пошел в гардеробную мистера Макгинли, удостовериться, что горничная не забыла растопить камин. Она все сделала, почистила решетку и все за собой убрала, как и следовало. Здесь очень хорошие слуги.
   Он не видел, как губы Телмана пренебрежительно искривились, и не услышал его глубокого вздоха.
   – Я приготовил умывальник, головную щетку, щеточку для ногтей и зубную щетку и принес кувшин горячей воды, – продолжал юноша. – Потом достал халат и шлепанцы и положил их перед камином, чтобы те согрелись. Затем наточил бритву на ремне, как обычно делаю. Мистер Макгинли предпочитает бриться самостоятельно, так что я только все приготовил.
   – В какое время это было? – кисло осведомился Телман.
   – Без четверти восемь. Я уже вам говорил.
   Инспектор записал все услышанное на бумажке.
   – Вы знаете, когда мистер Макгинли вышел из своей комнаты? – задал он следующий вопрос.
   – Завтракать?
   – Вообще.
   – Он сошел к завтраку примерно в четверть девятого… наверное… Я не могу сказать точно, потому что ушел как раз перед этим, чтобы почистить его лучшие ботинки. Мне надо было сделать побольше ваксы.
   – Сделать? Разве вы не покупаете ваксу, как все остальные?
   Лицо Финна выразило презрение:
   – В покупной ваксе есть серная кислота. От нее кожа портится, и каждый приличный слуга джентльмена знает, как приготовить хорошую ваксу.
   – Ну, так как я не джентльмен и не слуга джентльмена, то мне сие неизвестно, – пожал плечами Телман.
   – Надо взять двадцать унций дегтя и по четыре унции спермацетового жира и винного уксуса – из белого вина, – охотно поделился своими полезными знаниями камердинер. – Ну и, конечно, как следует их смешать.
   – И где вы этим занимались? – На полицейского этот рассказ Хеннесси не произвел должного впечатления.
   – В сапожной, конечно.
   – Вы спустились туда по черной, предназначенной для мужчин, лестнице?
   – Естественно.
   – Кого-нибудь видели по дороге?
   – Уилера, камердинера мистера Дойла, дворецкого Дилкса и двух местных лакеев. Как их звать, не знаю.
   – Вы входили в переднюю часть дома? – настаивал Телман.
   – Да, я прошел через холл, достать газеты и погладить их.
   – Что?
   – Я прошел через холл за газетами, чтобы их отутюжить – они сильно отсырели. А до этого хотел посмотреть, нет ли там чего-нибудь насчет мистера Парнелла. Я видел, как по лестнице спускается мистер Дойл.
   – Один?
   – Да.
   – А куда он пошел? В столовую?
   – Нет. Он шел в обратном направлении, но куда – не знаю. Я сам с газетами шел через зеленую дверь.
   – А потом?
   Телман занес над своей бумажкой карандаш, не отрывая взгляд от Финна.
   Тот заколебался.
   – Да скажи ему, как было! – горячо ввернула Грейси. – Это важно.
   Вид у Хеннесси стал несчастным.
   Девушка изнывала от желания снова взять его за руку, но на глазах у Телмана она этого сделать не могла.
   Инспектор лизнул кончик карандаша.
   – За мной послал мистер Макгинли, – сказал наконец ирландец дрожащим голосом.
   – Откуда? И где он сам тогда находился? – уточнил полицейский.
   – Что? О, в своей комнате, наверное. Да, в своей. Но я встретил его уже на лестничной площадке. Он велел мне идти с ним и постоять в коридоре, пока он будет в кабинете мистера Рэдли. Он сказал, что кто-то подложил туда динамит и что он хочет… хочет обезопасить…
   – Понимаю. Спасибо. – Телман опять глубоко вздохнул. – Сочувствую вам по поводу мистера Макгинли. Сдается мне, он умер как герой.
   – Кто-то его убил, – процедил Финн сквозь зубы, – и я надеюсь, вы найдете это чертово отродье и вздернете его не ниже колонны Нельсона!
   – Да, надеюсь, мы так и поступим.
   Телман взглянул на Грейси, словно хотел что-то прибавить, но передумал и ушел. Горничная повернулась к Хеннесси, все так же желая чем-нибудь ему помочь. Она догадывалась, какое горе, какое потрясение мучают его теперь. А ведь скоро он станет бояться и за самого себя… Со смертью Макгинли Финн потерял место. Придется искать новое, а это сопряжено с большими трудностями, лишениями и постоянным беспокойством. Девушка нежно ему улыбнулась – так, не имея в виду ничего особенного. Ей только хотелось дать знать этому молодому человеку, что она все понимает и сочувствует ему. Он улыбнулся ей в ответ и дотронулся до ее руки.
   
   Примерно через час Питт нашел Телмана, стоявшего среди груды обломков и осколков в кабинете Джека.
   – Что вы узнали? – спросил он тихо, потому что дверь в эту комнату еще не завесили.
   Инспектор пересказал начальнику показания Финна.
   – Да, но это примерно то, что мы и так в общих чертах знаем, – кивнул Томас. – Еще что-нибудь есть?
   – Как только пробило семь, в кабинет пришла горничная и зажгла камин. – Телман сверил свои слова с записями. – Она вытерла пыль со стола, наполнила чернильницу, проверила, достаточно ли здесь бумаги, сургуча, песка, тонких свечей и тому подобного. Она открывала ящик с той стороны стола, где потом случился взрыв, потому что именно там лежат свечи. Тогда со столом было все в порядке. А эта горничная убиралась там еще с того времени, когда был жив лорд Эшворд.
   – Значит, сейчас она убирала в кабинете сразу после семи утра, а взрыв произошел примерно без двадцати пяти десять. То есть после уборки прошло два с половиной часа.
   – Все слуги в это время были или наверху, или в своей столовой и завтракали, – продолжал инспектор. – Или же находились в прачечной, кладовой или еще где-нибудь… Никогда не представлял, сколько труда надо приложить, чтобы с полдюжины дам и джентльменов были как следует одеты, накормлены, окружены уютом и могли развлекаться.
   И на лице его очень явственно выразилось, что он думает по поводу такого упадка нравственности среди сильных мира сего.
   – А мог кто-нибудь из слуг за это время прокрасться сюда и подложить динамит? – спросил суперинтендант.
   – Нет. Для того чтобы спрятать бомбу с динамитом и подключить взрывное устройство, которое должно было сработать, когда мистер Рэдли откроет ящик стола, потребовалось бы значительное время. Это вам не просто «подложил и убежал»!
   – А все женщины, похоже, были в это время или со своими горничными, или завтракали, а после завтрака не расходились… – медленно, раздумчиво заметил Питт. Он уже поговорил со всеми леди, хотя и не думал всерьез, что именно женщина подложила бомбу в кабинет Джека. – За исключением миссис Гревилл. Что вполне естественно – она все еще предпочитает одиночество.
   Телман промолчал.
   – Остаются, таким образом, мужчины, – угрюмо подытожил суперинтендант, – а это значит, либо Мойнихэн, либо Дойл. Пирс Гревилл был в это время с мисс Беринг.
   – А Мойнихэн – с миссис Макгинли в зимнем саду, – покачал головой его помощник. – Ваша Грейси их там видела. Конечно, это не значит, что они не могли вместе сотворить такое, чтобы отделаться от Макгинли и получить возможность пожениться… если, конечно, подобные люди предпочитают брачные узы.
   – Они смогут пожениться, – сухо ответил Питт, – если им удастся договориться, в какой вере венчаться… Но это если они вообще хотят пожениться, а я в этом сомневаюсь.
   Телман сильнее распахнул глаза.
   – Но Фергал достаточно втюрился, чтобы убить ее мужа, и я бы не поручился, что она отказалась бы помочь ему в этом деле. Однако у нас есть еще Дойл, – напомнил он, – и его два раза видели в холле: один раз – Хеннесси, а второй – Грейси.
   – Да, наверное, следует пойти и поговорить с мистером Дойлом, – неохотно решил Питт. Он знал, что Юдора опасается, как бы преступником не оказался ее брат. Она боялась этого со дня смерти Гревилла. А после убийства Макгинли должна бояться еще больше… и, возможно, имеет на то основания.
   Томасу не хотелось так думать, потому что Падрэг Дойл ему понравился. Однако Лоркан Макгинли был единственным человеком, знавшим о динамите, за исключением того, кто его подложил, и это должен был быть, по всей вероятности, Дойл. Может быть, они поссорились из-за того, что каждый по-своему решал, какими средствами достичь желанной ими цели, и Падрэг был готов к более насильственным действиям, а Макгинли об этом догадался?
   Они с Дойлом встретились в будуаре Юдоры. Последняя стояла у окна, попеременно взглядывая то на своего брата, то на суперинтенданта.
   – Да, я проходил через холл, – признал Падрэг с гневной искрой в глазах, – но не входил в кабинет. Я шел к боковой входной двери, посмотреть, какая погода, а потом опять поднялся наверх.
   – Нет, вы не поднялись, мистер Дойл, – спокойно возразил Питт, – вас видели в холле после того, как Хеннесси взял газеты, чтобы их проутюжить.
   – Что?! – возмутился ирландец.
   Его сестра, судя по ее виду, ужаснулась. Несчастная женщина выглядела как загнанное животное, и казалось, если бы могла проскочить мимо них, то тотчас же выбежала бы из комнаты. Она опять взглянула на Падрэга, а потом на Томаса, и хотя она молчала, полицейский почувствовал вдруг, что мысленно вдова отчаянно взывает о помощи.
   – Камердинер Макгинли относил отсыревшие газеты, чтобы проутюжить их, а до этого вас в холле видела горничная моей жены, – объяснил Питт. Он посмотрел на Юдору, а затем снова перевел взгляд на Падрэга: – Вы ошиблись, давая мне отчет о своих действиях… лучше подумайте снова, мистер Дойл. Вы входили в кабинет мистера Рэдли?
   Тот молча и пристально смотрел на него. На мгновение суперинтендант подумал, что тот откажется отвечать. Лицо ирландца вспыхнуло.
   – Да, я входил и, клянусь Господом, в ящике тогда ничего не было. Тот, кто подложил туда динамит, сделал это после моего ухода. А я пробыл там всего минуту-две, взял бумагу из ящика. Всю свою я уже использовал. А на совещании я веду записи.
   Юдора подошла к брату и взяла его под руку. Но она при этом вся дрожала, и Питт понял, что она не верит Падрэгу, хотя тот мог об этом и не догадываться. Миссис Гревилл, наверное, расплакалась бы, если бы не обессилела от уже пролитых слез. Томас жаждал ей помочь, но это значило бы отказаться от допроса или не обращать внимания на шаткость показаний Дойла.
   – Вы проходили мимо зимнего сада? – спросил Питт.
   Горькая улыбка показалась на лице Падрэга.
   – Да, а в чем дело?
   – Вы видели там Фергала Мойнихэна и Айону Макгинли?
   – Да, но сомневаюсь, что они видели меня. Они были в высшей степени заняты друг другом.
   – А что они делали?
   – Ради бога, старина! – взорвался ирландец, крепко обнимая сестру за плечи.
   – Что они делали? – повторил Томас. – Опишите точно. Если это не предназначено для ушей миссис Гревилл, то, я уверен, она извинит нас.
   – Я не уйду, – заявила Юдора, глядя на суперинтенданта и одновременно крепко сжимая руку брата.
   – Когда я проходил мимо них в кабинет, они жарко спорили, – ответил Падрэг, сощурившись и пристально глядя на Питта.
   – Опишите это, – приказал ему Томас. – Что и как вы видели?
   Наконец Дойл его понял.
   – Мойнихэн стоял перед кустом камелии, слегка наклонившись и широко разведя руки, – начал он рассказывать. – Я не мог слышать, что он говорил, но вид у него был отчаявшийся. Он говорил, четко и тщательно выговаривая слова, как человек, который вот-вот потеряет терпение. Размахивая руками, задел орхидею, сломал стебель с несколькими цветками и очень рассердился, потому что схватил его и швырнул за пальму в кадке. А Айона стояла перед ним. Вот и все, что я видел.
   – А когда вы шли обратно, с газетой?
   – К тому времени они, очевидно, поладили. Они обнимались и обменивались весьма интимными поцелуями. А одежда миссис Макгинли была в значительном беспорядке, особенно лиф платья…
   Падрэг с отвращением сморгнул, взглянул на Юдору и отвернулся, видимо полагая, что сестру больно заденет описание страстной тайной интрижки.
   – У меня, право, нет намерения описывать дальнейшее, – помотал он головой.
   – Спасибо, – согласно кивнул Питт. Он увидел, как миссис Гревилл улыбнулась, и от всего сердца пожелал, чтобы Фергал Мойнихэн подтвердил все рассказанное ее братом.
   
   Мойнихэна суперинтендант обнаружил в утренней гостиной в обществе Карсона О’Дэя. Вид у него был в высшей степени сконфуженный, но встретил он Томаса довольно воинственно.
   – Да, я сломал орхидею совершенно случайно, – заявил он. – У нас… произошла небольшая ссора, минутная. И ничего особенного не означающая.
   – Вы очень быстро помирились? – спросил Питт.
   – Да. А в чем дело? И как вы обо всем узнали? И что, скажите ради бога, значит одна сломанная орхидея?
   – Совсем ничего, мистер Мойнихэн. Так ответьте: вы помирились с миссис Макгинли очень быстро? Когда, сразу после того, как сломали орхидею? Через пять минут? Через десять?
   – Вовсе нет. Минуты через две-три. Но в чем все-таки дело?
   Фергал все больше сердился, потому что ничего не понимал; и потом, ему страшно претил этот допрос в присутствии О’Дэя. Он все больше краснел, дергался, и создавалось впечатление, что ему очень хочется укрыться от дальнейших вопросов, попросту говоря, сбежать. Это заставило Томаса воспринимать рассказанное Падрэгом с более глубоким доверием. Да, Мойнихэна явно видели, когда он вел себя самым неприятным для постороннего наблюдателя образом, а теперь он узнавал, что его не просто видели, а еще и рассказали о его поведении полицейскому.
   – Не будете ли вы столь добры, мистер Мойнихэн, описать, как именно вы помирились? – спросил суперинтендант, испытывая некоторое удовлетворение. В поведении его собеседника было что-то высокомерное, и Томасу это не нравилось.
   Фергал разозлился:
   – Вот уж действительно, мистер Питт!.. Я не намерен удовлетворять ваше циничное любопытство. Не хочу и не стану!
   Суперинтендант устремил на него тяжелый, неотрывный взгляд:
   – Тогда вы не оставляете мне иного выбора, кроме как допросить об этом миссис Макгинли, что будет еще менее деликатно. Но, думаю, учитывая вашу явную к ней симпатию, вы, возможно, все-таки избавите ее от этой необходимости.
   Последовавший за этим ответный ненавидящий взгляд Мойнихэна суперинтендант проигнорировал.
   – Особенно в теперешних обстоятельствах, когда ее мужа только что убили, независимо от того, огорчает это ее или нет, – добавил он жестко.
   – Вы достойны презрения! – выпалил Фергал.
   Питт вздернул брови.
   – Это потому, что я прошу вас описать ваши поступки, желая снять с других подозрения в убийстве, или еще по какой-нибудь причине? Разве вы не столь же заинтересованы, как и все мы, в открытии истины?
   Мойнихэн почти беззвучно выругался – коротко и злобно.
   – Так вы соблаговолите? – улыбнулся в ответ Томас.
   – Мы целовались, – процедил сквозь зубы Фергал. – Ну и, мне кажется… я… расстегнул… лиф… ее платья.
   Взгляд у него был острым, как кинжал.
   – Вам кажется? – полюбопытствовал Питт. – Вы не сочли это событие достойным запоминания?
   – Нет, я счел. – И Мойнихэн с ненавистью взглянул на О’Дэя, которого этот диалог, похоже, забавлял.
   – Благодарю вас, – сказал Томас. – По-видимому, как я узнал из других опросов, Макгинли не мог находиться в кабинете достаточно долго, чтобы приспособить взрывное устройство.
   – Но, надеюсь, вы понимаете, что я тоже не мог этим заняться? – саркастически отозвался Фергал.
   – Да, разумеется, понимаю. – Полицейский все еще улыбался. – И это в высшей степени важная подробность. Потому что вас я подозревал – в силу естественных причин, прежде всего. У вас для убийства был повод, много раз описанный классиками литературы.
   Его собеседник покраснел, как рак.
   – И у миссис Макгинли тоже… – Питт широко распахнул глаза. – Несколько негалантно с моей стороны уточнять, что это и ее избавляет от моих подозрений.
   Фергал не верил своим ушам.
   – Так вы могли подумать, что она…
   – Она была бы не первой женщиной, убившей нелюбимого мужа в надежде улизнуть с другим, – резонно заметил суперинтендант. – Или же вошедшей в заговор с любовником по устранению мужа.
   Мойнихэн был слишком зол, чтобы отвечать, да и попросту не мог найти подходящие слова. Вообще он пребывал в явном замешательстве.
   – Но кто же тогда это сделал? – спросил Карсон, наморщив лоб. – Сдается мне, что своими рассуждениями вы загнали себя в тупик, мистер Питт.
   Это была правда, и она не становилась более приятной от того, что ее высказывал О’Дэй.
   Фергал же, услышав его слова, впервые за все время улыбнулся.
   – Тогда мы снова должны пересмотреть передвижения и действия всех и каждого, – ответил Томас, – и как следует их проверить. Где-то явно допущена ошибка.
   С этими словами он ушел искать Телмана.
   
   Когда Шарлотта покинула место взрыва, она дрожала, у нее кружилась голова. Глаза резало от пыли, воздуха не хватало, в горле першило, и она старалась откашляться. На какой-то момент стены холла поплыли у миссис Питт перед глазами, и она едва не упала, так что ей пришлось ухватиться за спинку длинной деревянной скамьи. Шарлотта тяжело опустилась на нее и наклонилась вперед, чтобы прогнать ощущение, будто бы скамейка плывет тоже.
   Потом она медленно выпрямилась. Глаза ей жгли слезы. Но это же смешно! Ей захотелось, чтобы рядом оказался Томас – теплый, сильный, внимательный, способный утешить ее и разогнать ее страхи. Однако миссис Питт тут же попыталась убедить себя, что с нею все в порядке, что она ничего не боится и сохраняет равновесие духа. Наверное, ее супруг занят делом и ему некогда приглядывать за женой, которая обязана быть достаточно сильной и может сама о себе позаботиться. Ничто не сравнится со смертью или страхом смерти, но женщина должна быть такой же сильной духом, как мужчина, чтобы справиться с подобными страхами… Даже если смерть произошла в результате убийства и взрыв разнес в щепки часть комнаты. Чтобы взять себя в руки, не надо обладать чрезмерной физической силой или каким-то особым высшим знанием, надо только уметь себя сдерживать и значительно больше заботиться о других, чем сосредоточиваться на своих чувствах. Это она, Шарлотта, должна поддерживать Питта, должна помогать ему, а не ожидать от него помощи.
   А еще она должна позаботиться об Эмили. Надо думать о том, как бы успокоить младшую сестру, которая вне себя от страха и имеет для этого все основания. Динамит предназначался для Джека, это его он должен был убить. И в высшей степени удивительно, что Лоркану Макгинли почему-то пришлось войти в его кабинет и без позволения открыть ящик стола.
   Или же он знал, что там, в столе, лежит динамит, и, как уже предположил кое-кто, решил его обезвредить и поплатился жизнью за эту попытку?
   Бедная Айона! Ее наверняка грызет сознание вины и даже, может быть, нечто худшее. Не подозревает ли она, что к взрыву имеет кое-какое отношение Фергал?
   И самое лучшее, что может сделать Шарлотта в подобной ситуации, – это помочь узнать, кто убил Гревилла и попытался убрать Джека. Но с чего же начать? У нее не было на этот счет никакого представления. Питт доверил ей очень немногое из того, что обнаружил. Наверное, потому, что он и не узнал пока ничего значительного. Хотя, скорее всего, еще и по той причине, что сама она была чересчур занята, оказывая помощь Эмили с этим ужасным увеселительным сборищем, и виделась с мужем очень мало и только урывками.
   Шарлотта не расспросила супруга о смерти Гревилла. Она знала только, что его ударили по голове и затем столкнули под воду в ванне, но это сейчас было известно всем. Также она знала, что камердинер Финн Хеннесси, о котором несколько раз заговаривала Грейси, Карсон О’Дэй и Лоркан Макгинли своими показаниями вывели друг друга из числа подозреваемых. Они не могут быть виноваты в убийстве. Юдора явно опасается, что это может быть Падрэг Дойл, и теперь, когда Шарлотте известно, как с нею обращался Гревилл, она бы не удивилась, узнав, что брат ненавидел его всей душой. Хотя убить Эйнсли не значило сделать жизнь его жены легче или счастливее. Но часто ли люди с сильными, неконтролируемыми страстями думают о таких последствиях?
   А Юдора, наверное, из тех женщин, что пробуждают в мужчинах сильное желание защитить ее. Она выглядит такой женственной, такой уязвимой… Конечно, некоторые могут притворяться такими, хотя способны защитить себя, подобно всем прочим. Но Шарлотта нисколько не сомневалась, что миссис Гревилл страдает и испытывает страх, и нисколько не сомневалась в искренности ее поведения. Было бы гораздо легче, если бы для таких сомнений имелась почва.
   Юдора действительно нуждается в утешении, и Питт отвечал на эту потребность, как он делал всегда. Отчасти поэтому Шарлотта так сильно его любила. Если бы ее муж утратил способность сострадать, в ее жизнь дохнуло бы холодом: это омрачило бы ее душу и лишило счастья, которым она обладала.
   Томас нуждался в том, чтобы отдавать, поддерживать, помогать и защищать. Его супруга сидела на скамье и смотрела на холл, в котором столбом стояла пыль, и вспоминала озабоченный взгляд Питта, которым он смотрел на Юдору. В этом взгляде было все самое лучшее, чем он обладал. И все же Шарлотте хотелось, чтобы он жалел ее, а не миссис Гревилл. Однако Томас никогда не думал, что его жена тоже нуждается в поддержке, и, если говорить откровенно, она в ней и не нуждалась.
   Может быть, притвориться? Был бы муж счастливее, любил бы ее больше, если бы она притворялась беззащитной и хрупкой, более зависимой от других? Может быть, она отталкивает его своей независимостью? Но действительно ли Юдора слабее ее или она только умнее, а еще лучше умеет вызывать любовь?
   Но притворяться бесчестно. Не разлюбит ли ее Томас, если она сделает вид, что нуждается в нем больше, чем это есть на самом деле; не станет ли она от этого менее полезной, не превратится ли в дополнительное бремя для него?
   Может, она ухитрится быть одновременно и менее сильной, и оставаться ему помощницей? Может, это возможно, если действовать искуснее? «Эмили это, по-видимому, всегда удается…» – признала Шарлотта со смирением.
   Но она должна оставаться самой собой, по крайней мере какое-то время. Слишком неуверенно она себя чувствует, чтобы попытаться вести себя иначе… Ах, если бы только ей удалось разгадать эту отвратительную тайну двойного убийства, тогда все вернулось бы на круги своя! Юдора Гревилл уехала бы, а Томас, оказав ей помощь, смог бы вернуться к обычному существованию – и дело с концом.
   Миссис Питт хотелось бы с кем-нибудь обо всем этом поговорить, но Эмили прошла мимо, даже не заметив ее присутствия. У хозяйки дома не было времени для старшей сестры и ее взволнованных чувств. Она могла сейчас думать только о Джеке, и на ее месте Шарлотта поступила бы точно так же.
   Никто, правда, на жизнь Томаса не покушался, но этот несчастный провал пойдет не на пользу его карьере. На него возложат ответственность за то, что он не предотвратил убийство Гревилла. И не важно, что это не удалось бы никому. Ни один полицейский в мире, каким бы блестящим специалистом он ни был, не мог бы последовать за Эйнсли в ванную, чтобы помешать убийце войти и утопить его. Но как же это ужасно несправедливо по отношению к Томасу!
   Хорошо бы здесь была тетушка Веспасия. Увы, она, разумеется, в Лондоне… Но Питт вчера ездил в Лондон на поезде. И нет никакой причины, почему бы сегодня не поехать туда и ей…
   С этой мыслью Шарлотта встала и пошла в библиотеку, к телефону.
  
         Глава 9
   
   Решив отправиться в Лондон, миссис Питт не стала тратить лишнее время на сборы и приготовления. Она просто сказала мужу, что едет повидать Веспасию.
   – Сейчас? – недоверчиво спросил он.
   – Да. Есть кое-что, в чем она, наверное, сумеет помочь.
   Шарлотта не стала объяснять, в чем именно надеется получить помощь, а если бы Томас стал настаивать на этом, она придумала бы какой-нибудь предлог.
   – А что будет с Эмили? – возразил суперинтендант. – Ты ей нужна. Она ужасно боится за Джека. И не без причины.
   Он внезапно осекся, но потом добавил:
   – Думаю, тебе нужно быть здесь.
   – Я сегодня же вернусь, – заверила его жена.
   Нет, ему не удастся ее переубедить! Сцена «Томас и беспомощная Юдора» стояла у нее перед глазами неотступно и ярко. Если ей придется бороться за внимание супруга, то сначала надо с кем-то посоветоваться, а Веспасия – единственный человек, кто мог ее понять. Сейчас Шарлотта чувствовала себя такой же ранимой, как Юдора или Эмили, хотя и совершенно по другим причинам.
   – Я не задержусь, – пообещала она, быстро поцеловала мужа в щеку, повернулась и вышла.
   Ее сестра была сейчас занята. И замечательно. Шарлотта передала ей, что уехала, через ее горничную Гвен. Потом, наскоро переговорив с Грейси, она попросила кучера не самой парадной коляски Эмили отвезти ее на станцию, где и справилась об обратных поездах и договорилась с кучером, что тот приедет за ней без трех минут десять.
   
   – Итак, моя дорогая, – сказала с любопытством Веспасия Камминг-Гульд, тщательно осматривая свою гостью с ног до головы. Шарлотта выглядела очень привлекательно в темно-болотном дорожном костюме и шапочке с меховой опушкой, одолженной у Эмили. Хотя от холодного ветра щеки у миссис Питт раскраснелись, ее старая родственница явственно разглядела следы беспокойства под видимостью благополучия.
   – Как поживаете, тетя Веспасия? – спросила Шарлотта, войдя в гостиную с ее теплыми, нежными тонами и старомодным, почти георгианским убранством. В комнате было гораздо больше света и больше простоты линий, чем приписывал современный дизайн, остающийся в моде с того времени, как королева взошла на трон – а это было уже пятьдесят три года назад.
   – Я поживаю так же хорошо, как во время нашего телефонного разговора сегодня утром. Садись и обогрейся. Дэйзи сейчас принесет нам чай, и ты мне расскажешь, что тебя беспокоит. Так беспокоит, что заставило покинуть Эшворд на целый день и уехать в Лондон.
   Леди Камминг-Гульд немного прищурилась и пристально, с довольно серьезным видом вгляделась в Шарлотту.
   – Ты сейчас сама на себя не похожа. Вижу, что случилось нечто чрезвычайно неприятное. Лучше сразу обо всем расскажи.
   Миссис Питт ощутила, что все еще мелко дрожит при одном воспоминании об утреннем взрыве. Хотя во время поездки она старалась мысленно отвлечься от происшедшего, справиться с этой дрожью ей так и не удалось. Более того, Шарлотта дрожала сейчас так же заметно, как сразу после взрыва. Даже говорила она немного пронзительнее, чем обычно.
   – Сегодня утром кто-то подложил бомбу в Эшворд-холл, и она взорвалась в кабинете Джека, – рассказала она срывающимся голосом.
   Веспасия побледнела:
   – О, дорогая моя, какой ужас!
   Да, Шарлотте стоило быть поосторожнее. Не надо было вот так сразу выпаливать страшные известия. Она быстро обняла старую леди.
   – Все обошлось, Джек не ранен. Его не было в кабинете во время взрыва, – поспешила она хоть немного успокоить тетю.
   – Спасибо, – ответила пожилая леди с чувством собственного достоинства. – Ты можешь не держать меня, дорогая. Я не собираюсь падать в обморок. Наверное, если бы Джек пострадал, ты мне сказала бы об этом сразу, а не таким кружным образом. А кто-нибудь другой ранен?.. Кто совершил такой страшный поступок и почему?
   – Был убит человек, ирландец, по имени Лоркан Макгинли.
   Миссис Питт перевела дух и усилием воли заставила себя собраться с силами и твердо стоять на ногах.
   – И мы не знаем, кто это сделал, – добавила она. – Все это – долгая история.
   Веспасия указала ей на большой стул около камина, где ярко горел огонь, распространяющий тепло по всей комнате.
   Шарлотта с благодарностью села. Теперь, оказавшись в этой гостиной, она с трудом подыскивала слова, чтобы выразить свои страхи. Как всегда, старая леди сидела, вытянувшись в струнку, с совершенно прямой спиной. Ее серебристо-седые волосы были завиты и уложены короной вокруг головы, а льдисто-серые глаза под набрякшими веками сверкали умом и выражали сочувствие. Леди Веспасия Камминг-Гульд происходила из древнего аристократического рода с большими земельными владениями, обязательствами и совершенным знанием кодекса чести и своих привилегий.
   С расстояния двадцати шагов эта женщина умела обдать ледяным холодом любого, нарушившего кодекс светских приличий, и заставить несчастного пожалеть, что тот вообще открыл рот. Она могла вести глубокомысленную беседу с философами, блистать остроумием в обществе придворных и писателей. Она улыбалась герцогам и принцам, и те считали ее улыбку честью для себя. Ей было уже за восемьдесят, но черты ее лица все еще сохраняли изящество, а его цвет – утонченность. Движения ее стали, конечно, менее гибкими, но в них по-прежнему чувствовались горделивость и уверенность в себе. Можно было с легкостью поверить, что полвека назад леди Камминг-Гульд слыла замечательной красавицей своего поколения. Сейчас она была уже достаточно стара и очень богата, чтобы ни в малейшей степени не заботиться о мнении общества, и наслаждалась свободой во всем оставаться самой собой.
   Миссис Питт невероятно повезло, что первый муж Эмили был ее внучатым племянником. Она полюбила обеих – и Эмили, и Шарлотту, и – что примечательнее, учитывая пропасть в общественном положении, – Томаса тоже.
   Веспасия еще внимательнее посмотрела на гостью.
   – Так как дела, по-видимому, очень серьезны, – сказала она торжественно, – может быть, ты начнешь с самого начала?
   Ну, это было легко!
   – Все началось с поездки в Эшворд-холл, чтобы охранять Эйнсли Гревилла, – заговорила Шарлотта.
   – Понимаю, – кивнула ее тетя, – по политическим причинам, конечно? Ну, разумеется. Один из наших наиболее заметных дипломатов-католиков. Очень умеренных, естественно, который не позволит своим католическим верованиям помешать устроению своей карьеры. Он женился на Юдоре Дойл, очень красивой женщине из одной выдающейся ирландской националистической семьи, тоже католической. Правда, они всегда жили в Англии.
   Слегка ироническая улыбка промелькнула по ее лицу, и она уточнила:
   – Это имеет отношение к абсурдному процессу Парнелл – О’Ши?
   – Не знаю, – ответила Шарлотта. – Не думаю, что имеет, хотя косвенно и может быть с ним связано. Но я не уверена…
   Веспасия очень ласково коснулась ее колен худой рукой с длинными пальцами, унизанными кольцами с лунным камнем:
   – Да в чем дело, дорогая? Ты чем-то очень глубоко взволнована. Наверное, из-за человека, который для тебя очень много значит. По твоему тону я могу заключить, что смерть постигла скорее несчастного мистера Макгинли, и, уж конечно, не мистера Гревилла. Он не очень приличный человек. Весьма обаятелен, довольно умен, очень искусный дипломат, но в основе своей признающий только собственные интересы.
   – Не только, – отозвалась Шарлотта, слабо улыбнувшись.
   – Пожалуйста, не рассказывай мне, что он внезапно обратился к истине, – недоверчиво сказала леди Камминг-Гульд. – Это еще надо доказать…
   Миссис Питт внезапно рассмеялась, а потом вдруг так же резко оборвала смех.
   – Нет, – сказала она, – не надо ничего доказывать. Томас поехал в Эшворд-холл, чтобы обеспечить его безопасность от угроз убийства, и, надо признаться, не преуспел в этом. – Она глубоко вздохнула. – Его убили.
   – О, – Веспасия умолкла и некоторое время сидела очень тихо. – Понимаю. Сожалею. И, полагаю, вы не знаете, кто виноват?
   – Нет… еще нет, хотя это определенно один из ирландцев, приехавших в Эшворд-холл на уикенд.
   – Но ты приехала повидаться со мной не по этой причине. – Пожилая дама слегка склонила голову набок. – Я достаточно хорошо знакома с ирландской политикой, но не настолько, чтобы определить, кто именно убил министра.
   – Нет… конечно, нет.
   Шарлотта хотела бы улыбнуться в ответ на это несколько забавное замечание, но не смогла. Слишком печальным было реальное положение дел. Она вновь ярко припомнила утро, мгновенный шок и потрясение, а потом, минуту спустя, – осознание, что это был взрыв. Прежде она никогда не сталкивалась со столь мощным насильственным действием. Это было такое незнакомое и страшное зрелище – разнесенный в щепки кабинет…
   – Ладно, не начинай с самого начала, лучше с середины. – Веспасия накрыла ладонью ее руку. – Все это очень серьезно. Убит Эйнсли Гревилл, а потом и этот мистер Макгинли, – и вы до сих пор не знаете, кто их убил, за исключением того, что этот человек все еще находится в Эшворд-холле. Но вы не раз имели дело с преступлениями, и Томас решал загадки очень запутанных дел об убийстве. Почему же все это так тебя взволновало, что ты оставила Эшворд-холл и приехала в Лондон?
   Шарлотта посмотрела вниз, на старую, худую, всю в голубых венах, руку тетушки.
   – Потому что Юдора Гревилл так уязвлена, – сказала она едва слышно. – За несколько дней она потеряла все – не только мужа, но и свое прочное положение, и все, что он зарабатывал, если это имеет значение… Но главное, она потеряла веру в него. Ей пришлось узнать, что он был неверным супругом, распутником и, что хуже всего, использовал людей в своих интересах, невзирая на их чувства и на то, что с ними случалось, как следствие его поступков.
   – Это очень неприятно, – согласилась Веспасия. – Но, дорогая, ты действительно считаешь, что она ни о чем не подозревала? Неужели она так наивна? – Старая леди слегка покачала головой. – Сомневаюсь. Больнее всего для нее то, что об этом узнали все остальные. Или, по крайней мере, та часть общества, с которой она знакома. Больше невозможно отрицать перед самой собой, что это не так, а мы все пытаемся так делать, когда правда для нас слишком болезненна.
   – Нет, тут есть кое-что еще. – Миссис Питт подняла глаза, встретила взгляд леди Камминг-Гульд и гневно, жестко, с болью в сердце стала рассказывать ей про Долл Эванс.
   Лицо у ее собеседницы омрачилось. Она была старой женщиной и видела в жизни много отвратительного, но, несмотря на это, рассказ о Долл глубоко огорчил ее и вызвал воспоминания о собственных детях, чуде их рождения, хрупкости и бесконечной ценности их жизни.
   – Так, значит, он был очень злым человеком, – сказала она, когда Шарлотта закончила свой рассказ, – и его жене было бы очень трудно жить с ним, знай она об этом.
   – И его сыну, – добавила Шарлотта.
   – Да, очень трудно, – подтвердила еще раз Веспасия. – И я сильнее сочувствую сыну, а не жене. А почему тебя больше беспокоит Юдора?
   – Нет, меня она не беспокоит, – миссис Питт улыбнулась, почувствовав, что она тоже довольно уязвима, – но она беспокоит Томаса. Юдора предстает перед ним как непорочная страдалица, которую надо защитить и спасти.
   Часы на каминной полке отсчитывали секунды, черные филигранные стрелки вздрагивали в такт быстротекущим мгновеньям. Горничная принесла горячий душистый чай, разлила его по чашкам и удалилась, оставив хозяйку и ее гостью наедине.
   – Понимаю, – отозвалась наконец леди Камминг-Гульд. – И ты тоже хочешь стать такой же беззащитной страдалицей?
   Шарлотте захотелось сразу и смеяться, и плакать – она и не подозревала, что слезы готовы вот-вот выступить у нее на глазах.
   – Нет, – затрясла она головой, – меня не надо защищать и спасать! И я не очень-то умею притворяться, что в этом нуждаюсь.
   – А ты хотела бы уметь?
   Веспасия подала ей чашку чая.
   – Да нет, конечно же, нет, я не хочу притворяться. – Миссис Питт взяла чашку. – Нет… Я неясно выразилась, извините. Я хочу сказать… хочу сказать, что не желаю играть во все эти дамские игры и притворяться. Если чувства притворные, это нехорошо.
   Ее родственница улыбнулась:
   – Тогда чего же ты хочешь?
   Незачем было молчать и увиливать от прямого ответа – нежелание облечь в слова свои страхи не делало их менее существенными.
   – Я просто думаю, может быть, Томас хочет, чтобы я больше походила на Юдору? Может быть, ему требуется чувствовать себя защитником и спасителем? – выговорила она и внимательно взглянула на Веспасию, надеясь на отрицательный ответ.
   – Да, наверное, ему это надо, – мягко ответила пожилая дама. – Но ты очень многого хочешь от своего брака с ним, Шарлотта. Ты поставила ему очень высокую планку. Быть тем, каким ты хочешь его видеть, жить, соответствуя тем меркам, которые ты усвоила по своему социальному происхождению, уже требует от него приложения всех его сил и способностей. Для него не существует, таким образом, легких путей, он не может позволить себе никакого послабления, не может быть посредственностью. А ты, наверное, иногда об этом забываешь.
   Она сжала руку гостьи и продолжила:
   – Ты, вероятно, нередко вспоминаешь о принесенных тобой жертвах, о туалетах, которых у тебя нет, о слугах, которых ты могла бы иметь, о светских увеселениях, на которых могла бы блистать… А вместо этого тебе надо быть бережливой и на всем экономить. Сама себя ты меряешь более достижимыми мерками.
   – Но Томас тоже! – отозвалась Шарлотта, ужаснувшись. – Я никогда и не просила его прыгать выше головы.
   – Ну, конечно, не просила, – согласилась Веспасия. – Но ты сейчас живешь в Эшворд-холле, доме твоей сестры… вернее сказать, в одном из ее домов. Кстати, представляю, как иногда не по себе бедняге Джеку…
   В камине занялись все дрова, и над ними вспыхнуло яркое пламя.
   – Но тут я бессильна, – возразила миссис Питт. – Мы приехали в Эшворд-холл потому, что туда послали Томаса, а не меня. Это из-за его работы мы оказались там.
   – А не потому ли, что Эмили – твоя сестра?
   – Ну… да, разумеется, поэтому выбор пал на него. Но даже если и так…
   – Я знаю, что это не твой выбор. – Леди Камминг-Гульд еле заметно улыбнулась и покачала головой. – Я хочу сказать только следующее: если Томасу нравится, что Юдора Дойл, то есть Гревилл, ищет в нем поддержку и находит утешение в его мужестве и силе, то это не удивительно и никак не дискредитирует ни ее, ни его. А если тебя это ранит или очень беспокоит, то у тебя есть возможность притворяться страдалицей, замаскировать силу слабостью так, что он обратит свое внимание на тебя… – Она сделала паузу и сказала немного тише: – Ты этого хочешь?
   Шарлотта опять пришла в ужас:
   – Нет, это достойно презрения! Я бы возненавидела себя за это. И никогда бы не смогла смотреть ему в глаза!
   – Ну, тогда один вопрос решен, – кивнула Веспасия.
   – Но что, если… что, если он именно этого хочет? – в отчаянии воскликнула миссис Питт. – Что, если я утрачиваю часть его души, так как не могу… не чувствую потребности…
   – Шарлотта, дорогая моя, никто из нас не может стать для другого всем в мире, и не надо к этому стремиться, – мягко ответила ее мудрая родственница. – Умеряй иногда свои требования, прячь от него свои не слишком сильные качества, научись в определенных вопросах быть своим собственным судьей и советчиком, что-то хвали больше, чем оно этого заслуживает, но оставайся верной себе, не изменяй своей натуре. Молчание не ранит, иногда и терпение тоже не повредит, но ложь вредна и опасна всегда. Ты бы хотела, чтобы и он с тобой притворялся?
   Супруга полицейского закрыла глаза:
   – Да я бы этого не вынесла! Это был бы конец всему настоящему в наших отношениях. Да разве я смогла бы потом снова ему поверить?!
   – Тогда ты сама ответила на свой вопрос, не так ли? – Веспасия слегка оперлась о спинку стула. – Позволь ему спасать других. Это часть его натуры, возможно, ее лучшая сторона. Не сердись на нее. Не отвергай. И не недооценивай силу его любви к тебе, к такой, какая ты есть.
   Огонь в камине горел уже слабее, но хозяйка не обратила на это внимания.
   – Поверь, иногда ты найдешь у себя достаточно слабостей, чтобы вполне удовлетворить его, – добавила она, и в глазах у нее промелькнула смешливая искорка. – Делай все от тебя зависящее, и старайся делать это как можно лучше. Не прибедняйся и не старайся умалять свои достоинства, чтобы нравиться кому-то еще больше, даже – чтобы завоевать чью-то любовь. Если твой муж поймет, что ты делаешь это нарочно, он невзлюбит тебя за превратное мнение, составившееся у тебя о нем, и, еще хуже, возненавидит себя за то, что не соответствует твоим представлениям. А это самая разрушительная на свете вещь.
   Молодая собеседница смотрела на нее не отрываясь.
   Веспасия протянула руку к шнурку, чтобы вызвать горничную – расшевелить огонь.
   – А сейчас у нас будет ланч, – сказала она, поднимаясь на ноги с помощью трости из черного дерева с серебряным набалдашником и отказавшись от руки гостьи. – У меня сегодня отварная лососина с овощами и яблочный пирог. Надеюсь, ты останешься довольна. Ты сможешь рассказать мне за ланчем об этом несчастном ирландском деле, а я тебе – о нелепом разводе миссис О’Ши, и мы немножко посмеемся, а возможно, и всплакнем.
   – Это так печально? – спросила Шарлотта, сопровождая леди Камминг-Гульд в несколько меньшую, по сравнению с гостиной, комнату для завтраков, в которой Веспасия часто ела, когда бывала одна. В ней было несколько окон, закрытых занавесками с цветочным рисунком, которые выходили на замощенный угол сада. У двух стен здесь стояли горки с фарфором, хрустальными украшениями, вазами и блюдами. Раскладной стол был сервирован на двоих.
   – Да, печально, – ответила старая хозяйка, после того как дворецкий усадил ее на стул и она развернула льняную салфетку.
   Миссис Питт удивилась. Не думала она, что Веспасия может расстраиваться по такому поводу. Значит, она не настолько уж хорошо ее знает? Этой леди было уже за семьдесят, когда Шарлотта впервые с ней увиделась. «И это невежливо с моей стороны, – подумала молодая женщина, – воображать, что она для меня как на ладони».
   Дворецкий подал им легкий бульон – «консоме» – и удалился.
   Леди Камминг-Гульд заметила выражение лица своей гостьи и рассмеялась.
   – Да нет, это печально для Ирландии, дорогая, – пояснила она, – ведь все происходящее невероятно смешно! – И она принялась за суп. – Парнелл в самое неподходящее время совершенно лишается чувства юмора. Он до ужаса серьезно воспринимает собственную персону. Это недостаток всех протестантов, но, конечно, не общая ирландская черта. Их, ирландцев, можно любить или ненавидеть, но никак не заподозрить в недостатке остроумия и чувства самоиронии. Однако Парнелл ведет себя как в скучном, неинтересном фарсе. Даже сейчас он не может поверить, что его сторонники над ним потешаются и вообще не принимают его всерьез.
   Шарлотта тоже попробовала суп. Он был восхитителен.
   – Неужели? – спросила она и подумала о Карсоне О’Дэе, его амбициях и о надеждах, возлагаемых на него его близкими, отцом и старшим братом, чье место он должен занять.
   – Моя дорогая, а ты бы не смеялась? – Тонкие, дугообразные брови Веспасии взлетели еще выше. – Известно, что когда капитан и миссис О’Ши обосновались в Брайтоне, туда же через два-три дня явился и некий мистер Чарльз Стюарт в кепке, надвинутой на глаза. – Она с трудом воздержалась от улыбки. – И он являлся в их дом довольно часто, но почти всегда когда капитана О’Ши не было дома. Он нередко приходил с берега и увозил миссис О’Ши на прогулку: никогда при свете дня, но всегда после наступления темноты.
   – В кепке? – с сомнением переспросила миссис Питт, забывая про еду. – Вы сказали, что у него нет чувства юмора. Но у миссис О’Ши его нет тоже! – Голос ее зазвучал еще недоверчивее. – Как можно любить человека, который крадучись приходит к твоей двери ночью, когда твой муж отсутствует, в какой-то кепке для маскировки, под чужим именем, которое никого не способно обмануть? Да я бы просто билась в истерике от смеха!
   – И это еще не все, – продолжила Веспасия. Глаза у нее смеялись. – Пять лет назад – эта любовная связь длится уже довольно долго – он отправился к одному дельцу на аукционе в Дептфорде, выдающему себя за агента землевладельца из Кента. – Старая леди всплеснула руками. – Парнелл назвался мистером Фоксом. Ему сказали, что интересующий его дом принадлежит мистеру Престону. Тогда Парнелл назвался мистером Клементом Престоном, но агент возразил, что сначала он представился мистером Фоксом. Тот поправился: он, мол, живет вместе с мистером Фоксом, но его собственное имя – Престон, и он хотел бы снять дом на двадцать месяцев. Но при этом он отказался представить какие-либо документы, подтверждающие его личность, – тут брови Веспасии взлетели выше, – на том основании, что владельцы лошадей никаких подобных требований предъявлять не должны.
   – Лошадей? – переспросила Шарлотта, едва не поперхнувшись. – А какое отношение ко всему этому имеют лошади? Лошадей можно продавать, они могут болеть, могут получить травму и даже умереть, но…
   – Никакого отношения, – подтвердила, улыбаясь, пожилая дама. – Да, а еще лошадей великолепно используют мюзик-холлы… Но вместе с кепкой и прочими штуками все его действия выглядят чрезвычайно неуклюжими и некомпетентными.
   Затем она снова посерьезнела:
   – Но все это печально для Ирландии. Возможно, сам Парнелл этого не осознал, и его ближайшие сторонники еще поддерживают его и будут за него голосовать – из чувства верности и чтобы никто не назвал их предателями и дезертирами; но народ в целом отныне уже никогда за ним не последует.
   Вздохнув, Веспасия разрешила дворецкому убрать тарелку с остатками супа и сервировать лососину с овощами.
   Когда тот вышел, она серьезно посмотрела на Шарлотту:
   – Так как Эйнсли Гревилл теперь мертв, то, полагаю, и политические проблемы, над которыми он работал, будут похоронены. В этом и заключалась цель его убийства.
   – Нет, его место занял Джек – во всяком случае, временно. И динамит, взорвавшийся в его кабинете сегодня утром, почти наверняка был предназначен для него. Бедняжка Эмили в ужасе, но у Джека не было иного выхода, кроме как достойно продолжить дело Гревилла и стараться выполнять его как можно лучше.
   – Но это же страшно, – встревоженно заметила леди Камминг-Гульд. – Понимаю, почему вы все пребываете в большом беспокойстве. Хотела бы я чем-нибудь помочь, но ирландская проблема уходит корнями в глубь веков и чертовски запутана невежеством, мифами и ненавистью, присущей обеим сторонам. И не счесть трагедий, к которым они привели.
   – Знаю. – И Шарлотта, глядя в тарелку, вспомнила историю, которую рассказала ей Грейси. – В нашей компании присутствуют и Падрэг Дойл, и Карсон О’Дэй.
   Веспасия покачала головой, и по ее лицу скользнуло сердитое выражение.
   – Да, несчастное это дело – с Ирландией, – сказала она мрачно. – Это одна из самых худших проблем, олицетворяющих все, что есть самого отвратительного в наших отношениях.
   – И ведь это мы, англичане, их предали, – заметила миссис Питт. – Некий солдат по имени Чиннери изнасиловал и убил Ниссу Дойл и затем бежал в Англию… – Она не сочла нужным сдерживать свой гнев и отвращение. – А Дристан О’Дэй приходился ему другом! Не удивляюсь, что ирландцы нам не верят. Когда я слышу о какой-нибудь подобной истории, то стыжусь, что я англичанка.
   Старая леди откинулась на спинку стула, забыв о лососине. На лице ее выразились отчужденность и даже высокомерие.
   – Не надо стыдиться, Шарлотта. Мы, разумеется, совершили в своей истории несколько ужасающих деяний, от которых становится тоскливо на сердце и мрачно на душе, но в данном случае мы ни в чем таком не повинны.
   Миссис Питт промолчала. Если Веспасия не знает всех подробностей той давней истории, то лучшей ей и не знать их. Она уже старая дама, и незачем ранить ее душу подобными рассказами.
   – Тебе незачем проявлять ко мне деликатность, – продолжала между тем леди Камминг-Гульд, слегка улыбнувшись. – Я повидала много такого, от чего снятся кошмарные сны. Больше, чем ты, моя дорогая… Нет, Ниссу Дойл не изнасиловали. За нею погнались ее родные братья. Это они отрезали ей волосы, считая ее шлюхой за то, что она полюбила протестанта.
   Шарлотта сидела потрясенная. Все это было так ужасно, так чудовищно не похоже на историю, которой она поверила! Молодая женщина безотчетно приготовилась возражать.
   – Это братья убили Ниссу, и Дристан нашел на берегу не возлюбленную, а ее труп, – продолжала Веспасия. – В их глазах она была изменницей, предала семью и веру перед Господом Богом. И она, по их мнению, заслужила не только смерть, но и позор.
   – За то, что полюбила? – Миссис Питт не знала, что и думать. В душе ее закипали гнев, враждебность, желание поспорить. Ее раздражала эта спокойная, изящно обставленная комната с солнечным светом, падавшим на навощенный пол, занавески с цветочным узором на окнах в георгианских рамах, ветки жимолости, видневшиеся за ними, льняная белоснежная скатерть, серебро приборов и темные листья в хрустальной вазе…
   – За то, что она хотела бежать с протестантом, – пояснила Веспасия. – Тем самым она как бы предала свое племя. Любовь не принимается в расчет там, где ставкой является честь.
   – Чья честь? – возразила Шарлотта. – Разве она не имела права сама выбирать, за кого выйти замуж, и сделать это, если готова была платить за любовь утратой прежних связей со своими родными? Я знаю, что эта цена существует, что за все надо платить, – мы все это знаем. Но ведь если кого-то действительно любишь, ты готова платить. А может быть, она не разделяла их верований? Они об этом никогда не задумывались?
   Леди Камминг-Гульд улыбнулась, но глаза у нее были усталыми, бледно-серебристыми.
   – Ну, конечно, нет, Шарлотта. Незачем и спрашивать. Если ты принадлежишь к какому-то клану, ты тоже должна платить. Свобода не быть подотчетной своей семье, племени, клану влечет за собой бесконечное одиночество. Ты оказалась счастливее многих женщин. Ты захотела выйти замуж за человека, не принадлежащего к твоему классу, и пренебречь выбором, который сделала для тебя семья, но твои родные тебя не проклинали и не отвергли из-за этого. Общественный остракизм, которому ты подверглась, был естественным последствием твоего брака, – но не семейный остракизм. Родные сохранили с тобой близкие отношения, никогда не осуждали твой выбор и не пытались изменить твое решение. – Веспасия казалась печальной и усталой, взгляд ее стал отрешенным. – Нисса тоже имела мужество сделать свой выбор, но ее семья этого не поняла. Для них, для ее братьев это был невыносимый, вечный позор, с которым нельзя было смириться, нельзя было жить.
   – Но что вы скажете об Александре Чиннери? – вспомнила миссис Питт еще об одном участнике той трагедии. – Какова тогда была его роль? И как вы узнали, что это не он ее убил, как все они говорят?
   – Дело в том, что седьмого июня Чиннери был уже мертв, – тихо ответила Веспасия. – Он утонул в ливерпульской гавани, пытаясь спасти мальчика, который запутался ногой в канате, и его стащило в воду.
   – Но тогда почему же и католики, и протестанты верят, что это Чиннери убил Ниссу Дойл? – упрямилась Шарлотта. – И почему и те, и другие утверждают, что ее изнасиловали, если этого не было?
   – А почему истории всегда обрастают новыми подробностями по мере распространения? – Пожилая дама снова взяла вилку и начала медленно есть. – Потому что некто внезапно приходит к какому-то выводу… который соответствует его собственным эмоциям. И этот некто хочет возбудить такие же чувства в других. Спустя некоторое время уже все верят в утвердившуюся легенду, и потом, даже если правда выясняется, о ней уже поздно говорить. Все вложили в этот миф слишком много эмоций, а правда может разрушить это ложное построение, и тогда люди, его создавшие, окажутся лжецами.
   – Но они не лгут, они просто в это верят. – Миссис Питт подняла свой бокал, полный чистой, холодной воды. – Полагаю, вся история произошла тридцать лет назад, и в живых нет уже никого, кто был к ней причастен – во всяком случае, никого среди современных политиков. И эти люди вовсе не собираются объявлять теперь, что тогда все лгали.
   – Но никто бы им и не поверил, – возразила Веспасия. – Влияние легенд, которые рассказывают нам о нас самих и оправдывают наши поступки, слишком велико, чтобы принимать во внимание какие-то неудобные факты и даты.
   – Вы уверены в этом? – настойчиво допытывалась Шарлотта, подняв вилку зубцами вверх. – Чиннери не мог умереть позже? Может быть, того же числа, но в следующем году? И может быть, это сторонники Дристана убедили его в том, что собственные братья убили Ниссу, а потом отрезали у нее волосы, чтобы он напал на Дойлов и перестрелял их? А если все было так, как вы говорите, значит, люди Дристана знали, что это были Дойлы?
   Она почувствовала, что сжимает вилку изо всех сил, а желудок ее сводит судорога.
   – Да, они рассказали Дристану, как все было, стремясь к очевидному результату: чтобы он сошел с ума от ярости и горя и напал на врагов. – Голос старой леди посуровел. – Таким образом, католики получили возможность обвинять протестантов в соблазнении одной из их женщин английским предателем, что кончилось ее изнасилованием и убийством. А протестанты, в свою очередь, могли обвинять католиков примерно в том же самом, и теперь они клеймят за это всех нас. И никого не осталось в живых, чтобы все это опровергнуть.
   – Но они знали, что Чиннери был мертв?
   – Нет, сомневаюсь в этом, – покачала головой Веспасия. – Но они прекрасно знали, что его версия никого не убедила бы и что его отозвали бы из Ирландии, а этого им и надо было.
   – Но как же с семьей Чиннери? – спросила Шарлотта. – Разве его родным не хотелось очистить от клеветы его имя? Ведь его обвинили в чудовищном преступлении!
   – Для них Александр был чист, ведь он умер героической смертью в ливерпульской гавани.
   – Но ведь никто не знает об этом! – сердито возразила миссис Питт.
   – Да нет, в свое время знали. Это было в ливерпульских газетах того времени, а его семья жила в Ливерпуле.
   – В газетах? – Молодая женщина уронила вилку. – Но ведь тогда это можно доказать!
   – Кому? – сухо спросила леди Камминг-Гульд. – Людям, которые рассказывают легенды о Дристане и Ниссе? Поэтам и арфистам, которые поют песни у очагов при лунном свете и тем самым поддерживают жизнь мифов? Дорогая моя, знаешь ли ты, что Макбет был последним королем Шотландии, когда Шотландия простиралась к югу до самого Йоркшира, и он правил семнадцать лет в мире и благоденствии? – Ее серебристые глаза были полны иронии. – А когда он умер, народ похоронил его на особом, священном острове, где хоронили королей. За ним правил сын леди Макбет Лулак, как законный наследник по материнской линии. А она сама была замечательной женщиной, которая провела много реформ в интересах вдов и сирот.
   Веспасия пожала плечами и воткнула вилку в кусок лосося.
   – Но признать все это истиной – значит подорвать пафос одной из лучших трагедий Шекспира, поэтому никто не желает знать правды.
   – Ну ладно, тогда я найду ту газету и докажу людям, что этот миф об изнасиловании и убийстве Ниссы английским солдатом Чиннери – чудовищное измышление, – убежденно сказала Шарлотта. – Правда о Макбете уже никого не может затронуть, но эта-то история еще жива!
   Тетушка пристально посмотрела на нее.
   – А ты уверена, что поступишь умно? От этого что-нибудь изменится? Люди очень сердятся, когда узнаю&#769;т, что их верования и мечты ложны и иллюзорны. Чувство – вот что для них имеет значение. Это сила, которая поддерживает жизнеспособность мечты. Мы верим в то, во что хотим веровать.
   – Но эта иллюзия питает ненависть… – начала было миссис Питт, но хозяйка перебила ее:
   – Нет, дорогая, это ненависть питает иллюзию. Уничтожь этот миф – и вместо него будет сразу же создан другой.
   Веспасия отпила немного воды и продолжила:
   – Ирландскую проблему решить нельзя, Шарлотта, но, может быть, ты сумеешь заставить одного-двух человек взглянуть на случившееся иначе. Хотя я очень сомневаюсь, что они поверят тебе, пусть даже это напечатано в газете. Не знаю, как ты сможешь убедить их в своей правоте…
   Шарлотта и сама этого не знала. У нее появилось одно практическое намерение, но она не хотела вовлекать в него старую родственницу, даже просто рассказав о нем. Молодая женщина лишь улыбнулась и продолжила есть.
   Вскоре после этого миссис Питт покинула леди Камминг-Гульд, поблагодарив ее за помощь и совет, и, прежде всего, за дружеское участие. Затем, взяв кеб, она сразу же отправилась в Британский музей. Войдя в читальный зал, Шарлотта спросила мрачного и очень официального служителя, нельзя ли просмотреть ливерпульские газеты за 1860 год и ирландскую печать за тот же период. По счастью, у нее в сумочке были крошечные дамские ножнички. Она обычно носила их с собой, потому что они нередко оказывались очень кстати в разных срочных случаях – как и пилка для ногтей, иголка с ниткой, наперсток и несколько золотых булавок, которые миссис Питт тоже всегда держала при себе.
   – Да, мэм, – ответил служащий мрачно. – Извольте следовать за мной, мэм.
   Он пошел по узкому проходу между огромными длинными полками с книгами и подшивками газет, пока не нашел ей свободный столик, после чего сказал, что сейчас принесет газеты.
   За соседним столиком сидел молодой человек с угрожающими усами и невероятно усердным выражением лица. Казалось, этот посетитель совершенно поглощен чтением политического памфлета. Он читал настолько внимательно, что казалось, почти не дышал.
   С другой стороны расположился пожилой джентльмен военного облика, который злобно поглядел на молодую женщину, словно она вторглась в закрытый мужской клуб, – и, учитывая то, что она задумала, его неудовольствие было более чем обосновано.
   Ей принесли газеты, и она поблагодарила служителя очаровательной улыбкой, но понадеялась, что все-таки не настолько очаровательной, чтобы он ее запомнил.
   Через четверть часа усердного чтения Шарлотта нашла обе нужные ей статьи. Гораздо труднее было изобрести способ, как незаметно их вырезать. Как ей было известно, делать вырезки из газет в библиотеках – уголовное деяние, карающееся законом. Очень некстати сейчас будет оказаться под арестом и быть сопровожденной в полицейский участок собственного мужа с обвинением в вандализме и самой вульгарной краже!
   Шарлотта повернулась к военному джентльмену и улыбнулась ему. Тот смутился и отвернулся. А молодой человек, изучавший революционный памфет, и так не замечал ничего вокруг.
   Миссис Питт стала перелистывать газету и вдруг громко чихнула.
   Военный джентльмен вздрогнул и неодобрительно посмотрел на нее. Она опять лучезарно ему улыбнулась. Он совсем растерялся, покраснел и стал искать в кармане носовой платок, чтобы высморкаться. Шарлотта вытащила платочек, обшитый кружевом, и протянула ему, улыбаясь еще ярче.
   Джентльмен посмотрел на нее с величайшим ужасом, вскочил и выбежал из зала. Тогда молодая женщина очень низко склонилась над газетой, заслонив ее со стороны революционера, и вырезала первую нужную ей статью, а потом и вторую. При этом она дрожала от страха и все ее лицо горело. Шарлотта воровала и прекрасно сознавала, что делает, но другого способа доказать, что она говорит правду, не существовало.
   Затем она закрыла огромную подшивку, оставив ее на столе, и оглянулась в поисках служителя. Тот что-то сердито выговаривал пожилой леди в сиреневой шляпке. Нагнув голову, с вырезками и ножницами в сумочке, миссис Питт быстро вышла из читальни, стараясь быть как можно тише и незаметнее и закрыв рот рукой, как будто ей внезапно стало нехорошо.
   Служащий сделал было слабую попытку ее остановить, но потом отказался от своего намерения. Возможно, он собирался попросить ее поставить на место подшивку или показать, что она в целости и сохранности, а может быть, просто хотел предложить ей помощь, но «грабительнице» уже не суждено было узнать об этом.
   На улице Шарлотта с наслаждением подставила разгоряченное лицо холодному ветру. Однако в сумочке у нее лежали украденные статьи, а мысленно она все еще видела кислое лицо служителя и поэтому чувствовала себя как на иголках. Вспомнив про военного джентльмена, Шарлотта едва не расхохоталась. Ей захотелось припуститься бегом и затеряться среди толпы. Она тихонько хихикнула и пошла как можно быстрее, но так, чтобы не привлекать к себе внимание, а потом увидела кеб, подозвала его и велела везти себя на вокзал.
   
   Было темно и очень холодно, когда Шарлотта приехала в Эшворд-холл и ее встретил уставший лакей. Все обитатели дома, потрясенные и напуганные взрывом, рано улеглись спать. Дом был убран, вымыт и проветрен, но в воздухе все еще стояла постепенно оседавшая пыль, и никакие труды целого отряда горничных с метлами и тряпками не могли скрыть ущерба, нанесенного двери в кабинет. Эту дверь опять водворили на место, но она вся была расщеплена, поцарапана и определенно висела несколько криво.
   – Спасибо, – поблагодарила миссис Питт, недовольная собой, так как из-за усталости не помнила, как зовут лакея. А ведь ей называли его имя!
   – Вам что-нибудь подать, мэм? – спросил он услужливо.
   – Нет, спасибо. Запирайте дверь и ложитесь спать. Я сразу поднимусь наверх.
   – Ваша горничная ждет вас, мэм.
   – О, да! Разумеется…
   Она совсем забыла, что Грейси очень серьезно относится к своим обязанностям горничной при важной светской даме. Но сейчас у Шарлотты не было ни сил, ни решимости рассказать девушке, что история, поведанная ей Финном Хеннесси, совершенно неверна. Да, служанка должна об этом знать, но лучше завтра. Миссис Питт остановилась на лестнице и снова повернулась к лакею.
   – Тут все в порядке? – спросила она и снова пожалела, что не может припомнить, как же его зовут.
   – Да, мэм. После того, что было утром, ничего нового не случилось, – ответил слуга.
   – Спасибо. Спокойной ночи.
   – Спокойной ночи, мэм.
   Наверху, свернувшись калачиком в большом кресле, крепко спала Грейси. Ее тщательно вымытое личико было гладким, но бледным, и даже в тусклом свете единственной лампы можно было заметить, что она выглядит как измотанный, уставший до предела ребенок. На голове у нее все еще держался чепчик, но из-под него выпали длинные волосы – блестящие, тонкие и совершенно прямые. Эта девушка прожила у Шарлотты и Томаса уже семь лет и стала членом семьи – она была им ближе, чем многие родственники.
   Будить ее было жалко, но Грейси сильно обиделась бы на того, кто решил бы, что она заснула на посту. К тому же ночью она все равно проснется от того, что ее тело затекло в неудобном положении, и удивится, почему ее не разбудили. И, может быть, очень испугается, решив, что хозяйка не вернулась домой.
   – Грейси, – тихо сказала Шарлотта, коснувшись руки, на которую горничная опиралась подбородком. Рука была крошечная, как у ребенка, и такая же чисто вымытая, как и лицо девушки.
   – Грейси! – чуть повысила голос миссис Питт.
   Та пошевелилась и снова погрузилась в глубокий сон.
   – Грейси! – позвала Шарлотта решительно. – Нельзя спать так, скорчившись; у тебя тело одеревенеет, как у мистера Питта.
   – Ой! – Девушка открыла глаза, и ее лицо затопило радостное облегчение при виде хозяйки. – Ой, как я рада, что с вами ничего не приключилось, мэм! Нельзя вам одной ездить этими… как их… поездами. Хозяин уже лег, мэм, но бьюсь об заклад, что он еще тоже не спит.
   – Спасибо, что подождала меня, – ответила Шарлотта, пряча улыбку и снимая шляпу.
   Вскочившая Грейси тут же подхватила ее, чтобы повесить.
   – Это мое дело, – сказала она самодовольно. – Вам принести горячей воды, чтобы помыться?
   – Да нет, сойдет и холодная, – покачала головой молодая женщина. Это было бы жестоко – посылать уставшую девушку вниз греть воду и таскать ее наверх кувшинами в такое позднее время. – И в поездах, как ты знаешь, можно ехать, совершенно ничего не опасаясь, – прибавила она. – Никогда не беспокойся об этом. Ну, а как дела здесь?
   – Ужасно.
   Фиппс помогла ей расшнуровать высокие ботинки, а потом – расстегнуть и снять платье. Ботинки надо будет утром как следует почистить, и подол юбки, забрызганный грязью, тоже, а белье, конечно, постирать…
   – Все боятся своей собственной тени, – сказала служанка, принимая у миссис Питт тяжелую юбку. – Лакей открывал бутылку, и пробка выстрелила; так горничная, что при гостиной состоит, заорала на весь дом. Просто удивляюсь, как от крика лампочки не погасли… ну те, что еще остались!
   – О господи! – Шарлотта вынула шпильки из прически и почувствовала неизъяснимое облегчение, когда тяжелые волны ее волос упали ей на спину. Она пробежалась по ним пальцами.
   Грейси расшнуровала ей корсет.
   – Хочу проспать часов до десяти утра, – заявила миссис Питт, хотя и знала, что это невозможно.
   – Вам завтрак в постель подать?
   – Нет… нет, спасибо. Нужно будет встать и спуститься к завтраку, хотя бы для того, чтобы понаблюдать за всеми и послушать разговоры или помочь миссис Рэдли.
   – Мы не очень-то хорошо расследуем, да? – печально спросила Грейси. – Мы сейчас хозяину совсем не помогаем…
   – Да, пока не очень, – согласилась Шарлотта с острым чувством неудовлетворения, – но меня больше тревожит Эмили и весь этот несчастный уикенд.
   Она говорила тихо, чтобы не разбудить мужа, спящего в смежной комнате – если тот все-таки случайно заснул.
   – Не знаю, с чего начать, – сказала миссис Питт и нахмурилась. – Обычно мы оказываем большую помощь, если в дело вовлечены какие-нибудь обыкновенные смертные. Не разбираюсь я в хитросплетениях религии и национализма…
   Горничная протянула ей полотенце:
   – И эти дела такие все страшные…
   – Да, конечно, – поспешно сказала Шарлотта, не желая втягиваться в новое обсуждение истории Ниссы и Дристана на ночь глядя. – Мы завтра обо всем с тобой подумаем. А сейчас ты устала, и я, знаешь ли, тоже. Спокойной ночи, Грейси, и спасибо, что подождала меня.
   – Да это все равно, что ничего, мэм… – Девушка зевнула, однако было видно, что она очень довольна собой.
   Питт дремал, слишком измученный, чтобы лечь в постель. Он не мог спокойно заснуть, пока его жены нет рядом.
   – Как Веспасия? – пробормотал он, натягивая на себя одеяло и не сознавая, что забирает его с той части кровати, где спала Шарлотта.
   – Очень хорошо, – ответила его супруга, забираясь в постель и перетягивая на себя свою часть одеяла.
   Томас заворчал, но выпустил его, а миссис Питт, дрожа от холода, с окоченевшими руками и ногами, подвинулась к нему поближе.
   – Я многое узнала, – продолжала она, хотя единственное, чего суперинтендант сейчас хотел, так это нырнуть в сон. Однако утром она, возможно, не сумеет улучить минутку, чтобы все ему рассказать до того, как ей придется поговорить об этом с Грейси. – Я все узнала об этой старой романтической трагедии Ниссы Дойл и Дристана О’Дэя.
   Питт глубоко вздохнул:
   – А это что, важно?
   – Возможно. Александр Чиннери не насиловал ее и не убивал. Он двумя днями раньше погиб в Ливерпуле.
   Полицейский ничего не ответил.
   – Ты спишь? – затеребила его жена.
   – Хотел бы поспать. То, о чем ты рассказываешь, – просто еще один эпизод в этом трагическом фарсе.
   – А процесс Парнелл – О’Ши закончен, и Парнелл ведет себя, по-видимому, как законченный дурак. Веспасия говорит, что он утратит место и роль лидера движения, если не сейчас, то вскоре. Это, наверное, как-то повлияет на поведение ирландцев в Эшворд-холле.
   Томас заворчал в ответ что-то неразборчивое.
   – А ты обнаружил что-нибудь новое? – продолжала Шарлотта, пригревшись около него. – Это был очень героический поступок со стороны Лоркана Макгинли – то, что он пытался обезвредить бомбу. Ты не узнал, каким образом ему стало известно, что ее подложили в кабинет?
   – Нет.
   Суперинтендант наконец открыл глаза и перевернулся на спину.
   – Мы сделали все, чтобы проследить все его поступки сегодня утром – с кем он разговаривал, куда шел… Но все бесполезно.
   – Как жалко! И я тебе не слишком помогаю, правда?
   – Мне очень поможет, если ты сейчас успокоишься и заснешь. – Томас улыбнулся и обнял супругу. – Пожалуйста!
   Она послушно прижалась к нему еще ближе, положила голову на его подушку и затихла.
   
   Но утром откладывать разговор было уже невозможно. Как только Шарлотта оделась и закончила самые неотложные дела, она села перед зеркалом, и Грейси начала ее причесывать. Молчать дальше было нельзя.
   – Я виделась с леди Веспасией вчера в Лондоне, – начала миссис Питт.
   – И как она поживает? – спросила Грейси, не переставая укладывать волосы. Горничная светской леди должна уметь вести приятный разговор и одновременно делать что-нибудь полезное. К тому же она безгранично восхищалась леди Камминг-Гульд и почитала ее больше всех, даже больше, чем комиссара полиции – почти как королеву. Однако королеву Грейси никогда не видела и, пожалуй, даже и не любила. Она слышала, что та всегда всем недовольна и очень редко улыбается.
   – Леди Веспасия чувствует себя очень хорошо, спасибо, – ответила Шарлотта, – и я, конечно, рассказала ей обо всех наших событиях.
   – Наверное, она расстроилась, – решила служанка, поджимая губы. – Это все такая маета для хозяина, и для всех, и для мистера Рэдли, право слово!
   – Да, конечно, расстроилась. Она очень много знает об ирландских политических делах и обо всем, что там происходило.
   – Хорошо бы она знала, как со всем этим покончить, – прочувствованно заметила Грейси. – Там такие вещи творятся, что, наверное, ангелы на небе плачут. – Она вся напряглась, пока говорила, и лицо у нее глубоко опечалилось. – Как подумаю о той несчастной девушке, которую изнасиловали и убили, потому что она была красивой и любила чужака… И все это мы, англичане, с нею сделали! Мне от того так здорово стыдно делается!..
   – Грейси, тебе не надо ничего стыдиться, – отчетливо произнесла Шарлотта. – Мы…
   – Да, я знаю, что это не мы с вами, – перебила ее горничная хриплым голосом, делая над собой очевидное усилие, – но ведь это англичанин был, так что получается, вроде и мы.
   – Нет, именно это я и хочу сказать. – Миссис Питт круто развернулась к ней на табурете. – Выслушай меня! Мы много натворили в Ирландии дурных дел, никто с этим спорить не может. Но убийство Ниссы не имеет к этому никакого отношения. Вот, взгляни!
   Она встала, взяла сумочку и достала две газетные вырезки.
   – Ты можешь это прочитать, и обрати особенное внимание на даты. Александр Чиннери погиб в Ливерпуле за два дня до того, как Ниссу Дойл убили ее собственные братья. И, слава богу, ее никто не насиловал!
   Грейси взглянула на вырезки и стала читать вслух. Прочитав пару предложений, она замолчала и так долго смотрела на текст, что Шарлотта хотела было сама продолжить читать, решив, что, возможно, шрифт был слишком мелким или слова очень сложными для малограмотной девушки.
   Однако потом Грейси подняла на хозяйку испуганный взгляд. Глаза у нее расширились от беспокойства.
   – Но это дело скверное, – сказала она медленно. – И только подумать обо всех них, которые верят в эти враки… И песни поют, и истории рассказывают, и весь народ ненавидит Чиннери, а он совсем ничего такого и не сделал… А что насчет других рассказов? Какие врут, какие нет?
   – Понятия не имею, – ответила Шарлотта. – Возможно, некоторые и не лживы, но дело в том, что люди привыкают ненавидеть – и не могут без этого, даже когда уже не помнят, почему ненавидят. И вот они начинают искать оправдание своей ненависти и сами создают причины для нее. Не позволяй им внушать тебе чувство вины за то, в чем ты совсем неповинна, Грейси. И не думай, что все песни и рассказы – действительно правда.
   – А если бы мистер Дойл и мистер О’Дэй знали правду, они лучше бы относились друг к другу? – Горничная спросила об этом со слабой надеждой в голосе.
   – Нет, – ответила миссис Питт без малейшего колебания. – Оба семейства были не правы, и они предпочтут ничего не знать.
   – Даже если это правда?
   – Именно потому, что это правда.
   
   Тем не менее, когда Грейси освободилась – это было после завтрака, – она поднялась в комнату Шарлотты и взяла газетные вырезки, а потом пошла искать Финна Хеннесси. Уж он-то, конечно, захочет знать, как все было на самом деле? Хозяйка, наверное, права, когда говорит, что некоторые люди ненавидят по привычке, но Финн к таким не относится. Он действительно страдает за свой народ, и не из-за каких-то выдумок.
   Хеннесси был в сапожной, и Грейси подождала, пока оттуда не уйдет камердинер мистера О’Дэя. Ее друг был все еще бледен от вчерашней контузии и очень мрачен. Он потерял работу, и теперь ему некому было чистить ботинки и сюртуки, не нужно было заниматься прочими обязанностями по обслуживанию «джентльменского джентльмена», так что сейчас он делал все это машинально, по привычке. Это все же было лучше, чем сидеть сложа руки. Поэтому он чистил пару сапог. Возможно, они принадлежали совсем не Макгинли, а кому-то еще, и молодой человек просто помогал другим слугам.
   – Как чувствуешь себя? – спросила девушка, стоя на пороге и с беспокойством глядя на юношу. – Бьюсь об заклад, что голова у тебя раскалывается.
   Он улыбнулся одними губами.
   – Да уж точно, Грейси Фиппс. Словно у меня в голове с десяток карликов стучат молотками, чтобы выйти наружу. Но это пройдет. Это пустяк по сравнению с тем, что случилось с другими.
   – А ты что-нибудь принял от головы? – спросила горничная сочувственно. – Если нет, то я чего-нибудь тебе спроворю, хочешь?
   – Нет, спасибо, – отклонил он ее предложение и принял более свободную позу. – Я уже принял кое-что.
   – Ужасно мне жалко мистера Макгинли, – сказала Грейси, глядя, как Финн нагнулся над скамейкой и в полосе света заблестели его черные волосы. Было в этом молодом ирландце изящество – как ни у кого другого, словно в жилах у него струилась музыка, а не кровь. И он так обо всем переживает! Так неравнодушен к бедам других… В нем совсем нет никакой черствости, небрежности. И как же это больно для него – принадлежать к народу, который так много страдал, с которым так жестоко и несправедливо обращались! Грейси восхищалась им за то, что он может так глубоко сочувствовать, за его гнев и мужество. Хеннесси даже немного напоминал ей мистера Питта – да, именно; ведь он пусть по-своему, но тоже сражается за справедливость! Наверное, ей тоже надо бы побольше переживать за свой народ и стараться, чтобы ему лучше жилось… А кто ее собственный народ? Лондонские бедняки? Те, кто живет в голоде, холоде и невежестве, как она когда-то, с боем добывая каждую крошку хлеба, кров и немного тепла, борясь, чтобы выжить, не опускаясь до воровства или проституции?
   Вот она живет сейчас в самом Эшворд-холле, как настоящая леди, и старается забыть о бедняках. Интересно, Финн, наверное, стал бы презирать ее за это, если бы знал? Нет, она ни за что не хотела бы снова очутиться в Клеркенуэлле или еще где-нибудь, где живут бедные люди. И каким же способом она может бороться за них? Только если самой измениться, стать лучше?..
   – Миссис Питт вчера в город ездила, повидать свою тетю, – громко сказала Грейси. При мысли о Веспасии она всегда испытывала восхищение, словно при виде солнечного луча.
   Финн как будто удивился.
   – Да? Она отправилась в Лондон после того, что здесь, у нас, случилось вчера утром?
   Может быть, он этого и не хотел, но в его голосе прозвучало осуждение, словно Шарлотта пренебрегла своими обязанностями, когда уехала, потому что ее долгом был оставаться вместе со всеми в Эшворд-холле.
   Девушка немедленно встала на ее защиту:
   – Но леди Веспасия – это особенная дама! Она одна из самых важных знатных леди во всей стране. И ежели она чего не знает, того и знать не надо.
   – Ну, что ж, если ей известно, как вытащить всех нас из этих несчастий, то хорошо бы миссис Питт привезла ее сюда, – ответил юноша мрачно.
   – Никто нас не вытащит из этого несчастья, кроме как мистер Питт, – ответила Грейси с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле, и поэтому ей сразу стало стыдно за себя. Но нет, ее хозяину, конечно же, это удастся… раньше или позже. – И он найдет, кто убил мистера Гревилла и подложил бомбу, что взорвала беднягу мистера Макгинли, – добавила она порывисто.
   Хеннесси улыбнулся:
   – Ты хранишь верность своим хозяевам, Грейси. Но ничего другого я от тебя и не ожидал.
   Горничная глубоко вздохнула:
   – Но мистер Питт никак не может в толк взять, почему вы все так друг друга ненавидите. А вот леди Веспасия кое в чем разобралась. Она рассказала миссис Питт правду, как все случилось с Ниссой Дойл и Дристаном О’Дэем, а это совсем не так, как рассказывали все эти годы!
   Ее собеседник замер.
   Кто-то прошел по коридору в комнату для чистки ножей. Лакей тихонько выругался, поднимая тяжелую корзину с углем.
   – И что же какая-то английская леди из Лондона знает об убийстве, которое произошло на ирландских холмах, у моря, тридцать лет назад? – спросил Финн сдержанно, устремив на Грейси мягкий пристальный взгляд.
   Она поняла, что внутренне этот человек уже готов защищаться. Но он же не настолько слаб, чтобы предпочитать ложь правде…
   – То, что каждому известно и что можно прочитать, – ответила служанка.
   – И ты в это веришь, Грейси? Где это написано? Кем?
   – В газете, – решительно заявила она. – Это написано в газете. И я сама читала, своими глазами.
   Финн едва не рассмеялся:
   – В какой газете? В английской? – Его голос и лицо выражали крайнее презрение и недоверие. – Ты что, думаешь, они тебе правду напечатают? Ведь это один из англичан, солдат их армии, лейтенант, изнасиловал и убил ирландскую девушку и предал своего лучшего друга! Уж конечно, они ничего такого не скажут! Очень жалко, Грейси, что правда – такая жестокая вещь, но надо смотреть ей прямо в лицо.
   Молодой человек подошел к девушке. Теперь глаза его смотрели ласково. Он понизил голос, который теперь звучал скорее печально, чем сердито, но все равно твердо, как прежде, и решительно:
   – Грейси, иногда наши люди делают такое, что мы стыдимся этого и не в силах об этом думать, будто в нас при этом что-то умрет, если мы сознаемся, что это правда. Но ведь если это правда, то… бежать от нее или говорить, что все было не так, ничего не изменит. Наоборот, это только запачкает и нас тоже, потому что у нас нет смелости глядеть правде в глаза, как бы ужасна она ни была. Не будь пособницей лжи, Грейси, ты ведь этого не хочешь! Это на тебя не похоже. Как бы это ни было больно, будь на стороне правды. Чем чище рана, тем скорее она заживет.
   – Ага, – прошептала горничная. – Но это тяжко, Финн, это больно, словно сердце на части разрывается.
   – Надо быть сильной.
   Ирландец улыбнулся и протянул ей руку. Но девушка не взяла ее. Она все еще колебалась, и даже больше, чем прежде. Грейси опустила руку в карман и изо всей силы вцепилась в газетные вырезки, закрыв глаза. Легче было сказать все вот так, не глядя на Финна, но она все же не отвернулась.
   – Ты сказал, что Ниссу Дойл изнасиловали и убили в ночь на восьмое июня? – напомнила она юноше.
   – Да. И эту дату никто из нас никогда не забудет. А что?
   – И виноват в этом Александр Чиннери, англичанин, лучший друг Дристана О’Дэя, или человек, который притворялся, что он его лучший друг?
   – Да. Ты же все знаешь!
   – Ага. И в газете, что миссис Питт достала в Лондоне, тоже об этом напечатано.
   – Так в чем же дело? Это правда! Мы все знаем, что это правда!
   – Но у меня есть и другая газета.
   Девушка открыла глаза. Она не собиралась этого делать – просто так получилось.
   – У меня есть ливерпульская газета за шестое июня, за два дня до этого, – произнесла она тихо.
   Молодой человек несколько озадачился:
   – И что же в ней говорится?
   – Говорится, что лейтенант Александр Чиннери прыгнул в воду в ливерпульской гавани, чтобы спасти парнишку, который тонул…
   – Он, значит, был храбрым, когда ему это надобилось, – поспешно заметил Хеннесси, – но я и не говорил, что он трус. Я сказал лишь, что он был предателем и насильником.
   – Черта с два! – воскликнула Грейси и едва не поперхнулась, ругнувшись. – Он был к тому времени уже мертвый, Финн! Он не спас того мальчишку и сам тоже утонул! Они оба утопли. Их вытащили, но было уже поздно. И там было много людей, которые все это видели и видели его уже мертвого. Потому что там много их было – тех, кто старался их вытащить и спасти.
   – Но это неправда! – Ирландец уставился на нее бессмысленным взглядом. – Нет, это все не так. Это все врали, чтобы его защитить!
   – От чего? – запальчиво спросила мисс Фиппс. – От чего защитить, если он ничего такого не сделал?
   – Это ты так говоришь! – Юноша отступил на шаг с горящими щеками, его сверкающие глаза полыхали от гнева. – Это англичане придумали. Да и как они могли признать, что такое сделал один из них?
   – Что  сделал один из них? – Грейси заговорила громче и пронзительней, хотя и старалась сдерживаться, чтобы не закричать. – Ведь он погиб за два дня до того, как Ниссу убили. Незачем было и защищать его. Ты хочешь сказать, что англичане утопили его за два дня до того, как все случилось?
   – Нет, конечно, я этого не говорю… Но это все неправда. Где-то тут наврано. И врал кто-то очень умный…
   – Нет, это не ложь, Финн. Единственно, кто наврал, так это братья Ниссы. Это они убили ее и обрили ей голову, чтобы показать, что она вроде как шлюха, раз хочет выйти замуж за протестанта. И они все взвалили на Чиннери потому, что кишка была тонка признаться и честно сказать, почему они это все сделали, – из-за веры своей.
   – Нет, нет, они не убивали!
   – Тогда кто же убил-то? Раз Чиннери не мог? Разве только он явился с того света и она померла со страху…
   – Не смей об этом так говорить! – закричал Хеннесси и поднял руку, словно хотел ударить собеседницу. – Это тебе не шутка, да покарает тебя Господь! – Голос у него охрип от волнения, и от злобы и сумятицы чувств у него перехватило горло. – Неужели у тебя нет почтения к мертвым?
   – Каким мертвым? Только к ирландским?! – тоже закричала девушка. – Нет, почтение у меня, понятное дело, есть! Я их достаточно всех уважаю, чтобы знать все, как оно было. Но я уважаю и мертвого англичанина тоже – и если Чиннери этого не делал, я не хочу здесь стоять и чтобы мне тут бубнили, будто это он убил! Это нечестно.
   Грейси с трудом перевела дыхание. Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам, но она продолжала спорить:
   – Ты говоришь, чтобы я правде в глаза смотрела, как бы сердце от этого ни болело. Ты сказал, что мы вроде бы даже чуть умираем, когда приходится признавать, что кто-то из наших натворил ужасные дела! – Помахав в воздухе рукой, она указала на него. – Ладно, но и ты так сделай! Эти Дойлы убили ее, но обвиноватили Чиннери, а сами струсили сказать, что, мол, они убили, потому что она их предала, полюбив О’Дэя. Да, это они убили, а то, что ты с этим не согласен, дело не меняет!
   – Это ложь, – повторил молодой человек, но в его голосе уже не слышалось прежней неколебимой уверенности; там были только гнев и смятение. – Это не может быть правдой.
   Горничная порылась в кармане, достала газетные вырезки и протянула ему, не выпуская их из рук:
   – Смотри сам. Ты читать умеешь?
   – Конечно, умею.
   Хеннесси пристально вгляделся в вырезки, не притрагиваясь к ним.
   – Мы все знаем об этом давно. Каждый знает! – воскликнул он нервно.
   – То, что вы все знаете, еще не значит, что ваши истории – правда. Вы все знаете со слов других. Те, кто об этом рассказывает, – они же там не были, так?
   – Нет, не были, и не будь дурочкой, – сказал ирландец, пренебрежительно оскаливаясь. – Это просто глупо – так говорить.
   – Тогда откуда вы все знаете? – спросила девушка с неумолимой логикой. – Все ваши все знают так, как им рассказали братья Дойлы. И Дристан О’Дэй знал, что это братья убили, иначе зачем же он на них напал, а?
   – Потому что он был протестантом, – язвительно ответил Финн, у которого была своя логика. – На кого же ему еще нападать, если не на католиков?
   – Нет, он не стал бы этого делать, если б думал напасть на Чиннери. Он бы тогда его разорвал. Будь честным, ладно?
   – Но я не протестант! – Ирландец вскинул голову, и в его глазах вспыхнула ненависть, уходящая корнями в глубину веков.
   – Да все равно, какая разница! – воскликнула Грейси с выстраданной убежденностью. – Между вами никакой разницы нет: одинаково врете, ненавидите и убиваете друг друга.
   Хеннесси мгновенно взорвался.
   – Как раз есть между нами огромная разница, глупая ты девчонка! – крикнул он грубо. – Ты ничего не поняла из того, что тебе я рассказывал? Да, ты… ты слишком англичанка! И совсем не понимаешь Ирландию. – Он опять шагнул вперед, тыча в нее пальцем. – Ты самая обыкновенная, спесивая англичанка; ты думаешь, что Ирландия вся одинаковая, которую вы можете грабить и терзать, а потом повернуться спиной, и пусть ее народ голодает и умирает, и ненависть передается от одного поколения к другому, из века в век! Меня тошнит от тебя. Неудивительно, что мы вас так ненавидим.
   Грейси внезапно ощутила, как трагически абсурдна вся эта сцена, и ее гнев исчез. Теперь девушку захлестнула печаль.
   – Я не говорю, что мы всегда правильно себя ведем, – ответила она спокойно и ровно, совершенно овладев собой. – Я говорю только, что Александр Чиннери не убивал Ниссу Дойл и вы сами себе врете долгие годы, потому что ложь вам больше подходит, чем правда. Потому что вы не себя хотите ругать, а других, и лучше всего англичан. – Грейси покачала головой. – Вы хотите жить не на земле, а в мечтах. И никогда вы между собою не помиритесь – вы хотите жить в ненависти, потому что так вам удобнее себя жалеть и считать, что во всем другие виноваты, что это они вас мучают.
   Финн хотел было крикнуть что-то в ответ, но Грейси вдохнула побольше воздуха в грудь и снова закричала, еще громче, чем прежде:
   – И я не понимаю, почему вы все хотите быть жертвами и мучениками! Если вы сами не виноваты, то почему же не можете бороться? Ведь не можете? Вот уж не хотела бы я страдать по чьей-то вине! Я не безвольная щепка, чтобы меня швыряли туда-сюда. Это же беспомощность! Да, я делаю не то, что надо, но сама отвечаю за все, и правды не боюсь, и стараюсь все исправить. Или мне всю жизнь придется делать не то и не так.
   Служанка развернулась на каблуках и, задыхаясь, выбежала из комнаты. Горло у нее болело от закипающих слез, и она не видела, куда мчится, но по-прежнему изо всех сил сжимала газетные вырезки в руке.
   Она бежала по коридору к лестнице для женщин и наткнулась на Телмана. Тот подхватил девушку, чтобы та не упала.
   – Что случилось? – выпалил он.
   – Ничего! – закричала Грейси и разрыдалась. Вот уж этого человека она хотела видеть меньше всех! – Ничего. Все в порядке, дайте пройти.
   Но инспектор не отпускал ее, пристально вглядываясь ей в лицо:
   – Ты плачешь! Что-то случилось. Что? Кто-нибудь тебя обидел?
   Голос его звучал встревоженно.
   Грейси хотела вырваться, но он крепко держал ее одной рукой за платье и не давал ей вывернуться. Хотя, как это ни удивительно, несмотря на свою силу, он держал ее совсем не грубо, даже как будто бы ласково.
   – Грейси?..
   – Никто меня не обижал! – воскликнула она в отчаянии; слезы бежали по ее щекам, и она едва видела инспектора. Ее так и разрывало чувство ярости, горя и одиночества из-за Финна и из-за всего их идиотского разговора. Горничная не хотела, чтобы Телман видел ее страдающей, да и в принципе способной страдать. Никчемный он человек, сам все время на что-то злится и всем недоволен…
   – И ничего это вас не касается. Это не полицейское дело, если вы так думаете, – отчеканила Грейси.
   – Конечно, не полицейское, – сказал инспектор неловко. – Но ты чего-то боишься?
   – Нет, не боюсь.
   Грейси удалось наконец вырвать у него руку. Она шумно шмыгнула носом и глубоко вздохнула.
   Полицейский вытащил носовой платок, очень приличный, совершенно чистый и белый, и подал ей. Девушка вынуждена была взять его и сунула вырезки в карман. Ей действительно надо было как следует высморкаться и вытереть слезы.
   – Спасибо, – поблагодарила Грейси ворчливым тоном. Она ни за что не позволит Телману – именно ему! – подумать, что не умеет вести себя прилично.
   – Ты что-то знаешь? – настаивал инспектор, снова схватив ее за руку. – Если так, то ты обязана мне все рассказать!
   Девушка зло посмотрела на него и высморкалась еще раз. Нет, это невыносимо! Почему она не может унять слезы? Противно, что он видит, как она слаба!
   – Ты должна! – сказал инспектор еще громче, словно хотел напугать самого себя. – Не глупи!
   – Я не глуплю! – крикнула Грейси и выдернула руку. – Ты смотри, кого обзываешь! Как ты смеешь?..
   – А как я смогу защитить тебя, если ты мне не говоришь, что тебе угрожает? – ответил Телман сердито, и Грейси вдруг поняла, что он действительно боится за нее. Это было видно и по его лицу, и по тому, как он весь напрягся, чтобы удержать ее помимо ее воли. – Ведь они и тебя взорвут, или столкнут с лестницы, или просто-напросто свернут тебе шею, если решат, что ты знаешь достаточно, чтобы их повесили!
   Горничная резко остановилась и уставилась на него.
   Телман слегка покраснел.
   – Но я ничего такого не знаю, клянусь, – очень искренно ответила Грейси. – А если б знала, то рассказала бы мистеру Питту. Неужто непонятно? Так кто из нас глупый? – Она снова высморкалась и взглянула на носовой платок. – Я его постираю и отдам.
   – Да нет в том никакой необходимости, – сказал полицейский великодушно и покраснел еще гуще.
   Грейси прерывисто вздохнула:
   – Надо мне идти работать. Кажись, у меня теперь делов прибавилось, раз камердинер хозяйский не очень-то старается.
   С этими словами она сунула носовой платок в карман и пошла прочь, а Телман, остолбенев, глядел ей вслед.
  
         Глава 10
   
   Эмили понимала, что после взрыва вела себя несправедливо по отношению к Шарлотте и Томасу. Она осознала это уже тогда, когда кричала и колотила Питта кулаками, но в тот момент Эмили была в таком ужасе и так зла, а чуть позже – так потрясена, когда бремя ужаса внезапно упало с ее души, что ей не удалось совладать со своими эмоциями. Теперь же, на следующий день после взрыва, она чувствовала, что должна извиниться.
   Сначала миссис Рэдли отправилась на поиски суперинтенданта. С ним в некотором отношении поладить будет проще, поэтому в первую очередь Эмили настроилась мириться с ним. С Шарлоттой будет хуже – она не склонна так легко прощать, особенно из-за своего мужа, ведь он сейчас особенно раним, потому что пока ему не удается решить загадку убийства! Хозяйка Эшворд-холла шла по коридору по направлению к кладовой и прачечной, где, по словам Дилкса, Питт пребывал в настоящее время, когда ее отозвала в сторону кухонная девушка с пустой корзиной:
   – Я туда не пойду, миледи. Хоть мы все голодом будем мориться всю неделю. Не пойду, и всё, хоть мы все помрем, и это факт!
   Она стояла, расставив ноги, подбоченившись и сжав кулаки, словно кто-то собирался куда-то тащить ее насильно.
   – Куда ты не пойдешь, Мэй? – спокойно спросила Эмили.
   Она уже привыкла к тому, что в голове у служанок гнездятся порой очень туманные и сумбурные мысли. Но если проявить немного логики и большую твердость, в их мыслительный оборот можно внести ясность.
   – За мясом, в ледник, – решительно ответила Мэй, – я ни за что туда не пойду. – И она уставилась на миссис Рэдли твердым немигающим взглядом, что было дурным знаком.
   Слуги так не возражают хозяевам, если дорожат своим местом.
   – Но это твоя обязанность, – заметила Эмили, – если посылает кухарка. Это она тебя послала за мясом?
   – Мне без разницы, пусть бы послал сам Господь Бог, я все равно туда ни ногой! – Мэй твердо стояла на своем и не отводила взгляд.
   Для того чтобы увольнять кухонную девушку, время было совсем не подходящим, к тому же она всегда хорошо справлялась со своим делом. До сих пор. И что это ей втемяшилось в голову? Пожалуй, надо пустить в ход немного логики и здравый смысл, решила миссис Рэдли.
   – Но почему ты не хочешь идти в ледник? – спросила она мягко. – Ведь ты всегда туда ходила.
   – Но раньше на леднике мертвецы не лежали, – ответила Мэй хриплым голосом. – Если какого мужчину убьют, то ему спокойно не лежится. Те, кому не время было помирать, всегда хочут отомстить.
   Эмили совсем забыла, что в ледник отнесли трупы.
   – Нет, – ответила она как можно спокойнее. – Ничего такого, разумеется, не бывает. Но как бы то ни было, у тебя все равно нет ключей от ледника. Наверное, они остались у суперинтенданта Питта… Ладно, я сама пойду и принесу мясо.
   – Да что вы, нельзя! – в ужасе воскликнула служанка.
   – Ну, ведь кто-то же должен это сделать. Я никого из этих мужчин не убивала, так что мертвецов не боюсь. Я должна кормить своих гостей. Иди в кухню и скажи миссис Уильямс, что мясо принесу я.
   Мэй стояла на месте, как пришитая.
   – Иди, – уже строже приказала ее хозяйка.
   Девушка побледнела, как полотно.
   – Но вы не можете таскать мясо, миледи. – Она очень глубоко вздохнула. – Вам такое не годится. Я пойду и принесу, если вы поклянетесь, что пойдете со мной. Я выдюжу, но только если вы пойдете тоже.
   – Спасибо, – серьезно ответила Эмили. – Ты очень храбрая девушка, Мэй. Мы сейчас возьмем ключи у мистера Питта и пойдем туда вдвоем.
   – Да, миледи.
   Через пять минут они разыскали суперинтенданта, который только что опросил слугу Падрэга и теперь направлялся к Кезии.
   – Томас, у нас в кухне кончился запас мяса, и надо принести еще из ледника, – быстро заговорила Эмили. Она не могла извиняться за свое прежнее поведение в присутствии служанки, поэтому просто улыбнулась ему так кротко, как только могла, и заметила его удивленный взгляд. – Наверное, ключи у тебя, с тех пор как…
   Она оборвала фразу, но потом заговорила снова:
   – Ты не будешь так добр пойти с нами? Мэй боится идти одна, и я пообещала проводить ее.
   Питт пристально поглядел на свояченицу, прежде чем ответить, а потом улыбнулся:
   – Конечно. Я вас провожу.
   – Спасибо, Томас, – тихо поблагодарила миссис Рэдли. Больше ей не надо было ничего говорить. Он понял, что она извиняется.
   Найти сестру оказалось труднее. А когда Эмили ее нашла, то никак не могла подыскать необходимые слова. Шарлотта явно была все еще сердита и расстроена. Накануне она ездила в Лондон, никому не сказав зачем, и вернулась очень поздно, когда все уже легли спать. В другое, обычное время, если бы хозяева и их гости просто наслаждались выходными в загородной усадьбе, они бы, конечно, засиделись часов до двух-трех ночи, развлекаясь, но этот уикенд никак нельзя было назвать обычным. Никто не хотел задерживаться в общей компании дольше, чем это требовалось этикетом.
   И вот сестры стояли в зимнем саду, между пальмами в кадках и орхидеями, ветку которой сломал Фергал, о чем они, впрочем, не знали. Эмили проходила по холлу, увидела в саду Шарлотту и вошла, а теперь не знала с чего начать.
   – Доброе утро, – сказала миссис Питт несколько натянуто.
   – Что ты хочешь этим сказать? – спросила ее младшая сестра. – Мы же виделись за завтраком…
   – А что ты еще хотела бы от меня услышать? – фыркнула Шарлотта, удивленно вскидывая брови. – Сейчас как будто не время для легкой болтовни, и я не намерена обсуждать с тобой происходящее в доме. Мы лишь закончим тем, что опять поссоримся. И если ты не знаешь, что я думаю о твоем обращении с Томасом, то я тебе сейчас это расскажу.
   Это была угроза. Она сквозила и в позе жены полицейского, и в каждой черточке ее лица.
   Сердце Эмили упало. Неужели Шарлотта не понимает, как страшно она боялась за Джека, и не только за его жизнь – это должно быть ясно каждому, – но и за то, что он не сумеет успешно довести конференцию до конца и его карьера закончится еще прежде, чем началась? Неужели непонятно, что от него ждут слишком многого и слишком скоро, а она, его жена, переживает из-за этого? Ведь это ужасающая несправедливость! Питту тоже грозит провал в расследовании дела, но никто не покушается на его жизнь. Эмили нуждалась в обществе Шарлотты, ее помощи и поддержке, а вовсе не в гневе и раздражении. Но просить сестру о помощи бесполезно.
   Внезапно миссис Рэдли почему-то почувствовала симпатию к Кезии Мойнихэн, чего никак от себя не ожидала.
   – Да нет, спасибо, – сказала она, тоже надувшись. Не так уж ей и хотелось извиниться. – Твоя манера поведения и так весьма красноречива.
   Да, все шло не так, как Эмили планировала!
   Две сестры стояли рядом в напряженном, неприятном молчании, не зная, что теперь сказать. Темперамент и самолюбие диктовали им одно, более глубокие чувства – другое.
   В пятнадцати шагах от них в дальнем конце сада, у решетки, густо увитой виноградом с желтыми трубчатыми цветами, открылась наружная дверь. Эмили мгновенно обернулась, но разглядеть вошедших было сквозь густую листву невозможно, хотя шаги их явственно слышались.
   – Ты поступаешь неразумно, – послышался нервный голос Мойнихэна.
   Дверь закрылась с резким стуком.
   – Потому, что я с тобой не согласна? – ответила ему Айона, так же сердито и возбужденно.
   – Потому, что не хочешь взглянуть на вещи реально, – ответил ее спутник, несколько снижая тон. – Мы оба должны сделать уступки.
   – Какие же «уступки», как ты выражаешься, делаешь ты? – сердито спросила миссис Макгинли. – Ведь ты же не слушаешь, когда я говорю о самом главном для меня! Ты просто твердишь, что это все сказки и фольклор. Ты смеешься над самым священным.
   – Я вовсе не смеюсь, – возразил Фергал.
   – Нет, ты смеешься! Ты над ними потешаешься. Ты, конечно, внешне сохраняешь уважение, потому что не хочешь меня злить, но в сердце своем ты в них не веришь…
   Эмили и Шарлотта, широко раскрыв глаза, взглянули друг на друга.
   – А теперь ты обвиняешь меня за то, что я говорю или делаю, и даже за мои воображаемые тобой мысли и поступки! – продолжала возмущаться Айона.
   Мойнихэн, судя по голосу, опять начал сердиться:
   – На тебя невозможно угодить! Ты только и ищешь предлог, чтобы поссориться. Ну почему ты не хочешь быть честной…
   – Я честна! Это ты лжешь. И не только мне, но и самому себе…
   Голос ирландки оборвался.
   – Я не лгу! – закричал на нее Мойнихэн. – Я говорю тебе правду! В этом все и дело. Ты не хочешь слышать правду, потому что она противоречит твоим мифам и волшебным сказкам и суевериям, во власть которым ты отдала всю свою жизнь…
   – А ты не понимаешь, что такое вера! – крикнула она в ответ. – Ты знаешь только свои правила и принципы, умеешь только осуждать других. Да знала бы я прежде…
   Послышались быстрые шаги, а затем – звук открываемой двери.
   – Айона! – крикнул Фергал.
   Тишина. А потом негромкий вопрос:
   – Что?
   Мойнихэн тоже, судя по шагам, подошел к двери.
   – Я тебя люблю, – донесся до Шарлотты с Эмили его голос.
   – Любишь? – тихо переспросила миссис Макгинли.
   – Ты знаешь, что люблю. Я тебя обожаю.
   Последовало долгое молчание, нарушаемое только вздохами и шуршаньем ткани, а потом, наконец, дружными шагами. Наружная дверь закрылась.
   Миссис Рэдли взглянула на сестру.
   – Дорога все равно не стала легче, – сказала та очень тихо. – Поцелуи не решают спор, если он касается важных проблем.
   – Да, поцелуи совсем ничего не решают, – подтвердила Эмили. – Это просто действие, которое совершаешь, если на то есть желание, но оно не способно помочь в серьезном деле. Оно, если хочешь, только затуманивает происходящее. Очень приятно целовать кого-то, но это не мешает думать. И когда все кончено и наступает разлука, чего тогда стоят поцелуи?
   – В их случае, полагаю, им это еще не ведомо, – покачала головой Шарлотта. – Будет очень грустно, если они заплатят слишком много за возможность быть вместе, а потом обнаружат, что они этого по-настоящему и не хотели, и у них ничего не выйдет. Они тогда останутся ни с чем.
   – Не думаю, что они хотели бы это сейчас услышать, – заметила ее сестра.
   Впервые за все это время миссис Питт улыбнулась:
   – Да уж, уверена, что им бы этого никак не хотелось. Интересно, как чувствует себя Кезия? Надеюсь, что она найдет в себе силы не слишком радоваться происходящему.
   Эмили взглянула на нее с удивлением:
   – Что? Тебе нравится Мойнихэн? Мне казалось раньше, что не очень…
   – Мне он не нравится. Он холоден и напыщен, но мне нравится Кезия. И что бы собой ни представлял ее брат, он ее единственный родственник, вся ее семья. Она же нанесет себе страшную рану, если не проявит к нему немного тепла, как бы он сам к этому ни относился.
   – Шарлотта…
   – Что?
   Теперь произнести эти слова Эмили было уже не так трудно. И она знала, что лучшего момента ей не представится.
   – Я очень сожалею, что вчера набросилась на Томаса. Я знаю, это было несправедливо, – сказала она. – Я ужасно боялась за Джека. – Она и сейчас за него боялась. – Не только потому, что его снова пытаются убить, но еще и оттого, что на него возложили непосильную задачу и его же будут осуждать, если случится провал.
   Миссис Питт протянула ей руку:
   – Я знаю, как ты боишься. Положение ужасное. Но не беспокойся из-за того, что Джек не решит этой ирландской проблемы. За триста лет этого еще никому не удалось. И его скорее возненавидят, если ему это удастся.
   Эмили чуть было не рассмеялась, но ее смех мог слишком легко перейти в слезы, если бы она потеряла самообладание. Поэтому она просто взяла руку Шарлотты и крепко ее пожала, а потом обняла сестру.
   
   После того как он помог Эмили достать мясо с ледника, Питт передумал и вместо Кезии пошел искать Телмана. Им надо было продолжать расследование.
   – Опять начать с убийства Гревилла? – удивился инспектор. – Лично я вернулся бы к Денби, но, полагаю, нам этого не позволят. Ненавижу заговоры!
   – А что вы любите? – сухо спросил суперинтендант. – Приятное убийство в домашней обстановке, когда люди знают друг друга целые годы, может, всю жизнь, живут под одной крышей, внешне в любви и согласии, но тайно ненавидят друг друга? Или когда кто-то, кого невыносимо мучили и оскорбляли, решил в конечном счете сквитаться тем единственным способом, который ему представлялся возможным?
   Они вышли через конюшенный двор по усыпанной гравием дорожке на большую лужайку. Трава была влажной, но чистой и пахучей, ветер затих, и хотя погода стояла холодная, день нельзя было назвать неприятным.
   – А как насчет обыкновенной жадности? – проворчал Телман. – Кто-то кого-то стукнул по голове, ограбил, а затем я сумел найти преступников и с удовольствием предоставил суду возможность их повесить… Ну, не с удовольствием, но с удовлетворением.
   – Я был бы чрезвычайно удовлетворен, если б этого мерзавца взяли, – согласился Питт.
   – И повесили? – Инспектор искоса посмотрел на начальника. – Это на вас не похоже.
   Томас сунул руки в карманы.
   – Я, наверное, сделал бы исключение для тех, кто замышляет политический переворот и время от времени прибегает к насилию. Конечно, все это не доставило бы мне радости, но, пожалуй, я покорился бы необходимости.
   – Но сначала надо его поймать. – Слегка улыбнувшись, его подчиненный тоже сунул руки в карманы.
   – Кто же убил Гревилла? – вздохнул Питт.
   – Наверное, Дойл, – ответил Телман. – У него для этого были самые веские основания – и личные, и политические, если в политических основаниях вообще есть хоть какой-то смысл. Для меня-то в них одна только глупость.
   Он нахмурился. Ботинки у него промокли от тяжелой осенней росы, но инспектор уже привык, что его ноги постоянно сырые.
   – А кроме того, Дойл – человек влиятельный и страстно убежденный в том, во что верит, – добавил он.
   – А Мойнихэн глуповат, – сказал Томас, как бы поддакивая тому, что его собеседник сказал о политике несколькими минутами раньше.
   Но Телман только пожал плечами.
   – Мне кажется, что его сестра – это орешек потверже.
   – Согласен, – кивнул Питт. Тихо шагая по мягкой земле, они вошли в тень огромного кедра. – Я не думаю, что это Фергал убил Макгинли. Все это выглядит как случайность, бомба явно была предназначена для мистера Рэдли.
   – А О’Дэй? – спросил инспектор.
   – Он не убивал Гревилла. И Макгинли, и его камердинер в это самое время видели О’Дэя в его комнате. А он слышал их разговор о рубашках.
   – Значит, Дойл, – сказал Телман. – Да, в этом есть смысл. И вот каким образом Макгинли узнал про динамит. Они же на одной стороне! Дойл что-то ему сказал и выдал себя. Или так, или же Макгинли с самого начала участвовал в заговоре, а потом, поразмыслив, передумал.
   Томас промолчал. Его коллега был прав: это действительно было похоже на правду, как бы Томас ни сопротивлялся, ради Юдоры, такому предположению.
   Они уже прошли мимо кедра, и лучи солнца, прорывавшиеся сквозь облака, зажигали влажную траву радужными огоньками.
   – Но это нельзя ни доказать, ни опровергнуть, – раздраженно прибавил Телман, – ведь они все могут врать, чтобы друг друга выгородить. Даже миссис Гревилл может, хотя убитый – ее муж. Если она знала что-нибудь о его похождениях, то вряд ли хоть немного любила его. И она ирландка, да? Католичка… и националистка?
   – Не знаю, – резковато ответил Питт. – Может быть, она не меньше Гревилла делала, чтобы наступил мир… – Он вздохнул. – Хотел бы я знать, кого из горничных видела Грейси на лестничной площадке.
   – Этого я не выяснил, – устало заявил инспектор. – Я их всех опросил, и все говорят, что там не были.
   – Наверное, испугались…
   Суперинтендант задумчиво посмотрел на траву. Теперь они подходили к зарослям жимолости, за которыми начинались поля, плавно устремлявшиеся к стене вязов, уже почти облетевших. На западе солнце сверкало серебром на влажных крышах деревенских домов, и на фоне неба темнел шпиль церкви.
   – Испугались, так как что-то видели? – уточнил Телман, скептически глядя на шефа. – Тогда ничего не сказали, а сейчас чего-то испугались?
   – И это возможно. Скорее всего, они ничего не видели, а просто боятся и не хотят иметь к этому делу никакого отношения. Я не считаю, что этого нельзя выяснить. Видеть что-то важное могло лишь ограниченное число людей. И у нас в запасе есть по крайней мере два дня. Мы найдем разгадку, Телман!
   Инспектор улыбнулся, но совсем не весело.
   Питт обернулся и посмотрел на величественные и в то же время изящные очертания Эшворд-холла. Особняк был очень красив в свете осеннего дня. С западной стороны фасад был увит пурпурным плющом, и это яркое пятно приятно контрастировало с мягким серым цветом камня. Одно удовольствие было смотреть на этот дом. Томас искоса взглянул на своего спутника и удовлетворенно заметил, как по его лицу скользнуло мягкое выражение, словно и он был невольно тронут этой красотой.
   Они пошли обратно, шагая след в след по траве. Ноги у них совершенно промокли и закоченели.
   
   – Грейси, ты должна точно вспомнить, что  видела на лестничной площадке в тот вечер, когда убили мистера Гревилла. Вспомни, мне это необходимо, – говорил Питт полчаса спустя, отыскав свою служанку в гладильной комнате.
   Девушка была одна и выглядела крайне несчастной. Томасу показалось, что она долго плакала и теперь ей хотелось бы только одного – незаметно улизнуть и остаться в одиночестве. Но этому мешали разные обязательные для горничной дела. Суперинтендант догадывался, что слезы Грейси имеют отношение к нежным чувствам, которые она проявляла к молодому ирландцу-камердинеру Финну Хеннесси. Шарлотта просила мужа быть поделикатнее с этой темой, и ему очень не понравилось, что она считает такое предупреждение необходимым. Томас был очень привязан к Грейси. Ему претила мысль причинить ей, хотя бы ненароком, боль, и он был зол на Хеннесси за то, что тот, очевидно, пусть и ненамеренно, но заставил ее страдать. Питт колебался, нужно ли говорить ей, что он знает о причине ее горя, или будет тактичнее притвориться, будто он ничего не замечает.
   Служанка фыркнула и попыталась сосредоточиться.
   – Я уже сказала мистеру Телману, что  видела. Он вам разве не говорил? Ни на что он не годный камердинер! Наверное, и как полицейский-то не лучше?
   – Нет, полицейский он хороший. Хотя сдается мне, что ты лучше справляешься с работой сыщика, чем он – с работой лакея.
   – Да нет, на этот раз я не пригодилась. – Грейси уставилась на утюг; тот уже остыл, и она не стала притворяться, что гладит. – На этот раз мы все вам не пригодились. И я очень жалею, что это так, сэр.
   – Не волнуйся, Грейси, мы решим это дело, – сказал полицейский с убежденностью, которой на самом деле не ощущал. – Расскажи лучше о горничной с полотенцами, которую ты видела.
   Девушка подняла на него удивленный взгляд. Глаза у нее покраснели. Томас не сомневался, что она недавно плакала.
   – Вы еще не узнали, кто это? – удивилась служанка. – Вот глупая! Чего ей бояться? Ведь она ничего плохого не делала… только полотенца несла, я уже говорила.
   – Но, может быть, она что-то или кого-то увидела, – заметил Питт. – Эта горничная – единственная, которую мы не можем вычислить. Постарайся и все припомни, Грейси. Мы сейчас не располагаем почти никакими данными. Динамит мог подложить в кабинет мистера Рэдли почти любой… за исключением мистера Макгинли… или Хеннесси.
   Грейси шмыгнула носом:
   – Да, эт точно…
   Но затем она несколько просветлела лицом:
   – Я не знаю, кто она была, сэр; я бы сказала…
   – Но опиши ее так точно, как только можешь.
   – Ну, она будет меня повыше. Но, понятное дело, тут все меня выше. Она такая высокая, гордая, голову держала высоко…
   – Волосы какого цвета?
   Грейси от усилия даже сморщилась.
   – Не помню, видела я ее волосы или нет. На ней был кружевной чепчик. Настоящий такой, большой. Не то, как мой, что торчит на макушке. И кружева были не наши. Большенный чепчик, но некоторым такие вот нравятся. А волос совсем не было видно. Любые могли быть волосы.
   – А ты видела такой чепчик у других горничных?
   – Да. Горничная миссис Макгинли такой носит, – обрадовалась было девушка, но оживление ее вдруг увяло. – Но это не она была. Так я, по крайности, думаю. У нее плечи узкие, как у бутылки, а у той, что я видела, плечи хорошие, прямые.
   – Она была полная или худенькая, Грейси?
   – Сейчас подумаю. – Горничная совсем сморщилась и закрыла глаза, стараясь воскресить в памяти увиденное.
   – Начни сверху, – подбодрил ее Питт. – Какая у нее талия, тонкая или широкая? А руки ее ты видела? Как у нее был завязан фартук? Ну, расскажи, одним словом, все, что ты заметила.
   – Но ее рук я не видела… – Глаза у Греси по-прежнему глаза были закрыты. – Она держала стопку полотенцев. Несла, видать, кому-то мыться. Талия неплохая, но не самая лучшая… Нет, горничная не тонкая была, не худая. Такая, можно сказать, солидная. А, вот еще: фартук у нее был завязан не так, как следовает, не как у Гвен, к примеру. Гвен мне показывала, как надо-то, чтобы красиво то есть получалось. И я буду так завязывать, когда опять домой приеду. – Девушка с надеждой поглядела на Томаса.
   – Вот хорошо, – улыбнулся тот, – мы утрем нос всему Блумсбери… Так, значит, фартук у нее был плохо завязан?
   – Точно. Миссис Ханнакер оборвала бы все тесемки, если бы кто так завязал, так что это не могла быть служанка на все руки из Эшворда.
   – Хорошо, – радостно сказал суперинтендант, – очень хорошо. А что-нибудь еще помнишь?
   Грейси молчала, стоя неподвижно. Она усиленно думала, глядя широко раскрытыми глазами в пространство.
   – Ну, что? – настоятельно поторопил ее хозяин.
   – Ботинки, – прошептала его собеседница.
   – Ботинки? А что там с ботинками?
   – На ней не было ботинок!
   – Как, она шла босая? – не поверил полицейский.
   – Нет, ясно дело, не босая! На ней были туфли на каблуке, такие, как носят леди. Она их взяла у кого-то.
   – Откуда ты знаешь? И что… что ты видела, опиши точно!
   – Она была спиной ко мне и входила в дверь. Я видела одну ее ногу сбоку и пятку у другой ноги.
   – Но это были туфли? Какого цвета? Почему ты уверена, что это не ботинки?
   – Потому что там была строчка. А каблуки были синие. – Глаза у горничной стали совсем круглыми. – Да, каблук точно был синий!
   Питт улыбнулся:
   – Спасибо тебе.
   – А это поможет? – с надеждой спросила Грейси.
   – О да, думаю, что поможет.
   – Это хорошо.
   Томас вышел из гладильной с чувством, что впервые после того, как он нашел тело Эйнсли Гревилла, у него появилось реальное и существенное доказательство, с которым можно работать. Одна из гостивших в Эшворд-холле женщин участвовала в заговоре. Поверить в это было нетрудно. По сути дела, это свидетельство имело большой смысл, просто-таки ясный. Но оно отягчало его душу. Юдора Гревилл, урожденная Юдора Дойл, чистокровная ирландка, помогала своему брату Падрэгу бороться за свободу своей страны и делала это таким путем, который он счел подходящим. Она ненавидела своего мужа, и ей легко было его убить. Но разве могла она его не ненавидеть, если имела хоть малейшее представление о том, как он обошелся с Долл? Питт вполне мог вообразить, как повела бы себя Шарлотта, поступи он так с Грейси! Он мог бы считать, что удар по голове и толчок под воду – это еще не самое худшее, что грозило ему.
   Юдора вполне могла незаметно выскользнуть из своей комнаты, переодеться в платье и чепчик Долл или, может быть, в другой чепчик, который она взяла в прачечной. И понятно, почему она предпочла большой кружевной чепчик, – чтобы скрыть от постороннего взгляда яркий, живой цвет своих волос. Ее сразу узнали бы только по их цвету. Она могла пройти по площадке с полотенцами – вполне возможно, своими собственными – и остаться практически никем не замеченной. И это чистая случайность, величайшая удача, что Грейси, самая наблюдательная из горничных, заметила, во что были обуты ее ноги, и потом об этом вспомнила.
   Итак, Юдора могла войти в ванную, отвернувшись в сторону, чтобы муж не увидел ее лица. И Гревилл мог заметить ее, только когда было уже слишком поздно. Если бы он увидел жену и узнал, то, конечно, очень удивился бы, что она одета как горничная, но еще не испугался и не закричал бы.
   Однако Падрэг не мог подложить бомбу в кабинет Джека… Сердце Питта упало. Неужели это тоже сделала Юдора? А почему бы и нет? Да, это требовало выдержки и ловкости, но не физической же силы! И почему миссис Гревилл не может так же страстно воспринимать происходящее и проявлять мужество, когда дело касается судьбы ее страны, как и любой политик или сторонник фениев?
   Да, надо будет поговорить с Шарлоттой… Она сумеет осмотреть домашние туфли всех женщин в доме, не вызывая подозрений, иначе этот кто-то захочет спрятать или уничтожить подобную обувь. И, возможно, ей уже известно, у кого есть такие туфли. Она вспомнит, что  носят живущие в доме женщины и у кого могут быть синие каблуки.
   Однако Томасу удалось поговорить с супругой наедине только за час до ланча, когда она собиралась немного прогуляться с мисс Мойнихэн. Интересно, что такое Шарлотта сумела сказать Кезии, что та наконец простила Фергала? Надо будет потом спросить ее об этом, подумал суперинтендант. Но с этим можно подождать.
   – Шарлотта! – окликнул он жену.
   Она обернулась и хотела что-то сказать, но сразу увидела, что муж встревожен и, наверное, расстроен.
   – Что такое? – спросила Шарлотта.
   – Я кое-что узнал и хотел бы обсудить это с тобой, – тихо ответил Томас, надеясь, что Кезия его не расслышит – ведь убийцей могла быть и она, возможно, в сообществе с Фергалом. Еще одна братско-сестринская пара, кроме Падрэга и Юдоры. Да, многообещающее наблюдение…
   Шарлотта обернулась к своей спутнице, уже вышедшей за дверь террасы.
   – Пожалуйста, простите! – крикнула она вдогонку. – Мне нужно поговорить с Томасом кое о чем срочном. Извините, пожалуйста.
   Кезия улыбнулась, подняла руку в знак согласия и зашагала прочь по траве.
   – Ну, что такое? – быстро заговорила миссис Питт. – Я вижу, это нечто неприятное.
   – Расследовать, кто убил, – всегда неприятно, – ответил полицейский несколько холодно, но затем, увидев, как широко она распахнула глаза, добавил: – Нет, я не о том, что уже все узнал, – просто у меня появилось одно прекрасное свидетельство благодаря зоркости и наблюдательности Грейси. Она кое-что вспомнила о той якобы горничной, которую видела на лестничной площадке примерно тогда, когда Гревилл был убит.
   – Что? И кто же это был? – захлебнулась от удивления Шарлотта, и ее лицо внезапно стало печальным. – Это не Долл?
   – Нет, – поспешно заверил ее муж, – нет, это не Долл. Это была женщина в простроченных туфлях с синими каблуками.
   – Что?
   Миссис Питт растерялась, но в следующее мгновение все поняла. Томас знал, что она тоже подумала о Юдоре. Он смотрел на борьбу чувств в ее лице: облегчение и даже удовлетворение, быстро уступившее место жалости, а затем опять – просто внимание и сосредоточенность. Суперинтенданту показалось, что он понял, в чем дело, – вернее, он подумал, что ему так кажется. И удивился. Неужели его супруга гораздо уязвимее под своей внешней оболочкой независимости, чем он представлял себе раньше?
   – О, – сказала Шарлотта сдержанно, – ты хочешь сказать, что это кто-то из приехавших сюда дам, надевшая платье горничной поверх собственного? Но тогда, значит, она причастна к убийству!
   – Поверх своего? – удивился Питт.
   – Ну, разумеется, – поспешно стала объяснять его супруга. – Томас, чтобы надеть или снять вечернее платье, нужна уйма времени. Начать с того, что они все застегиваются сзади. Так что ей надо было найти достаточно большое платье горничной, чтобы надеть его поверх своего, и достаточно длинное, чтобы подол ее вечернего туалета не был виден. Одна только полоска шелка, торчащего из-под юбки, выдала бы ее через секунду. Ведь то, что Грейси увидела часть туфли и запомнила ее, – это удачное совпадение. А вот ткань под юбкой заметил бы каждый.
   Полицейский задумался над ее словами:
   – Это означает, что та женщина, очевидно, тоньше, чем это показалось Грейси, раз на ней было сразу два платья… Но синие каблуки?.. Ты не помнишь, кто в тот вечер был в синих туфлях?
   Миссис Питт чуть заметно улыбнулась:
   – Нет, но Эмили могла это заметить. Я ее спрошу. А если она не знает, тогда надо начать розыск. Мы придумаем, как это сделать.
   – Но только чтобы никто ничего не заподозрил, – предупредил ее суперинтендант. – Если эта женщина подумает, что мы ее ищем, она спрячет или уничтожит свои туфли. В зимнем саду, например, есть топка для поддержания постоянной температуры. И мы потеряем доказательство.
   – Я прямо сейчас расспрошу Эмили. И не беспокойся. Я буду очень осторожна и скрытна. Я могу, ты же знаешь!
   – Да, знаю.
   Тем не менее Томас посмотрел на жену с тревогой, хотя и не понимал почему. Но, возможно, его беспокойство вызывали эмоции, которые он почуял в ней, и та внезапность, с которой он это ощутил, а не какая-либо грозящая ей опасность или неверный вывод, касающийся туфель.
   
   – Туфли с синими каблуками? – быстро переспросила Эмили. – Но тогда это кто-то из нас! Я хочу сказать, это не горничная. О… я понимаю. Ты думаешь, что «синие каблуки» убили Гревилла?
   Она удивилась и опечалилась. Шарлотта встретила сестру, когда та возвращалась из кухни, где обсуждала с миссис Уильямс, что приготовить завтра на обед. Слуги расспрашивали ее, сколько времени гости еще пробудут в Эшворд-холле, но этого хозяйка, разумеется, не знала. И теперь две сестры шли по коридору к длинной галерее, которая выходила на главный сад, где вряд ли мог кто-нибудь прогуливаться в это время дня. Мужчины вернулись к своим дискуссиям, желая достичь какого-то соглашения, а женщины проводили досуг в одиночестве. Так как две из них только недавно овдовели, ни о каких развлечениях не могло быть и речи.
   Эмили закрыла дверь в галерею, представляющую собой длинное, вытянутое вдоль фасада помещение с окнами на юг и теперь наполненную бликами света и тени, так как дул ветер и облака то и дело закрывали солнце.
   – Кто же носил синие туфли? – настойчиво допытывалась Шарлотта, закрыв за ними дверь.
   – Не помню, – развела руками ее младшая сестра.
   – Как бы то ни было, можно надеть синие туфли под платье, сочетающееся с ними по цвету, или же самое приемлемое в данной ситуации. Никто из присутствующих женщин не настолько богат, чтобы покупать туфли точно под цвет платья. За исключением, наверное, Юдоры.
   – Откуда ты знаешь? – Миссис Рэдли искоса взглянула на сестру.
   – Не будь такой наивной!.. Просто я наблюдательна. И еще, ты, может быть, не знаешь, но мне известно, что модно в этом сезоне… и сколько эти вещи стоят. И я могу отличить дорогой шелк от дешевого, а шерсть – от бомбазина или от шерсти, смешанной с хлопком. Так кто был в синем?
   – Постараюсь вспомнить…
   – Мне кажется, что это не Кезия.
   – А почему? Потому что она тебе нравится? А мне сдается, у нее хватило бы нервов сделать такое, – возразила Эмили. – И я не думаю, что на это способна Айона Макгинли. Она вся соткана из мечтаний и романтических грез. Она скорее может об этом говорить и понуждать других к подобным действиям, чем действовать сама.
   – Может быть, – согласилась Шарлотта, – хотя все эти романтические устремления могут быть только позерством… Но у меня есть более практическое основание не подозревать Кезию. Она довольно хорошо сложена, но при этом плотная женщина и, надев на свой наряд платье горничной, выглядела бы просто… необъятной. И Грейси это обязательно заметила бы. И потом, чье платье Кезия могла бы напялить сверху? Кто из горничных достаточно для этого полон?
   – Таких нет. Может быть, ты и права… Но, таким образом, остаются сама Юдора, что очень похоже на правду, или Айона.
   – Или Джастина, – прибавила миссис Питт.
   – Джастина? Да скажи на милость, зачем ей-то убивать Эйнсли Гревилла? – Эмили категорично замотала головой. – И потом, она не ирландка. И никогда не встречалась с ним раньше, и вообще собирается выйти замуж за его сына… Нет, клянусь небом, ты не права!
   – Да, я не могу придумать тут никакого резона. Тем более что и денег они с Пирсом много не унаследовали бы.
   – Ну, не надо таких приземленных суждений, – скорчила гримаску миссис Рэдли.
   – Но люди убивают из-за денег, – заметила ее сестра.
   Однако Эмили словно бы не слышала ее и этим достаточно ясно выразила свое мнение.
   – Синее платье, – напомнила ей миссис Питт.
   – Я думаю! – отозвалась миссис Рэдли. – Нет, я не видела Юдору в синем. Она предпочитает теплые тона и оттенки зеленого. Мне кажется, синий цвет ей не к лицу. – Она пожала плечами. – Хотя это, конечно, не значит, что она не могла надеть синее платье. Люди иногда так ужасно одеваются… Ты помнишь Хетти Эпплби? Со своими волосами мышиного цвета она надела желтое. И выглядела как кусок сыра!
   – Нет, не помню.
   – Ах, ну до чего же ты ненаблюдательна, – поморщилась Эмили. – Просто не понимаю, как ты можешь оказывать Томасу хоть малейшую помощь!
   – На Джастине было кремовое платье с синим, – игнорируя ее придирки, сказала Шарлотта.
   – Но мы же решили уже, что у Джастины не могло быть никакого повода. А я теперь вспомнила, что на Айоне тоже было синее платье, темно-синее, как море ночью. Ужасно как романтично! И Фергал Мойнихэн едва мог отвести от нее взгляд.
   – Он бы не мог от нее оторваться, что бы она ни надела… Нет, лучше пойдем и поглядим на ее обувь.
   – Сейчас?
   – А почему нет?
   – Потому что Айона окажется как раз у себя, – заметила Эмили. – Не можем же мы вторгнуться к ней и сказать: «Пожалуйста, можно нам взглянуть на весь ваш гардероб и поискать, нет ли у вас туфель с синими каблуками, потому что они были на вас, когда вы убили Эйнсли Гревилла, принимавшего ванну».
   – Ну, я не это имела в виду…
   – Ты выйдешь из-за стола, когда все мы будем завтракать, – сказала миссис Рэдли, – а я задержу за столом всех остальных. Ты извинишься, сошлешься на головную боль и выйдешь.
   – А что ты подразумеваешь под «задержу за столом всех»? – чуть насмешливо спросила Шарлотта. – Как бы им ни нравился ланч, у них ведь все равно есть еще дела.
   – Я позабочусь о том, чтобы они не скоро ушли из-за стола. Я бы и сама проверила комнаты наших гостий, но мне-то не сослаться на головную боль, даже действительную. Я-то хозяйка! А ты почему не хочешь это сделать? Испугалась?
   – Нет, конечно! – негодующе вспыхнула миссис Питт. – Просто я не хочу, чтобы это была Юдора, – не хочу ради Томаса. И не желаю, чтобы убийцей оказалась Джастина, потому что она мне нравится.
   – А я вообще не хочу, чтобы это был кто бы то ни было, – ответила Эмили. – Потому что Эйнсли Гревилл, наверное, вел себя не как джентльмен. Но что толку желать невозможного?
   – Ладно, я узнаю, чьи эти синие туфли, еще до конца ланча.
   
   Питт ушел, и недолгое облегчение, которое испытала Грейси в его присутствии, исчезло. Только одно ее радовало: горничной, которую она видела, не могла быть Долл Эванс. Долл была выше. Это уж точно. И Грейси не представляла, что эта девушка может взять чужие туфли. А если бы она все-таки взяла и надела их, то стала бы еще выше. Только сейчас Грейси поняла, как она боялась, что это именно Долл вошла в ванную, ударила Гревилла по голове и опустила его бесчувственное тело под воду. Ведь у нее были все основания для убийства. Грейси нисколько не сочувствовала Эйнсли Гревиллу. Любой человек, который мог обойтись с девушкой и своим собственным ребенком таким образом, должен был тоже сильно пострадать. Вот только никто не может пострадать сам, не заставляя страдать вместе с собой и других…
   Грейси не могла выкинуть Финна из головы. Боль, которую он должен был теперь испытывать, раздирала служанке сердце. Разочарование так тяжело переносить, это одна из самых больших горестей жизни! Если Хеннесси так заблуждался насчет убийства Ниссы Дойл и того, каким представлял себе свой народ, то, наверное, он и во многом другом ошибался? И наверняка сейчас он этим мучается… Что еще может оказаться неправдой? Если его единоверцы могут убить родную сестру, то что же они за люди? И за что тогда они, в сущности, борются? Если Финн так страстно предан своим людям, то каково ему теперь переносить известие о том, что они его недостойны, и не только его, но и всех остальных порядочных людей? И сколько еще существует лжи, в которую они все по-прежнему верят?
   Он должен сейчас мучиться этими вопросами. Он, наверное, страшно одинок и растерян. В каких-то пятнадцать минут Грейси разрушила верования всей его жизни, чувство единства со своим народом, чувство преданности, справедливости его гнева и все, чем он сам себе казался. Нет, она не должна была так поступить с ним! Некоторым истины надо сообщать осторожно и мягко, постепенно…
   Неотложных дел у Грейси пока не было. Одежда Шарлотты была в отличном состоянии, и сама хозяйка нисколько сейчас не нуждалась в том, чтобы ее служанка сидела и разговаривала с ней или читала, как иногда требуется от настоящей горничной. У этой женщины у самой дел всегда было выше головы, и ни на что не хватало времени. Но она и жила не как все люди. Наслаждаясь потрясающе интересной жизнью у Питтов, Грейси постоянно ужасалась тому, как скучно живут настоящие господа. И как это Гвен и Долл выносят такую монотонную, однообразную жизнь, когда один день похож на другой?
   Нет, ей нужно пойти поискать Финна и помириться с ним. Сейчас он очень нуждается в ее дружбе. И ей хотелось попросить у него прощения. Она действовала, не подумав хорошенько.
   Решено. Грейси вышла из гладильной и отправилась искать юного ирландца.
   Финна не было ни в одном из тех помещений, где он обычно бывал, когда исполнял свои привычные обязанности. А спрашивать, где он, горничной не хотелось. Не надо, чтобы люди знали, каково у нее на сердце. Грейси была болезненно самолюбивой, а кроме того, замечала, что сама она очень наблюдательна и всегда замечает, как ведут себя другие люди. Так, например, девушка могла многое порассказать о женщине-поденщице, которая приходила к Питтам на дом для тяжелой работы. Чем меньше вокруг тебя людей, тем меньше они знают о твоей личной жизни и тем меньше интересуются не своими делами.
   Проискав Финна минут сорок пять и в доме, и снаружи, Грейси поняла, что он может быть только в одном месте – в собственной комнате. Конечно, она еще никогда там не бывала, но, наверное, сейчас, в таких чрезвычайных обстоятельствах, это для него лучшее место. И даже если Грейси застанут у него, Шарлотта ее за это не уволит, после того как девушка объяснит ей, зачем она туда пошла. И Макгинли уже не сможет уволить своего камердинера – он, бедняга, мертвый… Худшее, что может быть, – это что на ее счет начнут перешептываться и хихикать. Но даже это лучше, чем бросить сейчас Финна одного, когда он так страдает от разочарования. Надо сказать ему, что ей очень-очень жалко и что она извиняется…
   Грейси тщательно осмотрелась, нет ли кого поблизости, и только потом взбежала по мужской лестнице. Постоянные слуги Эшворд-холла жили в комнатах, расположенных ближе к лестнице, и старшие слуги занимали, естественно, лучшие помещения. У лакеев, чистильщиков обуви и им подобных комнаты были поменьше и подальше. Приезжие камердинеры и другие слуги жили на верхнем этаже, под самой крышей.
   Но где же комната Финна? Надо подумать. У слуг все устроено в порядке старшинства их господ. Слуги обедали, их обслуживали, им даже подавали или не подавали сладкое в зависимости от важности положения их хозяев. Значит, самый главный здесь мистер Уилер. Он обслуживал мистера Гревилла, председателя этого несчастного совещания. Кто следующий? Надо думать быстрее! Нельзя, чтобы ее здесь застали! Никто же не поверит, что она зашла сюда, просто глупо спутав лестницы.
   Мистер Дойл и мистер О’Дэй – тоже очень важные господа. Значит, комнаты Финна и камердинера мистера Мойнихэна будут дальше, а после них, наверное, идет комната Телмана. Мысль о том, что она ненароком может налететь на угрюмого инспектора, заставила горничную так съежиться, что ей стало трудно дышать.
   Может быть, не стоило все это затевать?
   Нет, вперед! Не будь трусихой! Надо воспользоваться шансом. Попытаться. И не стоять здесь, словно садовая статуя. Надо постучать.
   Девушка стукнула в одну из дальних дверей, но никто не ответил.
   Она постучалась в следующую дверь. Руки у нее тряслись.
   Последовало недолгое молчание. Потом она услышала шаги.
   Сердце забилось у нее в груди молотом, гулом отдаваясь в ушах.
   Дверь открылась. Это был Финн.
   Слава тебе, Господи! Но что ему сказать?
   – Извини меня! – вырвалось у горничной.
   – Грейси! – Юноша удивился и на мгновение растерялся, не зная, что сказать и как поступить.
   – Прости, что я рассказала тебе о Чиннери, – объяснила нежданная гостья. Если бы она не сказала этого сейчас, то уже никогда бы не собралась с духом. – Я не должна была все так вываливать на тебя сразу. Может, мне и вообще не надо было тебе говорить. Из-за одной враки еще не надо думать, что все дело неправое.
   Черные глаза Хеннесси расширились от удивления и замешательства.
   Больше мисс Фиппс ничего не могла придумать. Она не могла солгать, что рассказанное ею – неправда, да и Финн не мог этого от нее ожидать. Наверное, зря она к нему пришла. Но вид у него был такой несчастный, что, наверное, она как-нибудь может его утешить? Любовь чего-нибудь стоит или нет?
   Молодой человек очень медленно улыбнулся.
   – Тебе лучше войти, – посторонился он, – если тебя увидят, то выйдут неприятности.
   Девушка заколебалась, но только на мгновение. Они еще не все друг другу сказали. И он был прав. Каждую минуту кто-нибудь из обитателей этого этажа мог подняться к себе наверх. И если ее застанут в коридоре у комнаты слуги-мужчины, она попадет в очень щекотливое положение. Поэтому горничная прошла мимо Финна в комнату, обставленную так же просто, как ее собственная. Здесь было почти тепло и достаточно удобств для непродолжительного пребывания. На постели – простыни и одеяла, рядом – деревянный стул, ситцевые занавески у чердачного окна, умывальник с кувшином и тазом, небольшой шкаф для фраков и брюк, комод с тремя ящиками для белья и всего остального, что можно сложить, не опасаясь помять. На полу был плетеный, весь в узлах, коврик. Направо, у стены стоял маленький стол, а перед ним – второй стул. Сейчас на столе лежали газета и листок бумаги, похожий на небольшое письмо, а около него Фиппс заметила конверт, открытую книгу, кожаный ремень для правки бритвы, синюю бумагу и кучку свечей.
   Хеннесси стоял молча и смотрел на нее.
   – Мне все равно, что говорят о братьях Дойл, все равно, что они сделали и как это понимать, – сказал он жестко. – Может, они и ошиблись, когда считали, что виновен Чиннери, но по сути это правда. И голод, и трагедия нашего народа – это все правда истинная.
   Молодой человек смотрел на свою подругу так, словно она собиралась все отрицать. Глаза у него блестели, взгляд был холоден, и он немного выставил вперед подбородок.
   «Надо быть терпеливее, надо помнить, как он уязвлен», – повторяла про себя Грейси. Это для нее все легко. Никто не сокрушал ее представления о близких людях, не разрушал ее мечты, не ронял в ее мнении любимых и уважаемых людей, которые определяли всю ее жизнь и которым она отдавала все свое время и заботы.
   И она глубоко вздохнула.
   – Конечно, – согласилась девушка. – Я слишком поторопилась все тебе выложить.
   Ирландец немного смягчился.
   Но ей надо было быть осторожнее. Не стоило во всем уступать в этом споре, иначе Финн мог подумать, что она делает это из слабости или что вообще изменила своим взглядам. Ему самому это не понравится. Хотя она и не станет этого делать. Как же это больно – так любить человека, с которым тебя разделяет пропасть, у которого другие убеждения, иные понятия о чести и верности, и это уже невозможно изменить. Слишком много у них обоих взаимных долгов, испытаний, потерь, омытых слезами. Как, например, мистер Мойнихэн и миссис Макгинли ухитряются поладить?
   – Но ты ничего не поняла, – сказал Хеннесси задумчиво. – Ты не можешь понять, хотя в этом и не виновата. Для этого нужно быть ирландкой и самой видеть все страдания и творимую несправедливость.
   – Но страдают все, так или иначе, – резонно ответила мисс Фиппс. – Ведь не только ирландцам холодно и голодно, не только они всего опасаются и одиноки, не только они бродяжничают и сидят за решеткой, когда ничего такого не сделали или не могли не сделать. Это со всеми бывает. Иногда даже английских джентльменов вешают за то, чего они не делали.
   Молодой человек посмотрел на нее с откровенным недоверием.
   – Да, так бывает, – настойчиво повторила горничная. – Я работаю в доме у полицейского. И такое знаю, о чем ты и понятия не имеешь. И не надо считать, что во всем мире страдаете только вы.
   Лицо у Финна потемнело.
   – Не то чтоб ты не имел права сражаться за лучшую долю, – поспешно прибавила Грейси, – и что Ирландия не имеет права сама жить, как хочет. Но что же делать с такими, как мистер О’Дэй и мистер Мойнихэн? С ними тоже надо все устроить по справедливости. Ты же не хочешь быть несправедливым, нет?
   – Свобода Ирландии – вот что такое справедливость, – ответил ее собеседник, пытаясь сдержать возрастающий гнев, который уже звучал в его голосе. – Грейси, послушай меня! – Он сел на край постели, указав девушке на стул, и она тоже присела. – Ни за неделю, ни за целый год ты не сможешь понять, что это такое, когда крадут твою землю, убивают твоих близких. А это продолжается уже не одну сотню лет, вот почему ненависть и укоренилась так глубоко.
   Он покачал головой, и лицо у него сморщилось, точно от боли.
   – Я не могу тебе все рассказать. Ты должна сама все увидеть, собственными глазами убедиться, что одни люди могут обращаться с другими, такими же живыми людьми, подобным образом. Причем все эти люди одной породы, они так же голодают и мерзнут, точно так же работают, спят и любят своих детей. Это люди, у которых те же самые мечты о будущем, те же страхи и опасения, что оно не наступит. Это все бесчеловечно, однако так было несколько веков, и так все еще происходит.
   Финн наклонился вперед, и глаза у него сверкнули, как бриллианты. Он говорил настойчиво и гневно:
   – Мы должны положить всему этому конец, и навсегда, чего бы это нам ни стоило. Прошлое велит нам думать прежде всего не о себе, а о тех, кто сейчас еще не вышел из детского возраста, или о тех, кто у нас еще родится.
   Горничная ничего не ответила на это – она слушала, не сводя с него глаз.
   – Послушай, Грейси! – У Хеннесси дрогнули от возбуждения руки. – Ничто драгоценное нельзя купить задешево. И если мы дорожим нашим будущим, мы должны быть готовы платить!
   – Понятное дело, – тихо ответила девушка, но, едва согласившись, ощутила внутреннее беспокойство.
   А ее друг продолжал, не замечая неуверенности, мелькнувшей у нее на лице:
   – История может быть жестокой, Грейси. – Теперь он улыбался, и взгляд его немного прояснился. – Мы должны иметь достаточно мужества, чтобы верить в то, во что верим, и иногда это очень трудно, однако великие перемены совершаются не трусами.
   Фиппс подумала, что великие перемены иногда делаются бессовестными людьми, но промолчала.
   – Спасибо, что пришла, – сказал Хеннесси ласково. – Мне было неприятно с тобой ссориться.
   И он протянул ей руку.
   Служанка протянула в ответ свою, и молодой человек обхватил ее пальцами, сильно и мягко. Потом он притянул Грейси к себе, и она охотно повиновалась ему. Очень нежно Финн поцеловал ее в губы и отпустил. Девушка откинулась назад с ощущением мира и счастья в душе. Хотя спор их не закончился. Грейси все еще считала, что некоторые мысли этого юноши неверны, но их общее направление было правильным, а обо всем остальном можно было поговорить и попозже. Стараясь не задеть его чувств, Грейси улыбнулась своему новому другу, ее пальцы выскользнули из его руки. Желая поудобнее устроиться на стуле, она оперлась о стол и взглянула вниз, потому что случайно сдвинула синюю бумагу и свечи.
   – Не прикасайся! – Финн сильно подался вперед, лицо его вдруг стало жестоким, и он весь напрягся.
   Горничная застыла на месте, уставившись на него в испуге. Прежде она еще никогда не видела этого человека таким сердитым! И еще что-то в его лице изменилось – теперь оно было почти некрасивым и чужим. Грейси дотронулась до двух свечей. Они были разные: одна восковая, как все известные ей свечи, а другая – немного липкая, не такая, как первая…
   – Не трогай, – процедил Хеннесси сквозь зубы.
   – Извини, – сказала Грейси дрогнувшим голосом, – я ничего плохого не хотела.
   – Нет, ну конечно, нет, – молодой человек словно с трудом подыскивал слова. Казалось, его обуревает какое-то чувство, и он ему сопротивляется. – Ну… просто… не надо ничего трогать, – сбивчиво объяснил он.
   Девушка почувствовала, как по всему ее телу пробежала дрожь ужаса. А вдруг это не свечка, как она сперва подумала? Она не заметила в ней фитиля. А как выглядит динамит?..
   Грейси взглянула в лицо юноши, и сердце у нее похолодело от горестного сознания, что она не ошибается. Если бы это была обычная свеча, ее можно было бы рассматривать и трогать, и они с Хеннесси не стали бы так внезапно чужими друг другу…
   Горничная сложила руки на груди, чтобы Финн не заметил, как они дрожат.
   Ирландец все еще наблюдал за ней. Он, наверное, увидел, как она переменилась в лице. Догадался ли он, какая страшная мысль стучит у нее в висках?
   – Грейси? – позвал ее молодой человек.
   – Да!
   Она ответила слишком поспешно – и сразу это поняла. Поняла по его взгляду. У Финна был материал для бомб. И одна из них взорвалась в кабинете и убила Лоркана Макгинли, его собственного хозяина.
   Девушка встала, не сознавая, что делает.
   – Мне надо идти, – сказала она, едва не задохнувшись.
   Ей пришлось глубоко вздохнуть, потому что воздуха не хватало. Кое-как она пробралась к двери, твердя про себя, что надо будет остановиться, повернуться и посмотреть на Хеннесси как ни в чем не бывало. Она должна как-то объяснить свой внезапный уход, вернее, бегство. Все что угодно, как угодно, только не говорить правду!
   – Если кто войдет и меня здесь увидит, то хлопот не оберешься. Достанется обоим, – вырвалось у нее. – Я ведь только хотела сказать, что извиняюсь. Не надо было мне всего тебе говорить тогда.
   – Грейси…
   Финн тоже встал и двинулся к ней.
   Она заставила себя улыбнуться. Наверное, улыбка получилась вымученной, фальшивой, и юноша тоже это понимал. Однако горничная должна была выбраться отсюда… сейчас же… сию минуту. В голове у нее был полный хаос. Она не могла поверить в то, что увидела, – слишком это было ужасно. Наверное, всему этому есть какое-то другое объяснение, но остаться и узнать, что к чему, нельзя.
   Девушка потянула на себя дверь дрожащими руками и, споткнувшись, едва не упала на пороге.
   – Грейси!
   Ирландец вышел за ней.
   Она пустилась бежать, не оглядываясь, стуча каблуками по ступенькам мужской лестницы. Затем стремглав промчалась по коридору – и почти налетела на Долл.
   – Прости, – пробормотала она, задыхаясь, – я не хотела.
   – Грейси! С тобой все в порядке? – в тревоге спросила горничная Юдоры. – Ты ужасно выглядишь!
   – Голова болит, – ответила девушка и приложила ладонь ко лбу, словно чувствуя боль. Сзади она услышала шаги. Это должен был быть Финн. Но он не войдет сюда, пока здесь Долл.
   – Хорошо бы сейчас… немного лавандового масла или чего-нибудь. Может, чашку чая, – прошептала Грейси.
   – Я сейчас принесу, – сразу же предложила мисс Эванс. – Ничего удивительного, что голова разболелась. Здесь сейчас такое происходит… Пойдем, я помогу тебе.
   Отказа она бы не приняла, и Грейси согласилась. Выбора у нее не было, а в голове лихорадочно роились мысли, не давая ей возможности сосредоточиться. Она послушно последовала за Долл в буфетную, где были чайник с водой и небольшой очаг. В коридоре как будто никого не было. Грейси села на стул, а ее приятельница захлопотала рядом.
   Что сделал Финн? Как он достал динамит? Сам ли смастерил бомбу? Разве Питт не доказал, что он не входил в кабинет? Он бы подумал об этом, он всегда все понимает заранее… И Финн не мог убить мистера Гревилла. Мистер О’Дэй видел или слышал, как он в это самое время с кем-то разговаривал.
   Долл приготовила все для чая. Чайник уже зашумел. Грейси надо было все как следует обдумать, она должна была привести мысли в порядок. В голове у нее стучала кровь. Наверное, Финн кому-то помогает. Скорее всего, мистеру Дойлу, – это больше похоже на правду. Он с ним на одной стороне и, наверное, притворялся, что он за мистера Макгинли…
   – Грейси? – позвала девушку мисс Эванс, но та ее не слышала.
   Нет, тут должно быть какое-то другое объяснение! Финн – не такой человек, чтобы так жестоко обходиться с другими. Кто-то его использует, кто-то очень страшный и злой рассказывает ему все эти лживые сказки о таких людях, как Нисса Дойл и Дристан О’Дэй, и заставляет его делать ужасные вещи, а Финн даже не понимает, чем это все может кончиться…
   – Грейси? – наконец услышала служанка зовущий ее голос.
   Она взглянула вверх. Перед ней стояла Долл с чашкой, очень встревоженная.
   – Спасибо.
   Девушка, обжигаясь, стала осторожно прихлебывать чай. Он был очень горячим и пах цветами.
   – Это камомель, – объяснила Эванс, – хорошо от головной боли и расстройства чувств. Да, ты очень плохо выглядишь. Знаешь, иди-ка лучше и полежи. Я поухаживаю вместо тебя за миссис Питт, если ей что-нибудь понадобится, хочешь?
   Фиппс через силу улыбнулась:
   – Не надо, у меня все в порядке, спасибо тебе! Через минуту-две все пройдет. Это просто… потому… что все так ненавидят друг друга, и от этого всем очень плохо. Не знаешь, кому можно верить, а кто вроде как замышляет что-нибудь такое ужасное.
   – Знаю. – Долл села рядом на стул с чашкой чая в руке. – Сдается мне, что мы никому не должны верить, разве что одному твоему мистеру Питту.
   Грейси кивнула, но решила пока ничего не говорить хозяину о своих подозрениях и о том, что она видела в комнате Финна. Может, она ошиблась. Ведь она ничего не знает о динамите. И, может, ей только почудилось, что у молодого человека было такое выражение лица…
   Она тихонько отпила чаю. Да, он был еще очень горячим, но довольно приятным на вкус, и постепенно ей становилось лучше.
   Однако весь остаток дня девушка не могла отделаться от страха. А все-таки, может, рассказать обо всем Питту? Может, он единственный, кто знает, был ли это динамит и знал ли Финн, что совершает, или же его кто-то использует? Ведь он был так потрясен смертью мистера Макгинли! Грейси это знала. Она видела его лицо. И если бы он ожидал, что бомба скоро взорвется, то не стоял бы так близко к двери кабинета и его бы не отшвырнуло взрывной волной?
   Нет, все это непонятно.
   Она была в прачечной и полоскала нижние юбки, когда, подняв глаза, увидела на пороге Хеннесси. Больше в прачечной и поблизости никого не было. Гвен ушла, а девушки-прачки пили чай. Грейси специально выбрала именно это время для стирки, не желая ни с кем разговаривать. Но теперь ей ужасно захотелось, чтобы рядом кто-нибудь был, хоть одна живая душа.
   – Грейси! – шагнул к ней ирландец. Лицо у него было мрачным, а взгляд встревоженным. – Надо поговорить кое о чем…
   – Здесь не место, – сказала горничная тихо, задыхаясь и поняв вдруг с отчаянием, что боится этого человека. Не то чтобы ей не хотелось узнать правду или услышать его объяснения, пусть даже лживые, но ее охватил настоящий физический страх. – Кто-нибудь может войти. – Грейси услышала свой голос словно со стороны – тонкий, боязливый, почти писк. – Девушки сейчас пьют чай. И теперь в любую минуту могут войти.
   – Нет, они не придут, – сказал Хеннесси ровно, подходя к ней. – Они ушли только пять минут назад и будут прохлаждаться еще полчаса, если нет большой стирки.
   Служанка оглянулась и увидела небольшую горку нестираного нижнего белья. И ни одной простыни или полотенца! Все большое белье прачки постирали раньше. А так как день был ветреный, то почти все оно уже высохло на сквозняке и теперь висело, дожидаясь, когда его погладят. В комнате хорошо пахло чистым бельем.
   – Нет, они придут сейчас, – соврала девушка, держа в руках мокрую нижнюю юбку и выжимая ее что есть силы, словно это было какое-то средство защиты.
   Молодой человек подходил все ближе. На лице его появилось странное выражение, словно ему не хотелось делать то, что он делает, но ничего другого ему не оставалась.
   Служанка отступила от ушата, все еще держа в руках юбку.
   – Грейси, – сказал Финн рассудительно. – Подожди…
   – Здесь не место, – повторила девушка, пятясь назад. Она очень хорошо выжала юбку. Может, было бы лучше, если бы та оставалась мокрой?
   – Я ведь только поговорить с тобой хочу, – искренно пояснил юноша.
   Горничная обогнула скамейку с деревянными ушатами и скользнула к дальней двери, мимо медных, еще теплых, котлов.
   Хеннесси продолжал идти к ней.
   Девушка подняла длинный деревянный шест, которым прачки крутили простыни в ушатах.
   – Грейси! – Вид у ирландца был такой, словно она его уже ударила.
   Смешно! Ей надо притвориться, что она ничего не видела, и вести себя с достоинством. Что она такое воображает? Что он собирается задушить ее в прачечной?
   Да, она так и думает! А почему нет? Мистера Гревилла утопили в его собственной ванне, а мистера Рэдли взорвали бы, когда он сидел бы за столом в своем кабинете, если бы вместо него не взорвали мистера Макгинли.
   Грейси швырнула в него шест, повернулась и побежала, стуча каблуками по каменным плиткам пола. Юбка развевалась, путалась вокруг ее ног и мешала ей бежать. Финн, наверное, бросился за ней, сейчас он ее догонит! Она слышала его, слышала, как он бежит и зовет ее. Что, если он ее поймает? Теперь он был зол, и она его ушибла. Девушка чувствовала, как он злится.
   Грейси никогда не бегала так быстро. Пулей летя по линолеуму коридора, она резко обогнула угол, задев стену, с трудом удержалась на ногах, расставив руки, и, как пушечное ядро, ударилась о кого-то. И закричала от ужаса.
   – Эй, что такое? Что с тобой? Можно подумать, что за тобой мчится сам дьявол!
   Это был мужской голос. С ирландским акцентом. Человек схватил ее.
   Горничная подняла голову, и сердце у нее почти остановилось. Это был мистер Дойл. Он держал ее за запястья и улыбался.
   Она развернулась и изо всей силы ударила его мокрой юбкой по лицу, а потом пнула ногой в голень.
   Падрэг вскрикнул от боли и удивления и отшатнулся.
   Вырвавшись у него из рук, девушка снова помчалась сломя голову к зеленой двери, а потом в коридор. Попавшийся ей на пути лакей с изумлением воззрился на нее.
   – С вами все в порядке, мисс? – спросил он, нахмурившись.
   Грейси все еще держала в руках юбку. Чепчик у нее слетел, а лицо, наверное, было ярко-красным.
   – Да, совершенно, – ответила она с максимально возможным достоинством. – Спасибо, Олберт.
   Затем девушка перевела дух и решила, что надо подняться в комнату Шарлотты. Это было, наверное, единственное место в доме, где ей не грозила опасность.
  
         Глава 11
   
   Нелегко было искать туфли с синими каблуками! За ланчем Шарлотта встала, извинилась перед всеми, кто сидел за столом, и ушла, сославшись на недомогание. Пусть все считают, что это расстройство желудка. Об этом никто никогда не расспрашивает подробно, и никто не почувствует себя обязанным ее сопровождать. В таких случаях человеку больше всего нужно одиночество.
   Как только Шарлотта удалилась на достаточное расстояние от столовой, она побежала наверх. Лакей, которого она встретила, обеспокоенно взглянул на нее, но ничего не сказал. Ему не положено было интересоваться, почему некоторые гости ведут себя эксцентрично.
   Грейси видела на лестничной площадке не Кезию – в этом Шарлотта была почти уверена. Мисс Мойнихэн слишком хорошо сложена. Нет, это одна из оставшихся женщин. Миссис Питт опасалась, что это Юдора. Ведь у нее, кроме всего прочего, был мотив для убийства, и любая женщина ее поняла бы.
   Шарлотта уже знала, где чья комната. Надо было начать со спальни Юдоры, которую, слава богу, кто-то сегодня уговорил сойти вниз к ланчу. Было бы крайне неудачно, если бы обе овдовевшие женщины решили остаться у себя – для этого им не потребовалось бы изобретать какой-нибудь предлог. Хозяйка дома хорошо потрудилась, чтобы выманить их: это был тяжкий труд. Но Эмили – хороший дипломат, и ее не пришлось убеждать, что необходимо было как можно скорее разрешить загадку преступления, что это было крайне важно. Она все еще с трудом контролировала себя и старалась не показывать, как боится за Джека. И тут ей как раз представилась возможность сделать что-то реальное, нашелся выход для физической и нервной энергии, способ чем-то помочь.
   Шарлотта постучалась в дверь к Юдоре – так, на всякий случай, вдруг в комнате была Долл.
   Ответа не последовало. Молодая женщина открыла дверь, вошла и сразу же направилась в гардеробную. Времени было в обрез, и требовалось быстро сообразить, в каком из шкафов находится обувь. Миссис Питт заглянула в первый шкаф и увидела целый ряд вечерних платьев. Как же это ужасно – рыться в вещах другой женщины без ее ведома! И какие же это прекрасные платья… Все из дорогого, тяжелого шелка или тафты… А какие тонкие кружева, гладкая шерсть и габардин! Капюшон дорожного плаща был оторочен очень ценным мехом. А какие цвета! Они бесподобно подошли бы самой Шарлотте. И это все свои платья, не заемные. Жена полицейского ощутила укол зависти.
   Но это же абсурд – так думать! Кому нужны красивые платья ценой замужества с таким человеком, как Эйнсли Гревилл?
   Ботинки и туфли стояли на подставке под платьями и на одной из боковых полок. Шарлотта сразу же увидела, что все они темных теплых тонов, а синих или имеющих синие каблуки среди них нет и в помине.
   Она не поняла, легче ей от этого стало или нет. Значит, это Айона или Джастина. Лучше бы Айона!
   Да, очень некрасиво и даже подло рыскать вот так в спальнях других людей. Там все так лично, интимно… Это место, где можно быть самой собой, где раскрываются все секреты и отбрасываются уловки, где не нужно быть настороже и можно чувствовать себя защищенной от чужих взглядов, обнаженной во всех смыслах слова, и спокойно, безмятежно отдыхать или спать. В спальне Юдоры слегка пахло лилиями, и стоял еще какой-то запах, более тяжелый и пряный. Наверное, это пахнет ее любимыми духами.
   Шарлотта подошла к двери, открыла ее и осторожно выглянула наружу. Это было совершенно бесполезно, и она сразу это поняла. Ведь если кто-то увидит, как открывается дверь, он обязательно посмотрит в эту сторону и увидит ее. И она ничем не сможет оправдать свое незаконное вторжение, никак не сумеет объяснить, зачем вошла в комнату Юдоры.
   Но в коридоре было пусто.
   Миссис Питт выскользнула из чужой спальни как раз вовремя. Из-за угла вышла Долл. Она показалась Шарлотте еще красивее, чем раньше, и впервые за все время миссис Питт увидела, как та улыбнулась. Горничная шла, высоко подняв голову, и двигалась легко и свободно. Шарлотта не знала, почему в ней произошла перемена, но при виде начавшейся улыбаться Долл она тоже почувствовала себя счастливой. Если кто-нибудь в этом доме и заслужил немного радости, то это, конечно, служанка Эйнсли.
   – Добрый день, миссис Питт, – весело приветствовала ее горничная, – вам что-нибудь нужно? Могу я помочь?
   Шарлотта была довольно далеко от своей собственной комнаты, но вряд ли могла сказать, что заблудилась. Она тщетно поискала в уме какую-нибудь вероятную отговорку, но ничего не придумала.
   – Нет, спасибо, – просто ответила миссис Питт и поспешила мимо Долл в другой конец коридора к лестничной площадке.
   Да, неприятность… Она хотела обыскать комнату Джастины, но ведь Эванс будет поблизости… И, возможно, ланч уже кончился, а Эмили не удастся удерживать всех за столом до бесконечности. Обыск комнаты Юдоры занял довольно много времени – наверное, достаточно, чтобы покончить с одной переменой блюд. Но для колебаний времени тоже нет. Надо все-таки попытаться осмотреть комнату Айоны.
   Шарлотта оглянулась, нет ли поблизости еще кого-нибудь из слуг, открыла дверь этой комнаты и вошла. Занавеси в цветочном узоре были широко раздвинуты, и вся спальня наполнилась солнечным светом. Со столика исчезли бритвенные кисти Лоркана, запонки и косточки для воротничков, но в гардеробе все еще висели его вещи, а под ними стояла его обувь. Это вызывало неприятное чувство, которое немилосердно напоминало о том, как близки жизнь и смерть. Мгновение, и одна переходит в другую. Вчера утром Макгинли был жив. Он оказался гораздо смелее и самоотверженнее, чем предполагала миссис Питт. А сейчас слишком поздно, чтобы узнать, каким он был на самом деле, что стояло за его довольно колючей наружностью, его страстной ненавистью и неуемными амбициями, за которыми он, оказывается, скрывал свои достоинства. Он производил впечатление очень холодного человека, но не был таким на самом деле.
   Как чувствует себя теперь Айона? Возможно, это начало конца ее романа с Фергалом Мойнихэном? По-видимому, у них наступило внезапное охлаждение чувств и они начали понимать, что очарование любви бессильно перед разницей их верований и убеждений.
   Шарлотта открыла второй гардероб. В нем висели вечерние платья, но их было не так много, как она ожидала. Все они были темно-синими, темно-зелеными или насыщенного, чувственного красного оттенка, который вызвал у миссис Питт зависть. Все эти цвета были драматическими и в высшей степени подходили к темным волосам Айоны и ее синим глазам. Миссис Макгинли знает, как лучше себя подать. А еще знает, как с помощью шалей и блуз создать впечатление более обширного гардероба, чем он был в действительности.
   Под платьями стояли три пары ботинок – коричневые, черные и желто-коричневые, как шкура оленя. Рядом с ними нашлась еще одна пара туфель зеленого цвета.
   Шарлотта закрыла дверцы и оглянулась вокруг. Ничего интересного. Она задержалась взглядом на мусорной корзине. Хорошенькая плетеная вещица, на одной стороне цветочный узор… И в ней были клочки бумаги. Да, это было ужасно, однако женщина подошла к корзине, достала из нее два-три обрывка и посмотрела, что там написано. Как выяснилось, это был совершенно непростительный поступок, так как это были клочки разорванного любовного письма от Фергала. Миссис Питт прочитала всего несколько слов, но ошибиться было невозможно.
   Она снова бросила обрывки в корзину. Лицо у нее пылало стыдом. Да, Кезии надо обладать большим запасом всепрощения, если только это возможно. Но, может быть, и Фергал, когда пришел его собственный черед испытать одиночество и поражение, понял хоть отчасти природу своего любовного умопомрачения? Может, он вообще понял что-то о любви и утрате, осознал, как легко подчиниться собственным желаниям, а значит, что необходимо жалеть тех, чьими чувствами ты пренебрег.
   На лестничной площадке было пусто. Надо было обследовать комнату Джастины. Если это не Кезия, то она.
   Шарлотта еще раз внимательно огляделась, проверяя, не видно ли где Долл, но ее, слава богу, нигде поблизости не было.
   Она быстро пробежала по коридору, коротко постучала в дверь мисс Беринг, скользнула в комнату и как можно скорее прикрыла за собой дверь.
   Эта спальня была меньше других, и ее явно подготовили наспех для нежданной гостьи. Гардеробная была слишком мала для поставленных туда шкафов. Еще там были туалетный столик и небольшой стол на середине комнаты, покрытый кружевной скатертью, и низкое кресло рядом с уютным камином. Шарлотта заглянула в первый шкаф. Там висели несколько платьев, все очень хорошего качества и, очевидно, купленные в последние год-два. Цвета их были разные, но все подходили для молодой, незамужней женщины. У Джастины не было родных, но у нее, без сомнения, были значительные средства. Очевидно, родители или другие родственники очень хорошо обеспечили ее на будущее.
   Миссис Питт взглянула на ботинки и туфли девушки. Они тоже отличались большим изяществом и стилем. Но синих среди них не было. И с синими каблуками – тоже.
   Задерживаться дольше Шарлотта здесь не могла. Любой мог встать из-за стола раньше по многим причинам и застать ее врасплох. В лучшем случае ее сочтут мелкой воровкой или неприлично любопытной женщиной, которая любит рыться в чужих вещах. Поразмыслив немного, Шарлотта решила, что, пожалуй, в данном случае лучше сойти за воровку.
   Она вышла в коридор и едва успела дойти до лестничной площадки, как увидела Джастину, уже поднявшуюся наверх.
   – Вам уже лучше? – участливо осведомилась девушка.
   Шарлотта испугалась, что сейчас покраснеет как рак.
   – Да… да, спасибо, – пробормотала она. – Намного лучше… Я… не так уж сильно занемогла, как мне показалось сначала. Может быть, в столовой чересчур натоплено и надо было просто выпить воды…
   Это прозвучало глупо. В столовой было много воды для питья. Именно там, скорее всего, и можно было ее найти. И там совсем не было жарко. Виноватый вид и растерянность миссис Питт бросались в глаза, как вино, пролитое на скатерть.
   Джастина улыбнулась:
   – Я очень рада. Думаю, на вас повлияли несчастья последних дней; уверена, что, так или иначе, это отразится на всех нас.
   Она пошла дальше, двигаясь удивительно грациозно, держа спину очень прямо, высоко подняв голову и едва заметно покачивая юбками. Но внезапно ее подол зацепился за стул, стоявший на площадке. Замерев как вкопанная, Шарлотта увидела, как под краем юбки девушки мелькнул каблук. Синий  каблук. Платье на мисс Беринг было дымчато-синего цвета, украшенное более темной вышивкой, и к этому платью очень подходили ее туфли. А в первый вечер своего пребывания в доме, в тот вечер, когда Гревилл был убит, она была в другом, но тоже синем платье!
   Шарлотта не могла двинуться с места. Ей казалось, что она сейчас упадет в обморок. Молодая женщина даже ухватилась за перила, чтобы удержаться на ногах. Может быть, Грейси ошиблась? Ведь она видела каблуки всего лишь какое-то мгновение. Может, туфли были серыми или зелеными? Свет газовых ламп иногда искажает цвета. Он может изменить их, это известно всем – и, уж конечно, каждой женщине. Бывает, что какой-нибудь оттенок идеально подходит к наряду днем, а при газовом освещении дама выглядит в нем столетней старухой, умирающей от желтухи…
   Миссис Питт все еще стояла на площадке, когда увидела, что к ней поднимается Эмили.
   – Что случилось? – взволнованно спросила она. – Ты выглядишь просто страшно! Ты не заболела ли, в самом деле?
   – Нет, но я видела туфли…
   На лице миссис Рэдли изобразилась бурная игра чувств – это были и восторг, и страх, и тревога.
   – Хорошо! – воскликнула она. – Ну, так чьи же они?
   – Джастины. Она и сейчас в них.
   Эмили ошеломленно уставилась на сестру:
   – Ты уверена?
   – Нет… да. Нет, не уверена. Мне не хочется верить, но они принадлежат именно ей.
   Миссис Рэдли ничего не ответила, но ее взгляд тоже стал печальным. Новость ранила не только Шарлотту, но и ее.
   – Надо пойти и рассказать Томасу, – спустя минуту-две заметила миссис Питт. – Хотела бы я, чтобы это была не Джастина!
   – Почему? – покачала головой Эмили.
   – Потому что она мне нравится, – с застенчивым видом ответила ее сестра.
   – Нет, я имела в виду, почему она захотела убить Гревилла? – пояснила миссис Рэдли. – Это же совершенно бессмысленно!
   – Да, знаю. – Шарлотта наконец сдвинулась с места. – Но у нее синие туфли. Вот это, и только это, я и собираюсь сказать Томасу.
   Как только она вошла в гостиную, Питт встал, извинился перед собеседниками, подошел к жене и заботливо, почти шепотом, спросил:
   – С тобой все в порядке? Ты довольно бледна. Нашла туфли?
   – Да…
   – Да? И чьи же они?
   Теперь побледнел он сам. Супруга заметила, как у него запали глаза. От недостатка сна под ними залегли тени.
   – Это туфли Юдоры? – спросил суперинтендант.
   Миссис Питт слегка улыбнулась. Да, лично она предпочла бы, чтобы это были туфли миссис Гревилл.
   – Нет… Джастины, – ответила она. – И сейчас она обута в них.
   Питт ошеломленно уставился на жену.
   – Джастины? А ты уверена? – повторил он вопрос Эмили. – Но это же бессмысленно! Зачем, во имя чего Джастине понадобилось убивать Эйнсли Гревилла?! Ведь она только что с ним познакомилась…
   Внезапно полицейский осекся. К ним направлялся Падрэг Дойл, покинувший теплое место у камина.
   – Как вы себя чувствуете, миссис Питт? – спросил он довольно участливо.
   – Надеюсь, что все будет в порядке, – быстро ответил Томас, обнимая Шарлотту, – но думаю, что ей лучше сейчас подняться наверх и лечь в постель. Вчерашняя долгая поездка в Лондон оказалась ей не по силам. Вы извините нас?
   Обаятельно улыбаясь, он вывел супругу из гостиной и закрыл дверь в тот момент, когда Кезия вежливо пожелала ей скорейшего восстановления сил.
   – Ты говоришь обо мне, как о трепетной увядающей лилии! – возмущенно зашипела на мужа Шарлотта, едва они отошли достаточно, чтобы их не услышали. – Одна поездка в Лондон на поезде – и я уже падаю без чувств! Они подумают, что мне даже слово вымолвить не под силу.
   – Мы не можем позволить себе беспокойства по поводу того, что они думают, – нетерпеливо ответил суперинтендант. – Пойдем наверх. Надо все как следует обмозговать и понять, что к чему.
   Женщина послушалась. У нее не было ни малейшего желания сидеть в гостиной и поддерживать вежливую беседу, а если бы Джастина вернулась туда, ей было бы трудно скрыть от нее смущение и огорчение. Миссис Питт думала, что является очень хорошей актрисой и довольно удачно умеет скрывать свои истинные чувства, но Эмили сказала, что актриса из нее никудышная, и если серьезно поразмыслить, то, проявив известную честность, надо признать, что сестра, пожалуй, права.
   Однако на лестничной площадке Питт повернул жену не к их комнате, а в противоположном направлении, к ванной Гревилла. Он открыл дверь ванной и вошел туда. Шарлотта последовала за ним и вздрогнула – не от холода, нет, но от неприятных мыслей.
   – А почему сюда? – нервно спросила она. – Я могу думать не хуже и в нашей спальне.
   – Хочу воссоздать точную картину происшествия, – ответил Томас, закрывая и запирая дверь.
   – А это поможет?
   – Не знаю. Может быть, и нет. – Взглянув на Шарлотту, суперинтендант в замешательстве поднял брови. – А у тебя есть лучшее предложение?
   Внутри у Шарлотты нарастало отчаянное стремление во всем разобраться. Она постаралась сосредоточиться. Всему случившемуся должна быть причина, эмоциональная. Ведь никто из живущих в доме не был сумасшедшим, действующим по иррациональным мотивам! Просто есть что-то важное, какое-то объяснение, которого они еще не знают.
   – У Джастины должен быть повод, – сбивчиво заговорила Шарлотта, – и не думаю, что это как-то связано с Ирландией. Это, должно быть, что-то личное. И, может быть, мы ошиблись, считая, что они с Гревиллом не знали друг друга до встречи здесь?
   – Но оба они не выказали ни малейшего узнавания, когда она появилась перед ним в первый раз, – заметил суперинтендант, присев на край ванны.
   – Это означает только одно: они не хотели, чтобы об их знакомстве узнали другие, – рассудительно ответила миссис Питт. – А значит, это знакомство, в свою очередь, было не таким, которое они сами хотели признать.
   Томас нахмурился:
   – Но женщины, которыми он пользовался, были служанками или же довольно распущенными в моральном отношении женами его знакомых. Джастина явно не относится ни к тому, ни к другому разряду.
   – Ну, если она знала его с этой стороны, – ответила, вздрогнув, Шарлотта, – то очень хотела бы его смерти, прежде чем он успеет о чем-то сообщить Пирсу и разрушить перспективу ее замужества. Кстати, мне кажется, она действительно любит Пирса, и я уверена, что он любит ее.
   Питт вздохнул:
   – Да, я мало сомневаюсь, что Гревилл все рассказал бы ему при первой же возможности. Он бы не захотел, чтобы его единственный сын женился на его собственной любовнице, если это слово применимо для его отношений с женщинами.
   – Да, во всяком случае, не для бедняжки Долл Эванс, – печально ответила его супруга. – И если учесть то, о чем ты рассказывал, он не называл любовницами и тех, других женщин, которых бросил.
   Питт наклонился и стал расстегивать ботинки.
   – Что ты делаешь? – удивилась Шарлотта.
   – Хочу воспроизвести то, что случилось. И не хочу при этом оцарапать ванну. Я буду в роли Гревилла, ты – Джастины.
   Он снял один ботинок и принялся за другой.
   – Тогда я начну от двери, – сказала молодая женщина. – Значит, я вхожу, при этом ты знаешь, что у меня полотенца.
   Томас взглянул на жену с мрачной улыбкой, снял второй ботинок, встал и влез в ванну, после чего улегся, стараясь копировать движения Гревилла, как он их помнил.
   Шарлотта наблюдала за ним от двери.
   – Хорошо, – сказал он, – теперь входи, словно у тебя в руках стопка полотенец.
   Женщина вытянула вперед руки и вошла. Полицейский посмотрел на нее.
   – Нет, так не пойдет, – ответил он, – ты лучше войди как подобает, держа стопку прямо перед собой. Ведь ширмы не было; все было как сейчас, и он лежал, наверное, немного повернув голову набок.
   – Может, мне позвать Телмана? – предложила Шарлотта. – Пусть он ляжет вместо тебя, а ты понаблюдаешь со стороны?
   – Он недостаточно высок для этого… Но, пожалуй, действительно разыщи его! И принеси полотенца. Если мы правы насчет их знакомства друг с другом, Гревилл, конечно, что-нибудь сказал бы, если бы она вошла в ванную? Не мог ли он сразу ее в чем-то заподозрить?
   – Сомневаюсь, – чуть-чуть усмехнулась Шарлотта. – Этот человек был высокого мнения о себе. Гревилл использовал и бросал многих женщин. Возможно, он полагал, что она будет умолять пощадить ее и вести себя уважительно.
   – Значит, она в еще большей степени дура, чем я ее считаю, – угрюмо ответил полицейский.
   Шарлотта ушла, оставив его лежащим в пустой ванне с мрачным видом, и стала искать Телмана. На это ушло немного времени: не прошло и десяти минут, и она вернулась в сопровождении инспектора и с полудюжиной полотенец в руках.
   – Не понимаю, к чему это все, – заметил помощник Питта, передернув плечами и с видом превосходства метнув взгляд на начальника, который выглядел несколько комично. Шарлотта успела рассказать ему о Джастине и синих туфлях. Он удивился и даже как будто бы огорчился, но промолчал.
   Томас ничего не ответил, но опять принял то положение, в котором представлял себе Гревилла, и взглянул на жену, ожидая начала сцены. Держа полотенца в одной руке, Шарлотта закрыла за собой дверь, словно только что вошла.
   – Вы неправильно лежите, – покритиковал Телман шефа. – Он всегда держал голову немного набок.
   – Не имеет значения, – возразила Шарлотта, – он все равно мог видеть, кто я. Разве только я держала бы полотенца перед лицом. – Она показала, как, по ее мнению, все должно было происходить, и добавила: – И не смотрела бы в его сторону.
   – Но вам бы пришлось, – возразил инспектор. – Чтобы зайти ему за спину, надо было обогнуть ванну.
   Он, безусловно, был прав. Чуть подумав, Телман опять посмотрел на суперинтенданта:
   – А вы по-прежнему не так лежите. Слишком прямо.
   Питт послушно несколько изогнулся.
   Коллега стал придирчиво его разглядывать.
   – Вы переместили плечи, а голову он больше все-таки набок держал.
   – Да какое это имеет значение? – перебила его Шарлотта. – Это не помешало бы ему увидеть то, что нужно.
   – А может, он заснул? – спросил Телман не слишком убежденно. – Тогда можно понять, почему он никак и ничем себя не проявил и никого не позвал на помощь.
   – Но она не могла быть уверена в его молчании, – заметил Питт, – а Джастина не стала бы бездумно полагаться на случайность. Она хотела действовать наверняка.
   – А если это было непредумышленное преступление? – Инспектор все еще был настроен не соглашаться.
   – Нет, вы ошибаетесь, – возразила Шарлотта. – Она переоделась в платье горничной – значит, готовилась, думала об убийстве и спланировала его. Наверное, она взяла кружевной чепец в прачечной, даже если позаимствовала платье где-нибудь поблизости. А чепчик взяла такого покроя, чтобы под него можно было спрятать свои густые волосы.
   – Нет, вы все же лежите не так, как надо, – неумолимо повторил Телман. Он подошел к Питту и положил руку на его голову сбоку. – Еще на три дюйма поверните, – потребовал он и слегка толкнул ее.
   – Еще три дюйма, и я сломаю себе шею, – резко возразил суперинтендант.
   Инспектор застыл на месте, а затем очень медленно выпрямился.
   Томас протяжно вздохнул, сел в ванне и посмотрел на Шарлотту.
   – Вы уверены? – прошептала она. – Совершенно уверены?
   – Да! – отрывисто сказал Телман, хотя упрямое выражение его лица как раз свидетельствовало о неуверенности.
   – Да, был только один способ. – Суперинтендант вылез из ванны, как всегда не обращая внимания, в порядке ли у него одежда. – Надо идти на ледник и взглянуть на тело.
   Он направился к выходу.
   – Ботинки, – торопливо напомнила ему жена.
   – Что?
   – Ботинки, – повторила Шарлотта, указывая на его обувь, забытую у ванны.
   Томас вернулся и рассеянно надел обувь, одновременно улыбнувшись ей, а затем последовал за Телманом.
   Он успел дойти только до лестничной площадки, когда встретил Грейси. Лицо ее было взволнованным, чепчик куда-то исчез, а фартук был весь измят.
   – Пожалуйста, сэр, я должна с вами поговорить! – с отчаянием воскликнула она, неотрывно глядя хозяину в глаза и совершенно не обращая внимания ни на Телмана, ни на Шарлотту, еще стоявшую в дверях ванной. – Это личное…
   Питт видел, что для нее это очень важно, и независимо от того, действительно ли это было так или только казалось девушке, он, не колеблясь, ответил:
   – Ну, конечно, пойдем в ванную.
   Томас прошел мимо Телмана, так и оставшегося стоять на площадке, и взглянул на Шарлотту, надеясь, что она поймет его без слов. Пропустив Грейси вперед, полицейский закрыл дверь.
   – В чем дело? – спросил он.
   Вид у горничной был глубоко несчастный, маленькие руки вцепились в фартук, измятый, как тряпка.
   – Каков из себя динамит, сэр? – пролепетала она.
   Суперинтендант с трудом удержался от восклицания, одновременно почувствовав и надежду, и страх.
   – Он большой, твердый, немного напоминает свечу, только на ощупь немного другой, – объяснил он девушке.
   – Как бы… потный? – спросила та прерывисто.
   – Да… верно. Иногда его заворачивают в синюю бумагу.
   – Я его видела! Простите, сэр, что я туда пошла, но я могу все объяснить. Ничего плохого я не хотела…
   Вид у маленькой служанки был крайне испуганный.
   – Я бы и не подумал ничего такого, Грейси, – ответил Томас, более или менее искренно. Подобные дела, по идее, находились в ведении Шарлотты, и он решительно не хотел вторгаться на ее территорию. – Где это было?
   – В комнате Финна Хеннесси, сэр… – Грейси покраснела, как свекла. – Я пошла туда сказать, что жалею, зачем рассказала ему правду о Ниссе Дойл, и Дристане О’Дэе, и о мистере Чиннери. Понимаете, я его заставила посмотреть газетные вырезки…
   – Какие еще вырезки?
   – Да те, что миссис Питт привезла из Лондона. Там все черным по белому, что мистер Чиннери не мог того учинить, потому что уже мертвый был.
   – Но это все дела тридцатилетней давности, и в сегодняшних газетах этого быть не могло, – рассудительно сказал полицейский. – Ты уверена, что все было именно так, Грейси?
   – Да, сэр. То были старые газеты, и только кусочки из них.
   – Вырезки из старых газет? – недоверчиво переспросил ее хозяин.
   – Ага. Она привезла их из Лондона.
   Лицо у служанки было совершенно простодушным и в то же время полным страха.
   – Неужели привезла?.. Ладно, я поговорю об этом с миссис Питт позднее. Итак, ты видела в комнате Финна Хеннесси что-то, напоминающее динамит?
   – Да, сэр.
   – Он знает, что ты это видела?
   – Я… – Она опустила глаза, совсем растерявшись. – Ну дык да… Он потом пошел за мной, хотел объяснить, ясно дело. Но я… я не слушала… я просто убежала.
   – Когда ты видела этот динамит, Грейси?
   Фиппс отвела глаза.
   – Часа два вроде как, – прошептала она.
   Томасу не надо было упрекать ее и говорить, что она должна была немедленно ему обо всем рассказать. Горничная и так это знала.
   – Ладно. Сейчас я пойду и поговорю с ним об этом. А ты оставайся с миссис Питт, – велел суперинтендант. – И это приказ, Грейси.
   – Да, сэр. – Она все еще не поднимала глаз.
   – Грейси…
   – Ага?..
   – Он, возможно, уже спрятал взрывчатку, так как понял, что ты ее видела, но вынести ее из дома он бы не смог.
   Девушка медленно подняла взгляд.
   Питт улыбнулся.
   Глаза у нее наполнились слезами, и они покатились по щекам.
   Томас очень ласково положил руку ей на плечо:
   – Да, я знаю, это тяжело, но только так ты и могла поступить.
   Служанка кивнула и шмыгнула носом.
   Хозяин похлопал ее по плечу, желая выразить нежность, и пошел искать Телмана.
   Шарлотта вопросительно поглядела на него, когда он вышел из ванной.
   – Наверное, нам придется арестовать Финна Хеннесси, – сказал Томас едва слышно. – Не хотелось бы мне этого делать.
   Лицо его жены горестно исказилось, и она отвернулась, чтобы немедленно войти в ванную, к Грейси.
   – Пойдем. – Питт зашагал по коридору, предоставив Телману возможность следовать за ним. Он разрывался между желанием идти и остаться, ненавидя каждый свой шаг.
   На верхней площадке главной лестницы они встретили Уилера. Как ни странно, у него был очень радостный вид. Для человека, у которого только что убили хозяина, лишив его тем самым места, его внешний вид был удивителен. Бывший камердинер весь светился изнутри какой-то тайной радостью, переполнявшей все его существо.
   – Вы не знаете, где сейчас Хеннесси? – спросил его Питт.
   – Да, сэр, – моментально ответил Уилер, – он на конюшенном дворе, разговаривает с одним из грумов. Вроде бы подружился с ним. Теперь бедняге нечем заняться, раз мистер Макгинли умер.
   – Да и вам вроде тоже.
   Вид у камердинера стал слегка удивленный:
   – А, ну да, наверное, так оно и есть.
   Но он все равно не казался сильно огорченным этим обстоятельством и, удостоверившись, что в его услугах больше не нуждаются, продолжил свой путь.
   – Что это с ним? – сердито спросил Телман, догоняя начальника и идя с ним рядом, нога в ногу, по коридору к боковой двери. – У него такой вид, словно он наелся пирожных, а вовсе не потерял работу.
   – Не знаю, но догадываюсь, что это имеет какое-то отношение к Долл Эванс. Во всяком случае, надеюсь, – отозвался Томас.
   Одарив инспектора ослепительной улыбкой, он вышел из дома и, широко шагая, направился к конюшням, предоставив Телману возможность снова догонять его.
   Финн Хеннесси стоял во дворе и разговаривал с грумом, прислонившимся к двери конюшни. Здесь они были защищены от ветра, к тому же сейчас, во второй половине дня, погода казалась совсем мягкой. Питт сбавил шаг до прогулочного. Он не хотел, чтобы Финн пустился бежать, а ему пришлось бы догонять его – и вышла бы непривлекательная сцена, еще и довольно болезненная для всех участников. Он заметил, как Телман прошел мимо в дальний конец двора, словно собирался выйти за ворота на подъездную аллею.
   – Мистер Хеннесси, – позвал суперинтендант, останавливаясь перед ирландцем.
   Тот оглянулся, выпрямился и отбросил соломинку, которую жевал. Грум взирал на происходящее без малейшего подозрения.
   – Да? – откликнулся Финн, но затем заметил что-то в лице Питта, в его взгляде и в том, как полицейский напрягся. В течение секунды звенящего молчанья молодой человек был на грани бегства, и лицо его исказил панический страх. А затем он понял, что бежать некуда, и отбросил эту мысль. Им овладела странная скованность. Тело ирландца съежилось, словно в ожидании удара, а его открытый взгляд затуманился.
   – Да? – повторил он.
   Питт видел такой взгляд прежде. Он вовсе не надеялся, что Хеннесси сразу все ему выложит, но теперь понял, что тот не скажет ничего.
   – Финн Хеннесси, я желал бы задать вам несколько вопросов, касающихся динамита, подложенного в кабинет мистера Рэдли и взорванного мистером Макгинли, в попытке, как мы предполагаем, обезвредить взрывное устройство, – начал Томас. – Вы знаете, как туда попала взрывчатка и откуда она вообще взялась?
   – Нет, – ответил юноша, слегка улыбнувшись.
   – Я имею основание думать, что какая-то часть динамита по-прежнему находится у вас в комнате, – мрачно продолжал Питт. – И я намерен пойти и осмотреть ее. Если же вы, что весьма вероятно, убрали его и положили куда-то еще, вам лучше сказать мне куда, прежде чем произойдет взрыв и кто-нибудь пострадает… Кто-нибудь, почти наверняка не имеющий отношения к вашим распрям.
   – Я не скажу ничего, – ответил Финн, стоя неподвижно и глядя прямо перед собой.
   Сзади к нему подошел Телман и надел на ирландца наручники. Грум остолбенел. Он открыл рот, желая что-то сказать, но так и не произнес ни слова.
   Питт отвернулся и пошел обыскивать комнату Хеннесси. С собой он взял дворецкого Дилкса, на случай, если что-нибудь найдет и позднее это должен будет засвидетельствовать кто-нибудь еще.
   Солидный Дилкс возвышался на пороге, чувствуя себя глубоко несчастным от всего происходящего. Суперинтендант же стал методично осматривать шкафы и ящики. Он нашел свечи и кусок динамита в высоком сапоге у стенки шкафа. Взрывчатки не было видно, однако ее вряд ли можно было считать по-настоящему спрятанной. Или Финн был уверен в молчании Грейси, или решил, что не стоит трудиться и прятать динамит где-нибудь вне комнаты. Возможно, так он понимал верность своим соотечественникам, не желая подвергать кого-нибудь из них опасности быть заподозренным. Молодой слуга страстно верил в правоту своего дела. Он не был наемным убийцей и убивал не для собственного удовлетворения.
   В вазе Питт нашел пепел от сожженной бумаги. Это могло быть что угодно, в том числе и письмо, которое Грейси видела на столе. Во всяком случае, Хеннесси из предосторожности уничтожил все улики, связывавшие его с другими людьми. Этот поступок заслуживал своеобразного уважения.
   Томас показал динамит Дилксу, а затем положил его на прежнее место и попросил дворецкого запереть комнату и отдать ему ключ, а также поискать и отдать второй ключ, если тот существовал. В доме была кладовая с зарешеченным окном и прочной дверью: там Хеннесси мог бы подождать, пока его не увезет местная полиция – это, возможно, произойдет завтра или послезавтра.
   После этого Питт снова, вместе с Телманом, направился к Финну и сказал ему, что нашел динамит.
   – Я ничего не стану говорить, – ответил арестованный, глядя прямо в глаза Томасу. – Я знаю, что мое дело правое. Я жил во имя ирландской свободы. И я умру за нее, если придется. Я люблю свою страну и ее народ. И стану лишь еще одним мучеником в борьбе за наше дело.
   – Быть повешенным за совершенное вами убийство – не значит принять мученический венец, – раздраженно ответил Питт. – Большинство людей отнесется к тому, что вы убили своего хозяина, человека, вам доверявшего и тоже ирландца, подобно вам сражающегося за то же самое дело, как к весьма заурядному и трусливому предательству. А также – бессмысленному. Чего вы достигли, убив Макгинли? Он же хотел того же, что и вы!
   – Я не убивал Макгинли, – упрямо стоял на своем Финн. – Я не подкладывал в кабинет динамит.
   – И вы думаете, что мы вам поверим? – презрительно спросил суперинтендант.
   – Мне чертовски все равно, верите вы мне или нет! – огрызнулся Хеннесси. – Вы всего лишь еще один английский угнетатель, навязывающий свою волю беззащитному народу.
   – У вас найдена взрывчатка, – возразил Питт. – Это вы – тот, кто взорвал Макгинли, вы это сделали, а не я.
   – Но я не подкладывал туда динамит! И, как бы то ни было, вы – дурак, если думаете, что он был предназначен для Макгинли, – с не меньшим презрением воскликнул молодой человек. – Его приспособили для Рэдли! А я-то думал, что вы сами уже это поняли, – добавил он, но оборвал себя на полуслове.
   Томас улыбнулся:
   – Но если не вы его подложили, откуда вам было знать, для кого он предназначен?
   – Я вам ничего не скажу, – сердито повторил Финн. – Я не предаю своих друзей. Да я лучше умру!
   – Возможно, – ответил Питт. Он понимал, что больше ничего от Хеннесси не добьется, и невольно почувствовал уважение к его мужеству, раз уж ничто другое в нем уважения не вызывало. – Вас использовали в своих целях, – добавил он, подходя к двери.
   Молодой ирландец улыбнулся. Он был очень бледен, и на верхней губе у него от страха выступил пот.
   – Может, и так, но я знаю, кто меня использовал и для чего, и это делалось по моему собственному желанию.
   – Надеюсь. Но уверены ли вы, что использовавшие вас разделяют вашу уверенность?
   Челюсть Финна стала тверже.
   – Они используют тех, кто подвернется под руку. И дело того стоит.
   – Нет, оно этого не стоит, – ответил Томас, теперь уже с совершенной убежденностью. – Если ваше дело разрушает все лучшее, что в вас есть, значит, это дело скверное или же вы неправильно понимаете его цели. Ведь все ваши поступки становятся не только частью этого дела, но и частью вас самого. Вы не можете снять с души причиненное вами зло, как вы снимаете надоевшую старую одежду. Это не одежда, Финн, это ваша собственная плоть.
   – Нет, не так! – крикнул арестованный ему вслед, но Питт уже закрыл дверь и медленно пошел в сторону кухни, а потом в главную часть дома.
   Он был несчастен, а глубоко внутри него, в сердце, назревал гнев. Хеннесси был увертлив, как тысячи других до него. И худшие черты этого юноши были вскормлены, взлелеяны и потом использованы более циничными людьми. Совершенно очевидно, он предпочитал насильственные средства к исправлению того, что считал несправедливым. Ему было все равно, кто от этого пострадает. Но он имел мужество отстаивать свои убеждения, и, по крайней мере, сам при этом рисковал. За ним стояли другие люди, они прятались за его спиной и понуждали его к действиям. Эти люди гальванизировали старые легенды и такие же застарелые ложные предания, чтобы насилие все продолжалось и продолжалось…
   Как бы суперинтенданту хотелось знать, кто автор письма, сожженного Финном! Именно этот человек и был ему нужен. Возможно, он один из тех, кто живет в доме. Томас опасался, что это Падрэг Дойл.
   Питт отправился в библиотеку, где продолжалось совещание, если происходящее там еще можно было так называть, постучался и вошел. Мойнихэн и О’Дэй сидели по одну сторону стола, Джек и Дойл – по другую. Все четверо взглянули на вошедшего полицейского.
   – Сожалею, джентльмены, – извинился он, – но я должен поговорить с мистером Рэдли. Простите, но это не терпит отлагательства.
   Мойнихэн взглянул на О’Дэя, который продолжал внимательно смотреть на Питта.
   – Разумеется, – поспешно согласился Дойл. – Надеюсь, больше ничего неприятного не произошло? Никто не пострадал?
   – А вы чего-нибудь такого ожидали? – осведомился Карсон.
   Падрэг лишь улыбнулся и отрицательно махнул рукой.
   Выйдя в холл, Томас рассказал свояку о том, что динамит найден, а Финн Хеннесси арестован.
   Джек крайне расстроился.
   – А что это доказывает? – спросил он, нахмурившись. – И кто стоит за этим парнем?
   – Не знаю, – признался Питт.
   Рэдли был весьма озадачен.
   – Но ведь у нас же есть показания О’Дэя, что ни Макгинли, ни Хеннесси не могли убить Гревилла!
   – Знаю. Это была Джастина.
   Джек разинул рот:
   – Что?! Ну ладно, Томас!.. Здесь ты дал маху. Ты, несомненно, ошибаешься. Ты же не считаешь, что всеми этими действиями руководит мисс Беринг? Она разве ирландка?
   – Нет, нет, это не имеет никакого отношения к политике, – вздохнул Питт. – И я еще не знаю, почему она это совершила. Но у меня есть доказательства. Ее видела Грейси…
   Он заметил растерянное выражение лица Рэдли и попытался все объяснить:
   – Дело в ее туфлях. Она переоделась горничной. Грейси видела ее только со спины, но сегодня она вспомнила, что разглядела еще и туфли…
   Томас опять замолчал. Можно было не продолжать, Джек и так все понял.
   – Я должен сказать Айоне и миссис Гревилл, что арестовал Хеннесси, – тихо добавил суперинтендант. – И если ты немного затянешь переговоры и удержишь их подольше за столом, то очень мне этим поможешь.
   – Дойл? – хрипло спросил опечаленный политик.
   – Возможно, – подтвердил Питт.
   Он не добавил, что ему очень этого не хотелось бы. По лицу свояка он видел, что его этот вариант тоже не радует. Увы, умение нравиться, чувство юмора и богатое воображение никогда не мешали совершению убийств. Эти качества просто были неким сопутствующим фактором, что только еще больше ранило и усугубляло бессмысленность и уродство совершенного преступления.
   Суперинтендант отыскал Айону в длинной галерее. Она стояла и смотрела, как разгулялся ветер и как постепенно темнеет небо, и не заметила подошедшего Томаса. Несколько минут он наблюдал за ней. Лицо у миссис Макгинли было совершенно неподвижным, а выражение его не поддавалось прочтению. «Интересно, – подумал Питт, – чем же так всецело заняты ее мысли, что она даже, очевидно, не слышала, как кто-то вошел и теперь смотрит на нее?»
   Вначале он решил, что это спокойствие. Вид у женщины был почти раскованный, и с лица исчезло выражение напряженности. Казалось, что она не страдает, не мучается, не испытывает натиска эмоций и, уж конечно, не ощущает злобы, что столь часто сопутствует чувству утраты. На ее лице не было заметно ни борьбы, ни гнева против сложившихся обстоятельств, ни желания вернуться в прошлое и воскресить то, что было до потери.
   Неужели ей действительно все равно и она не испытывает ни боли, ни горести при мысли о героической смерти мужа? Неужели, несмотря на все свои романтические песнопения, стихи и музыку, она холодна сердцем? Любит красоту искусства, но бездушна по отношению к реальности? Мысль эта была очень неприятной, отталкивающей, и Томас даже вздрогнул, словно ему стало холодно.
   – Миссис Макгинли, – внезапно нарушил он тишину.
   Женщина обернулась к нему, но не испугалась, а удивилась:
   – Да, мистер Питт?
   В ее взгляде он увидел печаль и растерянность. Непонятно было, что она чувствует, но полицейский знал одно: ей было больно. Томас не усмотрел в ней ни возбуждения, ни радости от мысли, что теперь она свободна и может уйти к Мойнихэну. Не чувствовалось даже, что она желает этого. А может быть, ее чувство к Фергалу – это не любовь, а страх одиночества?
   – Извините, миссис Макгинли, но мне пришлось арестовать вашего слугу, Финна Хеннесси. У него нашли динамит, – объявил суперинтендант.
   Глаза у Айоны расширились:
   – Динамит? У Финна?
   – Да. Он найден у него в комнате. Финн не отрицал, что у него хранится взрывчатка, но отказался объяснить, откуда он ее получил. В то же время он отрицает, что изготовил бомбу и подложил ее в кабинет.
   – Но тогда кто же это сделал?
   – Не знаю, еще не знаю, но теперь узнать это – дело времени.
   Питт солгал. Он вовсе не был так уверен, что ему легко удастся раскрыть дело, но ему надо было убедить в этом свою собеседницу. Возможно, именно она стоит за Финном, хотя, конечно, вряд ли. Томас знал, что бомбу подложила не миссис Макгинли, потому что именно в то время она была с Мойнихэном, и это засвидетельствовал Дойл.
   – Я говорю вам об этом только затем, чтобы вы не удивлялись его отсутствию. Извините, – добавил полицейский.
   Айона отвернулась и опять устремила взгляд в сумерки за стеклом, покрытым каплями дождя.
   – Он так страстно относился к делу Ирландии и нашей свободы, – сказала она. – Наверное, тут ничему не стоит удивляться. Но я никогда не предполагала, что он может причинить вред Лоркану. Ведь тот тоже любил Ирландию…
   Она замолчала на некоторое время, а когда заговорила вновь, в ее голосе уже звучало другое чувство, тоже причинявшее ей боль:
   – Сколько я знала Лоркана, он всегда больше всего любил нашу страну, больше, чем когда-либо любил меня. Свобода Ирландии – он только об этом и говорил, он строил планы, работал для нее всю свою жизнь. Никакая жертва – было ли это время или деньги – никогда не казалась ему слишком большой. Я знаю, бомба предназначалась для мистера Рэдли. Но если бы Финн знал о ней, то вы, наверное, решили бы, что он попытается отговорить Лоркана не…
   Она оборвала себя и покачала головой:
   – Нет, вряд ли. Может быть, они поссорились. Может, он все-таки пытался остановить его, а Лоркан сам решил, как бы то ни было, но взорвать ее. Не знаю. Я даже не знаю, зачем бы ему это делать… – Она заморгала. – Сейчас столь многое приводит меня в растерянность… я во многом теперь не уверена, как было раньше.
   Питт не знал, что ей на это ответить. Хотел бы он найти слова утешения, заверить эту женщину, что все пройдет, – и не находил их. Все равно это вряд ли что-то решит для нее.
   Он почувствовал, что краснеет, а потом вдруг испытал огромное облегчение от того, что не сказал ничего ненужного. С минуту Томас смотрел на Айону молча, а затем повернулся и ушел.
   
   Вечером, после обеда, возникла настоятельная необходимость более тщательно осмотреть тело Эйнсли Гревилла. Если Телман прав и тот лежал в ванне под тем углом, который он описал, значит, у него сломана шея. Возможно, это было последствие удара по черепу, но верилось в это с трудом. В любом случае потребуется более внимательное исследование травмы. Удар, насколько мог судить Томас, вполне мог привести к сотрясению мозга, но вряд ли причинить смерть – разве только он был гораздо сильнее, чем предполагалось вначале. Наклон головы у убитого был странным. Но если при ударе у него была сломана шея, значит, умер он не от утопления. И вот эту задачу теперь предстояло решить. Возможно, это никак не повлияет на обвинение и не умалит вину Джастины, но все же во всем этом было нечто непонятное, и суперинтендант должен был разобраться в этих странностях.
   Однако тут необходимо заручиться помощью Пирса. Возможно, придется делать вскрытие, и об этом надо будет просить его. Но прежде нужно получить согласие Юдоры. Томас очень боялся обратиться к ней с такой просьбой, однако выхода у него не было.
   Шарлотта увидела мужа, когда тот начал подниматься по лестнице.
   – Куда ты идешь? – спросила она, догнав его и с беспокойством вглядываясь ему в лицо.
   – Попросить Пирса, чтобы тот помог мне снова при осмотре тела Эйнсли. Он наверху с матерью. Мне в любом случае необходимо получить на это ее согласие. Тем более что я не хотел бы тратить время на получение официального письменного разрешения.
   Лицо у миссис Питт потемнело.
   – Вскрытие? – спросила она, внезапно охрипнув. – Томас, ты не можешь просить Пирса делать вскрытие тела его собственного отца! И… и когда ты собираешься сказать ему, что это была Джастина? И что ты предпримешь в отношении ее?
   – Пока ничего, – ответил суперинтендант, встретив ее взгляд. Его супруга казалась испуганной, обеспокоенной, хотя вполне владела собой. Если она и нуждается в утешении, то этого не заметно.
   – Хочешь, я пойду с тобой? – предложила она мужу. – На случай, если Юдора очень разволнуется… Некоторых факт вскрытия неимоверно отпугивает… ну, словно любимый человек подвергается какому-то насилию.
   Но интуиция подсказала Питту, что от этого предложения надо отказаться.
   – Нет, спасибо, – сказал он. – Думаю, что чем меньше при этом будет людей, тем лучше. Я даже Телмана не хочу брать.
   Затем он сменил тему разговора:
   – Как Грейси? Она очень тяжело восприняла все случившееся с Хеннесси.
   – Знаю, – тихо ответила Шарлотта, и лицо ее омрачилось от печали и сдерживаемого гнева. – И ей еще долго будет тяжело. Думаю, самое лучшее – как можно меньше об этом говорить. Нужно время.
   – Между прочим, дорогая, – Томас очень пристально вгляделся ей в лицо, – где ты взяла газетные вырезки, которые Грейси показала Хеннесси?
   – О, – молодая женщина смущенно покраснела. – Думаю… принимая во внимание все, что произошло… ты, может быть, и не захотел бы об этом знать. Пожалуйста, не спрашивай меня, тогда мне не надо будет все тебе рассказывать.
   – Шарлотта…
   Но миссис Питт ослепительно улыбнулась и, прежде чем ее супруг успел возразить, коснулась его руки и сбежала по лестнице.
   Внизу она обернулась – как раз в тот момент, когда суперинтендант исчез за поворотом, и мгновенное ощущение радости от его присутствия исчезло. Женщина вдруг почувствовала себя такой одинокой, что едва не заплакала, хотя это было бы просто нелепо. Она устала. У нее было такое ощущение, что уже несколько недель она изо всех сил старается сглаживать острые углы, предотвращать ссоры, не давать им перерасти в разрыв и вести легкий разговор, когда всем хочется вопить друг на друга или плакать от горя и страха. А теперь все еще и страдают от растерянности, тревоги и всепоглощающей боли разочарования от того, что надежды на компромисс пошли прахом.
   Эмили по-прежнему очень боялась за Джека и имела для этого основания. С каждым днем она выглядела все утомленнее, все бледнее. И ведь главное – все бессмысленно! Никто не в состоянии решить ирландскую проблему. Католики и протестанты и через пятьдесят лет будут ненавидеть друг друга. Неужели для этого нужно рисковать еще одной жизнью или исковерканной судьбой?
   И что будет с Юдорой? Сумеет ли она найти в себе силы, чтобы утешить Пирса, когда он узнает правду о Джастине?.. Какой бы эта правда ни была? Сумеет ли он сам преодолеть душевный разлад, узнав, что женщина, которую он так любит, была любовницей его отца – и потом убила его? Ведь мир молодого человека после этого рухнет навсегда!
   А миссис Гревилл никогда не была к нему достаточно близка, чтобы проявить истинную материнскую нежность и молчаливое понимание, в котором он так будет нуждаться. Она не слишком много значила в его прошлой жизни, чтобы пережить эту трагедию вместе с ним. Сын не пустит ее в свою душу. Шарлотта в этом уже убедилась по некоторым мелким черточкам из разговора с Юдорой, а главное, по тому, как та смотрела на Пирса с Джастиной, не зная, каким будет его отношение к тому или иному ее замечанию, посмеется он или расстроится. Миссис Питт остро ощущала чувство отчужденности, которую испытывала Юдора, ее отверженность – ведь сейчас она и сама испытывала что-то подобное.
   Шарлотта смотрела, как Томас поднимается по лестнице, и гадала, обернется он или нет, чтобы взглянуть на нее. Он же знает, что она все еще стоит и смотрит ему вслед.
   Но муж не обернулся. Его мысли были сейчас всецело заняты Юдорой и Пирсом, тем, что он им скажет. Пусть так. Шарлотта тоже сейчас больше всего думала об Эмили.
   Совет тети Веспасии, видно, ни к чему. Конечно, есть своеобразное достоинство в том, чтобы не показывать свою ранимость, но ее это не утешало. Шарлотта повернулась и пошла в гостиную. Там, в одиночестве, пребывала Кезия. Надо с ней поговорить, не стоит предоставлять ее самой себе.
   
   – Но зачем вам опять осматривать его? – вздрогнув, спросил Пирс. Он был бледен и, наверное, утомлен – как, впрочем, и все остальные, хотя явно не испытывал никаких подозрений. Последний вечер неведения…
   – Мне нужно убедиться, что я прав, прежде чем высказать свои предположения, – ответил Питт и виновато взглянул на Юдору, которая встала и замерла у камина в будуаре. Она смотрела на полицейского не отрываясь с самого момента его прихода. Слава богу, здесь не было Джастины! Очевидно, она предпочитает рано укладываться спать.
   – Да, наверное, можно, – ответила Юдора, – если вам это необходимо.
   – Это важно, миссис Гревилл, иначе я вас об этом не просил бы, – заверил ее Томас. – Я очень об этом сожалею, правда.
   Он извинялся сейчас не только за настоящее, но также и за будущее.
   – Знаю. – И она улыбнулась ему.
   Ее улыбка и голос были мягкими, в них чувствовалось несомненное тепло. Но если за Финном и его бомбой действительно стоит Дойл, то эта рана Юдоры никогда не заживет. Будет ранено ее нравственное чувство. Суперинтенданту хотелось остаться и утешить ее чем-то, проявить понимание и сочувствие, – и в то же время бежать, прежде чем он что-то скажет или сделает. Томас боялся, что выдаст себя выражением лица, страхом за нее. С минуту он колебался. А миссис Гревилл смотрела на него со все возрастающим беспокойством, словно понимая причину его нерешительности.
   Питт повернулся к Пирсу:
   – Нам незачем откладывать то, что необходимо сделать. Лучше начнем.
   Молодой человек глубоко вздохнул:
   – Да, разумеется.
   Он взглянул на мать, хотел что-то сказать ей, но оставил эту мысль, а потом, опередив Питта и открыв дверь, придержал ее для него.
   Они молча спустились по лестнице, пересекли холл, а потом прошли в зеленую байковую дверь по коридору мимо кухни и столовой для слуг. Томас взял фонарь и повел своего спутника мимо кладовой для дичи, чулана с углем и других подсобных помещений к леднику. Там он поставил на пол фонарь и вынул ключи.
   – Так что же? – спросил начавший что-то подозревать Пирс.
   Но суперинтендант все никак не мог решиться рассказать ему обо всем.
   – Что не так? – повторил свой вопрос юноша.
   – Ничего.
   В конце концов, какая разница, когда младший Гревилл все узнает? Томас вставил в замок ключ, повернул его, поднял фонарь и вошел. Его сразу охватили холод и сырость, и он почувствовал слегка тошнотворный запах. Хотя, может быть, у него разыгралось воображение – ведь он знал, что  здесь лежит…
   – Здесь есть освещение? – спросил Пирс с дрожью в голосе.
   – Нет, только наши фонари. Наверное, обычно мясо отсюда достают при свете дня, – ответил Питт. – И, думаю, дверь при этом оставляют открытой.
   Гревилл-младший затворил за ними дверь и поднял фонарь повыше. Довольно просторное помещение было набито большими глыбами льда. В полу, выложенном плиткой, были устроены стоки для воды. На крюках с потолка свисали мясные туши. Говядина, баранина, свинина, ветчинные окорока… На подносах лежали потроха, а на нескольких крюках были развешаны колбасы.
   Сюда же внесли большой стол на козлах, на котором лежали два тела. Их очертания явно проступали сквозь старую бархатную штору, которой они были накрыты.
   Питт отдернул ткань и увидел белое, словно восковое, лицо Эйнсли Гревилла. Другое тело, Лоркана Макгинли, было так замотано остатками занавески из кабинета, чтобы скрыть кровь и раны, что в нем чудилось что-то нечеловеческое.
   Пирс с трудом перевел дыхание.
   – Что мне надо осмотреть? – спросил он.
   – Шею, – ответил суперинтендант. – И наклон головы.
   – Но тело уже двигали. И какое это имеет значение теперь? Его ударили сзади – это мы уже установили, – нахмурился молодой человек. – Что вы задумали, мистер Питт? И что вы знаете сейчас, чего не знали раньше?
   – Пожалуйста, осмотрите шею.
   – Но при ударе она не могла сломаться, – удивился Гревилл. – А даже если и так, разве это что-нибудь меняет?
   Томас посмотрел на тело и еле заметно кивнул. Сын убитого подчинился. Был только один краткий миг нерешительности, когда он осознал, чье тело должен будет сейчас осмотреть с профессиональной точки зрения. Затем юноша коснулся пальцами головы убитого и осторожным, деликатным движением повернул ее, сначала немного, а потом сильнее, внимательно разглядывая, ощупывая и исследуя шею.
   Полицейский ждал. Холод, казалось, пробирал его до костей. Не удивительно, что здесь хорошо хранить мясо! Температура стояла чуть выше нуля, но хуже всего была пронизывающая насквозь сырость. А еще запах мертвечины – он ощущался в носу, в глотке и даже во рту.
   Фонари горели ровным пламенем, совсем не колеблясь. Здесь не было ни малейшего дуновения сквозняка, и казалось, что самого воздуха тоже нет.
   – Вы правы! – Пирс поднял глаза, которые казались сейчас большими и темными. – Шея сломана. Не понимаю, каким образом это произошло. Ведь удар явно был не такой сильный. Для этого он должен быть нанесен в другом месте и под другим углом.
   – Этот удар по затылку был смертельным? – спросил Питт.
   У молодого человека был несчастный, растерянный вид.
   – Не могу этого утверждать, – ответил он неуверенно. – Мне это кажется сомнительным. Не понимаю, как это могло бы произойти.
   Он сглотнул слюну, и суперинтендант увидел, как у него поднялся и опустился кадык.
   – И я не могу сказать, был ли он уже мертв, когда соскользнул под воду, – добавил Гревилл-младший.
   Питт промолчал, выжидая, что он скажет еще.
   – Для этого надо бы узнать, есть ли вода в легких. Если нет, тогда, значит, он умер от перелома шеи, – закончил юноша.
   – А удар по затылку?
   – Это можно было бы установить по вытекшей крови и ране. Но вода смыла кровь, рана чистая…
   Пирс сгорбился. Лицо его даже в свете фонарей казалось почти черным.
   – Но если… если бы… если бы я сделал вскрытие… но… не знаю… достаточно ли я компетентен, чтобы дать окончательное суждение, – забормотал он. – В суде, конечно, я не мог бы… Они бы не приняли во внимание мое мнение.
   – Тогда, значит, вам нужно с крайней осторожностью оценивать имеющиеся данные, – мрачно улыбнулся Питт. – Это очень важно. Многое зависит от вашего заключения.
   – Неужели? – В голосе Гревилла звучало недоверие.
   Томас подумал о Джастине, Долл и Лоркане Макгинли.
   – О да, будьте уверены, – сказал он тихо.
   – Но я не могу делать вскрытие здесь, – угрюмо ответил Пирс. – Начать с того, что я ничего не вижу. И так замерз, что у меня дрожат руки.
   – Надо использовать какую-нибудь прачечную, – решил полицейский, – там есть проточная вода и хороший большой стол. Но у вас, наверное, нет с собой необходимых инструментов?
   – Я ведь только студент, – немного раздраженно ответил юноша, – хотя уже вот-вот должен получить диплом врача. В этом году у меня будут выпускные экзамены.
   – Так вы сможете с этим справиться? Мне не хотелось бы посылать за деревенским врачом. Да и все равно он не умеет делать подобные манипуляции. А вызвать специалиста из Лондона можно лишь с уведомления помощника комиссара полиции – на все это уйдет слишком много времени.
   – Понимаю. – Пирс, не мигая, в упор, взглянул на Питта. – Вы считаете, что это сделал мой дядя Падрэг, и хотите получить доказательства до его отъезда?
   Отрицать это не стоило.
   – А сможете вы произвести вскрытие с помощью лучших кухонных ножей, если их наточить? – спросил суперинтендант вместо ответа на вопрос.
   Младший Гревилл отшатнулся в ужасе, но кивнул:
   – Да.
   
   Перенос тела из ледника в прачечную оказался делом неприятным и исключительно неудобным. Надо было соблюдать большую аккуратность, чтобы не нанести ущерба тем самым признакам доказательств, которых они доискивались. Эйнсли Гревилл был крупным мужчиной, высоким и плотно сложенным. Его не удалось перенести даже втроем – к переноске подключился Телман, – все равно было слишком тяжело.
   – Однако мы не можем позвать еще кого-нибудь, – раздраженно заявил инспектор. – Надо придумать что-нибудь другое. Но я насмотрелся на всех этих слуг, чтобы не звать на помощь лакеев. Иначе они завтра же будут болтать о призраках или оживших трупах!
   – Боюсь, он прав, – согласился Пирс. – Надо попробовать отнести его на досках – их, наверное, можно найти в сарае.
   – Нет, на досках мы не сможем удержать тело в равновесии, – возразил Питт. – Смешно и думать о том, чтобы в темноте пронести труп по узкому коридору на досках и не уронить его!
   Оставалась только снятая с петель дверь.
   – Но она очень тяжелая, – упорствовал Телман.
   – В корзине для белья, из прачечной! – вдруг предложил Пирс. – Если очень осторожно положить тело в корзину, то мы донесем его в сохранности.
   Оба полицейских одобрительно взглянули на молодого человека.
   – Прекрасно, – отозвался Томас, – сейчас принесу корзину! А вы подготовьте тело к переноске.
   
   Было уже больше одиннадцати вечера. Телман стоял настороже около двери прачечной, которая, естественно, не запиралась, а Питт смотрел, как Пирс Гревилл, держа самый острый кухонный нож миссис Уильямс в правой руке, начал медленно вскрывать тело отца. Газовые лампы горели в полную силу, а кроме того, дополнительный свет давали еще три фонаря, поставленные так, чтобы отбрасывать как можно меньше тени.
   Казалось, прошло несколько долгих часов. Пирс работал медленно и чрезвычайно осторожно, открывая слой за слоем и ни на минуту не останавливаясь, вглядываясь в сделанное и опять возобновляя работу. Юноше претило то, что он делал, но, по мере того как будущий врач продвигался в своей ужасной работе все дальше, он все больше утверждался в своем профессионализме. Пирс был человеком, почитающим свое собственное призвание, и получал своеобразное удовлетворение от ловкости, с которой действовали его руки. Он ни разу не пожаловался на необходимость заниматься этим и не упрекнул Питта за то, что тот обратился к нему с подобной просьбой. Если у него и были страхи насчет того, что могут прояснить искомые симптомы, он держал эти страхи при себе.
   В прачечной было тепло и сыро от пара, идущего из медных котлов, в которых днем кипятили постельное белье и полотенца. Пахло мылом, карболкой и мокрой тканью.
   Телман стоял спиной к двери. Никто во всем доме не знал, чем они занимаются. Они сами принесли тело, удостоверившись, что никто из слуг не может их увидеть. По счастью, большинство из них уже легли спать. Если бы до горничных и лакеев дошел хоть крошечный слушок, что в прачечной вскрывают мертвое тело, среди них распространились бы всякие чудовищные байки и Эшворд-холл остался бы совсем без слуг.
   Было уже половина двенадцатого.
   – Вы не поддержите это? – спросил Пирс, указывая на грудину, которую он разрезал кухонным ножом миссис Уильямс.
   Питт подчинился. Ему казалось кощунственным вот так грубо касаться человеческого тела, и он успокаивал себя только тем, что этот человек уже ничего не чувствует. Однако процесс вскрытия все равно казался ему непозволительным вторжением в нечто сугубо личное.
   Прошло еще десять минут. Все молчали. Слышно было только шипенье газа в лампах. Во всем доме стояла непробудная тишина, словно в десятках комнат не было ни души.
   – В легких воды нет, – сказал наконец студент-медик, взглянув вверх. – Он не утонул.
   – Его убил удар по голове?
   Пирс ничего не ответил. Он вновь закрыл грудину, насколько это было в его возможностях, вытер кровь с рук, а затем с помощью Питта перевернул тело и занялся раной на шее.
   Прошло еще двадцать минут.
   – Нет, – сказал Гревилл-младший удивленно. – Кровотечения не было. Не было даже большого синяка, но вот здесь… перелом позвонков, – показал он на место ушиба. – И вот здесь.
   Вид у него был ничего не понимающий.
   – Он был убит… дважды… если вы понимаете, что я хочу сказать… – пробормотал он. – Сначала ему сломали шею, и это был очень мастерский удар, очень точный. Для этого нужно известное умение, даже искусство, и сила тоже, чтобы с одного удара сломать шею мужчине. И удар был единственный. Больше нигде нет следов ушиба и кровоподтеков.
   Телман, вошедший в прачечную несколькими минутами раньше и остававшийся у двери, молча приблизился к скамье с телом. Вытаращив глаза, он сначала поглядел на Пирса, а потом – на своего начальника.
   – Значит, кто-то ударил его по голове и столкнул под воду, – закончил будущий врач. – И у меня нет ни малейшего понятия зачем. Ведь это… безумие какое-то…
   Вид у него был потрясенный.
   – Вы уверены? – спросил Питт, внезапно воодушевляясь, хотя обстоятельства к этому никак не располагали. – Вы в этом абсолютно уверены?
   Пирс заморгал.
   – Да. Вы можете вызвать сюда настоящего дипломированного хирурга, чтобы он проверил мои действия, но я уверен. Однако почему все так случилось? Что это означает? Вы знаете, кто его убил?
   – Нет, – у суперинтенданта перехватило горло, – нет… но я наверняка знаю, кто его не убивал.
   – Сдается мне, это сделали двое, – вмешался Телман, пристально смотревший на распростертое безжизненное тело, лежащее на скамье. – Или, во всяком случае, двое собирались…
   Томас стоял неподвижно и размышлял, можно ли возбудить дело против кого-то, кто ударил труп по голове и спустил его под воду. Какой это вид преступления? Осквернение мертвого тела? Будет ли суд связываться с таким делом? И хочет ли он, чтобы суд этим делом занялся?
   – Сэр? – нарушил его раздумья Телман.
   Суперинтендант встрепенулся:
   – Да… Да, уберите здесь, пожалуйста, инспектор. У меня есть еще одно дело наверху… Полагаю, что есть. Спасибо.
   Затем он взглянул на Пирса:
   – Благодарю вас, мистер Гревилл. Я ценю и ваше мужество, и ваше искусство… очень высоко ценю. Пожалуйста, помогите отнести тело опять на ледник; и, ради бога, заприте дверь и проследите, чтобы нигде не осталось следов нашей деятельности. Спокойной ночи.
   Питт направился к двери, открыл ее и снова пошел к центральной части дома, а потом поднялся по лестнице.
  
         Глава 12
   
   Когда он вошел в спальню, Шарлотта уже спала, но точно так же, как и она, вернувшись из Лондона, не смогла ждать до утра, чтобы рассказать мужу новости, так ему теперь необходимо было поделиться с ней новыми сведениями.
   Томас будил ее не так осторожно и постепенно – ему было не до дипломатических любезностей. Войдя, он сразу зажег большую лампу и направил свет прямо на супругу.
   – Шарлотта, – позвал Питт, не повышая голос.
   Она что-то пробормотала насчет яркости света и медленно повернулась на другой бок, закрыв лицо одеялом.
   – Шарлотта, – повторил Питт, подойдя и садясь на постель. Он почувствовал, что, пожалуй, слишком нетерпелив, но времени для более мягкого подхода у него не было. – Проснись. Мне надо поговорить с тобой.
   Еще не проснувшись как следует, Шарлотта услышала, что его голос необычно настойчив. Она села, мигая и заслоняя от света глаза. Заплетенные в косы волосы расплелись и рассыпались у нее по плечам.
   – Что такое? Что случилось? – Она уставилась на мужа, еще не ощущая тревоги, потому что его лицо не выражало ни малейшего страха. – Ты узнал, кто его убил?
   – Нет, не узнал… но это не Джастина.
   – Да нет же, это точно она. – Шарлотта хотя и мигала от яркого света, но уже проснулась и была полна любопытства. – Так по всему выходит. Почему она тогда была на лестничной площадке, переодетая в платье горничной? Ведь иначе во всем этом нет никакого смысла!
   – Да, она вошла и ударила его по голове, а потом опустила тело под воду, – согласился Томас. – Но она его не убивала – к тому времени он был уже мертв.
   Шарлотта непонимающе уставилась на него, решив, что ослышалась:
   – Уже мертв? Ты уверен? Как ты об этом узнал?
   – Да, я уверен, так сказал Пирс… – начал объяснять суперинтендант.
   – Пирс? – Его жена села совершенно прямо. – Но если он об этом знал, то почему же не сказал раньше? – Лицо у нее омрачилось. – Томас, может быть, он знал, что это Джастина, и поэтому…
   – Нет. – Питт был совершенно категоричен. – Нет, он не знал ничего заранее. Он просто предоставил мне доказательство…
   – Какое доказательство? Что такое он узнал сейчас, чего не знал прежде?
   Шарлотта задрожала от холода, потому что уже давно сбросила одеяло.
   – Мы перенесли тело в прачечную и постарались провести кое-какое вскрытие… – сказал Томас. – Шарлотта, Джастина намеревалась убить Эйнсли Гревилла, но кто-то пробрался в ванную раньше ее и сломал ему шею – одним-единственным, очень искусным ударом… Это был кто-то знающий, как убивать, и, очевидно, занимавшийся этим и прежде.
   Миссис Питт охватила еще более сильная дрожь, но она как будто забыла о том, что можно просто протянуть руку и накинуть на себя теплое одеяло.
   – Ты говоришь об убийце, – прошептала она, – одном из здешних ирландцев?
   – Да; другого мнения, по-моему, быть не может.
   – Это Падрэг Дойл?
   – Не знаю. Возможно.
   – Юдора этого не переживет. – Шарлотта пристально посмотрела на супруга: – Томас…
   – Что?
   Суперинтендант думал, сейчас она скажет о жалости, о том, что он ни в чем не виноват и что не надо так сильно печалиться из-за миссис Гревилл. Но он ошибся.
   – Ты должен быть готов к тому, что она уже знает об этом, – заявила миссис Питт.
   Все в нем восставало против этой отвратительной – и страшной – мысли. Он не мог вообразить, что мягкость черт и грустный, словно раненый взгляд Юдоры – лишь маскировка для злобной, пусть и молчаливой, сообщницы по холодному, безнравственному политическому убийству.
   Шарлотта глядела на него тоже с уязвленным и печальным видом. Только она страдала из-за мужа, а не из-за Юдоры.
   – Миссис Гревилл очень близка с братом, – тихо продолжила она. – И она, как и все остальные гости, – ирландка, даже если и не похожа на них и уже двадцать лет живет в Англии. Тем не менее она может сохранять старую ненависть и иррациональное восприятие всей этой проблемы, которое заразило их всех.
   Немного помолчав, Шарлотта ласково коснулась руки супруга:
   – Томас, ты же их видел, ты слышал, как и о чем они спорят. Ты сам мог убедиться, что с ними происходит, едва они начинают говорить об Ирландии. Свобода одного воспринимается ими как угнетение и несчастье другого, как стремление украсть все, что его предки наработали в течение нескольких поколений и, что гораздо хуже, как утрата свободы вероисповедания. Националистическая независимая Ирландия будет римско-католическим государством. Законы будут установлены в пользу католиков, и верования отдельного человека в рассуждение приниматься не будут. Все книги будут цензурироваться согласно папскому индексу запрещенных книг. Очень многие действия будут преследоваться по закону. – Шарлотта потянула к себе одеяло и завернулась в него. – Мне это не нравится с тех самых пор, когда мой отец говорил, что  мне можно читать, а что – нет. И я бы восстала против запретов папы римского: ко мне они не должны и не могут иметь отношения. Но в католической Ирландии некоторые книги будут вне закона. Если бы я росла там, то даже не знала бы об их существовании… Я знала бы только то, что считает необходимым знать церковь. Может быть, я даже не любила бы и не хотела бы читать… И я могла бы согласиться со всем этим… не по собственному выбору и желанию.
   Суперинтендант слушал ее не перебивая, а она все говорила:
   – Но я хочу, чтобы все происходило только с согласия народа, чтобы он имел право голосовать… – Тут миссис Питт криво улыбнулась. – И я даже сама хотела бы иметь право голосовать. Но я не терпела бы, чтобы римские кардиналы указывали мне, что делать.
   – Ты преувеличиваешь, – возразил ее муж.
   – Нет, не преувеличиваю. В католической стране последнее слово всегда остается за церковью.
   – Откуда ты все это знаешь?
   – Я говорила с Кезией Мойнихэн. И прежде чем ты скажешь, что она тоже преувеличивает, я приведу тебе доказательства. Многое из того, что они твердят, – чепуха. Они винят католиков во всем, в чем только можно, но там, где речь идет о цензуре, они во многом правы. Когда римская церковь добивается власти, эта власть становится абсолютной. Нельзя навязывать свою религию другим, Томас. Я часто думаю, что американцы сделали правильно: надо отделить церковь от государства…
   – Что ты знаешь об американцах? – удивился Питт. Он и не подозревал, что его супруга питает хоть малейший интерес к подобным проблемам, не говоря уже о том, что она в них разбирается.
   – Эмили мне рассказывала, – объяснила женщина. – Ты знаешь, сколько миллионов ирландцев эмигрировали в Америку после «картофельного голода»?
   – Нет, а ты?
   – Знаю… около трех миллионов, – ответила Шарлотта уверенно. – А это значит, что уехал каждый третий, и преимущественно молодые и здоровые. Почти все уехали в Америку, где они могли найти работу – и пищу.
   – Но какое это имеет отношение к Юдоре?
   Суперинтендант был потрясен тем, что узнал, и тем фактом, что его жена действительно знала, о чем говорит, но совсем перестать думать о миссис Гревилл он не мог.
   – Однако положение в самой Ирландии отчаянное, – продолжала миссис Питт, участливо глядя на него. – Существует множество людей, которые считают, что в таком случае цель оправдывает все средства для ее достижения и позволительно даже убивать тех, кто стоит на пути того, что они считают справедливостью.
   Томас молчал.
   Шарлотта заколебалась и едва не обняла его, но передумала. Вместо этого она вылезла из постели и облачилась в халат.
   – Куда ты? – удивленно спросил Питт. – Не собираешься ли ты пойти к Юдоре?
   – Нет… я иду к Джастине.
   – Зачем?
   Миссис Питт завязала длинный пояс. Она уже совершенно проснулась, но не потрудилась сполоснуть лицо холодной водой из кувшина или провести гребнем по спутанным волосам.
   – Затем, что это не она убила Эйнсли Гревилла, и я хочу ей об этом сказать. Джастина-то думает, что это она!
   Томас тоже встал.
   – Шарлотта, я не решил, надо ли, чтобы Джастина об этом знала…
   – Нет, ты решил, – ответила его жена твердо. – Если тебе придется завтра арестовать Падрэга Дойла, то лучше поговорить с Джастиной сегодня. Не ходи со мной. Мне лучше самой с ней побеседовать. Мы должны знать правду.
   Суперинтендант замер и опустился на постель. Его супруга была права – в том, что всем им была нужна правда, но что он одновременно этой правды опасался.
   Шарлотта тихо прошла по коридору, мимо лестничной площадки, в другое крыло особняка. В доме стояла тишина. Все, за исключением Питта и Телмана и, может быть, Пирса, уже давно улеглись спать. Но даже если молодой Гревилл не спит, в такой час ночи он не может быть у Джастины, тем более сразу после дела, которым только что занимался. Он не может принести к ней тот запах и сумятицу чувств, в которой пребывал.
   В коридоре горел тусклый свет, язычки пламени в фонарях были очень низкими – только чтобы кто-нибудь, вставший по какой-либо причине, видел дорогу. Миссис Питт постучала в дверь мисс Беринг и, не ожидая ответа, вошла.
   Было темно и совершенно тихо.
   – Джастина, – тихо, почти шепотом позвала незваная гостья.
   В темноте послышалось слабое движение и шелест простыней.
   – Кто здесь? – сдавленно и испуганно спросила девушка.
   – Это Шарлотта. Пожалуйста, зажгите лампу, я не вижу вас.
   – Шарлотта? – Наступило минутное молчание, а потом опять раздался шелест, и комната осветилась.
   Миссис Питт увидела еще не совсем проснувшуюся Джастину, сидящую на постели. Ее черные, как ночь, волосы были распущены и падали на плечи, а лицо выражало тревогу и удивление.
   – Что-нибудь случилось? – спросила она. – Опять такое же?..
   Шарлотта подошла к ней и села на край постели. Она должна была узнать правду, не причиняя мисс Беринг ненужной боли. Да ей и не хотелось ничего придумывать и обманывать девушку.
   – Нет, не совсем, – сказала она, устраиваясь поудобнее. – Но мы сейчас знаем гораздо больше, чем знали за обедом. Хотя и тогда уже знали достаточно.
   На лице Джастины выразилось только облегчение от того, что больше ничего ужасного не произошло.
   – Узнали? – переспросила она. – Вы уже знаете, кто убил мистера Макгинли?
   – Нет, – печально и несколько иронично усмехнувшись, ответила Шарлотта, – но теперь мы знаем, кто не убивал мистера Гревилла…
   – Но мы знали это и прежде, – ответила мисс Беринг, все еще хорошо, учитывая обстоятельства, владея собой. – Не убивали мистер О’Дэй и мистер Макгинли, а также камердинер Хеннесси, если вы и его имеете в виду. Я надеюсь, что это не миссис Гревилл или Пирс, но догадываюсь, что вы не считаете это само собой разумеющимся. Вы поэтому пришли? Сказать, что это не миссис Гревилл?
   Она положила руку на одеяло, словно хотела откинуть его. Миссис Питт наклонилась вперед и помешала ей это сделать.
   – Не знаю, была ли это миссис Гревилл или нет, – сказала она, взглянув прямо в темные глаза Джастины. – Мне, однако, это не кажется вероятным, хотя она может очень хорошо знать, кто убийца. Но это был кто-то очень искусный, умеющий убивать профессионально.
   Шарлотта внимательно наблюдала за девушкой, следя за ее взглядом и движениями. Ей надо было увидеть, что та сделает.
   – Это было сделано одним, очень точно рассчитанным ударом, – закончила она.
   Джастина сидела совершенно неподвижно, но в глазах у нее непроизвольно выразился ужас. Через мгновение там промелькнул и другой страх: она явно задавала себе вопрос, как много знает ее ночная гостья и что та могла прочесть по выражению ее лица.
   Но затем страх исчез.
   – Неужели? – спросила мисс Беринг почти равнодушно. Некоторая хрипота в ее голосе легко могла быть отнесена на счет неприятности самой темы и того факта, что ее внезапно разбудили во время первого глубокого сна.
   – Да, у него была сломана шея, – сказала миссис Питт.
   На этот раз, вопреки своей железной воле и умению сдерживаться, девушка не сумела скрыть удивление и испуг. Однако как только ей стало ясно, что Шарлотта их заметила, она постаралась скрыть эти чувства. Правда, безуспешно. Юная леди вздрогнула, словно увидев что-то отвратительное:
   – Какой ужас!
   – Ужасное, хладнокровное убийство, – согласилась ее собеседница и сжала кулаки, лежавшие на коленях, но так, чтобы Джастина этого не заметила. – Но зато мы лучше знаем, что последовало дальше. Вошел некто в чепчике и платье горничной, зашел убитому за спину, ударил банкой с солями по голове и, думая, что он без сознания, столкнул его под воду и держал его там.
   Мисс Беринг побелела и схватилась за одеяло, словно утопающая за соломинку.
   – Неужели… кто-то так и сделал?
   – Да, – решительно, без тени сомнения ответила Шарлотта.
   – А как… – Джастина проглотила комок в горле, несмотря на все свои старания не показать волнения. – Как вы об этом… узнали?
   – Ее видели. Горничную. Во всяком случае, ее туфли. – Миссис Питт еле заметно улыбнулась, однако не торжествуя и не осуждая. – Это были матерчатые синие туфли, простроченные по бокам, на синих каблуках. Горничные такие туфли не носят. Вы сегодня были в этих туфлях за обедом. Они отлично подходят к вашему платью из муслина.
   Больше девушка не притворялась. Она слишком уважала себя, чтобы махать кулаками после драки.
   – Почему? – спросила Шарлотта. – У вас должно было быть очень веское основание для такого поступка.
   Вид у Джастины был совсем опустошенный, словно жизнь в ней замерла навсегда. Всего несколько слов супруги полицейского – но с ними кончились все надежды мисс Беринг, все, о чем она мечтала, чего старалась добиться и уже почти добилась. Ей нечего было сказать в ответ, что могло бы изменить ее положение или что-то вернуть, сохранить, исправить. Она не чувствовала ни гнева, ни злобы и сидела с видом полнейшего смирения и отреченности перед лицом такого абсолютного, всепоглощающего, сокрушительного несчастья.
   Шарлотта выжидала.
   И Джастина начала рассказывать – тихо, едва слышно, не глядя на собеседницу, теребя в руках вышитый край льняной простыни:
   – Моя мать была горничной. Она вышла замуж за испанского матроса. Он умер, когда я была совсем крошечной. Погиб в море. Она осталась без средств к существованию с маленьким ребенком на руках. А так как она вышла замуж за иностранца, против воли семьи, родные отказались от нее. Она брала стирку, чинила одежду, но мы едва сводили концы с концами. Больше она замуж не вышла.
   Мисс Беринг улыбнулась странной, иронической улыбкой:
   – Я в детстве была некрасивой и слишком смуглой. Меня дразнили цыганкой, «итальяшкой» и еще кое-как похуже. Издевались над формой моего носа. Однако когда я повзрослела, во мне появилось изящество. Я была не похожа на других, и это интересовало… особенно мужчин. Я научилась быть привлекательной, узнала, как вызвать любопытство и сохранить его. Я… – Она старательно отводила взгляд в сторону. – Я научилась льстить мужчинам, доставлять им радость.
   Джастина не уточнила, что она под этим подразумевает, но Шарлотта ее поняла.
   – И Эйнсли Гревилл был среди этих мужчин? – уточнила миссис Питт.
   Девушка резко подняла голову, и глаза ее сердито сверкнули.
   – Он был единственным! Но когда положение отчаянное и иначе выжить нельзя, становишься не особенно разборчивой. Берешь того, у кого есть деньги, кто не бьет и не заразит дурной болезнью, по крайней мере. Вы думаете, мне это все нравилось?
   Она ощетинилась, словно Шарлотта уже начала ее осуждать.
   – Ах вы, бедняжка! – заметила миссис Питт с легким сарказмом.
   На мгновение в глазах мисс Беринг вспыхнул яростный огонек, но ее гостья была далека от мысли, что ей может угрожать опасность. Она совершенно позабыла о том, что всего несколько дней назад эта девушка покушалась на жизнь человека и ей не удалось его убить только потому, что он был уже мертв. И что еще десять минут назад она думала, что покушение ей удалось.
   Шарлотта взглянула на великолепные кружева, которыми была обшита ночная рубашка Джастины. Эта рубашка была неизмеримо красивее, чем ее собственная, и гораздо дороже.
   – Мне нравится ваша сорочка, – заметила она сухо.
   Мисс Беринг покраснела.
   И снова несколько минут они сидели молча. Наконец Джастина снова подняла взгляд:
   – Вы все правильно говорите… но начать надо с того, что иначе я бы не выжила. А затем я полюбила роскошь, которую теперь уже могла себе позволить. Если вы были когда-то бедной, жили в голоде и холоде, вы всегда будете ощущать страх и бояться завтрашнего дня. Я всегда думала оставить такую жизнь, найти респектабельное занятие. Но… только вот никак не наступал подходящий для этого момент.
   – Так почему же вы убили Эйнсли Гревилла? Вы так сильно его ненавидели? Зачем?
   – Нет, я не очень сильно ненавидела его, – раздраженно ответила девушка, и в ее черных глазах промелькнуло презрение. – Хотя да, я ненавидела Эйнсли, потому что он презирал меня… как, впрочем, вообще всех женщин, – добавила она со злой усмешкой. – За исключением тех моментов, когда ему было не до нас. В каком-то отношении он был типичным мужчиной, который нуждается в женщинах и в то же время питает к ним отвращение. Но я убила его потому, что он рассказал бы обо мне Пирсу. О том, что я собой представляю, чем я была…
   – А это для вас имело значение? – Шарлотта задала такой вопрос без всякого вызова, а просто из любопытства.
   Джастина закрыла глаза.
   – Да… это было для меня важнее всего в мире. Я люблю Пирса… и хотела быть с ним не потому, что решила покончить с занятием… шлюхи. – Она заставила себя выговорить это слово, и по лицу ее было видно, что оно причинило ей боль, как удар ножа. – Я люблю его, потому что он добрый, с ним интересно и он великодушен. У него есть надежды и опасения, которые мне понятны, мечты, которые я могу разделить, и мужество, чтобы стремиться к их осуществлению. И он любит меня. Главное, что он меня любит.
   Она говорила с таким напряжением, что ее голос надорвался от усилия не потерять над собой контроль.
   – Вы представляете, что с ним было бы, услышь он подобную новость? Вы можете вообразить такую сцену… Эйнсли потешается над ним и сообщает, что его драгоценная обожаемая невеста была шлюхой его отца? И ведь ему бы такая сцена доставила удовольствие! Он мог быть очень жестоким.
   Она вцепилась пальцами в край простыни:
   – Ему было не по нраву чужое счастье, особенно близких ему людей, потому что они обладали тем, чего у него не было. Эйнсли не мог быть счастлив ни с одной женщиной, потому что не умел любить. Он не позволял себе нежности и не видел ее в других. Этот человек во всех видел только свое отражение, у каждого пытался найти слабое место, чтобы его использовать, и всегда старался уязвить первым, прежде чем на него нападут и причинят ему боль.
   – Да, вы действительно его ненавидели, правда? – спросила Шарлотта, чувствуя, что слова Джастины продиктованы не только ненавистью, но еще и знанием, что собой представлял Гревилл, и трезвым размышлением.
   Мисс Беринг встретила ее взгляд:
   – Да, ненавидела, и не только за то, как он поступил со мной, но и за такие же отношения со всеми остальными. И, наверное, для меня он стал олицетворением мужчины. Итак, что вы теперь предпримете?
   Миссис Питт ответила не сразу, но в конце концов высказала только что сложившееся у нее мнение:
   – Вы его не убили, но это вышло случайно. Вам просто, если угодно, повезло. Вы хотели убить!
   – Да, знаю. Что же вы теперь намерены делать? – повторила Джастина.
   – Я не знаю, как определить преступление, когда нападают на мертвеца. Но, наверное, состав преступления тут есть.
   – Если… если мистер Питт собирается меня арестовать… – Мисс Беринг прерывисто вздохнула.
   Она не заплакала. Может быть, слезы придут позже, когда она останется одна, все окончится и впереди будут только угрызения совести. Но пока девушка опять взяла себя в руки и продолжала:
   – Если мистер Питт намерен меня арестовать, то, пожалуйста, могу ли я сама пойти и рассказать Пирсу, за что? Думаю, я бы… по крайней мере…
   Она снова замолчала. В светильнике мягко шипел газ. Больше во всем доме не раздавалось ни звука.
   – Но я не уверена, что смогу, – закончила Джастина.
   Это был крик отчаяния. Девушка съежилась. Да, она действительно была очень хрупкой, очень тоненькой, а теперь вся напряглась, и каждый ее мускул, наверное, свело судорогой. Можно было подумать, что ее пронзила сильная физическая боль.
   – Нет, сможете, – заверила ее Шарлотта. – Да, это, наверное, будет ужасно, но если вы не расскажете ему все сами, то будете потом всю жизнь жалеть. Даже если все рухнет, соберитесь с духом.
   Джастина внезапно рассмеялась. Это был горький смех, скорее истерический.
   – Вы так легко обо всем говорите! – фыркнула она. – Но это не вам придется стоять лицом к лицу с единственным мужчиной, которого вы любите. Возможно, он вообще единственный человек на свете, которого я люблю, кроме матери, а она уже умерла… И теперь мне надо сказать ему, что я шлюха и способна на убийство и не убила его отца только потому, что какой-то сумасшедший ирландец добрался до него первым…
   – Вы предпочитаете альтернативу? – мягко возразила миссис Питт. – Чтобы кто-то рассказал ему все вместо вас? Давайте это сделаю я, если хотите, но только вы должны меня убедить, что сами этого не сможете.
   Мисс Беринг сидела молча, не сводя с нее взгляда.
   – Чего вы хотите? – повторила Шарлотта. – Отсрочку? Но ведь время ничего не изменит. Однако, если хотите, я подожду.
   – И ничего не изменится, нет? – заговорила девушка спустя минуту-две. – Я не могу проснуться и узнать, что весь наш разговор – кошмарный сон?
   Ее собеседница улыбнулась:
   – Может, это мне надо проснуться – и тогда окажется, что его ударила по голове Кезия или одна из горничных… – Она пожала плечами. – Или, возможно, проснется Красный король, и все мы исчезнем.
   – Что? – не поняла мисс Беринг.
   – Это из «Алисы в Зазеркалье», – объяснила Шарлотта. – Предполагалось, что там всех действующих лиц видит во сне Красный король.
   – И его нельзя разбудить?
   – Нет.
   – Ну, тогда я пойду к Пирсу и все ему расскажу.
   Миссис Питт еле заметно улыбнулась, но ничего не ответила. Джастина встала с постели, на минуту заколебалась, словно решаясь, одеться ли ей как следует, в платье, или не стоит, а потом надела халат. Затем подошла к туалетному столику, взяла щетку и замерла со щеткой в руке, глядя на свое отражение в зеркале. Она была бледна от страха и потрясения и казалась очень усталой. Волосы выбились из ее заплетенной на ночь косы.
   – Я бы не стала, – сказала Шарлотта, прежде чем осознала, что не должна именно сейчас оказывать влияние на какое-либо решение девушки.
   Джастина положила щетку и посмотрела на нее:
   – Вы правы. Сейчас не время для тщеславия и вообще для заранее продуманных действий.
   Она прикусила губу. Руки у нее чуть заметно дрожали.
   – Вы пойдете со мной? – спросила она внезапно.
   Миссис Питт удивилась:
   – А вы уверены, что этого хотите? Это ведь самый личный разговор в жизни из всех, что вам доводилось или доведется вести.
   – Нет, я в этом не уверена. Если бы я могла придумать что-нибудь еще, я бы это сделала. Но присутствие другого человека позволит сохранить разумный тон… и честность. Сейчас не время пускать в ход эмоции. Это не даст нам сказать того, о чем мы потом пожалели бы или сказали иначе.
   – Вы действительно так считаете?
   – Да. И, пожалуйста, идемте, а не то я утрачу мужество!
   Шарлотта больше не возражала. Она поднялась, вышла вслед за Джастиной в коридор и зашагала к расположенной рядом комнате Пирса. Мисс Беринг остановилась, глубоко вздохнула и постучала.
   Дверь отворилась, и в коридор выглянул Гревилл-младший. Вероятно, он только что лег и не успел еще заснуть, что, учитывая события вечера, было неудивительно.
   Сначала молодой человек увидел свою невесту.
   – Что-нибудь случилось? – спросил он, сразу встревожившись. – Ты заболела?
   Его лицо даже в тусклом коридорном свете было полно заботы и участливости.
   – Да, – с иронией ответила девушка, – мне необходимо с тобой поговорить. Сожалею, что так поздно. Но завтра утром у меня точно будут другие заботы.
   – Я сейчас оденусь. – Юноша хотел уже вернуться в спальню, как вдруг увидел Шарлотту. – Миссис Питт!
   – Мне кажется, будет лучше, если мы войдем, – решительно сказала та. – Мы можем посидеть в гардеробной.
   – Но она очень маленькая, и у меня нет… трех стульев, – заколебался Пирс.
   – В данных обстоятельствах это едва ли имеет значение, – пробормотала Шарлотта, направляясь в комнату и подавая пример молодой паре. – Мы же не хотим разбудить еще кого-нибудь, разговаривая в коридоре? Или говорить экивоками?
   – А в чем дело? – Гревилл старался скрыть свою тревогу. Он был очень бледен и, казалось, падал с ног от усталости. Под глазами у него залегли тени, похожие на синяки, пряди волос в беспорядке падали на лоб и торчали на макушке. – Что случилось, миссис Питт? Еще кто-нибудь… мертв?.. Да?
   – Нет, – быстро разуверила его Шарлотта, хотя сам он, наверное, предпочел бы последнее, если б мог заранее знать, что сейчас услышит от Джастины. – Пожалуйста, сядьте. Я могу и постоять.
   Уже несколько напуганный, юноша послушно сел и повернулся к мисс Беринг. Та села на второй стул, а миссис Питт отошла к плохо освещенной стене. Горела только одна лампа. Пирс, очевидно, зажег ее перед тем, как открыть дверь.
   Джастина посмотрела на Шарлотту и начала:
   – Пирс, мы не знаем, кто убил твоего отца, сломав ему шею. Думаю, это кто-то из ирландцев, но не знаю, кто именно. – Голос ее почти не дрожал. У нее явно была очень сильная воля. – Но это я ударила его по голове банкой с солями и столкнула под воду.
   И она замолчала, ожидая ответа.
   Но ответом ей была тишина. Слышно было только слабое шипение газа.
   Дважды Гревилл-младший открывал рот, словно желая заговорить, и понимал, что ничего не может сказать. Поэтому Джастине не оставалось ничего другого, как продолжать. Говорить ей было тяжело, и голос у нее стал хриплым. По тому, как напряглись у нее спина и плечи, Шарлотта поняла, что если поначалу девушка и надеялась на благополучный исход разговора, то сейчас распростилась с этой надеждой. Она говорила, понуждаемая отчаянием.
   – Я хотела его убить, – рассказывала мисс Беринг без всякого выражения. – Мне это не удалось, но только потому, что он был уже мертв. Я была его любовницей… Из-за денег… и он собирался тебе об этом рассказать.
   Она улыбнулась с горькой насмешкой над самой собой.
   – Я думала, что не смогу этого пережить. Я все еще люблю тебя, и я хотела, чтобы ты меня любил, хотела этого больше всего на свете. А ведь если б он тебе рассказал, я бы легче это перенесла, чем вот сейчас, когда я сама тебе обо всем рассказываю, и не только о том, чем я занималась, но и о попытке убийства. Я сожалею, очень сожалею, что так поступила с тобой. И ты никогда не поймешь, до чего я сейчас расстроена…
   Молодой человек посмотрел на нее так, словно никогда прежде не видел.
   Она ответила ему прямым взглядом – молчаливым и немигающим.
   Шарлотта замерла на месте. Она бы почувствовала себя чрезвычайно навязчивой, если бы кто-нибудь из этих двоих обратил на нее сейчас внимание.
   – Зачем? – спросил Пирс с болезненно искаженным лицом, неспособный понять то, что он сейчас услышал. – Почему ты вела… такой образ жизни?
   На этот раз Джастина не стала употреблять слово «шлюха», но если и хотела как-то оправдаться, то преодолела искушение. Миссис Питт так и не узнала, помогло ли девушке в этом ее присутствие или что-то другое.
   – Сначала для того, чтобы выжить, – ответила мисс Беринг тихо и монотонно, словно боялась выразить обуревавшие ее сильные чувства. – Мой отец погиб в море, и у нас с матерью не было никаких средств к существованию. Мамина семья отреклась от нее за то, что она вышла замуж за иностранца. Они не желали нам помогать – хоть чем-то. А позже я привыкла к хорошим вещам, теплу, уюту, а потом и к роскоши, и к свободе от беспокойства, что  буду есть и где жить на следующей неделе.
   Она сделала паузу, глубоко вздохнула и продолжила:
   – Я знала, что долго это продолжаться не может. Женщины стареют и становятся ненужными. После тридцати много не заработаешь, и уж тем более после тридцати пяти. Поэтому я хотела накопить денег и купить себе какое-нибудь дело. Я все время хотела расстаться со своим образом жизни, но продолжать было так легко и просто… И так тянулось до нашей встречи в театре. Я полюбила тебя и поняла, какую цену заплатила за свое благополучие. Со дня нашей встречи у меня все изменилось.
   Она не стала распинаться, убеждая своего любимого, что говорит правду. А он все сидел молча, слегка вздрагивая, словно от физического потрясения.
   Проходили минуты – пять, десять, четверть часа… Никто не двинулся и не произнес ни звука.
   Шарлотта, несмотря на халат, окоченела от холода. Но она не смела, не должна была нарушать молчание. Джастина не смотрела на нее, не пыталась дать ей знать взглядом, что ждет от нее вмешательства.
   Наконец Пирс перевел дыхание.
   – Я… – начал он и покачал головой. – Я не могу…
   Вид у него был глубоко несчастный, потерянный. Молодой человек был слишком сильно ранен, чтобы выразить свою мысль связно.
   – Я… очень сожалею, – выговорил он наконец. – Но мне нужно время… подумать…
   – Конечно, – быстро, странно ровным тоном ответила мисс Беринг. Это было признание, что она проиграла и что внутри нее что-то отмерло навсегда.
   Она встала и наконец взглянула на Шарлотту.
   – Спокойной ночи, – сказала девушка, и это соблюдение формальной вежливости было одновременно и нелепым, и очень понятным. А что еще можно было сказать? Она пошла к двери, а Пирс беспомощно глядел, как она уходит.
   Миссис Питт последовала за ней и плотно закрыла за собой дверь. Они вернулись в комнату Джастины. Шарлотта не знала, хочет ли та остаться в одиночестве или, наоборот, боится этого, и в итоге не решилась ее оставить. Девушка, должно быть, была в отчаянии, поэтому ее спутница без разрешения вошла в комнату следом за ней.
   Мисс Беринг шла, как в кошмарном сне, не понимая, кто она и где находится. Она ударилась об угол деревянной кровати, но только мысленно отметила про себя, что ей больно, после чего упала на постель. Она была слишком оглушена горем, чтобы плакать.
   Шарлотта плотно закрыла дверь и подошла к Джастине. Она ничего не могла сказать ей в утешение. Было бы нелепо и жестоко говорить, что, может быть, еще не все потеряно, – и строить какие-то благие предположения. Все было сделано так, как надо, поскольку это касалось Пирса, человека, которого мисс Беринг любила, но теперь все уже отошло – в прошлое. Миссис Питт не знала, как Джастина расценит прикосновение, утешит ли оно ее или покажется ей бесцеремонным, но, повинуясь инстинкту, все-таки села около девушки на постель и обняла ее.
   Минут пять они сидели неподвижно. Мисс Беринг вся оцепенела, замкнувшись в своей непреходящей боли. Затем она немного расслабилась и прижалась к плечу Шарлотты. Ее рана не стала от этого менее болезненной, но девушка, по крайней мере, согласилась разделить свою боль.
   Миссис Питт понятия не имела, долго ли они так сидели. Она опять закоченела: тепло ей было только там, где к ней прижималась Джастина. Рука у нее затекла, и ее стало покалывать. В конце концов, когда это ощущение стало невыносимым и мышцы начали судорожно подергиваться, Шарлотта заговорила:
   – Попытайтесь немного уснуть. Я побуду с вами, если вам так будет лучше, или, если хотите, уйду.
   Джастина медленно повернулась к ней.
   – Как это эгоистично с моей стороны… – сказала девушка. – Сижу здесь, словно в мире, кроме меня, никого больше нет. А вы, наверное, смертельно устали. Извините.
   – Нет, я не устала, – солгала миссис Питт. – Так вы хотите, чтобы я осталась? Я ведь и здесь могу тоже поспать.
   – Пожалуйста… – Мисс Беринг заколебалась. – Нет, это глупо. Не можете же вы оставаться со мной все время! Я сама во всем виновата.
   – Да, мы все сами виноваты в большинстве своих несчастий, – честно признала Шарлотта, – но от этого нам не становится менее больно. Ложитесь, вам надо согреться. И, может быть, вам тогда удастся немного поспать.
   – Может быть, вы тоже ляжете? Под одеяло? Ведь иначе вы совсем замерзнете!
   – Да, конечно, лягу.
   Миссис Питт устроилась рядом, и Джастина выключила лампу. Они лежали молча. Шарлотта не знала, сколько прошло времени, но в конце концов не выдержала и провалилась в сон.
   Потом она вздрогнула и проснулась от стука в дверь. Молодая женщина не сразу сообразила, что рядом с ней лежит Джастина, а не ее муж Томас, и лишь спустя несколько мгновений припомнила, что произошло и почему она оказалась в чужой комнате.
   Она выскользнула из-под одеяла. На ней все еще был халат – миссис Питт не озаботилась снять его, когда легла в постель. Шатаясь, она ощупью пробралась к двери, так как еще даже не начало светать и было совсем темно.
   Это был Пирс. Он стоял в коридоре в желтом свете газового рожка. Вид у него был измученный, загнанный, словно он всю ночь шагал из угла в угол, но смотрел юноша прямо и твердо.
   – Входите, – прошептала Шарлотта и пропустила его в комнату.
   Джастина медленно села на кровати, протянула руку к свече и зажгла ее. Миссис Питт закрыла дверь. Пирс подошел к постели и сел, повернувшись к мисс Беринг, словно на время совсем позабыв, что они не одни в комнате.
   – Знаете, сначала я думал, что это сделала мама, – сказал молодой человек с кривой, вымученной улыбкой. – Она имела для этого вполне обоснованные причины. Или что это Долл Эванс. У нее причины были даже более обоснованными. Бедняжка Долл…
   Джастина пристально глядела на него, словно пытаясь что-то отыскать в его глазах. Отчаяние ночи внезапно сменилось вспыхнувшей внезапно надеждой, почти столь же болезненно отдающейся в сердце.
   – Но разве ты не заметил? – спросила она тихо. – Ее любит Уилер, и, может, уже давно. Только она думала, что после ее истории с Гревиллом он не захочет иметь с ней никаких отношений.
   – Почему же? – судорожно рассмеялся Пирс. – Это была не ее вина. Нельзя любить кого-то до умопомрачения – и вдруг изменить свои чувства в одночасье, если любимый человек недотягивает до идеального образа, созданного твоим воображением. – Он не отрываясь смотрел на девушку. – Если ты кого-то любишь, то хочешь, чтобы этот человек был из плоти и крови, как и ты сам, хочешь, чтобы он мог позволить себе глупости и злиться, быть жадным и даже совершать ужасные ошибки, но сохранять мужество и желание снова встать на ноги. Любить – это уметь понимать, а значит, и прощать. И я не считаю, что Уилеру стоит прощать Долл.
   Джастина взглянула на Гревилла-младшего, и среди кромешной тьмы, в которой она находилась, для нее блеснул свет надежды.
   – Достойные и смелые слова, – прошептала она. – Ты думаешь, мы тоже так сумеем?
   – Не знаю, – ответил Пирс откровенно. – А у тебя хватит на это силы духа? Как ты думаешь, оно того стоит? Или ты предпочтешь не рисковать и оставить все как есть?
   Девушка в первый раз за все это время опустила глаза.
   – Я не думаю, что у меня появится такая возможность… хотя я была бы ей рада. Меня во многом можно упрекнуть, но я не трусиха. Я ничего другого на свете не хочу, только быть с тобой. Это было бы для меня самым лучшим – получить второй шанс.
   – Ну тогда… – начал молодой человек, наклонившись вперед и взяв ее руки в свои.
   Но она отняла их.
   – Нам не позволит этого мистер Питт. Я повинна в преступлении… пусть и не в том, которое собиралась совершить, но все равно это преступление. Утром он меня арестует, наверное. А если не завтра, то позже, после того как найдет настоящего убийцу и установит обстоятельства смерти мистера Макгинли.
   – Может быть, он и не станет вас арестовывать, – вмешалась Шарлотта. – Да, с точки зрения закона это преступление, конечно, но не такое уж значительное по своим последствиям… – Она взглянула на Пирса. – Если, конечно, вы, как ближайший родственник погибшего, не предъявите обвинения в осквернении тела… Не знаю, как поступит Томас. И о Телмане ничего не могу сказать заранее. Понятия не имею, на чем они порешат.
   Гревилл впился в Шарлотту взглядом, широко раскрыв глаза:
   – Что они могут с ней сделать? Осудить на несколько месяцев тюрьмы в худшем случае… – Затем он снова обернулся к Джастине: – Ну, столько-то времени мы сможем подождать!
   Девушка склонила голову:
   – Не будь смешным! На какую медицинскую практику ты сможешь рассчитывать при жене, которая побывала в тюремном заключении, не говоря уже о том, что она оскверняет мертвые тела?
   Пирс замолчал, пытаясь найти весомое возражение.
   – Да, у вас не будет ни одного пациента, – подтвердила миссис Питт, хотя ей ужасно претил такой реалистический взгляд на вещи. – Вам придется уехать из страны, возможно, эмигрировать в Америку… – Мысль эта показалась ей неожиданно привлекательной. – И тогда у вас не будет риска встретить кого-нибудь из прежних знакомых, – повернулась она к мисс Беринг.
   Та улыбнулась:
   – Как вы точно выражаете свои мысли. – Затем она опять обратилась к Пирсу: – Нет, мой дорогой, ты не можешь жениться на осквернительнице трупов, да к тому же еще и шлюхе. – Она намеренно унизила себя, прежде чем это сделал бы ее любимый. – Независимо от того, что эта шлюха очень необыкновенная и дорогостоящая особа.
   А потом она вдруг засмеялась:
   – Правда, я знаю многих уважаемых дам, титулованных и богатых, отличающихся в высшей степени разнузданной моралью! Они тоже шлюхи, только им платят подарками, а не деньгами, вот и вся разница. И я не понимаю, зачем они это делают. Ведь им не надо зарабатывать на пропитание. У них самих полно денег. Они занимаются этим от скуки. Наверное, это еще одно различие между любителями и профессионалами… – И она закончила издевательским тоном: – Купля-продажа – такое вульгарное занятие, право.
   Теперь рассмеялись уже все трое, но в их смехе слышались почти истерические нотки.
   – В Америку, – сказал Пирс, поглядев на свою невесту, а потом на Шарлотту.
   – В Америку, – подтвердила Джастина.
   – Но что будет с вашей матерью? – спросила миссис Питт. – Что, если она будет в вас нуждаться?
   – Во мне? – удивился молодой человек. – Но я никогда не был ей нужен.
   – А если это Падрэг Дойл убил вашего отца и Лоркана Макгинли?
   Лицо Гревилла омрачилось, и он опустил глаза.
   – Да, это вполне возможно, не так ли?
   – Да, – кивнула Шарлотта. – Такое впечатление, что это или он, или Фергал Мойнихэн; но, честно говоря, не думаю, что у Фергала хватило бы на это смелости.
   Пирса как будто немного позабавила ее откровенность, хотя юмор этот был, пожалуй, кладбищенским.
   – Да, я тоже так считаю, – согласился он. – Но у дяди Падрэга смелости хватило бы. И для этого у него было много причин, во всяком случае, из-за его отношения к моему отцу. Но я в Англии не останусь, так что если мама не захочет вернуться к своей ирландской родне, к Дойлам, которые ее, наверное, с радостью примут, то ей лучше уехать с нами в Америку. Мне кажется, условия жизни на Диком Западе для нее не очень подходят, но нам всем придется напрячь силы. И, во всяком случае, там очень нужны врачи, а жителям границы будет безразлично, ирландцы мы, англичане или полукровки. И наши религиозные убеждения их тоже не взволнуют. А кроме того, там действительно нет большого риска повстречаться со старым знакомыми, особенно если мы обоснуемся на границе.
   Сделав паузу, он продолжил немного тише и глуше:
   – Но мы станем бедными. Того, что у меня есть, надолго не хватит. А там, на границе, докторам платят немного, и пройдет немало времени, прежде чем местные жители привыкнут ко мне и станут обращаться за помощью. Придется тяжко работать. Не будет никаких роскошеств, которые мы здесь воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. И уж точно – никаких слуг, кебов, умных пьес в театрах, музыки и книг. И климат будет потяжелее. И могут быть даже враждебно настроенные индейцы… Да много чего будет не так, как здесь. Джастина, ты все еще желаешь туда уехать?
   Его любимая явно разрывалась между надеждой и ужасами неизвестности, трудностями тяжелой и опасной жизни; между старым миром – и новым, может быть, прекрасным, но совершенно незнакомым. Но третьего было не дано. И она кивнула – медленно, но с безграничной решимостью.
   – Однако мы должны еще хоть что-то сказать твоей маме, – заметила девушка.
   Ее жених кивнул:
   – Да, конечно. Но не сейчас. Давай посмотрим, что мистер Питт предпримет насчет дяди Падрэга и что он… решит…
   Шарлотта вышла на середину комнаты.
   – Скоро рассвет, встанут горничные. – Она взглянула на Пирса. – Думаю, нам надо разойтись по своим комнатам и постараться собраться с силами для предстоящего дня. Нам потребуются все наши силы, и мужество, и ум.
   – Разумеется. – Пирс подошел к двери и предупредительно открыл ее для миссис Питт. Потом он повернулся и взглянул на Джастину. Они обменялись взглядом, в котором сквозило облегчение.
   – Спасибо вам, – сказала мисс Беринг обоим своим ночным гостям, а затем посмотрела на Пирса. – Я знаю, нам предстоит еще очень-очень долгий путь, даже если я не буду привлечена к суду. Я должна доказать тебе, что могу быть такой, какой хочу. Нет смысла еще и еще раз повторять, как глубоко я обо всем сожалею. Но я докажу, что раскаиваюсь, и не устану доказывать это каждый час, каждую неделю, пока ты не поверишь мне.
   Шарлотта и Гревилл-младший вышли, обменялись взглядами и отправились каждый своей дорогой.
   Добравшись до своей комнаты, Шарлотта увидела слабый свет в гардеробной, однако в спальне было темно. Она уже хотела потихоньку снять халат и прокрасться в постель, когда раздался какой-то звук. Женщина резко обернулась и увидела Томаса. Лицо у него осунулось от напряженного ожидания.
   – Где, черт возьми, ты была?! – воскликнул он, сильно обеспокоенный.
   На миссис Питт нахлынуло ощущение глубокой вины. Она даже не поспешила сразу объяснить, где пропадала все это время.
   – Прости, – сказала она, ужаснувшись своей беспечности. – Я была всю ночь у Джастины. Она была так… сокрушена всем случившимся. И обо всем рассказала Пирсу. Он не спал после этого всю ночь. Это, конечно, учитывая все обстоятельства, совсем ничтожный отрезок времени, но, мне кажется, что все у них наладится. – Она шагнула к мужу. – Прости, Томас, я не подумала…
   – Да, – подтвердил он, – ты действительно не подумала. Она ведь пыталась убить Гревилла. И от этого обвинения ты ее защитить не сможешь.
   – И что же ты намерен делать? Арестовать ее за попытку убить мертвого? Да, это, конечно, преступление, но разве оно имеет существенное значение? Я хочу сказать… – Женщина покачала головой. – Я знаю, что это все равно имеет значение, но разве это кому-то поможет, если возбудить против нее судебное преследование?
   Суперинтендант молчал.
   – Томас… она понесет наказание. Она не сможет остаться в Англии и знает это. Она хочет бросить прежнюю жизнь, и они с Пирсом уедут в Америку, на Запад, где ее никто не знает.
   – Шарлотта… – Вид у полицейского был измученный и очень грустный.
   – Ты не сможешь помешать ему жениться на ней… он так хочет. И она все ему рассказала…
   – Ты уверена?
   – Да, я ходила вместе с ней. Не знаю, как все сложится, плохо или хорошо… Может быть, им будет трудно многие годы. Но он хочет попытаться… начать с нею новую жизнь. Ты не можешь… сделать вид, что ничего про нее не знаешь? Ну, пожалуйста?
   Шарлотте пришло на ум добавить кое-что насчет Юдоры и о том, как много может значить для нее, если все будет в порядке, но она отбросила эту мысль как недостойную. Это ее отношения с Томасом, и Юдора Гревилл тут ни при чем.
   – Для них и так все будет очень и очень тяжело, – сказала она вместо этого. – Ведь они должны будут оставить все, что у них есть, забыть свой привычный образ жизни. С собой они смогут увезти только свою любовь, свое мужество и чувство вины.
   Томас наклонился и поцеловал жену долгим и очень нежным поцелуем, за которым последовал еще один, а потом и еще.
   – Иногда я и понятия не имею, что творится у тебя в голове, – заметил он удивленно.
   Шарлотта улыбнулась:
   – А это кое-что да значит, правда?
   
   Проснувшись, Грейси не сразу вспомнила о том, что случилось накануне, – об этой странной, словно вспотевшей свече в комнате Финна и о том, как он посмотрел, когда она дотронулась до нее… И о виноватом выражении на его лице, подсказавшем ей, что  это такое, и о последовавшей за этим его злости, когда она убежала, и о его аресте. Ей трудно было сразу перемениться в своих эмоциях. Слишком жива была память о сладости их первых встреч. Невозможно выключить чувство, словно лампу, особенно если это чувство так глубоко закралось в душу.
   Горничная встала, умылась и оделась. Ей было все равно, как она выглядит. Достаточно быть чистой и опрятной – вот и всё, для работы сойдет. Быть хорошенькой ей больше не для кого. А ведь только вчера это значило так много…
   Она сошла вниз и увидела Долл Эванс. На губах этой девушки блуждала какая-то загадочная улыбка, и Грейси нашла в себе силы порадоваться за Долл.
   В столовой для слуг она встретила Гвен. Та хотела успеть выпить чаю, перед тем как отнести Эмили горячую воду для мытья.
   – Жалко, что так получилось с Финном, – сказала хозяйская горничная, слегка покачав головой, – он казался таким приятным парнем! Но очень хорошо, что все кончилось для тебя сейчас, а не потом. Когда-нибудь ты еще найдешь порядочного человека и забудешь обо всем этом.
   Грейси понимала, что девушка желает ей добра, но это ее не утешало. Боль одиночества была все так же сильна и ощущалась даже глубже и острее, потому что теперь о ней знали другие. Лучше, конечно, когда тебе сочувствуют, а не злорадствуют. Но удивительно, как ранит доброта! Так сильно, что даже хочется сесть и заплакать…
   – Ага, так оно, должно быть, и станется, – ответила Грейси – не потому, что была согласна, а просто чтобы не продолжать разговор. Она налила себе чаю. Горячая жидкость поможет ей согреться изнутри; к тому же это хоть какое, но занятие – все лучше, чем без толку стоять и разговоры разговаривать… Может, Гвен пойдет относить воду своей госпоже – тогда и она себе наберет, для Шарлотты.
   – Все будет в порядке, – продолжала Гвен, – ты девушка разумная, и место у тебя хорошее.
   Сердце у разумных девушек болит не меньше, чем у глупых, подумала Грейси, однако вслух ничего не сказала.
   – Ага, – ответила она рассеянно, потихоньку отхлебывая чай – слишком уж он был горячим. – Спасибо, – добавила девушка, чтобы собеседница не подумала, будто ей слишком досадно.
   Гвен поставила чашку на место и ушла, быстро похлопав расстроенную служанку по руке.
   Грейси опять прихлебнула чай, не ощущая вкуса. Пора было нести воду Шарлотте. И, наверное, надо взять побольше, чтобы и для мистера Питта хватило. Вряд ли можно ожидать, что ему принесет воды Телман.
   Но чай был все-таки чересчур горячим, и она допила чашку только до половины, когда отворилась дверь и вошел Телман. Вид у инспектора был хуже некуда, словно он полночи не спал, а когда спал, то видел кошмарные сны. В другое время Грейси ему бы посочувствовала, но сейчас ее слишком донимала собственная боль.
   – Не хотите чаю? – предложила она, показывая на чайник. – Только что заварили. А вид у вас как у кошки драной.
   – А я себя так и чувствую, – ответил Телман и пошел за чайником. – Не спал бог знает до какого часу!
   Казалось, он хотел еще что-то сказать, но потом вдруг передумал.
   – Из-за чего? – Грейси передала ему молоко. – Заболели?
   – Нет, – ответил полицейский и отвел взгляд в сторону.
   Несмотря на поглощенность своими безрадостными раздумьями, девушка почувствовала неладное. Наверное, что-то еще случилось с Финном! Она боялась, как бы еще чего не вышло, и сердце у нее при этом больно сжалось, но в то же время горничная отчаянно хотела, чтобы мистер Питт наконец разгадал загадку обоих убийств. Он должен ее разгадать! Ее преданность суперинтенданту была для Грейси самым главным в жизни. Именно поэтому она все-таки рассказала ему о динамите, хотя предпочла бы совсем не говорить на эту тему. Да что там – она предпочла бы вообще не приходить к Финну! Но у нее не было другого выбора. Да и все бы так поступили, любая девушка на ее месте рассказала бы все о любимом человеке – если, правда, не сбежала бы вместе с ним куда глаза глядят…
   – Надо теперь воду оттащить, – сказала горничная, заканчивая пить. Чай уже почти остыл. – Миссис Питт, ясное дело, встает.
   – Сомневаюсь, – ответил инспектор. – Она, наверное, просыпалась, когда мистер Питт ложился. Думаю, что ей захочется еще поспать.
   – Может, оно и так, но лучше я пойду к ней наведаюсь.
   Девушке совсем не хотелось оставаться здесь, тем более в обществе Телмана. Она встала и направилась к двери.
   – Грейси… – позвал ее полицейский.
   Притвориться, что не слышит, служанка не могла.
   – Аиньки? – спросила она, не поворачиваясь.
   – Тот, кто убил мистера Гревилла, – это человек, привыкший убивать людей. Он сделал это не по злобе, не защищаясь, не из мести и тому подобное. Я хочу сказать… хочу сказать, что если бы это была Долл Эванс, или миссис Гревилл, или еще кто-нибудь из таких же, обиженных им, то понять убийцу было бы можно. Это все равно нехорошо, но у таких преступников есть хоть какие-то смягчающие обстоятельства.
   Девушка медленно повернулась к Телману:
   – Но это не Долл, я точно знаю, потому что я видела, кто это сделал. Она была пониже Долл. Понятное дело, это миссис Гревилл или миссис Макгинли.
   – Нет, не так, – ответил инспектор, и лицо его отвердело. Он не сводил с горничной глаз. – Женщина, которую вы видели, пыталась его убить, но он в это время был уже мертв. Она этого не знала, но у него была сломана шея. Это мы и обнаружили прошлой ночью.
   – Сломана? Откуда вы знаете?
   – Ну, это не для ваших ушей! И не вздумайте кому-нибудь об этом рассказать, поняли? Это тайное полицейское расследование. Секрет. Не надо мне было об этом рассказывать.
   – Так чего же рассказали?
   – Я… – Полицейский заколебался, и вид у него стал несчастный. – Грейси, я видеть не могу, как тебе сейчас тяжело!
   Телман явно чувствовал себя очень неловко. Его ввалившиеся щеки вспыхнули, как пламя, но он уже не мог остановиться:
   – Но я подумал, может быть, тебе нужно знать, что тот, кто убил мистера Гревилла, был профессиональным убийцей. Нельзя убить человека просто так, одним случайным ударом, без долгой практики. – Он был страшно расстроен. – Они думают, что поступают правильно, но это не так, это противоречит всему, во что мы все верим. Нельзя завоевать свободу для одних людей, убивая других только потому, что они, как вам кажется, вам мешают. Каким нужно быть человеком, чтобы так поступать?!
   Он был прав. Грейси уже чувствовала это сердцем. Впервые с той минуты, когда она увидела динамит, перед нею блеснул слабый свет, словно впереди отворилась дверь. И эта дверь отворялась все шире.
   Да, Грейси не теряла никаких реальных вещей. Она потеряла только мечту. Но мечты иногда значат очень много, и девушка не могла чувствовать что-нибудь еще, кроме своей боли.
   – Ага, я знаю, – согласилась она, не глядя на собеседника. – Но все-таки мне надо воду отнести.
   – Грейси!
   – Что?
   – Я хочу… хотел бы, чтобы вам стало лучше.
   Горничная пристально поглядела на Телмана: вот он стоит у стола, неуклюжий и такой усталый, что у него даже запали глаза. Подбородок у него торчит, как кулак. Никто не мог бы назвать этого человека красивым, да и просто приятным, но в нем, оказывается, была доброта; это удивило Грейси и даже испугало. Если бы в его словах так явно не сквозила нежность, она бы никогда не поверила, что не безразлична ему. Однако сейчас это так ясно выражалось на его лице!..
   – Ага, – сказала девушка тихо, – да, ясно дело, хотите, и это очень любезно. Но я… я пойду отнесу воду. Она уже всенепременно проснулась.
   – Я отнесу, – предложил полицейский, – а то ведь тяжело.
   – Спасибо.
   В конце концов, это его же обязанность – носить мистеру Питту воду для умывания. Но напоминать инспектору об этом на этот раз не захотелось.
   Телман подошел к двери и придержал ее, пока Грейси не прошла, а потом наполнил кувшины и понес их наверх, шагая рядом с ней, но больше не пытаясь заговорить. Полицейский не знал, что еще сказать, и его спутница прекрасно это понимала. Впрочем, все это не имело значения.
   Грейси вошла в комнату Шарлотты, но та не только не ждала ее, а вообще все еще крепко спала, как и предполагал Телман. Она казалась такой усталой, что служанка, увидев ее, не проронила ни звука и даже не отдернула занавески. Она оставила воду в комнате и тихонько выскользнула в коридор. Мистеру Питту, правда, уже пришлось встать, но это дело другое. Телман оставил для него воду в гардеробной, и он прекрасно может помыться, не беспокоя жену. А та когда проснется, то позвонит.
   Грейси спустилась вниз. Проходя мимо двери в зимний сад, она взглянула в ту сторону и увидела мистера Мойнихэна и миссис Макгинли, которые стояли очень близко друг к другу и о чем-то откровенно говорили. Это ее не касалось, но девушка все-таки остановилась и прислушалась.
   – …но, Айона, не можем же мы так просто разойтись, словно ничего не произошло! – сказал Фергал очень несчастным голосом.
   – А как надо? – спросила его собеседница. Лицо у нее было спокойным и печальным и составляло разительный контраст с лицом Мойнихэна, в чем Грейси могла убедиться, приблизившись еще на полшага ко входу в сад. Ирландец был подавлен и растерян, но при этом и раздражен, словно чувствовал себя не только несчастным, но и обиженным.
   – Тебе все безразлично? – спросил он запальчиво. – Неужели это значит для тебя так мало? И ты можешь с легкостью сказать «прощай», не пытаясь бороться за то, чего хочешь, и не пролив ни единой слезинки о том, что можешь потерять навсегда? Может быть, мне наши отношения гораздо дороже, чем тебе?
   Этот человек явно не хотел услышать подтверждение своим словам, но если бы миссис Макгинли промолчала, он мог бы укорить ее за холодность, измену мечтам и неумение любить.
   – Чего ты от меня хочешь, Фергал? – спросила Айона. – Ты знаешь это наверняка? Тебе нужна я или для тебя это все некая романтическая драма, дело, требующее безоглядной борьбы и страданий? А может быть, это предлог больше не сражаться за протестантскую Ирландию, в которую ты уже не веришь?
   – О, пожалуйста, не впадай в заблуждение! – ответил Мойнихэн, покачав головой. Он сощурился, и глаза у него потемнели. – Не обманывай себя понапрасну. Я знаю, за какую Ирландию сражаюсь. И никогда своему делу не изменю. Я не преклоню колен перед Римом, кого бы я ни любил и какая бы утрата мне ни грозила. Я не продам своей души за суеверие, за четки и заклинания, не принесу им в жертву заповеди Божьи и чистоту помыслов, им благословенных.
   – Так я и думала, – ответила женщина пренебрежительно. – Но считала, что ты понимаешь: я тоже никогда не предам смех, и любовь, и простосердечную веру своего народа за мрачные, устрашающие проповеди Севера с их злобой, поношениями и посулами вечного адского пламени за грехи, о которых постоянно твердят ваши пасторы с кислыми физиономиями. И так как я тебя люблю, то лучше нам расстаться именно сейчас, когда у нас еще живы в памяти хорошие минуты, проведенные вместе, и мы еще не начали причинять боль друг другу и радоваться этому. Я хочу вспоминать тебя улыбаясь.
   Фергал стоял неподвижно, все еще не в силах преодолеть смятение и растерянность. А еще ему не нравилось, что миссис Макгинли сама все решила, вырвав у него из рук инициативу.
   Айона смотрела на него еще мгновение, а потом отвернулась и пошла к двери, ведущей в холл.
   Грейси пришлось отскочить, чтобы потом продолжить свой путь с чувством собственного достоинства, как будто она ничего не видела и не слышала. Однако весь остаток утра, занимаясь обычными делами, она думала об этом разговоре. Так легко иногда влюбиться – и так мучительно трудно забыть очарование, восторг и те краски, которые любовь придает всему окружающему. Не всегда подобное чувство выдерживает испытания на честность и какие-либо невзгоды, если они не совсем мимолетные. Бывает иногда верность ради верности, идущая не от души. А бывает любовь ради любви, и это обычно проще понять… Это, наверное, и чувствовал мистер Мойнихэн, потому он и сердился. И ощущал себя обиженным – из-за того, что мимолетная страсть не перешла во что-то более длительное и постоянное. А миссис Макгинли это все понимала. Она была достаточно умна, чтобы прекратить отношения, когда о них еще можно будет вспоминать без разочарования и желчи.
   И, может быть, хорошо, что она, Грейси, порвала с Финном Хеннесси, когда еще можно без злости думать об оранжерее с хризантемами и вспоминать прикосновение его губ. Лучше не знать чересчур много обо всем остальном и не думать о пропасти, которая их теперь разделяет. Не все на свете можно объяснить. Чем больше знаешь, тем хуже оно становится. То, что было в них лучшего, слилось у них в воображении, и на этом все закончилось.
   
   Шарлотта проснулась внезапно, как от толчка. Занавеси на окнах оставались еще задернуты, но, наверное, было уже позднее утро. Питт ушел, и шагов горничных на лестничных площадках не было слышно. Молодая женщина быстро села. В висках у нее стучало, во рту пересохло… Она слишком долго спала, и сон этот был тяжелым, не освежающим. Почему никто ее не разбудил? И где Грейси?
   А потом миссис Питт вспомнила о событиях этой ночи – как ее разбудил Томас и они долго все обсуждали, а потом были Джастина и Пирс, и ее собственное участие в их судьбе, и то, как муж сначала сердился и волновался, и его нежное прикосновение после всего…
   Не только у Пирса прежний мир лежал теперь вокруг него в развалинах. В каком-то, пусть и менее значительном, смысле Грейси переживала то же самое. Хотелось бы Шарлотте чем-нибудь ей помочь, но она знала, что ничего не может сделать. Такую боль нельзя унять никакими средствами – надо лишь молчать. Никогда не следует убеждать страдающего человека, что все это пустяки, что на самом деле он не страдает и что все к лучшему в этом лучшем из миров. А главное, никогда не надо говорить, что вам известно, что и как он чувствует. Даже если вы испытали то же самое, вы – другой человек. Каждая боль, каждое страдание по-своему уникально и не похоже ни на какое другое.
   Шарлотта медленно выбралась из постели, чувствуя себя так, словно у нее прямо сейчас, сию минуту, отвалится голова, если она не будет очень осторожна. Нужно было как-то одеться. Остальные еще не знают, кто убил Эйнсли Гревилла и Лоркана Макгинли, – по крайней мере, официально об этом не сообщали. У женщины сжалось сердце при мысли, что убийцей, уже почти несомненно, является Падрэг Дойл и о горе, которое это известие принесет его близким.
   Надо собрать все мужество, чтобы достойно справиться со сложностями, которые при этом возникнут. Юдора будет потрясена. Томас станет разрываться между сочувствием к этой даме, жаждой ей помочь и чувством вины из-за того, что именно ему придется разоблачить убийцу.
   Шарлотте очень бы хотелось также сказать Юдоре, что это ее личное горе: пусть она сама справляется с ним как знает. Томас не виноват, что она не сумела создать близких отношений с сыном и что ее муж оказался жестокосердым манипулятором людьми, а брат – убийцей.
   Но если быть совершенно честной, то миссис Питт переживала совсем из-за другого – из-за того, что миссис Гревилл умела страдать с изяществом, сохраняя обаяние, и что в своей потребности опереться на кого-нибудь она отбирает у нее, Шарлотты, часть души Томаса. Ту часть, на которую, по мнению жены суперинтенданта, могла претендовать только она сама. И стоило признаться, что мнение это было не очень похвальным.
   Вода в кувшинах почти остыла. Может, позвонить, чтобы принесли горячую? Впрочем, можно удовольствоваться и этой, тем более что от холодной она скорее проснется.
   Открылась дверь. На пороге возник Питт.
   – Проснулась, – вздохнул он, увидев умывающуюся супругу, и тут же нахмурился. – Как ты себя чувствуешь? – Закрыв дверь, подошел к ней. – Выглядишь ужасно.
   – Спасибо, – с раздражением ответила Шарлотта, откинув со лба волосы и стараясь нащупать полотенце, не открывая глаз.
   Томас подал ей его.
   – И не сердись, – осуждающе заметил он, – ты действительно очень плохо выглядишь. Мне и представить страшно, чего это тебе стоило – всех успокаивать и помогать каждому, удерживая его от помешательства. Особенно помогать Эмили.
   – Эмили ужасно боится за Джека…
   – Знаю. – Полицейский откинул ей волосы со лба. – У нее для этого есть очень серьезные основания.
   В дверь постучали. Питт неохотно отозвался. Он думал, что это Грейси, но в комнату заглянул Джек.
   – Корнуоллис на телефоне, хочет с тобой поговорить.
   Суперинтендант вздохнул.
   – В библиотеке, – добавил хозяин дома. Вид у него был сочувственный. Он взглянул на Шарлотту, грустно улыбнулся и последовал за Томасом.
   Питт сошел вниз, чувствуя усталость и предвкушая неприятный разговор. Он не может сказать Корнуоллису ничего, что тот хотел бы услышать. И все же это было не так важно. Где-то в глубине души суперинтендант все равно чувствовал облегчение, словно неудобный, саднящий узел вдруг развязался. Нет, он никогда не понимал Шарлотту до конца. И не желал понимать. Иначе ему в конце концов стало бы с ней скучно. Да, он всегда будет желать, чтобы она была более уязвимой, более зависимой от его силы и мнения, более предсказуемой в своих поступках. Но ведь тогда она не была бы такой душевно щедрой, мужественной и честной по отношению к нему, а он не хотел платить такую высокую цену за незначительный эмоциональный комфорт. Его жена не могла быть всем, чем Томас хотел бы ее видеть, как и он сам не мог быть всем для нее. Но и того, что они способны дать друг другу, – предостаточно. Чаша их общего бытия полна искрометной, переливающейся через край живительной влагой. Все остальное – мелочи, не стоящие внимания. Можно о них забыть или научиться жить без них.
   Суперинтендант вошел в библиотеку и взял трубку:
   – Доброе утро, сэр.
   На другом конце раздался внятный голос Джона Корнуоллиса, отчетливо выговаривающего каждое слово:
   – Доброе утро, Питт. Как поживаете? Что у вас происходит?
   Томас уже безотчетно принял решение, касающееся Джастины.
   – Мы тщательно обследовали тело Гревилла, сэр, – ответил полицейский. – Он не утонул. Он был убит очень искусным ударом по шее. Это профессиональный убийца, или, по крайней мере, человек, очень хорошо знающий, как управляться с подобными делами.
   – Вряд ли стоит этому удивляться, – разочарованно ответил его начальник. – Это лишь подтверждает то, что мы и так предполагали. Мы не можем задерживать всех этих людей в Эшворд-холле слишком долго. А это значит, что они смогут оставаться там до завтра или, самое позднее, до послезавтра, причем даже это может оказаться мне не по силам. А еще мы не можем больше хранить в тайне то, что произошло. Завтра должно быть опубликовано сообщение о конференции. Я не могу задержать его больше чем на сутки.
   – Да, знаю, – ответил Томас тихо. – Я знаю о том, что произошло, больше, чем раньше, но у меня еще нет явных свидетельств того, кто это совершил.
   И Питт рассказал Джону о Финне Хеннесси и динамите.
   – И вы не сможете еще что-нибудь вытянуть из него, – сказал помощник комиссара полиции, но не с вопросительной, а с утверждающей интонацией, словно и так не сомневался, что именно таким будет ответ Томаса.
   – Пока не вытянул, – ответил суперинтендант, но в его сознании затеплился огонек надежды, еще очень слабый, едва различимый.
   – А что вы теперь намерены делать? – настаивал Корнуоллис. – Из вашего сообщения непреложно следует, что убийца – или Дойл, или Мойнихэн. Их взгляды и цели могут быть совершенно противоположными. Будь это не так, у нас не было бы на руках ирландской проблемы.
   – Да, я все это знаю, – подтвердил Питт, – только я не могу этого доказать – даже себе самому, не говоря уж о суде присяжных. Однако мы можем снова вернуться к бомбе, заложенной в кабинете Джека, и посмотреть, нельзя ли проследить детально все действия Макгинли и узнать, каким образом ему стало известно о динамите. Мы могли бы путем дедукции решить, что именно он узнал, и этого могло бы оказаться достаточно.
   – Пожалуйста, сообщите мне об этом сегодня же вечером. Позвоните, даже если ничего нового не узнаете, – проинструктировал его Джон.
   – А вы узнали что-нибудь новое о бедняге Денби? – спросил суперинтендант. Он не забыл, с чего все началось, и о том гневе и потрясении, которые тогда испытал.
   – Немногое, хотя не думаю, что это как-то поможет, – на этот раз голос Корнуоллиса прозвучал словно бы очень издалека. – Мы работаем над этим, отрядив всех, кого можем. Теперь мы гораздо больше знаем о действиях фениев в Лондоне, чем две недели назад. Но тот человек, который следил за Денби и, как мы думаем, убил его, среди фениев не значился.
   – Вы хотите сказать, что он опять уехал в Ирландию?
   – Нет… в том-то и дело. Этот человек тоже проник в среду фениев, но он не из их числа. Он узнал кое-что об их планах и о членстве в организации, а потом исчез. Мне кажется, что они так же сильно хотят его поймать, как и мы.
   Томас растерялся:
   – Тогда кто же он и почему убил Денби?
   – Вот в этом суть дела, – ответил помощник комиссара. – Может быть, Денби узнал, кто этот человек, и тот его убил по этой причине, а вовсе не для того, чтобы защитить фениев. Но вам-то это никак не поможет, потому что убийцы Денби в Эшворд-холле нет и вы не могли его видеть. Его внешность невозможно забыть. А ваш преступник – или Дойл, или, с той же долей вероятности, Мойнихэн.
   – Да, – подтвердил Питт, – я знаю. Спасибо, сэр.
   Он повесил трубку и пошел искать Телмана, которого нашел – очень мрачного – в столовой для слуг.
   – Чай есть? – спросил суперинтендант.
   – Несвежий, – кисло ответил его подчиненный. Затем, поколебавшись немного, он встал из-за стола. – Пойду принесу.
   Через десять минут инспектор вернулся с подносом, на котором стояли чайник, молочник и чашки, а на тарелке лежали саффолкские пышки. Телман поставил поднос на стол, удовлетворенно крякнув. Питт налил себе чаю и остался стоять, зажав в руках дымящуюся чашку и проигнорировав блюдце.
   – Надо вернуться опять ко всему, что мы знаем о Макгинли и о том, что тот делал в то утро, когда погиб, – задумчиво сказал он. – Каким образом он узнал, что подложен динамит? Хеннесси ему не рассказывал… а это означает, что камердинер и его хозяин были на разных сторонах… Так мне кажется.
   – Это Дойл, – сказал Телман. – Хеннесси работал на Дойла.
   – Кстати, Денби был убит не фениями, – тихо заметил Томас. – Мне только что сказал об этом Корнуоллис.
   Лицо его помощника сразу же просветлело:
   – Они узнали, кто убийца?
   – Нет… увы, боюсь, что нет. Они знают только одно – что он не из числа фениев. Он проник в организацию извне, как и сам Денби. И фении жаждут поймать его не меньше нашего.
   – А почему он убил Денби?
   – Возможно, узнал, кто он такой на самом деле.
   – А с какой стороны это может нам оказаться полезным? – спросил Телман и отхлебнул чаю. Напиток был еще слишком горячим, и инспектор принялся покамест за пышку. – Этого человека здесь нет, иначе мы бы его обнаружили. В дом никто не проникал. В этом я уверен. Гревилла убили Дойл или Мойнихэн. И каким-то образом они же подсунули в кабинет динамит. Или же кто-нибудь врет и динамит подложил Хеннесси.
   Питт промолчал. В голове у него возникла совсем другая мысль, очень туманная, совсем не ясная.
   Телман снова стал пить чай, осторожно прихлебывая и время от времени дуя на жидкость.
   Его начальник взял пышку, а потом еще одну. Они были чудесными, хрустящими и только что испеченными в небольшом количестве масла. Затем он осушил чашку.
   – Я хочу еще раз допросить Хеннесси, – сказал суперинтендант, окончив чаепитие, – и хочу, чтобы вы при этом присутствовали. И, может быть, нам понадобится еще парочка лакеев. Могут возникнуть неприятности. Я попрошу присутствовать и мистера Рэдли, а также Дойла, Мойнихэна и О’Дэя.
   Телман взглянул на него. Глаза его расширились. Он едва не спросил, что затеял Питт, но затем передумал, поставил чашку и пошел исполнять пожелание шефа.
   
   Допрос проходил в библиотеке. Все уселись полукругом. Телман, введя в комнату Финна Хеннесси, снял с него наручники. Тот стоял, высоко, с вызовом подняв голову, и не отрываясь глядел на Питта. Всех остальных он старательно игнорировал.
   – Мы знаем, что это вы привезли динамит в Эшворд-холл, – начал Томас. – Вам нет смысла это отрицать, и, надо отдать вам должное, вы и не пытались этого делать. Вы сказали также, что не подкладывали динамит в кабинет мистера Рэдли. И я вам верю. Основываясь на показаниях других, можно сделать вывод, что у вас не было такой возможности. Тогда кто же его подложил?
   Юноша улыбнулся:
   – Я вам никогда этого не скажу.
   – Придется самим это вычислить. – И суперинтендант оглядел присутствующих.
   Сначала он взглянул на Фергала Мойнихэна, сидевшего, положив ногу на ногу, и барабанившего пальцами по ручке кожаного кресла. Он был бледен какой-то мучнистой бледностью; ему явно было скучно, и все его раздражало. Около него с нетерпеливым видом сидел Карсон О’Дэй. Его беспокойный взгляд все время перемещался от Питта к Дойлу, потом к Хеннесси и обратно. Он с явным нетерпением воспринимал манеру, в которой Томас вел расследование, и досадовал, потому что не верил в ее эффективность. Падрэг Дойл откинулся на спинку стула, но выражение лица у него было настороженным. У Джека же был просто очень взволнованный вид.
   – Это напрасная трата времени! – взорвался О’Дэй. – Вы уже всех опрашивали, уточняя, кто где находился и что делал и кто кого за каким занятием видел. Это, кажется, так элементарно!
   – Да, конечно, мы уже всех опросили, – согласился суперинтендант. – И, судя по ответам, для всех присутствующих было невозможно подложить динамит в кабинет. Следовательно, кто-то солгал.
   – Мне кажется, одна возможность ускользнула от вашего внимания, – снисходительно сказал О’Дэй. – Динамит мог подложить сам Макгинли. Он вовсе не был героем, старавшимся обезвредить его и спасти всех нас, как уверяет Хеннесси. Он был преступником, подложившим динамит, чтобы уничтожить Рэдли. Только он оказался неловким убийцей и ухитрился взорвать сам себя. Вот решение вопроса, которое все объясняет и подтверждает собранные вами показания. Не правда ли?
   – Показания, касающиеся взрыва, – да, – ответил Питт с беспечным видом, внутри, однако, ощущая, как начинает разгораться тлевшая в нем до сих пор искра возбуждения. Надо было быть очень, очень осторожным. Один неверный шаг – и все пропало. – Но это не доказывает, что Макгинли убил и мистера Гревилла. Он не мог этого сделать, потому что вы сами слышали, как он разговаривал с Хеннесси в то самое время.
   О’Дэй пристально взглянул на Томаса, все шире раскрывая глаза и замирая на месте.
   Никто из присутствующих не двигался.
   – Ведь вы же это слышали? Разве не так? – спокойно спросил Питт.
   У Карсона был такой вид, словно он сделал удивительное открытие.
   – Нет… – сказал он едва слышно, – нет, все так. Я слышал, как Хеннесси разговаривал с Макгинли. – Затем он круто обернулся к Финну: – Я слышал вас. Но я не слышал ни разу, чтобы Макгинли вам отвечал. Я слышал только ваш голос. И даже, в сущности, не знал, что он там был… я это лишь предполагал. Но вы сами солгали, чтобы выгородить его, точно так же, как в случае с динамитом. Он…
   О’Дэй осекся. Продолжать не было необходимости. Волна крови, хлынувшая в лицо Хеннесси, делала это лишним.
   Карсон быстро повернулся к Питту:
   – Вот вам ваш убийца, суперинтендант! Это Лоркан Макгинли, агент фениев, саботажников чести и достоинства Ирландии, ее процветания и конечной гражданской свободы – свободы выбирать самим, без помощи динамита и пули, но пользуясь избирательным правом… вот истинный глас…
   – Обманщик! – вырвалось у Финна. – Ты – вороватый убийца и обманщик! Какая свобода, какая честь в том, чтобы равнодушно смотреть, как женщины и дети голодают?! В том, чтобы сгонять целые семьи с их земли и прибирать ее к своим рукам? Да вы ненавидите ирландский народ! Вы любите только себя, свои деньги, свою землю… Ненавижу ваши грязные, лицемерные, ханжеские уловки, противные истинной Церкви Господней! Фении – борцы за свободу Ирландии!
   – Являются ли они борцами или нет – сейчас не важно, Хеннесси, – громко и отчетливо сказал Томас. – Потому что не фении стоят за убийствами в Эшворд-холле.
   О’Дэй похолодел.
   Дойл дернулся на стуле и воззрился на Питта.
   Финн Хеннесси тоже смотрел на суперинтенданта, не веря ни единому его слову.
   – Это был кто-то, желавший саботировать работу конференции, – продолжал Томас, – так как опасался, что под председательством ирландского католика-либерала она пройдет успешно и представит свои рекомендации в Парламент. Ведь не только фении имели причины беспокоиться о результатах совещания.
   – Нет, это были фении! – запальчиво воскликнул Хеннесси.
   – Нет, не они, – возразил с той же убедительностью суперинтендант. – Расспросите-ка об этом своих друзей-фениев в Лондоне. В их среду проник человек со светлыми, немигающими глазами, который несколько раньше пытался раздавить Гревилла, наехав на его экипаж на всем скаку, а потом в Лондоне убил нашего человека, засланного к фениям…
   – Вашего человека? – резко переспросил Дойл.
   – Полицейского по имени Денби. Он был убит как раз перед началом совещания. Мы думали, что это случилось из-за того, что он узнал о плане устранения Гревилла, но только теперь стало известно, что его убил не фений. – Питт снова посмотрел на Хеннесси: – Вами манипулировали, Финн, и вам это хорошо известно; вот только это были не ваши сторонники. Вы стали орудием в руках протестантов. Они использовали вас в собственных интересах – и подвели под обвинение вас, а заодно и всех католиков-националистов. Они хотели, чтобы это совещание провалилось, потому что для них совершенно неприемлем компромисс – ведь иначе они потеряют поддержку своих собственных экстремистов.
   – Чепуха! – вспыхнул Мойнихэн. – Все, что вы говорите, – абсолютная бессмыслица, крайне злобная и безответственная! Разумеется, это все фении. Они именно так и действуют. Мы были близки к соглашению, но они не могли этого допустить. Это Дойл виноват!
   – Да, мы были близки к соглашению, – уверенно вставил Джек звенящим голосом. – Это был компромисс… настоящий, действенный компромисс, когда обе стороны идут на какие-то уступки. Но, может быть, одна из сторон вовсе не рассчитывала на продолжение совещания? Какое имело значение, на какие уступки она шла, если эти люди знали, что совещание никогда не завершится положительным результатом, и все, о чем мы договорились, не будет обнародовано за пределами этих стен?
   – Человек со светлыми глазами… – пробормотал Финн, неотрывно глядя на Томаса. – Он не был фением?
   – Нет, – ответил полицейский.
   Арестованный повернулся к Дойлу.
   – Нет. – Тот тоже покачал головой и слабо улыбнулся. – Мы хотели поймать его не меньше, чем полиция. – Он посмотрел на Питта. – Но если вы повторите эти мои слова за стенами Эшворд-холла, я назову вас лжецом.
   Затем Падрэг снова взглянул на Хеннесси:
   – Да, вас использовали, Финн, и это были не ваши сторонники.
   Фергал резко обернулся и в ужасе посмотрел на О’Дея.
   А Финн, вырвавшись из рук Телмана, с криком бросился на Карсона. Он опрокинул стул, и они оба покатились по полу.
   Инспектор сунулся было вперед, однако Дойл протянул руку и удержал его.
   – Пусть их, – сказал он мрачно. – Если кто из людей заслуживает, чтобы его избили, то это Карсон О’Дэй. – Затем посмотрел на Питта, и на его лице выразилось отвращение. – А вы не сможете привлечь его к суду даже за подстрекательство к убийству Гревилла. И если бы он не заставил Макгинли попытаться убить Джека, то Лоркан не взорвал бы самого себя… Господи, до чего же это все противно!
   – Вы ошибаетесь, – удовлетворенно поправил Дойла Томас. – Мы так выстроим цепь доказательств, что сможем повесить его за участие в заговоре с целью убийства Денби. Этого нам вполне хватит.
   Затем суперинтендант взглянул на О’Дэя, отчаянно сопротивляющегося разъяренному Финну – человеку, которого использовали, предали и обрекли на расплату.
   – Думаю, что мистер Хеннесси очень нам в этом поможет.
   – О, еще как, – согласился Падрэг. – Да спасет Господь Ирландию!