Энн Перри
Палач из Гайд‑парка

Томас Питт – 14

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6707352
«Перри Э. Палач из Гайд‑парка»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978‑5‑699‑71011‑9

Аннотация 

Лучший инспектор лондонской полиции Томас Питт наконец‑то получил долгожданное повышение – стал суперинтендантом. Но ему недолго довелось радоваться улыбке Фортуны. Ибо на голову новоиспеченного начальника участка на Боу‑стрит обрушилось настолько сложное и скандальное дело, что, не раскрыв его, Томас рисковал потерять все. В самом центре Лондона, в Гайд‑парке, было обнаружено тело… без головы. Убитый – капитан военного флота Ее Величества Уинтроп – не был замечен ни в чем предосудительном, да и врагов у него не было. Дело было немедленно взято под самый высокий контроль, и Питт в полной мере ощутил на себе, что такое жесткое давление сверху. А в обществе тем временем поползли ужасные слухи о Палаче из Гайд‑парка – особенно после того, как практически на том же месте был обнаружен еще один обезглавленный труп…

Энн Перри
Палач из Гайд‑парка

Леоне Невлер, с благодарностью 

Anne Perry
THE HYDE PARK HEADSMAN
Copyright © Anne Perry 1994
© Кириченко А.И., перевод на русский язык, 2013
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава первая

– О, Джордж, – счастливо вздохнула Миллисент. – Как красиво, не правда ли? Я никогда еще не бывала здесь в столь ранний час. Восход солнца – это так романтично, ты не находишь? Это начало всего!
Джордж ничего не ответил, а лишь ускорил шаги по мокрой от росы траве.
– Посмотри на блики на воде, – не уставала восторгаться девушка. – Озеро похоже на огромное серебряное блюдо, не правда ли?
– Странная форма для блюда, – буркнул Джордж, видимо совсем не разделявший ее восторгов, и бросил недовольный взгляд на водную гладь озера Серпентайн, зажатого извилистыми берегами.
– Здесь просто как в сказке, – продолжала фантазировать Миллисент. Это ей пришло в голову улизнуть из дома, чтобы при первом блеске утра покататься с Джорджем на лодке по пустому озеру. Что может быть прекрасней восхода солнца на воде!
Девушка аккуратно подобрала подол длинных юбок. Несмотря на экзальтированность, у нее хватало здравого смысла позаботиться о том, чтобы намокший от росы подол потом не хлестал по ногам.
– Нас кто‑то опередил, – проворчал недовольный Джордж.
Уже достаточно рассвело, и можно было разглядеть на глади озера в трех ярдах от берега одинокую прогулочную лодку. Кто‑то сидел в ней в довольно странной позе, согнувшись, словно рассматривал что‑то у своих ног на дне лодки.
Миллисент не смогла скрыть своего разочарования. Какая романтика, если они здесь не одни и кто‑то посторонний нарушил их идиллию? В мечтах можно было легко представить, что лондонский Гайд‑парк – это некое эрцгерцогство в центре Европы, а Джордж – юный герцог или, в крайнем случае, средневековый рыцарь. Но такое было невозможно в присутствии постороннего рядового лондонца, тоже любителя утренних лодочных прогулок. К тому же Миллисент, сбежавшая из дома без разрешения и сопровождения компаньонки, менее всего хотела, чтобы об этом знали посторонние.
– Возможно, он наконец уплывет отсюда, – с надеждой промолвила она.
– Он неподвижен, – сердито заметил Джордж и, повысив голос, обратился к застывшей фигуре в лодке: – С вами все в порядке, сэр? – Нахмурился. – Я не вижу его лица, – добавил он, обращаясь к Миллисент. – Подожди здесь, а я подойду поближе, и, может, мне удастся уговорить этого джентльмена отчалить.
Джордж стал спускаться к воде, несмотря на то что его ботинки тут же промокли от росы, но внезапно остановился, упал на колени и сполз в воду.
– О! – испуганно воскликнула Миллисент, смущенная странной неловкостью юноши и почти готовая рассмеяться. – О, Джордж, какой же ты…
Она поспешила на помощь барахтающемуся у берега Джорджу, который, громко бранясь, тщетно пытался нащупать дно ногами.
Миллисент показалось странным, что шумное поведение Джорджа не потревожило человека в лодке. Он даже не шелохнулся.
Почти рассвело, и девушка разглядела странную согбенную фигуру и тут же поняла, что у человека, сидящего в лодке, нет головы. Вместо нее торчал окровавленный обрубок шеи.
Миллисент беззвучно опустилась на траву и потеряла сознание.
– Да, сэр, – четко докладывал констебль. – Достопочтенный сэр Оукли Уинтроп, капитан Королевского флота, найден сегодня утром обезглавленным в одной из прогулочных лодок на озере Серпентайн. Его обнаружила парочка влюбленных, вздумавших совершить эдакую романтическую прогулку на лодке по озеру на рассвете. – Слово «романтическую» он произнес не без сарказма. – Непривычные к таким зрелищам, они оба упали в обморок.
– Немудрено, – заметил суперинтендант полиции Томас Питт. – Было бы над чем задуматься, если бы они этого не сделали.
Констебль, видимо, так и не понял глубокого смысла этого замечания начальства, но согласился с ним.
– Да, сэр, – повторил он. – Юный джентльмен, как только пришел в себя и вылез из воды, сразу же обратился в местный полицейский пост. Я так понимаю, что в воду он упал от шока. – Губы констебля дрогнули в кривой усмешке, но в голосе осталась деловая серьезность добросовестного служаки. – Констебль Уизерс сейчас там, в парке, при исполнении обязанностей. После осмотра трупа он послал за сержантом. Теперь они оба на месте преступления.
Констебль, втянув в себя воздух, сделал паузу в ожидании дальнейшей реакции начальника.
– Что дальше? – нетерпеливо спросил Питт.
– Они установили личность убитого, – продолжил рапорт констебль. – Оказалось, он важная шишка на флоте. Это они сразу поняли, а также то, что его убийством положено заниматься более высоким полицейским чинам.
Закончив, констебль не без злорадства поглядел на начальника.
Суперинтендант Питт вступил в эту должность совсем недавно. Путь к ней был долгим, но он верил в свои способности и опыт общения с разными слоями общества – от трущобного люда и криминальных элементов до жителей респектабельных кварталов Лондона.
Осенью 1889 года его непосредственный начальник Мика Драммонд ушел в отставку, чтобы жениться на женщине, которую узнал и полюбил после трагического скандала, погубившего репутацию ее мужа и приведшего его к самоубийству. Драммонд сам выбрал и рекомендовал Томаса своим преемником, хотя тот, в отличие от своего шефа, был человеком простого происхождения. Но Драммонд успел высоко оценить деловые качества и опыт Питта и считал его бесспорно одаренным следователем, способным решать самые деликатные и тонкие дела, в которых могла пострадать репутация политически и социально значимых персон.
После серии убийств в Уайтчепеле, которые, возможно, так и останутся нераскрытыми, престиж полиции и доверие к ней со стороны общества сильно пошатнулись. Наступило время решительных перемен.
Именно при таких обстоятельствах весной 1890 года на заре нового десятилетия Томас Питт получил свое новое назначение – пост начальника полицейского участка на Боу‑стрит. В его обязанности, помимо прочего, входили все деликатные и угрожающие общественному спокойствию дела, которые требовали при своем решении максимального такта и умения. Вот почему сейчас перед Томасом в красиво обставленном кабинете, унаследованном от Драммонда, стоял навытяжку констебль Гровер и докладывал о кошмарном случае усекновения головы достопочтенного Оукли Уинтропа, капитана Королевских военно‑морских сил.
– Что еще вам известно об этом случае? – выслушав всё, спросил Питт, откинувшись на спинку кресла. Внутренне он все еще чувствовал, что это кресло Драммонда.
– Сэр? – вопросительно вскинул брови констебль.
– Каково заключение врача?
– Смерть от отсечения головы, – четко доложил Гровер и слегка вскинул подбородок.
Томас хотел было сделать замечание подчиненному за недостаточное почтение при докладе, но передумал, вспомнив прежний стиль их общения. Собственно, ни с одним из рядовых полицейских он близко не работал, все больше с кем‑то из сержантов. В нем все видели тогда скорее соперника, чем коллегу. Питт отличался от рядовых полицейских своего участка тем, что, будучи сыном лесничего, получил образование, ибо воспитывался вместе с сыном владельца поместья, где служил его отец. Кроме того, в его наружности, манерах и поведении никак не угадывался лидер. Хотя и высокого роста, он был мешковат и неловок в движениях, его шевелюра была всегда в беспорядке, даже в торжественные для него дни, а во времена похуже он мог походить на человека, только что спасшегося от урагана. Он был рассеян и небрежен в одежде, а его карманы постоянно были набиты всякой диковинной всячиной, которая, как он считал, всегда может пригодиться.
В участке на Боу‑стрит к новому начальнику привыкали с трудом. Питт и сам временами чувствовал, что ему не по душе ходить в больших начальниках. Требования высшего начальства обязывали быть строгим с подчиненными, во всем подавать пример и даже не вспоминать об эксцентричных действиях, которые ранее нередко сходили ему с рук благодаря служебным успехам. Неожиданно легшая на Томаса ответственность за других, их успехи и ошибки, их жизнь и безопасность постоянно напоминала о себе.
Окинув констебля строгим взглядом, Питт спросил:
– Время смерти? Это важно. И еще: где он был убит? В лодке или же труп был перенесен в нее после убийства?
Лицо Гровера вытянулось.
– Боюсь, мы не знаем, сэр. Пока не знаем. Довольно рискованно отрубать голову в городском парке. Всегда могут найтись свидетели.
– Кто‑нибудь оказался в парке в тот час?
Констебль неловко переступил с ноги на ногу.
– Кажись, никого, кроме той парочки, что нашла его. Но убийца и не рассчитывал, что там кто‑то будет в такой час, не так ли, сэр? – Это был скорее встречный вопрос, чем ответ по правилам. – Хотя там вполне мог бы оказаться любитель верховой езды по утрам или гуляка, под утро возвращавшийся с пирушки и захотевший проветрить голову.
– Возможно. Если бы убийство было совершено при свете дня, – разумно заметил Питт. – Его могли убить ночью, задолго до рассвета. Удалось найти еще кого‑нибудь, кто был в это время в парке?
– Нет, сэр, пока нет. Мы сразу решили, что надо доложить вам, раз это важная персона.
Гровер был уверен, что этого аргумента будет достаточно. Все и без того ясно.
– Вы поступили правильно, – согласился Томас. – Кстати, голову нашли?
– Да, сэр, она была там же, рядом с ним в лодке, – ответил Гровер и недоуменно заморгал.
– Понятно. Благодарю вас, констебль. Найдите‑ка мне мистера Телмана, если вам не трудно. Пусть зайдет ко мне.
– Слушаюсь, сэр. – Гровер, отдав честь, повернулся кругом и вышел, осторожно притворив за собой дверь.
Не прошло и двух минут, как в дверь постучались. Это был Телман. Питт пригласил его войти. Худое, с орлиным носом и впалыми щеками лицо инспектора полиции не покидала ироничная усмешка. Поднимаясь по служебной лестнице с самых низших ее ступеней, он отличался примерным усердием и упорством. Шесть месяцев назад они с Питтом были на равных, теперь же Телман оказался у него в подчинении. Это не могло не уязвить его самолюбие, и он затаил обиду.
Теперь он стоял навытяжку перед огромным с кожаной обшивкой письменным столом, за которым сидел Питт.
– Слушаюсь, сэр, – сдержанно сказал он, глядя на Питта.
Тот не поверил своим ушам, услышав вместо обычного приветствия столь официальные и холодные слова.
– В Гайд‑парке совершено убийство, – стараясь говорить спокойно, сообщил он. – Убит некий Оукли Уинтроп, капитан Королевского флота. Найден обезглавленным в одной из прогулочных лодок на озере Серпентайн.
– Чрезвычайно неприятное происшествие, – лаконично согласился Телман. – Важная персона этот Уинтроп?
– Не знаю, – честно признался Питт. – У него титулованные родители, поэтому для кого‑то он и мог быть важной персоной.
Лицо Телмана скривилось в гримасе. Он презирал «пассажиров», как он их величал, из привилегированных классов, помня свое голодное и холодное детство, постоянные страхи сломленного невзгодами, потерявшего достоинство отца, изнемогающую от непосильной работы мать, неспособную от усталости даже обмолвиться словом с детьми, не то чтобы улыбнуться им.
– Думаю, мы сносим немало башмаков, прежде чем найдем того, кто сделал это, – язвительно заметил он. – Мне кажется, это маньяк. Кто мог решиться на такое… – Он остановился, словно подыскивал подходящее слово. – А голова была там? Вы ничего об этом не сказали.
– Да, была. Никто не пытался скрыть личность убитого.
Телман снова поморщился.
– Как я сказал, это маньяк. А что делал, черт побери, морской капитан в прогулочной лодке в такую рань? – Внезапно на его лице появилась улыбка, совершенно преобразившая его. – На моряка не похоже. Ему под стать дредноут. – Он откашлялся. – Не замешана ли здесь женщина? Чужая жена, например?
– Возможно, – согласился Томас. – Но держите пока свои догадки при себе. Прежде всего, установите факты. – Он заметил, как Телман поморщился от его наставлений – сам мол, знаю, что делать, – но решил не обращать на это внимания. – Соберите вещественные доказательства. Я хочу знать, когда он был убит, орудие убийства, одним ударом или несколькими, как были нанесены удары – сзади или спереди, левой или правой рукой, был ли он в сознании, когда это произошло…
Телман вопросительно поднял брови.
– А как это можно определить, сэр? – спросил он.
– У экспертов есть голова убитого. Если ему сначала был нанесен удар, это вполне можно определить. А вскрытие должно показать, был ли он сначала одурманен или отравлен.
– Если он был убит во сне, это едва ли удастся установить, – назидательно сказал Телман.
Питт проигнорировал это замечание.
– Затем, доло́жите, как он был одет, – продолжал он наставлять подчиненного. – В каком состоянии его обувь. Сам ли он шел по траве к лодке или его несли. И, бесспорно, вы проверите, где ему отрубили голову, в лодке или в ином месте. – Он посмотрел на Телмана. – А потом, разумеется, надо обыскать дно озера – возможно, удастся найти орудие убийства.
Лицо Телмана стало темнее тучи.
– Да, сэр. Это все, сэр?
– Нет. Это только начало.
– Хотите, чтобы я взял еще кого‑нибудь в подмогу? Кого именно? Памятуя, что это дело деликатное.
– Да, – удовлетворенно произнес Томас. – Возьмите Легранжа. – Это был молодой, бойкий на язык полицейский, чье подобострастие и угодливость раздражали не только Телмана, но и самого Питта. – Он сможет допросить свидетелей. Это у него неплохо получается.
Выражение лица инспектора не сулило ничего хорошего, но он промолчал. Постояв мгновение навытяжку, круто повернулся и вышел.
Питт, откинувшись на спинку кресла, задумался. Это его первое большое дело после ухода Драммонда в отставку. Были, разумеется, другие преступления, даже громкие, но не такого масштаба, не грозившие трагедией и скандалом и не выходившие за пределы жизней частных лиц.
Имя Уинтропа до этого времени не было ему известно – он не вращался в этих кругах общества и не был знаком с высшими чинами армии и флота. С членами парламента, однако, ему доводилось встречаться, но Уинтроп к ним не относился. Возможно, его отец и занимал когда‑то место в Палате лордов, но это не стало достоянием истории.
У Драммонда, наверное, есть справочники на этот случай. Не мог же он держать в памяти имена всех важных особ Лондона.
Питт вместе с креслом повернулся к книжному шкафу за своей спиной. С некоторыми книгами ему уже пришлось ознакомиться – это стало первым, что он сделал, обосновавшись в новом кабинете. На всякий случай Томас начал со справочника «Кто есть кто». Сняв обеими руками с полки объемистый том, он положил его перед собой на столе. Имя самого Оукли Уинтропа в нем не значилось, зато была довольно пространная справка о лорде Мальборо Уинтропе, его отце; однако больше сообщалось о его родственных связях, чем о личных заслугах. О самом лорде говорилось как о достойном и богатом представителе английской знати, с вполне предсказуемыми для этого круга людей запросами и интересами. Ему доводилось занимать кое‑какие важные посты в небольших, но респектабельных учреждениях; подробно описывалось родство, хотя и отдаленное, со многими знатными семействами Англии. Сорок лет назад лорд Мальборо Уинтроп сочетался браком с Эвелин Херст, третьей дочерью адмирала флота, позднее получившего титул лорда.
Питт закрыл справочник с неприятным предчувствием. Нелегко будет успокаивать леди Уинтроп, если расследование затянется, да и вопросы, которые неизбежно предстоит задать, ей могут не понравиться. А он уже знал, какие они будут.
Неужели Телман прав и в Гайд‑парке бесчинствует маньяк? Или же причины гибели Оукли Уинтропа все же другие: связь с женщиной, долги или мошенничество? Возможно, убитый был посвящен в какие‑то важные государственные тайны… Ясно одно: дело надо вести с большой осторожностью и тактом.
Питту не терпелось самому отправиться к месту преступления, чтобы привычно искать доказательства и собирать улики. Однако он уже не мог этого делать. Дело поручено инспектору Телману, и надзор оскорбит его, да и попросту станет напрасной тратой времени.

Шарлотту Питт одолевали совсем другие заботы. После того как Томас получил повышение, семье представилась наконец возможность переехать в более просторный дом с садом, не только позволявшим иметь широкую лужайку перед домом, но и живую изгородь, а главное – большой участок для огорода и три яблони, уже усеянные тугими почками. Шарлотта, как только вышла на террасу, влюбилась в сад с первого взгляда.
Правда, дом нуждался в основательном ремонте, но миссис Питт уже видела его во всем его великолепии. Сколько раз она мысленно представляла, как обставит его, какие повесит гардины и расстелет ковры, как расставит мебель.
Но пока Шарлотта видела лишь отставшие обои и осыпавшуюся штукатурку. Все здесь требовало замены, включая лепнину потолка и карнизов. В особо плачевном состоянии оказался потолок в столовой. В прихожей были разбиты светильники, в комнатах кое‑где не хватало газовых рожков. Зеркало над камином в столовой было в темных разводах и местами отбито по краям, у камина в спальне отвалилась облицовочная плитка. Забот будет множество, но это лишь усиливало желание Шарлотты начать обустройство нового дома как можно скорее.
Она ничего еще не знала об убийстве в Гайд‑парке. Стоя в гостиной, Шарлотта представляла себе, какой та вскоре станет. В их старом доме в Блумсбери в распоряжении семьи Питт была хотя и уютная и красиво меблированная, но совсем небольшая гостиная. Ее и сравнить нельзя с той, что будет у нее теперь. Шарлотта наконец сможет устраивать званые обеды, чего она не могла позволить себе за все годы замужества, ограничиваясь лишь небольшими семейными праздниками.
Родители Шарлотты были относительно обеспеченными людьми, хотя тогда она так не считала, если ей отказывали в новом платье, которое так хотелось купить. У них был всего один экипаж. И тем не менее Шарлотта не задумываясь вышла замуж за простого полицейского инспектора, что наделало тогда немало шума, ибо ее сестра Эмили стала женой виконта. Жизнь сестер так круто изменилась, как ни одна из них не могла себе даже представить.
Когда виконт Джордж Эшворд умер, Эмили стала очень богатой вдовой. Вскоре она вышла замуж за Джека Рэдли, очаровательного, красивого и без гроша в кармане. Но Эмили была счастлива в этом браке, а это все, что ей нужно. У нее семилетний сын, юный лорд Эдвард Эшворд, и малютка Эванджелина, или просто Эви, от второго брака, а Джек Рэдли намерен вновь баллотироваться в парламент. Настойчивые убеждения, поддержка и уговоры Эмили дали свои результаты и заставили Джека проникнуться сознанием общественного долга и желанием сделать карьеру. Хотя его первая попытка окончилась неудачей, для Эмили и Шарлотты это была бесспорная моральная победа.
– Простите, мэм, – прервал мысли Шарлотты голос горничной Грейси.
Она служила в доме Питтов уже давно. Некогда тоненькая, как тростиночка, девочка‑подросток, теперь Грейси стала умной и знающей себе цену восемнадцатилетней девушкой, доверенным лицом хозяйки и добровольным помощником жены детектива. Из робкой девочки она превратилась в уверенную, полную энергии молодую особу с живым и богатым воображением, ищущим себе достойного применения. На вид Грейси была все так же тонка и субтильна, и одежда по‑прежнему казалась несколько великоватой на ней, но щеки ее горели здоровым румянцем, а силами и выносливостью она могла помериться с кем угодно из слуг. Главное же для Грейси состояло в том, что ее жизнь здесь была полна интереса. Остальная прислуга в доме довольствовалась обыденными хлопотами и заботами.
– Что тебе, Грейси? – рассеянно спросила Шарлотта.
– Старьевщик сказал, что он заберет все разбитые облицовочные плитки и старый линолеум в кухне, – деловым тоном доложила девушка, – но поскольку это даст ему всего шиллинг и шесть пенсов, он просит разрешения взять еще мусор с заднего двора.
– Добавь ему еще шиллинг, – распорядилась Шарлотта, все еще занятая своими мыслями, – и пусть заберет все сломанные бра со стен, если ему удастся их снять.
– Хорошо, мэм, – ответила Грейси и упорхнула, чтобы тут же появиться снова. За нею следовала Эмили в облаке шуршащих розовых юбок и пышных рукавов‑буфф. Платье, как всегда, было туго затянуто в талии, чуть пополневшей после рождения Эви. Радостно‑удивленное лицо младшей сестры обрамляли модные локоны.
– О, Шарлотта, – воскликнула она, оглядываясь вокруг. Казалось, у нее даже перехватило дыхание от удивления.
Та непонимающе смотрела на сестру.
– Это… просто прелесть! – наконец вымолвила Эмили и с веселым смехом опустилась со всеми своими юбками на старую кушетку у окна.
Шарлотта хотела было что‑то возразить, но передумала. Гостиная выглядела пустой и заброшенной. Кусками висели ободранные обои, окна были грязными от нескольких слоев пыли, в одном даже треснуло стекло; все бра на стенах поломаны, старая кушетка, покрытая парусиновым чехлом, напоминала привидение. В остальных комнатах было не лучше. Чему было восхищаться? Но Шарлотта благоразумно решила, что лучше всего последовать примеру сестры, и тоже расхохоталась.
– Ничего, все обустроится, – сказала она, наконец отдышавшись.
– Да, сначала надо все хорошенько оштукатурить, затем оклеить обоями, – заметила, оглядываясь, Эмили, – и лишь потом можно думать о лампах, карнизах и прочем.
– Я знаю, – согласилась Шарлотта, вытирая слезы. – Это лишь половина удовольствия. Но я сама выбрала эти развалины и теперь должна сделать из них настоящий очаг для своей семьи.
– Как это похоже на нас, женщин, дорогая, – широко улыбнулась Эмили. – Скольких я знаю людей, пытающихся сделать то же самое, тратя на это всю свою жизнь – не только на очаг, но и на мужей тоже… Дорогая, ты не можешь переехать, если у тебя это не получится. Ты это знаешь. – Она поднялась с кушетки и рассеянно оправила юбки. – Покажи мне остальные комнаты этой, как ты выразилась, развалины. Я постараюсь представить себе, каким станет этот дом. Кстати, ты ничего не знаешь об этом ужасном убийстве в Гайд‑парке?
– Нет.
Эмили покачала головой.
– Как я поняла, тело нашли только сегодня утром на озере Серпентайн в прогулочной лодке. – Она окинула взглядом комнату. – Комната прекрасных пропорций, однако доску над камином надо сменить. Здесь нужна пошире. А эту ты можешь использовать для одной из спален. Я узнала ужасную новость, когда мы оказались в уличной пробке у Тоттенхэм‑корт‑роуд. Мальчишки‑газетчики выкрикивали ее. Какому‑то морскому офицеру отрубили голову.
Шарлотта, направившаяся к окну, резко остановилась и, повернувшись, посмотрела на Эмили.
– Отрубили голову?
– Да, ужасная история, не правда ли? Я думаю, это дело будет вести Томас, потому что убитый был в чине капитана, и к тому же он сын лорда и леди Уинтроп.
– А кто они такие? – спросила Шарлотта, уже с интересом.
Сестры впервые познакомились с инспектором полиции Томасом Питтом, когда тот расследовал убийство их старшей сестры Сары. С тех пор они прямо или косвенно всегда сопереживали ему в его делах, будучи иногда не в меру активными, о чем Томас узнавал слишком поздно, чтобы предупредить их действия.
Эмили небрежно повела плечами.
– Не особенно богаты – ни раньше, ни теперь – и ничем не примечательны в свете. Однако в родстве со многими знатными людьми Англии и немного кичатся этим. Тебе знаком этот тип людей. Никакой живости воображения; твердо верят в то, что знают всё и обо всем; по‑своему добры, честны и начисто лишены чувства юмора.
– Иными словами, до смерти скучны, – с чувством заключила Шарлотта. – Тем труднее не испытывать к ним своего рода снисхождение и симпатию, хотя при этом и бесишься от скуки.
– Совершенно верно, – согласилась Эмили, направляясь к двери. – Знаешь, я даже не могу вспомнить леди Уинтроп. Кажется, она блондинка небольшого роста… Впрочем, она может оказаться брюнеткой и очень высокой. Разве не смешно? Или тощей и узкогрудой, с лицом, которое трудно запомнить. Обычно у меня хорошая память на лица. Она необходима, если я собираюсь помочь Джеку попасть в парламент. – Эмили скорчила гримаску. – Представляешь, если я приму жену премьер‑министра за кого‑то другого? – Она еще сильнее сморщилась. – Это будет катастрофа! После этого угодишь в черный список.
Они вышли в холл, и Эмили с удовольствием вздохнула.
– Мне нравится эта лестница. Она очень изящная, Шарлотта. Я нигде еще не видела таких красивых балясин. – Она запрокинула голову, окидывая взглядом ступени винтовой лестницы, ведущей на площадку верхнего этажа. – Очень изящная работа. А сколько спален наверху?
– Я тебе уже говорила – пять, и достаточно просторная мансарда для Грейси. Все комнаты очень хорошие. Грейси может выбрать себе две из них, а заднюю, без окон, и еще одну я тоже оборудую под жилые – на всякий случай.
– Какой случай? Для еще одной служанки? – понимающе улыбнулась Эмили.
Шарлотта неопределенно пожала плечами.
– А почему бы нет? В будущем, вполне возможно… Ты что‑нибудь знаешь об убитом?
Прежде всего она думала о муже.
– Нет, не знаю. – Округлившиеся глаза Эмили горели любопытством. – Но я могу узнать.
– Я думаю, что пока тебе не следует говорить об этом с Томасом, – осторожно заметила Шарлотта.
– Да, я знаю, – кивнув, Эмили стала подниматься по лестнице, касаясь перил осторожно и нежно, словно лаская их. – Лестница действительно великолепна. – На мгновение остановившись, она посмотрела на потолок. – И потолок хорош. Мне нравятся кессоны, они очень декоративны. Я вижу, лепнина неплохо сохранилась, надо только обновить штукатурку. Да, я знаю, что надо быть осторожной, у Томаса и без того много забот в последние дни. – Она повернулась и одарила сестру ослепительной улыбкой. – Я так рада за него. Ты знаешь, как я его люблю.
– Конечно, знаю, – с чувством ответила Шарлотта. – Я рада, что тебе понравился потолок. Мне он тоже нравится. Придает холлу благородство, тебе не кажется?
Они достигли площадки верхнего этажа и принялись осматривать спальни. Эмили восхищалась, словно не видела осыпавшейся керамической облицовки каминов и оборванных обоев.
– Уже известна дата дополнительных выборов? – полюбопытствовала Шарлотта.
– Нет, но мы уже знаем кандидата от тори, – ответила Эмили, чуть нахмурив брови. – Найджел Эттли. Весьма уважаемый и очень влиятельный человек. Я не уверена, что у Джека много шансов. Я реалистка, но ничего не говорю Джеку. – Эмили грустно улыбнулась. – Особенно после первой неудачи.
Шарлотта промолчала. В последнее время в их семье было столько неудач и трагедий, что проигранные выборы казались сущим пустяком. Джек сам снял свою кандидатуру, отказавшись от компромисса и членства в каком‑то секретном обществе, известном как «Узкий круг». Оно обещало обеспечить его выдвижение в качестве своего кандидата и всяческую поддержку впоследствии через своих людей, богатых и влиятельных. Это означало для Джека полное подчинение и зависимость. Кроме того, он должен был поклясться хранить тайну общества, в котором процветали протекционизм, ложь, остракизм и наказание в случае нарушения клятвы. Более всего возмутила Джека и напугала Томаса, с которым Джек поделился своими сомнениями, полная законспирированность «Узкого круга» и невозможность ничего узнать о его членах.
– А здесь, должно быть, будет ваша спальня? – высказала предположение Эмили, когда они вошли в большую комнату с широким окном в сад. – Она мне ужасно нравится. Это самая большая комната или та, что окнами по фасаду, больше ее?
– Да, та больше, но мне все равно. Я готова всем пожертвовать ради этого окна, – не задумываясь, сказала Шарлотта. – А здесь, рядом, – она указала на дверь слева, – будет отличная гардеробная для Томаса. В той, что окнами по фасаду, я устрою детскую для Дэниела и Джемаймы. В комнатах поменьше будут их спальни.
– В каких тонах ты собираешься сделать стены? – справилась Эмили, оглядывая пятнистые и выцветшие обои.
– Я еще не решила. Возможно, в голубых или светло‑зеленых, – раздумывая, сказала Шарлотта.
– Голубой – это холодный цвет, – возразила Эмили. – Да и зеленый тоже.
– Все равно, мне нравятся эти цвета.
– Куда выходят окна?
– На юго‑запад. Во второй половине дня солнце буквально заливает столовую внизу. Она как раз под нами.
– В таком случае можешь спокойно выбрать эти цвета, – согласилась Эмили. – Шарлотта…
– Да?
Сестра остановилась среди комнаты, и лицо ее стало серьезным.
– Я знаю, я была немного резка, когда вернулась в Лондон, даже несправедлива…
– Ты имеешь в виду маму? Да, пожалуй, ты была резковата, – согласилась Шарлотта. – Не знаю, чего ты ждала от меня.
– Меня не было в Лондоне, – резонно заметила Эмили. – Я не знаю, что можно было сделать, но, очевидно, что‑то надо предпринять. Господи, Шарлотта, дело не в том, что он актер или еврей. Он на семнадцать лет моложе нашей матери!
– Она это знает, – спокойно ответила Шарлотта. – Он интересный, умный, веселый, добрый, верен в дружбе и, кажется, очень привязан к ней.
– Согласна, все это так, – сдалась Эмили. – Но чем все это кончится? Она не может выйти за него замуж, даже если он надумает сделать ей предложение.
– Я знаю.
– Пострадает ее репутация, если уже не пострадала, – продолжала Эмили. – Отец перевернется в гробу. – Умолкнув, она обвела стены взглядом. – Думаю, ты можешь сделать стены спальни голубыми, только надо будет сменить мебель. Она должна быть более темного цвета. – Эмили снова посмотрела на сестру. – Что с ней делать, Шарлотта? Бабушка вне себя.
– Бабушка вне себя уже несколько месяцев, – опять спокойно ответила Шарлотта. – Если не лет. Ей нравится это состояние. Если бы не это, она нашла бы еще что‑нибудь.
– Но это совсем другое, – не сдавалась Эмили, наморщив лоб. – На сей раз у нее есть веские причины. Поведение мамы глупо и опасно. Когда все это кончится, она обнаружит, что общество отвернулось от нее. Ты не думала об этом?
– Конечно, думала. Я убеждала ее до хрипоты, но все напрасно. Она сама отлично все понимает, но уверена, что игра стоит свеч.
– Тогда она не способна мыслить здраво, – резко сказала Эмили, устало опустив плечи. – Я не верю, что она сказала это серьезно.
– А я бы тоже поступила так, – вдруг сказала Шарлотта, не столько возражая Эмили, сколько просто так, глядя в окно. – Я предпочла бы короткий миг счастья и риск, чем годы серой респектабельной скуки.
– Респектабельность не серая, – возразила Эмили и внезапно, сморщив носик, рассмеялась. – Респектабельность коричневого цвета.
Шарлотта с одобрением глянула на сестру.
– И все же, – продолжала Эмили; глаза ее были серьезны, хотя она продолжала смеяться. – Отсутствие респектабельности с годами может стать досадной помехой. Одиночество может оказаться тяжким испытанием, и тогда неважно, какого оно будет цвета.
Шарлотта знала, что это правда и почему сестра сказала такое. Возможно, будь Эмили на месте матери, она тоже сделала бы ставку на короткий и незабываемый миг счастья, хорошо зная его горькую цену.
– Я знаю, – тихо промолвила Шарлотта. – Бабушка никогда не даст маме забыть этого, даже если другие будут более снисходительны.
Эмили задумчиво обвела взглядом комнату, и Шарлотта словно прочла ее мысли.
– О, нет! – решительно воскликнула она. – У нас и без того тесно.
– Да, – неохотно согласилась Эмили, а потом, улыбнувшись, спросила: – Ты о ком подумала – о маме или о бабушке?
– Конечно, о бабушке, – ответила Шарлотта. – Мама, разумеется, захочет остаться на Кейтер‑стрит. Это ее дом. Только вот не знаю, что для нее будет хуже – жизнь с бабушкой и ее вечные упреки и жалобы или полное одиночество, когда не с кем словом перекинуться. Ждать каждый день, что кто‑то навестит тебя, или самой однажды отважиться на это и получить вежливый отказ у дверей – господ, мол, нет дома, хотя ты видела, что их экипажи стоят во дворе, и прекрасно знаешь, что они дома. А они знают, что ты это знаешь.
– Перестань, – поморщилась Эмили и вздрогнула, словно испугалась. – Я не состоянии даже представить такое. Нам надо что‑то предпринять. – Она посмотрела на Шарлотту. – Ты не пыталась поговорить с ним? Если он ее любит, то должен понять, что ее ждет. Или он круглый болван?
– Он актер, – отрешенно пожала плечами Шарлотта. – Это другой мир. Он может и не понять…
– Но ты пыталась ему объяснить? – настаивала Эмили. – Ради блага нашей матери, Шарлотта.
– Нет, не пыталась. Мать никогда не простила бы мне этого. Одно дело высказать всё ей, и совсем другое – говорить об этом с ним. Мы не имеем права вмешиваться.
– Имеем! – горячо возразила Эмили. – Ради нее самой. Кто‑то же должен позаботиться о ней.
– Эмили, ты понимаешь, что говоришь? – строго спросила Шарлотта. – Что бы ты сказала, если бы кто‑то, считая, что делает все ради твоего блага, грубо вмешался и не позволил бы тебе выйти замуж за Джека?
– Это совсем другое дело, – недобро сверкнула глазами Эмили. – Джек женился на мне. А Джошуа Филдинг не женится на нашей маме.
– Да, Джек женился на тебе, милая Эмили. Но мама вполне могла подумать, что он сделал это ради твоих немалых денег.
– Это неправда! – возмутилась Эмили, вспыхнув.
– Я никогда так не думала, – быстро успокоила ее Шарлотта. – Я считаю Джека милым и честным человеком. Но если бы мама думала иначе, имела ли она право вмешиваться, утверждая, что делает это ради твоего блага?
– А‑а… – Эмили застыла на месте. – Видишь ли…
– Вот именно, – ответила Шарлотта и проследовала в другую спальню.
– Нет, это совсем другое, – повторила младшая сестра, следуя за ней. – У этого романа не может быть счастливого конца.
– Все равно у нас нет права говорить на эту тему с Джошуа, – стояла на своем Шарлотта. – Мы можем говорить только с мамой. Возможно, она прислушается к тебе. Мои слова она просто пропускает мимо ушей. – Они остановились в дверях еще одной спальни. – Эту комнату я сделаю в желтом цвете. Это приятный теплый цвет. Здесь будут играть дети – зимой или в плохую погоду. Ты как считаешь?
– Да, желтый здесь подойдет, – согласилась Эмили. – Попробуй добавить в желтую краску немного зелени, чтобы не было банально желто. – Она осмотрелась. – Камин требует основательного ремонта. Лучше, если ты заменишь его новым. Облицовка просто ужасна.
– Я тебе уже говорила, что собираюсь перенести сюда камин из гостиной.
– Да, да, говорила.
– Ты разузнаешь о капитане Уинтропе?
– Конечно. – Эмили улыбнулась. – Возможно, мы чем‑нибудь сможем помочь, – сказала она с оптимизмом. – Я соскучилась по впечатлениям. Бог знает, сколько мы уже не занимались чем‑то серьезным.

После полудня Питт почувствовал, что более не может пребывать в пассивном ожидании. Сняв шляпу с изящной вешалки у двери, он одернул пиджак, отчего тот отнюдь не стал сидеть на нем лучше, и, вытащив из карманов кое‑что лишнее – в частности, моток бечевки, которая явно ему не понадобится, палочку сургуча и длинный карандаш, – вышел из кабинета и спустился в вестибюль.
– Я наведаюсь к вдове, – сказал он дежурному. – Дайте мне ее адрес.
Сержанту не понадобилось уточнять, о какой вдове идет речь. Полицейский участок с самого утра гудел, как растревоженный улей.
– Керзон‑стрит, дом двадцать четыре, сэр, – немедленно доложил он. – Бедная леди. Не завидую сержанту, который принес ей эту весть. Смерть – это всегда несчастье, а такая – вдвойне.
Суперинтенданту осталось лишь согласиться со здравым замечанием дежурного, и в душе он, к стыду своему, поблагодарил судьбу, что на сей раз не ему досталось быть вестником несчастья. В этом было преимущество его нового назначения. Теперь эта печальная обязанность легла на Телмана. Томас поежился, вспомнив худое вытянутое лицо инспектора, который менее всего был годен для этой деликатной миссии. Он слишком походил на гробовщика, даже когда был в самом лучшем расположении духа. Лучше было бы ему самому это сделать, подумал Питт.
Выйдя на Боу‑стрит, Томас направился в сторону Друри‑лейн, где решил взять кэб. Что бы он ни думал о Телмане, он не должен мешать ему исполнять свои обязанности, – если, конечно, тот не проявит полную некомпетентность. Питт почему‑то ускорил шаги.
На Друри‑лейн он нанял кэб и дал кэбмену адрес Уинтропов. Суперинтендант не был уверен, что ему удастся добавить что‑либо новое к тому, что уже сообщил им Телман, но он надеялся на собственные впечатления и интуицию. Иногда личные наблюдения дают больше, чем самые подробные доклады подчиненных, подсказывал ему внутренний голос, советуя не ограничиваться лишь очевидным.
Новых сообщений не поступало, что не удивило его. Телман попридержит все до тех пор, пока дальнейшее молчание будет уже граничить с неподчинением. Питт вынужден был признаться себе, что и сам докладывал начальству лишь тогда, когда считал, что дальше откладывать уже невозможно. Его всегда раздражало, когда кто‑то, безвылазно сидевший в кабинете, пытался учить его, как вести расследование, не видя лиц людей, на которых обрушился злой удар судьбы, и не зная их эмоционального состояния. Поэтому, хотя его сердило молчание Телмана, Томас прощал ему это. Сам был таким когда‑то.
Сейчас же Питт собирался сделать то, чего никогда не делал его предшественник Драммонд. Он ехал к вдове убитого в первый же день несчастья. Это была деликатная миссия, поэтому Томас предпочел взять ее на себя, а не поручать Телману или другому офицеру полиции. Он умел беседовать с представителями знати, угадывал их чувства, умело предостерегал от попыток уйти от ответа или солгать, выуживал крупицы истины, скрываемые многословием, отговорками, предрассудками и уязвленной гордостью. Шарлотта во многом помогала ему, Томас не мог не признаться себе в этом, но не спешил делиться с кем‑либо своим маленьким секретом.
Кэб остановился, Питт вышел, расплатился и, сняв шляпу, поднялся на крыльцо дома номер 24 по Керзон‑стрит. У двери дернул за бронзовое кольцо звонка.
Прошло несколько минут, прежде чем дверь открыл бледнолицый дворецкий и бесстрастно посмотрел на полицейского.
– Добрый день, – поздоровался Питт. – Суперинтендант Томас Питт из полицейского участка на Боу‑стрит. Я хотел бы поговорить с миссис Уинтроп. – Он вынул визитную карточку и положил ее на серебряный поднос в руках дворецкого. – Я понимаю, что мой визит в столь печальный момент потревожит госпожу, но она может оказать нам неоценимую услугу в поисках виновного этой трагедии. В этих случаях очень важно не потерять время.
– Да, сэр, – неохотно согласился дворецкий, окинув взглядом растрепанную шевелюру Питта и его безукоризненно начищенные франтоватые ботинки. Не будь он столь потрясен случившимся с его хозяином, то, очевидно, держался бы с Питтом построже. Но сегодня бедняга был выбит из колеи. – Если вы пройдете в библиотеку, сэр, я справлюсь, сможет ли госпожа принять вас. Сюда, пожалуйста, сэр.
Питт проследовал за ним по красивому мраморному полу холла в библиотеку с дубовыми панелями по одной стене и книжными шкафами по другой. Стена, выходившая в сад, была свободной. Окна до половины закрывали кусты цветущих роз. Питт невольно вспомнил новый дом, в котором уже души не чаяла Шарлотта, его нынешний вид и радостные мечты жены о том, каким он вскоре будет. Вернувшись к действительности, он окинул взглядом ряды нечитаных книг и ковер на полу, столь яркий, словно на него не ступала нога человека. Письменный стол в углу тоже был девственно чист – ни единой пылинки или следов того, что за ним кто‑то работал.
Что за человек был этот капитан Уинтроп? Разглядывая комнату, Питт пытался найти в ней хотя бы какой‑нибудь отпечаток личности хозяина. Ничего. Но это была все же мужская комната, отделанная в темно‑зеленых и густых бордовых тонах с морскими пейзажами на стенах, кожаной мягкой мебелью, большим резным камином и бронзовыми львами на каминной доске с одной стороны и двумя гончими – с другой. На небольшом столике стоял тяжелый графин, на четверть наполненный виски. Питт явственно ощущал, что эта комната приготовлена для мужчины, но не выбрана им самим, согласно собственному вкусу.
Дверь отворилась, и в комнату вошел дворецкий.
– Миссис Уинтроп примет вас, сэр, если вы соизволите пройти в гостиную.
Томас покидал библиотеку с чувством незавершенности своих наблюдений. Он снова проследовал за дворецким через холл в дальний конец дома, в гостиную, длинную комнату окнами на лужайку и розарий. Успел лишь заметить безукоризненные пропорции гостиной, которую немного портили вычурные гардины на окнах и тяжелый камин из белого с серым мрамора.
Вильгельмина Уинтроп была в черном, как и положено неутешной вдове, но почему‑то именно этим она несколько напугала Питта, пока он наконец не понял почему.
Она казалась хрупкой, излишне худой женщиной. Ее светлые волосы, собранные в высокую прическу, делали ее шею еще более тонкой. Черное, отделанное кружевным рюшем платье тяжелыми складками ниспадало со стула, на котором она сидела; высокий рюш ворота доходил ей до подбородка, рукава с длинными кружевными манжетами скрывали кисти рук. Это был самый мрачный траурный наряд, который Питт когда‑либо видел, и в нем миссис Уинтроп казалась совсем беззащитной. Сначала он решил, что она гораздо моложе, чем он, и ей не более тридцати, но, увидев ее поближе и заметив скорбные линии у рта и морщинки вокруг глаз, понял, что ей около тридцати пяти.
За спинкой ее стула стоял мужчина среднего роста, атлетического сложения, с густыми вьющимися каштановыми волосами, орлиным носом и глубоким южным загаром, какой бывает у людей, живущих в краях, где царит вечное лето.
– Добрый день, миссис Уинтроп, – почтительно сказал Питт. – Позвольте выразить вам мое глубокое соболезнование.
– Благодарю вас, мистер Питт. – Голос у нее был приятный, дикция чистая, однако улыбка была лишь данью вежливости.
Мужчина, стоявший за нею, нахмурился.
– Вас привела сюда причина более серьезная, чем соболезнования, суперинтендант. Я думаю, вы поймете нас, если мы попросим сделать ваш визит как можно более кратким. Моя сестра менее всего способна сегодня принимать кого‑либо, сколь бы важными и неотложными эти визиты ни были.
– Барт, пожалуйста, не надо. – Миссис Уинтроп протянула ему руку. – Это мой брат, мистер Питт. Бартоломью Митчелл. Он приехал, чтобы быть рядом со мной в это… страшное время испытаний. Простите его за резковатую манеру, но он встревожен моим состоянием. Он не хотел быть невежливым.
– Разумеется, мэм, я ни в коем случае не стану злоупотреблять вашим временем, – заверил ее Питт.
Он знал, как трудно будет после визита Телмана сделать свой разговор с вдовой приятным и легким, тем более что ничего нового он сообщить не мог, а вынужден был лишь задавать вопросы. А они неизбежно будут мучительны для нее, желающей лишь одного – чтобы ее оставили в покое, наедине с ее горем. Ей предстояло привыкнуть к мысли о смерти мужа. К новой страшной реальности, где ее ждет одинокая жизнь без защиты и поддержки.
– У вас есть для нас какие‑либо новости? – справился Барт.
– Нет, пожалуй, что нет, – ответил Питт, не двигаясь с места. Он все еще стоял. – Инспектор Телман опрашивает всех, кто был в парке и, возможно, что‑то видел. Разумеется, он также собирает улики.
Мина Уинтроп судорожно сглотнула слюну, словно что‑то попало ей в горло.
– Улики? – растерянно переспросила она. – Что вы хотите сказать?
– Тебе не следует это знать, дорогая, – быстро вмешался мистер Митчелл. – Чем меньше ты будешь знать подробностей, тем лучше.
– Я не ребенок, Барт, – запротестовала его сестра, но он положил ей руки на плечи и удержал от дальнейших слов. Заботливо склонившись над ней, посмотрел на суперинтенданта. В его взгляде была решимость.
– Конечно, Мина, ты не ребенок, но ты женщина, убитая горем, и я хочу защитить тебя от ненужных страданий. Это мой долг. – Последние слова были явно обращены к Питту. Ярко‑синие глаза Барта с вызовом глядели на него.
Мина выпрямилась и неожиданно вскинула подбородок.
– Что мы можем сделать для вас, мистер Питт? Если я чем‑то могу помочь вам в поисках убийцы мужа, я готова сделать все, что в моих силах.
– Что ты можешь знать о его смерти? – возразил ей Барт, покачав головой. – Ты уже сказала инспектору Телману, в котором часу в последний раз видела Оукли. – Он снова недобро посмотрел на Питта. – Это было вчера поздно вечером, после ужина. Он тогда сказал, что собирается пройтись перед сном. С прогулки он не вернулся.
Питт словно не слышал его.
– Когда вас стало тревожить его отсутствие, миссис Уинтроп?
Она испуганно посмотрела на него.
– Утром я спустилась в столовую к завтраку. Оукли обычно вставал рано, раньше меня. Но я увидела, что его прибор нетронут, и поняла, что муж не завтракал. – Миссис Уинтроп нервно облизнула губы. – Я справилась у Банторна, нашего дворецкого, не заболел ли хозяин, но он ответил, что еще не видел его. Разумеется, я послала его узнать, что с мужем. Вернувшись, дворецкий сказал, что капитан Уинтроп не ночевал дома. Его постель была нетронутой. – Она остановилась и страшно побледнела.
Рука Барта еще сильнее сжала ее плечо.
Питт мог бы задать банальный вопрос, почему они с мужем спят в разных комнатах, но это было бы излишним. Теперь многие супружеские пары, которые могли себе это позволить, предпочитали раздельные спальни с сообщающейся дверью. Лично Томасу это никогда не нравилось. Он не любил больших пространств и предпочитал уютную близость с любимым человеком. Но не все так счастливы в браке, как он, подумал Питт. Делить интимность сна, оберегать его хрупкий покой, видимо, нелегко в одной постели с нелюбимым человеком. Ему это бы показалось изощренной формой пытки, губительной для лучших чувств обеих сторон. Тому, кто привык свободно следовать лишь своим желаниям – открыть или закрыть окно, опустить или поднять штору, удобно для себя разделить одеяло, – необходимость считаться с другой стороной означала бы досадное ограничение личной свободы.
– Случалось ли это прежде? – продолжил Питт.
– Нет, насколько я помню. То есть я хочу сказать… – Миссис Уинтроп с испугом посмотрела на суперинтенданта. – Муж всегда предупреждал, когда уходил. Он был очень аккуратен и всегда сообщал, где его можно найти. Он был точен – должно быть, это морская выучка. – Ее глаза расширились. – Я полагаю, командование судном требует от человека дисциплины и порядка. Что было бы, если бы каждый уходил и приходил, когда ему вздумается…
– Вы правы, мэм, хотя я плохо разбираюсь в порядках на флоте, – вежливо ответил Питт. – Как я понимаю, он был пунктуален и организован.
– Да, – поспешил подтвердить Барт, чьи губы сжались в узкую линию. – Да, он любил порядок.
– Прошу вас, поймите нас правильно, – вмешалась Мина, снова посмотрев на Питта. У нее были красивые голубые глаза и длинные темные ресницы. – Муж обладал чувством юмора. Мне не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление о нем как о каком‑то солдафоне.
Такая мысль не приходила Питту в голову, но неожиданная попытка Мины защитить мужа навела его на некоторые размышления.
– У него были друзья среди соседей, он бывал у кого‑нибудь из них? – Питт задал этот вопрос совсем не потому, почему, возможно, задавал его вдове инспектор Телман. Ему просто хотелось получше понять характер Уинтропа. Был ли он общительным человеком или замкнутым? Кого считал достойным своей дружбы?
Мина посмотрела на брата, а потом снова на суперинтенданта.
– Нам об этом ничего не известно, – поспешил ответить Барт. – Оукли был морским офицером и большую часть своего времени проводил на корабле. Когда он сходил на берег, то предпочитал свой дом и общество жены. Во всяком случае, так нам казалось. Если он навещал своих знакомых по вечерам, моей сестре об этом ничего не известно.
– Он сказал, что полезно прогуляться перед сном для здоровья, – повторила Мина и снова обеспокоенно посмотрела на Питта. – Он с удовольствием поужинал, а потом, боюсь, забрел дальше, чем намеревался, и неожиданно оказался в парке, где кто‑то мог его остановить… – Она прикусила губу. – Не знаю кто; возможно, это был маньяк…
– Вполне возможно, – согласился Питт, хотя давно пришел к заключению, что все не так просто и за предположениями миссис Уинтроп прячется страх, боль утраты, боязнь чего‑то… и другие, более сложные чувства, которые ему пока трудно было понять или определить. – Полагаю, инспектор Телман спрашивал у вас, не было ли у вашего мужа ссоры с кем‑нибудь, не питал ли кто к нему вражды или неприязни?
– Да, да, он спрашивал нас об этом. – Голос у Мины стал хриплым от волнения, она побледнела еще сильнее. – Это ужасный вопрос. Я буквально заболеваю от мысли, что кто‑то из знавших его мог совершить такое…
– Суперинтендант, вы чрезмерно расстраиваете мою сестру. – Голос Барта был резок. – Если бы мы знали такого человека, то немедленно сообщили бы вам. Мы более ничего не можем добавить к тому, что уже сказали. Как видите, мы были вежливы и терпеливы и помогали вам, как могли. Я бы…
Стук в дверь помешал ему закончить фразу. Появившийся дворецкий доложил:
– Миссис Гаррик и мистер Виктор Гаррик, мэм. Мне сказать им, что вы не принимаете?
– О, нет, нет! – воскликнула Мина, в голосе ее было облегчение. – Это ведь Тора, я всегда рада ее видеть. Пожалуйста, Банторн, пригласи их сюда.
– Дорогая, тебе не кажется, что ты устала и тебе надо отдохнуть? – вмешался Барт.
– Отдохнуть? Как могу я отдыхать? – вскричала Мина. – Вчера вечером был убит Оукли… – Голос Мины прервался от волнения. – Его голова… ее отрубили! Меньше всего на свете я хочу оказаться одна в темной спальне, лежать с закрытыми глазами и представлять себе… Нет, я предпочитаю говорить с Торой Гаррик.
– Если ты так хочешь, дорогая. Ты в этом уверена?
– Абсолютно! – настояла Мина. В голосе ее уже звучали истерические нотки.
– Хорошо. Банторн, пригласи их. – Лицо Бартоломью Митчелла сморщилось, словно от боли.
– Хорошо, сэр.
Дворецкий исчез.
Через минуту дверь открылась и в комнату вошла красивая блондинка. За нею следовал юноша лет двадцати с широким загорелым лицом, которое вначале могло показаться вежливо‑приветливым. Но вглядевшись, Питт увидел, что оно, помимо доброты, выражало живой интерес ко всему вокруг, известное своеволие и удивительную беззащитность в линиях рта. Казалось, этого человека с одинаковой легкостью можно было обидеть и разгневать – и столь же легко заставить рассмеяться. Интересное лицо. Питт поймал себя на том, что с любопытством изучает его. Однако он заставил себя отвести взгляд, чтобы не показаться назойливым.
Гостья уделила все свое внимание, как и положено, бедной миссис Уинтроп, затем поздоровалась с Бартом Митчеллом и лишь потом перевела взор на суперинтенданта Питта, еще не решив, приветствовать его или встать вместе со всеми в оборону, – все зависело от того, как его представят.
Эту инициативу взял на себя Барт.
– Тора, это суперинтендант мистер Питт из полицейского участка на Боу‑стрит. Он ведет расследование. – Он смерил Томаса взглядом, подняв брови. – Так, по крайней мере, я думаю.
– И не ошибаетесь, – ответил Питт, отвесив легкий поклон в сторону Торы. – Рад познакомиться, мэм. – Затем он взглянул на ее сына. – Мое почтение, мистер Гаррик.
Юноша смотрел на него широко открытыми темно‑серыми глазами. Он, казалось, все еще находился под сильным впечатлением от происшедшей трагедии, а может, был смущен ситуацией, в которой оказался. Питт решил, что, скорее всего, второе – не так‑то просто найти подходящие слова утешения. Внезапная смерть – всегда тайна, а эта еще омрачена особыми обстоятельствами.
– Здравствуйте, сэр, – скованно произнес Виктор и сделал два шага назад, как бы прячась за спину матери.
– Как я рада, что вы зашли. – Мина со слабой улыбкой посмотрела на Тору и ее сына. – Прошу, садитесь. Сегодня жаркий день, не хотите ли выпить чего‑нибудь прохладительного? Ведь вы не спешите, надеюсь, и останетесь? – Это была не просто вежливость, а просьба.
– Конечно, дорогая, если ты хочешь, – Тора аккуратно, чтобы не помять, подобрала юбки и изящно присела на кончик мягкого ярко‑красного стула. Виктор остался стоять за ее спиной, теперь уже в более непринужденной позе.
– Суперинтендант Питт только что спрашивал нас, не заходил ли Оукли вчера вечером к кому‑либо из наших соседей, – пояснила Мина. – Разумеется, мы не смогли ответить ему на этот вопрос.
Тора бросила на Томаса быстрый изучающий взгляд. Это была очень миловидная женщина со свежей кожей, правильными чертами лица, несомненно неглупая и с чувством юмора и, как показалось Питту, с твердым характером.
– Трудно представить, чтобы кто‑либо из знавших капитана Уинтропа мог совершить столь чудовищный… поступок, – решительно заявила она. – Это невозможно. Если бы вы хотя бы отдаленно знали его, такая мысль просто не могла бы прийти вам в голову. Это был прекрасный человек…
Мина нервно улыбнулась. Ее рука дрогнула, когда она подняла ее. Казалось, вдова сейчас закроет ею лицо, но она лишь коснулась высокого рюша у горла.
Однако Барт, как показалось Питту, болезненно сморщился и еще сильнее сжал плечо сестры, будто собирался удержать ее, хотя она продолжала сидеть.
Виктор стоял спокойно, и лицо его было непроницаемым.
– Он был морским офицером, – смело вступила в бой Тора, не отрывая взгляда от Питта, и поэтому не заметила, какое впечатление произвели на брата и сестру ее слова. – Вы не можете себе представить, какова жизнь этих людей, суперинтендант. Оукли был похож на моего покойного мужа. – Она распрямила плечи. – Отца Виктора. Муж был в чине лейтенанта и, бесспорно, дослужился бы до капитана, если бы не безвременная смерть. – Лицо ее светилось внутренней уверенностью, что именно так и было бы. – Это очень смелые, сильной воли люди. Нельзя командовать кораблем в критических ситуациях, как это случается на море, не обладая сильным характером и не зная людей рядом с тобой. – Она покачала головой. – Капитан Уинтроп никогда не поддерживал бы отношения с личностями неуравновешенными, способными на убийство, особенно такое зверское. Он, несомненно, стал жертвой маньяка. Только таким может быть ответ на ваш вопрос.
– Я не собирался подозревать кого‑либо из знакомых капитана, – заверил ее Питт, кривя душой. – Я подумал, что кто‑то мог видеть его до трагедии и подтвердить время и место, где это было.
– А, понимаю, – согласилась Тора и вдруг нахмурилась. – Хотя что это вам даст? Гайд‑парк кишмя кишит криминальными личностями и маньяками. Лондон в этом отношении – ужасное место. – Она не отрываясь смотрела на Питта. – Кругом анархисты, подстрекающие к бунту и революции и бог знает еще к чему, непорядки в Ирландии, шинн‑фейнеры и прочие… но на главных улицах Лондона, слава богу, еще можно чувствовать себя в безопасности. Или, по крайней мере, думать, что это так.
– Я уверена, что можно, дорогая, – успокоила ее Мина. – Все, что произошло, – сущий кошмар. Я думаю, что это просто несчастный случай, роковая случайность. Возможно, это сделал кто‑то из иностранцев… – Она подняла глаза на Питта. – Я слышала, китайцы курят опиум, а от него человек становится… опасным.
– От опиума китайцы просто засыпают, – возразил Барт. – Это зелье не делает их буйными. – Он взглянул на Питта. – Не так ли, суперинтендант? – И, не дожидаясь ответа, снова обратился к сестре: – Пожалуй, Мина, я склоняюсь к тому, что это может быть связано с его службой. Возможно, у Оукли с кем‑то произошла размолвка. С человеком, который мог быть сильно пьян, потерял контроль над собой… Алкоголь, особенно виски, делает людей агрессивными…
Мина зябко поежилась и повела плечами.
– Возможно, ты прав. – Она не сводила глаз с Питта. – Я ничем не могу помочь вам, суперинтендант. Оукли никогда не рассказывал мне о своей жизни на корабле. Он, видимо, считал, что мне это неинтересно. Или что я ничего не пойму. – Тень печали и растерянности легла на ее лицо. – Очевидно, он был прав. Это та часть его жизни, о которой я ничего не знаю.
Барт недовольно что‑то проворчал себе под нос.
Виктор посмотрел на Мину и вдруг улыбнулся ей.
– Вы не должны жалеть об этом, тетушка. Мой отец все время рассказывал нам о своей службе, и, поверьте, это было интересно услышать ровно один раз. Я уже ничего не помню, да и давно это было.
– Виктор! – В голосе матери было удивление и упрек. – Твой отец был необыкновенным человеком. Ты не должен говорить о нем в таком тоне. Его жизнь должна служить нам примером нравственной честности и порядочности.
– Да, мы все знаем, каким прекрасным человеком был лейтенант Гаррик, – подтвердила Мина, стараясь успокоить подругу. Взглянув на Питта, она снова повернулась к Виктору и улыбнулась ему. – Но я понимаю, что даже прекрасные люди иногда могут быть скучными, особенно если их рассказы повторяются. А слишком частые повторы могут привести к известной потере авторитета. Это неизбежно случается в семье, и это крест, который нам приходится нести, дорогой.
Лицо Виктора стало суровым, складки у рта стали глубже. Его взгляд был устремлен в пространство.
– Вы правы, тетушка, – спокойно сказал он. – Способность быть скучным – это вовсе не страшный грех, а просто несчастье. Осуждать же надо именно за грехи.
– Об этом просто не следует говорить, – согласилась вполне удовлетворенная окончанием разговора Тора.
Питт хотел было возразить и, продолжив разговор, ненароком спросить у Виктора, что он понимает под грехами, но сообразил, что ответа все равно не получит. Одно он знал точно: Оукли Уинтропа убили не за то, что тот был скучным человеком.
– Возможно, миссис Уинтроп, – обратился он к вдове, – у вас есть адреса кого‑либо из сослуживцев вашего мужа, тех, кого он недавно видел, или тех, кто живет поблизости, в этой части Лондона?
Барт Митчелл настороженно взглянул на него.
– Неплохая мысль, – согласился он. – Если ссора произошла на корабле, об этом будет всем известно. Из‑за какой‑либо провинности подчиненного или нарушения устава. Возможно, даже состоялся полевой суд, кого‑то могли списать с корабля или строго наказать. Вполне могла быть допущена несправедливость…
– Ты так считаешь? – быстро спросила Мина и повернулась к нему всем корпусом, хотя достаточно было лишь повернуть голову. – Да, это вполне могло стать причиной, не так ли? – Теперь она смотрела на суперинтенданта. – Как вы думаете, мистер Питт?
– Разумеется, мы все это проверим, – согласился тот.
Но Тора выразила сомнение.
– Вы считаете, что морские офицеры способны на подобное зверство? – Она покачала головой. – Не представляю. Они прекрасно воспитаны, привыкли к приказам и самодисциплине.
– Разве у них не бывает срывов? – Виктор скептически выпятил губы, при этом продолжал смотреть в пространство. Видимо, он хотел еще что‑то сказать, но передумал и снова сжал губы.
– Какая нелепость! – резко вмешалась Тора. – Они совсем другие люди. Если бы они вели себя так, Виктор, никто не доверил бы им командовать кораблем, более того, оставаться на нем. – В голосе ее звучала уверенность. – Тебе следовало бы служить на флоте – перед тобой открылась бы прекрасная карьера. Я уверена в этом. У тебя есть все способности для этой службы, а имя твоего отца и его заслуги дали бы тебе все шансы многого достигнуть.
Виктор окончательно замкнулся. Глаза его теперь были устремлены в потолок.
– Тора, ты слишком строга, – тихо остановил ее Барт. – Архитектура – это престижная профессия, кроме того, грех губить талант. А ты знаешь, что Виктор одаренный юноша. Его рисунки очень хороши.
– Благодарю вас, мистер Митчелл, – холодно и церемонно произнес Виктор. – Но, к сожалению, это не считается достойной и блестящей карьерой.
– Не говори глупости, дорогой, – ответила Тора с вымученной улыбкой. Раздражение в ее голосе уже исчезло, когда она произнесла следующую фразу. – Конечно, это хорошая карьера, просто несколько… неопределенная. А в нашей семье такие прекрасные морские традиции, и это было бы так приятно твоему отцу… Ты же знаешь, как важны традиции, это становой хребет благополучия империи. Они сделали Англию тем, чем она есть.
Виктор ничего не ответил.
Мина смотрела то на мать, то на сына. Все словно забыли о присутствии суперинтенданта Питта.
– Я думаю, ему понравились бы красивые здания, – осторожно заметила Мина, – и я уверена, он с удовольствием слушал бы, как ты играешь… Виктор, дорогой, не сыграешь ли ты нам в память о бедном Оукли? Это было бы так прекрасно! Мы почти как одна семья, ведь Оукли был твоим крестным отцом.
Лицо Виктора мгновенно просветлело, он улыбнулся, глаза его засветились.
– Конечно, тетя Мина, с удовольствием сыграю. Только скажите, что бы вам хотелось. Я сочту это за честь.
– Спасибо, милый! Я подумаю и скажу тебе. – Миссис Уинтроп повернулась к суперинтенданту. – Виктор играет на виолончели, мистер Питт. Вы едва ли слышали что‑либо более прекрасное. Струны плачут и смеются, как живые. Его игра полна таких глубоких чувств и так трогает сердце…
– Что ж, талант грех не беречь, – вполне искренне заметил Питт. – Во всяком случае, музыку можно предпочесть морским сражениям.
Виктор с живым любопытством посмотрел на суперинтенданта, слегка нахмурил свой широкий лоб, но ничего не сказал.
Тора благосклонно решила воздержаться от участия в дискуссии и поторопилась восстановить оборванную нить разговора, ради которого и пришла сюда.
– Мы можем чем‑нибудь помочь тебе, Мина? – справилась она у подруги. – Без сомнения, тебе предстоят большие хлопоты. Если хочешь, я пришлю тебе свою кухарку или напишу пригласительные письма и извещения. Пожалуйста, располагай мною, как хочешь.
– Это так мило с твоей стороны, Тора, – с благодарной улыбкой ответила Мина. – Мне было бы достаточно одного твоего присутствия. Передо мной стоит печальная задача, и я сама должна выполнить ее. Признаюсь, я не готовила себя к ней так рано. Мой разум все еще отказывается что‑либо понимать. Я все еще не пришла в себя.
– О, конечно, дорогая, – быстро сказала Тора. – Каждый на твоем месте чувствовал бы себя так. Это чудо, что ты столь мужественно держишься. Ты необычайно сильный человек и достойна нашего великого братства вдов морских офицеров, имеющего славную вековую историю. Оукли гордился бы тобой.
Странное сильное чувство внезапно преобразило смуглое лицо Барта Митчелла.
Виктор медленно вздохнул.
– Есть ли у капитана Уинтропа другие родственники, кроме родителей? – спросил в наступившей тишине Питт.
Мина, вздрогнув, вернулась в действительность.
– О, нет, нет, только лорд и леди Уинтроп. – Интонация, с которой она произнесла титулы родителей мужа, свидетельствовала о том, как показалось Питту, что Мина хорошо осознавала свое социальное неравенство.
– Итак, остается корабль, – сказал после короткой паузы Барт. – Я беру это на себя. Хотя из газет и слухов там, должно быть, уже всё знают. Но официальное уведомление от семьи будет вполне уместным, как знак вежливости и уважения. – Он сделал легкую гримасу. – Да, совсем забыл, суперинтендант, вы хотели получить адреса офицеров, живущих в этом районе. Мне кажется, у Оукли были записи, где‑то в его столе в библиотеке. Я сейчас принесу их вам.
Извинившись перед Торой, он вышел.
– Простите меня, суперинтендант, – с порозовевшим лицом Тора повернулась к Питту. – Я не хочу вмешиваться в ваше расследование, но здесь вы ничего не узнаете о смерти бедного капитана Уинтропа. Вы должны расспрашивать не в этом доме, а на улицах, в больницах для умалишенных, откуда, возможно, кто‑то сбежал. Безусловно, человек, совершивший столь зловещее убийство, не может казаться нормальным в полном смысле этого слова. – Она многозначительно подняла брови. – Вам легко удастся найти хотя бы одного, похожего на него, а то и нескольких.
Виктор, закусив губу, снова уставился в потолок.
Мина вопросительно посмотрела на суперинтенданта.
– Вполне возможно, мэм, и мы непременно воспользуемся вашим советом, – ответил Питт. – Но надежды мало. Не у всех сумасшедших всклокоченные волосы и безумие в глазах. Боюсь, многие из них бо́льшую часть времени выглядят такими же нормальными людьми, как мы с вами.
– Неужели? – холодно и с недоверием воскликнула Тора. – Мне казалось, что после того, что он совершил, он всем своим видом должен изобличить себя. Совершивший такое не может выглядеть как обыкновенный человек.
Питт не стал спорить, в этом не было смысла, да и Барт уже успел вернуться с листком бумаги в руках.
– Вот список, суперинтендант. Думаю, он вам поможет. Здесь имена и адреса членов команды. Знаете, чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что вы правы. Действительно, причиной может оказаться ссора или какие‑либо воображаемые несправедливости, мучающие кого‑то, а также выпитое в изрядном количестве вино и утрата всякого контроля над собой. – Лицо его оживилось. – Да и оружие можно легко определить. Какой морской офицер не имеет при себе абордажной сабли или чего‑то вроде палаша? – Он с надеждой посмотрел на Питта.
Мина закрыла лицо руками. Виктор шумно выдохнул и выпрямился, словно на мгновение потерял равновесие.
– Право, Барт, – рассердилась Тора. – Я знаю, что ты не нарочно, но тебе не кажется, что ты утратил чувство меры, дорогой? Это все так ужасно, что не стоит нагнетать атмосферу. Я уверена, что суперинтендант, привычный к этому, обойдется и без наших предположений и подсказок.
– О, простите, искренне раскаиваюсь, – воскликнул Барт, повернувшись к сестре. – Мина, дорогая, прости меня. – Он бросил взгляд на Томаса. – Думаю, мы ничем больше не можем вам помочь. Прошу, оставьте нас. Я должен позаботиться о здоровье сестры и заняться множеством неотложных дел.
– Разумеется, – согласился Питт. – Благодарю, что уделили мне столько времени и внимания. До свидания, миссис Уинтроп, миссис Гаррик, мистер Гаррик, – обратился он к каждому с легким поклоном и покинул гостиную.
В холле Томас принял из рук дворецкого свою шляпу и вышел на яркое весеннее солнце. Его голову переполняли впечатления – печаль, волнение, скорбь и еще что‑то такое, за что даже его цепкий ум не мог зацепиться.
Позднее Питт выполнил еще одну очень неприятную, но необходимую обязанность: зашел в мертвецкую, чтобы своими глазами увидеть тело Оукли Уинтропа.
Он особенно не надеялся, что это поможет ему хоть чем‑то подкрепить свои догадки и предположения, возникшие после доклада Телмана. Но всегда был шанс заметить нечто особенное, пусть даже какую‑то мелочь – впоследствии она может приобрести решающее значение.
Для Питта посещение мертвецкой всегда было тяжелым испытанием. Пустой, даже летом холодный, как ледник, зал со специфическим прокисшим воздухом угнетающе действовал на него. Томас дрожал от холода, пока излагал смотрителю цель своего прихода, хотя ему не надо было даже называть свое имя, ибо здесь его хорошо знали.
– Да, сэр, – бодро встретил его смотритель. – Мы ждали вас, как только к нам поступил труп. Неприятное зрелище, скажу я вам.
Повернувшись, он повел Питта в дальний конец зала, где лежало что‑то, накрытое простыней, непохожее на знакомые очертания человеческого тела, ибо там, где должна была быть голова, ничего не было.
– Ну, вот, глядите, мистер Питт. – Смотритель жестом фокусника сорвал простыню.
Томас не помнил, сколько мертвецов ему довелось опознать. Каждый раз он психологически готовил себя к этому – и неизменно терпел поражение: сердце куда‑то проваливалось, голова становилась дурной, в горле пересыхало.
Обнаженные останки Оукли Уинтропа лежали перед ним на холодной мраморной доске стола, голова отсутствовала. Мертвеца как бы лишили всякого достоинства, всякой человечности.
– А где голова? – невольно спросил Питт и пожалел об этом. Это означало, что он потрясен более обычного.
– А‑а… – рассеянно протянул смотритель. – Я положил ее там, на скамью. Наверное, будет лучше, если тело и голова будут лежать вместе. – Подойдя к скамье, он осторожно поднял большой предмет, завернутый в тряпку, ловко развернул его и принес Питту. – Вот так, сэр. Вот все, что от него осталось.
Томас нервно сглотнул слюну.
– Благодарю.
Он принялся тщательно осматривать тело убитого. Осмотр не дал ничего нового – всё он уже узнал от Телмана, а позже получил подтверждение от судебного следователя. Оукли был мужчиной крепкого телосложения с широкой грудью и развитой мускулатурой, хотя с годами потерял былую подтянутость и растолстел. Тело было чистым, ухоженным, без видимых повреждений кожи. Кое‑где были видны синюшные пятна – следствие лопнувших сосудов при внезапной смерти.
Наконец Питт перешел к осмотру головы. Рыжеватые волосы Уинтропа изрядно поредели на макушке, но он, видимо, и не скрывал своей лысины. Вскоре Питт понял, что осмотр шевелюры убитого ничего ему не даст, и все свое внимание уделил лицу. Черты его были самыми ординарными и мало что могли сказать суперинтенданту о характере и интеллекте Уинтропа, его чувстве юмора и воображении. Питт мысленно обругал себя за предвзятое отношение к погибшему. Как бы он ни оттягивал этот момент, все равно пришло время осматривать рану, если полное отсечение головы можно назвать этим словом. Она была чистой, с ровными краями, как следствие сильного удара очень острым орудием, возможно, специально предназначенным для этой цели. Похоже на плотницкий топор… Убийца обладал недюжинной силой. Удар был нанесен расчетливо, точно и с достаточной высоты.
Суперинтендант порядком продрог, от запаха хлороформа першило в горле.
– Благодарю, – наконец сказал он смотрителю. – Пока всё.
– Да, мистер Питт. Хотите посмотреть на его одежду? Хорошая одежда, как и положено морскому капитану, красивая форма. Жаль, что испачкана кровью. А ее было много, впервые видел столько за все время работы здесь.
– Что‑нибудь нашли в карманах?
– Самые обычные вещи. Немного денег, письмо от поставщика вин – благодаря ему мы и узнали имя и фамилию убитого… Ключи, их немного – наверное, от винного погреба, от письменного стола и от дома… Еще носовой платок, пара визитных карточек, нож для сигар. Никаких бумаг или писем с угрозами. – Смотритель мрачно улыбнулся. – Что ж, еще одно злодейское убийство, мистер Питт. А маньяк на свободе.
– Вы так полагаете? – сухо спросил Томас. – Ладно, закройте беднягу и сообщите нам, когда появится судебный следователь.
– Слушаюсь, сэр. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.

Питт вернулся домой усталый. Он никак не мог избавиться от неприятных ощущений и запахов мертвецкой. Войдя в дом, снял башмаки и лишь после этого вошел в свет и тепло кухни.
Шарлотта не повернулась, когда услышала шаги мужа, – она помешивала что‑то в дымящейся кастрюле на большой плите.
– Проголодался? – спросила она, не глядя на Томаса.
Питт тяжело опустился на стул у чисто выскобленного кухонного стола, чувствуя, как его усталое озябшее тело с наслаждением впускает в себя тепло кухни. Он с удовольствием вдыхал запах чистого белья, готовящейся пищи и свежевымытого пола.
Шарлотта наконец повернулась и хотела было что‑то сказать, но, увидев его лицо, лишь тихо спросила:
– Что‑то случилось? И плохое, как я вижу…
– Убийство, – ответил Питт. – Обезглавленный труп в Гайд‑парке.
– О, – воскликнула Шарлотта, сделав испуганный вдох, и убрала прядь волос, упавшую на лоб. Свет лампы отразился в ее блестящих каштановых волосах. – Будешь есть суп?
– Что?
– Суп, – повторила Шарлотта. – Горячий суп с хлебом… Ты, кажется, промерз.
Он кивнул и улыбнулся, начиная приходить в себя.
Шарлотта сняла крышку с кастрюли и налила суп в тарелку. Она чувствовала, что муж слишком устал, чтобы сразу же приняться за еду; просто поставила перед ним тарелку, положила рядом кусок хлеба с маслом и села, ожидая, когда он сам начнет рассказывать. Внимание Шарлотты не было простой вежливостью или женским сочувствием к усталому мужу. Томас знал это. Его жене не надо было притворяться.
Коротко, между ложками супа, он поведал ей о всех своих заботах и сомнениях.

Глава вторая

– Да, сэр. – Инспектор Телман с каменным лицом снова стоял перед столом суперинтенданта Питта и глядел куда‑то в пространство выше левого плеча своего начальника. – Вчера я вернулся поздно и не мог доложить вам. В половине десятого вы уже ушли.
– Что вам удалось узнать? – спросил Питт, пропуская мимо ушей его объяснение. Он сам не раз запаздывал с докладом Драммонду, так что не собирался отчитывать за это Телмана.
– Насколько удалось установить врачу, смерть наступила до полуночи. Предположительно часов в одиннадцать вечера. В лодке почти не было крови, следовательно, убийство совершено не в ней. Если, конечно, убийца не смыл кровь.
– В каком состоянии обувь? – Питт вдруг представил себе, как преступник тащит обезглавленное тело через весь парк к озеру – как раз в тот час, когда возвращаются домой гуляки, а по Найтсбридж все еще разъезжают экипажи, и вполне возможно, кто‑то из пассажиров выходит, чтобы пешком пройтись по парку…
– К подошвам убитого кое‑где прилипли травинки, сэр, – бесстрастно доложил Телман.
– Когда в последний раз подстригали траву в парке?
Телман нервно раздул ноздри и сжал губы.
– Это можно узнать. Разве это так важно? Не мог же человек без головы сам пройтись по лужайке.
– Возможно, труп доставили туда на другой лодке, – предположил Питт – больше для того, чтобы позлить Телмана, ибо сам не верил в это.
– Зачем? – Телман вопросительно вскинул брови. – Какой в этом резон? Зачем еще одна лодка? К тому же не так уж легко перетащить труп из одной лодки в другую. Какая‑то из лодок может перевернуться. – Он кисло улыбнулся и впервые встретился глазами с Питтом. – Одежда на нем чуть отсырела от росы, но в целом осталась сухой, особенно нижнее белье…
Питт выслушал это без каких‑либо комментариев.
– Какая глубина озера у берега? – наконец спросил он сердито.
На это полицейский инспектор был готов ответить сразу же.
– У берега – по колено, – сказал он со своей обычной ухмылкой. – Трудно представить, как можно пройтись по парку в мокрых до колен брюках и остаться незамеченным. Уж кто‑нибудь обязательно да запомнил бы.
– Как и человека без головы, – съязвил в свою очередь Питт и тоже ухмыльнулся. – Выходит, его действительно никто не видел. Что скажете на это, инспектор Телман?
– Рано еще говорить что‑либо, сэр.
– Итак, если отбросить невозможное, что у нас остается? – напирал на него Томас. – Уточним.
– Он мог быть убит где‑то выше по озеру, – начал Телман. – Место мы пока не нашли. Затем его доставили туда, где мы его обнаружили. Я дал Бейли и Легранжу задание осмотреть берега в тележке или повозке, но это чертовски рискованно, если все не предусмотреть…
Он умолк, ожидая, когда Питт задаст ему давно уже назревший вопрос.
– У вас есть предположения относительно характера преступления: заранее подготовленное умышленное убийство или совершенное внезапно, в порыве ярости?
Наконец вопрос, мучивший их обоих, был выражен словами, и Телман мог теперь высказаться на сей счет.
– Пока рано делать заключения, сэр, – охотно ответил он, в глазах его блеснул интерес. – Надо все обдумать, взвесить; если повезет, может родиться счастливая догадка. Одно теперь ясно – убийца не простак, и поверьте, сэр, это не случайно встретившийся маньяк. Мы проверили психиатрические больницы, никто не сбегал из них в последнее время. В наших архивах подобные преступления также не значатся.
– Есть уже заключение врача?
– На голове обнаружена рана. Его, должно быть, оглушили чем‑то тяжелым, прежде чем отрубили голову. Удар не смертельный, но сознание он потерял. – Наконец Телман прямо посмотрел в глаза начальнику. – Предусмотрительный был убийца, все рассчитал, сэр.
– Да, похоже… Это все следы насилия, насколько я понял? – терпеливо продолжал расспрашивать Питт. – Никаких ссадин или порезов на руках? А в каком состоянии была его одежда? Я не видел ее. Разорвана, измята, в грязи? Есть ли зеленые пятна от травы?
– Нет, – категорично ответил Телман, – он не сопротивлялся. Никаких следов борьбы.
– Какого примерно он роста? С головой, конечно. Футов шесть?
– Около этого, по нашим прикидкам. Крупный мужчина, широкая грудь.
– Знаю, видел его. Да, неприятное зрелище, – признался Питт. – Боюсь, нам предстоит еще многое разузнать о капитане Оукли Уинтропе.
Телман наконец широко улыбнулся.
– Поэтому‑то дело и поручено вам, мистер Питт. Власти считают, что лучше вас никто в таких делах не разбирается. Придется вам познакомиться с достопочтенным Уинтропом и всей его родней. Узнать, кто же так ненавидел капитана и почему. – Телман стоял перед суперинтендантом, еле сдерживая злорадство и насмешку. – А мы займемся поисками свидетелей и прочей полицейской рутинной работой. Так, сэр?
– Нет, не так. – Питт постарался не выдать своего раздражения. Он должен помнить, что, как начальник, не имеет права сводить счеты с подчиненными. Томас тут же подавил в себе это желание. – Что сказал врач об орудии убийства? Я полагаю, вы ничего не нашли, иначе доложили бы об этом?
– Нет, сэр, не нашли, – ответил Телман и, как бы предупреждая следующий вопрос, добавил: – Мы обыщем дно озера, конечно, но прежде есть смысл поискать в других местах.
– Так что же сказал врач?
– Чистая работа. Сделана чем‑то тяжелым, одним ударом. Орудие убийства было очень острым. Возможно, широкий топор или что‑то похожее на тесак или абордажную саблю.
Питт с содроганием вспомнил обрубок шеи, запах карболки и мокрые плиты пола в мертвецкой.
– А может, топор мясника? – спросил он внезапно охрипшим голосом.
Телман догадался, какая картина представилась шефу, и почувствовал досаду, что сам об этом не подумал. Чего уж проще.
– Да, и это тоже возможно, – мрачно согласился он. – Во всяком случае, мы это проверим.
– Когда наконец вы найдете тех, кто мог быть в парке в это время? – продолжал засыпать его вопросами Питт.
Лицо Телмана снова стало каменным.
– Как, по‑вашему, мы можем это сделать, сэр? Не так‑то просто узнать, кто в этот вечер прошел через парк. Любой житель Лондона мог это сделать. Туристы, иностранцы…
Он многозначительно замолчал, предоставляя Питту самому пополнить список.
– Кэбмены, – сухо добавил Томас. – У каждого из них свой район в парке. – Он заметил, как лицо подчиненного залила краска, но продолжил: – Поставьте людей на всех входах и выходах в парке со стороны Роттен‑роу и Найтсбридж. Пусть посмотрят, какой люд там обычно проходит. Для многих это привычный путь.
– Да, сэр. – Телман выпрямился и застыл навытяжку. Он знал, что его начальник сделал верное замечание. Это была обычная первая полицейская мера в таких случаях. – Будет сделано, сэр. Это все?
Питт какое‑то время раздумывал. Установить отношения с подчиненными и поддерживать их любыми способами – святая обязанность начальника; но он не думал, что это окажется чертовски трудным делом. Телман был крепким орешком, у этого полицейского был характер. Можно давать ему любые указания, и он их будет выполнять, но его отношение к ним Питт не в силах изменить – как и исключить возможность того, что оно передастся другим и отравит обстановку. Конечно, можно прибегнуть к дисциплинарным мерам, но Томас знал, какой это грубый и неэффективный метод, который в конце концов повернется против него самого. Драммонду удавалось избегать этого. Он старался учитывать характер и знания каждого из подчиненных и умело применял их, создавая атмосферу единства. Питт подумал, что ему не следует в первые же месяцы своей работы разрушать то хорошее, что он получил в наследство.
– А пока, – спокойно сказал Томас, – я хотел бы, чтобы вы держали меня в курсе того, как у вас идут поиски свидетелей.
– Слушаюсь, сэр, – успокоился настороженный Телман и, повернувшись кругом, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Питт какое‑то время сидел неподвижно, раздумывая, стоит ли ему положить ноги на стол или лучше не делать этого. Оказалось, что это не так уж удобно, как он полагал, но это дало ему сознание того, что он владеет положением и доволен собой. А это успокаивало. Он мысленно подвел итоги тому, что известно полиции. Пока все подтверждало ту версию, что Уинтроп убит не случайным маньяком или вором. Пожалуй, Питт никогда так и не думал. Кто‑то из тех, кого капитан знал и от кого меньше всего ожидал опасности. Это мог быть сослуживец или знакомый. Более того, им мог оказаться член семьи или близкий друг. Пока Телман занят поисками вещественных доказательств, он сам должен искать мотивы убийства.
Томас снял ноги со стола и встал. Сидя в кабинете, он ничего не добьется, и чем скорее он уберется отсюда, тем лучше. Газеты уже полны нагоняющими ужас заголовками, и имя Уинтропа у всех на устах. Через день‑два от полиции потребуют результатов расследования и спросят, чем они занимаются.

Два часа спустя суперинтендант смотрел в окно поезда, мчащего его в Портсмут. Мимо мелькали пейзажи сельской Англии, зазеленевшие по‑весеннему луга, деревья с набухшими, вот‑вот готовыми лопнуть почками, орешник в желтой паутине весеннего цветения. Плакучие ивы, склонившись над ручьем, были похожи на русалок, полощущих свои зеленые косы в воде. Стаи птиц кружили над полями в поисках личинок и другой снеди в свежевспаханной борозде.
Через три часа Питт уже расположился в небольшом номере гостиницы вблизи места, где жил помощник покойного капитана Уинтропа. До этого он успел переговорить с начальником порта, но ничего так и не узнал. Все были настолько потрясены, что были способны только выражать соболезнование и ужас в ничего не значащих словах, приличествующих таким случаям.
Открылась дверь, и в комнату вошел подтянутый худощавый человек лет за тридцать в форме морского офицера, держа фуражку в руке.
– Добрый день, сэр. Я – лейтенант Джонс. Чем могу быть полезен?
Он стоял навытяжку и смотрел на Питта встревоженным взглядом. Лицо его со светлыми бровями было чисто выбритым, светлые волосы заметно поредели. На первый взгляд он не показался Томасу волевым человеком, и лишь после разговора с ним суперинтендант угадал в лейтенанте скрытую волю и уверенность в себе.
– Суперинтендант Питт, – представился он в свою очередь. – Сожалею, что вынужден отнимать у вас время, но, надеюсь, вы поймете, как важна будет для нас любая информация, могущая помочь найти убийцу капитана Уинтропа.
– Не знаю, смогу ли я быть вам полезен, но, во всяком случае, готов оказать любое содействие. – Джонс немного успокоился, но остался стоять. – Что вы хотите знать? – В его голубых глазах было заметно недоумение.
Томас намеренно не занял места за столом. Он сел у стены, на один из стульев с прямой спинкой, а второй предложил лейтенанту. Таким образом, они сидели близко, напротив друг друга. Лейтенанта явно удивило это, ибо он не рассчитывал, что разговор будет долгим.
– Как давно вы служили вместе с капитаном Уинтропом?
– Девять лет, – ответил лейтенант и закинул ногу на ногу. – Мне кажется, я… я хорошо его знал, если это вас интересует.
Питт улыбнулся.
– Да, интересует. Но я хотел бы, чтобы ваша лояльность к покойному капитану не помешала вам быть объективным. Это необходимо, если мы хотим узнать правду о его смерти и наказать убийцу… – Питт умолк, увидев явное недоумение на лице лейтенанта Джонса.
– Я был уверен, что это была попытка грабежа. Разве не так? – Моряк сосредоточенно наморщил лоб. – Я полагал, что какой‑то маньяк напал на него в парке. Просто невероятно, что такое мог сделать человек, знавший его, как вы предполагаете. Простите, суперинтендант, возможно, я вас не так понял…
– Нет, вы очень быстро и правильно меня поняли. – Питт улыбнулся. – Есть доказательства того, что нападение явилось для него полной неожиданностью.
Он следил за реакцией Джонса. Как и ожидалось, тот сначала испугался, а потом, когда смысл сказанного дошел до его сознания, на его лице появилось явное сомнение.
– Правильно. И вы решили, что я тут же скажу вам, кто имел зуб против капитана. – Джонс покачал головой. – Нет, я ничего подобного вам не сообщу. Ответ будет прост, суперинтендант: капитана все любили. Это был открытый, честный и необычайно общительный человек, дружелюбный со всеми, причем без всякой фамильярности. Он не игрок и не залезал в долги, которые не мог бы вернуть. Он, безусловно, был справедливым командиром, ведь вы это хотели узнать? Я не знаю никого, с кем бы он поссорился или повздорил.
– Вы имеете в виду офицерский состав, лейтенант, или всю команду судна?
– Что? – Глаза Джонса округлились от удивления. – А, понимаю. Да, я, пожалуй, имел в виду офицеров. Он едва ли лично знал всех матросов. А о каких претензиях и жалобах вы говорите?
– Ну, к примеру, несправедливое обращение, реальное или показавшееся, – уточнил Питт.
Джонс с сомнением покачал головой и переменил позу на стуле.
– Большинство моряков относятся к наказаниям разумно, и, как правило, никто обиды не держит. – Он попытался улыбнуться. – Мы теперь никого не протаскиваем под килем или не продираем с песком. Дисциплина у нас совсем не варварская, и никто теперь не бунтует. Я не могу себе представить, что кому‑то пришло в голову таким образом расквитаться с капитаном – последовать за ним в Лондон, выследить в парке и совершить злодейство. – Он снова покачал головой. – Это невероятно. Нет, я уверен, что все было не так. Как его коллега по службе… – он поднял плечи, – я не припомню ни одного случая ссоры на корабле. Бывает зависть, но в данном случае не было и ее. Это очень загадочная история, мне кажется.
– Зависть? – переспросил Питт. – Вы имеете в виду профессиональную зависть? Или, скажем, ревность к женщине?
Джонс был предельно удивлен.
– О, конечно, нет, суперинтендант. Я совсем не то имел в виду. Я просто теряюсь в догадках. Если вы правы и убийца не маньяк и не грабитель, тогда остается только предполагать, что это кто‑то из знакомых капитану людей. Пожалуйста, поймите меня. Я очень хорошо знал Оукли Уинтропа. Мы служили вместе около десяти лет. Он был примерным офицером и хорошим человеком. – Моряк подался вперед. Мимо окна с жалобным криком пролетела чайка. – Не только честным малым, но человеком, которого любили все на корабле. – Джонс говорил горячо и искренне. – Он был прекрасный спортсмен. Хорошо играл на рояле и обладал приятным голосом. Все с удовольствием слушали, когда он пел. У него было отличное чувство юмора, и я не раз был свидетелем того, как он веселил офицерскую компанию.
– Иногда юмор бывает опасным оружием, – задумчиво промолвил Питт.
– О, нет! – Джек энергично тряхнул головой. – Он не был остряком в том смысле, в каком вы думаете, и никогда не позволял себе злых шуток или насмешек. У него был здоровый добродушный юмор, вполне безобидный. Он совсем не такой, каким вы его себе представили, суперинтендант. Он не являлся сложной личностью, был прост и грубовато добродушен. – Джонс умолк, увидев выражение лица суперинтенданта. – Вы не согласны со мной? – Он инстинктивно придвинулся ближе к своему собеседнику. – У вас неправильное представление о капитане Уинтропе, уверяю вас.
– Простых людей не бывает, – с ироничной усмешкой ответил Питт. – Но ваше замечание я принимаю. Пока я действительно не составил мнения о покойном капитане.
Губы Джонса сжались.
– Если у капитана Уинтропа была тайная жизнь, то, стало быть, он скрывал ее удивительно умело и хитро, а это совершенно не похоже на него. Поверьте мне, я искренне хотел бы вам помочь, но даже не знаю, с чего начать.
– Он пользовался успехом у женщин? – прямо спросил Питт.
Джонс ответил не сразу. В окно долетали звуки гавани, грохот цепей, скрип лебедок, удары дерева о дерево, когда сталкивались пришвартованные лодки, ибо начинался прилив. Громко кричали чайки.
– Меньше, чем мог бы ожидать, – наконец ответил лейтенант. – Я как‑то особенно этим не интересовался. Мы чаще встречались в мужском обществе. Уинтроп был моряк. Не думаю, что он чувствовал себя привычно в обществе женщин. – Джонс слегка покраснел и отвел глаза в сторону. – У нас мало времени на светскую жизнь, мы постепенно теряем навыки непринужденной беседы, которую так ценят женщины.
Питт живо представил себе большого, крепкого и сильного человека, отличного офицера, внешне уверенного в себе и хорошо умеющего владеть собой, любящего смех и шутку, но в душе борющегося с неосознанными эмоциями, страхами, неуверенностью и даже чувством вины. Человека, который прожил бо́льшую часть своей жизни в суровом мужском мире.
Была ли у него любовница? Суперинтендант посмотрел на открытое, честное лицо лейтенанта Джонса. Он ничего ему не скажет, даже если что‑то знает. Но если бы здесь, в Портсмуте, разыгралась история любви или ненависти, стоило ли ехать в Лондон, чтобы отомстить? Это проще было сделать здесь.
– Лейтенант Джонс, когда капитан Уинтроп уехал в Лондон?
– Э‑э‑э… Кажется, дней десять тому назад, – ответил тот, пристально глядя на суперинтенданта.
И тот, и другой прекрасно понимали, насколько маловероятно, чтобы ссора, начатая десять дней назад в Портсмуте, девять дней спустя закончилась зверским убийством в Лондоне.
– И все же, – продолжал Питт, – я хотел бы, чтобы вы рассказали мне, как он провел последние дни перед отъездом, с кем встречался, не произошло ли чего необычного в эти дни, не слышали ли вы что‑нибудь заслуживающее внимания. Были ли на корабле случаи необычных дисциплинарных взысканий в последние несколько месяцев?
– Нет, ничего связанного с капитаном Уинтропом за это время не произошло, – ответил Джонс, сведя брови. – Вы все же ошибаетесь, суперинтендант. Разгадку случившегося следует искать не здесь.
Питт разделял это мнение, поэтому, после еще нескольких вопросов, он поблагодарил лейтенанта Джонса и распрощался с ним, извинившись за то, что побеспокоил его. Но город Томас покинул не сразу. В течение нескольких последующих часов у него были встречи и беседы с представителями местной полиции, несколькими домовладельцами, сдававшими квартиры, и даже с содержательницей здешнего дома терпимости. Лишь после этого он уехал в Лондон.

Утром в участке его уже дожидался инспектор Телман.
– Доброе утро, сэр. Что‑нибудь узнали в Портсмуте? – сразу же спросил он, испытующе поглядев на Питта.
– Кое‑что, – сдержанно ответил тот, поднимаясь по лестнице. Телман следовал за ним. – Капитан Уинтроп уехал из Портсмута одиннадцать дней назад. Через девять дней он был убит. Не похоже, чтобы кто‑то следил за ним. Большинство его друзей имеют алиби на день и время убийства.
– Ничего удивительного, – иронично заметил Телман, пока шеф открывал свой кабинет. – Можно послать Легранжа, чтобы он все проверил.
Войдя за Питтом внутрь, он закрыл дверь и остановился перед столом начальника. Томас, сев, уставился на него.
– Хорошо, пошлите его туда, – согласился он. – Об Уинтропе я хотел узнать все сам.
– Общительный парень, по отзывам соседей, – удовлетворенно сообщил Телман. – Для каждого у него находилось доброе слово. Домосед, предпочитал свой дом и семью всему остальному, когда сходил на берег.
– Какие‑нибудь слухи, скандалы?
– Ни единого плохого слова. Примерный джентльмен во всех отношениях, – насмешливо улыбнулся Телман.
– Что еще вы узнали? – спросил Питт, строго посмотрев на инспектора. – Где он был убит? Нашли орудие убийства?
С лица Телмана сошла самодовольная улыбка, губы его недобро сжались.
– Нет, пока не нашли. Это не так просто сделать, его могли убить где угодно. Мы искали орудие убийства в разных местах, завтра обшарим дно озера Серпентайн. – Он вскинул голову. – Но нам удалось найти свидетелей. Парочка влюбленных прогуливалась по аллее примерно в половине десятого. Они никого не видели. Было еще достаточно светло и хорошо все видно. А вот кэбмен, возвращавшийся порожняком домой по Найтсбридж, видел двоих у Роттен‑роу. Он ничего не разглядел на воде – было уже темно, хотя и взошла луна. Да и ехал он далеко от озера. А вот двух мужчин он точно видел.
– И что далее? – поторопил его Питт.
– Еще один джентльмен возвращался домой в собственном экипаже, это было уже около двух ночи. Ехал он по той же аллее, и ему показалось, что на озере была лодка. – Сказав это, Телман посмотрел на Питта.
– Он был трезв? – спросил Томас.
– Сказал, что трезв.
– А как по‑вашему?
– Был достаточно трезв, когда разговаривал со мной.
– Вы его нашли или он вас?
Лицо Телмана стало настороженным.
– Он сам пришел к нам. Но он настоящий джентльмен, это точно. Банкир из Сити.
– Где же был до двух часов ночи этот джентльмен?
Телман распрямил плечи.
– Я не спрашивал его, сэр. Как я понимаю, не наше дело расспрашивать об этом. Может, важное деловое свидание. Разве не так, мистер Питт?
Томас уловил ехидные нотки в его голосе. По лицу Телмана гуляла довольная ухмылка.
– Надеюсь, вы убедились, что он тот, за кого себя выдавал?
– А это и не потребовалось, – ответил Телман с вызовом. – Он видел лодку на озере в два часа ночи. Не дело полиции проверять, свое ли имя он назвал и где был. Если он даже переспал с чужой женой, нам какое дело? И это не имеет касательства к нашему расследованию. Я знаю одно – он был настоящим джентльменом. Не надо быть детективом, чтобы это заметить.
– Значит, по‑вашему, джентльмен не мог убить капитана Уинтропа? – в свою очередь не удержался от сарказма инспектор. – Если у вашего свидетеля приятный голос, вежливые манеры и отлично начищенные ботинки, то на убийство он не способен?..
Хотя лицо Телмана побагровело, а в глазах вспыхнула откровенная ненависть, он все же сдержался и промолчал.
– Что ж, будем считать, что свидетель говорил правду, пока не удастся доказать обратное. Итак, мы сделали один шаг вперед, – спокойно подытожил Питт. – А что вы обнаружили в лодке?
– Следов крови нет, кроме той, что натекла из раны, когда капитан был уже мертв.
– А следы присутствия там еще кого‑нибудь?
– Чьи следы? Это прогулочная лодка, в ней уже побывала до того сотня людей. Хотя бы за последнюю неделю.
– Я знаю это, Телман. И один из них мог быть убийцей Уинтропа.
– Убийство без крови? Человеку отрубили голову!
– А что, если ее отрубили не в лодке, а за бортом?
– Как это?
– Если капитан по какой‑то причине вдруг свесил голову за борт? – Задавая как бы себе самому вопрос, Питт уже представил, как это могло произойти. – Допустим, что в лодке было двое. Убийца умышленно роняет что‑то за борт, чтобы привлечь внимание Уинтропа. Тот, ничего не подозревая, свешивает голову за борт и вглядывается в воду. Убийца пользуется этим и умело отрубает ему голову. Вся кровь в таком случае хлынула бы наружу.
– Вполне возможно, – неохотно согласился Телман, в его голосе прозвучало уважение, а в глазах появилось оживление. – Такое вполне возможно.
– Волосы убитого были мокрыми? Вспомните, Телман! Вы же видели голову, – быстро и настойчиво спросил Питт.
– Трудно сказать, сэр. Волос у него на голове не так много. На макушке и вовсе лысина.
– Я знаю, но все же вспомните. А бакенбарды?
– Да, да, вспомнил. Они, похоже, были мокрыми. Вот не помню, была ли вода на дне лодки… Днище ее, кажется… – Телман сам был захвачен новой догадкой начальника.
– Бросьте, Телман. Это прогулочная лодка, дно в ней сухое, – остановил его суперинтендант.
– В таком случае, сэр, я точно вспомнил, что бакенбарды были мокрые.
– Кровь была?
– Немного. – Телман не отрывал глаз от лица Питта, боясь упустить ход его мысли.
– Ее было бы куда больше, если бы голова упала на дно лодки?
– Не знаю, сэр. Я не припомню такого случая в своей практике. – Инспектор снова стал осторожен в ответах. – Наверное, больше. Если только ее не держали на весу в руках, сразу как отрубили.
– Как это?
– Что вы спросили, сэр?
– Как мог убийца держать голову на весу, если на ней почти не было волос?
Телман облегченно вздохнул.
– Тогда, сэр, вы правы. Ее отрубили, когда капитан перегнулся через борт, – сдался он. – Отрубленная голова упала в воду. Хотя нам этого никогда не доказать.
– Осмотрите хорошенько лодку еще раз, – распорядился Питт. – Возможно, на дереве остались царапины или зарубки… Удар был очень сильным. Тогда, может быть, подтвердится наша теория.
– Да, сэр, – в голосе Телмана звучала решимость сразу же приступить к делу. – Еще что‑нибудь, сэр?
– Ничего, если у вас нет еще чего‑нибудь мне сказать.
– Нет, сэр. Какие будут поручения?
– Я хотел бы получить орудие убийства и быть в курсе всего, что делал в тот вечер капитан. Возможно, его все же кто‑то видел.
– Хорошо, сэр. – Прежняя неприязнь возвращалась к Телману, и он ничего не мог с этим поделать. Слишком глубоко было задето его самолюбие. Краткому перемирию пришел конец. – А как с миссис Уинтроп, сэр? Вы навестите ее еще раз? Неплохо бы узнать, нет ли у нее любовника. Или семья сочтет это оскорблением?
– Если я что‑нибудь узнаю, то извещу вас, – холодно ответил Питт и добавил с сарказмом: – Каковы бы ни были чувства семьи. А теперь отправляйтесь и хорошенько обследуйте дно озера.

Питт предпочел бы сам обшарить дно озера Серпентайн в Гайд‑парке, лишь бы не заниматься тем, что ему предстояло. Вернувшись из Портсмута, он долго ломал голову, стоит или не стоит это делать. Все труды потом могут оказаться напрасными и не дадут новой информации. Но не только это смущало его. Существовала профессиональная этика, пренебрежение которой могло потом дорого ему обойтись. Питт наконец спросил себя, пошел бы на это Мика Драммонд, и без колебаний ответил: да, несомненно.
Вот почему еще до полудня суперинтендант уже сидел в библиотеке особняка лорда Мальборо Уинтропа в Челси, выходящей окнами на Темзу. Это был прочный старый дом, лишенный, правда, всякой оригинальности, как и сама библиотека с традиционными кожаными креслами, мебелью красного дерева, бронзой и большим камином с тяжелыми колоннами. Питт мог бы, закрыв глаза, перечислить еще очень многое, что в ней было, и не ошибся бы.
Лорд Уинтроп, войдя и тихо закрыв за собой дверь, молча остановился перед гостем. Это был человек малопримечательной наружности, со светлыми с рыжеватым отливом волосами и подчеркнуто мрачным выражением лица – скорее по свойствам своего характера, решил наблюдательный Питт, чем по причине печальных семейных обстоятельств. В этом лице не было ничего, что могло бы смягчить его застывшее выражение, даже морщинок около глаз. Похоже, лорд Мальборо редко смеялся, если делал это вообще. Томасу стало не по себе, когда в памяти тут же возникло такое же лицо, только виденное им в морге, – та же бледность, те же черты, та же испещренная пятнами кожа… Старый лорд, естественно, был во всем черном.
– Доброе утро, мистер… э‑э‑э… – Он критически окинул взглядом гостя, определяя его социальное положение, чтобы соответственно и принять его.
– Суперинтендант Питт, – помог ему гость.
Томасу все еще было в новинку звучание своего нового звания, когда он сам его произносил. Он испытывал, кроме некоторого удовлетворения, также и смущение. Лорд несколько напыщен и производит впечатление человека неглубокого ума, но он потерял сына, который был убит самым злодейским образом. Его потрясение и горе искренни. Судить его поведение слишком строго было бы несправедливо.
– А, да‑да, – воскликнул Уинтроп так, словно наконец вспомнил. Он не казался крупным человеком при своем росте и широких плечах. – Как хорошо, что вы зашли. – Голос его, однако, не выражал ни намека на радость, ибо он прекрасно понимал, что суперинтендант лишь выполняет свой долг, а он из вежливости его благодарит. – Разумеется, леди Уинтроп и я ждем с нетерпением результатов расследования этого ужасного преступления. – Он посмотрел на Питта, ожидая, что тот скажет.
Томасу не хватило решимости сказать, что он сам пришел как раз затем, чтобы что‑либо узнать. В голову ему вдруг пришла совсем неожиданная мысль. Это он неправильно определяет цель своего прихода сюда. Для Драммонда дипломатия была неотъемлемой частью его деятельности и общения с людьми. Этому искусству Питту предстоит еще учиться, если он хочет достойно занимать место Драммонда. Томас почувствовал всю ответственность своего нынешнего положения.
– Мы нашли свидетелей, сэр, – громко сказал он. – Тех, кто видел капитана Уинтропа в парке вечером и в определенный час ночи. Предположительно преступление было совершено около полуночи…
– Вы хотите сказать, что кто‑то видел это? – спросил лорд с явным недоверием. – Господи, куда идет мир, если подобное преступление совершается в лондонском парке на глазах у прохожих и никто не вмешивается? Что с нами происходит? – Лицо его потемнело от залившей его краски. – Варварские акты у языческих народов на окраинах империи объяснимы, но не здесь, в цивилизованной стране! – В голосе его звучали гнев и подлинный страх. Он стоял в собственном доме, среди знакомой ему обстановки, символизирующей его социальный статус и экономическую безопасность, – напуганный человек, находящийся в смятении. – Жестокие убийства в Уайтчепеле полтора года назад. Разве убийцу поймали? – Голос его окреп. – Скандальные слухи о королевской семье, падение морали в обществе, вульгарность во всем. – Лорд явно терял самообладание. – Кругом анархисты, ирландцы… Общество на грани гибели… – Он сделал два прерывистых вдоха. – Простите меня, сэр. Я не должен был давать волю своим чувствам.
– Не один вы, лорд Уинтроп, обеспокоены состоянием общества. Мы живем в трудные времена, – тактично высказался суперинтендант. – Но, говоря о свидетелях, я не имел в виду, что они были свидетелями убийства. Просто хотел сказать, что когда, в десять вечера, в парке видели влюбленную парочку, тогда на озере лодки не было; не было ее и около полуночи, когда видели двух мужчин у Роттен‑роу. Но вот джентльмен, возвращающийся домой около двух часов ночи, видел на озере лодку. Капитан Уинтроп умер предположительно между одиннадцатью часами и полуночью; мы полагаем, что, скорее всего, это было в полночь.
Лорду Уинтропу с трудом удалось снова обрести нормальный голос.
– А, да, понимаю. И что доказывают ваши факты? Они едва ли позволяют кого‑либо подозревать. – Выражение лица его стало напряженным, словно он почувствовал что‑то неладное. – Ясно одно – в сердце Лондона орудуют банды опасных воров. Хотелось бы знать, что вы предпринимаете против этого. Я не из тех, кто намерен критиковать действия властей, но даже самые снисходительные из нас упрекают полицию в том, что она не оправдывает своего назначения. – Лорд стоял, опершись спиной о доску камина, которую украшала традиционная ваза, а за его плечами на стене красовался спокойный упорядоченный пейзаж в солидной раме. – Вам придется немало сделать, чтобы вернуть пошатнувшуюся после убийств в Уайтчепеле репутацию, сэр. Джек Потрошитель! А что вы скажете о маньяке… – тут лорд с трудом сглотнул слюну, прежде чем продолжить, – …который за несколько фунтов готов отрубить человеку голову?
– Ваш сын не был ограблен, сэр, – прервав его, пояснил Питт.
– Не был ограблен, говорите? Конечно же, был! Какая чепуха… С какой целью он тогда подвергся нападению банды головорезов? Совсем незнакомый человек, который спокойно прогуливался вечером в парке? Мой сын был физически крепким и всегда в отличной форме, мистер Питт, прекрасный спортсмен, в совершенстве владевший приемами самообороны. «В здоровом теле здоровый дух», – любил говорить он, это было его кредо, и он всегда ему следовал.
Питту вдруг вспомнился дядюшка Эмили по мужу, Юстас Марч – глуповатый, напыщенный, самодовольный и несносный, – и печальный итог его жизни. Не был ли покойный Оукли Уинтроп похож на него? Если был, то немудрено, что его постигла та же участь.
– На него напали несколько человек, притом хорошо вооруженных, иначе он не дал бы себя в обиду. – Лорд Уинтроп повысил голос, исполненный праведного гнева. – Как могли вы позволить, чтобы преступность так чудовищно возросла, хотел бы я знать?
– Я вас понимаю, сэр, – вежливо согласился Питт и мысленно представил на своем месте Драммонда. Только так ему удавалось сохранять контроль над собой. Он видел перед собой худое длинное и очень серьезное лицо своего бывшего начальника, нос с горбинкой и невинный, почти детский взгляд его темно‑серых глаз. – Капитан Уинтроп был мужчиной в расцвете сил, отменного здоровья, прекрасный спортсмен. Тот, кто совершил нападение, должен был быть сильнее его. Это, конечно, могла быть и группа людей, даже вооруженных. Но, скорее всего, ваш сын был захвачен врасплох, и, видимо, кем‑то, кого он не опасался.
Лорд Уинтроп застыл на месте.
– Что вы хотите сказать?
– Я хочу сказать, сэр, что никаких следов борьбы не обнаружено, – пояснил Питт, ожидая, когда пройдет странная напряженность, которую он вдруг ощутил. Тишина, царившая в комнате, однако, не позволяла освободиться от сознания еще большей трагедии. – На теле и руках капитана Уинтропа не было ни ссадин, ни царапин, – продолжил он. – Следов борьбы не было и на его одежде. Если бы произошла схватка с нападавшим…
– Да, да, я понимаю; я не так глуп, суперинтендант, – нетерпеливо прервал его старый лорд. – Я понимаю, что вы хотите сказать. – Он быстро отошел от камина и приблизился к окну. Подняв плечи и ссутулившись, он уставился в окно на разросшийся темный лавровник под ним. Спина его словно окаменела. – Это означает одно: Оукли был кем‑то предан. Бедняга. – Он резко обернулся. – Итак, суперинтендант… фамилию вашу я запамятовал… вы найдете того, кто это сделал, и отдадите его в руки правосудия. Надеюсь, вы меня поняли?
Питт проглотил все слова, которые намеревался произнести.
– Да, я вас понял, сэр, – коротко сказал он. – Мы сделаем все, разумеется.
Но лорда Уинтропа это не успокоило.
– Предан. Боже мой! – простонал бедный старик.
– Кто предан?
В дверях стояла стройная женщина с темными волосами. Она отворила дверь так бесшумно, что никто из них не услышал. Такими же бесшумными шагами она вошла в комнату. У нее были большие с тяжелыми веками синие глаза, величественная осанка, а в лице – удивительное сочетание ума, подавленных страстей и гнева.
– Кто был предан, Мальборо?
Лорд Уинтроп повернулся к ней, и его лицо стало непроницаемым.
– Ты не должна беспокоить себя, дорогая. Лучше, если ты не будешь знать подробностей. Разумеется, я сообщу тебе все, как только будет известно что‑либо новое.
– Глупости! – Она закрыла за собой дверь. – Если это касается Оукли, я вправе знать все, что знаешь ты. – Лишь теперь она перевела взгляд на Питта. – А кто вы, молодой человек? Вас направили к нам, чтобы сообщить, как идет расследование?
Питт глубоко вздохнул, предвидя, что его ждет, и приготовился к худшему.
– Не совсем так, леди Уинтроп. Меня никто не направлял к вам. Я веду следствие по делу об убийстве вашего сына и пришел заверить вас, что приняты все меры и что мы будем извещать вас о ходе расследования. Что я отчасти уже сделал сегодня.
– Это правда, что мой сын был предан? – спросила леди Уинтроп. – Хотя, если убийца не найден, как вы можете это утверждать?
– Эвелин, будет лучше, если… – начал было лорд Уинтроп.
Но женщина холодно игнорировала замечание мужа.
– Да, как вы можете утверждать, что моего сына предали? – продолжала она наступать на Томаса, наконец остановившись в центре комнаты на тяжелом, с плотным узором, ковре. – Если вы ведете расследование, то почему вы здесь, а не на работе? Что вы можете узнать от нас? Ровным счетом ничего.
– Расследование ведет несколько человек. Ведутся поиски свидетелей, их опрос, – терпеливо пояснил Питт. – Я пришел, чтобы известить вас о ходе следствия, а также узнать, не сможете ли вы помочь нам прояснить некоторые обстоятельства…
– Мы? Что вы хотите сказать? – Ее большие, глубоко посаженные глаза были по‑настоящему красивыми. – Почему вы говорили о предательстве? Если вы имеете в виду жену моего сына, то это сущий вздор. – Она вздрогнула и чуть повернулась, отчего ее шелковое платье зашуршало. – Его жена предана ему. Если кому‑то пришла в голову мысль, что у нее может быть интрижка с другим мужчиной, то это абсурд. Вы, должно быть, принимаете нас бог знает за кого…
– Но он же этого не сказал… – Лорд снова попытался помочь Питту.
– Мы принадлежим к старинной английской землевладельческой аристократии, – продолжала леди Уинтроп, не обращая внимания на попытки мужа остановить ее и обращаясь только к Питту. – Мы не занимаемся торговлей, не сочетаемся браками с иностранцами. Мы не алчны, не тщеславны и не ищем высоких постов. Мы честно и самоотверженно служим стране, если она в нас нуждается. Мы умеем себя вести, мистер Питт. Мы помним о своем долге и всегда исполняли его с честью.
Томас тут же отказался от всего, что готовился сказать или спросить. Его либо не поймут, либо сочтут оскорблением все, что он скажет.
– Уверяю вас, мэм, ничего подобного у меня и в мыслях не было, – поспешил он успокоить леди Уинтроп. – Я просто сообщил вашему мужу, что капитан Уинтроп не защищался и не вступал в схватку с предполагаемым убийцей. Это говорит о том, что он не ожидал нападения от этого человека. Видимо, встреча была для него неожиданной, и я полагаю, он хорошо его знал.
– Вы полагаете? – В голосе леди Уинтроп прозвучали гнев и вызов; тело ее под черным шелковым платьем напряглось как струна.
– Когда человек темным вечером оказывается в парке, – продолжал Питт терпеливо излагать свою гипотезу, – настороженность и подозрительность по отношению к любому, кто внезапно попадается навстречу, кто останавливает его или заговаривает с ним, вполне понятны. Вы так не считаете, леди Уинтроп?
– Я? – удивилась она, но потом, подумав, согласилась: – Да, возможно. – Подошла к окну. – Возможно, кто‑то из соседей в приступе неожиданного безумия напал на него. Или кто‑то из команды корабля, обуреваемый завистью. Может быть, Оукли победил его в каком‑то соревновании или выставил его в неприглядном свете. Кто бы он ни был, я надеюсь, вы найдете его и отправите на виселицу.
– Конечно, суперинтендант сделает все возможное, – не выдержав, снова вмешался лорд Уинтроп. – Я уже все обсудил с мистером Питтом. Он знает, как я отношусь ко всему этому.
– Он, возможно, не знает, что министр внутренних дел Англии – наш родственник. – Леди Уинтроп повернулась и пристально посмотрела на суперинтенданта. – И многие другие очень влиятельные люди в стране. Я понимаю, что неприлично хвастаться знатными родственниками и связями, но тем не менее попросила бы вас иметь в виду, что мы не успокоимся до тех пор, пока убийство не будет раскрыто и не свершится правосудие. – Она вскинула подбородок. – Мы благодарим вас за то, что вы сочли необходимым информировать нас о своих действиях, но вам лучше не терять здесь время даром, суперинтендант. Пожалуйста, примите нашу благодарность и продолжайте заниматься вашими обязанностями. – Она быстро повернулась к мужу, уже забыв о Питте. – Мальборо, я написала всем родственникам в Вашингтоне. Было бы хорошо, если бы ты известил семью Тарлоу и Мэйбери в Сассексе.
– Они и без нас узнают, дорогая, – возразил раздраженно старый лорд. – Все газеты полны этим. Господи, последний клерк или прачка в Лондоне будут знать об этом во всех подробностях.
– Нет, это ничего не значит, – строго поправила его леди Уинтроп. – Наш долг известить, как положено, всю семью. Мы обидим их, если не сделаем этого. Всем захочется прислать нам свои соболезнования. К тому же извещения о смерти родственников всегда хранятся в нашей семье. Это очень важно. – Она нетерпеливо тряхнула головой, и блики света заиграли на ее ожерелье из черного янтаря. – Я еще не успела написать семейству Уордлоу в Глостере и кузену Реджинальду. Необходимо еще заказать конверты и бумагу с траурной каймой. Обычная почтовая на это не годится.
– Капитан Уинтроп когда‑нибудь говорил вам о соперничестве или зависти по отношению к нему? – Питт понимал, что бестактно вторгаться в семейный разговор, но они как бы забыли о нем, а он еще не довел до конца свое дело.
– Нет. – Леди Уинтроп с удивлением повернулась к нему. – Никогда, насколько я помню. Он регулярно писал нам, приезжал каждый раз, когда сходил на берег, и изредка обедал у нас. Но я не помню, чтобы он когда‑нибудь говорил о каком‑то соперничестве, зависти или неприязни к нему. Его все любили. – Недовольная морщинка прорезала ее переносицу. – Мне кажется, я уже говорила вам об этом.
– Люди популярные, пользующиеся успехом в обществе, неизбежно вызывают зависть у тех, кто не столь счастлив в этом отношении, – подчеркнуто нейтрально заметил Питт.
– Да, разумеется. Я это отлично знаю, – парировала леди Уинтроп. – Но ни о чем подобном от сына я не слышала. Это ваша работа – разузнать о таких вещах. Вам и карты в руки. Разве не за это вам платят жалованье?
– Оукли никогда не отзывался плохо о ком‑либо, – поспешил сказать лорд и осторожно протянул к жене руку, но потом остановился и снова опустил ее. – Эти чувства неизвестны нашему сыну.
– Разумеется, они всегда были ему чужды, – быстро подхватила леди Уинтроп, недовольно нахмурившись. – Суперинтендант сказал, что он был кем‑то застигнут врасплох, что не ожидал этой встречи. Если бы то был человек, ненавидящий Оукли, мой сын был бы наготове. Он не был глуп, не так ли, Мальборо?
– Проклятье, и все же он доверился тому, кому не следовало! – в отчаянии и гневе воскликнул старик, не сдержав себя.
Но леди Уинтроп словно не замечала состояния мужа. Она уже прощалась с Томасом.
– Благодарю вас, мистер Питт. Я полагаю, вы будете извещать нас обо всем. До свидания.
– До свидания, мэм, – вежливо ответил суперинтендант и, обойдя ее, направился к двери.

В своей беседе с лордом и леди Уинтроп Питт не обмолвился о том, что убийство их сына произошло в прогулочной лодке, на озере Серпентайн. На следующий день достоверность его догадки подтвердил явившийся к нему в кабинет Легранж. Это был невысокого роста полный человек с темными волосами и приятным лицом.
– Похоже, Телман был прав, сэр, – удовлетворенно доложил он, стоя перед столом начальника. – Преступление совершено в лодке. Очень чисто сработано. Голова отсечена так, что вся кровь вылилась в воду. Никаких следов.
Питт сжал зубы от досады. Глупо было бы сейчас говорить Легранжу, что догадка, как был обезглавлен капитан, принадлежит самому Питту, а не инспектору Телману, даже если Легранж ему и поверит. Но не сказать этого – значит остаться в дураках.
– Следовательно, вы все же нашли свежую зарубку на крае борта, – как можно спокойнее сказал Питт.
Легранж широко открыл глаза от удивления.
– Да, сэр. Вам это Телман сказал? Но он мне говорил, что зашел бы к вам, да не сможет. У него встреча с кем‑то в Баттерси.
– Нет, он ничего мне не говорил, – ответил Питт. – Просто я подумал, что на вашем месте именно с этого и начал бы. Новые следы. Ведь вы так и начали, Легранж, не правда ли?
– Нет, сэр, это Телман надоумил меня, – скромно признался сержант.
– А зачем Телман поехал в Баттерси?
Легранж замялся и посмотрел куда‑то в сторону.
– Это вы сами у него спроси`те, сэр.
– Вы продолжаете поиски орудия убийства?
– Да, сэр. – Лицо Легранжа перекосила гримаса досады. – Пока ничего не нашли. Даже не знаем, где еще искать. Возможно, убийца унес его с собой. Сначала принес, потом унес…
– Обследовали дно озера?
Питт решил воздержаться от эмоций. Но страшно было подумать, что орудие убийства все еще находится в руках маньяка или что он может спрятать его в сотне других мест, не там, где его будут искать. Проверить дно Темзы не представлялось возможным. Даже если его швырнули туда, оно давно ушло в многовековой ил реки.
– Да, сэр, мистер Телман делает все с невероятной дотошностью. Там, где мы его искали, после нас уже никто ничего не найдет. – Глаза Легранжа невольно засверкали. – Не представляете, сэр, чего только нет на дне этого озера. Пара отличных сапог, оба на левую ногу. Не пойму, как можно было их потерять. Три здоровенных удилища… ну, это, я думаю, понятно. Потом всякая дрянь – консервные банки, сумки и, представляете, почти новая шляпа. Глазам не поверишь. Ну и, конечно же, монеты.
– Охотно верю вам, сержант, – вполне серьезно сказал Томас, не без удовлетворения глядя на искреннее удивление на лице Легранжа. – Что Телман велел вам делать дальше?
– Велел явиться к вам, мистер Питт, за дальнейшими распоряжениями. Ведь дело ведете вы. – Теперь выражение лица сержанта Легранжа было иным, нежели когда он вошел в кабинет начальника несколькими минутами ранее. И все же настороженность не исчезла окончательно. От предубеждений нелегко избавиться, подумал с горечью Томас, но решил не обращать на это внимания.
– Вы расспросили соседей? – спокойно продолжил он, подумав немного и прогнав минутное раздражение.
– Да, сэр. Ничего, что могло бы нам помочь. Одна старая леди видела, как он вечером вышел из дому и направился на прогулку в парк, но все это, да еще время, мы уже знаем от миссис Уинтроп. Это ничего нового не прибавило.
– Нет, прибавило, – возразил Питт. – Это подтвердило, что старая леди сказала вам правду.
– Но вы же не собираетесь подозревать старушку, сэр? – удивленно спросил Легранж, не заметив иронии в словах суперинтенданта. – Старая леди не могла такого сделать. Она хоть и высока ростом, но тоща, как щепка. Дунешь, и улетит.
– Она могла не сама это сделать, сержант, а быть соучастницей. Многие преступления совершаются на кухне.
– О, да, конечно, сэр, вы совершенно правы, – вежливо согласился Легранж. – Но я не думаю, что такая леди… Впрочем, сэр, вам лучше знать этих господ.
– Мы обсуждаем это как возможность, Легранж, только и всего. Больше никто не видел капитана?
– Нет, сэр.
– А соседи и знакомые, которых вы опросили, они в этот вечер были дома?
– Что, сэр?
– Они могут сообщить, где были в этот вечер примерно до трех часов ночи?
– Не знаю, сэр.
– Вот это теперь и предстоит узнать. Спросите их всех.
– Слушаюсь, сэр. Это всё?
– Пока всё.
– Сэр! – Легранж лихо повернулся на каблуках и вышел, оставив Питта в еще худшем расположении духа, чем он был до того, но тут Томас уже ничего не мог поделать.

За это время совершались и другие преступления, и случались происшествия, требовавшие в различной степени внимания Питта: крупная кража, пожар, похожий на поджог, дело о растрате в одной из компаний… Однако три дня спустя после убийства капитана Уинтропа в Гайд‑парке в полдень в кабинет суперинтенданта Питта вбежал побледневший и испуганный дежурный сержант и прерывавшимся от волнения голосом доложил, что его хочет видеть чиновник Министерства внутренних дел. Не успел он доложить это, как сам чиновник уже стоял на пороге. Бедный сержант с виноватым лицом поспешил ретироваться. Перед Питтом находился высокий, преисполненный достоинства и важности господин.
– Лэндон Харлвуд, – представился он, когда Питт встал, приветствуя его. – Добрый день, суперинтендант. Простите, что не оповестил вас заранее о своем приходе, но дело не терпит отлагательств, а я располагаю лишь очень ограниченным временем.
– Добрый день, мистер Харлвуд, – вежливо ответил Питт. – Прошу, садитесь. – Он указал на стул, на котором не раз сам сиживал, заходя к Драммонду, и снова опустился в свое кресло. После этого он вопросительно посмотрел на посетителя.
Харлвуд был почти такого же высокого роста, как и сам Питт, строен и моложав, хотя Томас сразу определил, что ему под шестьдесят. Поседевшие волосы были ровного серебристо‑серого цвета, густые и вьющиеся на висках; Харлвуд являлся обладателем красивых темных глаз и благородных черт лица. Сел он свободно и непринужденно, положив ногу на ногу.
– Я к вам по поводу этого ужасного убийства капитана Уинтропа, суперинтендант. Что нам известно об этом?
Питт подробно информировал гостя обо всех фактах, оставив при себе догадки и собственные упражнения в дедукции.
Харлвуд внимательно выслушал его.
– Понимаю, – наконец сказал он. – Признаюсь, это намного хуже, чем я предполагал. Тому, что пишет пресса, полностью доверять не следует, как вы знаете. Им, боюсь, нужна сенсация, а не правда, они стремятся потакать вкусам среднего читателя. Но здесь, кажется, они не особенно преувеличили, хотя тон сообщений близок к истерии. Скажите честно, суперинтендант, какие у вас шансы найти этого маньяка?
– Вероятность того, что это сделал маньяк, невелика, сэр, – вынужден был признаться Питт. – Если только не будет совершено еще подобное убийство и убийца не оставит нам неопровержимых доказательств того, что это снова сделал он.
– Боже мой, какая страшная мысль… Как я понимаю, вы исключаете, что это дело рук банды грабителей? Я согласен с вами, это не похоже на истину. Они не оставили бы на жертве одежду, деньги в кармане жилета, как вы говорили, и золотые часы с цепочкой. – Он подтвердил свое недоверие решительным кивком. – И к тому же зачем грабителям голова их жертвы? Они обычно вооружены ножами, дубинками или удавкой, но не абордажной же саблей!.. Итак, вы склоняетесь к тому, что здесь действовал маньяк – или же кто‑то, кого убитый знал. – Он сжал губы. – Это крайне неприятно.
– Но все же пугает меньше, чем нападение вооруженной банды, которая, ограбив, отрубает жертвам голову, – заметил Питт.
– Да, вы правы, совершенно правы. – Харлвуд слабо улыбнулся. – Как бы там ни было, мы должны как можно скорее все прояснить. Меня особенно беспокоит, не имеет ли это какого‑либо отношения к флоту. Это также хотело бы знать Адмиралтейство.
Питт ощутил неприятный холодок страха и представил себе, как придется опровергать различные предположения, не относящиеся к делу.
– По‑моему, нет никаких оснований для таких опасений, – осторожно возразил он. – Я был в Портсмуте и беседовал с помощником капитана. Он заверил меня, что у капитана Уинтропа не было никаких ссор или осложнений на корабле. Он был убит на восьмой день своего пребывания в Лондоне.
– Это очень важно, – кивнул Харлвуд, немного успокоившись. – Едва ли кто‑либо стал бы ждать так долго, чтобы отомстить за ссору. Такие дела обычно совершаются мгновенно, в состоянии аффекта. И все же совсем исключать такую вероятность не следует. – Он чувствовал себя свободнее, разжав свои длинные изящные пальцы; впрочем, довольствоваться этим и откланиваться пока не собирался.
– Я проверил кое‑кого из коллег и друзей погибшего и уточнил, где они были в день и час убийства, – добавил Питт. – Все они находились в Портсмуте в тот вечер и в ту ночь. Никто из них не мог оказаться в это время в Лондоне, даже если бы туда ходили сверхскорые поезда.
– Понимаю. Это уже неопровержимое доказательство. – Харлвуд легко и свободно поднялся со стула. На нем был отлично сшитый костюм, и Питт вдруг почувствовал себя неуклюжим и плохо одетым. Драммонд, он был уверен, не испытал бы такого чувства. Он не был денди, но без всяких усилий мог выглядеть элегантным, как подобает настоящему джентльмену.
Питт тоже поднялся. Карманы его пиджака топорщились от почты и бумаг, переданных ему на ходу дежурным, да еще мотка бечевки, которой он недавно перевязал служебный пакет.
– Итак, вы предполагаете, что причиной были личные мотивы, – заключил Харлвуд. – И тем не менее я уверен, что вы уделите максимальное внимание раскрытию этого преступления, суперинтендант, учитывая его характер и принадлежность убитого к очень известной семье. – Это был не вопрос, а бесспорное утверждение.
– Разумеется, – заверил его Питт. – Но поспешность была бы здесь неуместной.
Харлвуд широко улыбнулся. У него были прекрасные зубы, и он знал это, но все же улыбка была искренней. Он оценил то, о чем Питт предпочел не говорить.
– Разумеется, – согласился чиновник. – Не завидую я вам, суперинтендант… Очень великодушно с вашей стороны уделить мне столько вашего времени. Доброго вам дня, сэр.
– И вам, мистер Харлвуд, – ответил Питт, в душе улыбнувшись подобному эвфемизму. Ни ему, ни Харлвуду этот день не мог обещать ничего доброго.

Не прошло и получаса после ухода чиновника, как в кабинет Питта снова вбежал запыхавшийся сержант с сообщением, что на этот раз к ним в участок пожаловал Джайлс Фарнсуорт, помощник начальника полиции города. Тот не заставил себя ждать, ибо тоже быстрым шагом следовал за сержантом. Он был лет на десять моложе Харлвуда. Обычно подтянутый, спокойный, он сегодня выглядел разгневанным и встревоженным. Как всегда, в белоснежной сорочке с чуть туговатым воротничком, отлично выбритый, с гладко зачесанными назад русыми волосами, открывавшими широкий лоб, он был явно намерен на сей раз излить на Томаса все свое раздражение.
– Добрый день, Питт, – поздоровался он, закрыв за собой дверь, однако так и остался стоять у порога.
Суперинтендант встал и вышел из‑за стола.
– Добрый день, сэр.
– Это проклятое дело с убийством Уинтропа, – скривил губы в брезгливой гримасе Фарнсуорт. – Что вы узнали? Мы не можем топтаться на месте. Репутация полиции достаточно пострадала. Мы до сих пор не можем прийти в себя после Джека Потрошителя и того вреда, который он нанес всем нам. Мы не можем допустить, чтобы это повторилось.
– Нет причины предполагать, что такое снова случится… – начал было Питт.
Но Фарнсуорт был слишком раздражен.
– Послушайте, суперинтендант!.. Конечно, это может повториться, если маньяк из Гайд‑парка останется на свободе. Думаете, он ограничится одним убийством? – Он сердито дернул головой. – А если это банда грабителей, один дьявол знает откуда взявшихся, то этих не так легко будет остановить. Город охватит паника, люди станут бояться выходить из дома, полгорода парализует…
– Капитан Уинтроп не был ограблен.
– Тогда это сделал маньяк.
– Капитан не оказывал сопротивления, борьбы не было…
Питт с трудом сдерживал себя. Он понимал, что Фарнсуорт напуган. Политическая обстановка в стране слишком напряжена. События в Уайтчепеле вызвали волнения в стране, рост анархических настроений и насилия. Во многих крупных городах стало неспокойно. Снова открылась старая незаживающая рана – ирландский вопрос. Престиж монархии никогда еще не падал так низко. Достаточно искры, чтобы вспыхнул пожар разрушений, и для многих из них это означало потерю всего.
– Капитан был убит в прогулочной лодке. Он неосторожно свесил голову за борт, и ему одним ударом отрубили ее.
Фарнсуорт замер с застывшим лицом.
– О чем вы говорите, Питт? Вы хотите сказать, что это сделал кто‑то, кого он знал, и знал хорошо, не так ли? Что мог делать капитан флота Ее Величества в прогулочной лодке ночью на озере Серпентайн в обществе приятеля, прихватившего топор? Какой‑то абсурд… Слишком все это мерзко, Питт, слишком мерзко.
– Я знаю, сэр.
– Кто он, этот несчастный? Какова его личная жизнь? Что из себя представляет его жена? Это слишком скандальная история, и вам придется приглушить ее, если это еще возможно. Верю, что вы это понимаете. – Он пронзил Питта острым взглядом.
– Я никогда не стремился выставлять напоказ человеческие беды и пороки, – заметил Томас.
Это был явный намек, и Фарнсуорт понял его.
– Уинтропы – очень известная семья, у них огромные связи, – наставлял он Питта, переминаясь с ноги на ногу. – Не делайте такое лицо, суперинтендант. Я понимаю, что все придется решать вам…
Он прикусил губу и оценивающим взглядом окинул Томаса, что‑то обдумывая. Тот терпеливо ждал.
– Вам будет нелегко, – сказал наконец Фарнсуорт.
Замечание было столь банальным, что Томас не счел нужным отвечать на него.
Фарнсуорт снова помолчал, продолжая смотреть на Питта.
– Вам нужны связи, – медленно и значительно произнес он. – Что вполне возможно. Таким личностям, как вы, кто сам, собственными усилиями выбился в люди, влиятельная поддержка не помешает.
Томас ощутил нечто похожее на страх, но опять промолчал.
– Несколько влиятельных друзей – и многое можно сделать, – убежденно говорил Фарнсуорт. – Конечно, друзей, способных помочь.
Ощущение опасности внезапно прошло. Питт понял, что это не то, чего он опасался, и вдруг почувствовал, что облегченно улыбается. Фарнсуорт тоже улыбнулся.
– Молодчина, – похвалил он и одобрительно кивнул. – Это откроет вам многие двери, продлит карьеру. Драммонд это понял, вы ведь знаете.
Тут у Питта все похолодело внутри. Нет, он не ошибся. Фарнсуорт намекал на «Узкий круг», тайное общество, якобы благотворительное, а на самом деле несущее зло. В их сети по доверчивости угодил Драммонд – и горько сожалел потом. Вступление в это братство означало бы отказ от верности самому себе и собственной совести ради того, что некая невидимая армия людей обязуется помогать тебе любыми способами, любой ценой и тогда, когда посчитает нужным. Цена за отступничество – бесчестье или даже смерть. Вступивший в братство знает не более шести его членов, и то лишь в крайнем случае. Он не ведает, кому присягнул в верности и во имя какой цели.
– Нет! – Слово сорвалось с губ неожиданно. Питт даже не понял, как это глупо. Но он почувствовал, что его загоняют в угол, что мрак жуткой тайны вот‑вот поглотит его. – Нет, я… – Он умолк и, сделав глубокий вдох и выдох, наконец ощутил себя свободным.
Лицо Фарнсуорта вспыхнуло и потемнело от гнева. Глаза недобро сверкнули.
– Вы совершаете ошибку, Питт, – процедил он сквозь зубы.
– Я не член вашего общества. – Томас постарался, чтобы его голос звучал как можно тверже.
– Если хотите преуспеть, советую стать им. – Фарнсуорт глядел на него без улыбки. – Иначе двери перед вами захлопнутся. Я знаю, о чем говорю. Это дело надо немедленно раскрыть. – Он жестом указал на окна и улицу за ними. – Вы видели газеты? В городе вот‑вот начнется паника. У вас три дня, Питт, а потом я жду от вас результатов. Кстати, и по другому вопросу тоже. Вам нужны друзья, поверьте мне. Очень нужны.
С этими словами он вышел, не закрыв за собой дверь. Питт слышал его шаги на лестнице.

Глава третья

В окна неслись голоса продавцов газет. Убийство в Гайд‑парке все еще не сходило с первых полос, однако Шарлотта уделяла этому делу своего мужа меньше внимания, чем обычно. Виной этому стали заботы о ремонте дома. Теперь ее беспокоил потолок в комнате, которой предназначалось стать гостиной. Мастер, худой мрачный человек лет тридцати, с длинным носом, вместе с ней смотрел на потолок, тряс головой и возражал на каждое ее слово.
– Это невозможно, мэм. Я уверен, что вы все равно ничего не поймете, если я вам объясню. Но, говорю вам, это невозможно. Слишком разрушен, слишком.
Шарлотта смотрела на отвалившуюся лепнину карниза.
– Но это всего лишь каких‑то два фута. Разве нельзя их восстановить?
– Нет. – Мастер снова решительно мотнул головой. – Это будет смотреться как грубая заплата. Я этого не сделаю, потому что дорожу своей репутацией. – Он устремил на нее разочарованный взгляд.
– Нет, это не будет смотреться как заплата, если вы точно воспроизведете орнамент.
– Никто не приставляет к ветхой одежде заплаты из небеленой ткани, мэм. Разве вы не читаете Библию?
– Читаю, но не тогда, когда должна читать инструкцию, как чинить потолки, – резко ответила Шарлотта. – Если не хотите сделать этот кусок, сделайте заново весь карниз с этой стороны.
– Э‑э… – Мастер прищурился и склонил голову набок. – Я не уверен, что так будет лучше. Может не подойти орнамент.
– А разве нельзя найти такой же? Кажется, он не очень сложный.
– Такой вопрос может задать тот, кто ничего не смыслит в лепных работах, мэм. Спросите у вашего мужа; может, он вам ответит.
– Мой муж не штукатур, – Шарлотта уже начала раздражаться.
– Я знаю, мэм, – согласился мастер. – Но в любом случае мужчины разбираются в этом куда лучше, чем леди, если позволите мне сказать, – назидательно изрек он и посмотрел на Шарлотту со снисходительной улыбкой. – Например, я не знаю, как подшивать подолы или печь пироги, но знаю, как сделать карниз и выполнить другие лепные работы. Вам будет нужна новая роза для хорошей люстры, старая испортит весь вид.
– А сколько она стоит?
– Это смотря какую вы выберете – подешевле, подороже, побольше размером или поменьше. – Он со свистом втянул воздух и продолжил: – Зависит от лепки: простая или перфорированная. На все своя цена. Зависит от того, что вы выберете по своему вкусу.
– Понимаю. Я подумаю. А как быть с лампой в холле?
– Это совсем другой вопрос, мэм. Можно выбрать простую небольшую висячую или же побольше. Цены тоже разные. – Он покачал головой. – Я хочу сказать, цена только лампы, без абажура, конечно.
– Но я хочу совсем другое. Мне хочется абажур из граненого стекла.
– Это будет намного дороже, мэм. Арматура тоже разная – бронзированная или лакированная. А если никелированная, то еще дороже. Это будет вам стоить пятьдесят семь шиллингов.
Он опять со свистом втянул в себя воздух; похоже, у него не хватало одного зуба.
– Мне такая не нравится, я видела. Это вульгарно, – решительно возразила Шарлотта.
– Я недавно повесил такую лампу для леди, которая живет напротив вас, – с гордостью заявил мастер. – Очень неплохо смотрится. Очень приятная леди. Ее кузина замужем за родственником мужа леди Уинслоу. – Этим последним сообщением он как бы подытожил разговор с несговорчивой Шарлоттой.
– Едва ли эта леди поблагодарит меня, если у нас с ней будут одинаковые лампы в холле, – язвительно заметила Шарлотта.
– Это мне в голову не приходило, – задумчиво сказал мастер. – Лучше всего было бы все здесь поменять…
– Вздор! – услышали они решительный и громкий голос. – Вы найдете все, что требуется, молодой человек, или моя племянница поищет кого‑либо другого, кто сможет сделать это лучше вас.
Обернувшись, Шарлотта с удивлением и радостью увидела перед собой тетушку Веспасию, леди Камминг‑Гульд. Вообще‑то, скорее ее можно было считать тетушкой Эмили, ибо она действительно приходилась теткой Джорджу, ее первому мужу, ныне покойному. После смерти Джорджа дружеские отношения между сестрами и Веспасией даже окрепли, и теперь, в сущности, было уже неважно, в какой степени родства они находятся. Поэтому Шарлотта с особым удовольствием восприняла то, что Веспасия назвала ее племянницей, – хотя и не могла претендовать на такую родственную близость.
– Тетушка Веспасия! – мгновенно откликнулась она. – Как хорошо, что вы зашли! И как раз вовремя, когда я так нуждаюсь в вашем совете… Хотите что‑нибудь выпить? Простите, мне жаль, но я не могу предложить вам даже стул, чтобы сесть.
Она искренне была огорчена, хотя не ожидала прихода Веспасии и не должна была чувствовать себя виноватой.
Леди Камминг‑Гульд, не обращая внимания на Шарлотту, направилась прямо к мастеру‑штукатуру, который, не имея понятия, кто она, достаточно поработал в богатых домах, чтобы сразу определить, что перед ним настоящая леди. Она была высокого роста, но так худа, что могла показаться даже несколько костлявой; однако ее лицо все еще хранило следы той удивительной красоты, которая в молодости прославила ее на всю Англию. Ее взгляд заставил капризного мастера почувствовать себя жалким куском штукатурки.
– Итак, что вы решили с этим делать? – спросила она его, глядя на обвалившуюся лепнину карниза.
– Заменить этот кусок новым, – поспешила за него объяснить Шарлотта. – Не так ли, мистер Робинсон?
– Как пожелаете, мэм, – покорно ответил тот.
– Очень хорошо, – с одобрением сказала Веспасия. – Я уверена, если вы поищете хорошенько, то найдете и подходящую потолочную розу для люстры и смените панели в холле. Эти никуда не годятся. – Она строго посмотрела на Робинсона. – А теперь займитесь этим, не теряя времени. – После того, как она так спокойно отчитала мастера, Веспасия повернулась к Шарлотте. – Скажи‑ка, дорогая, где мы можем поговорить, чтобы не мешать этому славному малому делать свою работу? Возможно, в саду? Он у тебя очень мил.
– Конечно, – быстро согласилась Шарлотта, направляясь к двери на веранду и открывая ее перед Веспасией.
Когда они вышли на террасу, она снова закрыла дверь. Воздух был тепел и тих, пахло травой, и откуда‑то доносился аромат невидимых гиацинтов.
Веспасия стояла очень прямо, держа в правой руке палку с серебряным набалдашником, но не опираясь на нее.
– Тебе понадобится садовник, – заметила она. – Хотя бы на два дня в неделю. У Томаса теперь не будет времени самому заниматься садом. Как ему новая должность? Ему давно уже надо было ее получить.
Шарлотте даже в голову не пришло бы сказать ей неправду или что‑то утаить.
– Кажется, будто все хорошо, – ответила она. – Но кое‑кто из его подчиненных досаждает ему. Они не могут смириться с тем, что его предпочли другим, которые считают себя не хуже его. Вот Драммонда они приняли. Он джентльмен, и это было в порядке вещей. Им трудно смириться с тем, что распоряжения поступают теперь от Томаса. – Она чуть улыбнулась. – Он многое мне не говорит; я узнаю кое‑что из случайно брошенных слов или замечаний, а иногда даже из его молчания. Но думаю, что со временем все образуется.
– Да, образуется. – Веспасия сделала несколько шагов по траве лужайки. – А что с этим последним убийством? Человек с отрубленной головой в Гайд‑парке? В газетах этого нет, но я уверена, что расследование ведет Томас.
– Да, это так. – Шарлотта вопросительно посмотрела на нее, ожидая, что леди Камминг‑Гульд объяснит ей свое любопытство.
Но Веспасия продолжала смотреть на деревья в конце лужайки.
– Надеюсь, ты помнишь судью Квейда? – спросила она как бы невзначай, словно о чем‑то несущественном.
– Да, – так же спокойно ответила Шарлотта, и тут же ей вспомнилось нервное аскетическое лицо судьи, его непреклонная решимость в деле об убийстве на Фэрриерс‑лейн. Эти воспоминания напомнили о некоторых моментах в прошлом, которые она в то время так и не поняла, – о том, как моментально менялась тогда Веспасия, становясь уязвимой и беззащитной, как легко краснела, чего Шарлотта раньше за ней не замечала, ее смех и внезапную тень грусти в глазах.
– Да, я помню его, – повторила Шарлотта и хотела было расспросить о нем, но вовремя остановилась. С Веспасией нельзя играть в такие игры; лучше помолчать и подождать, когда она сама скажет то, что хочет сказать.
– Он хорошо знаком с лордом и леди Уинтроп, – объяснила старая леди, продолжая идти по траве и задевая длинным подолом высокие, еще не срезанные травинки. Шарлотте, чтобы продолжать разговор, пришлось не отставать от нее.
– Неужели? – Она была искренне удивлена. Телониус Квейд был человеком большого ума, наделенным особым чувством юмора. Со слов Эмили она знала, что лорд Уинтроп был его полной противоположностью. – Светское знакомство?
Веспасия улыбнулась, в ее светло‑серых глазах появилась смешинка.
– Разумеется. Не профессиональное же, дорогая. Лорд Мальборо Уинтроп в своей жизни никогда никаким полезным делом не занимался, но это не считается преступлением, не так ли? Иначе больше половины английских аристократов сидели бы на скамье подсудимых. Конечно, это светское знакомство, и, разумеется, не по инициативе Телониуса. Старый лорд монументально глуп, но его жена и того хуже. Эта дама любит придерживаться самых крайних суждений, заимствуя их от кого угодно. Она подхватывает их с той же легкостью, с какой некоторые подхватывают болезни.
– Он знал капитана Уинтропа? – спросила Шарлотта с возросшим интересом.
– Шапочное знакомство.
Дойдя до середины лужайки, Веспасия остановилась. Легкий ветерок трепал подол ее светло‑зеленой шелковой юбки, тяжелая нить жемчуга спускалась на нежный шелк блузки цвета слоновой кости. Шарлотта с завистью подумала, сможет ли она когда‑нибудь в старости быть такой элегантной.
– Судью Квейда, должно быть, огорчила эта трагедия в доме его друзей.
– Конечно, – подтвердила Веспасия. Пройдя еще несколько шагов, она сказала: – Похороны – всегда дело семейное. Но завтра будет отпевание, и Телониус, разумеется, будет там. Я подумала, что и мне тоже следует сделать то же. – Она посмотрела на Шарлотту, в глазах ее был живой интерес. – А ты не хотела бы к нам присоединиться?
Было бы бестактным, да и совершенно излишним, спрашивать Веспасию, почему она предложила ей это. И дело здесь не в Уинтропах, судье Квейде и даже не в ней самой. Веспасия была свидетельницей многих событий, в той или иной степени затрагивающих мир людей ее круга, и никогда не бывала в них сторонним наблюдателем. Не раз Питт полагался на ее мнение и советы в самых сложных своих делах. Леди Камминг‑Гульд вводила Шарлотту и Эмили в круг нужных людей, когда считала это необходимым. Было бы элементарной ошибкой думать, что она делает это ради светского развлечения. Чаще у нее были куда более серьезные мотивы. Но озорной огонек, который Шарлотта сейчас уловила в ее глазах, не позволял полностью исключить первое.
– Это такая ужасная история, – осторожно сказала она, подлаживаясь под шаг старой леди и замечая в траве под деревьями тонкие ростки нарциссов.
– Газеты взяли слишком резкий тон, – заметила Веспасия. – Томасу нужно как можно скорее проявить себя в своем новом качестве. Это необычное дело или, по крайней мере, производит такое впечатление. Мы должны сделать все, что в наших силах.
– Газеты пишут о маньяке, – грустно сказала Шарлотта.
– Какая чепуха! – решительно отмахнулась Веспасия. – Если бы это был маньяк, отрубающий головы людям в Гайд‑парке, мы бы уже услышали о его новых деяниях.
– Кто‑то, кого он знал? – настороженно переспросила Шарлотта, и все ее чувства странно обострились. Она забыла о нарциссах, весеннем ветерке и почках на деревьях.
– Это, мне кажется, единственный правильный вывод, – согласилась Веспасия. – Телониус сказал мне, что капитан не был ограблен. По крайней мере, так утверждает лорд Уинтроп.
В воображении Шарлотты уже рождались догадка за догадкой. Но начала она с самого очевидного.
– У его жены есть любовник? Или у него самого есть женщина, и ее ревнивый муж…
– Нет, нет, только не это! – нетерпеливо воскликнула Веспасия. – Оукли Уинтроп умом не блистал, но и полным кретином не был. Если тебе не повезло и на прогулке в парке в полночь тебе повстречался любовник твоей жены с топором в руках, зачем лезть с ним в прогулочную лодку? Чтобы обсудить, как поровну разделить благосклонность одной женщины?
Шарлотта с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть.
– Возможно, это все же был знакомый ему человек, и Уинтроп не знал о его намерениях, – предположила она. – Если он был любовником его жены, то она, наверное, умело скрывала это от мужа. Ведь, в сущности, капитан Уинтроп подолгу не бывал дома. Ему и в голову не приходило, что его жена могла проявить интерес к другому мужчине.
– Если капитан Уинтроп ни о чем не догадывался, то зачем любовнику было его убивать? – спросила Веспасия, округлив глаза и вскинув брови. – Это же нелепость, ибо совсем не надо было идти на такие меры.
– Тогда это был муж его любовницы? – размышляла вслух Шарлотта. – Он, очевидно, был очень ревнивым.
– Зачем было Уинтропу сидеть с ним ночью в лодке? – Веспасия поддела палкой пук травы.
– Возможно, он не знал… – начала было Шарлотта, но, сообразив, что может сказать глупость, умолкла.
– Любовница ничего об этом не знала, ты хочешь сказать? – воскликнула Веспасия с ироничной улыбкой. – Однако она не могла не знать, каков характер у ее мужа. – Она повернулась и быстро направилась к дому. – Чем больше об этом думаешь, тем более странным все это кажется. Я думаю, Томас будет нуждаться в любой нашей помощи. – Лицо Веспасии было спокойным, но даже при ее выдержке она с трудом сдерживала свою внутреннюю энергию и решимость.
– В таком случае я обязательно поеду с вами на отпевание. – Шарлотта более не сомневалась. – В котором часу я должна быть готова?
– В четверть одиннадцатого я пришлю за тобой экипаж, – быстро ответила Веспасия. – И, дорогая, в следующий раз, когда будешь покупать новые платья, обязательно купи строгое черное. – Глаза ее смеялись. – Положение твоего мужа тебя обязывает.

В конце концов Шарлотте пришлось срочно обратиться к Эмили и попросить у нее что‑нибудь подходящее из одежды. Лишних денег у нее не было: при расходах на ремонт теперь каждый пенни был на счету.
Эмили с радостью согласилась подобрать для нее что‑нибудь подходящее из своего гардероба, но взяла с нее слово, что Шарлотта во всех подробностях посвятит ее в ход расследования и обязательно воспользуется ее помощью.
Поэтому к десяти утра следующего дня, когда Шарлотта была полностью готова, соответственно одета и в волнении ожидала экипаж, ей неожиданно нанесла визит ее мать Кэролайн Эллисон, облаченная в золотисто‑шоколадные шелка. Голову ее украшала шляпка в виде тюрбана.
– Доброе утро, мама, – растерянно пробормотала Шарлотта, пораженная не только неожиданным приездом Кэролайн, но и ее новым головным убором. Спрашивать, что случилось, не было смысла, ибо по сияющему лицу матери она поняла, что дела ее обстоят хорошо.
– Доброе утро, моя дорогая, – промолвила Кэролайн, окидывая взглядом спальню дочери, пока Шарлотта в последний раз провела щеткой по волосам. – Ты прекрасно выглядишь, но, боюсь, несколько траурно одета. Не могла бы ты оживить свой наряд чем‑нибудь? Скажем, ярким шарфиком вокруг шеи… Эти мрачные тона, возможно, ныне в моде, но не слишком ли они мрачны?
– О какой моде ты говоришь? Черное в апреле? – искренне удивилась Шарлотта.
Кэролайн лишь отмахнулась.
– Все может быть, я давно уже не слежу за модой. И все же надо чем‑то оживить… чем‑нибудь неожиданным, броским. Красное с черным – это избито. – Она огляделась. – А если… Скажи, какой цвет не носят с черным? – Она вытянула вперед руку, как бы предупреждая Шарлотту помолчать и дать ей подумать. – Я знаю! Шафрановый. Я никогда не видела, чтобы кто‑то осмелился сочетать черный с шафрановым.
– Во всяком случае, никто из тех, кто смотрится в зеркало, – согласилась с ней Шарлотта.
– О, тебе не нравится? Я думаю, это будет оригинально.
– Очень оригинально, мама, но я собираюсь на отпевание и не хочу оскорблять чувства семьи покойного. Я слышала, они очень консервативны.
На лице Кэролайн было написано явное разочарование.
– О, я не знала… Кто они? Я их знаю? Я не слышала…
– Ты же читаешь газеты, – Шарлотта приколола шпилькой последнюю прядку волос и теперь, глядясь в зеркало, оценивала свою работу.
– Я больше не читаю некрологи. – Кэролайн присела на край постели. Ее платье красивыми складками упало вокруг ног.
– Зато все еще читаешь театральные новости и обзоры.
В голосе Шарлотты звучали ехидные нотки. Ей приятно было видеть мать столь жизнерадостной и бесспорно счастливой, но она не могла освободиться от предчувствий относительно того, чем все это неизбежно кончится. А ведь это должно случиться. Легко ли будет матери вернуться к прежней жизни? Обо всем этом она и Эмили уже не раз с ней говорили. Сейчас не время было снова касаться этого больного вопроса, тем более что через несколько минут Шарлотта должна уехать.
– Это куда приятнее читать, чем список людей, которых ты знал, ушедших навсегда, – заметила Кэролайн виноватым голосом. – Еще печальнее читать о смерти тех, кого не знал. Некрологи так однообразны.
– Этот таким назвать нельзя, – Шарлотта предвидела драматическую реакцию матери. – Ему отсекли голову в Гайд‑парке.
Кэролайн охнула.
– Капитан Уинтроп. Но ты его не знала, не так ли?
– Да, я его не знала. Но его знал судья Квейд, друг тети Веспасии.
– Ты хочешь сказать, что дело расследует Томас? – перебила ее Кэролайн.
– И это тоже я хочу сказать, – призналась Шарлотта и поднялась со стула, на котором сидела перед туалетным столиком. – Все гораздо сложнее и запутанней. Я, возможно, что‑нибудь разузнаю. Во всяком случае, я еду туда.
– Да, я вижу.
– Зачем ты приехала, мама? Была какая‑то особая причина? – Шарлотта порылась в верхнем ящике столика в поисках мелочей, которые могут пригодиться, – кружевной носовой платочек, флакончик духов, шляпная булавка.
– Нет, никакой особой причины не было, – ответила Кэролайн. – Я не видела тебя несколько недель и подумала, что мы сможем позавтракать вместе. Например, в «Марчелло».
– В ресторане? – с удивлением оглянулась на нее Шарлотта. – Не дома?
– Конечно, в ресторане. Очень хороший ресторан. Тебе следует познакомиться с континентальной кухней. Это расширяет кругозор.
– И талию тоже. – Шарлотта, не оборачиваясь, задвинула ящик столика.
– Ерунда, – скептически фыркнула Кэролайн. – Долгая прогулка по парку, пешая или конная, и все в порядке.
– Но ты не умеешь сидеть на лошади, – рассмеялась Шарлотта.
– Умею. Это прекрасный вид отдыха.
– Но ты никогда…
– Я не умела, когда был жив твой отец. А теперь умею. – Кэролайн поднялась. – Во всяком случае, я вижу, что ты занята. Не уверена, что это более увлекательное времяпровождение, но долг велит тебе быть там, и я не в силах изменить твоего решения. – Она ласково улыбнулась дочери. – Мы позавтракаем в другой раз, когда я буду свободна. – Она чмокнула дочь в щеку. – Может, ты все же добавишь белый кружевной воротничок или нежно‑лиловый, а? Ты похожа на главную скорбящую. Ты не должна затмить вдову. Ей, бедной, досталось, поэтому она должна быть в центре внимания сегодня. Все скоро забудут о смерти ее мужа, а ей, бедняжке, жить с этим всю жизнь, но если она молода и хороша собой и ей повезет…
И словно забыв, что она сама вдова, мать быстро покинула комнату со счастливой улыбкой на устах.

Подъехав, Шарлотта, опираясь на руку лакея, вышла из экипажа Веспасии – и тут же ее охватила робость. Ее никто сюда не приглашал, она никого не знала из этих людей с одинаково скорбными лицами, кивающих друг другу и обменивающихся мрачными пророчествами относительно состояния общества. Чем скорее она разыщет Веспасию и Телониуса, тем будет лучше. Шарлотта выглядела довольно эффектно в черном шелковом платье Эмили, ей оно очень шло, и она это знала. Во всяком случае, туалет придавал ей уверенность в незнакомом окружении. Шляпка Эмили с дерзко асимметричными полями, украшенная черными перьями, тоже была ей к лицу. Шарлотта поймала пару одобряющих мужских взглядов и чуть побольше завистливых женских.
Где же, ради всех святых, тетушка Веспасия? Не может же она, Шарлотта, стоять здесь как истукан, ни с кем не разговаривая и не раскланиваясь. Этим она сразу выдаст себя. Она попробовала оглядеться вокруг, сначала из простого любопытства, а потом, чтобы окружающие подумали, что она кого‑то ждет или ищет. Кто‑то из этих людей в черных костюмах был другом капитана Уинтропа, другие же просто участвовали в ритуале. Возможно, любой из этих прилично одетых мужчин в черном, со шляпами в руках, убил капитана – и так нелепо и жутко оставил его, обезглавленного, в прогулочной лодке.
Шарлотта увидела нескольких морских офицеров в красивой форме с золотыми галунами. Они выгодно выделялись в толпе однообразно одетых в черное штатских. Удивительно неприметный седой господин приветствовал прибывших и пожимал им руки. Шарлотта решила, что это и есть лорд Мальборо Уинтроп, отец покойного. Рядом с ним стояла стройная женщина под густой темной вуалью. Она держалась так прямо и обособленно, что этим отличалась от всех остальных. Шарлотте показалось, что вокруг нее создалась некая аура напряженности, настороженности и гнева, готового найти выход. Хотя это могла быть и печаль, сдерживаемая невероятным усилием воли, сознание того, что со временем печаль лишь усугубится. Шарлотта подумала, что это, в сущности, обычное состояние человека, убитого горем и вынужденного скрывать его перед другими.
Пока она раздумывала над этим, наконец появилась Веспасия, опирающаяся на руку Телониуса Квейда. Улыбка в этой обстановке была наименее уместной, но Шарлотта не смогла удержаться от нее, глядя на леди Камминг‑Гульд и ее изысканного кавалера. Веспасия овдовела задолго до того, как Шарлотта узнала ее во времена этого абсурдного дела на Ресуррекшн‑роу. Смерть Джорджа глубоко потрясла старую леди. Хотя он был всего лишь ее двоюродным внучатым племянником, для нее молодой лорд Эшворд был единственным и последним из ее большой семьи, и к тому же она искренне любила его.
Убийство – это ужасная форма смерти, даже если после нее не остается страха и тени подозрений.
Сейчас, опираясь на руку Телониуса, Веспасия казалась снова спокойной и уверенной, держалась прямо, гордо, подняв подбородок, словно снова бросала вызов всему миру, и прежде всего своему кругу. Она готова была следовать своим путем, куда хотела. А что будут думать и делать другие, ей безразлично.
Телониус, стройный, сухощавый и ироничный, поддерживая Веспасию под локоть, уверенно вел ее сквозь плотную толпу. Пожелавших прийти было много, и, судя по всему, они продолжали прибывать. Похоже, никто не хотел лишить себя возможности побывать, посмотреть, посочувствовать или даже узнать что‑либо скандальное.
Веспасия окинула одобряющим взглядом Шарлотту, но ничего не сказала. Телониус улыбнулся, посмотрев на нее, и кивнул. Все трое проследовали в церковь, где уже слышались низкие печальные звуки органа, напоминающие о бренности и тлене всего сущего.
Шарлотта поежилась. Как всегда, она подумала о странностях тех, кто, веря в счастливое воскрешение, собираются, чтобы проводить усопшего, которого едва знали, из юдоли печали в светлый рай. И делают это истово и с какой‑то неоправданной, лишенной смысла печалью. Когда‑нибудь она попросит священника объяснить ей это.
Церковный служка с густыми бакенбардами озабоченно стремился поскорее провести их к скамьям. Нервничая, он переступал с ноги на ногу.
– Сэр, мадам, если позволите…
Телониус наконец протянул ему карточку.
– Да, да, конечно, – закивал служка. – Сюда, пожалуйста. – Не дожидаясь их, он первым прошел к предназначавшимся им местам. Шарлотта, посмотрев направо, увидела удивленное лицо Эмили, а потом ее улыбку, когда она поняла присутствие Шарлотты здесь.
Веспасия и Телониус заняли свои места, скорее торопливо, чем с достоинством. Шарлотта села рядом.
Орган умолк. В церкви воцарилась тишина. Началась месса.
Во время службы Шарлотта не могла вертеть головой, чтобы увидеть лица сзади, а перед собой она видела лишь спины. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, она склонила голову, словно молилась, и поднимала глаза лишь на священника, загробным голосом восхвалявшего Оукли Уинтропа, словно тот был святым, ставя его в пример всем живым. Шарлотта не осмеливалась взглянуть даже на Веспасию, чтобы не встретиться с ней глазами и не прочесть в них все, что та думает не только об усопшем, но и о скорбящих по нем.
Но вот все изменилось. Месса окончилась. Присутствующие дружно встали и устремились из темноты храма навстречу солнцу дня, обмениваясь незначительными замечаниями. Шарлотта теперь могла отыскать глазами тех, кто ей был интересен. Лорда и леди Уинтроп найти было не трудно, ибо выходившие из церкви, поравнявшись с ними, замедляли шаги; на мгновение воцарялась тишина и наступало легкое замешательство, но наконец нужные слова находились и произносились, и движение возобновлялось.
Небольшая группа гостей, не столь важных на вид, окружила стройную, держащуюся очень прямо женщину. Короткая вуаль не скрывала ее молодости, потерянности и беззащитности. Шарлотта сразу узнала в ней вдову. Ей захотелось увидеть ее лицо. Но как это сделать?
– Это миссис Уинтроп? – повернулась она к Веспасии.
– Кажется, да, – та вопросительно посмотрела на своего спутника.
– А кто это рядом с ней? – поинтересовалась Шарлотта.
– Да, да, кто? – указала головой Веспасия. – Запоминающееся лицо. Ясность взгляда, несомненный ум, как мне кажется. Кто он, Телониус? Родственник, воздыхатель?
Губы Квейда дрогнули в ироничной улыбке.
– Боюсь, дорогая, я разочарую тебя. Это ее брат Бартоломью Митчелл. Человек безукоризненной репутации, без заносчивости и позы, как я слыхал. Недавно вернулся из Матабелеленда. На роль убийцы не подходит.
– М‑м… – призадумалась Веспасия.
– А вот об этом такого с уверенностью не скажешь, – заметила Шарлотта, указывая глазами на крупную фигуру мужчины, который улыбался и раскланивался, здороваясь со знакомыми.
– Позы и притворства ему не занимать, если мне когда‑нибудь доводилось такое видеть. Кто он? – Шарлотта поздно сообразила, что он мог оказаться приятелем Телониуса. – Я хотела сказать…
Веспасия прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
– Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, – ответила она. – Это наш близкий друг, будущий член парламента и соперник Джека на выборах. Его зовут Найджел Эттли.
– О!..
Но Шарлотта решила отказаться от дальнейших замечаний, увидев, что Эттли, продолжая улыбаться, направляется сквозь толпу туда, где стояли Эмили и Джек. По мере того, как он приближался к ним, его лицо странным образом менялось. Оно все больше застывало, пока не превратилось в маску вежливой любезности. Трудно сказать, отчего произошла такая перемена, но из живого его лицо стало мертвым. Шарлотта стояла слишком далеко, чтобы расслышать слова, но была уверена, что произошел банальный обмен любезностями.
Эмили, как всегда, была изысканно одета. Черное всегда ей шло, а лицо ее светилось нетерпением, словно она ждала, когда все это закончится и начнется что‑то более увлекательное, и тогда ее траурное платье само собой превратится в нечто яркое, веселое, сверкающее многоцветьем красок.
– Мне кажется, нам следует выказать вдове наше сочувствие, – решительным тоном заявила Веспасия и повернулась к своему спутнику. – Ты представишь нас, дорогой? – спросила она с улыбкой. – Это было бы так мило с твоей стороны.
Телониус несколько заколебался, догадываясь, что она задумала, но в то же время не был уверен, что из этого что‑то получится.
Однако Веспасия, не дожидаясь ответа, одарила его благодарной улыбкой и направилась через мощенный плитами церковный двор к Вильгельмине Уинтроп.
Телониусу ничего не оставалось делать, как предложить Шарлотте руку и последовать за ней.
Мина приветливо поздоровалась с ними и любезно приняла соболезнования. Все это время Барт Митчелл, ограничившись лишь вежливым кивком, молча стоял рядом.
Увидев Мину поближе, Шарлотта еще больше утвердилась в своем первом впечатлении. Она даже показалась ей еще более хрупкой, а под вуалью ее кожа поразила ее своей бледностью.
– Как приятно, что вы пришли, – вежливо поблагодарила их вдова. – Мы благодарны вам. У Оукли оказалось столько друзей… – Она несмело улыбнулась. – Должна признаться, я этого не знала. Мы чрезвычайно тронуты.
– Я уверена, что вы услышите о нем еще немало такого, о чем и сами не подозревали, – успокоила ее Веспасия, даже не заметив двусмысленности своих слов.
– О, да, безусловно, – поспешила поддержать ее Шарлотта. – Люди чаще бывают искренними и откровенными в своих чувствах именно в такие трагические моменты.
– Вы хорошо знали капитана Уинтропа? – спросил Барт Митчелл и пристально посмотрел на Шарлотту.
– Нет, – вмешалась Веспасия. – Моя племянница пришла, чтобы поддержать меня.
Барт сделал глубокий вдох. Он, видимо, намеревался задать этот вопрос самой Веспасии, но, увидев ее взгляд, остерегся. Обращенный к Шарлотте вопрос мог быть понят как вежливое любопытство, но, задав его самой Веспасии, он допустил бы грубую бестактность.
Шарлотта была рада, что все обошлось, и еще больше рада, что знакомство состоялось. Она поняла, что улыбается, хотя это было совсем неуместно.
– Мы устраиваем небольшой завтрак, – с чувством промолвила Мина. – Возможно, вы не откажетесь, леди Камминг‑Гульд?
– Буду очень рада, – не задумываясь приняла приглашение Веспасия. – Это позволит нам лучше познакомиться, не так ли?
Это была возможность, за которую многое отдали бы будущие дебютантки, а мечтающие попасть в высший свет не задумываясь продали бы фамильные жемчуга. Но Мина, возможно, не понимала, какой чести удостоилась, однако инстинктивно высоко оценила внимание к ней.
– Благодарю вас и надеюсь на это.
Веспасия добилась того, чего хотела. Соблюдая этикет, она отошла, чтобы дать возможность остальным выразить свое сочувствие вдове. Извинившись, все трое двинулись дальше, но тут же нос к носу столкнулись с леди Уинтроп. Та пробормотала слова благодарности за участие в отпевании, на что Телониус ответил, что они еще увидятся за завтраком.
– Да? – воскликнула леди Уинтроп удивленно и улыбнулась холодной вымученной улыбкой. – Как мило поступила Мина, пригласив вас. Я буду очень рада, если вы придете. – Но в ее взгляде, брошенном на невестку, было все, кроме одобрения.
Барт Митчелл приблизился к сестре; и в его взгляде, обращенном на Эвелин Уинтроп, была настороженность.
– Как интересно, – заметила Веспасия, когда они сели в экипаж и направились не в дом Оукли Уинтропа, а в особняк его родителей в Челси. – Горе порой не объединяет, а разделяет семью. Хотелось бы знать, почему в данном случае?
– В горе порой бывает слишком много гнева, дорогая, – пояснил Телониус, сидевший напротив, спиной к кучеру. Он положил сплетенные пальцы на набалдашник своей трости. – Человек вдруг испытывает одиночество, протестует против боли, причиненной ему утратой близких, или чувствует вину за то, что не смог или не успел сделать или сказать, или же просто испытывает страх перед неумолимостью смерти. Против нее все бессильны, ее не остановить. Вот и рождается гнев, который прежде всего обращен на близких. Пережив потерю, люди чувствуют свое одиночество и уверены, будто лишь они переживают утрату столь тяжело, а другие не испытывают этого.
Веспасия улыбалась, глядя на него с нежностью.
– Ты совершенно прав. Но я не могу избавиться от мысли, что леди Уинтроп знает что‑то, чего не знаем мы. Или, во всяком случае, подозревает.
Телониус улыбнулся ей с явным удовольствием. Он слегка наклонился вперед, когда экипаж сделал неожиданный поворот, а потом снова принял свободную позу.
– Вполне возможно, что она знает или подозревает что‑то, но куда ей до твоей фантазии, – согласился он.
Следует отдать ей должное, Веспасия чуточку порозовела от смущения, но взгляд ее был по‑прежнему полон решимости.
– Ты так считаешь? – сухо спросила она. – А что ты знаешь о браке Уинтропов? Признаться, я о них даже не слышала. Кто такие Митчеллы?
Шарлотта лишь успевала переводить глаза с Веспасии на Телониуса и обратно.
– Обыкновенные люди, мне кажется, – ответил он. – Эвелин Уинтроп была недовольна этим браком. Вильгельмина не могла предложить ничего, кроме себя самой и небольшого приданого. А что касается Бартоломью Митчелла, то он отправился в Африку еще в зулусскую войну 1870 года и, кажется, провел в тех краях лет одиннадцать, побывал в Южной Африке или в Машаноленде… в общем, в тех краях. Солдат прежде всего, но и немного искатель приключений, я полагаю. – Легкая усмешка снова мелькнула на его губах. – Впрочем, не вижу в этом ничего плохого. Конечно, к приданому сестры он ничего не смог прибавить – ни славы, ни денег.
– Следовательно, капитан Уинтроп женился по любви? – В голосе Шарлотты звучали удивление и явная симпатия.
Телониус посмотрел на нее серьезным взглядом.
– Хотел бы надеяться, что это так, но скорее здесь с его стороны был проявлен трезвый реализм. У него были свои амбиции, но они касались карьеры на флоте и не имели отношения к светской жизни. Уинтропы, в сущности, не из…
Он умолк, не зная, как точнее подобрать слово, чтобы оно не показалось грубым.
– Не из верхнего ящика комода? – подсказала Шарлотта.
– И даже не из второго, – согласился он с иронией.
– А разве они не в родстве со многими семьями?
– Дорогая, если одна титулованная персона родит дюжину детей, через поколение или два они вполне могут оказаться в родстве с половиной знатных семей Англии, – пояснила ей Веспасия и снова повернулась к Телониусу. – Ты произнес слово «реализм». Это был счастливый брак? У них есть дети?
– Двое или трое, кажется. Дочери. Одна рано умерла, две другие недавно вышли замуж.
– Замуж? – изумилась Шарлотта. – Но она выглядит так молодо…
– Ей было семнадцать, когда Оукли женился на ней. Дочери тоже вышли замуж примерно в этом возрасте.
– Понимаю. – Веспасия сразу же представила себе Уинтропа как человека, разочарованного тем, что у него нет сына, хотя, возможно, она просто несправедлива к капитану. Почему его дочери так рано вышли замуж? Что это? Любовь, боязнь упустить первый же что‑то суливший шанс? Как ведет себя эта семья, когда за гостями закрываются двери и с лиц сходит любезная улыбка?
Времени на догадки не осталось, ибо экипаж подкатил к дому Уинтропов. Их уже ожидали одетые в черное лакеи, чтобы проводить в гостиную, где были накрыты столы. На белоснежных скатертях были расставлены дорогие яства. От мягкого света канделябров тускло поблескивало столовое серебро. Хотя день был солнечный, в гостиной были наглухо зашторены окна и зажжены лампы – знак того, что в дом пришла смерть.
– Господи, как в похоронном бюро. – Веспасия произнесла это почти шепотом и тут же улыбнулась, увидев Эмили и Джека Рэдли в нескольких шагах от них. – Впрочем, никто не знает, какими должны быть настоящие похороны… Здравствуй, Эмили, дорогая. Ты прекрасно выглядишь. А как малютка Эванджелина?
– Растет, хорошо ведет себя, – гордо ответила Эмили. – Она такая хорошенькая.
– Какой сюрприз, Джек! – Веспасия не скрывала известной иронии, приветствуя Джека Рэдли. – Как идет твоя избирательная кампания? Много ли времени осталось до дополнительных выборов?
Джек тут же уделил ей все свое внимание. До женитьбы на Эмили своими успехами в обществе он был обязан красивой наружности и прекрасным манерам. Веспасия была единственным человеком, с которым он был до конца честен и откровенен. Он знал, что Веспасия – тетя Джорджа, и, хотя не сомневался в том, что Эмили любит его, в трудные для себя моменты чувствовал за собой тень Джорджа. У того было все – богатство, красота, обаяние и непринужденная естественность человека, рожденного в роскоши. Ранняя смерть была виной тому, что он так и не смог во многом проявить себя.
– Осталось чуть меньше пяти недель, леди Камминг‑Гульд, – серьезно ответил Джек. – Надеюсь, что правительство вскоре объявит дату. А что касается хода кампании, то здесь пока похвастаться нечем. У меня очень сильный противник.
– Ты так считаешь? Я очень мало знаю о нем.
– Найджел Эттли. – Джек назвал имя соперника, следя за лицом Веспасии и гадая, насколько серьезен ее интерес или это попросту светская любезность. Видимо, что‑то убедило его в первом, ибо он тут же удовлетворил ее любопытство. – Ему чуть больше сорока, младший сын богатого отца, но мало известен в высших кругах общества. Был долгое время ревностным сторонником правительственного курса, и те, кто его выдвинул, полны уверенности в его победе. – Он грустно поморщился. – Мне кажется, что это награда за его лояльность в прошлом.
– Во что он верит? – спросила Веспасия серьезно.
Джек неожиданно засмеялся своим заразительным смехом.
– В себя.
– Какова его платформа? – с улыбкой промолвила она, ставя вопрос иначе.
– Возврат к старым ценностям, сделавшим нас великой державой, или что‑то в этом роде. Это в общих чертах, а конкретно – закон и порядок в наших городах, реформа полиции, с тем чтобы ее деятельность стала более эффективной, ужесточение мер и наказаний…
– Ирландский вопрос? – спросила Веспасия.
Рэдли снова удивился ее осведомленности.
– Нет, он не так глуп, чтобы браться за это. Это привело к падению Гладстона и погубит еще не одного политика, если тот включит в свою программу вопрос об автономии. А это единственное его решение.
Мимо них прошла группа пожилых джентльменов, тихо переговаривающихся между собой. Кивнув Телониусу, они проследовали дальше. Какой‑то морской офицер, повысив голос во внезапно наступившей тишине, сконфуженно умолк, залившись краской стыда.
– Эттли не будет делать никаких громких заявлений, – продолжал Джек. – Он произнес речь против анархии и шинн‑фейнеров, но это каждому под силу.
– Он очень критикует полицию, – заметила Эмили и обменялась с Шарлоттой взглядом. – За это я его терпеть не могу, – весело заключила она.
– Дорогая, ты должна за что‑то невзлюбить его, – обнял ее за плечи Джек. – Но это отличная причина, она обеспечит мне солидную платформу для предвыборной борьбы. – Он вздохнул. – Хотя последнее убийство не очень поможет мне. Это уже второй маньяк в Лондоне за последние два года, а полиция и первого еще не поймала.
Эмили опять посмотрела на Шарлотту. В глазах ее стоял безмолвный вопрос.
– Да, – ответила Шарлотта.
– Томас ведет расследование? – догадался Джек. – Есть какие‑либо успехи? Едва ли удобно спрашивать родных, хотя лорд Уинтроп на что‑то мрачно намекает, грозится и обещает с кем‑то поговорить.
– Я не думаю, что это дело рук маньяка, – тихо ответила Шарлотта. – Насколько мы знаем, это похоже на личную месть. Вот поэтому мы все здесь. Чтобы помочь Томасу.
– Он знает об этом? – спросил Рэдли.
– Не будь глупым, – быстро остановила его Эмили. – Мы скажем Томасу, как только сможем найти что‑то полезное ему. Я думаю, нам скоро это удастся.
Одной этой фразой Эмили сразу же включила себя в число участников всего, что задумали Веспасия и Шарлотта. Леди Камминг‑Гульд сдержанно улыбнулась, но ничего не сказала.
Их беседу прервало появление Найджела Эттли. Шарлотта увидела, что он не так уж высок, каким показался ей издали, но вблизи взгляд его голубых глаз показался ей жестче. От него исходила какая‑то недобрая энергия, но свободные манеры и самоуверенность как бы маскировали ее.
– Добрый день, леди Камминг‑Гульд, – поздоровался он с легким поклоном. – Мой лорд, – приветствовал он Телониуса, как приветствуют при дворе. – Я рад, миссис Рэдли… – Он подождал, когда его представят Шарлотте.
– Моя сестра, миссис Питт, – познакомила его Эмили с Шарлоттой.
– Как поживаете, миссис Питт? – Он едва склонил голову, так что это даже не был кивок. – Как великодушно, что вы поддержали семью Уинтроп в этот ужасный для них момент. Надеюсь, полиция на сей раз проявит большую компетентность и поймает этого негодяя, но сам факт, что это могло произойти в центре Лондона, говорит о том, до какого состояния дошло наше общество. Я полагаю, нам удастся выправить эту ситуацию после предстоящих дополнительных выборов. Уверен в этом. – Он смотрел на Джека с улыбкой, но смысл его слов не вызывал сомнений, на чьей стороне будет победа.
– Очень рада, – ответила Шарлотта с заметным ехидством в голосе и деланой любезностью на лице. – Мы были бы счастливы, если бы такое больше никогда не повторилось. Лондон был бы вам благодарен, мистер Эттли. Да что Лондон – вся Англия.
Найджел с удивлением уставился на нее, вскинув светлые брови.
– Благодарю вас, миссис Питт.
– Как вы собираетесь это сделать? Это так интересно! – на едином дыхании произнесла Шарлотта, не собираясь отступать и изобразив живейший интерес.
Эттли был настолько озадачен, что какое‑то мгновение молча смотрел на нее.
– Мы… э‑э‑э…
– Да, да, вы? – подзадорила его Шарлотта. – Увеличив количество полицейских? Патрулируя ночью все дорожки в парках? Боюсь, кому‑то это покажется нарушением прав граждан, как вы считаете? – Она пожала плечами. – Мастера темных дел, видимо, забеспокоятся.
– Не думаю, что патрулирование парков что‑либо даст, миссис Питт, – важно заметил он, обрадованный, что смог легко возразить по конкретному вопросу. – Когда происходят преступления, нам надо действовать более эффективно, чтобы общественность верила в силу закона.
– Да, вы правы, – согласилась Шарлотта. – Нам нужен на этом месте человек вашего опыта, знаний и ума.
– Благодарю вас, миссис Питт. Очень великодушно с вашей стороны, но у меня уже есть своя карьера.
– Член парламента, если победите на выборах?
– Да, если это произойдет, – Найджел широко улыбнулся и посмотрел на Джека.
– Однако уже сейчас, мистер Эттли, вам ничего не мешает поделиться своими соображениями, как бороться с преступностью. Почему бы, например, не подсказать человеку умному, проницательному, хорошо знающему недостатки и пороки человека и общества, как поймать преступника, совершившего это чудовищное убийство?
Эттли на мгновение снова растерялся, но вскоре лицо его приняло прежнее любезное выражение. Эмили обменялась взглядом с Джеком. Веспасия и Телониус замерли.
– Поймать маньяка очень трудно, миссис Питт, – начал он при всеобщем молчании. – Полиции следует более тщательно выполнять работу, увеличить количество квалифицированных людей, умеющих работать и хорошо знающих обстановку, а также четко определить, кто из граждан в районах их ответственности вызывает подозрение, а кто просто опасен.
– А если это сделал не маньяк? – спросила Шарлотта.
На этот вопрос у Эттли сразу нашелся ответ.
– В этом случае дело надо поручить людям, обладающим властью и влиянием. Нам нужны личности, которые могут заручиться лояльностью тех, кто способен действовать силой своего авторитета в нужных сферах. – Голос его окреп. – Я думаю, вы меня поняли, мэм, и нет надобности вдаваться в подробности о том, о чем разумно промолчать.
Шарлотта с неприятным холодком страха поняла, на что намекает Эттли. Взглянув на Джека, она увидела, как тот насторожился. Телониус Квейд переступил с ноги на ногу, и Шарлотте показалось, что его бледное лицо побледнело еще больше.
Любезная улыбка Найджела Эттли стала уверенной.
Возможно, Шарлотте стоило бы после этого помолчать, но не успела она задуматься об этом, как уже слышала словно со стороны собственный голос, полный наивности и простодушия:
– Вы хотите сказать, что сомневаетесь в лояльности нынешних сил, мистер Эттли?
Тень раздражения мелькнула на его лице, но он сделал над собой усилие.
– Что вы, миссис Питт, разумеется, нет. Я имел в виду лишь некоторых, кто… – Он попытался подобрать подходящее слово, но так и не смог. – Я имел в виду другие силы и влияние, которые пока, к прискорбию, не используются. Гражданская совесть и ответственность перед обществом – понятия более глубокие, чем служебный долг. – Лицо его стало снова спокойным. Он явно был доволен своим ответом.
В гостиной стало шумно, слышался звон бокалов и приглушенные голоса слуг, предлагающих еду и напитки.
– Понимаю, – сказала Шарлотта, глядя на него широко открытыми наивными глазами. – Некий молчаливый уговор о передаче информации. Обмен доверием.
– Нет! – Лицо Эттли слегка порозовело. – Конечно, нет! Вы неправильно меня поняли, миссис Питт.
– Простите. – Она попыталась сделать вид, что смущена и раскаивается за сказанную глупость. – Тогда объясните мне, что вы имели в виду. Я действительно плохо вас поняла.
– Возможно, вы не очень осведомлены в этом вопросе, – процедил он сквозь зубы, пытаясь улыбнуться. – Но такие вещи не объясняют.
Шарлотта опустила глаза, а затем бросила взгляд на Джека. Тот вовсю улыбался – казалось, искренне и без всякой задней мысли, – но она поняла, сколь внимательно он прислушивался к ее разговору с Эттли.
– Тебе придется, обращаясь с трибуны к избирателям, яснее выражать свои мысли, а то ты повергнешь их в такое же недоумение, в какое поверг сейчас миссис Питт, – шутливо заметил Джек, обращаясь к Эттли. – Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя заподозрили в пропаганде каких‑то тайных обществ?
Краска залила не только широкие щеки Эттли, но и его шею. Рот его зловеще сжался. Веспасия не спускала с него глаз. Телониус шумно вздохнул. Эмили, насторожившись, с интересом наблюдала за спорящими.
Где‑то послышался звон разбитого бокала.
– Глупости, Джек! – воскликнула Шарлотта звенящим голосом. – Разве тайные общества пропагандируются с избирательной трибуны? В таком случае они уже перестают быть тайными, не так ли? – Она повернулась к Эттли с вопросом в глазах. – Это верно, как вы считаете?
– Конечно, – недовольно буркнул тот. – Сам этот разговор абсурден. Я просто говорил, что наличие во главе полиции людей компетентных позволит добиться большего уважения и содействия со стороны влиятельных кругов. Это понятно каждому, даже мало осведомленному человеку. Не так ли?
– Да, это понятно, – скромно ответила Шарлотта, словно иронизируя над собой, и посмотрела на Эттли. Он снова покраснел, но теперь едва заметно, и сбивчиво повторил что‑то о недоразумении. Затем окончательно умолк.
– Какими, по‑вашему, должны быть эти компетентные люди? – не отступала Шарлотта. – Ведь не каждый джентльмен сведущ в сыскной работе, особенно когда речь идет о так называемых обычных преступлениях, таких, например, как кражи или подлог. – Она повернулась к Телониусу и Веспасии, но тут же снова перевела взгляд на Эттли. – Или, возможно, следует иметь два рода полицейских сил – одни для расследования обычных преступлений, а другие – для особых? А как мы определим в каждом случае, какое преступление совершено – обычное или особо тяжкое?
Лицо Эттли стало каменным.
– Если позволите, мэм, я постараюсь дать ответ, используя в качестве примера вашу персону. Почему женщине предназначено место хранительницы очага, воспитательницы детей и вдохновительницы мужа, которому предстоят испытания не только на поле брани, но и в обыденной жизни, будь то банковское дело или торговля? У вас, женщин, иной склад ума, и так было угодно природе и Богу для блага и счастья человечества. – Он произнес это единым духом, без тени иронии, и улыбнулся как автомат, чуть шевельнув губами. – Прошу извинить меня, мне надо поговорить кое с кем. Я вижу здесь Лэндона Харлвуда. Рад был видеть вас, леди Камминг‑Гульд, мистер Квейд, миссис Питт.
И не дав им опомниться, он откланялся и ушел.
Шарлотта едва не задохнулась от гнева.
– Вот так, дорогая! – сердито воскликнула Эмили. – Отправляйся домой, подшивай подол своих юбок, пеки хлеб, но не вздумай ворочать мозгами. Это не твое женское дело, твои мозги другого сорта и для этого не приспособлены.
– Еще как приспособлены! – с энтузиазмом воскликнул Джек, крепко обняв Шарлотту за плечи. – Послушав тебя, я убедился, что ты смело можешь участвовать в политических дебатах. Мне бы хоть половину твоего таланта, я бы в порошок стер этого Эттли.
– И нажили бы смертельного врага, – тихо промолвил Телониус. – Он не из тех, кто позволит высмеять себя. Но честно победить его на выборах – это другое дело. Над вашим острословием люди посмеялись бы, но ничего не поняли. А вот его угрозы – это не пустые слова. Он, бесспорно, член «Узкого круга» и, чтобы победить на выборах, обратится, если понадобится, к ним за помощью.
– Знаю. Но я не пошел бы к ним, даже если бы мне сулили пост премьер‑министра.
– Без помощи вам будет трудно, Джек, – предупредил его Телониус. – Это не значит, что я советую это сделать, просто надо быть реалистом. – Взгляд его стал серьезным. – Обещаю, если вы не сдадитесь, мой друг, помочь, чем только будет в моих силах и чего бы мне это ни стоило.
– Благодарю вас, сэр. Я принимаю вашу помощь.
Эмили крепко сжала локоть мужа. Веспасия придвинулась поближе к своему другу. Глаза ее сияли – то ли от гордости, то ли от нежности.
Шарлотта наблюдала, как Эттли подошел к высокому элегантному Лэндону Харлвуду, который, повернувшись, встретил его с улыбкой, как старого друга. Эттли что‑то говорил ему; Шарлотта, естественно, ничего не слышала – слишком далеко они были, – но видела, как кивал и улыбался Харлвуд. Оба, не прерывая оживленной беседы, здоровались с проходившими мимо знакомыми. Эттли наконец непринужденно расхохотался, а Харлвуд положил ему руку на плечо.
Однако их беседу прервал лорд Уинтроп, попросивший у гостей внимания. В кратком слове он поблагодарил всех пришедших отдать дань памяти его сыну. Он помянул его заслуги, его прекрасный характер и сказал, какую утрату понесла его семья, друзья и чуть ли не родина.
Присутствующие одобрительно бормотали что‑то, кивали головами, но кое‑кто смущенно переглядывался.
Шарлотта осторожно отыскала глазами вдову, которая, откинув с лица вуаль, стояла с бледным лицом, высоко подняв голову. Рядом стоял ее брат. Черты лица ее были почти прекрасны в своем спокойствии, но казались лишенными какого‑либо живого выражения. Она все еще не пришла в себя от шока или же всегда была бесстрастной и ее спокойствия не нарушила даже ужасная смерть близкого ей человека, гадала Шарлотта. Или она обладает почти нечеловеческой выдержкой и не хочет никому открывать глубину своего горя? Возможно, в ней борются противоречивые чувства, это пугает ее, и она боится выдать себя.
Единственным признаком того, что вдова слышит слова старого лорда, было невольное движение ее опущенной вдоль черной шелковой юбки бледной руки, ищущей большую сильную руку брата, стоявшего рядом. Найдя, она сжала ее.
На лице Барта Митчелла Шарлотта тоже ничего не смогла прочесть. Она лишь успела заметить, что у него такие же голубые и ясные глаза, как у старого лорда, но в них не было его доброты и ничего похожего на печаль. Он крепко держал сестру за руку.
Вдруг внимание Шарлотты привлекла одна женщина. Ее гладко причесанные золотистые волосы сверкали от падавшего на них света канделябров, на лице было восторженное внимание. Лорд Уинтроп пожелать себе не мог более внимательной и благодарной слушательницы, к тому же разделявшей полностью все, что он говорил.
– Кто она? – шепнула Шарлотта сестре.
– Понятия не имею, – ответила тоже шепотом Эмили. – Я видела ее и миссис Уинтроп вместе, и они, кажется, симпатизируют друг другу. Я думаю, она друг семьи.
– Но она, кажется, не разделяет чувств вдовы, вернее, отсутствия их.
– Очевидно, она любила покойного больше, чем его собственная жена, – предположила Эмили. – Возможно, она то, что ты ищешь. Вернее, что ищет Томас.
– Любовница?
– Тсс. – Худая женщина, стоявшая впереди, обернулась через плечо и уставилась на них, вопросительно подняв брови.
Эмили, вскинув одно плечо, посмотрела на нее и тоже подняла брови в вопросе.
Женщина презрительно фыркнула.
– Некоторые все еще не научились вести себя, – сказала она достаточно громко, чтобы сестры услышали.
– Шш… – прошипела на них женщина слева.
– Вот! – возмущенно сказала худая женщина.
Речь лорда Уинтропа наконец подошла к концу, лакеи с подносами задвигались среди гостей. На подносах стояли бокалы со сладкой мадерой или легким сухим вином и лимонадом для дам.
Эмили, скорчив гримаску, взяла белое вино. Шарлотта, поколебавшись, ограничилась лимонадом. Ей нужно было сохранить светлую голову, да и само событие не располагало к удовольствиям.
– Я должна познакомиться с этой блондинкой, – решительно сказала она сестре. – Как бы это придумать?
– Я не могу думать о всяких церемониях и прочем. Я выберу иной способ, более простой, – ответила Эмили.
– Какой же?
Вместо того чтобы объяснить Шарлотте, что она имеет в виду, и дать сестре возможность отказаться, Эмили тут же продемонстрировала, как она это сделает. Извинившись, она протиснулась мимо группы мужчин, вспоминавших былые походы и беднягу Оукли Уинтропа, и направилась прямо к Торе Гаррик. В двух шагах за нею неуверенно следовала Шарлотта.
– Миссис Уотерс! – восторженно воскликнула Эмили. – Я верила, что мы обязательно снова встретимся! Правда, не при таких печальных обстоятельствах. Как вы, дорогая?
У Торы, когда она обернулась, был испуганный вид. Она с удивлением и тревогой смотрела на незнакомую ей женщину, но, увидев ее улыбающееся лицо и сияющие глаза, немного сконфузилась.
– Боюсь, вы ошиблись. Я Гаррик, а не Уотерс. Мой покойный муж Сэмюэль Гаррик был лейтенантом королевского военного флота. Вы, возможно, слышали о нем?
– О боже, простите меня, – рассыпалась в извинениях Эмили. – Какая ужасная ошибка. Видимо, мое зрение меня подвело, я близорука. Теперь, когда я вижу вас вблизи, то понимаю, что ошиблась. – Она развела руками. – Миссис Уотерс, во‑первых, ниже ростом и гораздо старше… конечно, она не скажет мне спасибо за такую характеристику, поэтому, надеюсь, вы никогда не расскажете ей. Но у вас совершенно одинаковый чудесный цвет лица и прелестные волосы.
Тора покраснела от удовольствия и растерянности.
– Вы простили меня, миссис Гаррик? – поспешила спросить Эмили и схватила Шарлотту за руку. – Это моя сестра Шарлотта Питт, вы знакомы? Нет, разумеется, вы не могли быть знакомы, иначе она не позволила бы мне совершить такую глупую ошибку.
– Здравствуйте, миссис Питт, – начиная нервничать, сказала Тора.
– О, совсем забыла! – воскликнула Эмили. – Раз вы не миссис Уотерс, то вы не знаете, кто я. Я – Эмили Рэдли. Я так рада, что мы познакомились. Если, конечно, вы не против.
– Конечно, я тоже очень рада. – Это все, что нашлась ответить совсем обескураженная Тора.
Эмили ослепительно улыбнулась.
– Как это мило с вашей стороны, особенно в такой печальный день. Вы хорошо знали бедного капитана Уинтропа? Или я допускаю бестактность?
– Нет, конечно, нет, – успокоила ее Тора. – Я знала его хорошо. Он служил вместе с моим мужем, прекрасным офицером и человеком. В чем‑то они с бедным капитаном Уинтропом даже были похожи. Преуспевали во всех своих начинаниях, были сильны духом и телом, у каждого из них было высокое чувство долга и цели. Надеюсь, вы понимаете меня?
– Да, да, конечно, – поспешила заверить ее Эмили. – Некоторых мужчин невозможно свернуть с того пути, который они считают верным, несмотря на все соблазны.
Лицо Торы просияло.
– Совершенно верно. Вы замечательно точно это подметили, – согласилась она. – Особенно это касается профессии моряка. Они не сворачивают со своего пути, а за ошибки платят жизнью. Дорогой Сэмюэль часто это повторял. Он был точен и аккуратен, как и капитан Уинтроп. Они были такими. Я люблю мужчин, отдающих приказы и исполняющих их, а вы? Что было бы с миром, если бы мы все были беспечны, беспорядочны, полагались лишь на интуицию и на «авось»? Боюсь, увы, что я именно такая.
– Это присуще артистам, я полагаю. – Эмили нахмурилась. – Они очень непостоянны. Я представляю, как вы любили капитана Уинтропа, ведь он так похож на вашего покойного мужа.
– Я его очень уважала, – тепло поблагодарила ее Тора, но в голосе ее слышались виноватые нотки. – Он был крестным отцом моего сына.
Она повернулась налево и указала на юношу с такими же светлыми волосами, как и у нее, но остальные фамильные черты едва угадывались из‑за несходства выражения лица. За мечтательной тонкостью черт матери скрывалась спокойная и безоговорочная вера в обретенную ею прекрасную правду. В сыне все было переменчиво. Поиски, сознание вины, разочарование – все это можно было уловить в его меняющихся глазах, в изгибах губ. Он был еще далек от того покоя, которого достигла его мать. А пока что юноша усаживался, бережно держа в одной руке гриф виолончели, а в другой – смычок.
– Это мой сын Виктор, – тихо прошептала Тора.
– Он будет играть? – с интересом спросила Шарлотта. Как далек был этот мальчик от образа своего отца, самоуверенного морского офицера, который создался в ее воображении после рассказов Торы Гаррик.
– Мина Уинтроп попросила его, – пояснила Тора. – Виктор действительно хорошо играет, но, я думаю, она попросила его потому, что он очень привязан к ней, и чутьем поняла, что подобная просьба поможет ему менее остро переживать эту трагедию. Мой сын счастлив, что может хоть что‑то сделать для нее.
– Как это благородно с ее стороны, – согласилась Эмили. – В такой тяжелый для нее момент она проявляет чуткость и внимание к другим. Я восхищаюсь ею.
– И я тоже, – добавила Шарлотта. – Я едва знаю ее, но уже испытываю к ней симпатию.
– Я должна по‑настоящему вас познакомить, – быстро пообещала Тора. – Как только он сыграет…
Она умолкла, остановленная наступившей тишиной. Все повернулись к Виктору, скорее из вежливости к молодому музыканту, чем из подлинного желания слушать музыку. Но как только его смычок коснулся струн и в тишине прозвучала дрожащая густая нота, все изменилось. Звук, такой печальный, одинокий, заставил всех обратиться в слух. Музыкант не имел перед собой нот, он играл по памяти, извлекая звуки словно из собственной опечаленной души.
Шарлотта, бросив взгляд на вдову, увидела слабую тень улыбки на ее губах. Глаза Мины были устремлены на музыканта. И хотя он играл что‑то щемяще‑печальное, лицо ее было спокойным, а глаза – сухи. Возможно, в них уже не оставалось слез, бедняжка все их выплакала, гадала Шарлотта. А может, она все еще в шоке от случившегося или из тех, кто не умеет плакать?
Лорд Уинтроп, с очень бледным лицом, словно застыл. Видимо, ему нелегко было сдерживать свои чувства. Попыталась это сделать леди Уинтроп, но не смогла. Слезы переполнили ее глаза и залили лицо. Вокруг нее сразу же захлопотали две или три подруги, обступив ее, словно желая защитить или просто дать ей почувствовать их близость и поддержку.
Тора Гаррик, стоявшая рядом с Шарлоттой, держалась очень прямо; лицо ее сияло гордостью, словно она присутствовала на церемонии военного погребения. По ее мнению, сын мог бы так же хорошо играть и похоронный марш.
– Виктор очень одаренный юноша, – похвалила Шарлотта, когда виолончель умолкла. – Он играет так вдохновенно.
– Признаюсь, я никогда еще не слышала, чтобы он так прекрасно играл, – с некоторым удивлением сказала Тора. – Очевидно, то, что я слышала, были всего лишь упражнения. Мой сын очень дружил с капитаном Уинтропом. Оукли так напоминал ему отца, погибшего на боевом посту семь лет назад. – Голос ее звучал глухо от нахлынувших чувств, лицо застыло. – Бедняжке Виктору было всего семнадцать. Трудно мальчику расти без отца, миссис Питт. – Она печально покачала головой. – Это так ужасно. Иметь пример отца перед собой – это так важно, как вы считаете? При всей своей любви и преданности мать не может дать сыну все, что нужно: мужество, понятие о чести и самоотверженном исполнении долга, а главное – самосовершенствование.
На сей счет Шарлотта имела свое мнение. У нее не было братьев. Был сын, Дэниел, однако ему было еще рано думать об этих важных для мужчин качествах.
Но Тору, кажется, мало интересовало мнение Шарлотты.
– Бедный Оукли старался дать ему все, что не успел отец. Он поощрял его, много рассказывал о флоте. Разумеется, он оказал бы ему всяческое содействие в карьере, если бы Виктор того захотел.
– Вы, должно быть, искренне любили капитана Уинтропа, – промолвила Шарлотта.
– Да, – чистосердечно призналась миссис Гаррик. – Я не могла относиться к нему иначе, он был так похож на моего дорогого Сэмюэля. В нем были те же достоинства. Разве можно не любить таких мужчин, как вы считаете? А какой счастливой должна считать себя та, которая в своей жизни заслужила уважение двух таких мужчин… Сэмюэль был очень преданным отцом и мужем. Я постоянно напоминаю об этом Виктору, боясь, что время сотрет это из его памяти.
Будь на месте Шарлотты кто‑то другой, он заподозрил бы в этом признании Торы ее близость с обоими мужчинами. Но Шарлотта, дивясь наивности и искренности ее восторженных слов, не могла не поверить, что в случае с капитаном речь идет о простом романтическом обожании.
Однако знала ли об этом Мина Уинтроп? Воспринимала ли она это платоническое обожание как любовь? Не прячет ли она под своей холодной хрупкостью ревнивое сердце обманутой жены? Какова в ее жизни роль брата? Шарлотта поискала глазами Барта Митчелла. Она почти сразу нашла его. Он стоял один в тени большой колонны, поддерживавшей балкон. Взгляд его был неподвижен и, насколько Шарлотта могла определить, был устремлен на Тору.
Не ошиблась ли она, прочитав в глазах миссис Гаррик лишь наивность? Не вскружило ли это страстное обожание голову тщеславному Оукли Уинтропу? Нет сомнения, что Барт Митчелл не мог не видеть этого.
Ее мысли прервала Тора, коснувшись ее руки.
– Теперь я должна познакомить вас с Миной, – тихо сказала она под шум аплодисментов, которыми слушатели наградили Виктора, закончившего играть вторую пьесу. – Я уверена, вам она понравится. Она совершенно бескорыстный человек, вы в этом убедитесь.
Мина действительно была очень приветлива, и, казалось, ей было приятно познакомиться с Шарлоттой, ибо вела она себя менее официально, чем в первый раз. Не прошло и нескольких минут, как они живо беседовали о меблировке и отделке комнат, и здесь Мина проявила себя как человек вполне компетентный.
В те полчаса, что Шарлотта угощалась действительно изысканной и вкусной едой, от которой ломился стол, к ней наконец присоединилась Эмили.
– Ты что‑нибудь узнала? – сразу же спросила она шепотом. – Разумеется, ценное?
– Не думаю, – ответила так же тихо Шарлотта. – Все больше впечатления. Но вопреки всему мне понравилась Мина Уинтроп.
– Приятность, увы, не означает невиновность, – резонно заметила Эмили. – Самые невыносимо скучные люди, полные чепухи и вздора, могут быть чисты как ясный день. Я имею в виду данное преступление. Разумеется, сами того не зная, они могут быть виновниками любых других катастроф…
– Я не хочу обсуждать вопросы виновности или невиновности, – прервала ее Шарлотта. – Я уверена, что она может быть виновной – по крайней мере, когда речь идет о любовнике. Оукли Уинтроп относится к тому типу людей, от которых время от времени требуется отдохнуть. Своего рода образцовый мужчина, герой, по словам миссис Гаррик. – Шарлотта отодвинулась, пропуская старую леди, поддерживаемую под руку мужем. – У миссис Гаррик сияют глаза, когда она говорит о нем, и неизменно в связи с ее покойным мужем. Рассказывает, как он заменил Виктору отца. Мальчик прекрасно играет на виолончели. Ты можешь представить его где‑нибудь на корме, орущего приказы? Я – нет.
– Если он чем‑нибудь и будет командовать, то это будет музыкальный квартет, – заметила Эмили. – Кажется, мы ничего не достигли. – Она бросила взгляд через плечо. – Знаешь, я считаю, мистер Эттли просто отвратителен. Он так самоуверен. Мне хотелось бы раскопать хорошенький пикантный скандальчик о нем. Такой, чтобы все хохотали и рассказывали друг другу.
– Будет лучше, если не ты его раскопаешь, – испуганно предостерегла ее Шарлотта. – Как бы это не повернулось против тебя.
– Я знаю, знаю. Но это чертовски несправедливо. Вот если бы это был мистер Харлвуд, у меня нашлась бы пикантная историйка о нем, хотя я не уверена, что это правда.
– А разве это так важно? Ведь он не баллотируется в парламент и не соперник Джеку.
– Конечно, нет! Но у него обязательно есть любовница.
– Что в этом необычного? – воскликнула Шарлотта с гримаской отвращения. – Это банально. Он очень интересный мужчина, и я ничуть не удивлюсь, если это так. Как ты думаешь, это удивило бы его жену?
– Она недавно умерла, – сказала Эмили. – Впрочем, это неинтересно.
– А какая жена у Эттли?
– Знаешь, довольно мила. По‑своему, конечно, – ворчливо ответила сестра. – Я думаю…
– Будь осторожна, Эмили. – Шарлотта стала серьезной. – Джек однажды уже отказался от членства в «Узком круге». Они ему этого не забудут. Уверена, что Эттли знает об этом. Если я не ошибаюсь, он сам является его членом и использует все свое влияние, чтобы победить Джека на выборах. Не давай ему в руки лишнего оружия против вас.
– Не дам, – также серьезно заверила ее Эмили. – И поверь мне, Шарлотта, не одному Джеку грозит опасность. Эти люди настроены против всех в полиции, кроме тех, кто тоже стал членом их общества. Они постараются мешать Томасу, как только смогут. Расследование убийства Уинтропа, мне кажется, не удается провести так быстро, как хотелось бы. Если его убил какой‑то недруг, то Томасу нелегко будет решить эту задачу. А это ему не простят ни правительство, ни общество, которые не смирятся с еще одной неудачей. Ему не поможет и «Узкий круг», поскольку он не является его членом.
– Ты права, – мрачно промолвила Шарлотта. – Пожалуй, нам надо действовать более активно.
– Я всегда с тобой, что бы ни было, ты знаешь, – ободрила ее Эмили. – Сделаю все, что смогу; рассчитывай на мою помощь, какая только тебе понадобится.
– Спасибо, спасибо, дорогая! А теперь пойдем к гостям, поговорим, возможно, что‑нибудь узнаем о покойном достопочтенном Оукли Уинтропе и его семействе, да и о тех, кто пришел почтить его память.
Шарлотта взяла Эмили под руку, и они смешались с толпой.

Глава четвертая

Том Айлс был средним музыкантом, зато энтузиастом своего дела. Ничто не омрачало его обычное хорошее настроение, когда он шел по аллее Гайд‑парка, ведущей к оркестровой раковине. Он весело напевал под нос, размахивая футляром, в котором лежала его труба. В кармане у него были свернуты ноты, что мешало потом их читать, но зато удобно нести. Том шел легкой, преисполненной самодовольства походкой, так отвечающей его настроению.
Айлс был уверен, что придет первым, что бывало часто. Хотя сегодня он будет даже раньше обычного. Утренний воздух казался бирюзовым, на траве блестели росинки, на небе ни тучки, а в листве деревьев радостно щебетали птицы.
Вот уже появился восьмигранник эстрады, и, ускорив шаги, Том запел совсем громко. Но вдруг умолк, ибо заметил не без раздражения, что кто‑то уже опередил его. На одном из стульев сидел человек и, похоже, спал.
– Доброе утро, сэр! – окликнул Том незнакомца, не дойдя до эстрады ярдов десять. – Я хочу сказать, что вы не должны занимать эти стулья. Они для музыкантов, мы здесь репетируем. Сэр, вы слышите?
Но бродяга обмяк на стуле и так низко опустил голову, что ее не было видно.
– Эй, я вам говорю! – повторил Том Айлс и в два прыжка взбежал по ступеням на эстраду.
Но тут он споткнулся обо что‑то и упал, больно ударившись. Сердце его бешено заколотилось, кровь застучала в висках, в горле сразу же пересохло, судорога свела желудок.
Медленно поднявшись на колени, он огляделся. Да, то, что было причиной его падения, что так молниеносно запечатлелось ужасом в его памяти, лежало у его ног. Человек, сидевший на стуле, был без головы, которая… лежала на полу, чуть слева от его ног. Том увидел лишь темные волосы, тронутые сединой, и поблагодарил Господа, что голова лежала лицом в пол.
Он стоял на коленях несколько минут, не в силах подняться. Руки у него дрожали так, будто он только что поднял что‑то неимоверно тяжелое. Кружилась голова. Тошнило.
Надо встать и немедленно сообщить кому‑нибудь. Поблизости должен быть постовой полицейский, надо найти его! Он должен встать, немедленно, сейчас, через минуту, две, лишь только пройдет эта слабость и успокоится его желудок.
– Арледж, сэр, – докладывал Телман, глядя на Питта. – Эйдан Арледж. – Он стоял, как положено при докладе, перед столом начальства. На часах было половина девятого утра, но длинное худое лицо Телмана носило все следы усталости. – Его нашли на оркестровой эстраде в Гайд‑парке без четверти семь утра. Нашел трубач, пришедший на репетицию. Он пришел первым и увидел его.
– Как я полагаю, уже обезглавленного, – тихо промолвил Питт. – Раз вы немедленно докладываете мне.
– Да, сэр. Голова лежала у его ног, – почти с удовлетворением уточнил Телман. Губы его дрогнули, когда он встретился взглядом с шефом.
– Кто он? Что он из себя представляет? – спросил Питт.
– Высокого роста, внушительная внешность, лет пятьдесят пять или около этого. Худощав. По всему видно, джентльмен. Холеные руки; видимо, никогда не знали грубой работы.
– Как вы узнали его имя?
– При нем были визитные карточки в красивом серебряном футляре с инициалами. Полдюжины карточек.
– Адрес известен? – спросил Питт.
– Нет, только фамилия и имя. И ноты на карточке, непонятно зачем, – презрительно заметил Телман.
– Певец? – высказал предположение Питт. – Композитор?
– Только не из мюзик‑холла, сэр, – сказал Телман с ироничным смешком. – Одет в дорогой костюм от лучшего портного – должно быть, с Сэвилл‑роу, – и рубашку от Дживса.
– При нем были деньги?
– Ни полпенни.
– Ничего?
– Нет, ни фартинга, говорю вам; только носовой платок, карандаш и две связки ключей. Его, должно быть, ограбили. Никто не выходит из дома без денег – хотя бы на газету, кэб, коробок спичек… – Телман поймал на себе взгляд Питта и ответил ему таким же, но с вызовом. – Непонятно, почему не взяли визитные карточки. Словно хотели, чтобы мы знали, кто он. Вам не кажется это странным? Кстати, запонки тоже оставили.
– Возможно, им кто‑то помешал, – задумавшись, произнес Питт. – Хотя зачем им футляр с монограммой и визитные карточки? Их ведь потом не сбыть.
– Разумно, – согласился Телман. – Я хочу сказать, разумно со стороны убийцы. Он хорошо знал, что для него опасно, а что нет. Но тогда встает вопрос: почему он не взял деньги, когда убил Уинтропа?
– Это наводит меня на некоторые размышления, – ответил Питт и, посмотрев в темные, кажущиеся плоскими, ничего не говорящие глаза Телмана, решил предупредить все критические замечания, которые уже рождались в голове подчиненного. На сей раз он первым выскажет свои догадки и предположения. – Я думал, что причиной убийства Уинтропа были личные мотивы; теперь же похоже на то, что действует маньяк.
– Выходит, что так, – согласился Телман и вскинул подбородок. Лицо его оставалось непроницаемым. – Может, на этот раз дело не касается высших кругов общества. Так, обычная полицейская работа, как вы считаете? Если наш маньяк, конечно, не джентльмен. – В глазах его блеснула ирония, но тут же исчезла. Он молча смотрел на начальника, ожидая, что тот скажет дальше.
– Маньяки могут быть в любом сословии, – согласился Питт, прекрасно понимая, что это не имеет отношения к тому, что сказал Телман. – Едва ли их так много среди джентльменов. Что сказал врач? Обнаружены следы борьбы?
– Нет, сэр. Никаких повреждений, синяков или царапин. Нанесен удар по голове, как и Уинтропу.
– Его одежда?
– Влажная в нескольких местах, кое‑где испачкана землей, но нигде не разорвана, без пятен или следов крови – кроме как, разумеется, вокруг раны на шее, как вы понимаете.
– Следовательно, он тоже не оказывал сопротивления, – заметил Питт.
– Похоже, что нет. Вы откажетесь от этого дела, сэр?
Слова Телмана были двусмысленны, хоть и вежливы, а за ними виднелась истинная суть этого человека – вызов, насмешка, стремление поймать шефа на профессиональной ошибке, достаточно серьезной, чтобы тот потерял свое место. Оба знали это, хотя Телман стал бы с улыбкой все отрицать, если бы его в этом обвинили.
– Сделал бы это с удовольствием, – Питт ответил Телману таким же твердым взглядом. – К сожалению, я не уверен, что помощник комиссара позволит мне это. Лорд и леди Уинтроп, оказывается, люди довольно известные – так, во всяком случае, он считает – и заслуживают того, чтобы мы сделали для них максимум того, что можем, не только формально, но и фактически. Однако… – Он удобнее откинулся на спинку кресла и небрежно сунул руки в карманы. – И вас я не собираюсь снимать с этого дела. Вы играете в нем слишком важную роль. – Питт улыбался. – Сама идея отстранения офицера полиции от расследования, когда в стране совершается серия убийств, никуда не годится. В вашей записной книжке содержится уже немало фактов, пусть не очень важных или совсем не важных, но все они необходимы. Никогда не знаешь, что может пригодиться. Какой‑нибудь пустяк может закончить всю картину.
Телман ошеломленно глядел на него.
– Понимаю, сэр, – промолвил он наконец с улыбкой, скорее похожей на оскал, нарушившей симметрию его длинного со впалыми щеками лица. – Надеюсь, я так или иначе решу эту загадку.
– Прекрасно. Разузнайте все, что можно, об этом Эйдане Арледже, кто он и нет ли здесь какой‑либо связи с Оукли Уинтропом…
– Возможно, место убийства, – небрежно заметил Телман. – Маньяков не интересует, знакомы ли друг с другом его жертвы.
– Я говорил о связи, – поправил его Питт, – а не о знакомстве. Не похожи ли они друг на друга? Не одеваются ли одинаково и не ходят ли одной дорогой в одно и то же время? Есть у них общие привычки или интересы? Есть же какая‑то причина, почему маньяк убил именно этих двух джентльменов, а не других, которых немало бывает в парке в это время.
– Ему только дать время, – сухо сказал Телман. – Два убийства за две недели. Такими темпами он дойдет до пятидесяти к концу года. Пятьдесят человек, прогуливающихся в парке… Что‑то тут не так. Теперь я, пожалуй, остерегусь ходить там вечером.
Он пристально посмотрел на Питта, и тот понял, о чем думает Телман. Оба представили себе, как нагнетается атмосфера вокруг этих убийств, как ползут слухи, растет страх, появляются жуткие россказни, даже анекдоты, как усиливается подозрительность по отношению к любому новому человеку в районе или просто к тем, кто не такой, как все. Вновь все вспомнят убийства в Уайтчепеле и Джека Потрошителя, которого так и не поймали.
– Далеко ли эстрада от озера Серпентайн, где нашли Уинтропа?
– Около полумили.
– Этот бедняга был убит на эстраде, там, где его нашел трубач?
– Нет, – тут же ответил Телман, словно ждал этого вопроса. – Никаких следов крови, о которых можно было бы говорить. А ведь после такого убийства там все должно было бы быть залито кровью. И никаких травинок на подошвах. К тому же в течение несколько дней траву в парке не стригли, судя по газонам. Ни травинки не прилипло к моим башмакам, когда я шел через лужайку. Но я еще повидаюсь со смотрителем парка, – добавил он, не дожидаясь, когда это посоветует ему начальник.
– Рана чистая, не так ли? – уточнил Томас.
– Нет, куда хуже, чем в первом случае. Похоже, ударов было два или три. – Телман даже поморщился от воспоминаний, хотя выдержки ему было не занимать. – Не так‑то легко отрубить человеку голову. Видимо, в первый раз убийце просто повезло.
– Этого беднягу тоже сначала оглушили ударом? – продолжал расспрашивать Питт.
– Да, похоже на это. Большой кровоподтек на затылке под волосами.
– Удар достаточной силы, чтобы он потерял сознание?
– Не знаю. Надо спросить у врача.
– Какие предположения о времени смерти?
Телман пожал плечами.
– То же время, сэр. Около полуночи или чуть позднее.
– Есть свидетели?
– Пока не знаем, но я найду, если они были. – В голосе Телмана слышалась твердая решимость; посмотрев на его лицо, Питт пожалел того свидетеля, который нарушит клятву говорить только правду.
– Лучше, если ими займется кто‑то другой, – распорядился Томас. – Разузнайте все об Эйдане Арледже, все до мелочей – где жил, чем занимался, круг его знакомых, финансовое положение, были ли у него любовницы… в общем, все, что можно.
– Слушаюсь, сэр. Сейчас поручу это Легранжу.
– Сделайте это сами.
– Но это ведь простое дело, мистер Питт, – запротестовал Телман. – И не так уж это важно. Маньяку все равно, кого он убивает. Возможно, он никогда не видел свою жертву до вчерашнего вечера, даже имени его не знал.
– Возможно, – согласился Питт. – Но я хочу, чтобы с вдовой побеседовал по меньшей мере старший офицер полиции.
– О, я, конечно, это сделаю, – осклабился Телман. – Если вы не посчитаете убитого столь важной особой, что с его вдовой сможете беседовать только вы.
– Что ж, может случиться и такое, если вы узнаете что‑либо, подтверждающее важность его персоны.
Лицо Телмана снова стало непроницаемым.
– Слушаюсь, сэр.
Более не дожидаясь новых распоряжений, он повернулся, щелкнув каблуками, и покинул кабинет, оставив Питта обеспокоенным и злым.
Томас сидел неподвижно еще какое‑то время, переживая случившееся, обдумывая новое зловещее преступление и его отличия от первого, а также то, как оно может отразиться на сделанных им предварительных выводах. Ранее он был уверен, что убийство Уинтропа совершено по личным мотивам; теперь же новые события опрокидывали все его предположения. Никакой мстительный любовник, убив соперника, не станет ни с того ни с сего убивать таким же образом незнакомого человека. Также, завидуя кому‑либо, ни один из моряков, избавившись от соперника, не расправится аналогично со случайной жертвой.
Почему не был ограблен Уинтроп? Неужели убийцу кто‑то спугнул и тот бежал, не успев обчистить карманы жертвы? И все же главное – почему был убит Уинтроп?
Арледж не был убит там, где нашли его тело. Где же тогда? Почему он был убит? И это тоже главное…
В кабинете плохо думалось. Здесь было слишком тихо, слишком уютно и каждую минуту кто‑то мог войти. Питт встал и, даже не взяв шляпу и пальто, спустился в вестибюль. Кивнув на ходу дежурному и сообщив, что уходит, он вышел на улицу.
Уличный шум принес успокоение. Питт привык к нему, равно как и к рядовым сценкам лондонской уличной жизни – к спешащим по своим делам прохожим, мелким торговцам, предлагающим свой товар, продавцам фруктов, хозяйкам, торопящимся пораньше на рынок, к мальчишкам, нараспев повторяющим последние новости.
За углом Боу‑стрит, там, где начинается Друри‑лейн, Томас миновал лотошников с пирожками и сэндвичами, женщину, торгующую мятным напитком, и ее товарку‑цветочницу. Здесь каждый его знал, здоровался с ним, окликал его по имени. Но Питт, не останавливаясь, лишь приветственно махал рукой.
Легкие двухколесные экипажи с трудом пробивали себе дорогу среди громоздких кэбов и прогулочных карет с дамами, решившими в это солнечное утро и людей посмотреть, и себя показать.
Питт направился в южную часть Лондона, к Стрэнду. Здесь рекламные щиты сообщали о репертуарах театров, мюзик‑холлов и концертных залов. В глаза бросались имена знаменитостей сезона: Эллен Терри, Мари Ллойд, Сара Бернар, Элеонора Дузе, Лили Лэнгтри.
Но суперинтендант Питт думал лишь о том, кто такой Эйдан Арледж и почему он убит таким зверским способом. Не является ли его смерть просто следствием неосторожной привычки гулять в парке по вечерам… Томас неожиданно остановился. Нет, он убит не в Гайд‑парке, по крайней мере, не обязательно именно там! Необходимо точно узнать, где его убили. Это очень важно, это главное. Надо немедленно уточнить, что это за место.
На остановившегося на тротуаре Питта налетел прохожий и, сердито извинившись, проследовал дальше.
– Эй, мистер, купите газету! – озорно крикнул ему мальчишка, продающий газеты. – Еще одно зверское убийство в Гайд‑парке! Найден изуродованный труп без головы! Кровожадный маньяк в Лондоне! Джек Потрошитель вернулся! Что делает полиция? Мистер, хотите газету? Здесь все напечатано…
– Спасибо, парень. – Питт поблагодарил мальчишку, дал ему монету и взял газету.
Тексты были такими же ужасным, как и заголовки. Сенсация, домыслы, нагнетание ужаса и непременная критика действий полиции. Пока в газеты еще не попало имя второй жертвы – Телман вовремя изъял футляр с визитными карточками. Вдова не должна узнать о своей утрате от прислуги или друзей, прочитавших газеты.
Томас свернул газету и продолжил свою прогулку по Стрэнду. Будь то случайный маньяк, непричастный к убийству Уинтропа и Арледжа, это стало бы обычным полицейским расследованием. Телман хорошо ведет такие дела, да и сам Питт тоже. Он хорошо знал «дно» общества, мелких воров, мошенников, шулеров, фальшивомонетчиков. А этот люд держит нос по ветру и первым все узнает.
Однако память тут же безжалостно нанесла удар по его уверенности. Джек Потрошитель так и не был пойман, к нему даже близко не подобрались. Подозревались несколько человек, но в конце концов убийца провел всех. Его имя будет продолжать наводить ужас. Старший инспектор, не поймавший убийцу, стал посмешищем. Комиссару Уоррену пришлось уйти в отставку.
Как же Питту хотелось в эту минуту, чтобы его начальником снова был Мика Драммонд! Его повышение, как монета, имеет две стороны. Если он одержит победу, Телману легко будет отнести немалую ее долю на свой счет, а если потерпит неудачу, его помощник обвинит его во всем, и будет прав. Ведь именно он, Питт, готовил операцию и отдавал распоряжения.
Томас повернул назад и зашагал к Боу‑стрит, кивнув на ходу знакомому торговцу. Почему, черт возьми, Уинтроп очутился в прогулочной лодке в обществе незнакомца? Какой‑то абсурд. Но должна же быть какая‑то связь между Уинтропом и Арледжем. Надо побольше разузнать о последнем.
Питт ускорил шаги, а потом вдруг заспешил, почувствовав тревогу, когда увидел здание полицейского участка.
Дежурный встретил его растерянным взглядом.
– Мистер Питт, вас ждет мистер Фарнсуорт. И еще, мистер Питт…
– Да?
– Он очень расстроен, сэр.
– Представляю. – Томас иронично усмехнулся. – Спасибо, что предупредили.
Он замедлил шаги, чтобы отдышаться после быстрой ходьбы и мысленно подготовиться к встрече.
Когда Питт открыл дверь своего кабинета, он все еще ничего не придумал.
Фарнсуорт, восседавший в кресле, даже не встал, когда Томас вошел, а лишь мрачно посмотрел на него.
– Доброе утро, сэр, – поздоровался старший инспектор и, закрыв дверь, приблизился к столу.
– Едва ли оно будет добрым, – резко отрезал Фарнсуорт. – Вы что, не читали газеты? Одни заголовки чего стоят… Два обезглавленных трупа за две недели. Мы получили нового Джека Потрошителя, Питт, а что делает полиция? Я вот что скажу вам: я не собираюсь терять свое место из‑за того, что вы не можете поймать взбесившегося маньяка. Да сядьте же, наконец. Я устал глядеть на вас снизу вверх.
Питт немедленно сел.
– Итак, что вы делаете? – требовательно спросил Фарнсуорт. – Кто такой этот Арледж? Что он делал ночью в парке? Искал женщину? Может, здесь мы найдем зацепку? Может, оба эти мужчины искали проституток, а какой‑нибудь безумный пуританин вбил себе в голову, что за это они заслуживают жестокой кары? – Он скривился, в глазах его плескались сомнение и гнев. – Мужчины с такими навязчивыми идеями обычно убивают женщин.
– Я этого не знаю, – ответил Питт. – Я уже поручил Телману разузнать все об Арледже.
Фарнсуорт сидел, распрямив плечи.
– Телман… Он хорошо справляется с работой? Это имя мне знакомо…
– Да, он отличный полицейский следователь, – искренне подтвердил Питт.
– Ага… хорошо. – Лицо Фарнсуорта разгладилось. – Драммонд всегда хорошо о нем отзывался. Немного грубоват, но неглуп, хорошо знает полицейскую работу и своих подопечных, мелких преступников. Прекрасно. Да, да, используйте Телмана. Кого еще?
– Еще несколько человек обыскивают парк и ищут возможных свидетелей. Сегодня для этого подходящий вечер.
– Вечер? – спросил Фарнсуорт, нахмурившись. – Что с вами, Питт? Разве можно терять время и ждать вечера? Ради всех святых, разве вы не понимаете, что мы накануне новой вспышки насилия? Люди в страхе. Ползут слухи, что в стране воцарилась анархия, нам грозят волнения, даже замена монархии республикой. Еще одна серия нераскрытых убийств – и будет достаточно одной искры, чтобы произошла революция и Лондон сгорел бы в ее пламени. Вы не можете ждать, пока доказательства сами попадут вам в руки. – Он ударил кулаком по ручке кресла и наклонился вперед. – Никто из нас не имеет права сидеть и ждать!
– Я понимаю, сэр, – терпеливо поддакнул Питт. – Лучший способ найти свидетелей, которые что‑то видели, – расспросить завсегдатаев этих мест. Нам едва ли удастся найти прохожих, случайно заглянувших в парк в это время ночи, если только они сами к нам не явятся. Но тот, кто всегда бывает в данное время в парке, будет там и сегодня.
– Да, да, конечно, – согласился Фарнсуорт, который никак не мог успокоиться. Он сидел в той же неудобной позе, подавшись вперед. – Что еще? Этого пока недостаточно. Не думаю, что свидетели видели что‑либо, могущее нам помочь. Убийца – личность явно ненормальная, извращенная, но это не означает, что он дурак. Вы должны превзойти самого себя, Питт, и сделать больше, чем делаете сейчас. – Голос его окреп и стал резким. – Абелин тоже надеялся схватить Потрошителя, и вы сами знаете, чем это для него закончилось.
– Он делал все возможное, сэр, – защитил коллегу Питт. Он не знал старшего инспектора Абелина лично, но уважал его за то, что тот делал почти невозможное для того, чтобы поймать убийцу.
– Вам следует работать не покладая рук, черт побери, Питт. – Фарнсуорт сердито уставился на него. – Более того, если вы дорожите своим креслом и намерены усидеть в нем, мы должны поймать его.
– Мои люди заняты сейчас поиском тех мест, где могли быть совершены эти убийства, – сообщил Томас.
Фарнсуорт вел себя неразумно. Хотя Питт понимал его состояние, но осуждал страх и растерянность, которые определяли его поведение. Томас изо всех сил старался не выдать свой гнев. Он терпеть не мог таких ситуаций. Последнее дело для начальника ставить подчиненного в такое положение, когда тот не может ни защитить свое профессиональное достоинство, ни ответить должным образом на оскорбления. Теперь, когда у него самого власть в руках, он никогда не позволит себе этого, даже в отношении Телмана, как бы тот ни провоцировал его.
Видимо, он раздражает Фарнсуорта, подумал Питт.
– Что вы хотите этим сказать? – требовательно спросил его помощник комиссара, впившись в Томаса взглядом. – Разве его убили не там, где нашли? Откуда у вас такие подозрения?
– Не было крови, – ответил Питт. – Сейчас мы не знаем, было ли это в парке или в каком‑то другом месте. А это означает, что искать надо везде.
Фарнсуорт вскочил и зашагал по кабинету.
– А как же Уинтроп? Разве он не был убит в лодке? Вы сами это сказали.
– Да, когда он свесил голову через борт. Мы не можем это доказать, но это наиболее вероятно.
Фарнсуорт резко остановился.
– Почему вы так считаете?
– Потому, что борт лодки имеет свежую зарубку, какую может оставить только топор или что‑то похожее на него, – пояснил Питт. – На подошвах ботинок убитого были травинки от свежескошенной травы, одежда осталась сухой, а отрубленная голова побывала в воде.
– Хорошо. Это уже нечто конкретное. Значит, Уинтроп был убит в лодке, а где был убит Арледж, пока неизвестно… Я все же продолжаю думать, что здесь замешана проститутка. Вам следует вызвать в участок всех, кто работает в этом секторе парка. Только не говорите мне, что их там несколько сотен. Мне известно, что на весь Лондон их более восьмидесяти тысяч. Одна из них, возможно, что‑нибудь видела и даже знает этого маньяка. Сделайте это, Питт.
– Слушаюсь, сэр, – быстро ответил Томас.
Эта мысль показалась ему вполне разумной. Связь убитых с проститутками представлялась вполне вероятной. У каждой продажной женщины в парке есть свой участок. Если придется опрашивать проституток, то их число будет не так уж велико. Уинтроп направился вечером в парк, вполне возможно, с известной ему целью, заранее подготовившись к встрече. Вот и ответ на, казалось бы, безнадежный вопрос, почему он оказался с кем‑то в прогулочной лодке. Возможно, женщина потребовала этого в награду за услуги, а Уинтроп ничего не заподозрил. Он был моряком, и затея могла показаться ему даже забавной.
– Итак, – продолжал Фарнсуот. – Что дальше? Что мы скажем газетчикам? Не можем же мы сообщить им, что подозреваем капитана Уинтропа в том, что он наведывался к проституткам в парке? Помимо других неприятностей, нам еще пригрозят судом за клевету. Старый лорд Уинтроп уже пожаловался министру внутренних дел на медлительность расследования.
– Газетам можно сказать, что помощник комиссара городской полиции дал исчерпывающие указания, которые неукоснительно исполняются, и что он держит ситуацию под контролем, – предложил Питт. – Пусть газетчики сами домысливают, что это за указания. А вы будете утверждать, что не вправе разглашать сведения, пока не собраны все доказательства, во избежание необоснованных обвинений.
Фарнсуорт уставился на него, гадая, иронизирует ли он или говорит серьезно.
Но Томасу не пришлось объясняться, ибо в дверь постучали. Вошел констебль Бейли, высокий, с печальным лицом, имевший привычку сосать мятные леденцы. Он с опаской посмотрел на Фарнсуорта.
– В чем дело, Бейли? – спросил Питт.
– Мы узнали, кто такой бедолага Арледж, – доложил констебль, поворачиваясь то к Питту, то к Фарнсуорту.
Оба закидали его вопросами, но он предпочел отвечать именно Питту.
– Он музыкант, сэр. Дирижировал иногда небольшими оркестрами, общался с такой же публикой. Был хорошо известен в своих кругах.
– Вы быстро справились, констебль, – Питт внимательно посмотрел на него. – Как это вам удалось?
Бейли покраснел от похвалы.
– С помощью его жены, сэр. Когда он не пришел вечером домой, утром она поняла, что дело неладно. А тут в газетах появились сообщения о найденном теле. Она испугалась и послала за нами. Местный постовой знал уже, что это ее муж. Ее зовут Далси Арледж. Бедняжка.
Фарнсуорт снова сидел прямо в своем кресле.
– Что еще? Что из себя представляет эта миссис Арледж? Где они живут? Чем он занимался, кроме музыки? У него, должно быть, водились деньги?
– Не знаю, сэр, но среди своих он пользовался известностью. Говорят, что он был хорошим дирижером. А миссис Арледж выглядит как настоящая леди, вежлива и имеет манеры, хорошо одета, хотя еще не в трауре, конечно.
– Сколько ей лет, по‑вашему? – продолжал расспрашивать Фарнсуорт.
– Трудно сказать, сэр… она же леди…
– Хватит дурака валять. Не можешь сказать примерно, сколько леди лет? Ты же не перед другой леди открываешь эту страшную тайну, – нетерпеливо сказал Фарнсуорт. – Сорок? Пятьдесят? Сколько?
– Скорее сорок, сэр. Но она все еще очень хороша. У нее такое лицо, что, увидев, не забудешь, сэр, если вы понимаете, что я хочу сказать…
– Понятия не имею, что ты хочешь сказать! – рявкнул Фарнсуорт.
Констебль еще пуще покраснел.
– Вы хотели сказать, Бейли, что у нее скорее приятное лицо, чем красивое? – попробовал поправить его Питт. – Что оно становится тем приятнее, чем больше ты узнаешь этого человека, а не наоборот, не так ли, Бейли?
Лицо констебля просияло.
– Да, сэр, это то, что я хотел сказать. Лицо, от которого не устаешь, сколько бы ни глядел.
– Значит, она очень привлекательная женщина, – кисло заметил Фарнсуорт. – Но это не исключает того, что муженька тянуло к проституткам.
Бейли ничего не ответил, но вид у него был несчастный.
Однако Фарнсуорт уже не думал о нем.
– Разузнайте все, Питт, – мрачно распорядился он. – Привычки Арледжа, как он любил проводить время, часто ли бывал в парке по вечерам и… – тут он остановился. – Какие у него были особенности, вкусы. Возможно, он обижал женщин, был склонен к садизму или извращениям… Что могло вызвать гнев сутенера.
Томас поморщился.
– Не будьте таким чистоплюем, Питт, – резко сказал Фарнсуорт. – Черт побери, ситуация вам хорошо знакома. Это уже второе убийство такого рода, и оно вызвало сущую истерию. Кричащие заголовки в газетах, статьи, обвиняющие полицию в некомпетентности… На носу дополнительные выборы, и кандидаты постараются нажить себе на этом политический капитал.
– Я не собираюсь отказываться от вашего предложения, – наконец смог ответить Томас. – Просто мне кажется, что личные привычки или даже садистские наклонности клиента едва ли могли стать причиной того, что ему отрубили голову. Сутенера мало интересуют причуды клиента, лишь бы он платил деньги и не калечил девушек.
Фарнсуорт мрачно посмотрел на Питта из‑под тяжелых век.
– Вот как? Ну, я полагаю, вам виднее. Здесь я недостаточно осведомлен. – Губы его брезгливо скривились. – Но, думаю, вам понятно, что это и есть ответ на ваш вопрос. Продолжайте действовать в этом направлении, Питт. Однако и другими версиями занимайтесь. Узнайте, где он был убит. Найдите свидетелей, если они есть, и обязательно отыщите этих женщин.
– Да, сэр.
– Работайте. – Фарнсуорт встал, по‑прежнему игнорируя констебля Бейли, и направился к двери.
– Мне передать мистеру Телману, что ему делать, сэр? – услужливо предложил Бейли, вынимая из бумажного пакета мятный леденец и бросая его в рот.
– Нет. – Питт быстро принял решение. – Не надо, спасибо. Я сам это сделаю. А вы отправляйтесь искать место убийства. Ищите следы крови, там ее будет немало. И еще: как его доставили на эстраду. Если это удастся узнать.
Бейли испуганно посмотрел на суперинтенданта.
– Его туда перетащили? Это нелегко сделать, сэр, после того как парню только что отсекли голову. Наверняка тот, кто это сделал, порядком перемазался в крови, а это не очень приятно…
– Да и рискованно тащить обезглавленное тело через парк, – задумчиво добавил Питт. – Зачем это было делать? Почему не оставить его в том же месте? Может, потому, что это место навело бы нас на убийцу? Разузнайте это, Бейли.
– Да, сэр, – не совсем уверенно ответил констебль. – Будут еще поручения, мистер Питт?
– Пока нет.
– Хорошо, сэр. Тогда я пошел.

После полудня Томас был уже у себя дома. Он быстро переоделся в самую старую свою одежду – плохо сидящий пиджак, застиранную сорочку и поцарапанные ботинки с отстающими подметками. Брюки были обтрепаны внизу, помятая шляпа скрывала половину лица. В таком виде он вышел из дому и направился к Эджвер‑роуд в северной части Гайд‑парка, где, как знал Томас, найдутся все, кого он искал, а главное – женщины.
Был поздний весенний полдень, ветер гнал по небу облака. В густой траве лужаек все еще желтели нарциссы. Няньки в туго накрахмаленных юбках чинно катили перед собой коляски с младенцами, детвора постарше послушно следовала рядом, – мальчики на палочках‑скакалочках, девочки с куклами в руках. Пара мальчуганов играла с колесом, а еще один шалун грозно размахивал деревянной саблей.
Питту было не по себе из‑за этой убогой одежды, а еще оттого, что по долгу службы он должен общаться с сутенерами и проститутками. В то же время он был бодр, а шаги его – уверенны и энергичны. Томас испытывал приятное ощущение свободы, покинув стены участка; более того, он избавился от навязчивой идеи, что кто‑то постоянно заглядывает ему через плечо и сейчас он услышит слова критики, готовые сорваться с чьего‑то языка.
С Эджвер‑роуд он свернул налево, на Кембридж‑стрит. Пройдя половину улицы, спустился по ступеням в проход между домами и постучал в дверь подвала. Подождав немного, снова постучал дважды.
Через несколько мгновений дверь приоткрылась, и в щелке Питт увидел настороженный глаз и кончик носа.
– Чо нужно?.. А, это вы, мистер Питт! Что заставило вас спуститься так низко? Вы ведь теперь крупная шишка. Или они вытурили вас? Всяк сверчок знай свой шесток, не так ли? Вы не родились джентльменом, а ваш ум вас таким не сделает. Джентльмены ох как не жалуют умных… Значит, снова занимаетесь черной работой? – Дверь не открывалась.
– Приходится, – уклончиво ответил Томас. – Как видишь.
Глаз недоверчиво окинул его с ног до головы.
– Вижу. Вид у вас – хуже не бывает. Что вам угодно? Я ничего такого не сделал. И вообще я не по вашей части.
– Женщины, – коротко сказал Питт. – Кое‑кто из твоих девиц работает в парке.
– Может, да, а может, и нет, точно не скажу. А что вам от них нужно? Они не отрубают клиентам головы, за это я ручаюсь. Это было бы плохо для бизнеса. Да и к чему им это делать? Нет никакого смысла. А если вы так думаете, сэр, то у вас что‑то другое на уме. Темните, сэр. – Он глухо рассмеялся.
– Ты впустишь меня или мне придется вызывать их по одной в участок?
– Вы крутой полицейский и несправедливый, – проворчал человек за дверью, но все‑таки открыл ее.
Питт вошел в просторную комнату, до отказа уставленную разносортной мебелью – стульями, кушетками, столами, зеркалами, мягкими креслами и шезлонгами. Вся обивка была или в красных, или в ярко‑розовых тонах. Здешняя теснота действовала на Питта угнетающе; он боялся, что на него вот‑вот что‑то упадет и придавит. Однако все здесь стояло прочно, на века.
Человек, занявший свое место на небольшом свободном от мебели пятачке, на ярко‑красном с золотом ковре, был среднего роста, с всклокоченной бородой и шевелюрой. На его худом узком лице орлиный нос казался инородным предметом. Да и весь он казался составленным из разных частей: согбенные плечи, правая сторона тела словно усохла, правая рука была длиннее левой. Он настороженно смотрел на Питта своим проницательным взглядом.
– Жизнь всегда несправедлива, – философски заметил Томас. – Но каждый старается взять от нее все, что может. Я могу прислать мистера Телмана, если хочешь…
Человек сплюнул и недобро сощурил глаза.
– Этот душегуб просто ублюдок. Я с удовольствием помог бы ему оказаться на дне озера, а еще лучше – в могиле.
Питт удержался от соблазна заметить, что не ждет подобного подвига от сутенера.
– Охотно верю, – сказал он сухо. – Кто из девушек работает сейчас в парке? И не вздумай кого‑нибудь упустить – я все равно узнаю и уж тогда постараюсь, чтобы тебе предъявили обвинения по всем статьям Уголовного кодекса.
– Власть ударила вам в голову, мистер, – ответил сутенер, скривив губы. – Вы всегда были крутоваты.
– Ерунда. Ты получал лишь то, что заслужил, не больше. Но если не скажешь, кто был в парке в тот вечер, я тебе не позавидую. А покамест скажи мне… – Питт наконец сел на мягкий стул, который, против его ожидания, оказался очень удобным. Он вытянул и скрестил ноги и откинулся на спинку стула. – Кто‑нибудь новенький появился на твоем участке?
Сутенер улыбнулся и многозначительно провел пальцем по горлу. Увидев, что Питт его понял, он добавил:
– Пока нет. А я сам этого не делал. Я свожу счеты со своими соперниками без таких опасных… штучек. – Лицо его скривилось в презрительной гримасе. – А если б и дошел до таких несолидных и опасных методов сведения счетов, то сделал бы это где‑нибудь в другом месте, а не в парке, не так ли? Если джентльмены будут бояться заходить в парк, лопнет все мое дело. Я не дурак. А если вы думаете, что я на такое способен…
– Нет, я этого не думаю, – нетерпеливо перебил его Питт. – Но полагаю, что твои девицы могли бы что‑то заметить. Более того, они могут знать, не появился ли в парке кто‑то с дурными намерениями, странными вкусами и привычками и здоровенным ножом в руке.
– Нет, никто здесь не появлялся, все как обычно. Джентльмены, гуляющие по парку, – все со своими привычками и фокусами.
– Кое‑кого они могут завести слишком далеко, тебе не кажется? – Томас вопросительно поднял брови. – Какой‑нибудь новенькой это может не понравиться, а?
– Ага, вот оно что… И она отрубает ему голову?
– Не сама, конечно.
– Я не хожу хвостом за девицами, клиентам это не нравится, – хохотнул фальцетом сутенер. – Эти кавалеры думают, что никто об ихних проделках ничего не знает, поэтому хотят держать все в секрете. – Он криво ухмыльнулся, обнажив черные зубы. – Я, как видите, топора с собой не ношу. – Он встал в нелепую позу. – Простите, сэр, но мои девочки не любят этого. А вы бы легли вот так запросто на траву, если бы я вас попросил, чтобы мне было удобнее оттяпать вам голову и проучить за странные привычки? Нет, от такого дела прибыли мне никакой.
– Их сначала хорошенько оглушили ударом по голове, – сердито пояснил Питт, но вынужден был согласиться с разумными доводами бывалого сутенера.
– Если достаточно стукнуть по голове, то зачем еще ее отрезать? – Он насмешливо выпятил губу.
– Кто‑то все же делает это, – серьезно произнес Питт. – Кто из твоих девиц был в эти вечера в парке?
– Мари, Герти, Сисси и Кейт, – сутенер охотно назвал имена проституток.
– Позови их сюда, – коротко приказал Питт.
Тот, чуть поколебавшись, исчез, а через несколько минут в комнату вошли четыре усталые, плохо одетые женщины. Дневной свет беспощадно изобличал их профессию. Вечером, при свете луны или газовых фонарей, они, возможно, и могли показаться привлекательными, но сейчас было видно, как увяла их кожа. Волосы их давно утратили живой блеск и были нечесаны. Когда бедняжки открывали рот, то были видны многочисленные щербины в их давно потерявших белизну и блеск зубах.
– Берт сказал, что вы ищете этого психа, который убивает людей в парке. Мы ничего об этом не знаем, – сказала Кейт.
Три ее товарки дружно закивали головами. Одна из них подобрала юбки, другая смахнула со лба светлую челку.
– Вы были в парке эти два вечера, – напомнил им Питт.
– Да, какое‑то время были, – согласилась Кейт.
– Видели кого‑нибудь у озера примерно в полночь?
– Нет.
На лице проститутки было любопытство, она улыбалась. В свое время ей приходилось не раз разговаривать с Питтом, тогда еще инспектором. Когда‑то она работала швеей, забеременела, родила. Шитье дамского платья по семь пенсов за штуку, не разгибаясь по пятнадцать часов в сутки, приносило в день жалких два шиллинга и шесть пенсов. Из них надо было отдать три пенса за обметку петель и четыре пенса за отделку рюшем. Даже восемнадцать часов работы не могли прокормить ее и ребенка. Тогда Кейт пошла на панель и теперь за час получала столько, сколько раньше за целый день. О будущем она не думала. Однажды женщина сказала Питту: зачем будущее, если нет настоящего?
– Клиенты любят интимность, уединение, даже когда спешат. Пробовали приглашать и в прогулочные лодки на озере. За это они охотно готовы доплатить.
Питт тоже улыбнулся.
– Я должен был спросить об этом, – объяснил он. – Когда‑нибудь доводилось видеть капитана Уинтропа?
– Он был клиентом?
– Если хотите, да. Может, видели, как он прогуливался в парке…
– Да. Я видела его пару раз, но он не был нашим клиентом.
Питт разочарованно вздохнул. Трудно сказать, солгала она или сказала правду. Кейт глядела на него слишком искренними глазами. Именно это посеяло в нем сомнения.
– Послушайте, мистер Питт. – Женщина сразу посерьезнела. – Это не имеет никакого отношения ни к одной из нас, сэр, клянусь Господом Богом. Есть такие, кто ходит с ножом – например, Малыш Джорджи, он неплохо им владеет, – но для нашего дела насилие не подходит. Только отпугивает клиентов и отнимает у нас заработок и хлеб. Нет, это сделал кто‑то чужой, не из нас. Это какой‑то псих. Нет смысла нас допрашивать, потому что мы ничего не знаем.
Она оглянулась на своих подружек. Сисси, опять смахнув со лба белокурую прядку, утвердительно кивнула.
– Нам это тоже не нравится, – сказала она, со свистом втянула воздух в щербинку между зубами и тут же прикрыла рот рукой. – Все боятся теперь выходить на улицу вечером. Все дрожат от страха. И это только на нашем пятачке…
– Да, – согласилась одна из ее товарок. – Нам трудно перейти в город. Жирный Джордж не пустит нас туда, там работают его девочки. – Она поежилась. – Я не боюсь Жирного Джорджа, эту бочку с салом. А вот Малыша Джорджи боюсь до смерти. Это дьявол и свинья. У него с головой не в порядке. Один взгляд чего стоит.
– Ух! – скривилась Сисси и съежилась.
– И все равно ему ни к чему отрубать головы, – стояла на своем Кейт. – Мистер Питт, мы и вправду ничего не знаем об этом убийце. Мы знаем всех, кто спит ночью в парке, правда, девочки? – Она посмотрела на девиц.
Они дружно закивали, глядя на суперинтенданта.
– Прямо так и спят? – с недоверием спросил Томас.
– Нет. Есть такие, кто пытается спать, но у нас сердитый сторож. Всех выгоняет. Подходит, будит и выгоняет. Еще всякие ханжи появляются тут время от времени… Это еще одна причина, почему клиенты предпочитают получить свое где‑нибудь в укромном местечке. Хуже нет, если кого застукают ханжи. В парке мы только знакомимся.
Спрашивать их об Эйдане Арледже не было смысла. По описанию им мог быть чуть не каждый прохожий.
– В тот вечер, когда был убит второй мужчина, ничего особого не заметили? – спросил Питт на всякий случай, не надеясь услышать что‑нибудь полезное.
Кейт пожала плечами.
– Появилась новенькая, какая‑то любительница, сразу видно, но Сисси подпортила ей прическу…
– Неправда, – запротестовала Сисси. – Я просто вежливо предупредила ее.
– Уверены, что она любительница, а не профессионалка? – спросил Питт и махнул рукой – стоит ли расспрашивать о всяких пустяках.
Кейт криво улыбнулась.
– Из чужих нам никто не попадался на глаза, – ответила она.
– Совсем никто? – настаивал Питт.
– Пару раз встречался, правда, один из этих чистоплюев, блюстителей нравов, но не трогал нас. Мы вели себя прилично и ни к кому не приставали. – Это слово она произнесла с особым сарказмом. – Ни к одному респектабельному джентльмену, совершающему прогулку в парке. Чистоплюй нас знает, он неплохой парень. Понимает, что и нам есть хочется. А те, кто платят налоги, тоже знают, что имеют право на свой кусок удовольствия.
– Кого еще вы видели? Подумай хорошенько, Кейт. Не попадался ли вам верзила с топором в руках?
– О! – вздрогнула Кейт. – Перестаньте, сэр, пугать нас. Мы видели самых обыкновенных мужчин, парочку пьяных, одного чистоплюя, как я уже сказала, да сторожа парка с косилкой, он шел домой. Все было тихо и чинно, как всегда.
– А теперь станет еще тише, – сердито заметила Герти и посмотрела на суперинтенданта. – Когда вы, черт возьми, поймаете этого ублюдка и дадите нам спокойно работать? Сейчас никто не застрахован от беды. Я думала, полиция для того и существует, чтобы был порядок.
– Не думаю, что она существует для защиты вашей профессии. У правительства на сей счет другие планы, – ехидно заметил Питт. – Но, с другой стороны…
Кейт расхохоталась. Герти недовольно скривила губы.
– Кто‑нибудь из вас был в тот вечер у эстрады? – спросил Томас, по очереди глядя на каждую из них.
Все отрицательно замотали головами. Питт снова засомневался, говорят ли они правду или что‑то скрывают, а потом все же решил: какой смысл им врать? Если бы кто‑то из них обнаружил труп, шуму и истерики было бы немало. Об этом сразу же стало бы всем известно.
– Ну, ладно, – наконец сказал Томас и, обойдя Берта, все это время с кислой миной прислушивающегося к разговору, не простившись, удалился.
Сутенера, известно, беспокоило лишь одно: как это отразится на его бизнесе; а вот девушек Питту было искренне жаль. Он слишком хорошо знал печальную судьбу многих из них. Даже зная, что их ждет – алкоголь, болезни, грубое обращение, обман и алчность сутенеров, – они понимали, что это их единственный шанс выжить в таком городе, как Лондон. Никто из них уже не мог рассчитывать на место дешевой прислуги, хотя многие начинали с этого. Здесь нужны были рекомендации. А поступив на место, каждая в любую минуту могла стать жертвой навета или обвинений, если в доме что‑то исчезало, даже какой‑нибудь пустяк: брошь, гребень, сережка… Если вскоре они случайно находились, забытые где‑то рассеянной хозяйкой, обвиненная девушка не могла более надеяться на возвращение на прежнее место, даже на приличную рекомендацию. Как правило, у таких бедняг второго шанса уже не было. Не одна из них, пригожая лицом, оказывалась на панели из‑за недостойных притязаний своего хозяина. Труд на конфетной или спичечной фабрике многим казался непосильным, да и платили жалкие гроши. Девушки шли на панель, зная о болезнях, но за этот риск им хорошо платили и не грозила голодная смерть.
Совсем иначе Питт относился к таким типам, как Берт, или Жирный Джордж, или садист и негодяй Малыш Джорджи. Их он не раздумывая приговаривал бы к жестокой смерти.
Подумав, Томас все же решил, что девушки говорили немало разумного. Все это вертелось у него в голове, пока он шел по Эджвер‑роуд, мимо торговцев съестным и женщины, торгующей мятными напитками. Он даже остановился, чтобы съесть сэндвич и выпить кружку чая. Шел он медленно, прислушиваясь к разговорам, ругани и шумному гомону вокруг себя. Временами кто‑то здоровался с ним, и он отвечал, не останавливаясь.
Дважды он услышал слово «палач» и понял, о ком идет речь. Страх проник и в эту, обычно беспечную, толпу разнородного люда. Проявлялся он в неожиданно наступавшей тишине после сказанного слова, и тогда, даже при ярком свете солнца и гомоне, от улицы вдруг веяло холодком. Страх, холодный, серый, присутствовал и там, где люди пробовали шутить.
Неужели в городе завелся маньяк? Есть ли связь между убийством капитана Оукли Уинтропа из Королевского флота и дирижера Эйдана Арледжа? Что‑то личное, должно быть, привело их к такому ужасному концу…
Суперинтендант Питт ускорил шаги и вскоре шел так быстро, что стал вызывать недовольство прохожих. Их ворчание неслось ему след.
– Эй! – наконец негодующе окликнул его какой‑то мужчина. – Пожар и без вас потушили еще в 1660 году! Вы опоздали, сэр.
– Это было в 1666‑м, – не без удовольствия поправил остряка Питт.

В участке его уже поджидал Легранж. Увидев неказистый костюм начальника, сержант крайне удивился и даже обеспокоился.
– С вами все в порядке, сэр? У вас такой вид…
– Все в порядке, спасибо, – небрежно ответил Питт и, обойдя его, сел в кресло. – Вы что‑то хотите доложить, сержант?
– Да, сэр. Во всяком случае, мистер Телман велел мне сказать вам, что ничего нового мы не узнали, сэр.
– Так и велел сказать? – разозлился Питт. За всю свою службу в полиции он ни разу не додумался до того, чтобы посылать к Драммонду сержантов с подобными докладами. – Значит, мистер Телман за это время ничего не сделал?
– Нет, нет, сэр, – встревожился Легранж. – Я совсем не то хотел сказать. Он все время очень занят. Трудится без отдыха и розгиба. Он разыскал того музыканта, который нашел Арледжа, но тот ничего не знает. Просто одно невезение, сэр. Он еще раз говорил со сторожем, но тот тоже ничего не знает, да к тому же сильно напуган.
– Кем же, Телманом или убийцей?
На сей раз Легранж призадумался, прежде чем сразу ответить.
– Я думаю, что Телманом, сэр, – наконец сказал он. – Он все время донимает его вопросами, а убийцу сторож и в глаза не видывал.
– Очень здравое замечание, сержант, – заключил Питт.
– Что вы сказали, сэр?
– Хороший ответ. Что дальше?
Легранж настороженно посмотрел на Питта и громко втянул в себя воздух.
– Если вы позволите, сэр, вам не следует самому допрашивать криминальный элемент. В этом нет необходимости. Мистер Телман очень здорово сам с этим справляется. Он не особенно церемонится с ними, и ему никто не посмеет втирать очки. Он этого не потерпит. Есть такие методы, сэр, которые вам, как старшему офицеру, лучше не применять.
– Неужели? – Питт почувствовал себя одновременно и оскорбленным, и ненужным. Легранж без обиняков сказал ему, что Телман справляется с работой лучше его.
– Видите ли, сэр, – продолжал наставительно Легранж, не чувствуя опасности. – Такие методы недостойны вашего чина. Вы согласны, сэр?
– Не совсем. Я разузнал от проституток много полезного. Например, они не верят, что убийства совершил маньяк.
– Не верят? – Легранж старался быть вежливым, но его лицо выражало явное сомнение в правильности аргументов начальства. – Я бы не очень доверял таким людям, сэр. Им соврать ничего не стоит, это всем известно. Мистер Телман считает, что они родную мать продадут за фартинг, я хочу сказать, за полпенса, сэр. Опять прошу прощения, сэр, вы слишком обходительны с ними, как джентльмен. А они кого угодно обведут вокруг пальца.
– Это Телман вам сказал? – быстро спросил Питт.
– Видите ли, сэр… ну в некотором роде да. Это очень трудный случай, сэр. У нас нет времени церемониться, особенно с такими свидетелями.
– Значит, вы считаете, сержант, что эти девицы знают, кто убийца?
– Видите ли, сэр…
– Вам не кажется, Легранж, что они охотно сообщили бы нам это, если бы знали?
Лицо сержанта расплылось в улыбке удивления.
– Что вы, сэр. Вот где вы точно заблуждаетесь. Они ненавидят полицию и не сказали бы нам даже, какой сегодня день, если бы мы спросили.
– Нет, Легранж, – терпеливо возразил ему с серьезным видом суперинтендант. – Это вы заблуждаетесь, да и мистер Телман, если он тоже так думает. Конечно, полицию они не очень любят, но зато беспокоятся о своей профессии. Маньяк в Гайд‑парке, поверьте мне, очень мешает их работе, очень.
Легранж, шумно вздохнув, несколько призадумался, но вскоре до него дошел весь смысл сказанного Питтом, а вместе с этим стала возвращаться и пошатнувшаяся было вера в авторитет начальства.
– Э… пожалуй, я понял. Да, это вы верно сказали.
– Двух мнений быть не может, – подтвердил Питт. – Можете доложить об этом мистеру Телману, когда увидите его. Нашли каких‑нибудь свидетелей?
– Ничего особенного, сэр. – Лицо Легранжа порозовело от смущения, и он неловко переступил с ноги на ногу. – Арледжа в десять вечера в парке не было. Это подтвердила одна проститутка, которая подцепила клиента в том самом месте у эстрады, и она клянется, что, кроме них, там никого больше не было, иначе бы она не стала… Ну, сами знаете… – он остановился, не зная, какое слово подобрать.
– Понятно. И это всё?
– Нет, сэр. Мистер Телман навестил вдову. Бедняжка.
– И что? – нетерпеливо спросил Питт.
– Он сказал, что она настоящая леди…
– Господи, Легранж! – не выдержал Питт. – А чего вы ожидали? Что она встретит вас в красных турецких шароварах с перьями на голове?
Легранж уставился на начальника ошалелым взглядом.
– Конечно же, она приятная женщина, – в отчаянии простонал Томас. – Что он узнал от нее? В котором часу ушел из дому Арледж? Он ушел один, сказал, куда уходит и зачем? Прогуляться, встретиться с кем‑то или в гости к кому‑то?
У Легранжа был убитый вид.
– Она сказала, что муж ушел примерно в четверть десятого, просто подышать воздухом. Он и прежде это делал. Она ничуть не тревожилась, потому что на дворе весна, а в это время джентльмены любят прогуляться вечерком, особенно если парк рядом.
– Где они живут? Вы не сказали.
– На Маунт‑стрит.
– Понятно. Что еще сказала миссис Арледж?
– Она не беспокоилась, когда муж задержался, и поскольку устала, то легла спать. Уснула сразу и лишь утром, увидев, что он не вышел к завтраку, стала беспокоиться.
– Она знала капитана Уинтропа?
У Легранжа вытянулось лицо.
– Мистер Телман не спросил ее об этом? – Питт сделал удивленные глаза.
– Нет, сэр, я не помню, чтобы он спрашивал. Но если это маньяк, сэр, какая польза спрашивать об этом?
– Конечно, никакой. А если не маньяк, то польза может быть очень большая.
– Да, сэр. Если бы был убит один, а то целых два… Это дело рук ненормального, сэр. – Круглое лицо Легранжа выражало убежденность в своей правоте.
– Так считает Телман?
– Да, сэр. – Легранж чувствовал, как раздражен Питт, и впервые его охватило беспокойство. – Может, Малыш Джорджи окончательно свихнулся, – предположил он. – Он опасный тип. Мистер Телман всегда говорил, что он когда‑нибудь сорвется.
– Надеюсь, – сердито буркнул Питт. – Но не настолько, чтобы отрубить голову капитану Уинтропу. Что нас может ждать – это тело проститутки с ножом в спине. На большее Малыш не потянет.
– Жирный Джордж мог такое сделать. Он силен, как бык.
– Силен‑то силен, но зачем ему отрубать голову двум обыкновенным джентльменам, гуляющим по парку?
– А может, они не такие уж обыкновенные? – предположил сержант. – Мистер Телман говорит, что у этих благородных тихонь бывают странные привычки. Он знал одного, который заставлял женщин…
– И женщины его убили? – перебил его Питт.
– Нет, конечно, они… этого, потребовали двойной оплаты.
– Вот именно. Убийство очень вредит их бизнесу. Кем бы ни был Жирный Джордж, но бизнесмен он неплохой. Лучше отправляйтесь, сержант, и побольше разузнайте об Арледже. Кажется, вы еще до сих пор не знаете, где он был убит, не так ли?
– Пока не знаю, сэр, но…
– Так отправляйтесь и узнайте.
– Слушаюсь, сэр. Это все?
– Да, все.
Легранж поспешил поскорее закрыть за собой дверь кабинета, оставив Питта решать задачу: удастся ли ему или не удастся перетянуть на свою сторону Легранжа. Сколько еще таких, как он, в подвластном ему участке? Состояние умиротворенности, которое он испытывал с утра, исчезло, как утренняя дымка. Он чувствовал себя окруженным недругами. С одной стороны – перепуганный Фарнсуорт, опасающийся за репутацию, свою и полиции, бесспорно испытывающий давление общественного мнения, требующего немедленного ареста убийцы; с другой – Телман с его растущей завистью и обидой. Он все очевиднее выказывал Питту свое неуважение и, кажется, получал от этого удовольствие. Инспектор даже не пытался скрывать этого от коллег по работе. Более того, он подбивал их на такие же поступки.
Зачем Томасу надо было соглашаться на предложение Драммонда? Эта работа не по нему, ни по его характеру, ни по социальному положению. Он никогда не умел быть дипломатом, и он не благородных кровей.
Питт решил сам навестить миссис Арледж. Должна же быть какая‑то связь между этими двумя убийствами, если исключить, что это не дело рук маньяка.
Он уже шагал по Боу‑стрит, когда, заметив, как от него боязливо шарахнулись две дамы, вдруг вспомнил, что он одет не как порядочный джентльмен и тем более не как начальник полицейского участка. В таком виде едва ли следует наносить визит вдове убитого.
Когда Питт вернулся домой, было уже больше шести вечера. Усталый, подавленный, он мечтал о тепле и уюте кухни, хорошем ужине и тихой беседе с Шарлоттой. Он мог рассказать ей все, а главное, поделиться своими страхами и сомнениями относительно себя самого и своей работы. Она ободрит и обязательно докажет, что он на своем месте и успешно справится со всеми трудностями. Даже если жена не все будет знать, не во всем разберется, ее слова, ее понимание придадут ему силы и все будет хорошо.
Но, открыв дверь кухни, Томас нашел там лишь горничную Грейси.
– Добрый вечер, сэр, – радостно приветствовала она хозяина, и ее личико засияло.
Грейси, как всегда, была в аккуратном платьице с белоснежным воротничком, туго накрахмаленный передник сверкал белизной и был тесно повязан вокруг тонкой талии. Вся она сияла чистотой и сознанием важности порученного ей дела.
– Ваш ужин готов, сэр. Я сейчас подам вам таз с теплой водой для рук, а потом второй для ног, сэр, – захлопотала она.
– Одного будет достаточно, спасибо.
Грейси посмотрела на хозяина с сомнением.
– Может, хотите ванну, сэр? Судя по всему, вы снова бродили по каким‑то трущобам…
– Ты угадала, – ответил Питт, опускаясь на стул.
Грейси тут же, присев, начала расшнуровывать его башмаки.
– Где миссис Питт? – наконец спросил он.
– О, она все время в этом новом доме. Наверное, останется там до позднего вечера, – весело сообщила Грейси и поспешила за водой. – Там столько работы, сэр, что она велела мне приготовить вам ужин, если вы, конечно, придете. Я сделала соус и барашка с картофелем, поджаренным луком и зеленью с нашего нового огорода. – Глаза ее светились гордостью.
Томас с трудом скрыл свое разочарование. Теперь Шарлотта часто отсутствовала дома, и он стал уже испытывать некоторую обиду. Он знал, что это глупо, – ведь жена должна была руководить работой штукатуров, архитектора, слесаря. Без этого дело не двигалось бы. Он мог бы сам многое сделать, было бы у него время. И все же чувство, что все обходятся без него, неприятно обижало.
– Спасибо, Грейси, – несколько угрюмо поблагодарил он девушку. – Ужин, кажется, удался на славу, а? Где дети?
– Наверху, сэр. Я велела им не мешать вам ужинать. – Грейси скорчила гримаску и, прищурившись, посмотрела на Питта. – Вы порядком устали, сэр, не так ли? Дать вам ужин сейчас, а потом уже вы переоденетесь? В кухне можно и так.
Томас невольно улыбнулся.
– Спасибо, Грейси. – Он с удовольствием принял ее предложение. – Это неплохая мысль.
Девушка облегченно вздохнула. Хозяйка возложила на нее нелегкую задачу. Грейси не была поварихой, а всего лишь горничной, делающей по дому все, да еще присматривающей за детьми. Ей очень хотелось сейчас угодить хозяину, но было боязно, не оплошала ли она с ужином. Грейси гордилась новым повышением мистера Питта – пожалуй, больше, чем все остальные члены семьи.
Она быстро сделала пюре из картофеля и подала его на стол вместе с дымящимся ароматным соусом. Затем села в конце стола, как бы ожидая хозяйских распоряжений. Между бровями у нее пролегла легкая складочка от напряжения.
– Хотите сладкого, сэр? – не выдержав, предложила она. – Бисквит с патокой.
– Да, очень. – Это было любимое лакомство Томаса, и Грейси, конечно, это знала.
Личико девушки снова засияло, она даже забыла о том, что надо держаться солидно, и чересчур быстро вскочила со стула. Зато поставила бисквит на стол по всем правилам.
– Спасибо, – поблагодарил ее Питт. Десерт вышел отличный, и он тут же сказал ей об этом.
Девушка покраснела от удовольствия.
– Как продвигаются дела, сэр? Скоро поймаете этого Палача? – спросила она серьезно, как взрослая.
– Не так уж все хорошо, – ответил он, продолжая есть, а потом подумал, что ответил Грейси не очень приветливо, и стал рассказывать. – Я попробовал расспросить проституток в парке, знают ли они кого, кто обижает их или, может, напускает на них сутенеров, но они все отрицали. Никто из них ничего не видел, никаких чужаков, кто бы ночевал в парке, никаких бродяг.
– И вы верите им? – скептически спросила Грейси.
Питт улыбнулся.
– Не знаю, но сутенер убьет клиента лишь в крайнем случае, тем более двоих сразу.
– Может, и убьет, если клиент покалечит девушку, – задумавшись, произнесла Грейси. – Это порча товара, как если бы громила вломился в лавку. Он должен заплатить за это.
Она встала и пошла к плите за чайником, все еще о чем‑то думая. Вскоре вернулась с кружкой чая, которую поставила перед Питтом. Озабоченная чем‑то, даже забыла поставить на стол фарфоровый чайник с заваркой.
– Грейси? – окликнул ее Питт.
– Да, сэр? Чай слишком крепкий?
– Нет, как раз нужной крепости. А что ты думаешь о девушках в парке?
Морщинка между бровями у Грейси разгладилась. Она посмотрела на хозяина невинными глазами.
– Ничего особенного. Думаю, они сказали вам правду. Почему бы нет?
Этот ответ почему‑то не удовлетворил Питта. Он и сам не знал почему. Выпив чай, Томас поблагодарил девушку, а затем, извинившись, поспешил в свою комнату, чтобы переодеться в свой самый парадный костюм. Поскольку Шарлотта вернется не скоро, он, пожалуй, нанесет визит вдове Арледжа.

Был уже ранний вечер, когда на Маунт‑стрит Питт вручил дворецкому свою визитную карточку. Вскоре тот провел его в прелестную гостиную, выходившую окнами в сад с длинной лужайкой, полого спускавшейся к старой каменной стене. За клумбой белых лилий виднелся угол оранжереи, в стеклах которой отражался закат. Далси Арледж была, как положено, в трауре, который лишь подчеркивал белизну ее нежной кожи и мягкость темно‑русых волос. Как отметил констебль Бейли, она была исполнена грации и миловидности, хотя ее лицо не отличалось ни классической правильностью черт, ни особой красотой. В нем, однако, была своя прелесть. Ничто в ней не оскорбляло взгляда, всему ее облику были присущи женственность и обаяние.
– Как это любезно с вашей стороны, суперинтендант, что вы лично посетили меня, – воскликнула она, приветствуя Питта. – Однако, боюсь, я мало чем могу вам помочь. Я уже рассказала все, что могла, вашим людям.
Она подвела его к креслу, обитому дамастом в розах, с вычурными резными ручками. Второе такое же кресло, стоявшее напротив, красиво смотрелось на фоне темно‑вишневых гардин и приглушенно‑розовых тисненых обоев. Мебель в этой красивой комнате, как успел заметить Томас, была из красно‑коричневого дерева редких тропических пород.
Указав ему на кресло и подождав, пока он сядет, хозяйка села в другое.
– И тем не менее, миссис Арледж, – любезно промолвил Питт, – я буду вам чрезвычайно признателен, если вы мне расскажете о том, что происходило вчера. Все, что вы помните.
– Конечно. Мой бедный муж сразу же после десяти вечера собрался на короткую прогулку, чтобы подышать свежим воздухом перед сном. Кажется, он не собирался встречаться с кем‑либо, и прогулка не должна была продолжаться более двадцати минут или получаса. Обычно мы с ним ложимся спать в разное время. – Она виновато посмотрела на Питта. – Видите ли, Эйдан часто работал по вечерам, дирижируя то в концертах, то на репетициях. Возвращался после полуночи или даже позднее, в часы театрального разъезда найти кэб всегда трудно.
Несмотря на тяжесть потери, эта женщина сумела сохранить всю мягкость своей женской натуры. На память снова пришли слова Бейли о ее женском обаянии.
– Ожидание всегда мучительно, вы меня понимаете? – промолвила она тихо. – Бывали вечера, когда я ложилась спать, так и не дождавшись мужа. Я пыталась, но… – У нее перехватило дыхание. – Он был всегда так внимателен.
– Я понимаю вас, – поторопился сказать Питт, не зная, как помочь бедной женщине в ее горе. – Миссис Арледж, как я понял со слов сержанта, мистер Телман не спрашивал вас, знакомы ли вы с капитаном Оукли Уинтропом?
– О боже. – Она с тревогой и пониманием подняла на него свои красивые темно‑голубые глаза. – Нет, он не спрашивал меня об этом, но разве это может чем‑то помочь? Боюсь, я услышала это имя лишь после убийства того человека. Это важно, суперинтендант?
– Не знаю, мэм.
– Конечно, мой муж знал очень многих людей, о которых я и понятия не имела. У него было немало ценителей его работ, музыкантов и других знакомых. Ведь среди них мог бы оказаться и капитан Уинтроп, как вы думаете?
– Возможно. Надо спросить об этом у миссис Уинтроп.
Миссис Арледж печально отвернулась, выражая всем своим видом сочувствие вдове.
– Бедняжка, – произнесла она тихо. – Смерть не знает возраста и безжалостно оставляет вдовами молодых женщин, которым нет и сорока. Кажется, она в этом возрасте? Признаюсь, я не читаю газет – мой муж не хотел, чтобы я их читала, – но невольно доходят слухи, слышишь разговоры слуг…
– Да, миссис Уинтроп примерно этого возраста. Кажется, две ее дочери недавно вышли замуж. Миссис Уинтроп действительно молода.
– Мне так жаль ее, – промолвила миссис Арледж, сжав руки, лежавшие на коленях.
Томас много отдал бы, чтобы избежать некоторых вопросов, и старался быть как можно более деликатным. Он восхищался выдержкой этой женщины, тем, что горе не озлобило ее, не повергло в состояние отчаяния и жалости к себе, что в таких случаях вполне объяснимо. Однако профессиональный долг требовал задать вдове неприятные для нее вопросы личного характера, и он не мог откладывать этого. Подобное вмешательство в личную жизнь было всегда самой неприятной частью его работы, а сегодня он ощущал это особенно остро.
– Миссис Арледж, мы должны осмотреть вещи вашего мужа. Возможно, они помогут выяснить, существовала ли какая‑либо связь между ним и капитаном Уинтропом. Я осознаю, насколько неприятна для вас эта процедура, и весьма сожалею, что вынужден на этом настаивать, но это необходимо. У меня нет альтернативы.
– Разумеется, – быстро согласилась вдова. – Я вас понимаю. – Тем не менее она нахмурилась, и по ее лицу словно пробежала тень. – Разве не маньяк случайно выбрал жертвами их двоих? Этот человек безумен.
– Мы еще не знаем этого, миссис Арледж. Сейчас мы проверяем все версии.
– Я понимаю. – Она посмотрела на вазу с нарциссами, дурманящий запах которых достигал даже дальнего конца гостиной, где они сидели. – Конечно, вы должны. С чего бы вы хотели начать? Ваш человек, я не помню его фамилию, уже осматривал дом; возможно, он что‑то упустил…
– Инспектор Телман, – подсказал ей Питт.
– Да, кажется, это был он. Я вспомнила фамилию, как только вы ее произнесли, – подтвердила она. – Он сделал это очень быстро. Насколько я поняла из его слов, – она сделала вдох, – убийцей был маньяк, и поэтому в тщательном осмотре, видимо, не было смысла.
– Я хотел бы ознакомиться с бумагами вашего мужа.
Питт поднялся с кресла. Ему снова захотелось извиниться перед вдовой, но он побоялся показаться слишком назойливым. Любезность миссис Арледж, ее умение держаться вызывали в нем глубокое уважение и симпатию, что делало его официальную миссию еще более неприятной для него.
– У вашего мужа есть кабинет? – справился он, когда миссис Арледж тоже встала, сделав это с какой‑то невыразимой грацией, что заставило Питта заключить, что в юности она, должно быть, училась танцам. – После кабинета я осмотрел бы его гардеробную, если позволите…
– Конечно. Давайте пройдем в эту дверь, и я сама вас провожу в его кабинет.

Они прошли через устланный паркетом холл в большое, свободное помещение. Для кабинета в ней было слишком мало книг, не более пяти‑шести десятков томов, а главное, в ней не было изысканной мебели, свойственной тем комнатам, в которых принимают гостей, чтобы произвести впечатление вкуса и достатка в доме. Это был настоящий рабочий кабинет.
– Я оставлю вас одного, суперинтендант, – сказала миссис Арледж. – Вы вправе осмотреть здесь все, если это сможет вам помочь.
Питт поблагодарил ее, и она, извинившись, удалилась, заставив его испытать еще большее чувство неловкости за свою настойчивость. Для него давно стало привычным производить осмотр вещей жертвы преступления. Если бы Арледж погиб от руки маньяка, рыться в его вещах было бы оскорблением памяти усопшего, укорил себя Питт. Но он уже был здесь и должен выполнить свою профессиональную задачу до конца. Лишь тот факт, что обезглавленный труп Уинтропа был почему‑то найден в лодке, в какой‑то степени оправдывал упорство Томаса в поисках истины. Безусловно, Уинтроп сам по своей воле не мог оказаться в прогулочной лодке, да еще с кем‑то, кого случайно повстречал в парке. Судя по его обуви, однако, он сам дошел до озера. И никаких следов борьбы. Арледж тоже не сопротивлялся. Его, должно быть, ударили сзади, без предупреждения. Или он тоже хорошо знал убийцу?
Питт начал с содержимого ящиков письменного стола. Он внимательно прочитывал каждый исписанный клочок бумаги, и, к его удивлению, это оказалось интересным. Перед ним предстал неглупый и даже тонкий человек, наделенный немалым чувством юмора, обладающий вкусом; правда, грешащий, возможно, излишней высокопарностью в выражении своих мыслей. Некоторые из его писем раскрывали в нем широту натуры, щедрость как материальную, так и духовную, судя по тем похвалам, которые он расточал своим коллегам‑музыкантам. Чем больше Питт читал, тем сильнее сожалел, что из жизни ушел человек, к которому, доведись им встретиться, он мог бы испытывать симпатию и даже уважение. Это чувство разительно отличалось от того, которое он испытывал к покойному капитану Уинтропу.
Что у этих людей могло быть общего?
Книги, когда Питт приступил к их осмотру, были в большинстве своем о музыке; много заметок о композиции, полсотни нотных тетрадей, от Гилберта и Салливана до Баха и камерных сочинений Бетховена. Нет, здесь ничто не указывало на какую‑либо связь с Оукли Уинтропом и его семьей.
После осмотра кабинета горничная провела Питта в гардеробную Эйдана Арледжа. Справившись, не нужно ли Томасу еще что‑нибудь, она удалилась.
На высоком комоде Питт нашел головную щетку с серебряной ручкой из тех, что обычно всегда бывают парными, бритвенный прибор и другие предметы мужского туалета. В верхнем ящике комода лежали несколько запонок для воротничков и манжет и кольцо с красным камнем. Весьма скромный набор для человека, часто появлявшегося перед публикой в вечернем фраке. Скромность погибшего переходила всякие границы.
Питт занялся гардеробом. На вешалке висели костюмы, на полках лежали две дюжины сорочек, в большинстве своем для повседневной носки.
Питт перешел к общему осмотру комнаты. Несколько сувениров, фотография жены в серебряной рамке – она в костюме для верховой езды, но не в таком, в каких он видел наездниц на Роттен‑роу, а в изысканно‑элегантном, в каком богатые наследницы появляются в своих поместьях в окружении своры борзых. За спиной Далси Арледж темнели кущи деревьев.
В комоде он нашел нижнее белье, носовые платки, носки и прочую мелочь.
Питт не нашел в кабинете дневника, не было его и здесь. Вторая серебряная щетка тоже отсутствовала. Не было здесь и парадных запонок для вечернего костюма.
Томас внимательно осмотрел все, затем закрыл ящики и, спустившись вниз, постучал в двери гостиной.
– Войдите, суперинтендант, – услышал он голос хозяйки дома.
– У вашего мужа есть гардеробная в концертном зале, миссис Арледж? – спросил он, закрывая за собой дверь. Ему чертовски не хотелось задавать этот вопрос, но он его задал. Где‑то в глубине его разума уже зрело недоброе предчувствие, и ему было больно и обидно за нее.
– Что вы, нет, суперинтендант. – Далси еле заметно улыбнулась, но в глазах ее промелькнула тень тревоги, хотя голос ее был спокоен. – Видите ли, он дирижировал во многих местах. Иногда, очень редко, концерты даются в одном зале в течение двух недель.
– Где ваш муж переодевался для концерта? – тихо спросил Питт.
– Дома, конечно. Он очень придирчив и тщателен в одежде, ведь на него смотрит весь зал. – Ее голос упал почти до шепота. – Эйдан всегда говорил, что быть небрежно одетым – значит выразить неуважение к аудитории.
– Я понимаю.
– А почему вы спросили об этом, суперинтендант? – Когда она посмотрела на него, глубокая морщинка прорезала ее переносицу. Ее глаза испытующе изучали его лицо.
Питт уклонился от прямого ответа.
– Когда концерты заканчивались поздно, ваш муж всегда возвращался домой или мог заночевать у друзей, у других музыкантов, возможно?
– Бывало и так раз или два. – Теперь в ее ответах чувствовалась неуверенность, на лице появилась тревога, даже что‑то похожее на страх. – Как я уже говорила, я не всегда дожидалась его возвращения. – Она прикусила губу. – Вы можете осуждать меня за это, но я плохо переношу поздние часы, к тому же Эйдан обычно возвращался очень усталым и сразу же уходил к себе. Он сам просил меня не ждать его. Вот почему я перестала это делать… – Чувствовалось, как ей трудно держать себя в руках. – Вот почему я не беспокоилась о нем в тот вечер.
У Томаса даже прервалось дыхание от острой жалости к ней. В голове была полная сумятица. Как мог человек, писавший такие добрые письма, быть столь жесток и невнимателен к такой женщине, как эта?
– Я понимаю вас, мэм, – сказал он мягко. – Это было разумное решение. Я тоже не требую от жены, чтобы она ждала меня, когда я возвращаюсь поздно. Более того, я чувствовал бы себя чертовски виноватым, если бы она это делала.
Миссис Арледж благодарно улыбнулась, но в глазах ее по‑прежнему стоял страх. Питту показалось, что он даже усилился.
– Я благодарна вам за сочувствие. Спасибо за ваши слова.
– В этот вечер у вашего мужа был концерт?
– Нет… нет. – Она отрицательно покачала головой. – Он весь вечер был дома, работал над трудной партитурой, так он сказал. Я думаю, что поэтому он и решил прогуляться, чтобы дать голове отдохнуть перед сном.
– У него есть камердинер?
– Конечно. Вы хотите поговорить с ним?
– Да, пожалуйста, если это возможно.
Миссис Арледж встала.
– Вас что‑то тревожит, суперинтендант? Вы что‑то нашли… что‑то связанное с Уинтропом?
– Нет, отнюдь нет.
Она отвернулась.
– Понимаю. Вы не хотите говорить это мне. Простите, что я спросила. Я не привыкла… не привыкла…
Питт очень хотел хоть чем‑то утешить ее, – пусть это даже будет неправда, – лишь бы облегчить ее боль и смягчить тот новый, возможно, еще более жестокий удар, который, он был уверен, ее ждет.
– Все, что я делаю, возможно, ничего не докажет, миссис Арледж. Я предпочитаю пока не делать никаких выводов. – Томас понимал, насколько беспомощны его попытки, но слова сами собой сорвались с его уст.
– Конечно. Да, камердинер, – согласилась она. Слова ее тоже были такими же пустыми, как слова Питта. Она избегала его взгляда.
Миссис Арледж позвонила и, когда появилась горничная, послала за камердинером, велев передать тому, что Питт будет ждать его в кабинете.
Однако ответы камердинера лишь совсем все запутали. Он или не знал, куда подевалась вторая щетка его хозяина, или не хотел говорить. Он был смущен и напуган, но Питт был уверен, что какого‑либо чувства вины слуга не испытывал.
Медленно шагая по Маунт‑стрит в сторону парка, Питт пришел к безрадостному выводу, что, несмотря на юмор и воспитание, Эйдан Арледж не так открыт и понятен, как ему показалось вначале. За всем этим кроется нечто, требующее своего объяснения. Куда Арледж отправляется после концертов? Где‑то было нечто, что Питт надеялся найти, но так и не нашел. Почему у Арледжа оказались две связки ключей? Возможно, у него была еще одна квартира, о которой ничего не знала его жена?
Зачем? Зачем мужчине бывает нужна тайная квартира?
У Питта был лишь один ответ – очевидный, бесспорный и жестокий, способный причинить кому‑то боль. У Арледжа была любовница. Где‑то существовала еще одна женщина, оплакивающая его гибель, женщина, не смеющая показать свое горе, не имеющая права даже признаться в том, что знала его.

Грейси приняла решение, еще сидя в кухне и глядя, как хозяин лакомится ее бисквитом с патокой. Но привести в исполнение свой план она смогла лишь после полуночи, когда в доме все уснули. Если заметят, как она уходит в такой час, расспросов не оберешься, да и причину придумать не так легко. В этом случае ее план рухнет. А после того, что было, Питт просто придет в ярость и уволит ее. А этого она не вынесет. Но так же невозможно терпеть то, как ругают его в газетах люди, которые ничего не смыслят в сыске, да и мизинца ее хозяина не стоят.
Поэтому ей надо постараться разузнать что‑нибудь. Поскольку хозяйка поглощена ремонтом дома, а миссис Эмили – выборами, кто, кроме нее, Грейси, может этим заняться?
Выйдя из дома, она энергичной походкой направилась к главному перекрестку. У нее было достаточно денег, чтобы взять кэб до парка и обратно. Она сэкономила их, покупая сегодня рыбу. Это, конечно, нехорошо, но ничего страшного, ведь только она сама останется завтра без рыбы. Так что никакого мошенничества с ее стороны нет.
Грейси никак не походила на проститутку в своей одежде служанки – закрытый высокий ворот, длинные рукава, да и цвет платья какой‑то невыразительный, сине‑серый. Но в ее планы и не входило привлекать взоры мужчин. Ей нужно было добыть нужную информацию, а вовсе не заработать на панели. К тому же проститутки не увидят в ней для себя опасности при ее невзрачности, не станут прогонять и не натравят на нее сутенера. В таком виде она у них не вызовет неприязни. Они, возможно, высмеют ее, а может, и пожалеют, но, во всяком случае, не будут считать опасной конкуренткой.
Ей понадобилось несколько минут, чтобы найти кэб и заставить возницу поверить, что у нее есть деньги; еще пятнадцать минут ушло, чтобы доехать до парка. Высадив ее, кэб уехал, и цокот копыт долго доносился до нее с пустынной улицы, пока наконец фонарь экипажа не исчез где‑то у Найтсбриджа. Грейси осталась одна. Темнота окружала ее со всех сторон, ночь была полна своих загадочных звуков. Это могли быть шаги случайного запоздалого прохожего или мужчины, вышедшего на прогулку или же в поисках женщины. Возможно, это были шаги проститутки, ищущей клиента, или сутенера, охраняющего свою территорию, или же… самого Палача из Гайд‑парка.
– Перестань, – приказала себе Грейси. – Возьми себя в руки, глупая девчонка.
Отругав себя вслух таким образом, она быстро зашагала по аллее. Ее четкие шаги звучали, словно гулкие удары огромного сердца, и она поняла, что их нарочитая громкость не сможет привлечь тех, кто ей был нужен.
Прошел уже целый час. Она порядком продрогла и натерпелась страха и почти была готова отказаться от своей затеи, как перед ней возникла высокая угловатая фигура женщины с ярко‑желтыми волосами, в дешевом платье. Она оглядела Грейси с подозрением и явным пренебрежением.
– Здесь омнибусы не ходят, дорогуша, напрасно ждешь, – ядовито заметила проститутка, окидывая скептическим взглядом Грейси. – С эдакой мордашкой – это все, на что ты можешь рассчитывать.
Грейси возмущенно вскинула подбородок.
– А с твоим?
– Не беспокойся, с моим я свое получу, маленькая сучка, – промолвила она уже беззлобно. – Да на тебе и мяса не больше, чем на кролике. Похоже, ты никогда не ела досыта – одна кожа да кости, бедняжечка. Такие доходяги не больно нравятся мужчинам. – Она скорчила гримасу. – Если они, конечно, не того… не со странностями. Тебе следует быть настороже, среди них попадаются поганые типы, у них с головой не все в порядке. – Женщина пожала плечами. – Ну ладно, это моя территория, так что тебе здесь делать нечего. Если я сама не прогоню тебя, то это сделает мой сутенер.
Грейси одновременно испугалась и обрадовалась. Переведя дыхание, она дрожащим голосом спросила:
– Я не знала, что бывают такие мужчины… – Она постаралась, чтобы в ее голосе было сомнение. – Я не соглашусь иметь с такими дело. Но плохие… – она вопросительно посмотрела на женщину, – …я хочу сказать, что плохой плохому рознь, не так ли?
– О‑о‑о, – понимающе протянула женщина. При бледном свете далекого газового фонаря ее лицо казалось серым, как зола. Грейси не удалось увидеть, изменилось ли его выражение, но в ее голосе появился страх, когда она сказала: – Я не имею в виду таких, как этот Палач из Гайд‑парка. Да поможет нам всем Господь. Кажется, он гоняется за старикашками с дурными наклонностями.
– Мне ни к чему такая встреча. – Грейси постаралась как можно больше драматизировать свое состояние испуга, хотя порядком оробела. Ночью на ветру в темном парке, где лишь вдали светили фонари, ощущая, как плохо спасает от ночного холода легкая шаль, она могла бы особенно и не притворяться, ибо ей действительно уже становилось страшновато от всего, что она успела наслушаться. – Не хотелось бы попасться грязному старикашке, за которым охотится маньяк. Он и нас может прикончить как свидетелей, а?
– Это ты верно заметила. – Женщина невольно придвинулась к Грейси, словно их близость могла защитить их от опасности.
– Ты считаешь, он вправду выслеживает их? – спросила Грейси, придав своему голосу невинность полной дурочки, хотя он и без того дрожал от настоящего страха.
– Кого? – переспросила женщина, вдруг настороженно вглядываясь в даль слабо освещенной аллеи. – Кажется, кто‑то идет. Не вздумай лезть вперед, четырехпенсовый кролик. Изукрашу так, что тебя уже никто не захочет.
Грейси набралась было храбрости, чтобы достойно ответить, но вовремя вспомнила о своей роли.
– Мне тоже жить нужно, – жалобно промямлила она. – Тебе хорошо, ты красивая…
Женщина невесело улыбнулась, обнажив почерневшие зубы.
– О господи, – на сей раз миролюбиво промолвила она. – На мне тела больше, чем на тебе, бедняжка. Так и быть, я уступлю тебе его, если ты ему приглянешься. Но если ты еще раз забредешь на мой пятачок, пеняй на себя.
– Я сама найду себе мужчину, – с вызовом ответила Грейси.
– Сутенера? – Женщина рассмеялась. – Он тебя погоняет, это они умеют, а вот заработаешь ли ты – это еще вопрос.
– Заработаю. Есть джентльмены, которые любят маленьких девочек. – Грейси немало наслушалась разных историй от своих не очень респектабельных родственников, забывающих, что не все, что они говорят, годится для детских ушей. Это было до того, как она попала в дом Питтов.
– Да, вкусы и повадки у некоторых бывают странные, – в раздумье заметила проститутка. – Есть такие, что любят грязную брань и заставляют девушек ругаться на чем свет стоит; другие хотят, чтобы их ненавидели, обижали, проклинали; третьи же любят впадать в детство и могут замучить тебя рассказами всяких бредней о своем детстве; а есть и сущие живодеры. Вот их надо сторониться. Бывает, доводят себя до того, что страх берет. Есть тут один, что любит бить девиц, да так сильно, подлец, избивает. А есть эдакий высокий, вальяжный, разговаривает тихо, вежливо, как настоящий джентльмен, ухаживает, приятности говорит, а потом избивает до синяков. Этот хуже всех. Никаких денег не захочешь, лишь бы не попадаться ему. Вот его‑то берегись пуще всех.
Грейси с трудом проглотила слюну, так сильно у нее перехватило горло от волнения. Неужели это тот ключ, который так ищет суперинтендант Питт? Возможно, этот тип избил девушку, а ее сутенер убил его, а второго убили, потому что он знал об этом…
– Это ты верно сказала, – задыхаясь, торопливо промолвила Грейси. – По твоим рассказам получается, что он сущий дьявол. Может, мне лучше попробовать работать на улице, где посветлее? Я не хотела бы попасть к нему в лапы.
– Не попадешь, детка. Ему нравятся настоящие женщины, чтобы были в теле, а не костлявые детишки, – смеясь, успокоила ее проститутка. – А вот, кажется, наконец и мой клиент. Его я беру на себя. Желаю успеха, глупая малышка, успех тебе во как нужен.
Махнув Грейси рукой, она повернулась и пошла, качая бедрами, навстречу приближающейся мужской фигуре.
Грейси, подождав, когда она совсем исчезла в темноте аллеи, повернулась и побежала в противоположную сторону.

Глава пятая

Эмили была шикарно одета, как и подобало случаю. На ней было шелковое платье ее любимого цвета нильской воды, пронизанной солнцем, отделанное стеклярусом и мелкими жемчужинами, туго затянутое в талии, отчего она испытывала некоторое неудобство, и, конечно, с низким вырезом. Турнюры выходили из моды, на смену им пришли пышные рукава и украшения из страусовых перьев. Эффект был потрясающий: на Эмили подолгу задерживались взгляды мужчин, а женщины кривили губы и перешептывались за ее спиной.
Обед и сервировка были роскошны. Гости небольшими группками стояли и сидели в зале для приемов, оживленно разговаривая, споря, смеясь и злословя о политике и личном, когда личное тоже становилось политикой. Приближались дополнительные выборы, и общество было наэлектризовано.
Эмили не садилась, а предпочитала стоять, чтобы не испытывать еще больших мучений от туго стягивающего корсета, что было особо ощутимо после обеда.
– Как я рада видеть вас, дорогая миссис Рэдли. Вы прекрасно выглядите. – Перед ней стояла, ослепительно улыбаясь, леди Малмсбери. Взгляд ее противоречил словам. Средних лет, дородная темноволосая дама была ярой приверженкой партии тори, а следовательно, и Найджела Эттли, врага Джека. Ее дочь Селина принадлежала к поколению Эмили, и когда‑то они даже дружили.
– Спасибо, я прекрасно себя чувствую, – с такой же сверкающей улыбкой ответила Эмили. – Надеюсь, и вы тоже, судя по вашему виду.
– Благодарю вас, это действительно так, – согласилась с ней леди Малмсбери, незаметным взглядом окидывая платье Эмили и приходя к заключению, что оно ей не нравится. – Как поживает ваша матушка? Я давно ее не видела. Она здорова? Стать вдовой – это так печально, независимо от возраста.
– Она прекрасно себя чувствует, благодарю вас, – ответила Эмили, насторожившись. Меньше всего ей хотелось поддерживать разговор на эту тему.
– Вчера у меня было презабавное приключение, – продолжала собеседница, подходя поближе к Эмили и касаясь тугими шелками своих юбок ее подола. – Я вчера покидала концертный зал после концерта великолепного скрипача… Вы любите скрипку, дорогая?
– Да, конечно, – поспешно ответила Эмили, пугаясь излишне конфиденциального тона леди Малмсбери и ее странной настойчивости продолжать разговор. Блеск в ее глазах не обещал ничего хорошего.
– Я тоже люблю. Концерт был восхитительный, столько прелести и шарма. Какой тонкий инструмент скрипка, – продолжала леди Малмсбери, не переставая улыбаться. – Когда я прошлась по Стрэнду, чтобы подышать немного ночным воздухом, прежде чем сесть в экипаж, мне повстречалась шумная компания. Они только что вышли из этого нового театра водевилей, и в одной из женщин, мне показалось, я узнала вашу матушку. – Она драматически округлила глаза. – Я готова была поклясться, что это она, если бы не странный наряд и компания, в которой она оказалась. – Леди Малмсбери пристально посмотрела на Эмили.
– Неужели? Вас могло подвести ваше зрение, ведь свет фонарей вечером так обманчив.
– Простите, я что‑то не поняла…
– Я сказала, что свет фонарей может сыграть с нами злую шутку, – пояснила Эмили, натянуто улыбаясь.
Но леди Малмсбери не могла позволить сбить себя с толку.
– Никто из этой компании не собирался вводить кого‑либо в заблуждение, дорогая Эмили. Ваша мать была в обществе актеров и, судя по всему, чувствовала себя среди них, как своя. Это не было похоже на случайную встречу. К тому же они вместе вышли из этого театра. – Леди Малмсбери рассмеялась резким звенящим смехом, словно на пол посыпались осколки разбитого граненого стакана.
– Что касается меня, то не поручусь, что смогу сразу же в случайной группе людей узнать актеров. Вам это удалось, поздравляю, – холодно заметила Эмили.
Лицо леди Малмсбери с вскинутыми плоскими бровями на мгновение застыло.
– Я знаю, вы давно не выезжали в свет, дорогая, из‑за рождения малютки, но уверена, что вы с первого же взгляда узнали бы Джошуа Филдинга. Он сейчас знаменит, всеобщий кумир. Необыкновенно интересное лицо, незабываемые черты… Нельзя назвать их классическими, но необычайно выразительны.
– О, если там был Джошуа Филдинг, то он, без сомнения, просто зашел в этот театр, но не играл в нем, – небрежно сказала Эмили. – Разве он не серьезный актер?
– Да, конечно, – согласилась леди Малмсбери. – И все же не к лицу настоящей леди появляться в таком обществе… Я хочу сказать о социальном круге…
Она снова засмеялась и впилась глазами в Эмили.
– Трудно сказать, – ответила Эмили, тоже уставившись на нее. – Я никогда не была знакома с Джошуа Филдингом. – Она не задумываясь солгала, поскольку ее знакомство с ним состоялось неофициально и леди Малмсбери не могла об этом знать.
– Он актер, зарабатывает на жизнь в театре, – подчеркнуто пояснила леди Малмсбери.
– Как и знаменитая миссис Лэнгтри, – спокойно заметила Эмили. – Что не мешает принцу Уэльскому оказывать ей знаки внимания. Я имею в виду, в обществе.
Лицо леди Малмсбери стало каменным.
– Это совсем другое дело, моя дорогая.
– Пожалуй, – согласилась Эмили. – Не уверена, что кому‑то взбредет в голову говорить, что миссис Лэнгтри живет на деньги, заработанные на сцене театра. За игру возможно, но не перед широкой публикой и, во всяком случае, бо́льшую часть времени вне сцены.
Леди Малмсбери покраснела до корней волос.
– Это уж слишком, Эмили! Боюсь, что ваше замечание более чем дерзкое, это дурной тон! С тех пор как вы вышли во второй раз замуж, вы очень изменились, и не в лучшую сторону. Теперь я не удивляюсь, что ваша бедная матушка так редко появляется в высшем свете. Даже в своем тюрбане и в платье‑балахоне без какого‑либо намека на талию.
Эмили попыталась сделать удивленное лицо, хотя внутри похолодела от тревоги.
– Не представляю, кому взбредет в голову появляться в обществе в таком наряде.
– В театре водевилей, – язвительно поправила ее леди Малмсбери. – Не правда ли, странно?
– Чрезвычайно, – согласилась Эмили. Ей терять было нечего, и она решила взять реванш. – Надеюсь, вы приятно провели вечер до концерта? Отличный ужин? – Она многозначительно вскинула брови. – В приятном обществе… – Эти слова она произнесла особенно подчеркнуто и медленно, не отрывая взгляда от собеседницы.
Новая волна краски залила лицо леди Малмсбери. Намек был деликатным, но не настолько, чтобы сделать вид, будто она его не заметила.
– В приятном, но не более, – уклончиво ответила она сквозь зубы.
Эмили улыбнулась так, словно не поверила ни единому ее слову.
– Счастлива была видеть вас, леди Малмсбери. Вы, как всегда, пышете здоровьем. Я рада за вас…
Та, чуть не задыхаясь от негодования, тщетно пыталась ответить чем‑то столь же ядовитым, но так и не нашлась. Круто повернувшись и немилосердно шурша черно‑зеленой тафтой своих юбок, она стремительно удалилась.
Хотя в этой словесной перепалке Эмили одержала победу, она все же не на шутку встревожилась. Сомнений не было, леди Малмсбери видела ее мать, экстравагантно одетую, в обществе Джошуа Филдинга и его друзей. Эмили решила немедленно действовать, но как, в эту минуту она не смогла сообразить. Здесь и сейчас она должна выглядеть веселой, беззаботной и уверенной в себе и думать только о том, как помочь Джеку попасть в парламент, хотя в такую возможность не очень верилось. В их округе тори имели сильную поддержку, да и Джек был фактически новичком в политике. У Найджела Эттли было много влиятельных друзей, и у него, без сомнения, была поддержка тайного и зловещего общества «Узкий круг».
Придав своему лицу живой интерес, Эмили влилась в толпу гостей с намерением принять бой, если надо.

На следующий день она готовила себя к схватке уже иного рода. На этот раз ей не надо было блистать нарядами, и арсенал оружия был совсем простое муслиновое платье в горошек, когда экипаж высадил ее у крыльца дома ее матери на Керзон‑стрит.
– Здравствуй, Мэддок, – весело поздоровалась она с дворецким, когда тот открыл ей дверь. – Мама дома? Отлично. Я хочу ее видеть.
– Боюсь, она еще не спускалась вниз, мисс Эмили. – Хотя Мэддок и не препятствовал ей войти в холл, но он явно был намерен блокировать дорогу на лестницу, ведущую в спальню матери.
– В таком случае доложи, что я здесь, и спроси, могу ли я подняться к ней.
Сказав это, Эмили вдруг похолодела от ужасной мысли. Нет, Кэролайн должна быть одна, прогнала она страхи. Не могла же ее мать совсем потерять рассудок. О господи! Она почувствовала, как у нее подгибаются колени.
– С вами все в порядке, миссис Эмили? – заботливо осведомился заметивший ее состояние Мэддок. – Принести вам чашечку чаю? Или холодного лимонада?
– Посмотрим, Мэддок. Боюсь, может возникнуть проблема.
– Возможно. Вы сядьте, мисс Эмили, а я доложу о вас миссис Эллисон.
Без дальнейших слов дворецкий поднялся по лестнице и исчез за поворотом площадки.
То время, которое она провела, беспокойно ходя из угла в угол в ожидании возвращения дворецкого, показалось ей вечностью. Неужели Джошуа Филдинг в спальне ее матери и это настоящий роман? Этого не могло быть. Ее мать, должно быть, сошла с ума? Именно так. Смерть отца была ударом, помутившим ее рассудок. Только так это можно объяснить. Всегда спокойная, уравновешенная, предсказуемая и самая обыкновенная из мам, она теперь будто с цепи сорвалась.
– Миссис Эмили.
– О… – Эмили круто повернулась, ибо, задумавшись, даже не слышала, как Мэддок вернулся.
– Миссис Эллисон ждет вас в спальне.
– Спасибо.
Подхватив обеими руками юбки и забыв о достоинстве леди, она буквально взлетела на лестницу и скрылась за поворотом. Даже не постучав, стремительно распахнула дверь спальни матери и застыла на пороге.
Эмили не узнала комнату. Привычные кофейно‑кремовые стены исчезли вместе с темной мебелью. В комнате царило буйство розовых, светло‑бордовых и персиковых красок и обилие цветов на драпировках. Мебель была светлой, а шишечки на новой кровати слепили глаза. Комната казалась больше, просторней, словно внезапно была перенесена из дома в сад.
Цветов на гардинах и покрывале на кровати, видимо, показалось ее матери недостаточно, ибо на туалетном столике стояла огромная хрустальная ваза, полная свежих роз. Учитывая, что на дворе было всего лишь начало мая, розы, без сомнения, были из чьей‑то оранжереи.
Кэролайн в нежно‑абрикосовом пеньюаре полулежала на постели, волосы ее были свободно распущены по плечам. Выглядела она чертовски довольной и счастливой.
– Тебе нравится? – спросила она, увидев испуганное лицо дочери.
Эмили была ошарашена происшедшими переменами, но по‑честному, в душе призналась себе, что они все же к лучшему.
– Красиво… – нерешительно согласилась она. – Но почему ты вдруг решилась на такое? Это стоит, я полагаю, уйму денег.
– Вовсе нет, – с улыбкой ответила Кэролайн. – В сущности, немалую долю своего времени я провожу в спальне – видимо, не меньше, чем половину жизни.
– Ты так много спишь! – протестующе воскликнула Эмили, опять почувствовав холодок испуга.
– Это неважно, дорогая, просто мне нравится то, что я сделала. – Она со счастливым видом окинула взглядом розовую спальню. – Это моя комната. Я всегда мечтала о комнате, полной цветов и красок, где тепло даже зимой.
– Это еще предстоит проверить, – мрачно возразила Эмили. – Когда я была у тебя в марте, ты ничего не собиралась менять.
– А теперь все будет так, – решительно сказала Кэролайн. – В марте холода не хуже, чем зимой, и часто выпадает снег. Кроме того, могу я тратить свои деньги, как мне заблагорассудится?
Эмили села на край постели. Ее мать действительно выглядела прекрасно; ее кожа, казалось, светилась изнутри, в глазах были радость и задор. Эмили с ужасом представила себе, что станет с ней, когда она надоест Джошуа и тот бросит ее. Неожиданно Эмили почувствовала ненависть к актеру.
– Что с тобой? – озабоченно спросила Кэролайн, слегка нахмурившись. – Мэддок сказал мне, что у тебя какое‑то неотложное дело ко мне. Ты действительно выглядишь взволнованной, дорогая. Это касается Джека и выборов?
– Только косвенно… Нет, нет, даже совсем не касается.
– Ты чем‑то озабочена? – настаивала мать. – Может, скажешь мне, что случилось, и мы вместе обсудим, как быть.
Эмили смущенно отвернулась к окну.
– Вчера я была на официальном обеде, – начала она, разглядывая великолепный цветной узор гардин, и вдруг умолкла. Все, что она собиралась сказать матери, вдруг показалось таким мелким и ничтожным… Она тщетно подбирала нужные слова.
– Да, я слушаю тебя. – Кэролайн поднялась повыше на подушках и села на кровати. – Ты кого‑то встретила там и это очень важно?
– О, нескольких персон. Но одну из них ни в коем случае нельзя назвать важной.
Кэролайн нахмурилась, но она была терпелива и не торопила дочь.
– Важно то, что она сказала, – наконец выпалила Эмили. – Это была леди Малмсбери, если ты хочешь знать…
– Мать Селины Корт? – На лице Кэролайн было удивление. – Кстати, ты давно видела сэра Джеймса? Когда‑то это был довольно приятный мужчина, не так ли? Теперь ты бы его не узнала. Растолстел, появилось брюшко, и стал лысеть. Я всегда считала, что Селина заслуживала лучшей партии, но Марии Малмсбери не терпелось поскорее сбыть ее с рук.
– Да, он никогда мне не нравился, – согласилась Эмили, несколько овладев собой. – Леди Малмсбери сказала мне, что видела тебя у театра водевилей в странном наряде – шелковый тюрбан и платье, как она выразилась, без намека на талию. С тобой были еще Джошуа Филдинг и другие актеры. Вернее, ей показалось, что, возможно, это была ты. Однако я сразу поняла, что она хотела сказать. Это, бесспорно, была ты.
– Да, мы отлично провели вечер, – оживилась Кэролайн, и глаза ее заблестели от приятных воспоминаний. – Было так весело. Никогда не думала, что некоторые из легких песенок так хорошо запоминаются. Я давно так не смеялась. А смех, как ты знаешь, полезен. От смеха лица людей поразительно меняются.
– Но шелковый тюрбан, мама! – патетически воскликнула Эмили.
– Ну, и что такого? Шелк – это великолепнейшая ткань, а тюрбан всем к лицу.
– Но тюрбан, пойми, мама! А платье? Если ты решила выйти в свет, то могла бы одеться соответственно. Даже эстетствующие модницы давно отказались от экстравагантности.
– Моя дорогая Эмили, я не собираюсь позволить Марии Малмсбери указывать мне, что носить, в каком обществе появляться и какие театры посещать. А от твоих эстеток меня тошнит. Я очень люблю тебя и Шарлотту, но не позволю вам ставить мне какие‑либо условия. – Она ласково дотронулась до руки дочери. – Если я чем‑то огорчила вас и вам стыдно за меня, я очень сожалею, но в недалеком прошлом, дорогая, ты тоже доставляла мне немалое огорчение, и не раз. Например, чего стоили твои попытки вмешиваться в сыскную работу Томаса.
– Ты сама в этом участвовала, мама, – возмутилась Эмили. – Всего шесть месяцев тому назад! Как ты можешь…
– Я знаю, – перебила ее Кэролайн. – И если обстоятельства сложатся так, я снова это сделаю. Жизнь показала, что тогда я была не права, стыдясь этого. Придет время, и, возможно, ты тоже поймешь, как ошибаешься сейчас.
У Эмили вырвался вопль отчаяния.
– И это все, что тебя беспокоит, дорогая? – ласково спросила Кэролайн.
– Ради бога, мама, разве этого мало? Моя мать бывает в обществе актера вдвое моложе ее и совершенно не беспокоится о том, как это губительно для ее репутации! Ее видят на Стрэнде в экстравагантных одеждах…
– Ну, знаешь, милочка, чем больше я отпугну респектабельных ханжей от избирательных урн, тем больше будет шансов у нереспектабельного люда проголосовать за Джека, – весело рассмеялась Кэролайн. – Будем надеяться, что их больше, чем ханжей. Но если ты хочешь, чтобы я сидела дома и носила одежду цвета королевского пурпура, боюсь, я не пойду на такие жертвы, как бы мне ни хотелось, чтобы Джек победил.
– Я думаю не о Джеке. Я думаю о тебе, мама, – запротестовала Эмили, и была искренней, ибо мало верила в победу мужа на выборах. – Что будет с тобой, когда все кончится? Ты думала об этом?
Радость исчезла с лица Кэролайн, и Эмили увидела, какой беззащитной могла быть ее мать. Ей вдруг захотелось обнять ее, как обиженного ребенка.
– Став старой и одинокой, я сохраню прекрасные воспоминания о времени, когда я была счастливой, когда меня любили, хоть я и знала, что это всего лишь краткий миг счастья. – Кэролайн произнесла эти слова очень тихо, опустив глаза на розовое одеяло. – Я познала радость общения и дружбу, какие достаются не каждой женщине, и мои воспоминания не будут горькими. – Она подняла глаза на дочь. – Вот что будет со мной потом. Я не впаду в отчаяние и не заставлю вас с Шарлоттой выслушивать мои жалобы и утирать мне слезы. Тебя устраивает такой вариант?
К своему удивлению, Эмили увидела в глазах матери слезы.
– Нет, мне… мне будет так жаль тебя… – Дочь хлюпнула носом и стала безуспешно искать носовой платок.
Кэролайн вытащила свой из‑под подушки и протянула его дочери.
– Такова цена любви, девочка, – сказала она тихо. – Обычно ее платят родители за любовь к своим детям, а иногда бывает наоборот. Единственное спасение – это любить не так сильно, чтобы потом не страдать. Но это означало бы, что какая‑то часть тебя должна умереть.
Долгий вздох Эмили был похож на стон. Она ничего не могла сказать в ответ, да это и не требовалось.
– Расскажи, как проходит избирательная кампания. – Кэролайн осторожно взяла из рук дочери свой носовой платок. – А как новый дом Шарлотты, ты была там?
– Да, сейчас он выглядит ужасно. Но я уже представляю, каким красивым он будет – ведь в него столько вложено, по крайней мере, сто фунтов, а возможно, и все двести. – Она принялась оживленно рассказывать матери о новом доме сестры.
Спустя полчаса, когда она собралась уходить, Эмили в холле встретилась с бабушкой. Старая леди была во всем черном. Овдовев, она носила только черное, ибо считала, что вдова всегда должна оставаться таковой. Тяжело опираясь на палку, бабушка молча ждала, когда ее внучка спустится с лестницы, и лишь когда нога Эмили ступила на паркет холла, она заговорила.
– Итак, – сказала она недобро, – ты навестила свою мамочку. Ее спальня похожа на комнату уличной девки дешевого пошиба! Она сошла с ума, хотя никогда им особенно и не отличалась. Лишь бедняга Эдвард, пока был жив, умел заставить ее держаться в рамках и сохранять хотя бы видимость достоинства. Бедняга, должно быть, перевернулся в гробу. – Старуха сильно ударила палкой о пол. – Мне кажется, я более не могу находиться в этом доме. Это выше моих сил. Я переезжаю к тебе. – Ее всю передернуло от негодования, когда она окинула взглядом холл. – О том, чтобы переехать к Шарлотте, не может быть и речи. Я никогда этого не хотела. Она вышла замуж за человека ниже себя. Я не могу с этим примириться.
Эмили остолбенела от неожиданности.
– И это все из‑за того, что мама заново окрасила спальню? – Голос Эмили был полон удивления. – Если вам не нравится, не заходите туда.
– Не будь глупой! – Старая леди резко повернулась к ней. – Ты думаешь, она сделала это для себя? Она надеется пригласить его к себе. Это так же бесспорно, как нос на твоем лице.
Эмили в это время думала лишь об одном: она не сможет жить в одном доме с бабушкой. Даже в таком огромном доме, как особняк Эшвордов, им со старой леди будет тесно.
– Я не могу оставаться в доме, открытом для скандалов и аморальности, – горячилась старая леди, повышая голос до крика. – Не думала, что на старости лет доживу до такого позора. – Ее маленькие, как черные бусинки, глаза метали искры. – Все это сведет меня в могилу.
– Ерунда! – не выдержала Эмили. – Ничего страшного не произошло и не произойдет. – Она сама не очень‑то верила в то, что говорила, и поэтому избегала взгляда бабушки.
– Не груби мне, девочка! – Бабушка так грозно стукнула палкой о пол, что железный наконечник оставил царапину на паркете. – Мои глаза все видят; я не слепая и не могу не заметить, когда женщина начинает дурно себя вести под моей крышей.
– Но это не ваша крыша, бабушка. Это мамин дом. И в нем нет дурно ведущих себя женщин.
– Не забывай, с кем ты говоришь, девочка, – сердито оборвала ее старуха и, поскольку Эмили уже направилась к двери, грозно остановила ее: – Нет, изволь выслушать меня. Откуда в тебе эта дерзость, хотела бы я знать?
– Но мы уже обо всем поговорили, бабушка. Я должна спешить домой, и к тому же у меня масса общественных обязанностей.
Старая леди разразилась гневной тирадой, еще раз стукнула о пол палкой и, повернувшись, ушла в свои комнаты. Эмили воспользовалась этим и быстро покинула дом.

Она ничего не сказала Джеку о своем визите к матери. Ему совсем ни к чему знать об этом, а сообщение о намерении бабушки поселиться в их доме, даже предположительное, было бы достаточным предлогом, чтобы отвлечь его мысли от главных дел.
Вместо этого она поспешила в детскую. Появление ее там было неожиданным и произвело переполох. Пожилая няня маленькой Эви, державшая на руках уже засыпавшую девочку, была напугана. Горничная Сьюзи, складывавшая белье, выронила его из рук, юный Эдвард, не доев свой рисовый пудинг, без разрешения встал из‑за стола.
– Мама! – с громким криком бросился он к ней. – Мама, я все выучил о Генрихе Шестом, что было задано на сегодня. Ты знаешь, у него было восемь жен, и всем он отрубил голову. А королева Виктория тоже отрубит голову принцу Альберту, когда он ей надоест? – Он стоял перед матерью, выпрямившись, стройненький и тонкий, с сияющими от возбуждения глазами; светлые, как у матери, волосы падали ему на лоб. Он был одет в белую рубашку с широким отложным воротником и темные в полоску штанишки. Мальчик переступал с ноги на ногу от нетерпения поскорее услышать мнение матери. – Правда, здорово?
– Ничего хорошего в этом нет, дорогой, – ответила несколько огорошенная Эмили и ласково дотронулась до его плеча. Ей хотелось обнять сына, прижать его к груди, но она знала, что он рассердится. Все это Эдвард считал ненужными нежностями не по его возрасту и с трудом соглашался на родительский поцелуй перед сном, лишь бы не огорчать отца и мать.
– Во‑первых, это был король Генрих Восьмой, – поправила его мать. – У него было шесть жен, и не всем он отрубил голову.
Мальчик был разочарован.
– Да? А что он сделал с теми, что остались?
– Одна умерла, со второй и даже, кажется, с третьей он развелся, а последняя жена пережила его.
– Но остальным он все же отрубил голову?
– Кажется, да. А какие у тебя были еще задания, кроме истории?
– Сложение и география.
Из детской спальни вышла гувернантка мисс Робертс. Она была дочерью священника, аккуратная, некрасивая, почти тридцатилетняя девушка, без всякой надежды выйти замуж. Ей самой приходилось заботиться о себе и зарабатывать на жизнь. Так она стала гувернанткой. Эмили была довольна ею и надеялась, что придет время, и мисс Робертс будет учить малышку Эви.
– Добрый день, – поздоровалась с ней Эмили. – Мой сын хорошо учится?
– Да, миссис Рэдли. – Гувернантка улыбнулась краем губ. – Хотя больше запоминает дворцовые интриги и сражения, чем законы и договоры. Но я думаю, что в этом ничего плохого нет. Я сама любила королеву Елизавету.
– И я тоже, – согласилась Эмили.
Эдвард нетерпеливо посматривал то на одну, то на другую, но был слишком хорошо воспитан, чтобы прервать их беседу.
– Ты не доел свой пудинг, – наконец сказала ему мисс Робертс.
– Он уже холодный.
– И кто в этом виноват? – Мисс Робертс была неумолима.
Эдвард решил было возразить, но, увидев лицо гувернантки, передумал. Спорить и проиграть – недостойно, особенно проиграть женщине, а как юный виконт, он относился очень серьезно к вопросам собственного достоинства, что было весьма важно для семилетнего мальчугана, воспитываемого в основном женщинами. Он невозмутимо проследовал к столу, сел на стул и взял ложку.
Эмили и мисс Робертс с улыбкой обменялись взглядами. Горничная с охапкой чистого белья ушла в детскую спальню. Эмили повернулась к няньке и протянула руки к ребенку.
– Она только что уснула, бедняжечка, – запротестовала нянька.
Это была крупная, излучавшая добродушие женщина, уже в молодости ставшая кормилицей. Она брала младенцев из благородных семей к себе домой, где выхаживала их и кормила грудью до годовалого возраста, а иногда и дольше, чтобы потом вернуть их в детские под опеку нянек и горничных, а позже – гувернанток и учителей. Больше всего она любила трехлетних детишек и часто к кому‑нибудь из них привязывалась так крепко, что расставалась с ними крайне болезненно. Она понимала, что не может отказать Эмили. Мать хотела подержать свое дитя в руках, почувствовать тяжесть его тельца, погладить по нежной кожице, вглядеться в крошечное личико. Эмили продолжала ждать с протянутыми руками.
Нянька знала, что спорить бесполезно и безрассудно, поэтому поднялась и протянула Эмили ребенка.
Эви не шелохнулась, переходя из рук в руки. Получив ее, Эмили стала ее легонько покачивать. Прошло несколько минут. Нянька, отвернувшись, чем‑то занялась, хотя, по правде, делать ей было нечего. Эмили погладила золотистые волосики девочки, наконец разбудила ее и, сев в кресло‑качалку, стала ворковать над дочуркой какой‑то милый вздор. А в это время привычный ритм жизни в детской был безнадежно нарушен. Горничная запоздала с уборкой, нянька изнывала от безделья, а юный Эдвард после вечернего чая опоздал послушать свою сказку перед сном. Наконец спокойная Эви издала первый крик.
К этому времени терпению няньки пришел конец. Она взяла из рук Эмили ребенка, окунула клочок ваты в сахарный сироп и сунула в рот плачущей Эви, решительно заявив хозяйке, что пора каждому заниматься своим делом.
Эмили послушно пожелала Эдварду спокойной ночи, не осмелившись поцеловать его, что сначала ужасно понравилось ему, ибо означало его победу, но потом стало выглядеть грустно. Возможно, так много достоинства совсем ни к чему в его возрасте, печально размышлял он. Но, раз приняв решение, Эдвард не собирался его менять, особенно в присутствии мисс Робертс, чьим мнением он особенно дорожил. Завтра он сам подставит щеку для поцелуя и таким образом возьмет инициативу в свои руки. Это было прекрасное решение. Довольный Эдвард лег в постель. К тому же прочитанная на ночь гувернанткой история короля Артура очень ему понравилась.
Эмили проводила сына взглядом, чувствуя, какой нежностью переполняется ее сердце, и, попрощавшись с няней и горничной, спустилась в столовую, чтобы ждать Джека к ужину.
Муж пришел около семи, порядком измотанный предвыборными делами. Он был рад хотя бы за ужином забыть о выборах и новых группах избирателей, которых предстояло убедить, при этом быть убежденным самому. Дата выборов была определена, оставалось три недели, и голова его была занята только этим.

Утром Эмили уже хлопотала за столом в комнате для завтрака, самой любимой из всех комнат в ее огромном доме, когда вошел Джек с двумя газетами в руках. Комната была восьмигранной, с тремя дверями, одна из которых выходила в небольшой тенистый сад с восточной стороны дома. По утрам лучи солнца, проникая через стеклянную дверь, рисовали теплые желтые квадраты на паркете и заставляли весело сверкать красивую чайную посуду в двух горках у стен.
– Только об этом и пишут, – с досадой сказал Джек, положив газеты на край стола, и с озабоченным видом взглянул на жену. – И по‑прежнему новость первой полосы.
Эмили не надо было уточнять, какие новости он имеет в виду. Вчера перед сном последнее, о чем они говорили, были убийства в Гайд‑парке.
– Что же они пишут на сей раз? – спросила Эмили.
– «Таймс» пытается сохранять спокойный тон. Один из репортеров поддерживает версию о маньяке и предрекает дальнейший разгул убийств. Другой, ссылаясь на венскую школу медицины, развивает идею, что многое в поведении человека объясняется тем, что с ним произошло в детстве, и рассуждает о роли снов и подавлении чувств. – Сев, Джек потянулся к звонку, но в это время вошел лакей. – Яйца и бекон с картофелем, Дженкинс, – рассеянно распорядился он.
– Повар приготовил почки со специями, сэр, – предложил Дженкинс. – И поджаренные хлебцы.
– Это означает, что в доме нет яиц? – Джек поднял на него вопросительный взор.
– Есть, сэр, не менее трех десятков. – Дженкинс сохранял невозмутимость. – Вам яйца, сэр?
– Нет, почки звучат соблазнительно, – согласился Джек и вопросительно посмотрел на Эмили.
– Компот из фруктов и поджаренный хлеб.
– Тебе не надоело это меню, дорогая? – нахмурился Джек, но глаза его смеялись.
– Ничуть. Из абрикосов, если они еще остались, Дженкинс.
Эмили тщательно скрывала от Джека и еще больше от прислуги, что поставила перед собой цель довести свою фигуру до тех изящных форм, какими она гордилась до рождения Эви, – и твердо держала свое слово.
– Хорошо, мэм. – Дженкинс с трудом отвыкал от прежнего обращения «моя леди», когда Эмили была виконтессой, поэтому он тщательно следил за своей речью, обращаясь к хозяйке. Получив распоряжения, слуга послушно удалился.
– Возможно, бекона нет, – заметила Эмили. – Что дальше?
Джек привык к своеобразному ходу мыслей жены и поэтому сразу понял, что она интересуется не беконом, а газетами. Тема эта отнюдь не была ими исчерпана.
– Видный врач высказался о причинах совершения преступлений, – продолжал Джек пересказывать газетные новости. – Ничего интересного и тем более полезного. Какой‑то писатель убежден, что убийца – женщина. Не понимаю, почему ему это взбрело в голову. Кто‑то написал о фазах Луны и даже предсказал, когда будет совершено следующее убийство.
Эмили поежилась и скорчила гримаску.
– Бедняга Томас.
– Но главное, – продолжил муж, – это критика в адрес полиции, их методов ведения расследования и всей работы полиции вообще. И того, что она сейчас собой представляет. – Он шумно перевел дух. – «Таймс» напечатала длиннющую статью Эттли, и, боюсь, там досталось Томасу, хотя имя его не называется. Цель статьи – приобрести политический капитал, пропагандируя свои идеи. Эттли, в сущности, все равно, кого он лягнет по дороге к успеху.
Эмили потянулась за газетой и уже держала ее в руках, когда вошел Дженкинс с почками для Джека и компотом для нее. Увидев в руках хозяйки газету, он с трудом скрыл свое неодобрение. В его время леди не читали газет, разве сообщения из зала суда, уведомления о свадьбах и некрологи, а если им везло и в газете появлялась статья о театре, то и это им не возбранялось прочесть. Читать же политические дебаты и комментарии женщинам не рекомендовалось. Они портили кровь и тревожили воображение прекрасного пола. Дженкинс помнил, как однажды, набравшись храбрости, как‑то сказал об этом покойному лорду Эшворду, но тот, к сожалению, пропустил это мимо ушей.
– Спасибо, Дженкинс, – рассеянно поблагодарил слугу Джек, а Эмили повторила за ним, как эхо. Слуга, вздохнув, покинул комнату.
– Я знаю Эттли, – сказала Эмили и, забыв о завтраке, принялась читать газету вслух.
«Нет сомнения, что правительство Ее Величества создавало полицейские силы для защиты граждан Лондона; это был прекрасный и великолепный шаг на благо каждого живущего в этом беспокойном сердце Империи. Однако какой представляют себе полицию те, кто возглавляет ее сегодня? 
Осенью 1888 года произошла серия чудовищных убийств в районе Уайтчепела, которые вошли в историю как самые жестокие за все время существования рода человеческого. Они также будут отмечены историей как оставшиеся нераскрытыми. Лучший ответ, который может дать нам полиция сегодня после шести месяцев расследования, это: «Мы не знаем». Заслуживает ли общество такого ответа; неужели только на это может рассчитывать налогоплательщик, честно оплачивающий из своего кармана содержание полиции? 
Я уверен, что нет. 
Нам нужна более профессиональная полицейская служба, люди, преданные своей работе, образованные, профессионально обученные, способные предотвратить повторение уже пережитых ужасов. 
Наша Империя огромна. Мы покорили и подчинили себе немало варварских воинственных народов, мы освоили земли среди льдов севера и под солнцем тропиков, на равнинах запада и в джунглях и пустынях востока. Мы водрузили наш флаг на каждом из континентов, подарили законы и правительства, религию и язык каждому из этих народов. Неужели нам не под силу справиться с непокорным элементом внутри собственной страны, в нашей собственной столице? 
Джентльмены, мы должны действовать. Надо покончить с некомпетентностью и неудачами. Необходима реорганизация наших полицейских сил, с тем чтобы они стали лучшими в мире, прежде чем мы окончательно станем объектом насмешек и обвинений в некомпетентности и прежде чем преступники Европы не сочтут нашу страну лучшим для себя убежищем, укрывающим их от карающего меча правосудия. 
Нам не нужны мягкие законы Либеральной партии. Нам нужны сила и решимость». 
Эмили с отвращением отбросила газету. Тон и содержание статьи мало ее удивили, иного она не ждала, но это не умаляло ее гнева.
– Но это же глупо, – как‑то беспомощно произнесла она. – Ведь это все словесная риторика. Здесь ни одного дельного предложения. Что еще, в сущности, мог сделать Томас?
– Не знаю, – честно признался Джек. – Если бы знал, то первым пошел бы к нему и сказал, что делать. Но дело не только в том, чтобы найти решение. – Он попробовал почки со специями, и они ему понравились. Дожевав и проглотив первую порцию, он продолжил: – Надо найти то решение, которое требует общественность.
– А именно? Сообщить, что из психушки сбежал маньяк, и сказать, что мы в этом не виноваты? – рассердилась Эмили, энергично помешивая компот. – Если так, то Томас ни в чем не виноват.
– Эмили, дорогая, если гонец приносит дурные вести, все склонны винить в них гонца. Так было и так будет. Конечно, Томаса будут винить.
– Это глупо… – Эмили поперхнулась, компот попал не в то горло, и она закашлялась. Прошло какое‑то время, прежде чем она смогла негодующе посмотреть на мужа.
– Конечно, глупо, – согласился тот, налив ей чай и передавая чашку. – Но что поделаешь. Не надо слишком долго быть в политике, чтобы понять – люди в большинстве своем поступают глупо, по‑детски глупо. И мы обычно в своей предвыборной борьбе угождаем вкусам самых глупых из них.
– Что ты противопоставишь Эттли? Ты должен что‑то сказать. Ты не можешь допустить, чтобы это ему сошло!
– Я не думаю, что Томас поблагодарит меня, если я возьму его под защиту… – начал было Джек.
– Да не о Томасе речь, – перебила его Эмили. – О тебе! Ты не можешь сидеть и ждать, пока Эттли пойдет на тебя войной. Ты должен атаковать его первым.
Джек на мгновение задумался. Эмили ждала, с трудом сдерживая себя. Она механически доедала компот, даже не чувствуя его вкуса.
– Бесполезно выступать перед избирателями с одними цифрами в руках, – задумчиво произнес Джек, отложив вилку. – В цифрах нет чувств, эмоций.
– Не защищайся, – убеждала Эмили мужа. – Ты все равно этого не сможешь. Все пойманные преступники ничто по сравнению с теми, что все еще на свободе. Во всяком случае, быть в обороне всегда хуже. Ты не виноват в том, что действия полиции малоэффективны. Не позволяй Эттли оттиснуть тебя на позиции людей, которые думают так. – Эмили взяла серебряный чайник. – Хочешь еще чаю?
Джек пододвинул ей свою чашку.
– Атакуй его, – продолжала Эмили. – Найди его слабые места. Ты знаешь их?
– Налоговая инспекция, национальная экономика…
– Не годится. – Она отмела это жестом руки. – Скучная материя, люди ничего не поймут. Едва ли стоит считать с избирательной трибуны государственные шиллинги и пенсы. Избиратели не станут тебя слушать.
– Сам знаю, – согласился Джек и улыбнулся. – Но ты спросила, в чем он слабо разбирается, и я тебе ответил.
– Почему бы тебе не разозлить его, как это сделала Шарлотта? – наконец предложила она, подумав.
– Это очень опасно…
– А его нападки на полицию, а через нее на тебя не опасны? Что ты теряешь?
Джек смотрел на нее, размышляя, а потом его лицо расслабилось и глаза задорно заблестели.
– Не ругай меня потом, если все обернется против меня, – предупредил он.
– Не буду, не беспокойся. Но это должен быть настоящий бой. – Она нагнулась через стол и крепко сжала его руку. – Вперед! Штандарты развеваются, все пушки палят!
– Учти, после этого вполне возможно, что мне придется похоронить себя в деревне.
– После – возможно, – согласилась Эмили, – но не до.

Возможность представилась Джеку уже на следующий день. Эттли выступал перед довольно большой толпой на Гайд‑парк‑корнер. Джек прогуливался рядом под руку с женой. К толпе то и дело присоединялись любопытные из гуляющей в парке публики, люди, жующие пирожки или сэндвичи и попивающие прохладительные напитки. Кукольник забросил свой переносной театр, нянюшка с коляской, замедлив шаги, прислушивалась к словам оратора, а мальчишки‑газетчики на мгновение умолкли.
– Леди и джентльмены! – начал Эттли. Обращение к первым было лишь данью вежливости, ибо женщины права голоса не имели. Но Эттли использовал и это. – Леди и джентльмены! – повторил он еще раз. – Наша жизнь в этом огромном городе оказалась на перепутье. Вам решать, по какой из дорог мы пойдем. Вам нравится, чтобы было так, как есть, или вы хотите жить лучше? – Эттли был в темном двубортном пиджаке с атласными лацканами и в брюках в тонкую полоску. Прямые лучи солнца падали на его загорелое лицо и светлые волосы.
– Лучше! – поддержало его около десятка голосов.
– Конечно, – с энтузиазмом согласился оратор. – Вы хотите, чтобы у вас в карманах были деньги, на столе – еда, и вы хотите без страха ходить по улицам своего города. – Он сделал широкий жест в сторону парка за своей спиной и был награжден одобрительным гудением толпы.
– Как ему удастся наполнить их карманы деньгами? Спроси его, – шепотом велела Джеку Эмили.
– Не стоит, – тоже шепотом ответил он. – Бедняки все равно лишены права голоса.
Эмили недовольно проворчала что‑то.
– Ладно, на улицах. А как вот в парках? – спросил оратора человек в фартуке продавца. – Можем мы свободно ходить в парках?
Его вопрос был поддержан дружным гоготом толпы, кто‑то даже свистнул.
– Сегодня – нет! – крикнул Эттли и посмотрел на торговца. – Сегодня нет, мой друг! Но это возможно, если наша полиция будет исполнять наконец свои обязанности!
Прозвучали один или два крика одобрения.
– Вы хотите, чтобы в парке был полицейский патруль? – громко крикнул Джек.
– Неплохая идея, мистер Рэдли, – ответил Эттли, указав пальцем на Джека и привлекая к нему внимание. – Почему вы не сказали об этом в своей последней речи перед избирателями? Ведь вы не сделали этого?
Все глядели на Джека, а он, внимательно посмотрев на их лица, спросил с самым невинным видом:
– Вам хотелось бы, чтобы в парке были полицейские патрули?
– Да! – раздались несколько разрозненных голосов. Толпа молчала.
– А что будут делать патрульные? – продолжал Джек. – Останавливать каждого, спрашивать, куда и зачем он идет… Вы этого хотите?
Послышался шум возмущенных голосов.
– Будут обыскивать, нет ли с собой оружия, записывать фамилии, адреса…
– А как насчет того, чтобы остановить грабеж и убийства? – выкрикнул Эттли.
Сначала толпа поддержала его одобрительным гулом, а потом раздался смех.
– О, я не подумал об этом, – снова прикинулся простачком Джек. – Я вас понял. Конечно. Если к вам кто‑то приблизится, полицейские должны быть тут как тут, чтобы не допустить нападения… А что, если это окажется ваш приятель?.. – Джек умолк, глядя на недовольные лица. – Нет, это, пожалуй, не выход. Полиция до сих пор не знает, кто убил капитана Уинтропа – свой или чужой. А также мистера Арледжа. Так что ж, полиция всегда должна быть под боком, чтобы вовремя вмешаться, если нужно?..
– Ерунда!.. – возмутился Эттли, но его слова заглушили выкрики и смех толпы.
– Не потребуется ли для этого слишком много полицейских? – спросил Джек. – Пожалуй, по грубым подсчетам, один на каждого из нас, вздумавшего прогуляться по парку. Придется каждый раз идти в полицию и просить сопровождающего. Это дороговато обойдется, не так ли? Налоги подскочат раза в два‑три.
Возмущенные крики, насмешки, чей‑то громкий смех прервали Джека.
– Это просто смешно! – крикнул, перекрывая гул толпы, Эттли. – Вы свели все к абсурду! Есть вполне разумные способы исправить положение…
– Тогда расскажите нам какие, – предложил ему Джек широким жестом.
– Да‑а‑а! – закричала толпа, глядя то на Джека, то на Эттли. – Давайте, выкладывайте!..
Эттли мучительно искал подходящие слова, но, кроме общих фраз, ничего конкретного у него не было припасено. Толпа шумела, свистела. Джеку уже не надо было добивать противника. Наконец, разъяренный и весь красный, Эттли повернулся к нему.
– Может, у вас что‑то лучшее припасено, Рэдли? Давайте, поделитесь с нами.
Толпа, как по команде, повернулась к Джеку, готовая расправиться и с ним.
– Во всем виноваты ирландцы! – крикнул женский голос из толпы. – Это все они.
– Ерунда, – возразил ей черноволосый мужчина. – Это все евреи, их рук дело.
– На виселицу их! – послышался выкрик. – На виселицу! – Какой‑то человек в зеленом пальто яростно размахивал руками.
– Выслать из страны! – раздавались крики. – Пусть едут в Австралию. Зачем отменили закон о депортации?
– Пока не поймаем убийцу, ничего сделать нельзя, – уверенно ответил Джек. – Я предлагаю усилить полицию профессионалами, людьми, специально обученными этому делу, а не джентльменами, которые только и умеют, что красиво говорить и хорошо одеваться. А вот поймать вора, даже сидя с ним в одной комнате, они не способны.
– Верно, верно! – выкрикнул кто‑то. Женщина в сером одобрительно помахала рукой. Солидный мужчина с напомаженными торчащими усами, осклабившись, засвистел. – А что вы имеете против джентльменов? Не анархист ли вы? Это вы хотите свергнуть королеву?
– Конечно, нет, – успокоил его Джек, стараясь сохранить хладнокровие. – Я верный подданный Ее Величества королевы Виктории. И я ничего не имею против джентльменов. Среди моих лучших друзей есть джентльмены. Если сказать правду, я сам иногда им бываю.
Толпа весело рассмеялась.
– Но я не полицейский, – продолжал он. – У меня нет такого опыта, это я хорошо знаю. Нет его и у большинства джентльменов.
– Этого опыта нет и у некоторых наших полицейских! – крикнул под общий хохот продавец пирожков. – Они узнали наконец, кто этот Палач из Гайд‑парка? Почему до сих пор не поймали его?
– Поймают! – импульсивно выкрикнул Джек. – Это дело поручено первоклассному полицейскому, настоящему профессионалу, и если в Министерстве внутренних дел ему помогут, вместо того чтобы мешать, он поймает убийцу, которого вы прозвали Палачом.
Как только Джек это сказал, Эмили поняла, что он уже пожалел об этом. Но слова были произнесены.
Из толпы послышались скептические замечания, кое‑кто повернулся в сторону Эттли.
– Это суперинтендант Питт, конечно, – пояснил Эттли с саркастической улыбкой. – Сын лесничего. Я знаю, почему мистер Рэдли так доверяет ему. Он его свояк, женат на сестре его жены. Вам, Рэдли, должно быть, известно то, чего не знает народ? Так что же это за тайны? Расскажите, например, чем занята сейчас полиция? Или что делает суперинтендант Питт?
Теперь толпа смотрела на Джека с недоверием. Лица людей стали недобрыми. Обстановка внезапно изменилась.
– Я знаю, что Питт отличный полицейский и работает так много, как только может выдержать человек! – крикнул в толпу Джек. – И если бы ему не мешал кое‑кто из министерства и даже правительства, занятый больше всего своей карьерой, он бы давно поймал Палача.
Толпа снова возмущенно загудела, только теперь гнев был направлен против Эттли.
– Да, это верно, – громко сказал какой‑то толстяк. – Дайте нам настоящую полицию, а не каких‑то пижонов в хороших костюмах, которые боятся ручки замарать.
– Что правда, то правда, – поддержала его торговка прохладительными напитками. – К черту тех, кто желает думать только о себе. Этот убийца, может, совсем не маньяк. Может, это джентльмены так сводят счеты друг с другом…
– Или извращенцы, которые заставляют проституток делать черт знает что для их удовольствия. Вот и получил кто‑то из них поделом от сутенера, чтобы другим было неповадно.
Эттли открыл было рот, чтобы ответить, но, увидев хмурые лица, поостерегся.
– Это наша полиция и наш город, – сказал Джек, как бы заканчивая дебаты. – Давайте поможем полиции поймать это чудовище, кто бы он там ни был – джентльмен или маньяк, а может, и то и другое одновременно.
В толпе послышались одобрительные крики. Видимо, все уже устали, потому что постепенно люди стали расходиться.
Эттли спрыгнул с подножки экипажа, стоя на которой он произносил свои речи, и подошел к Джеку и Эмили. Глаза его были недобро прищурены, губы сжаты.
– Сорвали дешевые аплодисменты? – пробормотал он сквозь зубы. – У кого? Там было не более десятка тех, кто может голосовать, а все остальные – сброд.
– Тогда почему вы здесь, если их поддержка вам не нужна? – импульсивно воскликнула Эмили, даже не подумав.
Эттли уставился на нее злыми глазами.
– Есть вопросы, мадам, в которых вы не разбираетесь. – Он посмотрел на Джека холодным немигающим взглядом. – А вот вам, Рэдли, следует разбираться в ситуации. Для вас, должно быть, не секрет, кто на моей стороне… и кто на вашей. – Губы его растянулись в подобии улыбки. – В последний раз вы совершили грубую ошибку, и она не пройдет вам даром. Вы нажили себе врагов. И этого достаточно, вот увидите.
С этими словами он круто повернулся на каблуках кругом и, вернувшись к экипажу, единым броском оказался на сиденье и велел кучеру трогать. Лошади сорвались с места, как только услышали над своими спинами свист хлыста.
– Он имел в виду «Узкий круг», не так ли? – Эмили поежилась, словно солнце спряталось за тучи, хотя оно по‑прежнему ярко светило. – Неужели это такая грозная сила?
– Не знаю, – честно признался Джек. – Но если это так, тогда это самый черный день для Англии.

Когда Питт ушел на работу, Шарлотта все еще оставалась в кухне. Посуда после завтрака была убрана со стола. Дэниел и Джемайма собирались в школу, Грейси у мойки домывала чашки.
Пятилетний Дэниел драматически покашливал, но никто не обращал на него внимания. Шарлотта была занята тем, что причесывала семилетнюю Джемайму. Мальчуган кашлянул сильнее.
– У Дэниела кашель, – решила помочь брату Джемайма.
– Да, я простудился, – подхватил мальчик и в подтверждение зашелся кашлем.
– Не делай этого никогда, ты сорвешь горло, – без всякого сочувствия сказала Шарлотта.
– Я уже сорвал, – согласился ее сын, глядя на нее ясными глазами.
Мать улыбнулась.
– Да, мой дорогой… Проведя маленькое расследование, я узнала, что у тебя сегодня арифметика, не так ли?
Дэниел был слишком юн, чтобы знать о спасительных уловках.
– Я не очень понимаю арифметику, – честно признался он. Яркое утреннее солнце играло на его блестящих каштановых волосах, обещавших быть такими же красивыми, как и у его матери.
– Ты ее поймешь, – убежденно ответила Шарлотта.
Лицо мальчика разочарованно вытянулось.
– С другой стороны, – продолжала Шарлотта, завязывая Джемайме ленту в волосах, – если ты действительно болен, то можешь остаться дома…
Мальчик просиял.
– В кровати, – заключила она. – А завтра посмотрим. Грейси приготовит тебе бульон из угря и немножко овсяной каши.
Дэниел был в отчаянии.
– За это время ты подтянешься по арифметике, – бессердечно добавила Шарлотта. – Джемайма поможет тебе.
– Да, я помогу тебе, – пообещала Джемайма. – Я знаю сложение.
– Мне, кажется, уже лучше, – сказал мальчик, сердито посмотрев на сестру. – Я постараюсь не заболеть.
Шарлотта расплылась в радостной улыбке и погладила его по голове, с удовольствием перебирая пальцами шелковистые волосики сына.
– Я так и знала, – похвалила она его.
Когда дети ушли, а Грейси закончила мыть посуду, Шарлотта вернулась к очередным делам. А их накопилось, к сожалению, немало, и почти все неотложные. Предстояло почистить кое‑что из одежды Томаса, а также вывести пятна крови с его рубашки – он как‑то порезался во время бритья. Это совсем просто – дать кашице из крахмала засохнуть, а потом стряхнуть, и пятен как не бывало. Спиртом с камфарой можно легко удалить жирные пятна на рукаве пиджака. Однако говорят, что лучшего средства, чем хлороформ, для удаления жирных пятен просто нет. Надо попробовать.
К тому же надо освежить кружева на черном платье, в котором она была на завтраке в доме Уинтропов, прежде чем вернуть его Эмили. Здесь пригодятся спирт и борная кислота. Она решила не посылать к мяснику за свежей желчью, хотя ей рекомендовали это как отличное средство. Предстоит заняться и перьями, они совсем потеряли вид, их надо немного завить; но щипцы для завивки волос для этого не годятся – очень опасны. Лучше всего использовать нож с ручкой из слоновой кости, вернее, как раз ручку. Это очень долгая и кропотливая работа, но ее необходимо проделать, иначе никто из родственников не будет выручать ее в нужных случаях, когда ей надо будет появиться в обществе хорошо и модно одетой. Не забыть бы смазать черные кожаные перчатки кусочком апельсина, а затем маслом для салата.
– Грейси, – позвала она, но когда убедилась, что та ее не слышит, снова, уже громче окликнула девушку: – Грейси!
– Да, мэм. – Девушка медленно повернулась от шкафа для посуды, лицо ее порозовело от испуга.
– Что с тобой? – спросила удивленная Шарлотта.
– Ничего, мэм, – поспешно ответила девушка.
– Хорошо, тогда разогрей утюги, и я займусь кружевом. А ты можешь очистить от пятен крови рубашку хозяина, ты знаешь как.
– Да, мэм. – Грейси послушно достала утюги и поставила их греться на плиту.
Шарлотта поднялась к себе наверх за перьями и по дороге прихватила нож с ручкой из слоновой кости. Был еще нож для масла, но он оказался слишком мал; подошел бы еще нож для разрезания торта, но лучше всего нож с ручкой из слоновой кости.
– Мэм? – вдруг сказала Грейси, когда Шарлотта вернулась.
– Да?
– О… нет, ничего. – Горничная, не рассчитав, плеснула слишком много спирта на пятно.
Шарлотта очень осторожно стала завивать перья с помощью ножа, когда вдруг заметила, что Грейси щедро поливает спиртом пятна крови на рубахе, а не жирное пятно на пиджаке, забыв о камфаре.
– Грейси! Что с тобой сегодня? Что‑то случилось? А ну‑ка рассказывай, пока ты окончательно не довела все до полной катастрофы.
Щеки Грейси пылали, глаза были полны страха, а лицо говорило о том, что случилось что‑то невероятное. Но бедняжка не проронила ни слова.
Шарлотта наконец сама испугалась. Она очень любила Грейси; пожалуй, даже сама не знала, как сильно, до этого момента.
– Что случилось? – Голос ее прозвучал резче, чем она того хотела. – Ты больна?
– Нет. – Грейси прикусила губу. – Я что‑то узнала про джентльмена, который ходит в парк за женщинами. – Девушка шумно глотнула воздух. – Я заставила разговориться одну из них. – В глазах Грейси было отчаяние. Она врала своей хозяйке, не совсем врала, но все же не говорила всю правду, и за это ненавидела себя. – Она рассказала, что в парк приходил один джентльмен, который бил девушек, бил очень сильно. И что, может быть, его убил сутенер, а другой джентльмен знал это, может, даже видел, и поэтому его тоже убили.
В это мгновение Шарлотта думала лишь о том, что все действительно так и могло быть, как рассказывает Грейси, и, почувствовав надежду, порадовалась за Томаса.
– Вполне возможно, – живо согласилась она. – Все могло быть именно так.
Грейси как‑то виновато улыбнулась.
И тут Шарлотту, как обухом, ударила догадка.
– Грейси! Ты сама пошла и все это разведала? Ты сделала это, говори?
Глубоко несчастная девушка опустила глаза и уставилась в пол, ожидая кары.
– Ты пошла ночью в парк и отыскала одну из этих женщин, не так ли?
Грейси не оправдывалась.
– Глупая непослушная девчонка! – не выдержала Шарлотта. – Разве ты не понимала, какой опасности подвергалась?
– Что они сделают с хозяином, если он не поймает Палача? – Грейси боялась поднять глаза на Шарлотту.
Ее хозяйка была уже на грани паники. Если все, что рассказала Грейси, правда, то она не простит себе того, что так мало бывала дома и не помогала мужу.
– Я собственными руками избила бы тебя. Это такой риск! – Шарлотта не могла успокоиться. – Если ты еще раз сделаешь что‑либо подобное, я за себя не ручаюсь. А теперь скажи: как я могу сказать об этом хозяину? Ведь я должна сказать ему, что ты ночью одна ходила в парк! Ты можешь мне ответить?
Грейси печально покачала головой.
– Мне придется поломать голову, чтобы что‑то придумать.
Грейси покорно кивнула.
– Да не стой же как истукан и не мотай головой. Лучше подумай, что делать. Займись‑ка чисткой пятен и думай, как нам быть. Давай хотя бы обрадуем хозяина, почистив его одежду.
– Да, мэм.
Грейси подняла голову и нерешительно улыбнулась. Шарлотта ответила тем же. Сначала они улыбались сдержанно, а потом – широко и понимающе, как единомышленники.

Вторую половину дня Шарлотта провела в новом доме. Каждый день приносил новые, близкие к катастрофе неожиданности и, казалось бы, неразрешимые проблемы. С лица мастера, руководившего ремонтом, не сходило выражение мрачной озабоченности, он то и дело качал головой, выражая этим перманентное сомнение, и закусывал губу, даже не дослушав до конца то, что Шарлотта пыталась ему сказать. Хотя вскоре, обзаведясь авторитетным каталогом, она с большим успехом могла обосновывать свои аргументы и понемногу завоевывала его ворчливое одобрение.
Главная проблема была в ее попытках выиграть время. Шарлотта поторопилась продать их старый дом в Блумсбери, и теперь они должны были освободить его через четыре недели, тогда как новый дом еще не был полностью готов для переезда. Большинство основных работ, правда, были закончены. Указания тетушки Веспасии были выполнены мастером со всей возможной точностью – воссоздан карниз, на потолке красовалась новая роза для люстры. Но комнаты оставались без штукатурки и обоев, а вопрос о ковровых покрытиях даже не возникал, хотя в советах не было недостатка.
Во время их разговоров с Эмили Шарлотте казалось, что все вопросы цвета обоев для той или другой комнаты решены, но потом опять начинались сомнения. Шарлотта сознавала, что, как бы она ни старалась, ее мысли были часто заняты совсем другими проблемами. Она не могла не знать, какая кампания велась в газетах, сколько упреков высказывалось в адрес полиции и того, кто персонально отвечал за расследование убийств в Гайд‑парке. Это была великая несправедливость. Томас пожинал плоды того, что было посеяно убийствами в Уайтчепеле, ирландским терроризмом и многими прочими проблемами. В обществе было неспокойно, в воздухе чувствовалась близость политических перемен, росла нищета, из Европы проникали анархические идеи, росли опасения в прочности трона, на котором сидела дряхлеющая королева, находящаяся в вечном трауре после смерти принца‑консорта, а наследник беспечно прожигал жизнь, тратя время и деньги на карты, лошадей и женщин. Обезглавленные трупы в Гайд‑парке как бы сфокусировали в себе все, что происходило вокруг.
Возможно, осознание этого как бы успокаивало совесть, но служило слабым оправданием. Томас был новичком на своем новом месте. Это понял бы Драммонд – он являлся джентльменом и членом «Узкого круга», пока не порвал с ним, рискуя многим; он был также личным другом многих равных себе и выше себя. А Томас никем таким не был и не станет. Каждый его шаг – это личное завоевание, необходимость доказывать, кто он. И так будет всегда.
Шарлотта окинула взглядом комнату, но не могла ни на чем сосредоточиться. Хорошо ли будут смотреться здесь зеленые обои или этот цвет слишком холодный? С кем она могла посоветоваться? Мать слишком занята романом с Джошуа, к тому же она не очень хочет встречаться с Шарлоттой и вспоминать о своем с ней разговоре. Эмили поглощена делами Джека и политической предвыборной борьбой. Томас так много работает, что они почти не видятся – лишь в те короткие моменты вечерами, когда он возвращался домой усталый и голодный. Но сегодня она сделает исключение, что бы там ни было, и сообщит ему то, что рассказала ей Грейси. Только надо решить, как лучше это сделать. Что касается домашних дел, то она ни в коем случае не должна его беспокоить, даже если у него и могут быть свои пристрастия относительно цвета обоев. В их супружеской жизни ему обычно что‑то или нравилось, или не нравилось, иных соображений он никогда не высказывал.
Шарлотте вдруг почему‑то вспомнился обрывок разговора на поминках у Уинтропов. Она беседовала с Миной Уинтроп об интерьерах. Это получилось случайно, но ей показалось, что ее собеседница с удовольствием обсуждала с ней ее проблемы с ремонтом дома и, судя по ее замечаниям, неплохо разбиралась в этом; более того, у нее был определенный талант художника по интерьерам. Возможно, ей следует посоветоваться с Миной. Ее визит к ней поможет убить двух зайцев: во‑первых, получить совет, а во‑вторых, узнать хоть что‑то, могущее помочь Томасу. После сведений, добытых Грейси, очень важно побольше узнать о капитане Уинтропе, его вкусах и привычках.
Ей не пришлось колебаться, она сразу же приняла решение. Ее наряд мало подходил для нанесения визитов, но у нее не было времени для переодевания, тем более что для этого надо было возвращаться в Блумсбери. Было бы неразумно нанимать кэб. Шарлотта наскоро ополоснула лицо, поправила прическу и направилась к ближайшей остановке омнибуса.
Она не задумывалась над тем, не будет ли выглядеть дерзостью ее неожиданный визит, до тех пор пока не очутилась на крыльце дома покойного Оукли Уинтропа. Увидев опущенные шторы на окнах и темный венок на двери, Шарлотта только теперь подумала, чем же она объяснит свой визит.
– Да, мэм, – сказала горничная почти шепотом.
– Добрый день, – ответила Шарлотта, чувствуя, как краснеет. – Миссис Уинтроп несколько дней назад была так любезна дать мне один великолепный совет. Теперь я снова нуждаюсь в ее помощи и была бы рада, если бы вы доложили обо мне и узнали, не уделит ли она мне несколько минут. Если это ей неудобно, я все пойму и не обижусь. Мне крайне неприятно, что я заранее не договорилась с ней. Ее любезность заставила меня забыть о приличии и манерах.
– Я спрошу у мадам, – ответила горничная, недоверчиво глядя на Шарлотту. – Но я не уверена, поскольку в доме траур.
– Я все прекрасно понимаю, – согласилась Шарлотта.
– Как доложить о вас, мадам?
– О… я – миссис Питт. Мы познакомились на поминках в доме лорда и леди Уинтроп. Я была там вместе с леди Веспасией Камминг‑Гульд.
– Да, мэм. Прошу вас, подождите здесь. Я доложу.
Оставив Шарлотту в холле, она поспешно удалилась.
Вскоре вместо горничной к ней вышла сама хозяйка. Мина Уинтроп была в том же глухом черном платье с кружевными ниспадающими манжетами. Высокая, одного роста с Шарлоттой, рядом с ней она казалась тоненькой и субтильной, с почти прозрачной кожей и нежной хрупкой шеей. У нее был усталый вид, под глазами темные круги, словно, уединясь в спальне, она плакала до изнеможения. Однако при виде Шарлотты Мина искренне обрадовалась.
– Как это мило с вашей стороны – навестить меня, – сразу же сказала она. – Не представляете, как это ужасно – целыми днями сидеть одной, не видя никого, кроме редких визитеров с соболезнованиями. Кажется, мне самой не положено еще выходить. – Она слабо улыбнулась, несколько смущенно, словно ища у Шарлотты понимания. – Возможно, я не должна говорить так и даже думать, но горю не поможешь, запершись в доме с зашторенными окнами.
– Я уверена, что этим не поможешь, – согласилась Шарлотта, испытывая к бедняжке симпатию и жалость. – Было бы лучше, если бы общество предоставило каждому самому справляться со своей бедой так, как он сам считает наилучшим для него. Но боюсь, этого никогда не будет.
– О, это было бы чудом, – сказала Мина. – Я даже не смею мечтать об этом. Как я рада, что вы пришли! Пожалуйста, пройдемте в гостиную. – Она повернулась, приглашая гостью следовать за ней. – Сейчас там полно солнца, и я не позволила опустить шторы, если, конечно, не пожалует моя свекровь. Но это маловероятно.
– С удовольствием. Судя по вашим словам, это очень красивая комната, – охотно согласилась Шарлотта, следуя за хозяйкой через холл по коридору. Она заметила, как неестественно прямо держалась Мина, словно ей было трудно сгибаться. – Именно о комнатах я и хотела с вами посоветоваться.
– Неужели? – Мина указала гостье на стул в действительно очень красивой, залитой полуденным солнцем гостиной. – Пожалуйста, чем я могу вам быть полезна? Не хотите ли выпить чашечку чаю, пока мы будем беседовать?
– О, с удовольствием, – живо откликнулась Шарлотта, потому что ей очень хотелось пить после поездки на омнибусе и еще потому, что таким образом она могла задержаться подольше, не придумывая предлогов.
Мина быстро позвонила и, когда вошла горничная, распорядилась принести чай, сэндвичи и торт. После этого она села и, повернувшись к Шарлотте, вся обратилась во внимание. Сидела она прямо на краешке стула, сложив на коленях кисти рук, почти полностью скрытых кружевами манжет. Лицо ее выражало искренний интерес.
Шарлотта остро ощутила трагедию этого дома – в неестественной тишине, царившей в доме, в напряжении самой хозяйки, скрываемом под маской спокойствия. И тем не менее она начала рассказывать о предстоящем переезде своей семьи в новый дом, о всех связанных с этим заботах и о том, как бы ей хотелось, чтобы все получилось хорошо.
– Я просто не могу решить, можно ли выбрать для столовой зеленый цвет обоев или он будет слишком холодным, – наконец сказала она.
– А что думает ваш муж? – поинтересовалась Мина.
– Ничего. Я даже не спросила у него, – беспечно ответила Шарлотта. – Не думаю, что он выскажет свое мнение, прежде чем увидит. А потом, боюсь, что он, как всегда, не одобрит. Хотя, ручаюсь, не сможет даже объяснить почему.
Мина осторожно пожала плечами.
– У моего мужа всегда было свое собственное мнение. Я была очень осторожна, решаясь на какие‑либо перемены. – На ее лице внезапно появилось выражение вины и боли. – Порой, боюсь, мой вкус был вульгарным.
– Этого не может быть! – горячо возразила Шарлотта. – Возможно, вкусы вашего мужа были слишком консервативными. Мужчины не любят перемен, даже если те явно к лучшему.
– Вы очень добры, и я, должно быть, ошибаюсь. Когда он был в плавании, я решила переменить обои в комнате для завтрака. Я не должна была этого делать, не посоветовавшись с ним. Он был рассержен, когда вернулся и увидел, что я сделала.
– Перемена была к худшему? – спросила Шарлотта, раздумывая, стоит ли продолжать дальше, если этот разговор столь расстроил хозяйку. Она понимала, как невыносимо больно вспоминать о размолвке с тем, кого уже нет в живых, тем более когда размолвка не кончилась примирением. Шарлотте захотелось отвлечь и успокоить бедную женщину, но она не знала как.
– Боюсь, что да, – тихо ответила Мина и задумалась. Несмотря на дрожь в ее голосе, воспоминания, кажется, были не слишком болезненными. – Я оклеила комнату прелестными обоями теплого желтого цвета. Она во всякую погоду казалась залитой солнцем и так нравилась мне.
– Очевидно, это было очень красиво! – искренне воскликнула Шарлотта. – Но вы говорите о ней в прошедшем времени. Ваш муж настоял, чтобы сменили эти прелестные обои?
– Да. – Мина на мгновение отвернула лицо. – Он посчитал этот цвет вульгарным, особенно если его много. Мебель в комнате осталась прежней, из красного дерева. Таким образом… – Мина неожиданно умолкла. Неужели и теперь она вынуждена извиняться и все объяснять? – …закончить отделку комнаты не удалось: Оукли запер ее на ключ и не велел открывать до тех пор, пока не будут переклеены обои. Все должно быть как прежде. Хотите взглянуть?
– О, с удовольствием! – воскликнула Шарлотта, живо вскакивая со стула. – Я сгораю от любопытства. – Не только потому, что ей действительно хотелось посмотреть комнату, но еще больше ее интересовало, что так оскорбило вкус Оукли Уинтропа, что он пошел на откровенную размолвку с женой. Ведь он так и оставил вопрос нерешенным!
Мина, проведя гостью по коридору через холл, направилась в другую половину дома. Дверь в комнату не была заперта, и хозяйке достаточно было легонько толкнуть ее рукой, чтобы та открылась. Она не стала входить в нее, а остановилась и слегка отступила назад, давая Шарлотте возможность увидеть комнату. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Шарлотта убедилась, что прелестней комнаты она еще не видела. Мина была права – она была залита солнцем, но не это было главное. Здесь был простор, изящество и та чарующая простота, которые успокаивали глаза, давали возможность почувствовать прелесть домашнего уюта.
– Да у вас просто талант! – не удержалась Шарлотта. Она повернулась к Мине, которая так и не перешагнула порог, однако лицо ее выражало счастливое удивление.
– Вы так считаете? – все еще не веря, переспросила та с явным удовольствием.
– Я действительно так считаю, – заверила ее Шарлотта. – Я мечтаю о такой комнате. Если это дело ваших рук, то у вас настоящий талант декоратора. Я так рада, что встретилась с вами именно тогда, когда мой новый дом еще не отделан и комнаты не оклеены обоями!.. Если вы позволите, я оклею свою столовую именно такими – теплыми желтыми. Можно мне сделать это? Прошу, сочтите это за комплимент, а не за недостойную дерзость.
Мина сияла, как ребенок, неожиданно получивший подарок.
– О, я буду лишь польщена, миссис Питт. Прошу, не думайте, что я способна обидеться на вас. Это самое приятное, что вы могли мне сказать.
Взволнованная и растроганная, она неожиданно отступила назад, не заметив за своей спиной горничную с подносом. Шарлотта не успела предупредить ее, и Мина рукой задела чайник. Горничная вскрикнула и уронила поднос на пол. Закрыв от испуга лицо фартуком, она запричитала. Мина вскрикнула от боли.
Шарлотта сразу поняла, что произошло, увидев мокрый рукав платья Мины от пролившегося на ее руку кипятка.
– Скорее! – Она схватила Мину за другую руку. – Где у вас кухня?
– Там, – указала налево хозяйка дома, морщась от боли.
Горничная продолжала рыдать, но никто не обращал на нее внимания.
Шарлотта подтолкнула Мину в сторону кухни, но тут ей в голову пришла лучшая мысль. На столике в холле стояла большая ваза с букетом лилий. Она буквально подтащила Мину к столу и, прежде чем та поняла что‑нибудь, быстро вынула из вазы букет и сунула обваренную кисть Мины в холодную воду, в которой стояли цветы.
– Ах! – вскрикнула женщина, но лицо ее тут же разгладилось. – О, спасибо, – облегченно вздохнула она.
Шарлотта, ободрив ее улыбкой, наконец повернулась к горничной.
– Перестаньте! – громко крикнула она ей. – Никто вас не винит, это просто несчастный случай. Перестаньте издавать эти ужасные звуки и помогите, чем можете. Отправляйтесь немедленно в кухню и пришлите кого‑нибудь убрать осколки и вытереть пол, а сами принесите пузырь со льдом, полотенце, намоченное в холодной воде – хорошо отжатое! – и питьевую соду. А также захватите еще одно полотенце, чистое и сухое. И сделайте это быстро. Идите.
– Да, мисс. Сейчас, мисс, – ответила девушка, подняв на Шарлотту заплаканное лицо, но с места не сдвинулась.
– Иди, Гвиннет, – приказала Мина. – Делай то, что тебе велят.
Как только девушка ушла, Шарлотта вынула руку пострадавшей из воды.
– Надо подойти к свету и проверить, сильный ли ожог. – Она подвела ее к горевшему канделябру, зажженному среди дня, ибо окна были закрыты шторами. Не спросив у Мины разрешения, быстро расстегнула манжет и обнажила кисть ее руки.
– О! – вскрикнула от неожиданности Мина.
У Шарлотты перехватило дыхание. Не от ожога, а от большого синяка и темных пятен, похожих на следы пальцев. Ожог дал лишь небольшое покраснение, волдырей не было.
Мина буквально окаменела, парализованная страхом, затем лицо ее вспыхнуло, в глазах появились отчаяние и стыд.
– Могу я чем‑то помочь вам? – не раздумывая, в порыве сострадания спросила Шарлотта. Масса вопросов мгновенно родились в ее голове, и ни один из них она не посмела бы задать: верны ли слухи, которые принесла Грейси из парка, как объяснить необычную заботу Барта Митчелла о сестре, его едва скрываемый гнев и страх в глазах Мины.
– Помощь! О нет… Всё, всё в порядке… – Мина остановилась.
– Вы уверены? – Шарлотту буквально жгло желание узнать, кто так жестоко мог сжать хрупкую кисть этой женщины. Неужели капитан Уинтроп? Знает ли об этом Барт, а если да, то когда узнал – до или после гибели Уинтропа?
– Да, уверена, – промолвила, затаив дыхание, Мина и отвернулась. – Со мной все в порядке. Уже почти не болит.
Шарлотта так и не поняла, говорит женщина об ожоге или о безобразном синяке. Ей хотелось бы взглянуть на другую ее руку, на ее хрупкую шею, скрытую кружевным рюшем, на плечи, спину. Вот почему она так неестественно прямо держалась, так медленно ходила… Но ничего этого Шарлотта сделать не смела. Это было бы непозволительно грубым вмешательством с ее стороны и разорвало бы тонкие нити их едва намечающейся дружбы.
– Возможно, вам следует обратиться к врачу? – лишь встревоженно спросила она.
Рука Мины коснулась рюша у шеи, но она отрицательно покачала головой, и их глаза встретились. Хозяйка дома снова надела маску.
– Нет, благодарю вас. Думаю, все заживет и так. – Она слабо улыбнулась. – Ваша быстрота и сообразительность просто спасли меня. Я так благодарна вам.
– Если бы я не заставила вас показать мне вашу прелестную комнату, этого бы не случилось, – промолвила Шарлотта, включаясь в игру. – Вам надо сесть и, может быть, что‑нибудь выпить. Это все же было потрясением.
– Да, да, это прекрасная мысль, – поспешно согласилась Мина. – Я надеюсь, вы еще останетесь? Я была плохой хозяйкой, такой неуклюжей…
– Я с удовольствием останусь, – немедленно согласилась Шарлотта.
Они стояли у дверей в гостиную, когда открылась входная дверь и вошел Барт Митчелл. Сначала он посмотрел на Мину, на ее поднятый рукав и лишь потом взглянул на Шарлотту. Лицо его было встревоженным. Странно, но он ничего не сказал.
– Миссис Питт навестила меня, Барт, – нарушила наступившее молчание Мина. – Это так мило с ее стороны.
– Добрый день, миссис Питт.
Пристальный взгляд голубых глаз на мгновение остановился на лице Шарлотты, но он тут же снова перевел его на сестру.
– Я обварила руку кипятком, – медленно произнесла Мина, словно считая себя обязанной объяснить ему все. – Миссис Питт так быстро помогла мне…
В эту минуту, словно в подтверждение ее слов, появилась Гвиннет с полотенцами. Она вопросительно посмотрела на Шарлотту.
Мина протянула ей больную руку. Обожженное место заметно покраснело – это было видно там, где его не скрывал зловещий синяк.
– Разрешите мне помочь. – Барт, положив трость и шляпу на кушетку, взял мокрое полотенце и, прижав его к обожженной руке Мины, ждал, когда Шарлотта обвяжет компресс сухим полотенцем. Загорелые тонкие и сильные пальцы Барта действовали удивительно осторожно, будто он обращался с чем‑то необычайно хрупким и драгоценным.
– Спасибо, миссис Питт, – сказал он, когда рука Мины была благополучно перевязана. – Учитывая случившееся, мне кажется, миссис Уинтроп необходимо прилечь. Она не отличается крепким здоровьем…
– Это такой пустяк, – попыталась было возразить Мина, но тут же испуганно умолкла. – Мне стыдно, что я даже не угостила вас чаем, – растерянно произнесла она, как бы пытаясь ухватиться за это нарушение светского этикета как предлог, чтобы не думать о чем‑то неизмеримо более важном, что так тревожило ее. – Я виновата, что разлила кипяток.
– Я сам угощу миссис Питт чаем, дорогая, не беспокойся, – успокоил ее Барт, пристально глядя на нее. – Ты должна лечь и отдохнуть. Забинтованной руке будет удобней лежать на подушке. Если ты будешь сидеть с ней за столом, повязка ослабеет и сползет.
– Да… да, ты, пожалуй, прав, – неохотно согласилась Мина, но не торопилась уходить. Глазами, полными тревоги, она смотрела то на Барта, то на Шарлотту.
– Возможно, надо позвать врача, – еще раз предложила Шарлотта.
– Нет, нет, – решительно замотал головой Барт. – В этом нет никакой необходимости. Ты прекрасно выглядишь. – Он улыбнулся широкой улыбкой. – Если Мина наконец послушается и приляжет отдохнуть, я буду счастлив угостить вас чаем, миссис Питт. Прошу. Разрешите пригласить вас в гостиную.
Шарлотте не оставалось ничего другого, как принять предложение Барта, а Мине – направиться в спальню. Горничная Гвиннет к этому времени сообразила, что ей надо приготовить чай. Правда, к этому часу она всегда его готовила. Поэтому вскоре девушка появилась в гостиной с подносом, поставила его на столик и, сделав книксен, поспешно удалилась.
Когда чай был разлит, Барт, откинувшись на стуле, внимательно посмотрел на Шарлотту своими умными, все понимающими глазами.
– Весьма великодушно с вашей стороны навестить дом, в котором царит глубокий траур, миссис Питт, – сказал он.
Шарлотта ждала этих слов.
– Я сама пережила траур, мистер Митчелл, – с готовностью ответила она. – И тоже тяжело переносила горе, хотя рядом со мной были мать и сестра. Я искала возможности поговорить с кем‑нибудь, но не шепотом и не о смерти. – Она отпила глоток чая. – Конечно, я не могу знать, так ли себя чувствует миссис Уинтроп, но мне казалось вполне справедливым дать ей возможность проверить это, если она того пожелает.
– Ваше признание удивляет меня, – откровенно сказал Барт. Его глаза все так же пристально следили за лицом Шарлотты. – Мина была предана Оукли. Мне кажется, многие не понимают, чего ей стоит носить эту маску спокойствия.
В какой степени он лгал ей? Теперь у нее не было сомнений, что он видел синяки на руке сестры. А сколько их всего, и не только на руке? Догадывается ли он об этом или точно знает?
– Каждый из нас по‑своему превозмогает горе, – улыбнулась ему Шарлотта; беззаботный тон, которым она это произнесла, должен был скрыть то напряжение, которое она испытывала под его изучающим взглядом. – Иногда помогает, когда человек возвращается к прежним, привычным заботам. Миссис Уинтроп показала мне прекрасную комнату для завтрака. Она прелестна. Я не видела ничего лучше.
Лицо Барта стало серьезным.
– О, да. У Мины талант – она тонко чувствует прекрасное, игру красок. – Он продолжал следить за лицом Шарлотты, словно читал его, ловил каждую ее реакцию на его слова, пытаясь догадаться, что  заставило ее начать разговор о комнате.
– Я уверена, что капитану Уинтропу она понравилась бы, если бы он к ней немного привык, – закончила свою мысль Шарлотта, так же прямо посмотрев на Барта. Между ними безмолвно, но ощутимо витали воспоминания об ужасных синяках, унижении, перенесенном Миной, и ее постоянном чувстве стыда. Что она сказала Барту и, самое главное, когда? До смерти мужа или… после?
Барт хотел было что‑то сказать, но передумал.
– Я накануне переезда в новый дом, – пояснила Шарлотта, чтобы прервать молчание. Разговор не получился, и оба чувствовали это. Но они должны были о чем‑то говорить. Какие мысли теснились в его голове?
Шарлотта задумчиво улыбнулась.
– Конечно, мой муж всю заботу об отделке комнат предоставил мне. В данный момент я ломаю голову над цветом обоев для столовой. Выбор зависит не только от того, что мне нравится именно этот цвет. Речь идет и о том, насколько он практичен.
– Дилемма, – понимающе сказал Барт. – И что же вы решили?
Снова наступила пауза.
Странно, но ей показалось, что он спрашивает ее не о цвете обоев, а пытается узнать, что она намерена делать дальше, узнав о синяках на руке бедной Мины: продолжать и дальше этот разговор, или просто забыть об этом.
Поэтому Шарлотта ответила не сразу на его вопрос. Наконец она смело взглянула в немного удивленные глаза мистера Митчелла и честно ответила:
– Я думаю, мне надо посоветоваться с мужем.
Лицо Барта не дрогнуло.
– Мне следовало ожидать такого ответа, – сдержанно произнес он ровным голосом.
Ответив Барту, Шарлотта, однако, не ожидала, что на нее тут же обрушится шквал самых противоречивых чувств. Здесь были гнев на Оукли Уинтропа, оказавшегося таким жестоким грубияном, и уверенность в том, что Грейси была права – он не только грубиян, но и садист; жалость к бедняжке Мине, первой сполна испытавшей это на себе и теперь постоянно пребывавшей в страхе, что мужа мог убить ее брат Барт, и это вот‑вот откроется; собственный страх за Барта Митчелла, который сидит сейчас с ней за одним столом; и, что совсем странно, почему‑то страх за себя.
Молчание стало гнетущим.
– Поскольку это не только мой, но и его дом, будет справедливым узнать и его мнение, – продолжала Шарлотта глухим голосом. Легкая улыбка удивления скользнула по губам Барта.
– По тому, как вы подбирали слова для ответа, должен ли я думать, что вы не всегда следуете вкусам мужа? Я вас правильно понял, миссис Питт?
– Да, пожалуй, это так.
– Вы волевой человек, миссис Питт. И, видимо, смелый.
Шарлотта встала и попыталась улыбнуться.
– Эти качества не всегда делают женщину привлекательной, – сказала она небрежно. – Вы были чрезвычайно любезны и гостеприимны в такой нелегкой ситуации. Благодарю вас.
Барт тоже встал и отвесил полупоклон.
– Благодарю вас за доброе отношение к моей сестре, особенно сейчас.
– Для меня это было удовольствием, – спокойно ответила Шарлотта и тоже кивнула.
Барт проводил ее до двери, которую открыла перед ней горничная, подав накидку. Покинув дом Уинтропов, Шарлотта быстро пошла по Керзон‑стрит к остановке омнибуса. Голова ее была полна вопросов.

Питт пришел поздно, и Шарлотта не находила себе места, дожидаясь его. Грейси ушла спать, дети тоже давно уснули. От нетерпения Шарлотта ничем не могла заняться, хотя домашней работы было полно – в ее корзинке лежал целый ворох штопки, и надо было еще написать несколько писем.
Вместо этого она бесцельно слонялась по кухне, хватаясь то за одно, то за другое. Принялась было чистить плиту, но, не закончив, бросила, что‑то переложила из одной банки в другую, наконец уронила на пол коробку с чаем и стала поспешно собирать рассыпавшийся по полу чай, благо никто не мог видеть ее за этим занятием. Наконец пол стал абсолютно чистым, потом она вымоет его горячей водой.
Наконец она услышала звук ключа в замке, отряхнула платье, убрала со лба упавшие прядки волос и побежала в прихожую встречать мужа. Первой его реакцией был испуг. Томас решил, что что‑то случилось, но, увидев лицо жены, крепко обнял ее и прижал к себе. Наконец она легонько оттолкнула его.
– Томас, сегодня я узнала нечто очень важное.
– Ты о новом доме, конечно? – постарался он проявить интерес к тому, что в последнее время ее больше всего занимало, но Шарлотта по его голосу поняла, как он устал.
– Нет, это совсем другое, – отмахнулась она. – Я была сегодня у Мины Уинтроп, решила посоветоваться относительно обоев.
– Что? – Томас не поверил своим ушам. – Что ты хочешь сказать? Невероятно!
– Посоветоваться, как их выбрать, – нетерпеливо повторила Шарлотта, ведя мужа за собой в кухню. – А не как их клеить.
Томас был окончательно сбит с толку.
– Как миссис Уинтроп может знать, какой цвет обоев тебе нужен?
– У нее талант декоратора.
– Откуда тебе это известно? – Томас сел за стол. – Почему чай на полу?
– Это, должно быть, я рассыпала, – небрежно ответила Шарлотта. – Я разговаривала с ней еще на заупокойной молитве по ее мужу. А сегодня я навестила ее… Ты слушаешь меня, Томас? Это очень важно.
– Слушаю. Ты не поставишь чайник на огонь? Я бог знает сколько времени не пил чаю.
– Уже стоит. Сейчас я заварю чай. Ты голоден?
– Я слишком устал, чтобы есть.
Шарлотта быстро налила в таз холодной воды, что‑то незаметно всыпала туда и поставила таз у его ног.
– Опусти ноги, – сказала она как можно безразличней.
– Я теперь не так много хожу, как прежде, – улыбнулся Томас. – Ты забыла, что теперь я начальник. – Он нагнулся, расшнуровал ботинки и с удовольствием снял их.
– Разве у начальников не болят ноги?
Томас, еще раз улыбнувшись, сунул ноги в таз.
– Что ты насыпала в воду?
– Как всегда, морскую соль… Миссис Уинтроп была избита. Ее муж был садистом, и ему нравилось избивать женщин. Я имею в виду проституток.
– Что ты сказала? – Он быстро посмотрел на нее. – Как ты это узнала? Она сама сказала тебе?
– Конечно, нет. Она ошпарила руку кипятком. Я расстегнула манжет, чтобы посмотреть на ожог, и увидела, что ее рука вся в синяках.
– Несчастный случай…
– Нет, я видела отчетливые следы пальцев. Я уверена, что у нее такие же синяки на шее и, видимо, по всему телу. Вот почему она носит высокий ворот, закрывающий шею, и длинные, закрывающие руки кружевные манжеты. Она скрывает свои синяки.
– Как ты можешь быть так уверена в этом? Ты ведь ничего не знаешь.
– Знаю. Более того, я уверена, что об этом знает и Барт Митчелл, ее брат.
– Каким образом ты это узнала?
– Я разговаривала с Миной, видела ее лицо. Ей было мучительно стыдно, она смущалась. Конечно, она не рассказывала мне, как это произошло, что обязательно сделала бы, если бы синяк был случайным. Но в синяке повинен ее муж! Бравый капитан, достопочтенный Оукли Уинтроп избивал свою жену.
– Почему ты думаешь, что Митчелл знает об этом?
– Он тоже видел синяк – и, разумеется, ничего не сказал. Если бы он не знал, то непременно спросил бы ее, что случилось, откуда такой страшный синяк.
– Возможно, он сам избил ее.
– Зачем ему это делать? И к тому же она боится за него. Томас, я уверена в этом. Она с ужасом думает, что это он убил Уинтропа.
– Кажется, ты сама не очень веришь в это, – скептически возразил Питт. – Люди часто говорят, что в чем‑то уверены, хотя на самом деле лишь предполагают, что это так. Это отнюдь не означает полную уверенность. Твой чайник кипит.
– Ничего, пусть покипит, – махнула Шарлотта рукой. – Томас, Мина боится, что Барт убил Оукли Уинтропа за то, что тот так жестоко обращался с ней.
– Понимаю, – задумался Питт. – А как тебе стало известно о человеке, избивавшем проституток в парке? Неужели об этом тебе сказала Мина Уинтроп?
– Конечно, нет.
– Я жду ответа.
Шарлотта шумно вздохнула.
– Томас, пожалуйста, только не сердись… Она сделала это только потому, что очень тревожится за тебя. Если ты не простишь ей этого, я никогда тебе этого не забуду.
– Не прощу что? – Томас от удивления поднял брови.
– Если ты ее не простишь…
– Кто это? Эмили?
– Мне лучше не говорить.
Ей бы в голову не пришло взвалить это на Эмили, но это был прекрасный выход. Томас не несет ответственности за поступки Эмили.
– Как она узнала это? – Томас был очень серьезен. – Скажи мне, по крайней мере, правду.
– Она пошла вечером в парк, и одна из проституток рассказала ей об этом. Я хочу сказать, они разговорились, и, конечно…
– Конечно, – сердито передразнил ее Томас. – Джек знает об этом? Боюсь, что это не очень поможет ему в предвыборной борьбе.
– Нет, он не знает, и ты ничего ему не скажешь!
– Не собираюсь.
– Обещай.
– Обещаю. – Томас улыбнулся, хотя улыбаться было нечему.
– Спасибо, милый.
Шарлотта повернулась к плите и стала готовить мужу чай. Когда чай настоялся, она налила кружку и молча поставила ее перед ним.
Так же молча она ждала, когда он наконец вынет ноги из таза, и тут же подала ему согретое полотенце.
– Спасибо, – сказал он, помолчав.
– За чай, – серьезно спросила Шарлотта, – или за полотенце?
– За информацию. Бедная миссис Уинтроп.
– Что ты намерен делать?
– Выпью чай и лягу спать. Сегодня я более не способен что‑либо решать.
– Мне очень жаль. Лучше бы я погодила с этой новостью.
Томас наклонился и поцеловал ее. На какое‑то время Мина Уинтроп и ее беды были забыты.

Утром следующего дня, когда едва рассвело, Билли Сауэрбаттс, как всегда, отправился на своей повозке по Найтсбридж в сторону Гайд‑парк‑корнер, но вдруг был вынужден остановиться из‑за образовавшейся впереди пробки. Это вывело его из себя. Какой смысл было вставать в такую рань, чтобы застрять здесь и проторчать неподвижно бог знает сколько времени, как адмирал Нельсон на своей колонне? И все из‑за того, что какой‑то идиот остановил движение…
Из толпы раздавались сердитые крики, ругань, чья‑то испуганная лошадь подалась назад, отчего две повозки столкнулись и сцепились колесами. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения. Билл спрыгнул с повозки и, привязав лошадь к ограде парка, решительно стал пробираться сквозь толпу к злополучному кабриолету, преградившему всем путь. Он, однако, страшно удивился, когда увидел, что у экипажа не было лошади, пустые оглобли лежали на земле, словно кто‑то сам на себе притащил кабриолет, а потом бросил на полдороге. Теперь он лежал здесь, накренившись, перекрыв движение.
– Идиот! – выругался Билли. – Кто мог бросить его здесь?.. Эй, что с вами? Тут не место, чтобы спать. – Билли обошел склоненную фигуру на сиденье среди кучи какого‑то тряпья. – Эй, проснись, парень, и убирайся отсюда. Ты задержал движение на целой улице.
Билли наклонился и потряс человека за плечо. Он сразу же ощутил что‑то липкое и мокрое. Отшатнувшись, он увидел кровь на своей руке. Уже рассвело, и он пригляделся к сидящему человеку. У него не было головы.
– Господи Иисусе, Пресвятая Дева Мария! – воскликнул перепуганный Билли и, зацепившись за оглоблю, упал.

Глава шестая

Сидя за столом, Питт уставился на стоявшего перед ним Телмана. Ему казалось, что руки и ноги его онемели, словно от удара свалившейся на него каменной плиты, и не болят лишь потому, что он все еще в шоке.
– На Найтсбридж, перед входом в парк, – повторил Телман. – И, конечно, без головы. – В это утро на лице инспектора не было обычной скептической ухмылки или скрытого торжества. – Он ехал домой после смены, но почему‑то оказался у парка. Это очень странно. – Телман впился глазами в лицо Питта. – Он живет там, где кончается омнибусный маршрут. Это за остановкой Шепердс‑буш. Так сообщили в омнибусной компании.
– Тогда что он делала на Найтсбридж близ парка? – задал, как положено, вопрос Питт. – Именно там его и убили, не так ли?
Телман припомнил последний разговор с шефом, настойчивость, с которой тот задал ему такой же вопрос относительно Арледжа, и полную его неудачу в поисках места, где Арледж был убит.
– Нет… По крайней мере, это не выглядит так, – поспешно ответил Телман. – Нельзя отрубить голову без крови, а ее было очень мало на сиденье повозки.
– Повозки? Какой? – тут же поинтересовался Питт.
– Обыкновенной, только без лошади, – ответил Телман.
– Как это без лошади? – Томас непроизвольно повысил голос. – Или это повозка, запряженная лошадью, или же тачка, которую толкают вручную.
– Я хочу сказать, что повозка не была запряжена, – раздраженно ответил Телман. – Но лошадь так и не нашли.
– Убийца отпустил ее?
– Очевидно.
– Что еще? – Питт откинулся в кресле, хотя удобнее от этого не стало. Сегодня ему в любом положении будет сидеть неудобно, такой денек выдался. – Я надеюсь, голову вы нашли, раз установили личность убитого и узнали, кто он и где живет. Его тоже прежде оглушили ударом? Полагаю, что это не ограбление, ибо у него ничего такого при себе не могло быть?
– Да, сначала ему нанесли удар, очень сильный, а затем аккуратно отрубили голову. Лучше, чем бедняге Арледжу. Он возвращался домой после работы, в униформе кондуктора, при нем были часы стоимостью фунтов пять. Кому пришло бы в голову грабить кондуктора омнибуса?
– Никому, – подавленно согласился Питт. – Вы уже навестили семью?
И без того узкие губы Телмана превратились в тонкую линию.
– Сейчас всего лишь половина девятого. – Инспектор умышленно не добавил «сэр». – Легранж уже отправился к вдове. Не думаю, что она чем‑нибудь нам поможет. – Сунув руки в карманы, он стоял и глядел на Питта. – Это явно маньяк. Способен напасть на любого, как только у него начнется приступ. Без всякой причины. Думаю, снова надо побывать в психиатрических больницах. Может, они отказали кому‑нибудь в помещении в больницу или кого‑то выпустили на время… – В его темных глазах, однако, было мало надежды на это. Но вдруг они зажглись огнем подлинного гнева. – Кто‑то же должен его знать! – яростно выкрикнул он. – Весь Лондон полон подозрительности, люди боятся собственной тени, никто никому не верит, но кто‑то из нас должен же его знать! Кто‑то видел его лицо после того, как он совершил убийство, знал о том, что этот парень не в себе. Может, видел даже орудие убийства или знал о нем. Иначе не может быть!
Питт нахмурился, словно не замечая взрыва гнева у коллеги. Он знал, что тот прав; он сам видел страх в глазах людей, слышал их резкие голоса, а в них – недоверие, беззащитность и упрек.
– А этот кабриолет, откуда он? – Питт выпрямился в кресле.
Вопрос застал Телмана врасплох, но он постарался скрыть это.
– Мы еще не знаем. Нет особых примет, трудно опознать.
– Что ж, скоро станет известно, кто его хозяин, но не похоже, чтобы кондуктор омнибуса ехал с работы домой в коляске, – задумчиво произнес Питт. – Отсюда вопрос: как он в ней оказался?
– Так же маловероятно, что коляска принадлежала нашему маньяку. – Телман иронично скривил губы. – Он слишком хитер.
Питт снова откинулся на спинку кресла и сам не заметил, как предложил Телману сесть.
– Опять же возникает вопрос: зачем ему понадобилась коляска? Если она не принадлежит ни ему, ни убитому, что ж, можно предположить, что он украл ее. Однако зачем ему для убийства понадобилась коляска?
– Чтобы перевезти тело из одного места в другое, – ответил Телман. – Что означает, что он мог убить его где угодно, как Арледжа.
– Да, но это означает, что убийство совершено в таком месте, которое могло выдать убийцу или где рискованно было оставить труп, – промолвил Питт, словно разговаривая сам с собой.
– То есть где его могут слишком быстро обнаружить, не так ли?
– Возможно. На какой остановке вышел кондуктор из последнего омнибуса?
– Шепердс‑буш, Силгейт‑лейн.
– Довольно далеко от Гайд‑парка, – заметил Питт. – Он там живет?
– В четверти мили от остановки.
– Ему явно не нужна была двуколка, чтобы преодолеть эту четверть мили. Надо порасспросить, не пропала ли у кого поблизости коляска. Это не займет много времени.
Телман, немного расслабившись и откинувшись на спинку стула, предвосхитил следующий вопрос.
– Мы еще не знаем, где было совершено убийство, но произошло оно в этом районе. Либо убийца оглушил жертву ударом и отвез в коляске туда, где мог довести свое дело до конца. Не так‑то просто отрубить человеку голову – надо размахнуться и рассчитать силу удара. – Он мрачно покачал головой. – Но ясно, что это произошло не в коляске. Маньяк мог просто куда‑то его отвезти и, отрубив голову, снова положил тело и голову в коляску и поехал в Гайд‑парк. Зачем он все это проделал? Со всех сторон, как ни гляди, непонятно.
– Значит, есть что‑то, чего мы пока не знаем, – резонно заметил Питт. – Постарайтесь узнать это, Телман.
– Да, сэр.
Инспектор встал, но не торопился уходить. Томасу даже захотелось спросить его, есть ли у него вопросы, но он решил не делать этого.
– Знаете, – медленно сказал Телман, – я до сих пор не уверен, маньяк ли это. Даже сумасшедший отбирал бы своих жертв по какому‑либо признаку – например, по месту жительства, работы или по внешности. Что‑то должно же было действовать на него и побуждать к убийству. Но мы теперь знаем, что ни признак места, ни сходство внешности значения не имели. Жертвы мало похожи друг на друга. – Он снова сел и свободно откинулся на спинку стула. – Первые двое – возможно, хотя Уинтроп – крупный мужчина, а Арледж худ и лет на пятнадцать моложе. Кондуктор омнибуса мал ростом, лыс, широкоплеч и с солидным брюшком. На нем была его кондукторская униформа, так что за джентльмена его не примешь. Вообще его можно было принять только за того, кем он был на самом деле. – Телман даже нахмурился – так раздражала его эта загадка. – Зачем, черт возьми, понадобилось убивать кондуктора омнибуса?
– Не знаю, – так же мрачно признался Питт. – Если только он не оказался свидетелем этих убийств. Но как об этом мог узнать маньяк, это выше моего понимания.
– Шантаж? – предположил Телман.
– Как? – Питт откинулся на спинку кресла, размышляя. – Даже если он и видел убийство, то едва мог узнать убийцу и уж тем более не ведал, где его можно найти.
– Возможно, ему все же это удалось, – тоже раздумывая, медленно произнес Телман, многозначительно округлив глаза. – Что, если наш маньяк из тех, кого легко узнать любому?
Питт мгновенно сел прямо.
– Кто‑то хорошо известный?
– Вот и объяснение, почему он убил кондуктора омнибуса! – Голос у Телмана окреп, лицо выражало удовлетворение.
– А другие? – спросил Томас. – Уинтроп, Арледж?
– Тут есть какая‑то связь, – упрямо настаивал на своем Телман. – Я еще не знаю какая, но она есть. Где‑то в его безумном мозгу эта связь существует и связывает этих двоих.
– Будь я проклят, если я что‑нибудь понимаю, – признался Питт.
– Я найду ее, – сквозь зубы процедил Телман. – Я сделаю все, чтобы этот ублюдок кончил свою жизнь на виселице.
Питт благоразумно воздержался от комментариев.

Бурю вызвали сообщения в дневных выпусках газет. Убийства в Гайд‑парке продолжали занимать первые полосы всех газет. Многословие сообщений не могло скрыть паники.
Около часу дня дверь кабинета Питта на Боу‑стрит с грохотом распахнулась, и на пороге появился помощник комиссара городской полиции Фарнсуорт. За его спиной продолжала качаться на петлях не закрытая им дверь. Два красных пятна на скулах помощника комиссара полиции еще больше подчеркивали глинистую бледность его лица.
– Что вы намерены делать с этим, черт побери, суперинтендант Питт? Маньяк гуляет по городу, безнаказанно убивает людей! Три обезглавленных трупа, а вы до сих пор не знаете, кто он? – Он навис над столом Питта и впился в него разъяренным взглядом. – Из‑за вас позор некомпетентности ложится на всю полицию. У меня опять был лорд Уинтроп; бедняга справедливо требует отчета о том, что мы сделали для того, чтобы поймать убийцу его сына. А что я могу ему сказать? Ничего! Я стоял перед ним, как дурак, и только извинялся. Все только и говорят об этом – на улицах, в клубах, дома за ужином, в театрах, на работе; даже песенки появились. Представляете, их уже поют в мюзик‑холлах, с эстрады… Мы стали посмешищем, Питт! – В волнении и ярости он то и дело сжимал кулаки. – Я доверял вам, а вы меня подвели. Я поверил Драммонду, что вы свое дело знаете, как никто, но, похоже, эта работа вам не по плечу. Вы к ней не готовы!
Питт не защищался, это было бесполезно. Его снова охватили былые сомнения, хотя он не представлял, кто на его месте мог бы сделать больше, тем более Драммонд, который никогда не был детективом. И еще меньше сам Фарнсуорт.
– Если вы хотите передать ведение расследования кому‑то другому, сэр, то вам лучше сделать это сейчас же, – холодно сказал он помощнику комиссара. – Я передам ему всю имеющуюся на сегодня информацию и расскажу, в каких направлениях мы намеревались далее работать.
Фарнсуорт этого не ожидал. Меньше всего его устраивал такой ответ.
– Не говорите глупости, суперинтендант. Вы не можете так просто снять с себя ответственность и уйти, – еще пуще рассердился он, побледнев и даже отступив назад. – Какой информацией вы располагаете? Судя по словам вашего инспектора, ее не так уж много.
Вроде бы пустяк, но Питта охватило подлинное негодование. Телман по рангу не имел права обсуждать ход расследования с помощником комиссара, даже если тот сам его попросил об этом. Телман должен был отослать его к Питту. Горько было сознавать, что он, Томас, не может рассчитывать на лояльность своих лучших людей. Это для него означало, что он потерпел неудачу на новом посту.
– Уинтроп был убит в лодке, а это означает, что он знал убийцу и не опасался его, – стал перечислять Питт наиболее важные факты дела. – Удар был нанесен сзади, голову отрубили, когда он свесил ее через борт. Случилось это в полночь. Арледжа тоже сначала оглушили ударом по голове, но убит он был не на эстраде, где его нашли, а в другом месте. Возможно, он тоже знал убийцу, а может, и не знал. Но главное в том, что его потом доставили на эстраду. Если мы найдем место, где его убили, это сильно поможет расследованию. Мои люди ведут тщательные поиски.
– Черт подери, это место должно быть где‑то рядом, – взорвался Фарнсуорт. – Как может маньяк тащить обезглавленное тело через центр Лондона, оставаясь незамеченным, даже ночью? Как? На экипаже, двуколке, верхом на лошади? Напрягите ваш мозг, суперинтендант!
– У эстрады и поблизости следов лошадиных копыт или колес экипажа не обнаружено, – сдержанно сказал Питт. – Мы все обыскали и не нашли ничего подозрительного.
Фарнсуорт, отошедший уже шага на три от стола, круто повернулся.
– Тогда в чем же дело, черт побери? Не мог же он перетащить труп на спине?
– В этом нет ничего невозможного, сэр, – медленно промолвил Питт, и мысль его уже заработала. – Это может означать, что тело было доставлено на чем‑то, и самым простым способом.
– Например? – оживился Фарнсуорт.
– Например, с помощью какого‑нибудь садового инвентаря, которым пользуется садовник… – медленно промолвил Питт, вдруг высказав только что родившуюся догадку.
– Что? Газонокосилка? – В голосе Фарнсуорта звучала явная насмешка.
– Или обыкновенная садовая тачка. – Питт вспомнил, как Легранж, говоря о свидетелях, упоминал что‑то о человеке с тачкой. Теперь его мысль заработала уже лихорадочно. – Один из свидетелей видел человека с тачкой. Возможно, это тот, кто нам нужен. – Питт выпрямился в своем кресле. – Арледж был убит где‑то неподалеку. Вполне можно было доставить его тело к эстраде в обыкновенной садовой тачке даже по улицам города…
– Тогда найдите того, кто это сделал, – распорядился Фарнсуорт. – Дальше? А что вы знаете об этом несчастном кондукторе, найденном сегодня утром? Какое он имеет отношение к этим двум убийствам? Где его в последний раз видели живым?
– У конечной остановки омнибуса в Шепердс‑буш.
– Шепердс‑буш? – Голос Фарнсуорта поднялся на октаву. – Это сколько же миль от Гайд‑парка?
– Возникает интересный вопрос: зачем убийца решил доставить тело в парк? – заметил Питт.
– Его помешательство, видимо, связано с Гайд‑парком, – сквозь зубы пробормотал Фарнсуорт, уже теряя терпение. – Сначала оглушил его, потом приволок поближе к парку и, наконец, отрубил голову. Ясно как день.
– Если бедняга кондуктор попался ему не в парке, то зачем было его убивать? – спокойно задал вопрос Питт, встретив сердитый взгляд Фарнсуорта.
– Не знаю, – окончательно рассердился помощник комиссара и раздраженно отвернулся. – Черт возьми, это ваше дело разузнать все, но вы не очень‑то торопитесь. – С трудом контролируя себя, он снова повернулся к Питту. – Общественность имеет право требовать от вас большего, суперинтендант, и я тоже. Я послушался совета Драммонда и назначил вас на этот пост вопреки своему чутью. Выходит, что я допустил ошибку? – Он схватил газету, которую, войдя, бросил Питту на стол. – Вы видели это? Посмотрите‑ка.
Он развернул газету, чтобы показать суперинтенданту большую карикатуру, изображавшую двух крошечных полицейских, стоящих руки в карманах и тупо глядящих себе под ноги, в то время как над ними – с силуэтом застывшего в ужасе Лондона – нависла огромная фигура палача в маске с занесенным топором.
Что мог ответить на это Питт? У Фарнсуорта иных аргументов быть не могло, и переубеждать его бесполезно. Томас знал это – и бесился. Он знал, что Фарнсуорт бессилен что‑либо сам сделать, а на него постоянно оказывается сильное давление. Его карьере грозит крах. Его начальство не желает выслушивать извинения и оправдания. Им нужны результаты, и только по ним они судят о работе подчиненных. А начальство, в свою очередь, отвечает перед общественностью, а та капризна и коварна; она как напуганный хозяин, у которого короткая память на хорошие дела и который понимает только то, что хочет понимать.
Фарнсуорт снова швырнул газету на стол.
– Давайте, Питт, поторапливайтесь. Завтра я хочу услышать от вас что‑то более определенное.
С этими словами он повернулся и вышел, снова бросив дверь открытой.
Как только затихли его шаги, из‑за дверного косяка показался сержант Бейли. Лицо его было бледным и виноватым.
– Кто там? – поднял голову Томас.
– Не обращайте на него внимания, сэр, – осторожно промолвил сержант. – Он иначе не мог, мы же это знаем.
– Спасибо, Бейли, – искренне поблагодарил Питт. – Но мы действительно должны работать лучше, если хотим поймать это чудовище.
Сержант вздрогнул.
– Вы считаете, что это маньяк, мистер Питт, или кто‑то мстит кому‑то? Только не могу понять, при чем здесь бедняга кондуктор. Джентльмены – это более или менее понятно. Они могли в чем‑то провиниться.
Питт невольно улыбнулся.
– Пока не знаю, но собираюсь узнать. – Он поднялся. – Поначалу попробую выяснить, что можно открыть теми ключами, которые мы нашли у Арледжа.
– Да, сэр. Вы хотите, чтобы я сказал об этом мистеру Телману? Или не надо? Поскольку я ведь не знаю, куда вы направляетесь… – Он вопросительно округлил глаза. – Я могу сказать, что вообще не помню, чтобы вы это говорили.
– Отлично, я не буду повторять, а вы ничего не слышали. – Питт улыбнулся.
– Да, сэр, не слышал, – радостно подтвердил Бейли.

Захватив с собой две связки ключей, Питт отправился на Маунт‑стрит. По дороге он много чего обдумал. Кэб с трудом продвигался по запруженным экипажами и пешеходами улицам и часто останавливался. Кругом слышались ругань и крики кэбменов, понукающих лошадей.
Далси Арледж приветливо встретила суперинтенданта, и если его визит и удивил ее, она умело скрыла это благодаря своему уму и выдержке.
– Доброе утро, мистер Питт.
Она не поднялась с кушетки, на которой сидела. На ней по‑прежнему было черное, но уже более изящное платье с модными рукавами‑буфф, у ворота была приколота очень дорогая брошь из янтаря и мелкого жемчуга, на пальце – вдовье траурное кольцо. Лицо ее было спокойным.
– Что‑то еще произошло и вам нужна моя помощь? – улыбнулась она. – Я слышала, совершено еще одно убийство. Это верно?
– Да, мэм, боюсь, что это так.
– О, как ужасно. Кто он? – Ей вдруг стало трудно дышать.
– На сей раз это кондуктор омнибуса.
Далси выглядела испуганной.
– Кондуктор омнибуса? Но… но почему понадобилось его убивать? – Она отвернулась, словно ей было неловко за свой испуг. – О господи, я не знаю, что говорю. И снова в Гайд‑парке?
Питту не хотелось рассказывать ей всю эту неприятную историю. Зачем расстраивать эту мужественную и впечатлительную женщину?
– Нет, неподалеку от парка, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Во всяком случае, там его нашли. Мы еще не знаем, где он был убит.
Она взглянула на суперинтенданта. В потемневших глазах ее было беспокойство.
– Прошу вас, садитесь, мистер Питт. Скажите, чем я могу вам помочь? Я не представляю, какая может быть связь между моим мужем и кондуктором омнибуса. Я ломала голову, пыталась вспомнить, упоминал ли когда‑нибудь Эйдан капитана Уинтропа, но так ничего и не припомнила. Он знал множество людей, с большинством из которых я никогда не встречалась.
– Из музыкального мира? – Питт принял ее предложение и сел.
– Да, конечно. Муж был очень одаренным музыкантом и очень популярным. – Глаза вдовы наполнились слезами. – Это был выдающийся человек, мистер Питт. Не только мне будет его не хватать.
Питт не знал, как ее утешить. Слезы, обмороки, истерика всегда пугали его и выбивали из колеи, но в печали этой женщины было достоинство, которое вызывало уважение и еще больше заставляло его сердиться на себя за беспомощность в ведении этого расследования.
Далси Арледж, должно быть, почувствовала его состояние.
– Мне, право, очень жаль, – извинилась она. – Я понимаю, что ставлю вас в затруднительное положение. Мои чувства не должны мешать вам делать вашу работу. – Она сложила руки на коленях. – Что еще я могу для вас сделать?
Питт вынул ключи и передал ей. Взяв их, женщина внимательно перебрала первую связку, а потом взяла вторую и стала разглядывать каждый ключ в отдельности. На ее лбу появилась морщинка недоумения.
– Это ключи от нашего дома, – сказала она, отложив первую связку. – Вот ключ от входной двери. Бывало, что он поздно приходил и не хотел заставлять прислугу дожидаться его. – Она слабо улыбнулась и взглянула на Питта. – Маленькие ключи – это от его стола. А вот этот, кажется, от винного погреба. Он иногда сам спускался туда и брал бутылку вина, чтобы не тревожить дворецкого. – Далси взяла в руки вторую связку ключей. Морщинка на переносице стала глубже. – А что это за ключи, я понятия не имею. Я их не знаю. – Она держала рядом обе связки. – Они разные, не так ли?
– Да, мэм, – согласился с ней Питт. Внезапно он прочел в ее глазах ту же догадку, что ранее осенила его. Это были другие ключи, от другого дома.
Далси вернула ему обе связки.
– Мне очень жаль, что я не смогла вам помочь.
– Что вы, наоборот, – поспешил заверить ее Питт. – Ваша прямота и искренность бесценны для меня. Не у каждого нашлось бы столько мужества в этих трагических обстоятельствах; я не говорю о ясности вашего ума, которая очень важна, когда речь идет о конкретной помощи. Мне очень тяжело ставить вас перед некоторыми фактами. – Он был полон искреннего сочувствия.
Миссис Арледж улыбнулась, лицо ее прояснилось.
– Вы так великодушны, суперинтендант. Это оказалось не столь трудно для меня благодаря вашему сочувствию и пониманию, когда речь шла о моем муже и всей этой ужасной трагедии. Я сама над этим задумывалась, и возможность быть с кем‑то откровенной – это огромное облегчение. – Она сделала нетерпеливый жест. – Люди, пытаясь быть чуткими и внимательными, способны ходить вокруг да около, когда все отлично знают, о чем идет речь, какие бы слова ни произносились.
Томас прекрасно ее понял. Ему это было знакомо – смущенные лица, боязнь смотреть в глаза, недомолвки, попытки говорить о чем угодно, даже лишенном смысла.
– Вы можете задать мне любой вопрос, – заявила вдова.
– Благодарю вас. Чтобы убедиться в версии, что убийца мистера Арледжа был ему знаком или, во всяком случае, встречался с ним, хотя бы даже случайно, я должен подробно знать все его действия в последнюю неделю его жизни.
– Это хорошая мысль! – воскликнула миссис Арледж. – Я уверена, что в этом могу вам помочь. Я дам вам его деловой дневник со всеми его записями. Я хранила его, чтобы знать о распорядке его дня, к тому же я писала его письма. – Она поежилась и скорчила гримаску. – Думаю, газеты написали о моем муже все, что могли; тем не менее дневник вам поможет.
– Буду очень признателен.
Питт не спрашивал о дневнике, потому что решил, что внезапная смерть от руки маньяка никак не может зависеть от делового расписания композитора.
– Конечно, я сейчас дам вам его.
Миссис Арледж поднялась с кушетки, заставив встать и Питта, как человека воспитанного; подойдя к небольшому инкрустированному бюро, открыла его и, взяв тетрадь в зеленом сафьяновом переплете, протянула ее Питту.
Когда Томас взял ее в руки, она послушно открылась на дате смерти Арледжа. В этот день была сделана лишь одна запись: «Репетиция в полдень». Подняв глаза, Питт встретил взгляд Далси.
– У него была лишь одна встреча в этот день? – спросил он.
– Боюсь, что я не знаю, – ответила та. – Запись действительно одна, но иногда – вернее, довольно часто – он в последнюю минуту что‑то решал и куда‑то ехал. Собственно, дневник существовал только для записи профессиональных встреч.
– Понимаю. – Питт полистал страницы назад за целую неделю. Репетиции, концерты, завтраки, ужины, деловые встречи – все это было аккуратно расписано сильной мужской рукой с крупными заглавными буквами и четким почерком. Это была рука артиста, но строгого к себе. – Можно, я захвачу его с собой, посмотрю повнимательней? Авось что‑то узнаю.
– Конечно, – охотно согласилась вдова. – Я могу дать вам имена людей, с которыми он более или менее постоянно работал и встречался. Прежде всего – сэр Джеймс Лисмор и Родерик Алберд. Они назовут вам немало имен, я уверена. – Она снова подошла к бюро. – У меня где‑то были их адреса. Леди Лисмор – наш старинный друг. Я уверена, она тоже сможет вам помочь.
– Спасибо. – Питт взял адреса, в душе сомневаясь, что они ему пригодятся.
Он испытывал противоречивое чувство: с одной стороны, хотелось получше узнать Эйдана Арледжа как человека, с другой же – ему была неприятна мысль, что придется искать его любовницу. Он представлял, каким тяжелым ударом для вдовы будет эта неприятная новость. Про себя Томас уже решил – если это ни в какой степени не потребуется для расследования, он предпочтет умолчать об этом и забыть, словно и не знал никогда. Просто вернет вдове ключи, сказав, что так и не смог найти дверь, которую ими открывают.
Поблагодарив еще раз миссис Арледж, Питт стоял в гостиной, пытаясь найти еще какие‑то слова, выразить сочувствие или надежду, но так и не нашел. Она с улыбкой попрощалась с ним.
– Известите меня, суперинтендант, если… найдете что‑нибудь, – сказала она у самой двери.
– Если я найду что‑нибудь проливающее свет на эту тайну, то, бесспорно, извещу вас, – пообещал Томас и, прежде чем она поняла, что он имел в виду, воспользовался тем, что горничная уже открыла входную дверь, и покинул дом.

Питт незамедлительно посетил тех, чьи имена дала ему миссис Арледж. Родерик Алберд оказался чудаком с растрепанными волосами и бакенбардами в стиле позднего Ференца Листа, а его студию целиком занимал огромный рояль. На музыканте был бордовый вельветовый пиджак и большой, небрежно завязанный шейный платок. У него был необычно высокого тембра голос, и, говоря, он задыхался.
– О, я в таком горе, суперинтендант, – воскликнул Алберд, жестикулируя, – я в отчаянии… Какая нелепая смерть. – Он вертелся вокруг Томаса, то и дело вскидывая на него удивительно умные голубые глаза. – Такой смерти заслуживают грубые и неотесанные люди, без понимания красоты и без культуры, но не такой человек, как Эйдан Арледж. Ему было чуждо все уродливое, грубое, бесчестное. Его смерть – это вызов цивилизации. Какие меры вы приняли, сэр? – внезапно спросил он, пристально глядя в глаза Питту. – Зачем пожаловали ко мне?
– Я пытаюсь узнать, с кем он встречался, где бывал в последние дни… – начал было Питт, но Алберд прервал его, воздев руки:
– Господи, зачем это вам? Вы считаете, что он знал этого маньяка?
– Их пути как‑то пересеклись, – заметил Питт. – Не думаю, что это произошло случайно. Вы можете помочь мне? Ваш адрес дала мне вдова.
– Да, да, бедняжка. Но… – Алберд сел на стул у рояля и стал хрустеть пальцами. У него были необыкновенные руки, с широкими ладонями и длинными пальцами, плоские подушечки которых напоминали лопатки. Питт поймал себя на том, что, как зачарованный, не может отвести глаз от этих рук. Если бы они задушили кого‑нибудь, это зрелище преследовало бы Питта во сне.
Питт ждал, когда Алберд наконец заговорит.
– Арледж был убит, как помнится, во вторник, нашли его в среду утром, не так ли? – начал Алберд, не ожидая ответа. – Что ж, я видел его в понедельник, в полдень. Мы говорили о репетиции в начале следующего месяца. Теперь мне придется искать нового дирижера. Признаюсь, я совсем забыл об этом, – сказал он с досадой и снова захрустел пальцами. – Когда он уходил от меня, то сказал, что собирается навестить друга, я забыл кого. Впрочем, последний меня мало интересовал, ибо я знал, что он не из музыкального мира. К тому же я лично его не знал.
– Может быть, вы вспомните…
– Господи, суперинтендант, не думаете ли вы?.. Нет, уверяю вас, это был его давний друг, и очень близкий, мне кажется. – Он выразительно посмотрел на Питта.
– Что еще вы можете рассказать о его работе? Кто еще мог знать, как он провел эту неделю перед убийством, мистер Алберд?
– Сейчас подумаю…
Музыкант помолчал несколько мгновений, глядя в пол, и наконец дал Питту перечень собственных встреч на той неделе, а также тех моментов, когда их пути с Арледжем пересекались или же было ясно, где мог быть последний. Когда он закончил, Питт, к своему удивлению, получил более или менее полную картину последних дней жизни Арледжа.
– Спасибо, – поблагодарил он музыканта и распрощался, вполне обнадеженный полученной информацией.

Питт также навестил леди Лисмор и по ее совету еще нескольких человек. Спустя три дня он уже знал, где побывал Эйдан Арледж на прошлой неделе, и узнал места, где он бывал постоянно. Томас слышал имена одних и тех же людей и решил повидаться с каждым из них.
Он регулярно появлялся на Боу‑стрит, часто поздно вечером, чтобы узнать, как идут дела у Телмана.
– Я так и не узнал, где был убит Арледж, – жаловался тот с кислым видом, не скрывая своего раздражения. – Мои люди прочесали парк вдоль и поперек, всем постовым было велено глядеть в оба. Никакого результата.
– А как продвигается расследование убийства кондуктора Йитса?
Питт посмотрел на Телмана так, словно знал, что ничего хорошего от него не услышит.
– Место, где он был убит, так и не нашли, сэр. – Телман сел на стул. – Но есть два или три места в Шепердс‑буш, где это могло произойти. Во всяком случае, мы узнали, откуда взялась коляска. Человек по имени Арбатнот заявил в полицию, что его коляска, стоявшая у его дома на Силгрейв‑роуд, была украдена.
– Надеюсь, вы тут же обыскали этот район? – спросил Питт.
Если бы Телман мог, он испепелил бы шефа взглядом.
– Конечно, обыскали. Наиболее подходящим для убийцы местом мог быть железнодорожный тупик у Силгрейв‑роуд. Там земля вся пропитана машинным маслом, засыпана угольным мусором и прочей дрянью, так что следы крови найти будет практически невозможно.
– Кто‑нибудь видел Йитса после того, как он сошел с омнибуса?
Телман покачал головой.
– Никто, кто сказал бы с уверенностью, что видел его. Возница омнибуса, правда, видел, как он сошел, и пожелал ему доброй ночи. Йитс пошел по Силгрейв‑роуд. Он живет в Осман‑гарденс, четыре или пять кварталов от остановки.
– Кто еще сошел с омнибуса вместе с ним?
– Человек шесть. – Телман нахмурился. – Возница говорит, что не помнит ни одного из них, потому что все время сидел к ним спиной, а приехав на остановку, только и думал, как бы поскорее добраться домой и опустить ноги в таз с водой.
– А постоянные пассажиры? – спросил Питт. – Они‑то сразу заметили бы, если бы что было не так. Что они говорят?
– Нашли только одного такого, – мрачно ответил Телман. – Те, кто работает, торгует или ездит в город по делам, омнибусом так поздно не возвращаются. Это еще позднее, чем возвращаться из театра. Впрочем, кто из живущих в Шепердс‑буш ездит в театры на омнибусе?
Питт начал терять терпение.
– Что сказал этот единственный пассажир? Вы что‑нибудь узнали от него?
– Насколько он запомнил, на Шепердс‑буш вместе с ним сошли шесть или семь пассажиров. Четверо из них – мужчины, один молодой, трое постарше, крепкого телосложения. Он не запомнил никого из них, потому что очень устал и у него болел зуб. – Телман выпятил подбородок, его длинное лицо застыло. – А что вы узнали, сэр? Что‑нибудь полезное для следствия?
– Я узнал, что у Арледжа была любовница, и я собираюсь найти ее в ближайшие дни, – выдал Питт, не подумав.
– А… – Трудно было сказать, заинтересовало Телмана это сообщение или нет. – Если леди замужем, тогда можно как‑то объяснить смерть Арледжа, но в таком случае почему убит Уинтроп? Может, он тоже был ее любовником?
– Пока не увижусь с ней, ничего сказать не смогу, – буркнул Питт, встав и подойдя к окну. – И еще, пока вы сами не спросили о Йитсе, скажу, что не знаю, в какой степени он причастен, если только он не занимался шантажом.
Телман поднял брови.
– Леди живет рядом с Шепердс‑буш? – саркастически спросил он. – Вы так полагаете, сэр?
– Но версия о маньяке, который убивает без всякой причины, тоже не выдерживает критики, – парировал Питт.
– Кажется, все связано с парком, – уверенно заметил Телман. – Иначе зачем надо было доставлять тело Йитса в коляске поближе к парку? Безопаснее было бы оставить его на Шепердс‑буш. Стоило ли загружать его в коляску и все такое прочее? Зачем?
– Возможно, убийца не хотел оставлять его там, где убил, – предположил Питт, отошел от окна и сел на край стола. – Возможно, он доставил его в парк потому, что где‑то здесь живет наш маньяк.
Телман открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.
– Возможно. Или же любовница Арледжа и ее муж, я полагаю. Например, женщина не очень высоких нравственных правил, к тому же еще и любовница Уинтропа, а? Но только не толстого коротышки кондуктора. – Длинное костлявое лицо Телмана прорезала жесткая ухмылка. – Интересно было бы познакомиться с этой дамой.
Питт встал.
– Придется поискать ее завтра. А вы узнайте наконец, где были убиты Арледж и Йитс.
– Слушаюсь, сэр. – Все еще ухмыляясь, Телман поднялся со стула и покинул кабинет начальства.

Понадобилось еще два долгих дня кропотливой работы, обсуждения всех, даже малосущественных деталей, встреч и бесед, обрывков чьих‑то воспоминаний, знакомств, которые предстояло запомнить, пока Питту наконец удалось определить примерный круг знакомств Арледжа. После этого он занялся трудным делом постепенного отсеивания тех, кто не вызывал подозрений. Порой его охватывало отчаяние. У всех находилось неопровержимое алиби, и все связи были вне подозрений.
Усталый, не чувствуя ног под собой, Питт наконец очутился перед дверью весьма уважаемого бизнесмена, щедро поддерживающего маленькие оркестры, которыми часто дирижировал Эйдан Арледж. Возможно, у мистера Карвела жена красавица?
Дверь открыл высокий дворецкий с длинным с горбинкой носом и надменно поджатыми губами.
– Добрый вечер, сэр. – Он окинул вопросительным взглядом непрошеного гостя и, кажется, остался не очень доволен тем, что увидел. Уверенность на лице Питта как‑то не вязалась с его мятой одеждой и пыльной обувью.
– Добрый вечер, – ответил Томас и, пошарив в карманах, протянул визитную карточку. – Прошу извинить за столь поздний визит без всякого предупреждения, но дело не терпит отлагательств. Могу я поговорить с мистером и миссис Карвел?
– Я справлюсь у мистера Карвела, сможет ли он принять вас, сэр.
– Я также хотел бы поговорить с миссис Карвел, – настаивал Питт.
– Это невозможно, сэр.
– Это очень важно.
Дворецкий удивленно вскинул брови.
– Миссис Карвел не существует.
– О!
Как ни странно, Питт почувствовал разочарование. Он понимал, что даже если Карвел – близкий друг Арледжа, как свидетельствуют полученные им сведения, и хорошо осведомлен о личной жизни погибшего, он едва ли что‑нибудь скажет полицейскому.
– Так вы хотите видеть мистера Карвела, сэр? – раздраженно переспросил дворецкий.
– Да, пожалуйста, – ответил Питт, скорее с досадой, чем с надеждой.
– Тогда прошу следовать за мной, я сейчас доложу о вас.
Повернувшись, дворецкий проследовал в небольшой, со вкусом обставленный кабинет, обшитый деревянными панелями. Стены были уставлены шкафами, книги в которых, судя по кожаным корешкам, были читаны не раз. Они стояли, аккуратно подобранные по тематике, а не по цвету переплетов.
Томас ждал не более пяти минут. За это время он успел прочитать названия некоторых книг и был поражен диапазоном знаний, заключенных в этих томах: история театра, энтомология, средневековая архитектура и, наконец, руководство по выращиванию роз. Дверь открылась, и Питт увидел перед собой мужчину лет сорока пяти. Его светлые волосы уже были тронуты сединой на висках, лицо свидетельствовало о ярко выраженной индивидуальности и уме. Пожалуй, его никто не назвал бы красивым, поскольку кожу испортили оспины, да и зубы были неровны, но в глазах его были заметны юмор и проницательность. Он сразу понравился Питту.
– Мистер Карвел?
– Да? – Вид у того был встревоженный. – Суперинтендант Питт? Я сделал что‑нибудь не так? Но я ни о чем таком и не подозреваю.
– Сомневаюсь, что есть что подозревать, сэр, – честно ответил Томас. – Я зашел на тот случай, если вы хоть что‑нибудь знаете и можете помочь.
– О господи, да чем же? – Карвел приблизился и рассеянно махнул рукой, приглашая Питта сесть. Сам он уселся на другой стул. – Нет, не думаю, что могу сообщить хоть что‑нибудь полезное для полиции. Я деловой человек и ничего не знаю о преступлениях. А что, кто‑то выманил у кого‑то некую сумму?
У него был такой невинный вид, что Питт почти сразу решил отказаться от дознания. И только из‑за необходимости как‑то оправдать свой приход он продолжил расспросы.
– Насколько я знаю, нет, мистер Карвел. Это все из‑за смерти мистера Эйдана Арледжа. Полагаю…
Он запнулся. Лицо Карвела смертельно побледнело. Тот был, по‑видимому, настолько сильно и горестно поражен, что Питт даже испугался за него. Казалось, Карвел задыхается. Томас до этого собирался сказать: «Наверное, вы были с ним знакомы», но сейчас подобное замечание было бы просто нелепым.
– Не принести вам стакан воды? – предложил он, вставая. – Или бренди? – И оглянулся вокруг в поисках графина или еще какого‑нибудь сосуда со спиртным.
– Нет, не надо, извините, – пробормотал, запинаясь, Карвел, – я… я… – и замолчал, не зная, что сказать. Он не мог произнести ни слова и просто моргал.
Наконец Питт усмотрел графин – наверное, с мадерой, но это все же лучше, чем ничего. Стакана он не нашел, так что просто‑напросто поднес графин ко рту Карвела.
– Да – я, – пробормотал, по‑прежнему заикаясь, хозяин дома, затем отпил большой глоток и откинулся назад, тяжело дыша. Его лицо несколько порозовело, и Питт, поставив графин на стол рядом с собой, опять сел. – Спасибо, – сказал несчастным голосом Карвел, – и пожалуйста, извините. Не представляю, что это на меня нашло. – Но горестное выражение его лица не позволяло заблуждаться относительно того, что именно столь драматически лишило его самообладания.
– Извинения не требуются, – ответил Питт, чувствуя к нему странную, щемящую жалость. – Это мне следовало бы просить у вас извинения. Очень неуклюже с моей стороны вот так, без обиняков, заговорить о деле. Могу предположить, что вы были чрезвычайно привязаны к мистеру Арледжу.
– Да‑да, мы были друзьями долгие‑долгие годы. По сути дела, с юности. И это такая страшная смерть… – Голос у него охрип от переполнявших его чувств.
– Да, это так, – согласился Питт, – но, думаю, вы можете быть уверены, что он не успел ничего осознать. Один быстрый удар, и он потерял способность чувствовать. Это страшно только для тех из нас, кто знает все подробности.
– Вы очень внимательны. Я хочу… – Карвел внезапно оборвал себя на полуслове. – Не знаю, не имею понятия, суперинтендант, о чем бы я мог вам рассказать. – Он честными глазами взглянул на Питта. – Я абсолютно ничего об этом не знаю. Я, естественно, спрашивал себя, силился понять, не мог ли я каким‑нибудь образом предотвратить или предвидеть такое… такое отвратительное деяние, но я был не в состоянии. Это как гром среди ясного неба! Ведь на горизонте не было, – губы его исказила пародия на улыбку, – почти ни облачка. Все было как обычно. Удовольствия, которые воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, – солнце, земля, полная вновь пробуждающейся жизни, молодые люди, преисполненные надежд и честолюбивых мечтаний, старики со своими воспоминаниями, хорошая еда, хорошее вино, хорошая компания, прекрасные книги, утонченная музыка… – Он вздохнул. – Одним словом – обычный упорядоченный мир. И вдруг… – Глаза его наполнились слезами, и он отвернулся, стыдясь их и пытаясь скрыть неловкость.
Питт очень ему сочувствовал.
– Мы все этим потрясены, – сказал он тихо. – И очень напуганы. Вот почему я обязан действовать так бесцеремонно. И все, чем вы нам в состоянии помочь, что бы то ни было, хоть самая малость, может оказаться полезным в розыске и поимке того, кто это сделал. Вы были знакомы с капитаном Уинтропом? Мистер Арледж когда‑нибудь упоминал о нем? – Он опять действовал обиняком и знал это, но хотел дать Карвелу время успокоиться. Однако, поступая так, знал, что совершает тактическую ошибку. Телман бы действовал напролом.
– Капитан Уинтроп? – Вид у Карвела был совершенно потерянный. – О да, его… убили первым. Нет. Нет, я не могу сказать, что слышал о нем до его смерти. О… погодите! Да, я слышал, это имя упоминал мистер Бартоломью Митчелл, у меня с ним были некоторые, не очень существенные дела. Но мне теперь кажется, что упоминалась миссис Уинтроп. Миссис Уинтроп – его сестра как будто.
– А могу я спросить, что это было за дело?
– Он купил для нее несколько акций. Не думаю, что это может иметь какое‑то отношение к тому, что вас интересует.
– Я тоже так не думаю. А когда вы виделись с мистером Арледжем в последний раз?
И опять Карвел побледнел.
– Вечером накануне того дня, когда он погиб, суперинтендант. Мы вместе обедали после спектакля. Было поздно, и он знал, что дома у него уже все легли спать.
– Понимаю. – Питт вытащил связку ключей из кармана. Он хотел спросить, не знает ли Карвел, что это за ключи, но снова выражение его лица показало, что вопрос напрасен.
– Где?.. – начал Карвел и замолчал, беспомощно глядя на Питта.
– Они подходят к дверям этого дома, мистер Карвел?
Тот с трудом вздохнул и хрипло ответил:
– Да.
Питт вынул из связки самый большой ключ.
– Это от входной двери?
– От черного хода, – поправил Карвел.
– Разумеется. А эти? – Томас показал два других.
Карвел промолчал.
– Пожалуйста, сэр. Было бы неуважительно по отношению к вам получить ордер, чтобы обыскивать все шкафы и комоды и опробовать все двери в доме.
Карвел побледнел еще больше. Он был просто в отчаянии.
– Вы… вам нужно… осмотреть… осмотреть его… его вещи? – промямлил он.
– Что он здесь держал? – спросил Питт с чувством острого отвращения. Такое вмешательство было чрезвычайно неприятно, но он не мог от него уклониться.
– Свои личные вещи, – прерывисто ответил Карвел, словно с трудом припоминая, какие же именно. – Немного чистого белья, вечерний костюм, несколько пар запонок и косточек для стоячих воротничков. Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать и быть полезным, суперинтендант.
– А серебряную головную щетку?
– Да, наверное.
– Понятно.
– Вам понятно? Я же любил его, суперинтендант. Не знаю, понимаете ли вы, что это значит. Всю мою взрослую жизнь… – Он склонил голову и закрыл лицо руками. – Но что пользы рассказывать? Я думаю, что если с кем‑нибудь поделюсь, то мне станет легче. По крайней мере, мне поверят, что я скорблю. – Голос его прерывался от боли. – Я должен был хранить это в тайне, притворяться, что я просто его друг, не более того. Вы можете понять, что это значит, когда теряешь самого любимого человека на свете, но делаешь при этом вид, что он не более чем знакомый? Вы это понимаете? – Он внезапно взглянул на Питта. Лицо его было залито слезами, он не скрывал своих чувств.
– Нет, – честно ответил Томас, – с моей стороны было бы наглостью заявлять, что я знаю, насколько вам тяжело. Но я могу вообразить, что это невыносимо больно. Я выражаю вам свое сочувствие, которое, как я понимаю, ничего для вас не значит.
– Не совсем так, суперинтендант. Уже утешение – знать, что хотя бы один‑единственный человек вас понимает.
– А миссис Арледж знала о вашем к нему отношении?
Карвел побледнел, словно полотно.
– Святое небо, нет, конечно!
– Вы уверены?
Карвел яростно замотал головой.
– В этом был уверен Эйдан. Я никогда не встречался с ней иначе как на концертах и совершенно случайно. Я не хотел… Вы понимаете?
– Понимаю. – Питт только мог догадываться о ревности, чувстве вины и страха, которые боролись в душе Карвела.
– Действительно понимаете? – переспросил тот с едва заметной горечью.
Вид у него был крайне несчастный. Томас почувствовал весь ужас одиночества этого человека. Никого не было, кто утешил бы его в горе, ведь никто не должен был даже подозревать об этом.
Карвел опять взглянул на него.
– Кто совершил такое страшное преступление, суперинтендант? Действительно ли существует в Лондоне такая больная, пропащая душа, человек с неестественной жаждой крови? И почему он должен был убить именно Эйдана? Тот же никому не причинил зла.
– Не знаю, мистер Карвел, – признался Питт. – Чем больше фактов я узнаю́, тем меньше понимаю, в чем их суть.
Больше ему было нечего сказать; никакие вопросы, которые он мог придумать, не имели смысла, даже если бы он получил на них честный ответ. Томас пришел сюда, чтобы найти любовницу – причину ревности, какую‑то связь с убийством Уинтропа. А вместо этого нашел деликатного, утонченного человека, сломленного очень личным, своеобразным горем.
Он извинился и вышел в весенний вечер. Небо было спокойное, но уже всходила, еще до заката солнца, ранняя луна.

– Вы ее нашли? – спросил на следующее утро Фарнсуорт, сидя прямо, словно аршин проглотил, на стуле в кабинете Питта. – А что вы скажете о ее муже? Какой он? Что сказал? Он признал знакомство с Уинтропом? Ну да ладно, вы все это еще узнаете. Вы еще не арестовали его? Когда мы сможем сообщить что‑нибудь широкой публике?
– Его зовут Джером Карвел, и это тихий, почтенный, деловой человек… – начал Томас.
– Ради бога, Питт! – взорвался Фарнсуорт, сильно покраснев. – Мне безразлично это, пусть он будет хоть архидьяконом! У его жены была связь с Арледжем, он это узнал и отомстил. И если вы будете искать подтверждения этому, вы их найдете.
– Но миссис Карвел не существует.
Лицо Фарнсуорта вытянулось.
– Тогда зачем вы мне обо всем этом рассказываете? Вы ведь вроде говорили, что нашли дом, к дверям подходят дубликаты ключей? Если у Арледжа не было интрижки, тогда зачем ему понадобились ключи?
– У него была интрижка, – медленно ответствовал Питт, ему ужасно не хотелось все объяснять помощнику комиссара.
– Говорите ясней, Питт, – процедил Фарнсуорт. – Была у него связь с женой Карвела, или с его сестрой, или еще с какой‑нибудь особой женского пола или нет? Вы слишком испытываете мое терпение.
– У него была любовная интрижка с самим Карвелом, – тихо ответил Питт. – Если слово «интрижка» здесь подходит. Сдается мне, они любили друг друга лет тридцать.
От неожиданности Фарнсуорт потерял дар речи, и только когда до него наконец дошло, что имеет в виду Питт, он вспыхнул от гнева и отвращения.
– Господи милостивый, дружище, вы говорите об этом так, словно это…
Питт ничего не ответил, только холодно и пристально поглядел на Фарнсуорта; однако мысленным взглядом он видел сейчас искаженное мукой лицо Джерома Карвела.
Фарнсуорт осекся, сам не понимая почему.
– Ладно, вам лучше арестовать его, – сказал он, вставая. – Не знаю, по какой причине вы здесь рассиживаетесь.
– Я не могу его арестовать, – ответил Томас. – Нет никаких доказательств того, что это он убил Арледжа, и абсолютно никаких, что он был знаком с Уинтропом.
– Ради бога, суперинтендант, у него были наказуемые законом отношения с Арледжем! – Он подался вперед, яростно глядя на Питта. – Чего вам еще надо? Они поссорились, и этот человек, как его там, убил Арледжа. Мне незачем вам напоминать, как много убийств совершается на семейной почве или является следствием любовной ссоры. Вы уличили его. Вы должны арестовать его, прежде чем он еще кого‑нибудь убьет. – Он выпрямился, словно собираясь уйти, покончив с этим делом.
– Я не могу, – повторил Питт. – Нет доказательств.
– А вы что хотите – иметь непосредственного свидетеля этого убийства? – Лицо Фарнсуорта потемнело от гнева. – Очевидно, он убил его у себя дома, вот почему вы не могли с самого начала установить место преступления. Вы обыскали дом, Питт?
– Нет.
– Вы чертовски некомпетентны! – взорвался Фарнсуорт. – Что с вами, старина? Вы больны? Боюсь, что вы незаслуженно получили повышение по службе, хотя такое предположение просто абсурдно. Пусть Телман немедленно устроит тщательный обыск и затем арестует этого человека.
Томас почувствовал, как лицо у него вспыхнуло – и от гнева, и от чувства неловкости из‑за того, что Фарнсуорт настолько невежественен и самоуверен. В то же время ему опять стало жалко Карвела с его тайной, уродливой любовью.
– Да, Арледж иногда там ночевал. Но это не преступление. И нет никаких данных, чтобы усматривать связь между Карвелом, Уинтропом и кондуктором омнибуса.
Фарнсуорт насмешливо вздернул верхнюю губу.
– Но если человек страдает содомским пороком, то он, очевидно, мог строить глазки Уинтропу, и когда тот ему отказал, он впал в ярость и убил его, – отрубил он убежденно. – А что касается Йитса, то он, возможно, что‑то знал. Он, возможно, был тогда в парке и наблюдал ссору. Попытался шантажировать Карвела и был убит за эти попытки. Вы можете быть уверены, что это так, и спать спокойно. Грязное преступление, шантаж – и дело с концом.
– Но нет никаких доказательств всего этого, – возразил Питт, глядя, как Фарнсуорт идет к двери. – Мы ведь не знаем, где был Карвел в тот вечер, когда убили Уинтропа. Может быть, он обедал с приходским священником.
– А мы это узнаем, Питт. – Фарнсуорт сплюнул сквозь зубы, но в голосе послышалось некое опасение. – Все это – ваш долг. И я жду рапорта об аресте в течение ближайших сорока восьми часов. Я доложу министру внутренних дел, что мы его поймали и что это результат неопровержимых доказательств.
– Для этого надо получить хоть какие‑то доказательства, – отрезал Питт. – А пока нам известно только то, что Карвел любил Арледжа. Ради бога, если бы такое чувство могло служить доказательством убийства, мы должны были бы арестовать всех мужей или жен, у которых их половина стала жертвой такого же преступления…
– Нет, это вряд ли то же самое, – злорадно ответил Фарнсуорт. – Мы говорим сейчас о противоестественных отношениях, а не о нормальном браке между мужчиной и женщиной.
– Но ведь вы как будто сказали, что большинство преступлений совершаются на семейной почве? – спросил с явным сарказмом Питт.
– Займитесь своим делом, – ткнув пальцем в его сторону, ответил Фарнсуорт. – И немедленно. – И, не ожидая конца дискуссии, вышел, оставив дверь широко открытой.
Питт вышел за ним на лестницу.
– Телман! – крикнул он сердитее, чем хотелось бы.
Внизу лестницы в коридоре, как раз когда Фарнсуорт выходил на улицу, показался Легранж.
– Да, сэр? Вы хотите видеть мистера Телмана, сэр? – спросил он с напускной наивностью.
– Конечно, хочу! Какого же черта иначе бы я его звал? – отрезал Питт.
– Да, сэр. Он работает с документами, кажется. Я попрошу его подняться к вам, сэр.
– Не проси его, Легранж, а скажи, чтобы поднялся!
Легранж мгновенно исчез, но Питт еще минут десять мерил шагами кабинет, прежде чем в дверях показался Телман. С видом величайшего удовлетворения он вошел и плотно затворил дверь. Он, несомненно, слышал, как резко Фарнсуорт разговаривал с Питтом, и уже разболтал об этом по всему участку.
– Да, сэр? – спросил он, и Томас сразу понял, что тот прекрасно знает, зачем его вызвали.
– Идите и получите разрешение на обыск дома и окрестностей, номер двенадцать, Грин‑стрит. Неподалеку от Парк‑лейн, к югу от Оксфорд‑стрит. Это особняк мистера Джерома Карвела.
– Да, сэр. Что я должен искать, сэр?
– Доказательства, что в этом доме был убит Эйдан Арледж или что владелец дома, Джером Карвел, был знаком с Уинтропом или кондуктором омнибуса по имени Йитс.
– Да, сэр. – Телман пошел было к двери, затем повернулся и простодушно взглянул на Питта. – А какое может быть свидетельство, что он знал кондуктора, сэр?
– Конверт с его именем на нем, записка с его адресом, любое упоминание, – ровным голосом ответил Питт.
– Да, сэр, иду за ордером.
И прежде чем Питт успел ответить что‑либо – а замечание так и вертелось у него на языке, – инспектор исчез. Питт пошел за ним и окликнул с лестничной площадки:
– Телман!
Телман обернулся и, спускаясь, взглянул вверх:
– Да, мистер Питт?
– Тебе следует быть с ним повежливее. Мистер Карвел – почтенный деловой человек и, насколько нам известно, пока не совершил ничего предосудительного. Не забывай об этом.
– Нет, сэр, конечно, не забуду, сэр, – ответил Телман, улыбаясь, и сошел вниз.

А Питт отправился по следующему неотложному делу, которое вызывало у него беспокойство. Он провел десять минут перед зеркалом, заново завязал галстук, одернул сюртук, перебрал содержимое карманов, все пытаясь оттянуть момент. Наконец ждать стало уже невозможно, он взял шляпу со столика и спустился. Остановился у поста дежурного. Сержант оглядел его с удивлением и уважением: суперинтендант сегодня был очень опрятен.
– Я собираюсь навестить миссис Арледж, – пояснил, откашливаясь, Питт. – Если инспектор Телман придет раньше меня, пусть обязательно подождет. Я хочу знать, что ему удалось выяснить.
– Да, сэр. Извините…
– Да, сержант?
– Вы думаете, что это сделал мистер Карвел, да, мистер Питт, сэр?
– Нет‑нет, я так не думаю, хотя полагаю, что это возможно.
– Да, сэр. Простите, сэр, но я должен был об этом вас спросить.
Томас улыбнулся, вышел и стал искать экипаж.

– Да, суперинтендант? – сказала Далси Арледж со свойственной ей любезностью и, по‑видимому, не слишком удивившись его приходу. Она еще была одета во все черное, но, как всегда, превосходно пошитое. На этот раз пышные рукава на плечах были украшены черными бархатными бантами, но они были плоские, аккуратные и непритязательные. При виде Питта по лицу ее пробежала тень беспокойства. – Вы что‑нибудь обнаружили?
Томасу очень не хотелось рассказывать ей об этом, но были такие вопросы, которые он обязан был задать, и вопросы эти таковы, что она сразу почувствует какой‑то некрасивый или подозрительный подтекст. Тот факт, что Далси отчасти уже догадалась, делало его задачу легче. Они находились в комнате отдыха, и он подождал, когда она снова сядет, а затем сам сел на изящный, но чрезмерно мягкий диван напротив.
– Я нашел двери, которые открываются этими ключами, миссис Арледж, – начал он.
Она глубоко вздохнула и спросила, внезапно охрипнув:
– Да?
– Мне неприятно говорить об этом, но эти двери находятся не в вашем доме.
Вдова смотрела на него, не мигая. Взгляд ее был очень пристальный, а глаза – очень голубые. Она сцепила руки, лежавшие на коленях, так, что побелели суставы, и спросила очень тихо, почти шепотом:
– Женщина?
Томас хотел подтвердить ее сомнения. Это было бы лучше, чем то, о чем он собирался рассказать. Питт предпочел бы совсем ничего ей не рассказывать, но очень вероятно, что тайна обнаружится – и очень скоро, если Фарнсуорт поведет дело по‑своему.
– Вы не думаете, что ваш муж мог любить кого‑нибудь еще? – спросил он.
Миссис Арледж сильно побледнела, опустила глаза и стала разглядывать яркий узор ковра на полу.
– Это то самое, к чему женщина всегда должна быть готова и что следует принимать со смирением, мистер Питт. Пытаешься не верить в это, но… – Она вдруг храбро взглянула на него: – Да. Если честно, то мне это приходило на ум. Были какие‑то мелочи… порой отсутствия, которые он не мог объяснить; подарки, вещи, которые я для него не покупала. Я удивлялась этому…
Не было нужды говорить ей, что это продолжалось тридцать лет. Он, по крайней мере, не скажет ей хоть этого.
– Суперинтендант…
– Да, мэм?
Она испытующе взглянула на него.
– Она замужем?
Томас понимал, почему Далси задала этот вопрос. У нее мелькнула мысль, которая руководила теперь поступками Фарнсуорта.
– Почему вы не отвечаете, почему колеблетесь? – спросила она уже с тревогой в голосе. – Она молода? – И запнулась на этом слове. – Может быть, у нее есть отец? Или брат? – Голос ее замер.
– Этот дом принадлежит мужчине, миссис Арледж.
Вдова нахмурилась.
– Не понимаю. Я полагала, что вы имели в виду… – И она внезапно умолкла.
Томас больше не мог увиливать.
– Человек, которого любил ваш муж, – мужчина.
Она была совершенно ошеломлена.
– Э… э… мужчина?
– Извините. – Питт чувствовал себя грубияном, вторгающимся в самую запретную область.
– Но это… невозможно! – Ее лицо вдруг вспыхнуло, глаза широко раскрылись, она словно оцепенела. – Но этого не может быть. Вы ошиблись. Это – нет. Нет…
– Я хотел бы ошибиться, мэм, но не ошибаюсь.
– Нет, вы определенно ошибаетесь, – повторила она упрямо, – этого просто не может быть…
– Но он с готовностью признался в этом, и в туалетной в его доме найдены вещи, принадлежавшие вашему мужу, в том числе и серебряная головная щетка, точь‑в‑точь как та, что у вас наверху.
– Это ужасно, – сказала она и несколько раз гневно покачала головой. – Зачем вы мне все это рассказываете – такие чудовищные вещи?
– Я бы с радостью умолчал об этом, миссис Арледж, – прочувствованно сказал Томас. – Если бы от меня зависело, чтобы его тайна умерла вместе с ним, я обязательно бы так и поступил. Но мне необходимо было задать вам очень много вопросов, и по их характеру вы все равно догадались бы, что тут кроется нечто. – Он открыто взглянул на нее в надежде, что она ему верит. – И вы жили бы, обуреваемая страхами и ужасом, пока, возможно, не прочли обо всем этом в газетах.
Миссис Арледж беспомощно глядела на него, и на ее лице по‑прежнему были написаны нежелание верить и стремление все отрицать.
– Какие вопросы? – спросила она наконец. Голос у нее был сдавленный, словно что‑то мешало ей говорить, но наконец она, по‑видимому, снова обрела возможность судить разумно и здраво, несмотря на весь ужас того, что случилось, на эту новую, прежде незнакомую боль.
– Например, были у вашего мужа еще какие‑нибудь близкие друзья? – мягко спросил он. – Может быть, вы покажете мне подарки, которые он получил не от вас, или, возможно, вы знаете, кто их подарил… Не припомните ли случая, когда в последние три‑четыре недели он был чем‑нибудь сильно огорчен? Вы могли бы предположить, что он с кем‑то поссорился или переживает очень трудную и тревожную в эмоциональном отношении ситуацию?
– Вы имеете в виду… вы хотите сказать, не поссорился ли он с этим человеком… еще из‑за кого‑нибудь? – Она быстро уловила суть вопроса и то, что он подразумевал.
– Да, это возможно, миссис Арледж.
Далси сильно побледнела.
– Да‑да, полагаю, что так. И когда я оглядываюсь назад, все наполняется новым ужасным смыслом. – Она закрыла лицо руками и сидела, не шелохнувшись. Томас видел, как поднимаются и опадают ее плечи, как она тяжело дышит, пытаясь овладеть собой.
Питт встал и подошел к шкафу, взглянуть, нет ли там графина с шерри или мадерой. Он сразу увидел графин и снова подошел к ней со стаканом в руке. Подождал, пока миссис Арледж не взглянула на него.
– Спасибо, – тихо сказала она, принимая стакан дрожащими руками. – Вы очень добры и внимательны, суперинтендант. Мне очень жаль, что я так плохо собой владею. Я получила такой удар, какой мне и пригрезиться не мог в самых бредовых снах. И потребуется немало времени, чтобы поверить во все это. – Она взглянула на стакан в руках и отпила немного шерри. – А я, очевидно, должна этому верить?
– Боюсь, что так, миссис Арледж. Но ведь это не отменяет всего того хорошего, что в нем было, его щедрость, его любовь и почтительное отношение к прекрасному, его юмор…
– Как вы смеете… – начала она, но заставила себя замолчать. – Бедный Эйдан, – и подняла глаза. – Суперинтендант, неужели это нужно подвергать широкой огласке? Неужели нельзя позволить ему покоиться с миром? Он же не виноват, что его убили. Если бы он умер ночью во сне, никто никогда не узнал бы об этой стороне его жизни.
– Хотел бы я вам обещать, что никто ничего не узнает, – откровенно ответил Питт. – Но если тот человек замешан в смерти мистера Арледжа, тогда все будет известно сразу же, как его арестуют. И уж конечно, во время суда все выйдет наружу.
У Далси был такой вид, словно сообщение поразило ее как громом. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла сосредоточиться и задать следующий вопрос, а он беспомощно стоял рядом, от всей души желая хоть как‑нибудь облегчить ее бремя.
– Вы верите, что этот… этот человек убил Эйдана, суперинтендант? – спросила она наконец, и голос ее выдавал то неимоверное усилие, с которым вдова держала себя в руках.
– Не знаю, – искренне ответил Томас. – Я склонен думать, что это не он. Нет никаких доказательств, что именно он убийца, но очень вероятно, что убийство Арледжа как‑то связано с их дружбой.
Она нахмурилась, стараясь понять что‑то непонятное и неуловимое.
– Не понимаю. Какое к этому отношение имел капитан Уинтроп? Или тот, другой – кондуктор омнибуса?
– Не знаю, – признался Питт. – Наверное, тут есть кто‑то еще, чье имя нам пока неизвестно.
Миссис Арледж отвернулась и взглянула через окно в сад, залитый солнечным светом.
– Как это все отвратительно. Боюсь, я не в состоянии всего этого понять. – Она невольно содрогнулась. – Однако я, разумеется, окажу вам всю возможную помощь. Сейчас я думаю, что не знала Эйдана так хорошо, как воображала… Но вам только достаточно пожелать узнать все, что мне известно, и я расскажу.
– Благодарю. Я ценю вашу искренность, мэм, и ваше мужество.
Она взглянула на него со слабой улыбкой.
– Спрашивайте, суперинтендант, все, о чем вы хотите знать.
Томас провел у нее еще три часа, деликатно, но подробно расспрашивая о жизни Арледжа, задавал все вопросы, какие только мог придумать. Он опять осмотрел все принадлежавшие покойному вещи и взял с собой несколько мелочей личного обихода, которые она ему не дарила и которые, насколько ей было известно, он купил себе сам.
Вдова показала Питту все, о чем он просил, и ответила на все его вопросы с безыскусной искренностью, словно была слишком потрясена страшным открытием, чтобы оставить при себе даже те воспоминания, которые обычно бывают самыми дорогими и личными.
– Мы были женаты двадцать лет, – сказала она, задумчиво глядя на старую театральную программку. – Не знала, что он ее берег. Это был первый концерт, на который он меня пригласил. Я только что приехала из сельской местности, где выросла, и была очень наивна и необразованна. – Она все вертела в руках пожелтевшую от времени программку. – Вы бы тогда приняли меня за простушку, суперинтендант.
– Сомневаюсь, мэм, – с улыбкой ответил Томас, – я ведь тоже вырос в деревне.
Она быстро взглянула на него, и лицо ее впервые за все время потеплело.
– Неужели? Где? О, извините, это…
– Нет‑нет. В Хертфордшире. В большом поместье. Мой отец был егерем. – Зачем он об этом рассказывает? Томас никогда и нигде об этом не упоминал; эта часть его прошлого вызывала болезненные воспоминания о потере, которая все еще язвила сердце; о несправедливости, которая никогда не могла быть позабыта.
– Да? – Ее ясные темно‑голубые глаза смотрели на него с интересом, в котором не было ни тени неудовольствия. – Ну, значит, вы тоже любите землю, вы понимаете ее красоту, а иногда и то, что она бывает жестока? Ну, конечно, понимаете. – Она отвернулась и снова стала смотреть в окно, на крыши домов и небо. – Там кажется все настолько… чище… не правда ли? И честнее?
Питт подумал, что́ она должна сейчас чувствовать, какой гнев и смятение – при мысли о всех тех годах, которые она провела в замужестве, – и все было напрасно, они были полны предательством по отношению к ней, и даже лучшие ее воспоминания теперь напитались горечью. Далси оправилась бы от его смерти, эта чистая рана затянулась бы со временем; но рана от того, что он ее обманывал, останется навсегда. Арледж лишил ее не только будущего, но и прошлого. Вся ее сознательная жизнь, эти двадцать лет обратились в постыдное ничто.
– Да, – сказал Томас с глубоким чувством. – Гораздо честнее. Быстрое убийство одного животного другим есть необходимость природы и не может никого обесславить.
Она взглянула на него удивленно и даже с восхищением.
– Вы замечательный человек, суперинтендант. И я глубоко благодарна судьбе, что этим… ужасным делом занимаетесь именно вы. Я бы никогда не подумала, что кому‑то удастся облегчить мне мою ношу, но вам это удалось.
Питт не знал, что и отвечать. Все слова казались невыразительными и плоскими, так что он молча улыбнулся и взял в руки другой клочок бумаги. Это было приглашение на охотничий бал. Медленно роясь в памяти, Далси припомнила, когда и как это было…
Томас ушел уже вечером, чувствуя сильную усталость и глубочайшую грусть. На основании того, что он узнал, в расследовании появлялись многочисленные обстоятельства, достаточно сложные и запутанные. Замешан мог быть Оукли Уинтроп. Барт Митчелл. Да кто угодно.
Питт приехал на Боу‑стрит и увидел, что Телман ждет его на лестничной площадке у кабинета. Длинное умное лицо инспектора было сердито и озабоченно. Очевидно, он ждал уже давно.
– Что нашли? – спросил Питт, взойдя на лестницу.
– Да ни черта, – ответил Телман, идя за ним по небольшой лестничной площадке к двери кабинета, а затем и внутрь, не ожидая приглашения. – Ничего! Он и Арледж были любовниками, это очевидно, но хотя и это уже преступление, мы не смогли бы начать преследование по закону, не застав их за совершением оного. Исключение составил бы случай жалобы одного из них. Но Арледж мертв, и никакой жалобы последовать не может.
– Но Арледж не там был убит?
– Нет.
– Вы уверены?
– Разве только он сам не положил голову на край ванны и Карвел спустил ее потом в водосток, – язвительно ответил Телман. – Да, он там часто бывал, практически наполовину жил у него в доме, и я бы этому не удивился, но он был убит не там.
– Полагаю, вы и сад осмотрели так же тщательно?
– Ну, конечно, осмотрел! И не дожидаясь вашей просьбы. Он весь вымощен плиткой, повсюду клумбы или трава, и никаких свежих следов рытья. Там нигде не копали уже несколько лет. Я даже заглянул в чулан для угля и в домик садовника. Нет, мистера Арледжа убили не там. – И задумчиво нахмурившись, поджимая губы, спросил: – Вы собираетесь его арестовать?
– Нет.
Телман с облегчением вздохнул.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я не вполне уверен, что это не его рук дело. Но я чертовски уверен, что мы не найдем доказательств его вины. – Он заморгал, словно ему это было неприятно. – Ненавижу арестовывать, когда потом оказывается, что для этого не было достаточно оснований.
Питт внимательно взглянул на него, пытаясь понять, что тот сейчас думает. Телман мрачно улыбнулся.
– И не хочу также арестовать человека неповинного, – добавил он ворчливо. – Хотя одному богу известно, кто же он, настоящий убийца.

Эмили буквально разрывалась надвое. Было чрезвычайно важно оказать всяческую помощь Джеку, даже если все их усилия окажутся напрасными – как, очевидно, и будет. Но ее также очень волновали дела Питта. От разных людей со связями в правительстве и политических кругах она слышала разные суждения и понимала, что среди них преобладают страх и осуждение. Никто ничего не мог предложить – ни идей, ни какой‑либо другой помощи, – но постоянное возбуждение в обществе заставляло их опасаться за свое собственное положение и, следовательно, прежде всего и незамедлительно осуждать во всем других.
Теперь, когда была объявлена дата дополнительных выборов, наступала очередь речей и статей, которые надо было срочно писать и печатать – и ждать появления той или иной значительной общественной фигуры на балу и в концерте. Некоторые мероприятия были очень официальными – например, приемы для иностранных послов или прославленных общественных деятелей, другие – более свободного и непринужденного характера, как, например, сегодняшнее суаре. Так как Мина Уинтроп еще носила траур, пригласить ее было нельзя, и Далси Арледж также, но Эмили все же удачно вышла из положения. Она пригласила Виктора Гаррика, чтобы он сыграл на виолончели и тем самым развлек гостей; и, естественно, она пригласила вместе с ним и Тору Гаррик. Эмили не вполне представляла себе, как все пройдет, но ведь не обязательно видеть цель, чтобы ее добиваться.
Почти все гости были приглашены в политических видах, все так или иначе влиятельные люди, и чтобы успешно осуществить это начинание, требовалось приложить значительные усилия. Времени для приятной легкой болтовни не будет. Каждое слово должно быть тщательно подобрано и взвешено. Эмили стояла наверху лестницы и смотрела вниз на море голов. Волосы у мужчин были зачесаны гладко, женские же являли собой очень сложные и изысканные куафюры. У многих они были украшены перьями, тиарами и заколками с драгоценными камнями. Эмили старалась сосредоточиться. Здесь было столько же врагов, сколько и друзей – и не только врагов Джека, но и Томаса. Некоторые из них вхожи в «Узкий круг», другие – на его периферии, как, например, некогда был Мика Драммонд, вряд ли даже подозревая, что это значит. Те, кто вхож в «Круг», достигнут высших степеней власти, смогут получить огромное влияние на жизни других людей, если потребуется, и будут достаточно могущественны, чтобы подвергнуть ослушавшихся, или изменивших делу, или хотя бы подозреваемых в непокорности и неверности ужасающим карам. Однако никто из посторонних не знал, кто есть кто. Можно было видеть только приветливые лица утонченных джентльменов, рассыпающихся в банальных любезностях, или этаких совершенно безвредных на вид старичков с белоснежными сединами и снисходительной улыбкой.
Эмили внезапно встрепенулась.
Сверху она увидела светлую шевелюру Виктора Гаррика, так и сиявшую в свете канделябров, и начала спускаться, чтобы поздороваться с молодым музыкантом.
– Добрый вечер, мистер Гаррик.
Он стоял с виолончелью, всячески оберегая ее от толчков. Это был прекрасный инструмент, блестевший на солнечном свету темным лаком цвета шерри, великолепных округлых пропорций. Изгибы корпуса вызывали у Эмили желание протянуть руку и прикоснуться к нему, но она понимала, что это будет бесцеремонно. Виктор держал виолончель, словно обнимал любимую женщину.
– Я вам так благодарна, что вы согласились прийти, – сказала она. – Услышав, как вы играете на поминальной службе, когда хоронили капитана Уинтропа, я даже не могла подумать, чтобы пригласить кого‑нибудь другого.
– Благодарю вас, миссис Рэдли, – Виктор улыбнулся и встретил ее взгляд с необычной для него открытостью. Казалось, он хотел удостовериться, что она действительно думает так, как говорит, и понимает музыку и ее значение, ее суть и ценность, а не просто вежлива с ним. По‑видимому, юноша был удовлетворен наблюдением, на его лице медленно расцвела улыбка. – Я с удовольствием буду играть.
Эмили раздумывала, что бы еще сказать, – ситуация к этому располагала.
– У вас прекрасная виолончель. Она старинная?
Его лицо сразу потемнело, и в глазах появилось страдальческое выражение:
– Да. Это, конечно, не Гварнери, но она тоже итальянская и относится примерно к тому же периоду.
Эмили смутилась.
– Но ведь это же неплохо?
– Она изумительна, она прекрасна, – произнес Виктор яростным шепотом, – она бесценна. Деньги тут ничего не значат, они бессмысленны рядом с красотой подобного рода. Деньги – это просто много бумажек, а тут страсть, красноречие, любовь, горе – все, что имеет смысл в жизни. Это голос человеческой души.
Эмили уже хотела осведомиться, не оскорбил ли его кто‑нибудь, предлагая за виолончель презренный металл, когда вдруг заметила царапину, довольно глубокую, на совершенно ровной и гладкой поверхности дерева. Эмили очень огорчилась. Инструмент обладал многими свойствами человеческой души, но не даром самоисцеления. Эта царапина останется навсегда.
Она взглянула на Виктора. В его глазах бушевала ярость. Слова тут были не нужны. В этот момент она полностью разделяла с ним отвращение беззащитного артиста, столкнувшегося с вандализмом, бессмысленным уродованием невозвратимой красоты.
– Это отразилось на звучании? – спросила она, будучи почти уверена, что нет.
Он отрицательно покачал головой.
К ним подошла Тора, которая выглядела замечательно красивой в туалете с каскадом кружев цвета слоновой кости на глубоком декольте и у локтей. Юбка была гладкая, чуть шелестящая. Туалет – в высшей степени модный и очень ей шел. Немного нахмурившись, она взглянула на Виктора.
– Не слишком ли ты огорчил миссис Рэдли своим рассказом об этом несчастном случае, дорогой? Лучше поскорее забыть об этом. Мы же не можем сделать так, чтобы этого не было, ты же знаешь.
Он устремил на нее немигающий взгляд.
– Конечно, я знаю это, мама. Но когда тебя поражает удар, ничего уже нельзя переделать. – Он повернулся к Эмили. – А вы как думаете, миссис Рэдли? Удар поражает и тело, и душу?
Тора хотела было что‑то сказать, но передумала. Она поглядела на виолончель, потом на сына.
Виктор ожидал ответа.
– Нет, – поспешно вставила Эмили, – это, конечно, нельзя исправить.
– Но вы считаете, что надо притворяться, будто этого не было? – спросил Виктор, все еще глядя на Эмили. – Когда такие вопросы задают друзья, мы должны мужественно улыбнуться и сказать, что все в порядке – и даже убеждать себя, что все это ничего, и совсем не болит, или что скоро заживет, и что все произошло случайно и никто не желал ничего плохого. – Голос его звучал все резче, запальчивее, возбужденнее.
– Не уверена, что во всем с вами согласна, – ответила Эмили, колеблясь между стремлением быть откровенной и одновременно тактичной. – Конечно, чрезмерное внимание к этому вряд ли поможет, но думаю, что тот, кто повредил вашу виолончель, случайно или нет, теперь перед вами в большом долгу, и я не вижу причины, почему бы вам делать вид, что это не так.
Виктор, казалось, был удивлен. Тора от неловкости покраснела и бросила на Эмили укоряющий взгляд, словно не вполне ее поняла.
– Иногда такие вещи случаются из‑за небрежности, – пояснила Эмили. – Но независимо от этого мы должны чувствовать свою ответственность в таких случаях. Вы не согласны? Мы не должны заставлять других терпеть подобные неприятности.
– Но это не всегда так легко… – начала было Тора и осеклась.
Виктор одарил Эмили обворожительной улыбкой.
– Спасибо, миссис Рэдли. Вы совершенно точно выразились. Отсутствие ответственности – вот что это такое. Каждый должен отвечать за свои поступки. Честность – вот ключ ко всему.
– А вы знаете, кто поцарапал виолончель? – спросила она.
– О да, я знаю.
Но прежде чем он успел сказать что‑либо еще, их разговор прервала полная женщина с чрезвычайно черными волосами.
– Извините, миссис Рэдли, я просто хотела сказать, как высоко ценю вчерашнюю речь мистера Рэдли. Он так точно обрисовал нынешнюю ситуацию в Африке. Уже несколько лет не доводилось слышать никого, кто бы так ухватил самую суть. – Она проигнорировала Виктора, словно он был каким‑нибудь слугой, и, очевидно, не приняла во внимание, что Тора тоже участвует в разговоре. – Нам нужно побольше таких людей в правительстве, я как раз сейчас сказала об этом мужу, – она легким взмахом руки указала на высокого, худого мужчину с довольно выдающимся носом, отчего он напоминал Эмили какую‑то хищную птицу. На нем была военная форма. – Бригадир Гибсон‑Джонс – слышали? – По‑видимому, женщина полагала, что имя его у всех на слуху.
Эмили не помнила никакого бригадира, и с женой его была незнакома, и очень обрадовалась, что та назвала имя. Она уже собиралась сказать что‑нибудь приятное и представить Виктора и Тору, но миссис Гибсон‑Джонс, как будто внезапно вспомнив, что нарушила формальную вежливость, повернулась к Виктору.
– Вы будете играть для нас? Как это мило. Музыка всегда вносит оживление, не правда ли? – И, не дождавшись ответа, отошла, увидев еще кого‑то, с кем надо было переговорить.
Эмили повернулась к Виктору.
– Извините, – сказала она едва слышно.
Юноша улыбнулся. Улыбка его была не просто мила – ослепительна, словно солнечный луч.
– Интересно, что, по ее мнению, я собираюсь играть – джигу?
– А вы можете вообразить ее танцующей джигу? – спросила Эмили.
Улыбка Виктора превратилась в ироническую усмешку. По‑видимому, он хоть ненадолго, но забыл о виолончели и царапине.
Эмили извинилась перед обоими и отправилась дальше очаровывать гостей. Она переходила от группы к группе, обмениваясь приветствиями, спрашивала о здоровье, о придворных и общественных делах, одним словом – разговаривала на обычные, принятые в цивилизованном обществе темы. Она видела, что Джек тоже разговаривает с богатыми и знатными персонами, имеющими многообразные связи – и явные, и более потаенные. В какой‑то момент Эмили снова удивилась про себя многочисленности членов «Узкого круга». Все они были знакомы и прекрасно знали, кто чувствует за собой вину и испытывает страх, у кого есть некие тайные темные обязательства, кто готов к предательству. А затем выкинула их всех из головы. Какой смысл в том, чтобы обо всем этом думать?
– Нам нужны перемены. – Это сказал худой человек, поправляя очки на носу. – Полиция не справляется со своими обязанностями. Святое небо, когда человек, занимающий такое видное положение, как Оукли Уинтроп, может быть зарублен до смерти в Гайд‑парке, значит, нам грозит полнейшая анархия. Абсолютная.
– Этим делом занимается некомпетентный сыщик, – согласился его собеседник, самый толстый из всех присутствующих, продевая большие пальцы в петли жилета, отчего сюртук расстегнулся. – Я поставлю этот вопрос на обсуждение в парламенте. Что‑то же должно быть сделано. Получается, что порядочный человек не может прогуляться после наступления темноты. Повсюду шепчутся и ропщут, говорят об анархистах, бомбах, ирландцах, каждый подозревает каждого. Все взбудоражены, общество в тревоге.
– Я лично подозреваю сумасшедших, – запальчиво сказал третий джентльмен. – Но каков же этот сумасшедший, который может совершать подобные злодеяния и оставаться непойманным? Вот что я хотел бы знать. И никто ни черта не предпринимает.
– Но вы слышали, что сказал Эттли по этому поводу? – спросил первый, переводя взгляд с одного собеседника на другого. – Знаете, он прав.
– Нам нужны некоторые перемены. А насчет лунатика согласиться не могу. Я скорее склонен думать, что это совершенно здоровый и очень злой человек. Запомните мои слова: между жертвами, кто бы что ни говорил, тоже существовали какие‑то отношения.
– Неужели, Понсонби? – спросил изумленный толстяк. – А я думал, что второй был музыкант, и довольно хороший… А вы были знакомы с Уинтропом? Он же моряк, а?
– Но престранный тип, – гримасничая, ответил Понсонби. – Хотя из приличной семьи. Отец с ума сходит, бедняга. Очень близко принял к сердцу. И осуждать его за это не приходится.
– А вы с ним знакомы?
– С Мальборо Уинтропом?
– Нет, нет! Вы были знакомы с Оукли, сыном?
– Да, встречался с ним пару раз, не больше. Не очень‑то он мне нравился. Довольно самонадеян был, знаете ли.
– Что, по‑прежнему корчил из себя моряка и прочее? Все еще считал, что он на капитанском мостике?
Понсонби заколебался.
– Нет, не то. Просто хотел быть всегда в центре внимания, все время болтал, все время высказывался… Но я всего несколько раз его видел. Собственно, знаком‑то я с его зятем. По фамилии Митчелл, насколько мне помнится. Интересный субъект. Непонятный. Был до самого недавнего времени в Африке, как я слышал.
– Непонятный? Что вы этим хотите сказать?
– Думает гораздо больше, чем говорит, если вы меня понимаете. Терпеть не мог свояка. Между прочим, дал мне хороший совет в связи с моими финансами. Свел с одним отличным человеком в Сити по фамилии Карвел. И помог мне купить очень выгодные акции. Удачная сделка.
– Это очень полезно. Вот это.
– Что именно?
– Очень полезно получить выгодный совет в том, что касается финансов.
– О да. А говоря о финансах, что вы думаете о…
Эмили двинулась дальше. Голова у нее кружилась от случайных обрывков разговоров и каких‑то неясных мыслей; она думала, что обо всем этом надо рассказать Шарлотте.

Глава седьмая

– Ну, конечно же, я читаю газеты каждый день, – сказал мрачно Мика Драммонд.
Он стоял у окна библиотеки маленького дома, который купил примерно полгода назад, перед самой свадьбой, решив, что его квартира слишком мала для его новой семьи. Дом, в котором он жил с первой женой и где выросли дочери, он, овдовев, продал. К тому времени дочери вышли замуж, его преследовали воспоминания о прошлом, и он, что было ему несвойственно, чувствовал себя очень одиноким.
Теперь все было иначе. Он ушел со службы, чтобы жениться на Элинор Байэм, женщине, пережившей трагедию, породившую массу сплетен в обществе. Он любил ее достаточно глубоко и искренне, чтобы счесть свою отставку пустячной ценой за постоянное и приятное ее присутствие рядом с ним.
Нахмурившись, он смотрел на Питта; его длинное нервное лицо, серьезные глаза и аскетическая складка губ – все выражало озабоченность.
– Хотел бы я сказать по этому поводу что‑либо обнадеживающее, но с каждым новым событием все больше теряюсь в догадках. – Он сунул руки поглубже в карманы. – Вы обнаружили какую‑нибудь связь между убийствами Уинтропа, Арледжа и этого бедняги, кондуктора омнибуса?
– Нет. Но, возможно, Уинтроп и Арледж были знакомы, или, точнее сказать, зять капитана, Митчелл, знал обоих, – ответил Томас, удобно расположившийся в большом зеленом кресле. – Однако то, что касается кондуктора, для меня – сплошная загадка. Люди, подобные Уинтропу, омнибусами не пользуются. Арледж мог бы, но все это маловероятно.
Драммонд стоял спиной к горящему камину и с тревогой глядел на Питта.
– Почему? Что заставляет вас думать, что Арледж способен был воспользоваться омнибусом? Почему человек его положения мог сделать подобную вещь?
– Я уже сказал, это маловероятно, – ответил Питт. – Но он был… влюблен.
Драммонд слегка улыбнулся.
– Вы хотите сказать, что у него была любовница?
– Нет, – вздохнул Питт. – Не хочу. Просто сказал то, что сказал. Это была не такая связь, которую он позволил бы себе обнародовать. И поэтому мог воспользоваться омнибусом.
– Хотя вы в это и не верите, – закончил за него Драммонд. – Была ссора? – Он пытливо всматривался в Питта. – Но вас такой вывод не удовлетворяет?
Томас сидел, глубоко задумавшись. Легкого ответа тут не было.
– Да, это вполне возможно. Но дело в том, что я встретился с тем человеком, – тихо сказал он. – И тот был просто в отчаянии. О, я знаю, это не значит, что он его убил, хотя люди убивали и убивают тех, кого любят, а затем погибают от горя и угрызений совести. Но мне не верится, что он из их числа.
Драммонд закусил нижнюю губу.
– Я бы удивился, если бы и Фарнсуорт рассматривал события подобным образом.
– О нет, он на это не способен, – Питт отрывисто рассмеялся. – Но так как нет никаких оснований связывать Карвела со всем, что касается Уинтропа и Йитса, я отказываюсь смотреть на вещи глазами Фарнсуорта.
Драммонд опять пристально взглянул на него, и Питт ощутил какую‑то все возрастающую неловкость.
– Пока я не установил никакой связи между ними тремя, – продолжал он. – Были только очень поверхностные деловые отношения. И я не верю, что все эти убийства как‑то связаны с деньгами.
– И я тоже, – сказал Драммонд. – Во всем, что произошло, чувствуется веяние страсти, даже безумия; это следствие чего‑то, что, благодарение богу, встречается гораздо реже, чем жадность. Но я не могу понять, что это такое. – Голос его звучал неуверенно. – Возможно, это некая странность… – Драммонд замолчал.
Питт не перебивал, уверенный, что его бывший начальник продолжит свою мысль. Он видел борьбу противоречивых чувств, отражавшуюся на лице Драммонда, как тот с трудом подбирает слова, чтобы выразить встревожившую его мысль.
– Может быть, это имеет отношение к «Узкому кругу»? – Драммонд опять пристально взглянул на Питта. – Конечно, кондуктор омнибуса вряд ли вхож в него, хотя ничего невозможного нет.
– Вы думаете, это связано с каким‑то предательством в «Узком кругу», – удивился Питт, – и убийство было своего рода карой за что‑то? Не слишком ли это…
– Странно? – докончил Драммонд. – Возможно. Но вы, наверное, не подозреваете, Питт, насколько они влиятельны и, разумеется, насколько жестоки.
– Своего рода казнь? – засомневался Томас, подумав при этом, что собственные трудности, пережитые Драммондом, несколько искажают его видение вещей. – Пожалуй, им более свойственно погубить репутацию человека, оклеветать его в обществе, перестать оказывать кредит, востребовать сразу все долги? Это же в высшей степени эффективный способ расправы. Люди стреляются из‑за менее существенных причин.
– Да, мне это известно, – ответил мрачно Драммонд. – Некоторые так и поступают. Но Уинтроп служил на флоте. И они иначе не могли его достать.
Томас чувствовал, что у него на лице написано недоверие, и не мог его скрыть.
– Послушайте, Питт, – Драммонд весь напрягся, взгляд его был мрачен. – Я знаю об «Узком круге» гораздо больше вашего. Вам знакомы только его нижние слои, люди вроде меня, которые вращались в нем, не понимая истинную цену любезности членов «Круга» и их способности оказывать мелкие услуги. Это слой Зеленых Рыцарей.
Драммонд немного покраснел, но разговор был весьма серьезным, и он преодолел свое смущение.
– Я сам к ним принадлежал, чем‑то был им обязан, но, в общем, неискушен. Ступенью выше стоят Пурпурные Рыцари. Это те, кто уже зарекомендовал себя должным образом; они повязаны кровью, и им нет пути назад. А сверху восседают Повелители Серебра. Они обладают властью наказывать и награждать. Но, Питт, над ними стоит Главный Порфироносец… – Драммонд опять вгляделся в лицо Томаса. – Ладно! – воскликнул Драммонд, и в его голосе неожиданно прозвучало раздражение, чего Питт прежде за ним не замечал. – Улыбайтесь, если хотите. Все это может показаться нелепостью – и, да, во всем этом есть некий абсурд. Но нет ничего смешного во власти, которой обладает этот человек. Это тайная власть, и для членов «Круга» – абсолютная. Если он приговорит человека к разорению или смерти, приговор будет приведен в исполнение. И поверьте, Питт, исполнители приговора пойдут на виселицу, но не выдадут Главного Порфироносца.
В этой приятной, с георгианской простотой обставленной комнате, с ее дружелюбной, искренней атмосферой, подобный разговор мог быть воспринят как некое фантастическое повествование, которое затеял хозяин для развлечения гостей. Но взглянув на Драммонда, на то, как напряглась вся его фигура, Питт испугался, даже похолодел от страха. Он больше не ощущал гостеприимной атмосферы этого дома.
Драммонд понял, что наконец сумел донести до Томаса подлинное значение своих слов.
– Возможно, – тихо продолжал он, – все, что произошло, не имеет никакого отношения к «Узкому кругу». Но помните, о чем я вам сейчас рассказал, Питт. Кто бы он ни был, однажды вы перешли ему дорогу – когда вывели на чистую воду лорда Байэма и лорда Энстиса. И он этого не забыл. Будьте осторожны и запасайтесь не только врагами, но и друзьями.
Питт даже думать не хотел о том, что Драммонд, возможно, советует ему отступить с занятых позиций. Не в его натуре отступать. Иногда Томас считал своего бывшего начальника воплощением служебной корпоративности и снобистского аристократического воспитания, высокомерным, не обладающим жизненным опытом и хваткой, которые даются только бедностью и отчаянием; иногда задавал себе вопрос, способен ли Драммонд от души смеяться или так же от души любить. Но никогда, даже на мгновение, он не подвергал сомнению его мужество и понятие о чести. Мика был тем самым типом англичанина – застенчивым, иногда замкнутым, чрезвычайно вежливым, легко смущающимся, элегантным, одаренным своеобразным сухим юмором, – который в самых невыносимых условиях никогда не станет жаловаться и умрет на своем посту, но никогда и на за что не дезертирует, даже если окажется последним человеком на земле.
– Благодарю за предупреждение, – серьезно ответил Питт, – я приму во внимание подобную возможность, даже если она, как мне кажется, в этом случае не имеет места.
Очень медленно Драммонда стало покидать напряжение. Он уже хотел заговорить о чем‑нибудь другом, но тут в дверь постучали. Мужчины обернулись.
– Да, – сказал Драммонд.
Дверь отворилась, и вошла Элинор. Питт не видел ее со дня свадьбы, на которой присутствовали и они с Шарлоттой. Теперь она была совсем иная. Лицо ее сияло глубоким счастьем, словно она успокоилась и поверила в само его существование, словно ее оставило постоянное желание судорожно вцепиться в это счастье и не отпускать, чтобы оно вдруг не исчезло. На ней было платье мягкого голубоватого тона, который очень шел к ее темным с проседью волосам, смуглой коже и глазам. Во всем ее облике чувствовались покой и удовлетворение, и Питту это очень понравилось.
Он встал.
– Добрый день, миссис Драммонд. Простите, что задержал вашего мужа, но мне надо было получить его совет.
– Конечно, мистер Питт, – ответила она, входя в комнату и улыбнувшись сначала мужу, потом Томасу. – Мы так давно не виделись с вами. Очень жаль, что вас привело к нам это несчастное событие в Гайд‑парке. Это так, правда?
– Да, боюсь, что так. – Питт почему‑то чувствовал себя виноватым, что никак не мог приехать к ним с обычным визитом – ведь Драммонд стоял выше его на общественной лестнице и только до определенной степени мог называться другом.
– Но тогда, может быть, вы с миссис Питт приедете пообедать с нами, когда это дело закончится? – спросила Элинор. – Тогда мы сможем побеседовать на более приятные темы… – Она вдруг засияла лучезарной улыбкой. – Я была так рада узнать, что вы теперь суперинтендант и что к Мике теперь все эти кошмары не имеют никакого отношения. Это было бы просто ужасно. Меня огорчило известие о смерти Эйдана Арледжа. Он был обаятельным человеком. Что касается капитана Уинтропа – боюсь, я не очень горюю, хотя следовало бы.
– А вы были знакомы с ним?
– О, нет, – быстро ответила она. – Не то чтобы знакома. Но ведь мир очень тесен. Я знакома с лордом и леди Уинтроп, хотя, конечно, не могу сказать, что знаю их. – Элинор словно просила за это прощения. – Они не того сорта люди, с которыми легко завязывать и поддерживать какие‑то отношения. Было лишь поверхностное общение, обмен любезностями при встречах в одном и том же собрании, и так год за годом. Они всегда ведут себя, как подобает, очень корректно. Они, конечно, люди своеобразные, если не… – Она замолчала. Оба знали, что она хотела сказать, но продолжать разговор не имело смысла.
– А что капитан? – спросил Томас.
– Я встречала его раз или два, – она слегка покачала головой. – Он так себя вел, что мне всегда казалось, будто он снисходит до меня, и я не понимала, почему он так держится. Возможно, потому, что на флоте нет женщин. У меня сложилось мнение, что Уинтроп вообще считал всех штатских как бы низшими существами. Но он был чрезвычайно вежлив. – Она поглядела на Питта. – Однако это была такая вежливость, что заставляет чувствовать тебя униженной, понимаете?
– А как вы думаете, он мог быть знаком с Арледжем?
– Нет, – ответила она сразу же. – Я думаю, не было двух других людей, которые так не понравились бы друг другу.
Драммонд взглянул на Питта. Взгляд его снова был мрачен.
Томас улыбнулся в ответ. Он понял, что тот его предупреждает. Но Питт и не собирался рассуждать в присутствии Элинор о любовной связи Арледжа, и меньше всего о его характере.
Элинор подошла к Драммонду, и он, немного с вызовом, обнял ее. Мика все еще не привык к тому, что может свободно обнимать ее в присутствии посторонних, и наслаждался этим ощущением.
– Хотел бы я быть вам полезным, Питт, – сказал он серьезно. – Но ведь это все мог совершить и сумасшедший, и чтобы найти его, вам, конечно, необходимо установить, что общего было между его жертвами. – Он пристально смотрел на Томаса, отголоски разговора о влиянии «Узкого круга», казалось, еще носились в воздухе. – Да, невероятно, чтобы они были между собой знакомы. Хотя, возможно, есть еще кто‑то, кто знал их всех. Полагаю, вы продумали версию о шантаже? – Его рука еще крепче обняла Элинор.
– Я думал, что об этом, может быть, кое‑что было известно Йитсу, – столь же осторожно ответил Питт. – Но каким образом?
– Пролегает ли маршрут этого омнибуса рядом с парком? – спросил Драммонд. – И ходит он, очевидно, допоздна, потому что иначе Йитс не сошел бы у Шепердс‑буш в полночь.
– Да, но омнибус мимо парка не ходит, – ответил Томас. – Телман это проверил.
Драммонд состроил гримасу.
– А как вы ладите с Телманом?
Питт решил не поддаваться чужому мнению.
– Он работает быстро. Он прилежен. И тоже не хочет арестовывать Карвела.
Элинор переводила взгляд с одного на другого, но в разговор не вмешивалась.
Драммонд улыбнулся.
– Он и не станет. Больше всего для Телмана невыносимо арестовать кого‑нибудь, а потом выпустить. И он раздобудет доказательства вины прежде, чем человек провинится. Он жестокий враг, Питт, но хороший друг.
– Да, я уверен в этом, – уклончиво ответил Томас.
– Он также прирожденный лидер, – продолжал Драммонд, пытливо вглядываясь в Питта. Вид у него был извиняющийся, и в то же время разговор его забавлял. – И если вы допустите такое, за ним пойдут другие.
– Да, знаю, – ответил Томас и подумал о Легранже.
Драммонд улыбнулся еще шире, но ничего не сказал.
– Можно вам предложить что‑нибудь, мистер Питт? – спросила Элинор. – До ланча еще очень далеко, но, по крайней мере, бокал вина? Или, если хотите, лимонада?
– Лимонад, пожалуйста, – благодарно принял предложение Томас. Он уже решил, куда направится после, и цеплялся за любой предлог, чтобы отдалить этот визит. Немного подкрепить силы было более чем желательно. – С удовольствием выпью стаканчик лимонада.

Через полчаса Питт нанял экипаж, чтобы ехать через реку по Ламбет‑бридж в южную часть города, мимо Ламбетского дворца, официальной резиденции архиепископа Кентерберийского, и вверх по Ламбет‑роуд к огромному, мрачному зданию Бетлиэмского сумасшедшего дома, более известного как Бедлам. Он бывал здесь раньше, и не один раз, и воспоминания вновь принесли с собой страх, смятение и щемящую боль.
Питт вышел из экипажа, заплатил кэбмену и подошел к главным воротам. Его встретили настороженно и пропустили, только когда он показал удостоверение. Ему пришлось прождать около четверти часа в тускло освещенном кабинете, где было полно книг в черных кожаных переплетах и пахло пылью и плесенью, прежде чем главный врач прислал за ним, и его провели в приемную.
Главным врачом оказался невысокий человек с круглыми глазами и бакенбардами, похожими на бараньи котлеты; на его макушке сохранились несколько прядей седеющих волос. Вид у него был положительно недовольный.
– Я уже говорил вашему подчиненному, суперинтендант Питт, что у нас никто не числится в бегах, – сказал он напыщенно и встал с обитого кожей стула. – Такого у нас не бывает. Здесь прекрасная система охраны, и даже если кто‑то выйдет наружу, об этом сразу же станет известно. А если бы бежавший обладал опасными наклонностями, мы бы, разумеется, сразу сообщили властям. Не знаю, что еще я могу вам сказать по этому поводу. Все это напрасная трата времени. – Ноздри его затрепетали, и он положил правую руку на большую пачку бумаг на столе, еще, очевидно, не разобранных и ожидающих его внимания.
Питт вынужден был напомнить себе, где находится. Отвечать этому человеку столь же невежливо означало погубить дело в самом начале.
– Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, доктор Мелчетт; разумеется, все так, как вы говорите. Но мне нужен ваш совет.
– Неужели? – скептически ответил тот, но все же взмахом руки указал на второй стул. – Ваш инспектор оставил о себе другое впечатление. Он очень сильно напирал на то, что наши методы весьма не строги и что мы допустили побег какого‑то очень опасного сумасшедшего либо сами выпустили такого больного, которого надо держать в смирительной рубашке.
– Да, он грубо разговаривает, – согласился Питт, впрочем, не сожалея об этом, как могло бы показаться, и опустился на предложенный ему стул. – Вопрос, который он задал, вполне естествен. Какой‑то человек, достаточно ненормальный, чтобы отрубить головы у трех человек, вполне вероятно, мог быть пациентом этого заведения.
Мелчетт встал. Щеки его вспыхнули.
– Если он был настолько не в себе, чтобы обезглавить трех абсолютно незнакомых ему людей, мистер Питт, то наверняка не ускользнул бы отсюда, – гневно возразил он. – Уверяю вас, он от нас не убежал бы. Пойдемте со мной. – Врач обошел вокруг стола. – Я бы все показал вашему болвану, но сомневаюсь, что он правильно понял бы увиденное. Вот‑вот, пойдемте‑ка со мной, сами увидите. – Он пинком распахнул дверь и пошел неспешным шагом по коридору, не сомневаясь, что Питт следует за ним.
Все здесь внушало Томасу отвращение. Когда‑то он от всей души надеялся, что больше никогда не попадет сюда. Питт шел за глубоко уязвленным Мелчеттом по длинным коридорам, в которых царила по большей части гробовая тишина, иногда нарушавшаяся воплями, стонами, рыданиями и безумным смехом. И снова наступало мертвое молчание.
Мелчетт ушел далеко вперед, и Питту пришлось поспешить, чтобы нагнать его. У него невольно возникло желание повернуться и уйти, но он не позволил себе этого; напротив, ускорил шаг, так как Мелчетт уже ожидал его, держа приоткрытой какую‑то дверь.
Томас прошел мимо него в длинную комнату с высоким потолком. Вокруг стен шел узкий помост, поднимавшийся фута на три над полом, и создавалось впечатление, словно стена увешана фигурами людей. Большинство из них располагались на помосте или прямо на полу, некоторые сгрудились кучками и сидели в обнимку, некоторые ритмично раскачивались взад и вперед, стонали и что‑то неразборчиво бормотали. Мелчетт повел Питта вдоль стены. Там был человек со взлохмаченными волосами, который яростно, до крови, расчесывал струп на ноге. На руках у него были такие же раны – одни уже затягивались, другие, наоборот, были совсем свежие. А на запястьях и предплечьях виднелись, по‑видимому, следы укусов. Питт остановился рядом с ним, но тот даже ухом не повел, так был занят своей собственной плотью и кровью.
Второй пациент смотрел куда‑то в пространство, с подбородка у него капала слюна. Третий протянул к ним руки, сжимая кулаки и потрясая ими в воздухе; горло у него напряглось, он силился что‑то сказать, пытаясь вспомнить слова, но явно был не в состоянии этого сделать. Четвертый сидел, закованный в цепи. На запястья под железо были подложены кожаные прокладки. Он звенел цепями и делал резкие движения взад‑вперед, словно пилил их. Этот тоже был совершенно поглощен своим бессмысленным и причиняющим боль занятием, так что не видел Питта и не слышал заговорившего Мелчетта.
– Хотите еще? – тихо спросил врач, и в голосе его слышались раздражение и обида. – У нас таких десятки, все примерно в том же прискорбном состоянии, до которых не доходят ни слова, ни действия, какие бы мы ни предпринимали. Неужели вы думаете, что кто‑нибудь из них – ваш сумасшедший? Или вы полагаете, что мы случайно позволили кому‑нибудь пойти прогуляться, а он раздобыл топор и начал обезглавливать людей в Гайд‑парке?
Питт хотел было возразить, но Мелчетт продолжал со все усиливающимся гневом:
– Но где же пребывают убийцы, Питт? Обитают в Гайд‑парке, что ли? Где они спят? Где едят? Значит, ваша полиция суетится, ищет свидетельства и улики и никак не может поймать вот такого бедолагу?
Отвечать было нечего. Смешно было думать о подобной возможности, глядя на этих неистовых, жалких, страдающих умственными расстройством людей. Если бы Телман мог увидеть их здесь, он бы скорее язык проглотил, чем высказал свои умозаключения Мелчетту или кому бы то ни было еще.
По‑видимому, молчание Питта немного смягчило Мелчетта. Он откашлялся.
– Гм, если человек, которого вы разыскиваете, Питт, – сумасшедший, то его навязчивая идея еще не достигла той стадии, чтобы его поместить в такое заведение, как это. Бо́льшую часть времени он такой же, как все окружающие, – если вообще сумасшедший. – Он выпрямился. – Вы уверены, что для этого кровопролития нет какой‑нибудь убедительной причины?
– Нет, не уверен, – ответил Томас. – Но между жертвами не прослеживается никакой связи; во всяком случае, мы до сих пор ее не обнаружили. – Он отвернулся от ближайшего к нему несчастного, который собирался вцепиться в суперинтенданта, для чего тянулся изо всех сил, насколько ему позволяла смирительная рубашка.
Мелчетт убедился, что достиг своей цели. Он пошел к выходу из большой комнаты в коридор, а оттуда – в свой кабинет.
– Если бы он был сумасшедший, – продолжал Питт, – то какого типа эта одержимость, мистер Мелчетт, как ее можно определить? И что у такого человека должно быть в прошлом, чтобы заставить его действовать с такой ни с чем не сообразной жестокостью?
– Но о ней нельзя сказать, что она ни с чем не сообразна. Во всяком случае, он так не думает. Тут должна быть, глядя с его позиции, какая‑то внутренняя связь: время убийства, место, внешность жертвы, какое‑нибудь ее высказывание или поступок, который вызвал у сумасшедшего ярость, или страх, или какую‑нибудь другую эмоцию, понуждающую к поступку. Это может быть религиозный фанатизм. Многие сумасшедшие сохраняют глубокое понимание природы греха. – Врач пожал плечами. – У меня к вам коварный вопрос: может быть, ваш убийца совершает подобные злодейства, полагая, что карает грех? Например, выбирая в жертвы только падших женщин? Существует довольно распространенное заблуждение, что сексуальное общение с женщиной – это зло, происки дьявола, пагуба для души. – Он фыркнул. – Больная фантазия, конечно, и возникает она, поднимаясь откуда‑то из тайных глубин мозга, существование которых мы только сейчас едва начинаем понимать. За границей сейчас публикуется много интересных исследований на эту тему. Да нет, откуда вам знать… – Он покачал головой и немного ускорил шаг.
Питт не пытался выспрашивать его дальше, пока они не вошли в кабинет, закрыли дверь и оказались в окружении только книг, бумаг и прочих административных предметов обихода. Все здесь выглядело обезличенно, словно отсюда выветрился дух смятения и отчаяния, свидетелем которых Томас только сейчас был и которые еще болезненно отзывались в его душе, отчего во рту стоял непроходящий тошнотворный привкус.
– Но каков же этот человек, если навязчивая идея, его обуревавшая, именно такова, как вы описали, доктор Мелчетт? Какой у него может быть характер? Какая семья? И какое прошлое, если оно может заставить его совершать подобные поступки? Какое событие может заставить его поступать таким образом, но именно сейчас, а не прежде и не когда‑нибудь в будущем?
– Бог его знает. Поводом может быть действительная трагедия – например, смерть в семье, – а может быть и какое‑либо банальное происшествие – например, оскорбление. Его агрессия может питаться каким‑нибудь воспоминанием. Кто‑то что‑то сказал или сделал, что вдруг очень болезненно напомнило о пережитом когда‑то потрясении, и он, таким образом, на время отключился от действительности. – Мелчетт махнул рукой, как бы прекращая дальнейшие расспросы. – Извините, но что пользы в моих размышлениях… Думаю, вам надо искать причину в религиозном или моральном негодовании. Когда я спросил, нет ли среди ваших жертв падших женщин, вы не ответили. Это из скромности?
– Возможно, – согласился Питт. – Но я не мог бы ответить совершенно утвердительно. Дело в том, что по крайней мере один из погибших был в длительной любовной связи. С мужчиной.
– Вы имеете в виду любовницу, – уточнил Мелчетт. – Но это не помешало ему…
– Нет, я имел в виду то, что сказал, – поправил Питт.
– О! О, я понимаю… Тогда подобные женщины тут ни при чем. А как насчет других? Такая же наклонность?
– Причин предполагать то же самое нет. Но я считаю, что подобные вещи могут спровоцировать некую яростную реакцию. – Питт сомневался в собственных умозаключениях, и это явно отразилось на лице.
– Да, тут всякое может быть, – отметил Мелчетт с небольшим резким смешком. – Все, что говорят и делают другие – любая шутка, или жест, или одежда, – все может спровоцировать на убийство. Я бы серьезно рассмотрел такую ситуацию: тот, кого вы ищете, вполне здоров, не менее большинства из нас, и действия его имеют разумно обоснованную причину. Сожалею, что больше ничем не могу вам помочь, – и он протянул руку.
Его выставляли, и Питту не оставалось ничего более, как смириться. Было бессмысленно давить на Мелчетта в надежде вытянуть из него нужную информацию – ее у врача попросту не было.
– Благодарю вас, – сказал Томас и отступил на шаг. – Благодарю, что уделили мне время.
Мелчетт улыбнулся, не разжимая губ. Он по достоинству оценил вежливость посетителя и проводил его до дверей.

Питт едва успел вернуться на Боу‑стрит, как в участок ворвался Фарнсуорт. Он взглянул на дежурного сержанта, который вскочил, чтобы отдать честь, затем на Питта, потом на Телмана и Легранжа, которые стояли у Питта за спиной.
– Нашли что‑нибудь? – нетерпеливо спросил он, переводя взгляд с одного лица на другие.
Легранж, переминаясь с ноги на ногу, смотрел в сторону. В его обязанности не входило отвечать на подобные вопросы.
Дежурный, покраснев, выпалил:
– Суперинтендант только что вернулся из Бедлама.
Фарнсуорт потемнел лицом.
– Господи боже, с какой целью? – Он раздраженно повернулся к Питту. – Вы думаете, если бы сумасшедшие были крепко заперты в сумасшедшем доме, у нас не было бы всей этой заварушки? – Повернулся к Телману. – Разве вы уже не ездили туда, чтобы убедиться, что никто оттуда не сбежал?
– Это первое, что я сделал, сэр.
– Питт? – Голос Фарнсуорта выдавал все возрастающий гнев, но была в нем и тревога.
– Я хотел узнать, не может ли доктор Мелчетт дать мне психологический портрет человека, которого мы ищем, – ответил Питт и закусил нижнюю губу, чтобы тоже не утратить самообладания.
– Но ведь это все чертовски просто, – сварливо ответил Фарнсуорт и направился через холл к лестнице, ведущей в кабинет Питта. – Это человек по имени Джером Карвел! У человека был повод для убийства, он не может толком объяснить, где был во время убийства, и рано или поздно мы найдем оружие. Что вам еще требуется?
– Повод, по которому он мог убить Уинтропа и кондуктора, – процедил Питт. – Нет оснований даже предполагать, что он когда‑нибудь был с ними знаком, тем более – говорить, что у него была хоть какая‑то причина ненавидеть или бояться их.
– Но если он убил Арледжа, то, конечно, и остальных двух тоже, – яростно уставился на него Фарнсуорт. – И нам незачем это доказывать. Может быть, он непристойно заигрывал с Уинтропом, но получил от ворот поворот. Уинтроп мог даже угрожать ему публичной оглаской. Этого было бы достаточно, чтобы лишить парня способности соображать. – По мере того, как он говорил, голос его звучал все убежденнее. – Он должен был убить его, чтобы заставить замолчать. Содомия – это, старина, не только преступление, это моральная пагуба для всего общества. – Он фыркнул и посмотрел на Телмана.
На длинном лице инспектора показалась сардоническая улыбка. Он взглянул на Питта, и впервые, насколько тот помнил, в его улыбке не было враждебности – напротив, в ней промелькнуло нечто заговорщическое.
– Что, нет? – требовательно переспросил Фарнсуорт.
– Я так не думаю, сэр, – ответил Телман, вытягиваясь по стойке «смирно».
– Вот как! – И Фарнсуорт снова обернулся к Питту. – И почему же? Полагаю, у вас есть к этому основания. Или появилось какое‑то доказательство, о котором вы еще никому не рассказывали?
Питт с трудом подавил улыбку, хотя во всей этой ситуации не было ничего даже отдаленно забавного. Просто в трагедию на его глазах вносился элемент фарса.
– Место, – ответил он просто.
– Что?
– Если Уинтроп был не склонен к заигрыванию, тогда почему он в полночь отправился на развлекательную лодочную прогулку по Серпентайну? И зачем Карвел принес топор, если у него не было шанса получить от ворот поворот?
Лицо Фарнсуорта вспыхнуло.
– Да ради бога, зачем вообще хоть кому было являться на реку с топором? – яростно возразил он. – Этого вы никому не сможете объяснить. Да и на многие другие вопросы вы не ответили, не так ли? Я полагаю, вы читаете газеты? Вы читали, что этот проклятый Эттли говорил, в частности, о вас? И обо всех нас также?
Он все больше повышал голос, теперь в нем зазвучала уже настоящая паника.
– Мне это не нравится, Питт! Мне все это глубоко не нравится, и не мне одному. Теперь в Лондоне не осталось ни одного полицейского, которого бы не очернили вместе с вами и не осудили за некомпетентность. Что случилось с вами, Питт? Вы же были таким хорошим полицейским…
Фарнсуорт, видимо, отказался от намерения подняться наверх и излить свои соображения приватно, в кабинете суперинтенданта. А тот остро чувствовал присутствие Легранжа и дежурного сержанта, на глазах у которых его унижали. Да еще в дверях появился Бейли. Хорошо бы отплатить за унижение, и тоже публично.
– Ведь достаточно же улик. Ради бога, пускайте их в ход! Прежде чем этот кровавый маньяк опять кого‑нибудь убьет. – Фарнсуорт снова в ярости уставился на Питта. – Я возложу всю ответственность на вас, если вы его не арестуете и у нас на руках будет еще одно убийство.
На мгновение повисла колючая тишина. Помощник комиссара держался вызывающе, не помышляя взять свои слова обратно. У Легранжа был совсем несчастный вид, но на этот раз нерешительности в нем не чувствовалось. Обвинение было несправедливо, и он встал на сторону Питта.
– Мы не можем его арестовать, сэр, – отчетливо выговаривая слова, произнес Телман. – Он обвинит нас в том, что мы предъявляем ложные улики, потому что доказательств‑то нет. Мы сразу же должны будем выпустить его, и вся ситуация будет выглядеть еще глупее.
– Вряд ли это возможно, – мрачно отозвался Фарнсуорт. – А что насчет кондуктора? Что вы о нем знаете? Может, за ним уже числятся преступления? Может, он был кому‑нибудь должен? Играл? Пил? Прелюбодействовал? Водился с дурной компанией?
– Ни в чем плохом он замечен не был, – ответил Телман. – По показаниям соседей, совершенно обыкновенный, почтенный человек, весьма гордившийся своим положением, хотя он был простым кондуктором омнибуса.
– Чем же особенно может гордиться кондуктор?
– Некоторой властью, полагаю. Он говорил людям, могут ли они подняться, или заявлял, что мест нет, когда можно было сесть, и им приходилось всю дорогу стоять…
Фарнсуорт закатил глаза и изобразил на лице презрение.
– Вот уж поистине власть… А какие‑нибудь скрытые пороки?
– Если и были, то они так и остались скрытыми.
– Ну что ж, это уже кое‑что! А что говорит начальник окружной полиции?
– Ничего не знает. Йитс регулярно посещал церковь, где присматривал за порядком, или что‑то вроде этого. – Телман состроил мрачную физиономию, в глазах мелькнула желчная усмешка. – Очевидно, ему нравилось указывать людям их место, – подвел он итог. – И он чувствовал необходимость заниматься этим и по воскресеньям.
Фарнсуорт внимательно поглядел на него.
– Но вряд ли человеку станут отрезать голову только за то, что он разыгрывает из себя маленького начальника. – Он опять направился к выходу. – Нет, что‑то с этим Эттли надо делать. – Взглянул на Томаса и сказал уже потише: – Вам надо было меня послушать, Питт. Я вам сделал хорошее предложение, и если бы вы последовали моему совету, то не оказались бы сейчас в таком отвратительном положении.
Телман поглядел на Фарнсуорта, потом на Питта и опять на Фарнсуорта. Он уловил лишь часть разговора и сейчас, по‑видимому, не все понимал.
Бейли это все забавляло, насколько позволяло его положение. Только представить себе: Уинтроп и Карвел сидят в лодке, на веслах, а между ними лежит топор… Ему не нравился Фарнсуорт, никогда не нравился.
Легранж ожидал, от кого последуют какие‑нибудь приказания, и нерешительно переминался с ноги на ногу.
Питт прекрасно понимал, на что намекнул Фарнсуорт. Опять давал себя знать «Узкий круг», и человек разрывается сейчас между двумя противостоящими силами. Томас снова вспомнил, что сказал ему Драммонд, и почувствовал легкий озноб. Значит, Фарнсуорт знал, что Эттли – член «Круга». А Джек – нет?
Но может быть, из‑за особой секретности, из‑за того, что в этом братстве много разных уровней и кругов, помощник комиссара ничего не знает? А что, если на него оказывают давление и могут ударить по тем, кто ему верен? Что, если и сам Фарнсуорт не может сказать, чем окончится подобная демонстрация силы? А ситуация может сложиться еще более опасно – к примеру, сейчас происходит испытание его верности. Запятнанные кровью «рыцари» готовы обрушиться на «новичков». Кто же стал подкупленной жертвой круга заговорщиков, кто должен сражаться в этой войне, в которой они совсем не заинтересованы, от которой не получат никакой выгоды, но будут наказаны смертью, если осмелятся поддержать проигрывающую сторону?
Фарнсуорт выжидал, словно рассчитывая, что даже сейчас Питт может переменить решение.
Томас взглянул прямо ему в лицо.
– Возможно, и не оказался бы, – ответил он любезно, но в голосе его звучала бесповоротная решимость.
Еще мгновение Фарнсуорт как будто колебался, затем круто повернулся и вышел.
Бейли перевел дух, а Легранж явно почувствовал облегчение.
Телман повернулся к Питту.
– Мы еще не можем арестовать Карвела, сэр, но если поднажать на него малость посильнее, смотришь, и добыли бы побольше сведений. Как сказал мистер Фарнсуорт, во всем этом есть какая‑то связь, и могу поклясться, что Карвел знает, в чем дело, или, возможно, догадывается.
Легранж внимательно прислушивался.
– Что у вас на уме? – тихо спросил Питт.
Телман вздернул подбородок.
– По его собственному признанию, в одном преступлении он повинен: можно получить несколько лет за содомский грех. Он, наверное, не понимает, что мы сможем это доказать. – Инспектор презрительно вздернул верхнюю губу. – А мистер Карвел не такой человек, которому будет легко привыкнуть к условиям содержания в тюрьме вроде Пентонвилльской или Колдбат‑Филдс.
– Конечно, сэр, – заметил Легранж в надежде, что этого не случится.
Но Питт сделал вид, что не слышит. Он недовольно глядел на Телмана.
– У вас нет доказательств.
– Но он же признался, – возразил инспектор.
– Но не вам.
Лицо Телмана ожесточилось, он в упор посмотрел на Питта.
– Вы хотите сказать, сэр, что будете отрицать факт признания?
Томас едва заметно улыбнулся.
– Я совсем ничего не скажу, инспектор. Ведь он мне сказал только то, что любит Арледжа. А это может быть интерпретировано как угодно. Чувство не является преступлением. Полагаю, что Карвел укажет именно на это обстоятельство, и его адвокаты вчинят нам иск за то, что его скомпрометировали.
– Вы чересчур разборчивы, – ответил Телман, явно испытывая отвращение к подобной щепетильности. – Если таким людям потакать, то никогда ничего не узнаешь. Они вам голову заморочат.
Бейли громко кашлянул. Однако Телман полностью проигнорировал его и все еще в упор разглядывал Питта.
– Нам не по средствам ваше деликатное и совестливое отношение к преступникам, если мы хотим поймать этого мерзавца, который режет людям головы с плеч и уже нагнал страх на половину Лондона. Люди уже не смеют в одиночку выйти из дома после наступления темноты, они предпочитают ходить по двое или по трое. По всему городу развешаны карикатуры на нас. Он делает из нас посмешище. Неужели это вас нисколько не беспокоит? – Теперь инспектор смотрел на Питта с чувством, близким к негодованию. – Неужели это вас не возмущает?
Глядя на Телмана, Легранж кивнул в знак согласия.
– То, что вы говорите, – ответил холодно Томас, – есть следствие гнева, а не разумного рассуждения: инстинктивные агрессивные нападки тех, кто опасается за свою собственную репутацию и постоянно оглядывается на других, беспокоясь, что они о нем подумают.
– Эти другие платят кровавую дань, – ответил Телман, все еще меряя Питта ледяным уничтожающим взглядом. Ни Бейли, ни Легранж его нисколько не интересовали, а о дежурном сержанте он совершенно забыл. – Эти люди должны быть вам так же небезразличны, как и мне.
Телман зашел уже слишком далеко, чтобы идти на попятный. Голос его становился все громче и пронзительнее.
– Никому нет дела до того, каким блестящим сыщиком вы были в прошлом, – важно то, что сегодня. Вы подрываете репутацию блюстителей закона. Они выглядят дураками в глазах общества, и они вам этого не простят.
– Если вы хотите, чтобы я арестовал Карвела, докажите его причастность к убийствам, – гневно потребовал Питт. Голос у него тоже стал жестким и непреклонным. – Где он был, когда убили Йитса?
– На концерте, сэр, – прочирикал Легранж. – Но он не мог найти никого, кто подтвердил бы его алиби. Он может рассказать, что исполняли на концерте, но это любой может, прочитав программку.
– А когда убили Арледжа? – продолжал Питт.
– Был один дома.
– А как же слуги?
– Не имеет значения. У него в кабинете французское окно с выходом в сад. Он мог выйти так, что никто из слуг и не узнал бы. И вернуться той же дорогой.
– А Уинтропа?
– По его собственным словам – прогуливался в парке, – ответил Телман, выражая тоном своего голоса абсолютное недоверие.
– Один?
– Да.
– Он проходил мимо кого‑нибудь?
– Карвел этого не помнит. Но в любом случае он должен был пройти в непосредственной близости от кого‑то, чтобы его узнали в полночь. Хотя люди не очень склонны гулять в парках по ночам в наши дни – во всяком случае, не так часто, как прежде.
– И женщины тоже? – спросил Питт.
Телман пожал плечами.
– Этим несчастным‑то приходится – они ничего не заработают, если останутся дома. Но они все очень напуганы.
– Так пойдите и опросите их, видел ли кто из них Карвела, – ответил Питт. – Может быть, кто‑нибудь видел, когда он возвращался? Может, кто‑то вспомнит, когда точно это было? Может быть, слуги помнят, когда он вернулся?
– Нет, сэр. Он никогда не отличался точностью, всегда выбирал для прогулок неподходящее время и предпочитал, чтобы слуги ложились спать, не беспокоясь о том, когда он вернется. – Телман опять состроил гримасу, на этот раз презрительную. – Очевидно, он предпочитал, чтобы они не видели также, когда у него бывает Арледж и когда он уходит. Но в последний раз, наверное, они видели его, если там действительно был он.
– Порасспросите других людей в парке, – повторил Питт, – попытайтесь поговорить с девицами Жирного Джорджа. Они как раз обслуживают тот конец парка.
– Но что это докажет? – ответил Телман, не скрывая своей неприязни к перспективе подобного разговора. – Если его никто не видел, это еще не доказательство, что его там не было. И мы не сможем найти никого, кто подтвердил бы, что его видели в Шепердс‑буш. Я уже опросил всех пассажиров, которые ехали последним омнибусом.
– И, полагаю, вы не знаете, где был убит Арледж? – язвительно спросил Питт. – Такое впечатление, что дел у вас еще невпроворот. Значит, вам лучше приняться за них.
С этими словами он поднялся к себе в кабинет и плотно закрыл за собой дверь, однако обвинения Телмана все еще звенели у него в ушах. Может быть, он действительно слишком субъективен? Неужели он позволил симпатии к Карвелу повлиять на свое отношение к делу и недооценивает важность имеющихся соображений, которые говорят не в пользу Карвела? Жалость, как бы ни была она сильна, не должна его ослеплять. Но если это не Карвел, тогда кто же? Барт Митчелл, оскорбленный за сестру? Но тогда почему убит Арледж? И почему – Йитс?
А может, это действительно какой‑нибудь сумасшедший, одержимый манией крови, который убивает, повинуясь капризной воле своего затуманенного, хаотичного, разорванного сознания?
Нет, надо побольше узнать об Уинтропе, его браке и о Барте Митчелле.

Эмили осматривала новый дом Шарлотты со все возрастающим одобрением. Было что‑то в высшей степени приятное в том, чтобы купить дом в полуразрушенном состоянии, тщательно отремонтировать его, а затем украсить и обставить в соответствии с собственным вкусом. Когда она вышла замуж за Джорджа и стала жить в Эшворд‑хауз, там все было устроено в соответствии с совершенным, раз и навсегда заведенным порядком, поддерживаемым на протяжении нескольких поколений. Правда, дом расширялся, и каждый владелец прибавлял к нему по комнате; но так продолжалось до 1882 года, а потом уже почти не осталось возможности что‑либо совершенствовать или как‑то выражать свою собственную индивидуальность. Даже в спальне Эмили остались занавеси и зеркала во вкусе предшествующей владелицы, и переделывать было бы излишним расточительством. Да спальня в самом деле была так роскошно убрана и столь прекрасна, что лучше и придумать нельзя; просто это было не совсем во вкусе Эмили, она бы выбрала другой стиль.
Теперь, конечно, Эшворд‑хауз принадлежал ей и она делила его с Джеком, но в нем было мало того, что соответствовало ее собственному выбору, хотя все было безупречно. И поэтому она очень радовалась за Шарлотту – и очень немножко, но все же завидовала.
Теперь они находились в спальне, окно которой выходило в сад. Шарлотта в конце концов выбрала зеленый тон, и сегодня при ярком солнце и полностью распустившейся листве у комнаты был вид затененной беседки с игрой света и тени и доносившимся сюда мягким шелестом листьев. Какой вид у всего этого будет зимой – еще предстояло узнать, но сейчас вряд ли что могло быть прелестнее.
– Мне нравится, – решительно сказала Эмили, – мне все кажется просто чудесным. – Лицо ее дрогнуло от сожалений по поводу собственной спальни, и пальцы, блестевшие великолепными кольцами и скрытые муслиновыми юбками, невольно сжались в кулаки.
– Однако… – разочарованно сказала Шарлотта. Она так радовалась при виде этой комнаты, которая была в точности такой, как ей мечталось, и ее обидело, что Эмили, по‑видимому, не все здесь одобряла, и если судить по выражению лица, возражения были очень серьезны.
Эмили вздохнула.
– А ты давно не была в маминой спальне? Я ненадолго заезжала. – Она повернулась к Шарлотте, широко раскрыв свои голубые глаза. – Я имела возможность подняться наверх. Ты поднималась туда? Это… это… я просто не знаю, как выразить. Это просто не мама. А совершенно другой человек. Это даже не романтизм, а полнейшая одержимость – вот как это можно назвать.
– Ты все еще пытаешься делать вид, что ее чувство преходяще, – тихо ответила Шарлотта. Она подошла к окну, оперлась локтями на подоконник и стала глядеть в сад. Аккуратно подстриженный газон, осененный деревьями, простирался до самой стены, увитой розами. – Но это не так, ты же знаешь. Я думаю, что теперь полностью понимаю все, как оно есть. Она действительно его любит.
Эмили подошла и стала рядом, тоже глядя в сад, испещренный солнечными пятнами.
– Но это кончится трагически, – сказала она тихо. – И никак иначе.
– Но она может выйти за него замуж.
Эмили взглянула прямо в глаза сестре.
– И что потом? – резко осведомилась она. – Вряд ли после этого она будет принята в обществе, при этом никогда не сможет освоиться в театральной среде. И будет ни то ни се. И как долго оно может продлиться, это счастье?
– А как долго оно вообще продолжается? – ответила Шарлотта.
– О, перестань! Сама я очень счастлива, и не говори мне, что ты – нет, потому что я просто не поверю тебе.
– Ну конечно, счастлива. А подумай, сколько людей пророчили, что все кончится для меня плохо.
Эмили опять оглядела сад.
– Ну, твое положение совсем другое.
– Нет, это не так, – возразила Шарлотта. – Я вышла замуж за человека, о котором все мои друзья твердили, что он бесконечно ниже меня и практически не имеет денег, о которых стоило бы даже упоминать.
– Но Томас человек твоего возраста. Во всяком случае, он только на несколько лет старше, а так как раз и должно быть. И он христианин.
– Вот в этом‑то вся трудность, так как Джошуа еврей, – невесело согласилась Шарлотта. – Но ведь и мистер Дизраэли был еврей. Однако это не помешало стать ему премьер‑министром, и королева считала его замечательным человеком. И очень его любила.
– Потому что он бессовестно ей льстил, а мистер Гладстон этого делать не пожелал, – ответила Эмили. – Он был несчастный старик и вечно твердил о необходимости добродетели. – Ее лицо повеселело. – Хотя я слышала, что на самом деле он был неравнодушен к женщинам, чрезвычайно неравнодушен. Мне рассказывала об этом Элиза Хэррогейт. – Эмили говорила почти шепотом. – Она рассказывала, что он просто не мог владеть собой в присутствии хорошенькой женщины любого возраста и положения. А это представляет его несколько в ином свете, правда?
Шарлотта внимательно взглянула на сестру – проверить, шутит она или говорит серьезно. И громко рассмеялась. Мысль была очень забавна и неожиданна.
– Возможно, он и королеве предлагал нечто интимное, – продолжала Эмили, тоже начиная хихикать. – И может быть, поэтому ей не нравился?
– Ты порешь невероятную чепуху, – наконец отсмеялась Шарлотта, – и все это не имеет никакого отношения к предмету нашего разговора.
– Да, полагаю, не имеет. – Эмили снова стала очень серьезна. – Что же делать? Я отказываюсь молча наблюдать за тем, что происходит. Мама идет прямиком к гибели.
– Не вижу, что бы такое ты могла сделать и переменить положение, – мрачно ответила Шарлотта. – Единственное, на что мы можем надеяться, – что все это придет к естественному концу, прежде чем ей будет нанесен непоправимый вред.
– Нет, это безнадежно. И мы не должны быть столь бездеятельны, – возразила Эмили, снова отворачиваясь от окна.
– Это не бездействие. Мы не можем вмешиваться в личные дела другого человека, отнимать у мамы право на собственный выбор.
– Но… – начала Эмили.
– А как подвигается избирательная кампания? – намеренно перебила ее Шарлотта.
Та пожала плечами.
– Ладно, сдаюсь, но ненадолго. А что касается избирательной кампании, то она идет на удивление хорошо. – Тонкие брови ее приподнялись, глаза снова широко распахнулись. – За последние два дня в газетах было несколько чрезвычайно лестных статей. Я чего‑то не понимаю, но кто‑то явно переменил свое мнение и теперь целиком выступает за Джека, или, вернее сказать, против мистера Эттли.
– Как странно, – задумчиво ответила Шарлотта. – Для этого существует какая‑то неизвестная нам причина.
– Нет, Джек не примкнул к «Узкому кругу», если ты это имеешь в виду, – твердо сказала Эмили. – Клянусь, что это так.
– Конечно, нет, я и не сомневаюсь, – успокаивающе ответила Шарлотта. – Я просто хочу сказать, что подобная перемена может иметь некое отношение к «Узкому кругу». У них могут быть для этого свои резоны.
– Но почему? Джек ничего для них не делал.
– Я не это имею в виду. – Шарлотта глубоко вздохнула. – Эттли обрушился на полицию. Ты не думаешь, что некоторые люди в полиции занимают высокое положение и в «Узком круге» и Эттли не настолько глуп, чтобы не понимать этого?
– О! Как помощник должностного чиновника, отвечающего за порядок в определенном районе? – Весь вид Эмили выражал крайнее недоверие.
– Так было с Микой Драммондом, – напомнила Шарлотта.
– Да, но там было другое. Он не пользовался властью. А Джайлс Фарнсуорт – другое дело, и он обязательно свяжется с нужными людьми в целях самозащиты. Конечно, он на это пойдет.
– Но если совершенно оставить его в стороне, – продолжала Шарлотта, – тогда мы не знаем, кто еще может быть в этом заинтересован.
– Что ты имеешь в виду? – настойчиво спросила Эмили. – О ком ты еще думаешь?
– Да о ком угодно, – ответила Шарлотта. – Например, это может быть – по тому, что мы о нем знаем, – и премьер‑министр. Нам очень многое неизвестно об «Узком круге». Мы не знаем, кому они хранят верность. Там могут быть такие связи, о которых постороннему и помыслить нельзя.
Теперь Эмили глядела на нее очень серьезно.
– Так, значит, Эттли мог потерпеть поражение из‑за своих нападок на полицию? Что же, он не мог знать заранее о том, как это опасно?
– Нет, если он заранее не знал, что Фарнсуорт тоже член «Круга». Если, конечно, все дело во Фарнсуорте. И если они находятся в разных слоях «Круга». Но с его стороны было, конечно, глупостью не подумать о такой вероятности загодя.
Эмили нахмурилась.
– Он, наверное, считал, что ему ничего не угрожает. Шарлотта, а может быть… может быть в «Узком круге» соперничество? Такое случается?
– Думаю, что да. Но, возможно, все это держится в такой тайне, что Эттли мог обо всем этом и не знать, – задумчиво ответила Шарлотта. – Драммонд говорил, что он знал только нескольких других членов, и то из своего «кружка». Это средство самозащиты для «Узкого круга». Только его старейшины знают все остальные имена. Поэтому никто из недовольных не может предать других.
– Но тогда каким же образом они могут знать, кто свой, а кто нет? – резонно поинтересовалась Эмили.
– Наверное, у них есть какие‑то условные знаки, – ответила Шарлотта. – Какие‑то тайные способы узнавать друг друга, если потребуется.
– Как же все это невероятно глупо! – улыбнулась Эмили, но потом ее вдруг охватила дрожь. – Ненавижу подобные вещи. Представь себе, какой властью обладают те, кто в центре «Круга». И они полагаются на слепую преданность сотен, а может быть, тысяч людей, занимающих видное положение в органах власти по всей стране. И эти сотни и тысячи обязались беспрекословно подчиняться приказу, часто даже не зная, кому они подчиняются, чью волю исполняют и во имя чего.
– Но могут пройти годы, прежде чем их попросят об «услуге», – заметила Шарлотта, – и полагаю, некоторых ни о чем так никогда и не попросят. Когда в «Узкий круг» вошел Драммонд, он думал, что стал членом какого‑то почтенного, анонимного благотворительного общества, которое занимается разными добрыми делами и поэтому ему нужны время и деньги его членов. И так было до убийства в Кларкенуэлле, когда его попросили помочь лорду Байэму. Только тогда он начал понимать, какова цена его членства, или задаваться вопросом, не пал ли выбор именно на него, потому что он член «Узкого круга». Может быть, так дело обстоит и с Эттли.
– И что, он ни о чем не знал и не ведал? Невинная овечка? – засомневалась Эмили. – Могу в это поверить, когда дело касается Мики Драммонда. Он действительно довольно… наивен. Мужчины верят таким людям, каким ни одна женщина в здравом уме никогда и ни в чем не поверит. Но Эттли сам очень разный и невероятно честолюбивый. Люди, которые используют других в своих целях, понимают, что могут подвергнуться той же участи, – что их тоже будут использовать. Не очень он приятный человек, жаден до любой возможности выдвинуться, но не понимает, с какой безмерной опасностью играет, да? – Она опять вздрогнула, несмотря на теплое солнце, бившее прямо в окно. – Мне даже почти жаль его…
– Я бы приберегла чувство жалости, – предупредила Шарлотта.
Эмили взглянула на нее.
– Ты боишься?
– Да, но не очень. Хотелось бы, чтобы они защищали полицию по какой‑нибудь действительно достойной причине… Но думаю, так происходит потому, что сейчас в «Узком круге» в силе некто поважнее Эттли, может быть, сам помощник администратора округа, хотя это может быть и любой другой.
Эмили вздохнула.
– И полагаю, Томас не продвинулся в деле розыска Палача из Гайд‑парка?
– Насколько мне известно, нет.
– А мы с тобой тоже почти ничего не делаем, – укоризненно прибавила Эмили. – Хотелось бы мне что‑нибудь придумать, чтобы ему помочь.
– Но я даже не знаю, с чего начать, – настроение Шарлотты заметно ухудшалось с каждой минутой, – ведь у нас нет ни малейшего представления, кто бы это мог быть. Это ведь не… – и она замолчала.
– …не очень интересно, – закончила за нее Эмили, – но потому, что мы не знаем людей. А сумасшествие устрашает, угнетает, но, по сути дела, оно не…
– …интересно, – и Шарлотта холодно улыбнулась.

Питт удвоил усилия, стараясь найти хоть какую‑то, пусть самую мимолетную связь между Уинтропом и Эйданом Арледжем. Занимаясь этим делом, он снова навестил вдову последнего. Она приняла его с той же очаровательной любезностью, что и в прошлый раз, но ему было грустно отметить, какой усталой и встревоженной она выглядит. Несмотря на пережитое потрясение, во время их первой встречи у нее был цветущий вид. Теперь румянца не было и в помине, словно длинные дни и ночи одиночества выпили из нее все соки. Далси, как и всегда, была тщательно одета. На этот раз ее женственное черное платье с треном было отделано небольшим количеством кружев, и она по‑прежнему носила прекрасную траурную брошь и кольцо.
– Добрый день, мистер Питт, – произнесла с усталой улыбкой миссис Арледж. – Вы приехали сообщить мне о новых открытиях? – Она спросила без всякой надежды, но ее запавшие глаза внимательно вглядывались в его лицо.
– Ничего такого, что прояснило бы суть происшедшего, – отвечал Томас. Ее грусть трогала его гораздо больше, чем оскорбления Фарнсуорта или далеко зашедшая критика в газетах.
– Совсем ничего? – настойчиво переспросила Далси. – Вы совсем не представляете, кто совершает эти страшные деяния?
Они прошли в ту же самую комнату отдыха; здесь было так же тепло и покойно, как в прошлый раз, а у дальней стены на столе стояла ваза с цветами.
– Мы все еще не нашли того звена цепи, которое бы связывало вашего мужа и капитана Уинтропа, – ответил Питт. – И еще меньше свидетельств такой связи с кондуктором.
– Садитесь, пожалуйста, суперинтендант, – и она показала рукой на ближайший к нему стул, а сама села напротив и сложила руки на коленях. Поза была грациозная, и миссис Арледж была почти спокойна – только сидела строго выпрямившись. Хотя так, наверное, ее учили сидеть чуть ли не с младенчества… Шарлотта рассказывала ему, как хорошие гувернантки, прохаживаясь мимо, тычут линейкой или еще чем‑нибудь острым в спины своих не слишком прилежных и восприимчивых учениц.
Питт принял приглашение и удобно уселся, скрестив ноги. Несмотря на обстоятельства дела, по которому он пришел, было что‑то в ее присутствии необычайно приятное, что и обостряло его чувства, и в то же время наполняло его ощущением покоя. Раздумья и признания, которыми они поделились в прошлый раз, и доверительная беседа оставили теплое воспоминание.
– Есть ли еще что‑нибудь, о чем вы хотели бы меня спросить? – сказала вдова, внимательно глядя на него. – Я все стараюсь припомнить еще что‑нибудь. Понимаете, к сожалению, значительная часть жизни Эйдана оставалась для меня неизвестной. – Она улыбнулась, но внезапно прикусила губу. – О господи, я не представляла себе, насколько была мало осведомлена… Сейчас я думала о его музыке. Я очень люблю ее, но я не могла каждый вечер ездить в концерты, и, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы посещать все музыкальные собрания и репетиции. – Она снова пытливо взглянула на Питта, как бы пытаясь удостовериться, что он понял ее и не осуждает за такое признание.
– Но ни одна женщина не делит с мужем все его профессиональные интересы, даже если это искусство, миссис Арледж, – успокоил ее Питт. – А многие женщины понятия не имеют, каким делом занимаются их мужья, не говоря уж о том, где они служат и с кем.
Далси почувствовала себя свободнее.
– Да, конечно, вы правы, – ответила она, благодарно улыбнувшись. – Наверное, глупо так говорить. Извините. Я только что обнаружила… О господи, пожалуйста, извините, мистер Питт, но боюсь, у меня сейчас ум расстроился. На меня очень тяжело действует заупокойная месса. Она состоится через два дня, и я совсем еще к ней не готова.
Питт желал бы ей помочь, но присутствие полиции на заупокойной службе было бы не очень уместно, тем более его. Да и какой он ей в данном случае помощник…
Вдова тем временем продолжала:
– Леди Лисмор просто великолепна. Она – средоточие силы. И сэр Джеймс знает всех, кого следует пригласить. И также мистер Алберд. Он скажет речь. Очень почтенный человек, правда?
– Все же я опасаюсь, что для вас это будет тяжелое испытание, – сказал он ласково, представив на минуту то всепоглощающее чувство печали, которое она испытает, услышав любимый им реквием и прочувствованные речи друзей мужа, все еще не подозревающих о страшной тайне. А очень возможно, что эта тайна скоро будет размножена во всех газетах и на столбах для объявлений.
Миссис Арледж с трудом сглотнула, словно что‑то мешало ей в горле.
– Да, боюсь, что так. У меня голова просто разламывается от самых противоречивых мыслей, – и она взглянула на него неожиданно открыто. – Суперинтендант, я стыжусь многих из этих мыслей, но, как бы ни старалась, я просто не в состоянии их контролировать.
Она встала, подошла к окну и сказала, стоя к Томасу спиной:
– Я стыжусь собственной слабости и ужасаюсь ей. Я не знаю, кто тот человек, кого Эйдан… Нет, не могу использовать слово «любил»… Я буду смотреть на каждого и думать, что это он. – Вдова повернулась к Питту. – Это очень скверно, правда? – Она ничего не сказала о той буре насмешек и поношения, которая обрушится на Арледжа, когда «того человека» арестуют и все выйдет наружу. Но они оба молчаливо понимали, что этого не миновать.
– Но это все очень понятно, миссис Арледж, – тихо ответил Томас. – Думаю, что все мы чувствовали бы то же самое.
– Вы так полагаете? – По ее губам скользнула легчайшая улыбка. Да, Бейли был прав: чем дольше ее знаешь, тем более приятным кажется ее лицо. – Ваше присутствие так утешает… Вы будете присутствовать на службе, мистер Питт? Я бы очень хотела, чтобы вы были там в качестве друга… моего друга, если вы готовы быть моим другом.
– Да, по всей вероятности, буду, миссис Арледж…
Томас сразу почувствовал себя виноватым, что согласился, – но и глубоко польщенным. Да, присутствовать там – его долг. И возможно, она знает об этом. Он подумал, что, наверное, она спросила его из желания дать ему возможность не чувствовать себя навязчивым, и от этого его симпатии к ней только возросли.
– После будет небольшой прием, – продолжала Далси, – но не здесь. Я была бы не в состоянии это выдержать, – она посмотрела долгим взглядом на цветы в вазе. – Сэр Джеймс предложил устроить его в доме одного из друзей Эйдана, который очень любил и его музыку, и его самого. Это будет для всех удобно и не так тяжело для меня. У меня не будет обязанностей хозяйки, и если я захочу уехать пораньше, это будет вполне возможно. Я вернусь к своему одиночеству, мыслям и воспоминаниям. – Печальная улыбка скользнула по ее лицу. – Хотя я не вполне уверена, что мне хочется именно этого.
Питт не мог ничего придумать в ответ, что не прозвучало бы банально.
– Это состоится в доме мистера Джерома Карвела, на Грин‑стрит, – продолжала она. – Вы знаете, где это?
На мгновение суперинтендант просто онемел.
– Да, эта улица мне знакома, – ответил он наконец, с трудом переводя дыхание. В глубине души Томас надеялся, что ничем не выдал своего волнения. – Полагаю, это подходящее место. И как вы сказали, это освободит вас от многих обязанностей. – Неужели его ответ прозвучал так же бессмысленно, как ему показалось?
Далси выдавила улыбку.
– Они позаботятся о закуске, и, конечно, на церковной службе послушаем музыку. Они и об этом позаботятся. – Она рассеянно поправила цветы в вазе, отставив один подальше от других, разгладила листочки и обломила ненужный стебель. – Эйдан был знаком со многими выдающимися музыкантами, есть из кого выбрать. Особенно он любил виолончель. Такой печальный инструмент… У него тон мрачнее, чем у скрипки. Как раз для такого случая, вы согласны?
– Да.
И в памяти сразу же возникла картина: Виктор Гаррик играет на похоронах Оукли Уинтропа.
– А кто будет исполнителем? Вы еще не знаете?
Она повернулась, перестав заниматься цветами.
– Какой‑то молодой человек. Эйдан его очень любил и, полагаю, помогал ему и покровительствовал, – ответила она, поглядев на него с ожившим интересом. – А вам нравится виолончель, мистер Питт?
– Да. – До некоторой степени это было так. Томас глубоко восхищался игрой на виолончели в тех редких случаях, когда доводилось ее слышать.
– Наверное, этот молодой человек в высшей степени одарен. Он любитель, но обладает прекрасной техникой и чрезвычайно эмоционален, так мне рассказывал сэр Джеймс. И он хорошо относился к Эйдану, ведь тот много времени потратил на помощь ему.
– Неужели? А как его зовут?
– Винсент Гаррик. Да, мне кажется, я не ошибаюсь… Нет‑нет, не Винсент, а Виктор. Да, уверена, что Виктор.
– Мистер Арледж был, значит, близко с ним знаком?
Питт прилагал все усилия, чтобы вопрос его прозвучал ровно, но все равно прозвучало резковато. Далси вся напряглась – Томас видел это по неподвижной линии плеч, затянутых в тугой шелк платья.
– А вы знакомы с ним, мистер Питт? Что все это значит? – спросила она. – Почему вы меня расспрашиваете?
– Да нет, все это не очень важно, мэм. Но капитан Уинтроп был крестным отцом Виктора.
– Виктор – крестник капитана? – растерянно переспросила миссис Арледж, и в ее голосе прозвучало разочарование. – Возможно, это нелепо, но вы проявили внезапный интерес, и я решила, что в этом есть нечто, какой‑то ключ.
– А мистер Арледж был близко знаком с Виктором Гарриком? – уточнил Питт.
Она неотрывно смотрела на него.
– Боюсь, понятия не имею. Вы можете узнать об этом у сэра Джеймса; он, наверное, знает. Он помогает молодым музыкантам гораздо больше, чем это делал Эйдан. И, по сути дела, если говорить откровенно, суперинтендант, насчет Виктора – это было предложение сэра Джеймса, потому что мистер Гаррик в некотором роде его протеже.
– Понятно. – Питт был явно разочарован, что, конечно, выглядело глупо с его стороны. Но как бы то ни было, надо ему опять наведаться к сэру Джеймсу Лисмору и прозондировать почву насчет его отношений с Гарриком и Арледжем, как бы ни были они незначительны. И, уж конечно, ему надо обязательно присутствовать на заупокойной службе. – Благодарю вас, миссис Арледж. Вы так терпеливы со мной и очень любезны.
Но этим было еще мало сказано. Еще никто из пострадавших никогда не вызывал у него такого восхищения.
– Вы расскажете мне, суперинтендант, если что‑нибудь выясните, да? – спросила Далси, с живостью взглянув на него.
– Конечно, – быстро ответил он, – как только я узнаю что‑нибудь более существенное, чем одно предположение. – И встал.
Вдова тоже встала, проводила его по коридору до подъезда и снова поблагодарила. Томас распрощался и сразу же стал искать свободный экипаж, чтобы ехать к сэру Джеймсу. Но в глазах все еще стояло ее лицо, и он ощущал смятение чувств при мысли об Эйдане Арледже. Ему было жалко его, ставшего жертвой жестокой и безвременной смерти, потому что он любил той любовью, которая не могла даровать ему счастье; но Томас также и сердился на него, и не мог подавить в себе это чувство – ведь Эйдан предал такую замечательную женщину, оставив ей после себя только горе и возможность опереться лишь на чувство собственного достоинства.

– Виктор Гаррик? – удивленно переспросил сэр Джеймс.
На первый взгляд это был очень непримечательный человек среднего роста, почти совсем облысевший, но нельзя было не заметить, какой у него цепкий взгляд, а складки и линии лица говорили о том, что этот человек умен и доброжелателен.
– Молодой любитель‑виолончелист, – пояснил Питт.
– О да. Я знаю, кого вы имеете в виду, – быстро ответил Лисмор. – Очень, очень одарен и удивительно трудоспособен. Но почему он заинтересовал вас, суперинтендант?
– Был ли он знаком с покойным Эйданом Арледжем?
– Разумеется. Бедный Эйдан знал очень многих музыкантов – и любителей, и профессионалов, – Лисмор нахмурился, пристально разглядывая Питта. – Вы, конечно, не считаете кого‑либо из них причастным к его смерти? Это же абсурд.
– Но не обязательно повинным в ней, сэр Джеймс, – объяснил Питт. – Есть разные способы быть причастным. Я стараюсь найти хоть какую‑то связь между убийствами капитана Уинтропа и мистера Арледжа.
Лисмор, по‑видимому, удивился.
– Но я вижу некоторую разницу между этими людьми, суперинтендант. Извините, но я тоже выскажу некоторые необоснованные умозаключения. – Он сунул руки в карманы и с интересом взглянул на Питта. – А вы уверены, что капитан Уинтроп был знаком с Виктором Гарриком? Уверен, что капитан не питал никакой любви ни к какому роду музыки, а Виктор столь же явно никогда не интересовался военным флотом. Он очень мирный, очень преданный искусству молодой человек, мечтатель, а не человек действия. Он ненавидит все формы насилия и жестокости, и жизнь, подчиняющаяся строгой дисциплине и узаконенной воинственности, характерной для жизни на борту корабля, совершенно чужда натуре Виктора.
– Это была не дружба по зову души, – объяснил, улыбаясь, Питт, его позабавило описание, данное сэром Джеймсом флотскому образу жизни, – это не те отношения, которые выбрал бы сам Виктор. Это семейные отношения.
– Разве они родственники? – очень удивился Лисмор. – Я предполагал, что отец Виктора умер, а у матери нет обширной родни – по крайней мере, тех, с кем она поддерживала бы тесные отношения.
– Я говорю не о кровном родстве. Капитан Уинтроп был его крестным отцом.
– А, – лицо Лисмора просветлело, – да, понимаю. Это совсем другое дело. Да, тогда все встает на место.
– Простите, сэр Джеймс, но вы говорите так, словно были знакомы с капитаном Уинтропом…
– И опять я должен извиниться перед вами, суперинтендант. Я совершенно непреднамеренно ввел вас в заблуждение. Мы никогда не встречались с ним. Я знаком с миссис Уинтроп – и то очень поверхностно. Очаровательная женщина и очень любит музыку.
– Вы знакомы с миссис Уинтроп? – Питт сразу ухватился за эту новость, еще не зная, даст ли ему это что‑нибудь, но в его деле были ценны даже самые незначительные нити, у него их было так мало. – А она была знакома с мистером Арледжем, не знаете?
Лисмор удивился.
– Да, конечно. Заметьте, я не знаю, насколько продолжительно или глубоко было это знакомство; возможно, то была просто естественная симпатия на почве любви к музыке, совпадения вкусов и неподдельной доброты Эйдана. Он был очень деликатным и внимательным человеком, знаете ли, его сочувствие было легко возбудить.
– Сочувствие? А что, миссис Уинтроп могла на что‑нибудь пожаловаться?
– Могла, – кивнул Лисмор, с любопытством взглянув на Питта. – Не знаю, что за причина, но припоминаю, как однажды видел ее чем‑то глубоко расстроенной. Она рыдала, и Эйдан пытался ее успокоить. Не думаю, что это ему вполне удалось. Она ушла в сопровождении молодого джентльмена, довольно смуглого на вид. Полагаю, это был ее брат. Он тоже показался в высшей степени взволнованным тем, что произошло, просто вне себя от гнева.
– Ее брат? Бартоломью Митчелл? – быстро спросил Питт.
– Сожалею, что не могу припомнить его имени, – извинился Лисмор. – Я даже не уверен, видел ли я когда‑нибудь его до того случая. Потом Эйдан что‑то рассказывал мне об этом; вот, наверное, почему я и решил, что это был ее брат… Вы кажетесь озабоченным, суперинтендант. Это все имеет для вас какое‑то значение?
– Не уверен, – откровенно ответил Питт. Но он чувствовал, как сильно у него забился пульс, несмотря на все попытки сдерживаться.
– Возможно ли, что тогда имела место размолвка между мистером Арледжем и миссис Уинтроп? По крайней мере, мистер Митчелл не предполагал такую возможность?
– Эйдан и миссис Уинтроп? – очень удивился Лисмор. – Я не могу себе этого представить.
– Но это возможно?
– Очевидно, – неохотно согласился Лисмор. – По крайней мере, можно предположить, что так воспринял ситуацию мистер Митчелл. Он был сердит. Вообще‑то говоря, он попросту разозлился.
– А может быть, вы еще что‑нибудь вспомните, сэр Джеймс? – настаивал Питт. – Какое‑нибудь слово, пусть даже жест?
Лисмор встревожился и поджал губы.
– Ну, пожалуйста! – Питт едва сдерживал нетерпение.
Тот глубоко вздохнул и пожевал губами.
– Я слышал обрывки разговора, суперинтендант. Я питаю отвращение к тому, чтобы рассказывать о, вероятно, очень личной беседе, но понимаю, что для вас это очень важно.
Томас затаил дыхание, так ему поскорее хотелось все узнать.
– Я слышал, как человек – предположительно ее брат – произнес вне себя от гнева: «Это не твоя вина!» Его отрицание носило очень яростный характер. А дальше он сказал: «Я бы не стал так говорить. Это совершенно нелепо и не соответствует действительности. Если же Тора так глупа и настолько введена в заблуждение, что думает подобным образом, это ее несчастье, но я не хочу, чтобы оно было твоим. Ты ничего не сделала. Слышишь, ты ничем этому не способствовала. Выкинь все это из головы совершенно и начни все сначала». Может быть, я не совсем точно передаю его слова, но все же достаточно близко, и уж во всяком случае, смысл сказанного был именно таким. – И Лисмор выжидающе взглянул на Питта.
Тот не знал, что и подумать. Возможно ли, что Барт Митчелл имел в виду смерть Уинтропа? И что может обо всем этом знать Тора Гаррик?
– Итак? – осведомился Лисмор.
Томас встрепенулся.
– А вы слышали, что она ответила?
– Только отчасти. Она была расстроена и не совсем последовательна.
– Что же вы слышали?
– О! Она настаивала, что это ее вина, что случившееся произошло из‑за ее глупости, что пусть он так не сердится, что это не обычное явление и так далее в этом роде. Извините, но я чувствовал себя очень неловко из‑за того, что невольно подслушал.
– А мистер Митчелл был какое‑то время в обществе мистера Арледжа? – настойчиво нажимал Питт. – Как он вел себя тогда?
– Нет, вместе я их никогда не встречал, – покачал головой Лисмор. – Насколько я могу припомнить, тогда Эйдан ушел, чтобы дирижировать во втором отделении концерта, а мистер Митчелл повел миссис Уинтроп к выходу, и они уехали. К тому времени они, по‑видимому, уладили свои разногласия. Возможно, он уверил ее, что был прав, и вид у нее был вполне успокоенный.
– Спасибо. Вы оказали мне чрезвычайную помощь. – Питт встал, в голове его бешено крутились мысли. – Благодарю, что уделили мне ваше время и были откровенны. – Он развернулся, чтобы уйти. – Всего хорошего, сэр Джеймс.
– Всего хорошего, суперинтендант, – сказал Лисмор, испытывая некоторую неловкость и в то же время любопытство.

Эмили была довольна приемом, несмотря на то что это было сугубо политическое событие. Существовали некоторые аспекты избирательной кампании, которые не волновали ее ни в малейшей степени. Было забавно иногда выступать перед уличной толпой, но, как правило, такие выступления для Джека были утомительны, обескураживающи и даже опасны. Помогать Джеку писать статьи и речи для различных специфических аудиторий также было большой докукой, но она шла на это исключительно потому, что всячески хотела ему помочь, использовать в его интересах все имеющиеся преимущества и возможности и сделать все, на что способна, даже если это было сражение, выиграть которое у них не было никаких шансов.
Но за последние несколько дней положение довольно заметно изменилось. Признаки перемены были едва уловимы, однако они все‑таки проявились – и в изменившемся тоне одного из главных и постоянных авторов «Таймс», и в интересе к мотивам критического отношения Эттли к деятельности полиции; возникло даже предположение, что, возможно, верность Джека Рэдли определенному политическому направлению значительнее, чем то желательно на данный момент. Была также затронута проблема патриотизма.
Но это суаре было удачным и интересным. Эмили танцевала и болтала; последнее она делала с видимым простодушием, однако на самом деле с величайшим, насколько можно вообразить, искусством. Она льстила и смеялась, а один‑два раза, уловив подходящий момент, проявила большую проницательность и даже политическую мудрость, к удивлению и восхищению нескольких солидных пожилых людей с влиянием. Нет, положительно, прием был чрезвычайно удачен.
Когда они с Джеком собрались уходить, Эмили, будучи уже на вершине популярности, торжественно выплыла под руку с ним на улицу. Они решили пройти короткий путь до Эшворд‑хауз пешком, чтобы насладиться душистым весенним воздухом. Высоко над деревьями, как серебряный фонарь, горела луна, и воздух был напоен ароматом ночных цветов. Мимо мелькали, стуча колесами, кареты с зажженными фонарями, свет которых прорезал темноту, окутывающую их в промежутках между ламповыми столбами, и казалось тогда, что с ними вся нежность ночи.
Джек тихонько напевал и шел немного с развальцей. То не было признаком небрежности манер, просто он был очень доволен и ощущал огромное, захватывающее чувство благополучия и подъема при мысли, как хорошо складываются его дела.
Эмили улыбалась и тоже подпевала.
Они свернули за угол с широкой, хорошо освещенной улицы на более узкую тихую дорожку между стенами садов, через которые свешивались ветви деревьев, затеняющие фонари на тонких столбах.
Внезапно Джек вскрикнул, бросился к жене, грубо схватил ее за талию и швырнул, сбив с ног, в канаву, прежде чем сам упал на руки, едва не разбив лицо о булыжник.
Встревоженная Эмили громко вскрикнула. А затем пришел настоящий страх. Над Джеком нависла темная фигура. Лицо человека было закрыто. А в руках он поднимал нечто с огромным лезвием, похожее на топор.
И она закричала во всю силу легких.
Джек был распростерт на мостовой, фигура возвышалась над ним. У Эмили не было никакого оружия, совсем ничего, чем можно было бы защитить Джека или себя. Но о себе она даже не подумала.
Фигура подняла высоко руки.
Джек перекатился на спину и изо всей силы ударил ее ногами. Одной – прямо по щиколотке, и фигура, потеряв равновесие, откачнулась назад.
Эмили кричала и кричала. Боже, неужели никто ее не услышит и не поможет?!
Нападавший снова выпрямился и опять занес большой топор. А Джек все еще не поднялся на ноги. Но тут он, все еще опираясь руками о землю, изо всей силы боднул нападавшего головой в солнечное сплетение. Человек охнул и сильно ударился о стену плечами. Послышался звон железа, упавшего на землю.
Джек, шатаясь, поднялся.
На дорожке показался бегущий человек; он громко окликнул их, его шаги гулко отдавались в ночной тишине.
Нападавший повернулся, подхватил с земли топор и пустился бежать. Прихрамывая, но с удивительной быстротой он завернул за угол, и его поглотила тьма.
По мостовой бежал пожилой джентльмен в халате. Между развевающимися полами была видна белая ночная рубашка.
– О господи! О боже мой! – кричал он. – Что случилось?.. Мэм? Сэр, вы ранены? Вот сюда? – Он опустился на колени возле Джека, который после выпада головой потерял равновесие и опять упал. – Сэр, вы ранены? Кто это был? Воры? Вас обокрали?
– Нет, нет, не думаю, – ответил Джек на оба вопроса отрицательно. С помощью джентльмена он, шатаясь, поднялся на ноги и сразу же повернулся к Эмили.
– Мэм? – спросил взволнованно человек. – Вы не пострадали? Он не…
– Нет, нет, все в порядке, – поспешно ответила та. – Благодарю вас за то, что вы так скоро пришли на помощь, сэр, в не очень подходящий для вас момент. Боюсь, если бы не вы…
– Нас бы обязательно обокрали, – поспешно закончил Джек.
Показался еще один человек; добежав до них, он резко остановился.
– Что происходит? Кто пострадал? С вами все в порядке, мэм? Эти люди были… – Он взглянул на Джека, потом на джентльмена. – Вы уверены?
– Да, благодарю вас, сэр, – заверила его еле слышно Эмили. – На моего мужа напали, но он отразил нападение, а когда подоспел на помощь этот джентльмен, нападавший бежал.
– Благодарение Богу! Не знаю, к чему идет эта страна, – голос первого джентльмена прерывался от волнения. – Повсюду такое происходит! Не хотите ли зайти ко мне домой? Он всего в сотне шагов отсюда. Мои слуги с радостью подадут вам что‑нибудь для подкрепления сил…
– Нет, спасибо, – сказал немного нетвердым голосом Джек. – Наш собственный дом ненамного дальше. Но это очень любезно с вашей стороны.
– Вы уверены, что дойдете? А вы, мэм?
– О да. Спасибо. – И Джек взял Эмили за руку. Она почувствовала, что он с трудом держится на ногах и весь дрожит.
– Да, спасибо, – подтвердила она. – С вашей стороны очень любезно было выйти к нам. Вы, по всей вероятности, спасли нас от ужасного испытания.
– Но вы совершенно уверены?.. Ну, как хотите, конечно. Спокойной ночи, сэр. Спокойной ночи, мэм.
Джек и Эмили снова поблагодарили и поспешили прочь; шаги их громко раздавались по мостовой, так быстро они шли.
– Это был не грабитель, – хрипло сказала Эмили.
– Знаю, – ответил Рэдли, все еще задыхаясь. – Он пытался меня убить.
– И у него был топор, Джек… Это был Палач. Это был Палач из Гайд‑парка!

Глава восьмая

На следующее утро страх Эмили обратился в яростный гнев. Она все еще вздрагивала, сидя за завтраком напротив Джека, который держался скованно, и она заметила, что он очень бледен.
– Что ты собираешься предпринять? – наступательно вопросила Эмили. – Это чудовищно! На члена парламента на улице совершает нападение убийца‑сумасшедший!
Джек осторожно опустился на стул, словно любое движение могло причинить ему боль.
– Я не являюсь членом парламента, – тихо ответил он, нахмурившись и медленно подыскивая подходящие слова. – И нет причины, почему я должен быть исключением из общего правила…
– Нет, конечно, есть, – ответила Эмили. – Ты ничего общего не имел ни с капитаном Уинтропом, ни с мистером Арледжем или кондуктором омнибуса, и мы даже были не в Гайд‑парке.
– Вот об этом я как раз и думаю, – и Джек уставился в тарелку.
За дверью раздались шаги, кто‑то из слуг шел по коридору.
– Что ты имеешь в виду? Пока ты ничего необходимого не предпринял. Ты вызвал полицию? Я по‑прежнему считаю, что тебе надо было сделать это еще прошлой ночью. Конечно, они уже никого не смогли бы поймать, но все же им надо было сообщить как можно скорее.
– Я хочу все обдумать…
Но прежде чем Джек успел закончить фразу, вошла горничная с дымящимся чаем и свежеподжаренными тостами для Эмили и спросила, чего бы хотел Джек: копченую лососину, яйца, сосиски, бекон с картофелем или котлеты. Он поблагодарил ее и выбрал рыбу.
– Подумать? О чем? – сразу же, как только девушка вышла, осведомилась Эмили. – На тебя напал Палач. О чем тут еще думать? – Она подалась вперед и пристально взглянула на него. – Джек? Ты болен? Он что‑нибудь тебе повредил?
Он сделал забавную гримасу, но ему было не смешно.
– Да конечно, нет. Я немного ушибся, вот и все.
– Ты уверен?
– Совершенно уверен. – Он улыбнулся, но по‑прежнему был бледен. – Я хочу все хорошенько продумать, прежде чем решить, что делать…
– Не понимаю, что ты этим хочешь сказать. Что делать? Ты должен немедленно сообщить об этом в полицию – и желательно Томасу. Он должен об этом узнать. – И, неотрывно глядя на него, Эмили облокотилась о стол.
– Конечно, Томасу надо сказать, – согласился он. – Но думаю, что больше никому.
– Не понимаю. Почему больше никому? Это вряд ли можно назвать личным делом, когда на тебя совершают на улице нападение! – Она рассеянно налила обе чашки и подала ему чай.
– Мне кажется, что лучше об этом не упоминать, – ответил он, принимая чашку и беря тост.
– Что? Да что все это значит? – Она возвысила голос, не веря своим ушам. – Никто же не собирается обвинить тебя в этом? Все обстоит прямо наоборот: в полиции все отнесутся к тебе с симпатией и пониманием.
– Ко мне – возможно, – сказал он задумчиво. – Хотя там могут быть и такие, у кого появится подозрение, не связан ли я каким‑нибудь образом с убитыми, и эти размышления, несомненно, распространятся довольно широко. И мои враги начнут…
– Но нельзя же сидеть молчком из боязни, что кто‑то плохо о тебе подумает, – быстро сказала она. – Те, кто склонны так судить, все равно отзовутся о тебе именно так. От этого не убежишь.
– Я не об этом думаю, – возразил он. – Я подумал о Томасе.
– Но это как раз может ему помочь, – резонно заметила она. – Чем больше у него будет информации, тем больше шансов, что он найдет убийцу.
Вернулась служанка с лососиной, спросила, не надо ли еще чего‑нибудь, и, когда ей ответили отрицательно, удалилась.
– Я не уверен, что это был Палач, – сказал Джек, как только дверь за ней закрылась.
Эмили обомлела.
– Что ты хочешь сказать? Я видела его. У него был топор! Джек, я же его видела!
– Я знаю, – ответил он мягко. – Ты видела человека с топором, но это не значит, что ты видела того самого Палача. Как ты только что сказала, я никак не был связан ни с Уинтропом, ни с Арледжем, ни с кондуктором омнибуса. Да и не был поблизости от парка. – Он набил рот рыбой. – И он напал на меня, когда я был в компании другого человека. Это отличается от привычного способа действий Палача.
– Да у него нет никакого привычного способа! – негодующе воскликнула Эмили, не обращая внимания на поставленную перед ней еду.
Джек взглянул на нее, и очень серьезно.
– Конечно, я обо всем расскажу Томасу, но сообщать в местное отделение полиции не стану. Неужели ты не понимаешь, как отреагируют газеты на новое нападение? И все это будет на руку только Эттли.
– О! – Эмили откинулась на спинку стула, гнев ее моментально улетучился. – Да, конечно. Об этом я не подумала. Мы не должны давать ему ни малейшего повода. Он ведь тоже использует этот случай как орудие нападения, да?
– Я пошлю Томасу записку. – Джек больше не думал о завтраке и встал, оттолкнув стул.
За спиной появился дворецкий со свертком газет в руке. Лицо его было торжественно и мрачно.
– Я их позже просмотрю, – сказал Джек и хотел было пройти мимо. – Мне нужно написать записку суперинтенданту Питту.
– Но я думаю, он уже знает о вашем злоключении, сэр, – ответил дворецкий серьезно.
– Но он никоим образом не мог об этом узнать, – ответил Джек на ходу. – Тому человеку, который прибежал к нам на помощь, я словом не обмолвился ни о чем; только сказал, что живу поблизости. И было слишком темно, чтобы он мог меня узнать. Даже если он собирался обо всем этом рассказать, то никак не мог этого сделать.
Дворецкий откашлялся и положил газеты на краешек стола.
– Извините, сэр, за то, что я скажу, но вы ошибаетесь. О вчерашнем происшествии сообщается в заголовках многих газет. В частности – и особенно – в «Таймс». Боюсь, что мистер Эттли написал очень резкую статью о полиции.
– Что? – Джек повернулся, рывком схватил верхнюю газету и поднес в ужасе к глазам. – Но это же абсурд! Каким образом Эттли мог обо всем узнать, чтобы успеть сообщить об этом? Каким образом? Откуда?
– Я уверен только в одном, сэр, что не знаю этого. Вы все еще хотите послать записку суперинтенданту Питту, сэр?
– Да… нет. – Джек с размаху опустился на стул, царапая ножками натертый деревянный пол. – Это что же, черт возьми, такое?
Но прежде чем Эмили успела ответить, раздался стук в дверь, и горничная пошла открывать.
– Здесь суперинтендант Питт, сэр, и он хочет вас видеть. Сказать ему, что вы принимаете, сэр?
– Да. Да, конечно, принимаю, – с сердцем ответил Джек. – Принесите еще чашку и свежего чаю. И рыбы, если он захочет.
– Да, сэр.
Питт вошел почти сразу же, как она удалилась. Вид у него был усталый и крайне обеспокоенный.
– Вы в порядке? – быстро спросил он, глядя то на Джека, то на Эмили. – Что случилось? Почему же, черт возьми, вы мне не сообщили обо всем вчера ночью?
Эмили сглотнула и отвернулась.
– Садись, – указал Джек на стул недалеко от стола. – Сейчас принесут еще чаю. Хочешь что‑нибудь съесть? Копченую лососину? Яйца?
– Нет, спасибо. – Томас решительно отклонил предложение позавтракать, но сел.
Джек продолжал:
– Я не рассказал тебе потому, что вообще ничего никому прошлой ночью не сообщал. Кроме слуг, о происшествии не знал никто. – И насмешливо улыбнулся. – Нельзя же все утаить от них, особенно когда возвращаешься домой, покрытый ссадинами и хромая, словно сатана. Но я как раз собирался послать тебе сейчас записку, когда Дженкинс принес газеты и сказал, что все расписано на первых страницах. И черт меня побери, если я знаю, как оно туда попало.
– Как это случилось? – спросил устало Питт.
Очень тщательно, точно, не прерываемый Эмили, Джек пересказал события вчерашней ночи с того самого момента, как они ушли с приема, и до прихода домой, когда они плотно заперли за собой двери, отгородившись от улицы с ее насилием и страхами.
Горничная принесла еще одну чашку. Эмили налила чай, и Питт стал понемногу отхлебывать, внимательно слушая рассказ. Наконец он поставил чашку на стол и, нахмурившись, взглянул на Джека.
– Ты уверен, что не упустил ни одной подробности?
Джек посмотрел на Эмили.
– Ничего, – ответила она, – он точно обо всем рассказал.
– А кто был человек, пришедший тебе на помощь? – Томас перевел взгляд с Эмили на Джека и обратно.
– Не знаю, – поспешно ответила Эмили, – я ведь не спросила, как его зовут, и сама тоже не представилась.
– А вы узнали бы его, если бы опять с ним встретились?
– Возможно, – на этот раз ответил Джек. – Хотя не уверен. Улица была очень плохо освещена, а я – довольно сильно потрясен всем случившимся. Надо еще учесть, что и одет он был не так, как полагается, когда с кем‑нибудь знакомишься.
– А как вы были одеты?
– Во фраке и белой рубашке, как полагается для приема, – пожал плечами Джек. – Пальто на мне не было, потому что вечер был теплый. – Он взглянул на жену. – А Эмили была в темно‑зеленом вечернем туалете, но на ней был плащ с капюшоном, накинутым на голову.
– Он мог бы узнать тебя? – задумчиво спросил Питт.
Эмили покачала головой.
– Прежде я его, насколько мне помнится, никогда не встречала. Так почему же он должен узнать меня? Я не баллотируюсь в члены парламента. – Она усиленно затрясла головой. – Нет, нет, я какое‑то время лежала на земле, но, когда он помогал Джеку, я встала, но смотрела только на Джека. Не думаю, чтобы я хоть раз внимательно взглянула на этого человека.
Питт задумался.
– Но тогда каким образом он мог узнать, кто вы такие? Вы уверены, что рядом больше никого не было?
– Потом, когда мы уже уходили, подошел еще один, – ответил Джек. – Но мы сказали ему только, что физически не пострадали.
– Подходили и другие, – прибавила Эмили. – Я ведь кричала во всю мочь. Думаю, что несколько человек обратили на это внимание, от всей души на это надеюсь. Я так старалась…
– Но все произошло примерно в миле от Гайд‑парка, – уточнил Джек. – И мне ничего не известно об Уинтропе и мистере Арледже, к ним я никакого отношения не имел. Почему же выбор пал на меня?
– Не знаю, – совершенно обескураженно ответил Питт, и Эмили так за него расстроилась, что совсем забыла о собственном волнении.
– Джек думает, что это не обязательно Палач, – сказала она очень серьезно, – хотя у него был топор, я видела его очень ясно. Ты не думаешь, что это связано с политикой?
Томас уставился на нее долгим взглядом. Эмили смутилась. Наверное, она задала глупый вопрос.
Питт встал и поблагодарил за чай.
– Хочу разузнать, как обо всем этом стало известно Эттли, – нахмурившись, сказал он. – Пока я ничего не понимаю.
Он ожидал, что ему будет довольно трудно найти Найджела Эттли, учитывая, что избирательная кампания была в полном разгаре, но на самом деле все оказалось очень просто. Эттли был дома, рядом с Манчестер‑сквер, и сразу же без долгих предварительных ожиданий принял Питта. Политик предпочел выйти к нему в коридор, а не пригласить в библиотеку или в кабинет.
– Доброе утро, суперинтендант, – сказал он отрывисто, улыбаясь и засунув руки в карманы. – Чем могу служить? Боюсь, что знаю о событиях прошлой ночи из вторых рук и ничего не могу сообщить вам, кроме того, что вы и сами можете разведать.
– Доброе утро, мистер Эттли, – ответил мрачно Питт. – Это вполне может быть и так. Однако я хотел бы услышать именно от вас о фактах, которые вы изложили в «Таймс» и с которыми, по‑видимому, очень хорошо знакомы.
Эттли вздернул брови.
– В вашем голосе мне послышалась саркастическая интонация, суперинтендант. – Говоря это, он улыбнулся и стал покачиваться с носка на пятку.
Холл был прекрасно убран, в сугубо классическом стиле. Стены под самым потолком украшал древнеримский фриз. Входная дверь была все еще распахнута, и внутрь врывался яркий солнечный свет. На ступеньках подъезда стоял какой‑то молодой человек, очевидно ожидая, когда Эттли обратит на него внимание.
Питт с гораздо большим желанием обсуждал бы дело за закрытыми дверями, но Эттли явно стремился к обратному. Он собирался извлечь из этой встречи все возможные политические преимущества.
Питт игнорировал шпильку.
– Как вы обо всем этом узнали, мистер Эттли?
– Как? – Тот явно забавлялся. – Об этом рассказал местный констебль. А почему вы об этом спрашиваете? Ведь это же, конечно, не важно, суперинтендант?
Питт разозлился. Какой же безответственный полицейский мог рассказать гражданскому лицу о подобном происшествии? Вообще обсуждать данную тему в высшей степени непозволительно, но выбрать для этой цели политика, который строил свою платформу на обвинении полиции в некомпетентности, было непростительным нарушением лояльности и служебного долга.
– Как его зовут, мистер Эттли?
– Кого? Констебля? – И Эттли широко раскрыл глаза. – Понятия не имею. Я его не спросил. Вот уж действительно, суперинтендант, мне кажется, вы напрасно тратите время на совершенно неважные подробности. Возможно, он не должен был доверительно со мной говорить, но, очевидно, насилие, царящее в обществе, задевает его не менее, чем любого другого гражданина. – Он ссутулился, засунул руки еще глубже в карманы и продолжил очень громко и очень отчетливо: – Вы, наверное, не понимаете, суперинтендант, как глубоко встревожены люди. Женщины в ужасе, они не смеют выйти на улицу, они больны от страха за своих мужей и отцов, умоляя их не выходить из дому после наступления темноты. Парки опустели. Даже театры жалуются, что сборы падают, потому что никто не хочет возвращаться домой затемно.
Питт многое что мог ответить на это, но он никак не мог опровергнуть тот факт, что в обществе действительно существует страх, даже если Эттли и преувеличивает его масштабы. На улицах пахло паникой, и он сам ощущал этот запах.
– Мне это известно, мистер Эттли, – ответил Томас со всей возможной вежливостью. Его гнев возбуждало не то, что политик еще раз подчеркивал существование страха, но удовольствие, которое мерцало в глазах говорившего. – Мы делаем все, чтобы поймать этого человека.
– Но очевидно, этого недостаточно, – проницательно заметил Эттли.
К молодому человеку на ступеньках присоединился второй.
– Что рассказал вам констебль, мистер Эттли? – Питт изо всех сил старался, чтобы голос звучал спокойно, но не совсем в этом преуспел.
– Что на Рэдли напал человек с топором, который пытался его убить, – ответил Эттли, взглянув на человека на ступеньках. – Через минуту я к вашим услугам, джентльмены! – И снова взглянул на Питта, улыбаясь еще шире. – Вот уж действительно, суперинтендант, неужели это самое лучшее, что вы сейчас можете сделать? Уж конечно, человек вашего положения мог бы подумать о чем‑то более необходимом, а не выспрашивать меня о второстепенных, добытых из вторых рук сведениях; и я не могу при этом не подумать, не поступаете ли вы так с целью принести в жертву какого‑нибудь несчастного подчиненного за то, что он поделился со мной сведениями, которые вы, очевидно, хотели бы скрыть.
Молодой человек приблизился.
– Разумеется, мистер Эттли, если я узнаю, кто это, – процедил Питт, – я вынесу ему порицание за то, что он поставил в известность о случившемся не меня, а вас. Это нарушение служебного долга, и подобное нарушение потребует тщательного объяснения с его стороны.
– Не рассказал вам? – удивился Эттли. – Святое небо! – Лицо его преисполнилось изумления, а затем такого большого удовлетворения и восхищения от услышанного, что он даже не пытался этого скрыть. Он едва не смеялся. – Вы хотите сказать, что явились сюда узнавать факты, потому что ваши собственные полицейские не доложили вам о случившемся? Господи боже! Ваша некомпетентность превосходит всякое воображение. И если вы думаете, что я сильно критиковал вас в прошлом, то уверяю вас, мой дорогой: я только начал.
– Нет, мистер Эттли, я здесь не для того, чтобы узнавать факты, – отрезал Питт. – Я узнал их от самого мистера Рэдли, включая и то, что он не назвал своего имени тем, кто ему помог, и не вызывал полицию.
– Не вызывал полицию? – Лицо у Эттли вытянулось, у него был вид человека, совершенно сбитого с толку. – Что вы хотите сказать? На него напали и почти что убили! Ну конечно, он сообщил об этом в полицию.
– Да, на него напали, – Питт тоже повысил голос, – но сегодня утром он был совершенно здоров, и я так понял из слов миссис Рэдли, что он сразу дал отпор нападавшему и это стоило ему всего несколько ушибов.
– Это он сам так сказал? – Выражение лица Эттли стало менее насмешливым. – Какой он храбрый и как верен своей довольно странной задаче – во что бы то ни стало защитить полицию.
– Но разве он не прав? – коротко осведомился Питт.
– По слухам, на него напал Палач из Гайд‑парка, – уже не так нагло продолжал Эттли. – И, разумеется, любой человек, обладающий хоть каплей ответственности перед обществом, сразу должен был сообщить обо всем в полицию, независимо от того, пострадал он или нет.
– Рэдли сообщил об этом мне, – отвечал Питт, весьма вольно распорядившись истиной, – но суть, если не идею, он передал точно.
Эттли пожал плечами, состроил гримасу и отвернулся.
– Но тогда, полагаю, вам известно все, что требуется. А это не оставляет сомнений на тот счет, что вы меня выспрашиваете с явной целью ущемить того несчастного констебля, не так ли?
– Если он занимается этим делом, то необходимо все у него выяснить, – ответил Томас, с каждой секундой обретая в себе уверенность. – А так как мистер Рэдли, едва спасшись от нападавшего, сразу покинул место преступления, то, может быть, именно констебль мог обнаружить что‑нибудь вещественное на месте преступления, например топор.
Эттли вздрогнул, но быстро взял себя в руки.
– Тогда, значит, вам лучше отыскать его. Не такой уж это непосильный труд для полицейского с вашим опытом, чтобы узнать, кто из констеблей это был. – Он громко засмеялся. – Но что же это за фарс получается! Гилберт и Салливан могли бы сочинить занятные куплеты, суперинтендант, даже более занятные, чем в водевиле «Пензанские пираты». Подождите еще, когда газеты узнают, что суперинтендант, занимающийся розысками Палача, прочесывает весь Лондон в поисках одного из своих подчиненных. Уверен, что карикатуристы тоже получат для своих усилий благодатную тему. Это будет для них просто замечательный подарок!
– Вы, по‑видимому, считаете, мистер Эттли, что я нахожусь в затруднительном положении, – удачно найдясь, ответил Томас, – но ведь для того, чтобы узнать, кто дежурил в тот вечер, мне достаточно навести справки в соответствующем участке.
– Ну, мне об этом ничего не известно, – ответил Эттли, но щеки его чуть‑чуть порозовели, и он уже избегал смотреть Питту в глаза, не то что раньше, еще глубже засунул руки в карманы и отвернулся. – А теперь, если я больше ничем не могу быть вам полезен, я бы хотел заняться другими, весьма многочисленными делами. К сожалению, я не в состоянии оказать для вас бо́льшую помощь, в которой вы так явно нуждаетесь.
– Но вы уже и так очень и очень мне помогли, – ответил Питт и прибавил с напускной живостью: – Вы, по сути дела, совершенно решили для меня эту задачу. Всего хорошего, сэр. – Он вышел через парадную дверь и, проходя мимо двух молодых людей на ступеньках, легонько дотронулся до шляпы. – Добрый день, джентльмены.
Молодые люди ошеломленно поглядели, как он спускается вниз, и затем уставились друг на друга.
Питт собирался направиться прямо в участок в центре Мэйфер, откуда выходили патрулировать полицейские в тот вечер. По дороге ему надо было миновать широкий переулок, по обе стороны которого громоздились ящики с рыбой и повозки, груженные овощами. И тут перед ним вырос, как из‑под земли, очень толстый мужчина с длинными седеющими локонами, падающими на воротник. Зеленые глаза его были выпучены, лицо опухло, но одет он был безукоризненно, и на животе сверкала длинная золотая цепочка от часов. Рядом с ним был другой человек, едва достававший ему до локтя, его квадратная фигура была странно деформирована, личико дышало злобой, мелкие, потемневшие зубы оскалены в кривой усмешке.
– Доброе утро, Джордж, – сказал Питт великану и, взглянув на его спутника, добавил: – Доброе утро, Джорджи.
– А, мистер Питт, – сказал великан тонким голосом, странно жалобным и почти неслышным. – Вы подвели нас, сэр. Вот что вы наделали. Теперь джентльмены не прогуливаются по вечерам в парке. Стало опасно, и это ужасно накладно для дела, сэр. Очень накладно.
– Вы нехорошо поступаете с нами, сэр, – вставил Малыш Джорджи, как бы передразнивая в гротескной манере своего партнера, потому что в его голосе, тоже очень тихом, звучало еще какое‑то шипенье, отчего он делался как‑то особенно противен. – Нам все это очень не нравится. Это стоит нам кругленькой суммы, мистер Питт.
– Уверяю вас, если бы я знал, кто этот Палач, я бы моментально его арестовал, – ответил Питт ровно и спокойно, насколько был сейчас на это способен. – И мы делаем все, чтобы разыскать его.
– Недостаточно делаете, мистер Питт, – отвечал, гримасничая, Малыш Джорджи, – совсем недостаточно.
– Очень многие джентльмены боятся теперь доставить себе удовольствие, мистер Питт, – пояснил Жирный Джордж, ковыряя землю палкой с серебряным набалдашником, – и расстраиваются от этого, очень, очень расстраиваются.
– Тогда, значит, вам тоже надо поразмыслить, чем можете вы поспособствовать поискам и помочь узнать, кто он есть, этот Палач. У вас больше глаз и ушей в парке, чем у меня.
– Но мы ничегошеньки не знаем, – пожаловался Жирный Джордж. – Помнится, мы вам об этом уже докладывали. А иначе мы бы, мистер Питт, не стояли здесь между возами с картошкой и не ругали бы вас. Мы бы сами с ним управились. Он ведь не из наших людей. Если вы воображаете, что он хоть как‑то вхож в наше дело, вы, мистер Питт, ошибаетесь.
– Дураком надо быть, – со злостью заметил Малыш Джорджи. – И кретином. Не так ли, мистер Питт? Неужели вы думаете, нам нравится, что здесь происходит? Если бы кто из наших начал отрезать господам головы, мы бы сами кое‑что воткнули ему в спину и бросили бы в реку. Мы бы проучили этого рубаку, как надо жить и уважать джентльменов. А то наше дело страдает…
Он коснулся пальцами чего‑то спрятанного под полой пальто. Томас уверен был, что это нож. Человечек облизнул губы острым языком и уставился на суперинтенданта немигающим взглядом.
– Джорджи правду сказал, мистер Питт, – прошептал, дыша с присвистом, Жирный Джордж. – Этот человек не из наших. Это кто‑то из самих джентльменов, попомните мои слова.
– Какой‑нибудь сумасшедший из… – начал Томас.
Толстяк покачал головой.
– Вам бы надо в этом получше разбираться, мистер Питт. Я вам просто удивляюсь и даром трачу с вами время. В парке сумасшедшие не живут, и мы с вами это знаем.
Малыш Джорджи переступил с ноги на ногу. Мимо проезжали вереницей возы. Питт не стал спорить. Он и сам не думал, что это бродяга‑сумасшедший.
– И вы хорошо сделаете, если сыщете его, мистер Питт, – повторил Жирный Джордж, тряхнув головой так сильно, что его кудри разметались по каракулевому воротнику. – Или же мы очень огорчимся, Малыш Джорджи и я.
– Я и сам буду очень огорчен, – угрюмо ответил Томас. – Но если вы действительно беспокоитесь, вы и сами должны что‑нибудь предпринять.
Малыш Джорджи язвительно посмотрел на него. Жирный Джордж улыбнулся, но в его улыбке не было ни веселья, ни добродушия.
– Это ваше дело, мистер Питт, – ответил он тихо. – И мы будем очень счастливы, если вы им как следует займетесь.
И не сказав больше ни слова, он повернулся на каблуках и через мгновение исчез между повозками. Малыш Джорджи опять смерил Питта весьма злобным взглядом и побежал за приятелем. Он должен был бегать, чтобы не отставать, и это всегда приводило его в бешенство.
Томас снова отправился своей дорогой, не придавая слишком большого значения состоявшемуся разговору, но все же это был показатель общественного настроения, ведь даже Жирный Джордж испытывал страх за свое дело.
В полицейском участке Питт встретился с полнейшим непониманием. С ним говорил высокий, тощий инспектор с мрачным аскетическим лицом и выражением уязвленного чувства собственного достоинства.
– Нам ничего не известно об этом событии, – сказал он хмуро. – Как ни невероятно это может вам показаться, но нам никто ничего о происшествии не сообщал. И я знаю об этом почти то же, что напечатано в газетах.
– Не сообщал? – сильно удивился Питт. – Я обратился в тот самый участок?
– Да, в тот самый, – ответил, вздыхая, инспектор. – Я опросил своих подчиненных, потому что хотел знать, какой же это безответственный болван все рассказал Эттли, но в том районе никто вчера ночью не патрулировал. Я все проверил, так что вам незачем беспокоиться, правду говорят мои люди или врут, чтобы замести следы. Каждый может дать отчет, где был в тот вечер. Эттли получил свои сведения не от моих людей.
– Как интересно, – задумчиво сказал Питт. Он не сомневался в правдивости слов инспектора и был уверен, что и констебли его не лгут – ведь это было бы очень глупо, их легко можно было проверить, а человек, провинившийся таким глупым враньем, сразу лишился бы должности.
– И если взглянуть на это дело внимательно, то есть еще, черт возьми, одно соображение, – мрачно сказал инспектор. – Я могу предположить, что Эттли все рассказал один из тех, кто пришел на помощь. Вряд ли сам Рэдли сообщал об этом в газеты. Он, кажется, один из тех, кто на нашей стороне. Причем, пожалуй, только он один. Вы видели газеты, сэр?
– Да‑да, вот таким образом я и узнал о происшествии, несмотря на то что Рэдли доводится мне зятем.
Инспектор очень удивился.
– Он что, вообще не собирался сообщать об этом в полицию?
– Он хотел рассказать об этом именно мне, и только потому, что у человека был топор. Хотел уберечь нас еще от одной кампании газетных нападок.
– Но мы выглядим довольно глупо во всей этой истории, не так ли? – угрюмо спросил инспектор. – Печально, когда член парламента приходит к власти на волне общественного презрения к полиции, как Эттли. – Губы его скривились. – Но я замечаю тут какое‑то совпадение: Палач напал на соперника Эттли по избирательной кампании.
– И даже немалое совпадение, – ответил Питт. – Благодарю, что уделили мне столько времени, инспектор. Наверное, теперь мне надо наведаться к этим господам, которые пришли на помощь Рэдли, и послушать, что они могут о себе порассказать.
– Не понимаю, зачем это. Они же не видели нападавшего, – мрачно ответил инспектор. – Вы считаете, что это будет не зря?
– О да, да, конечно, не напрасно.

– Безусловно, нет, – сказал очень удивленно мистер Милберн. – Это было бы непростительной нелояльностью с моей стороны, сэр. И, во имя всего святого, зачем мне делать подобную вещь?
– Ну, может быть, вы посчитали это своим общественным долгом? – умиротворяюще ответил Питт. – Ведь можно что‑нибудь такое сказать под влиянием страшного момента.
Мистер Милберн стоял очень прямо.
– Видит небо, единственный страшный момент во всем этом, сэр, – когда совершилось нападение на бедного джентльмена. И на леди тоже. И прямо в центре привилегированного района. Теперь нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. – Мистер Милберн покачал головой и взъерошил короткими пальцами волосы. – Просто отказываюсь понимать, к чему все это приведет. Не хочу, чтобы слова мои прозвучали как осуждение, сэр, но полиция должна действовать более эффективно. Мы живем в самом большом городе мира – и, по мнению большинства, в самом цивилизованном городе, – однако мы боимся ходить по улицам этого города, опасаясь встретиться с анархистами или сумасшедшими. Довольно неприятное положение, сэр.
– Я сожалею об этом, – искренно ответил Питт, – но мы, кажется, употребляем все средства, чтобы справиться с этой напастью.
– Наверное, наверное, – Милберн кивнул, слегка смутившись, – страх возбуждает в нас не самые лучшие чувства. Возможно, я говорю чересчур поспешно. Не могу ли я быть вам чем‑то еще полезен?
– А вы кого‑нибудь узнали из присутствовавших, сэр?
– Мой дорогой, я даже не видел самого нападения. Я был в спальне и собирался лечь спать, когда услышал крики этой милой леди. Я немедленно выбежал по лестнице на улицу, посмотреть, чем могу помочь.
– Это очень похвально, – с чувством заметил Питт, – и должен сказать, очень отважно.
Милберн слегка покраснел.
– Спасибо, сэр, спасибо. Должен сказать, что даже не подумал о том, что мне может угрожать какая‑то опасность, а то, возможно бы, рассудил иначе и не рискнул. Но все вышло так, как вышло… Нет, боюсь, что я ни в малейшей степени не могу быть вам полезен в том, что касается этого дела.
– Я, собственно, хотел спросить вас, сэр, не узнали ли вы леди и джентльмена, которые стали жертвами нападения?
– Нет, сэр, не узнал. Все свершилось с такой чрезвычайной быстротой… И потом, призна́юсь, обычно я хожу в очках. А в этом случае я их, конечно, не надел. Но джентльмен мне показался молодым. Он двигался в высшей степени быстро и ловко. И оказался таким крепким, да, положительно очень крепким. Но больше я ничего не могу сказать. – Он глубоко вздохнул и озабоченно посмотрел на Питта. – А что касается леди, то она, определенно, очень энергична и обладает хорошими легкими, но, кроме этого, я ничего не заметил – даже и то, блондинка она или брюнетка, хорошенькая или нет. Извините, сэр, но больше, кажется, я ничем не могу вам услужить. И я начинаю понимать, каким трудным делом вы сейчас занимаетесь.
– Напротив, мистер Милберн, – ответил Питт. – Вы оказали мне безмерную помощь. Признаться, я даже думаю, что вы помогли мне найти решение проблемы. Благодарю вас, сэр, всего хорошего.
Он извинился и ушел, оставив мистера Милберна буквально с открытым ртом, не находящим слов, чтобы сказать что‑либо приличествующее обстоятельствам.

Но на Боу‑стрит ему оказали совсем другой прием. Джайлс Фарнсуорт уже был в кабинете Питта, нервно шагая из угла в угол. Он круто повернулся, как только рука Томаса коснулась ручки двери, и встретил его сверкающим взглядом и с газетой в руке.
– Надо полагать, вы уже это прочли, – спросил он в ярости. – И как же вы это объясните? Что предпринимаете в связи с этим? – Он помахал газетой в воздухе. – Значит, будущий член парламента подвергается нападению в самом сердце Мэйфер! Да вы имеете хоть какое‑то представление, Питт, об этом Палаче? Ну хоть, черт возьми, самое приблизительное представление!
– Я знаю, что это был не Палач, – спокойно и четко ответил Томас.
– Не Палач? – недоверчиво переспросил Фарнсуорт. – Вы хотите меня уверить, что по Лондону шныряют два сумасшедших маньяка, размахивающих топорами направо и налево?
– Нет, у нас есть только один сумасшедший – и еще кто‑то решивший воспользоваться ситуацией и подделаться под Палача.
– Что? О чем вы это толкуете? Какую выгоду вменяемый человек может извлечь из этого кошмара?
– Политическую, – ответил Питт.
– Политическую? – Фарнсуорт вытаращил глаза и буквально окаменел на месте. – Вы действительно так думаете, Питт? Господи боже, если вы бросаете подобные обвинения, то в ваших интересах не ошибиться. Для вас же будет лучше, если вы сумеете это доказать.
– Я не имею достаточных доказательств, чтобы официально предъявить такое обвинение, – ответил Томас, входя в комнату и направляясь к столу. – Но я испытываю большое удовлетворение при мысли, что это именно он, а не Палач, напал прошлой ночью на мистера и миссис Рэдли.
Фарнсуорт не отрываясь смотрел на него, позабыв о газете.
– Неужели удовлетворены? Честное слово, Питт?
– Честное слово.
– Как же вы узнали об этом? Он это отрицал?
– Нет, конечно. Но об этом рассказали его статьи в газетах. Он сказал мне, что узнал обо всем от дежурного констебля, но этого констебля не существует; он не мог также узнать об этом и от человека, который пришел на помощь мистеру Рэдли, потому что тот не знал, что перед ним именно Рэдли.
– Вот это да, – задумчиво ответил Фарнсуорт. – В таком случае этот человек – круглый дурак, – в голосе его прозвучало язвительное презрение. Но оно тут же сменилось тревогой. – А что вы скажете насчет настоящего Палача? Весь город замирает от ужаса. Были уже запросы в Палате общин. Министр внутренних дел в большом волнении в связи с поступающей почтой. Ее Величество выразила озабоченность. Она очень огорчена данной ситуацией и не считает нужным это скрывать. – Он заговорил очень резко и сердито, на него снова нахлынул страх. – Ради бога, Питт, что с вами? Вы должны что‑то придумать и найти достаточно улик, чтобы его арестовать!
– Вы снова говорите о Карвеле, сэр? – спросил осторожно Питт.
– Ну, разумеется, я говорю о Карвеле, – отрезал Фарнсуорт. – У этого человека был повод для убийства, средства для этого и возможность. А вы обладаете просто идеальным умением нажать и заставить признаться. Используйте это умение!
– Ничего такого у меня нет… – начал было Питт, но Фарнсуорт нетерпеливо его прервал.
– О нет, ради бога! – Он рубанул рукой воздух. – Телман прав, вы чересчур деликатничаете. Но сейчас не время и не место идти на поводу вашей чувствительной совести, Питт. – Он склонился над столом, опершись на руки, и заглянул Томасу прямо в глаза. – У вас есть обязательства, долг перед вышестоящим начальством и всей полицией. И вы должны подняться над личными соображениями. Они для начинающих, если угодно, а не для зрелых людей, исполняющих свой долг. Взгляните прямо в лицо вашим обязательствам, Питт, – или подавайте в отставку.
– Я не могу арестовать Карвела, – очень спокойно ответил Питт. – И отказываюсь преследовать человека за обстоятельства его личной жизни.
– Проклятье, Питт! – Фарнсуорт ударил кулаком по столу. – Этот человек имел незаконную любовную связь с жертвой убийства. Он не мог убедительно удостоверить, что не был на месте преступления ни в том, ни в другом случае. Арледж, возможно, был знаком с Уинтропом…
– Но откуда у вас такие сведения? – перебил его Питт.
Фарнсуорт опять посмотрел на него так, словно не верил своим глазам.
– Он же был знаком с миссис Уинтроп. И вполне возможно предположить, что и с самим Уинтропом тоже. А если Карвел ревнив, тогда вывод напрашивается сам собой.
– Это Телман вам так сказал?
– Конечно, мне все рассказал Телман! Да в чем дело? Чего вы все колеблетесь?
– Но ведь с той же вероятностью это мог сделать Бартоломью Митчелл.
Фарнсуорт смутился.
– Митчелл? Зять Уинтропа? Но почему же, ради бога? Какое он мог иметь отношение к Арледжу?
– Уинтроп бил свою жену, – ответил Питт. – И Митчелл об этом знал. Арледжа видели с миссис Уинтроп, которая в тот момент была чем‑то очень расстроена.
– А кондуктор омнибуса? – не отступал Фарнсуорт, не обратив никакого внимания на сведения об Уинтропе и его жене. – Что вы скажете о нем? Не вздумайте уверять меня, что и он имел хоть какое‑то отношение к этой семейной мелодраме.
– На этот счет у меня нет никаких идей. Но у нас нет также и малейшего понятия, что общего у него было с Карвелом, – доказывал Питт.
Фарнсуорт закусил губу, потом выпалил:
– Шантаж. Вот единственно правильный ответ. По какой‑то причине он оказался в парке и стал свидетелем одного из убийств. Я все еще думаю, что убийцей был Карвел. Идите к нему, Питт. Заставьте его сознаться и выложить всю правду. Если он виноват, вы сумеете добыть признание.
Но прежде чем Питт успел ответить, в дверь постучали, и, не ожидая разрешения, в кабинет вошел Телман.
– О, – сказал он удивленно, притворившись, что не знал о присутствии Фарнсуорта. – Извините, сэр. – Посмотрел на Питта. – Я подумал, что вы захотите это знать, мистер Питт… Мои люди установили местонахождение мистера Карвела во время обоих убийств.
– Да? – переспросил Томас, чувствуя, как душа уходит в пятки.
Фарнсуорт, не мигая, уставился на Телмана.
– И не нашли ничего, что подтверждало бы его присутствие на месте преступления, – ответил инспектор. – Ни в случае с капитаном Уинтропом, ни в случае с мистером Арледжем. И я не знаю, что теперь следует предпринять.
– Но у нас и так достаточно доказательств, – решительно заявил Фарнсуорт. – Арестуйте его за убийство кондуктора. Двое других в данном случае уже не представляют интереса для обвинения. И как только вы засадите его под замок, он расколется.
Питт хотел было поспорить, но Телман его опередил.
– Но нам ничего не известно относительно Йитса, сэр, – быстро вставил он, глядя на Фарнсуорта. – Карвел был во время преступления совсем в другом месте и способен это подтвердить.
– И что он говорит? – раздраженно спросил Фарнсуорт.
– Что был на концерте. Мы это сейчас проверяем, – ответил Телман с простодушным выражением лица. – Мы глупо будем выглядеть, если арестуем его, а потом найдется кто‑то, кто подтвердит, что видел его в театре за пять миль от места преступления, и как раз в полночь.
– А в какое время был убит Йитс?
– Очевидно, между двенадцатью и половиной первого ночи, – ответил Питт.
– Очевидно? – взвился Фарнсуорт. – Насколько точно показание судебно‑медицинской экспертизы? Ведь это могло случиться и позже. Возможно, даже на пару часов. А это значит, что у Карвела было достаточно времени, чтобы взять экипаж до Шепердс‑буш! – Он торжествующе посмотрел сначала на Телмана, потом на Питта.
Инспектор ответил весьма непочтительным взглядом.
– Не похоже, сэр. Вряд ли бы Йитс слонялся на конечной остановке спустя два часа после прихода туда омнибуса. Нам известно, что он сразу же отправился домой, это сказал вожатый. А так как до дому ему было всего пятнадцать минут ходьбы, или около того, хорошим прогулочным шагом, то это весьма сильно сокращает промежуток времени, в который его убили.
Фарнсуорт поджал губы.
– Тогда вам лучше всего сейчас разыскать кого‑нибудь, кто тоже был на концерте и видел там Карвела. Если он был там, то кто‑то ведь должен был его видеть! Он хорошо известная в обществе фигура и не имеет привычки сидеть дома в одиночестве. Благие небеса, приятель, вы же сыщик! Должен же быть способ доказать, присутствовал он на месте преступления или нет. А что известно насчет антракта? Он подкреплялся в буфете? Ведь он с кем‑то должен был перемолвиться. На концерты приходят для общения, а не только чтобы послушать музыку.
– Он говорит, что ни с кем не общался, – ответил Телман. – Это было вскоре после смерти Арледжа, и он был не состоянии с кем‑либо разговаривать. Просто пришел послушать музыку, потому что у него с ней были связаны воспоминания. Он пришел молча – и так же ушел.
– Тогда арестуйте его, – ответил Фарнсуорт, – он тот самый человек, который нам нужен.
– А если окажется, что нам был нужен мистер Митчелл, сэр? – наивно спросил Телман. – Сдается, у него тоже были причины для убийства и он тоже не может доказать алиби. Его могла бы, конечно, подтвердить миссис Уинтроп, но ее показания в данном случае немногого стоят.
Фарнсуорт направился к выходу.
– Ладно, вам надо начать действовать, и как можно скорее. – Он сделал вид, что больше не замечает Телмана, и повернулся к Питту. – Или же вам придется уступить место тому, кто будет действовать более эффективно. Общество вправе ожидать таких, более эффективных мер. Министр внутренних дел проявляет личный интерес к событиям, и даже Ее Величество озабочена. Даю вам срок, Питт, до конца недели – не более того.
Как только он ушел, Томас с любопытством взглянул на Телмана. Тот притворился, что его все это мало трогает.
– Они, конечно, озабочены, – сказал он насмешливо, – только жаль, что у них нет каких‑нибудь полезных предложений на сей счет. Черт меня побери, если я знаю, что тут еще можно сделать. У нас двое человек стараются выяснить все насчет этого проклятого кондуктора. Он такой ничем не примечательный тип, как десятки тысяч других, его свободно можно было спутать с кем‑нибудь из них. Напыщенный, любящий указывать другим, что делать и как поступать, жил с женой, имел двух собак, разводил голубей, по пятницам выпивал кружку эля у «Фокс и Грейпс», плохо играл в домино, но был довольно сноровист в старом добром дартсе. Но почему кому‑то понадобилось его убивать?
– Потому что он видел то, что ему не следовало видеть, – просто ответил Питт.
– Но он же был в омнибусе, когда убивали Уинтропа и Арледжа, – ответил, изнемогая от неизвестности, Телман. – И омнибус не проходит поблизости от парка. И даже если Арледж был убит где‑нибудь в другом месте, то мы точно знаем, где убили Уинтропа.
– Тогда надо послать кого‑нибудь поискать место, где убили Арледжа, – без особой надежды сказал Питт. – Надо обыскать все окрестности, прилегающие к дому Карвела. И подумайте, нет ли какого‑нибудь предлога навестить Митчелла и обыскать заодно и его дом.
– Да, сэр. А вы что собираетесь делать? – И на этот раз вопрос был задан без обычного нахальства.
– А я собираюсь присутствовать на заупокойной службе по мистеру Арледжу.

Даже вопроса не возникло, будет ли Шарлотта сопровождать мужа на заупокойную службу, а затем и на прием. Их новый дом был почти готов, хотя и оставалось немало таких мелочей, за которыми надо было проследить: как повесят занавеси, сплотят половицы, перенесут на другое место водопроводный кран, укрепят черепицу над кухней и, главное, над кладовой и тому подобное. Все это, однако, меркло перед возможностью повидать главных лиц, причастных к трагедиям, которые расследовал Питт.
Питты приехали пораньше и, как прочие сочувствующие, одеты были подобающе скромно. Правда, Томас потратил в три раза больше времени, чем обычно, стоя перед большим зеркалом, хотя это все равно заняло лишь несколько минут. Но он позволил Шарлотте поправить ему воротничок рубашки, галстук и пиджак, так что та осталась вполне удовлетворена их видом. Сама Шарлотта надела то же самое черное платье, в котором была на приеме по случаю похорон капитана Уинтропа, но другую шляпку, на этот раз с высокой тульей и меньшими полями, совершенно по современной и даже чуть‑чуть по завтрашней моде. Это был подарок тетушки Веспасии.
Они только что вышли из экипажа за углом, чтобы не привлекать внимания отсутствием собственного экипажа, когда встретились с Джеком и Эмили, которые тоже приехали раньше времени. Джек, как всегда, был элегантен без нарочистости, хотя и шагал с некоторым трудом. Шарлотта узнала о случившемся из газет, от Питта и самой Эмили, к которой она, естественно, примчалась вскоре после того, как обо всем узнала.
Эмили была великолепна – в роскошном черном платье с широкими рукавами, обильно украшенном кружевами и складочками на плечах. Тем не менее во взгляде ее мелькнуло одобрение, когда она осмотрела шляпку Шарлотты.
– Я так рада, что ты приехала, – сразу же заявила она, подойдя к сестре, при этом ничего не сказала насчет шляпки. – У меня ужасное ощущение вины. Мы ничего не сделали, чтобы помочь Томасу, и, если быть честной, даже не пытались. То, что пишут в газетах, совершенно несправедливо, но ведь газетам и справедливости не по пути. Ты знаешь, кто здесь кто? – Она указала на собравшихся.
– Конечно, нет, – ответила шепотом Шарлотта. – За исключением вон той женщины, Мины Уинтроп, а это ее брат, Бартоломью Митчелл. Томас, – она оглянулась на Питта, – а почему они здесь? Из чувства солидарности, да? Она выглядит очень печальной.
– Она была с ним знакома, – ответил Питт, подходя и здороваясь с Эмили.
– Была с ним знакома? – Шарлотта очень удивилась. – Но ты мне об этом не говорил!
– Да я сам недавно узнал…
– И насколько близко? Каким образом она с ним познакомилась? – зондировала почву Шарлотта. – Не могло ли это быть?.. О нет, конечно, не могло…
– О, только взгляните на этого беднягу! – перебила ее Эмили, когда в нескольких шагах от них прошел Джером Карвел. – У несчастного вид просто ужасающий.
Так оно и было на самом деле. Его лицо казалось болезненно бледным, глаза покраснели, словно он полночи напрягал их, чтобы что‑то разглядеть, – и когда он увидел это «что‑то», то был потрясен до глубины души. Карвел шел усталой походкой, ни на кого не глядя, и говорил, только отвечая на выражения соболезнования.
– У него тревожный вид, – сказала тихо Шарлотта. – Бедняга. Интересно, он что‑нибудь узнал или это просто от горя?
– Возможно, и то, и другое, – ответила Эмили, глядя то в спину Карвела, то на Мину Уинтроп.
Мина была в трауре – по поводу собственной утраты, конечно, и ради сегодняшнего события, – но теперь она надела украшения из гранатов и жемчуга и была без вуали. Лицо ее посвежело и чуть‑чуть порозовело, она с интересом оглядывала собравшихся. Брат стоял рядом с ней. Шарлотте показалось, что он следит за каждым движением сестры и не хочет, чтобы та отходила от него, как будто она маленький ребенок, с которым может случиться что‑нибудь плохое, если не смотреть за ним в оба, и которому постоянно угрожает опасность куда‑нибудь забрести и потеряться. Точно так же сама Шарлотта стояла бы рядом со своими собственными детьми.
Она повернулась к Питту:
– Томас…
– Да?
– А Барт Митчелл – тоже подозреваемый?
– Почему ты так думаешь?
– Конечно, потому, что капитан Уинтроп бил его сестру… А что известно насчет Эйдана Арледжа и его отношения к Мине? Может быть, он тоже чем‑то ее обидел?
– Не знаю. Но она была очень расстроена, когда их видели вместе.
– Возможно… А что известно насчет кондуктора?
– Понятия не имею. Относительно него нет никаких оснований так думать, кто бы он ни был.
– Но он что‑то видел, – здраво заметила Эмили. – Из омнибуса.
– Но омнибус не проходит мимо парка.
– О!
Людей прибывало. Среди прочих выделялся человек весьма примечательной внешности, средних лет, с красивой головой, густыми волосами, седеющими на висках, и прекрасными усами. Он был безукоризненно одет – в сюртук по последней моде и шелковую рубашку – и шел, подняв плечи, с таким уверенным видом, что привлекал взгляды многих присутствующих. Очевидно, такое внимание было ему привычно, потому что нисколько его не волновало. Казалось даже, что он и не замечает его.
– А это кто? – спросила с любопытством Шарлотта. – Он министр или кто‑нибудь вроде этого?
– Я его не знаю, – покачал Питт головой.
Эмили подавила смешок, приложив руку в черной перчатке к губам.
– Не смеши. Это же Салливан.
– Какой Салливан? – сердито переспросила Шарлотта.
– Сэр Артур Салливан! – прошипела Эмили. – Оперы Гилберта и Салливана помнишь?
– О да, да, понимаю. Конечно! Мистер Арледж был композитором и дирижером, да? Интересно, а мистер Гилберт придет?
– Нет, – быстро ответила Эмили, – ни за что, если узнает, что здесь находится сэр Артур. Они, знаешь ли, поссорились.
– Поссорились? – Шарлотта удивилась и почувствовала разочарование. – Вот не знала. Но как же тогда они вместе пишут свои замечательные оперы?
– Не знаю, может быть, больше не пишут.
Шарлотта, непонятно почему, была глубоко огорчена этим известием. Она все еще вспоминала блеск, шум, яркие краски, веселье и незабываемые мелодии тех нескольких вечеров, что ей довелось провести в «Савой‑опере». А сейчас – как раз когда Питт получил повышение и они могли бы позволять себе чаще посещать такие увеселения, – их больше не предвидится…
Ее разочарование было смыто новой волной интереса к большой и все увеличивающейся толпе у входа в церковь. Люди сторонились, невольно толкая друг друга локтями, и все поворачивались в одну сторону, чтобы что‑то лицезреть.
– Это он! – сказала Эмили с нескрываемой радостью.
– Кто? Гилберт? – прошептала Шарлотта.
– Ну конечно. У. Эс. Гилберт, – выразительно ответила Эмили.
– А они действительно в ссоре? – И Шарлотта стала наблюдать за тем, как мистер Гилберт неуклонно подвигается туда, где на ступеньках у двери в церковь стоял сэр Артур Салливан, очевидно заметивший вновь прибывшего. – А из‑за чего?
– Не знаю. Я так слышала. – Эмили взяла Шарлотту за руку и целеустремленно стала проталкивать ее поближе к ступенькам. – Пора войти. Зачем заставлять людей ждать, это невежливо. А кроме того, смешно приехать так рано и войти в церковь последними.
Шарлотта не возражала.
Стоя наверху лестницы, сэр Артур заметил, что толпа активно зашевелилась, и увидел, как в нескольких шагах от него по лестнице размеренным шагом поднимается Гилберт, оживленно разговаривая со своими спутниками, а они слушают его с таким необыкновенным и абсолютным вниманием, что не смотрят, куда идут, и не замедляют шага, пока едва не сталкиваются лбами.
Сэр Артур твердо удерживал свою позицию, продолжая разговаривать с окружающими, словно занимался самым важным на свете делом.
Мистер Гилберт был вынужден остановиться на верхней ступеньке.
– Сэр, вы загораживаете мне дорогу, – сказал он ясно и четко, так что слышали все присутствующие.
Воцарилась мгновенная тишина. Один за другим все повернулись к знаменитостям и воззрились на них. Кто‑то нервно откашлялся. Кто‑то сдавленно хихикнул.
Сэр Артур прервал разговор с высоким седым человеком и медленно повернулся к Гилберту.
– Вы адресуетесь ко мне, сэр?
Тот обернулся вокруг, словно для того, чтобы удостовериться в отсутствии других загораживающих дорогу особ, и опять взглянул на сэра Артура.
– Вы удивительно ясно видите то, что очевидно, сэр, – ответил он, – а я вижу, что вам потребовалось только одно дедуктивное усилие, дабы ухватить самую суть проблемы. Да, я адресуюсь к вам, сэр. Вы загораживаете вход в церковь. Не будете ли вы столь любезны освободить его?
– А вы не можете подождать, пока до вас дойдет очередь, как это полагается цивилизованному человеку? – Брови сэра Артура взлетели вверх в знак величайшего презрения. – Неужели все общество должно бросить свои дела и отступить в сторонку, чтобы вы имели возможность войти сразу же, как только пожелаете?
– Мне нравятся люди с чувством самоуважения, сэр, но рассматривать вас как целое общество – это почти смешно, – отрезал Гилберт.
Сэр Артур слегка покраснел. Обмен репликами сделал для него отступление в сторону попросту невозможным, не нанеся ущерб самоуважению. И он неколебимо оставался на месте, прямо на дороге у Гилберта.
Ситуацию спасла леди Лисмор. Она вышла из‑под темной арки церковного входа и обратилась к Салливану:
– Извините, что прерываю ваш разговор, сэр Артур, но я была бы вам очень благодарна за помощь. У нас должна быть настоящая хорошая музыка в связи с сегодняшним собранием, а я не совсем уверена в отношении виолончелиста.
Вид у сэра Артура был очень раздраженный, и казалось, с языка у него вот‑вот сорвется какой‑нибудь ядовитый ответ, но он довольно поспешно отвернулся от мистера Гилберта и пошел за дамой.
– Конечно, леди Лисмор. Вы можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны…
Мистер Гилберт улыбнулся про себя и взглянул по сторонам, на внимательно за всем наблюдающую аудиторию. Но удовлетворение, которое он испытал, тоже проходя в церковные врата и исчезая в слабо освещенном пространстве, было очень несущественным.
Шарлотта перевела дух.
– «Сломан мой кий, дыровато сукно, и загадочен вид у шаров, – начала было Эмили, – но прекрасна та цель, что достигну и я, в судьбой положенный срок…»
– Тише, – нахмурилась Шарлотта. – Нельзя идти на заупокойную службу, напевая из «Микадо»!
Эмили мгновенно замолчала, по крайней мере, до тех пор, пока им не указали их места, которые были гораздо ближе к выходу, чем им хотелось. Томас и Джек сидели где‑то слева, и Питта было не видно в тени колонны.
– Много сегодня народу, – сказала Эмили, как только они устроились. – Это, наверное, потому, что его убили. Могу поклясться, что половина пришла только из любопытства.
– Как и ты, – заметила Шарлотта.
– Не придирайся. Знаешь, кампания идет очень хорошо. И я действительно думаю, что у Джека есть шанс быть избранным.
– Ладно. А теперь тише. Мы в церкви.
– Но ведь служба еще не началась, – отвечала Эмили. – Тетя Веспасия собиралась приехать, но я ее не вижу. А ты?
– Я не вижу вообще никого из знакомых.
– А маму ты давно видела?
– Давно, я очень была занята домом.
Эмили склонила голову, словно всецело поглощенная молитвой или глубоким раздумьем.
– С ней все еще хуже, – прошептала она в молитвенник. – Вчера ночью мама до самого рассвета была на реке.
– Откуда ты знаешь?
– Я ее видела.
– Значит, ты тоже была там?
– Но это же совсем другое! – вознегодовала Эмили. – Нет, ты действительно иногда очень тупа.
– Да нет, не тупа. Просто не вижу смысла расстраиваться из‑за этого. Ты же не можешь помешать ей.
– Хотела бы я посмотреть, как мне это не удастся, если я ее увижу.
Впереди сидящая женщина повернулась и смерила Эмили гневным взглядом, обмахиваясь программкой предстоящей траурной службы.
– Вы плохо себя чувствуете? – спросила она резко. – Может быть, вам немного подышать свежим воздухом, пока служба не началась?
– Как вы заботливы, – ответила Эмили с медовой улыбкой. – Но если я выйду, то вряд ли снова отыщу свое место, и моей бедной сестре придется сидеть в одиночестве.
Шарлотта закрыла лицо руками, чтобы не рассмеяться, и позволила женщине думать, что убита горем. Та, нахмурившись, отвернулась.
Внезапно поплыли звуки органа и вскоре оборвались. Стал говорить проповедник.
Шарлотта и Эмили изо всех сил старались придать себе горестный вид.

Прием после службы производил совсем другое впечатление. Все четверо вышли из кареты Эмили на Грин‑стрит перед домом Джерома Карвела, и та отъехала прочь, чтобы освободить место для двухместной коляски и позволить ее пассажирам тоже сойти.
Эмили оперлась на руку Джека и стала подниматься по ступеням подъезда к двери, у которой стоял высокий, очень прямой дворецкий с широкими скулами и великолепными икрами. Он осмотрел визитную карточку Джека и принял решение.
– Доброе утро, мистер Рэдли и миссис Рэдли. Пожалуйста, – и повернулся к Питту. – Доброе утро, сэр.
Выражение его лица едва уловимо изменилось. Было бы затруднительно сказать, в чем перемена, но уважение исчезло, взгляд стал высокомерно‑безразличен.
– Мистер и миссис Питт, – ответил Томас с подобной же холодностью.
– Вот уж действительно, сэр.
Шарлотта почувствовала спазм в желудке. Ей было очень обидно за Питта, по отношению к которому дворецкий проявил подобное высокомерие, но она ужасно испугалась, что муж отступит и тем самым навлечет на себя еще большее презрение. Она с усилием улыбнулась, словно их встречали с обычной любезностью.
Томас поднял выше голову, но, прежде чем он успел что‑либо ответить, дворецкий заговорил снова:
– Сожалею, сэр, но сегодня неподходящее время для встречи с мистером Карвелом. Как видите, у нас прием по очень серьезному и печальному поводу.
Шарлотта набрала воздуха в легкие и уже собиралась сказать что‑нибудь уничтожающее.
– Я пришел с визитом не к мистеру Карвелу, – вежливо ответил Питт, – но к миссис Арледж. Она меня ждет, и я буду очень огорчен, если она подумает, что я отклонил ее приглашение.
– О! – Дворецкий явно был потрясен. – Я понимаю, сэр. Конечно. Соблаговолите войти.
– Спасибо. – Питт вложил в благодарность едва заметную насмешку и, подав Шарлотте руку, ввел ее в большой приемный зал, где уже собралась порядочная толпа.
Стол был щедро уставлен всевозможными деликатесами, и, по‑видимому, Карвел нанял дополнительный штат на этот случай, потому что в зале, как показалось Шарлотте, находились по крайней мере полдюжины горничных и ливрейных лакеев; они скромно поместились у стен, готовые немедленно обслужить каждого гостя в соответствии с его пожеланиями.
У входа в смежную комнату стояла группка мужчин, и когда они с Питтом вошли, стоявшие повернулись, чтобы взглянуть на них. Один из них шагнул вперед. В высшей степени интеллигентное лицо его выражало боль, настороженность и надежду. Ей не надо было спрашивать у Питта, кто это. Такие сильные чувства могли принадлежать только человеку, которого обрисовал ей Томас. Этого человека она заметила еще на службе, и его горе тронуло ее.
Питт взглянул на Шарлотту, понял, о чем она думает, и, улыбнувшись, направился к Карвелу.
– Добрый день, суперинтендант, – сказал Карвел и пытливо взглянул ему в лицо. – Что‑нибудь… – По глазам Питта он понял, что ничего не выяснилось. – О, извините, пожалуйста. Как это неловко с моей стороны. Могу ли я сказать, что рад вас видеть, или это не совсем уместно? – Он как будто еще не понял, что Шарлотта была вместе с Томасом. Но удивительно, что это ее не задело ни в малейшей степени. На близком расстоянии его лицо было еще некрасивее, стали яснее видны оспины, но в то же время лицо казалось и более живым. Несмотря на то что она знала, каковы были его отношения с Арледжем, и могла вообразить, чего стоило это знание Далси Арледж, и даже – на весьма вероятную возможность того, что именно он и есть убийца, Шарлотта почему‑то – и ей самой это было странно – держала его сторону. Возможно, потому, что он так глубоко чувствовал боль потери и в его искренности невозможно было усомниться. В нем не чувствовалось и тени равнодушия.
– Я пришел не для того, чтобы сообщить какие‑то новости, их нет, – ответил Питт откровенно. – Я здесь потому, что меня пригласила миссис Арледж, и я благодарен за возможность выразить ей свои соболезнования по случаю смерти человека, которым, я уверен, восхищался бы, если бы имел возможность быть с ним знакомым.
Карвел закусил губу и с трудом сглотнул.
– Вы очень любезны, суперинтендант. Нельзя сказать более возвышенно, и, однако, это все – истинная правда. Я понимаю, что вы больше ничего не узнали и вас привели сюда долг и естественная симпатия. Я очень хорошо вас понимаю.
– Я бы не сказал, что розыск совсем не продвинулся, – возразил Питт. – Однако то малое, что я узнал дополнительно, не позволяет делать далекоидущие выводы. Мистер Карвел, могу я представить вас своей жене?
– О! – Карвел был очень смущен. – О, пожалуйста, извините, мэм. Прошу прощения за свою непозволительную грубость. Я полагал… да нет, я не знаю, что полагал. Простите, пожалуйста. – Слегка поклонился. – Здравствуйте, мэм. – Но он не сделал в ее сторону ни малейшего движения.
– Здравствуйте, мистер Карвел, – ответила она, улыбаясь. – Пожалуйста, примите мои соболезнования по случаю вашей утраты. Это невыразимо тяжко – терять самого любимого друга.
Он удивленно воззрился на нее, затем на мгновение смутился и, наконец, ответил с покоряющей теплотой:
– Как вы добры.
Это была обычная формальная вежливость, но Шарлотта знала, что он сказал это искренне.
Однако прежде чем они продолжили разговор на менее значительную тему, у двери за ними возникло какое‑то движение, раздался звук голосов, потом шелест одежд людей, отступивших в сторону. Питт с Шарлоттой повернулись и увидели одинокую фигуру женщины, входившей в комнату, в изящном черном платье, украшенном скромными, но изысканными драгоценностями, с кружевами у шеи и на запястьях. Она была невысока и не обладала потрясающей красотой, но сразу привлекала к себе внимание. У нее были пропорциональные черты и нежно очерченный рот. Деликатное лицо было чисто и светло, а волосы изящно убраны, только голубые глаза свидетельствовали о бессоннице и душевной тревоге.
Шарлотта вдруг почувствовала, как Питт напрягся, и взглянула на него. На лице у него выражались восхищение и глубокая нежность, которых она уже давно не замечала. Так он не сочувствовал даже Джерому Карвелу. Ему не надо было уведомлять ее, что сейчас вошла Далси Арледж.
Вдова быстро обвела взглядом комнату, останавливая его то на одном, то на другом из присутствовавших. Она не задержала его на Мине Уинтроп, очевидно не узнав ее, а также и Барта Митчелла, стоявшего рядом с сестрой. Она улыбнулась сэру Джеймсу Лисмору и Родрику Алберду. Некоторые были удостоены легкого кивка и едва заметной улыбки. Ее взгляд скользнул по элегантной фигуре Лэндона Харлвуда, который был на голову выше окружающих, но и его она, по‑видимому, не узнала.
Виктор Гаррик сидел в нише, с виолончелью в руках, в ожидании, когда его попросят играть. Светлые волосы сияли в свете газового бра, а лицо было совершенно безмятежным, словно он мечтал о чем‑то далеком и удивительно прекрасном.
Далси кивнула ему, и он с удовольствием откликнулся на приветствие, а затем вновь отрешенно загляделся в неведомую даль.
Наконец взор Далси остановился на Питте, и на губах ее показалась приятная улыбка. Она двинулась вперед, кивая, обмениваясь одним‑двумя словами с некоторыми из гостей; наконец, она остановилась рядом с ним.
Питт ждал, Шарлотта хранила молчание. Она была поражена глубиной чувства, которое ощущала в муже, и это чувство явно было вызвано не только соболезнованием утрате и ужасающим разочарованием, которое Далси должна была испытать и которое переносила с таким достоинством. Нет, Шарлотта ощутила особую нежность Питта к Далси и уважение, которые останутся и после того, как дело будет закончено.
Шарлотта восхищалась его способностью так чувствовать. И все же ей стало неприятно; она вдруг поняла, что ей не дано сопереживать вместе с ним, и вспомнила, как бывала невнимательна, когда он возвращался домой такой усталый и взволнованный, ничего не понимающий и жаждущий поделиться впечатлениями. Однако Шарлотта была так полна своими замыслами насчет приведения дома в совершенный порядок при минимальных затратах, что почти ни о чем больше не могла думать. И теперь она ощутила тайный трепет ревности, тихий, но отчетливый.
– Доброе утро, суперинтендант, – сказала Далси, улыбаясь Питту. Затем, явно поколебавшись, обратилась к Шарлотте: – Здравствуйте. Вы, наверное, миссис Питт? Как любезно с вашей стороны тоже прийти. Вы очень добры.
Шарлотте стоило некоторого труда улыбнуться так же мило и ответить столь же приятно. Малейшая промашка с ее стороны будет сразу же замечена и понята безошибочно. Достаточно было один раз взглянуть Далси в глаза, чтобы понять: этот взгляд ничего не пропустит мимо.
– Благодарю вас, миссис Арледж. Надеюсь, я не проявляю навязчивость?
– Конечно, нет. Пожалуйста, ни секунды не сомневайтесь. – И Далси повернулась к Карвелу.
Шарлотта затаила дыхание, но затем вдруг вспомнила: а ведь Далси и понятия не имеет, что он больше чем еще один горюющий по ее мужу друг, достаточно щедрый, чтобы предоставить свой дом для траурного приема. Мысленно поблагодарив Бога, она облегченно вздохнула.
– Благодарю вас, мистер Карвел, – сказала Далси, слегка наклонив голову. – Ваше щедрое гостеприимство очень облегчило для меня ситуацию, которая иначе была бы просто невыносимо тяжкой. Уверяю вас, вы представления не имеете, как высоко я это ценю.
Карвел густо покраснел и стоял, словно пригвожденный к месту. Шарлотта могла только смутно догадываться о душевной буре, которую он испытывал, встретившись с женой Арледжа. Он открыл было рот, собираясь что‑то сказать, но голос ему изменил.
Питт стоял рядом, окаменев от напряжения.
Далси ждала ответа.
Нет, Карвелу обязательно надо что‑то ответить, иначе своим волнением он выдаст себя. Тогда она в любой момент может заподозрить именно его. Ведь это должен быть кто‑то из знакомых. А выбор невелик.
Томас шумно вздохнул. Этот звук, по‑видимому, вернул Карвела к действительности.
– Я был рад вам помочь, – неловко ответил он. – Но все это – такая мелочь… Совсем недостаточно, совсем, совсем недостаточно.
– А я уверена, что вы очень помогли, – вмешалась Шарлотта, не в силах больше выносить напряжения. – Уже то, что не надо заботиться о практически необходимых вещах и иметь возможность уйти, когда больше не в состоянии переносить присутствие чужих людей, когда всему этому предпочитаешь одиночество, – большой подарок.
Далси посмотрела на нее.
– Как вы чутки, миссис Питт. И, конечно, совершенно правы. Вы сделали мне огромный подарок, мистер Карвел. И пожалуйста, не позволяйте вашей скромности преуменьшать его значение.
– Спасибо, спасибо, – повторил он, немного подавшись назад. – Если вы извините меня, мэм, я должен убедиться, что у Скарборо все готово к надлежащему приему, – и, повернувшись на каблуках, исчез, чтобы найти дворецкого.
Далси улыбнулась Питту.
– Не знала, что он такой стеснительный. Какой странный человек. Но он очень добр ко мне, и все остальное не имеет значения.
Но этот приватный разговор был прерван, потому что к Далси многие стали подходить, чтобы выразить соболезнования и сказать несколько слов насчет того, какая была замечательная служба и какое наслаждение им доставила музыка.
– Да, молодой Гаррик очень одаренный человек, – согласилась Далси. – Я не могу вспомнить никого, кто играл бы с таким искренним чувством. Разумеется, я недостаточно образованна, чтобы судить о технической стороне исполнения, но мне оно кажется превосходным.
– И оно таково на самом деле, – согласился сэр Джеймс Лисмор, кивая и глядя на Виктора, сидевшего в другом конце комнаты с виолончелью на коленях и занятого разговором с Миной Уинтроп. – Жаль, что Виктор не желает заняться музыкой профессионально. Однако он очень молод и еще может изменить свои намерения. Гаррик может, по‑моему, далеко пойти. – И повернулся опять к Далси: – Эйдану он определенно нравился как музыкант.
– А кто эта дама с ним рядом? – спросила она с любопытством.
– О, это миссис Уинтроп. Вы с ней не знакомы?
– Не могу припомнить, чтобы мы с ней когда‑либо встречались. Бедная женщина. Боюсь, у нас много общего. Я должна выразить ей свое сочувствие. – Она вымученно улыбнулась. – Полагаю, мое соболезнование будет особенно кстати.
Но прежде чем Далси выполнила свое намерение, прошло еще несколько минут, потому что к ней непрерывно подходили другие гости, и она вынуждена была отвечать на выражения сочувствия и благодарить. Шарлотта и Томас извинились и отошли, наблюдая с подобающего расстояния за присутствующими.
Они увидели стоящих бок о бок лорда и леди Уинтроп, которые с очень серьезным видом разговаривали с пожилым джентльменом в пенсне.
– Полиция вызывает у меня чувство острого разочарования, – говорил, не скрывая неудовольствия, лорд Уинтроп. – Я полагал, учитывая репутацию и положение моего покойного сына, а также его заслуги перед страной, что они все же постараются поймать сумасшедшего, совершившего столь тяжкое преступление!
– Да, и такое низкое и трусливое, – согласился пожилой джентльмен. – Совершенно низкое. Можно ожидать подобных вещей на дне общества, но когда такое начинает угрожать жизни уважаемых, даже почтенных людей, это значит, что страна пребывает в самом плачевном состоянии. Полагаю, вы говорили об этом с министром внутренних дел?
– Конечно, – ответил быстро лорд Уинтроп, – и неоднократно! Я написал об этом также премьер‑министру.
– Но ответа не получил, – раздраженно добавила леди Уинтроп.
– Ну, это не совсем так, моя дорогая, – поправил ее муж, но, прежде чем успел объяснить, в чем дело, она снова его перебила:
– Ответ был бессмысленный. Он только уведомил нас, что прочитал твои письма. Но это же не ответ! Он не сообщил ни словом, что́ собирается предпринять в связи с этим.
Пожилой джентльмен в пенсне щелкнул вставной челюстью и произнес что‑то невнятное.
Питт улыбнулся. По крайней мере, премьер‑министр избежал окончательного разгрома и поношения.
Подали еду. Лакеи и горничные сновали между гостями с подносами, уставленными бокалами вина и деликатесами. Высокомерный дворецкий Скарборо неукоснительно следил за процессом и наблюдал, чтобы все, до последней мелочи, было само совершенство.
Шарлотта отошла от Питта и, в меру собственных способностей, принялась наблюдать за присутствующими. Несколько минут она разговаривала с Миной Уинтроп, которая была очень рада видеть ее, и с Торой Гаррик, которая, очевидно, сопровождала Мину из желания услышать игру Виктора.
– Как приятно встретиться с вами, миссис Питт, – сказала Мина, несколько неуверенно улыбаясь. – Вы помните миссис Гаррик, не так ли?
– Конечно, – поспешно ответила Шарлотта. – Как поживаете, миссис Гаррик?
– О, очень хорошо, спасибо, – отвечала, улыбнувшись, Тора.
– Я слышала, как играл ваш сын, – продолжала Шарлотта. – Он чрезвычайно талантливый музыкант.
– Благодарю вас, – приняла она комплимент.
– А как подвигаются дела с вашим домом? – осведомилась Мина.
– Уже почти все закончено. Одна из комнат получилась у меня в желтом цвете благодаря вашему блестящему творческому чутью.
Мина покраснела от удовольствия.
– А как ваша рука? – И Шарлотта посмотрела на нее как бы между прочим и все‑таки ухитрилась при этом выразить сочувствие.
– Все это пустяки, – поспешно ответила Мина, – и уже совсем не болит. Я думаю, что эти неприятные случайности не стоят того, чтобы долго о них говорить. И я сама, конечно, во всем виновата…
Тора взглянула на Шарлотту, словно не веря собственным ушам, а затем – на Мину, которая явно была не в своей тарелке.
Но Шарлотта немедленно распознала многозначность сказанного, что Тора не могла сразу понять.
– Да, но это очень скверный ожог, – ответила она тихо, – чай ведь был очень горячий. И я восхищаюсь вашей выдержкой, однако…
Мина почувствовала облегчение, лицо заалело, исчезла скованность. Тора, тоже от внезапного чувства облегчения, пожевала губами.
– Думаю, вы не настолько суровы к себе, чтобы считать, будто это было совсем безболезненно, – закончила Шарлотта. – Не думаю, что могла бы вести себя так мужественно, как вы.
Затем она переменила тему. Женщины заговорили о фарфоре и о том, какого фасона приобретать часы и зеркала. А потом Шарлотта извинилась и покинула их, но все равно прокручивала в голове одно и то же: «Тора Гаррик знает о физическом ущербе, нанесенном Мине, и, очевидно, о том, как он был нанесен. При этом она не чувствовала ни особенной жалости к Мине, ни гнева и не опасалась, что Мина или Барт Митчелл могут быть причастны к смерти Уинтропа». Об этом своем умозаключении, решила Шарлотта, она должна как можно скорее сообщить Томасу.
Виктора Гаррика опять попросили что‑нибудь сыграть, и он сделал это с такой изысканной меланхолией, что вызвал громкое одобрение аудитории, глубоко знающей и любящей музыку.
Минут через сорок пять к Шарлотте подошла Эмили, вся полыхающая праведным гневом.
– Нет, этот человек просто законченная дрянь! – сказала она, подавляя ярость, от которой у нее пылали щеки.
– Кто? – спросила Шарлотта, которую вид разгневанной сестры и удивил, и немного позабавил. – Кто из смертных так ужасно себя вел, что заставил тебя произнести столь ужасное слово? Я‑то думала, что ты чересчур воспитанная леди для подобных…
– Это не смешно, – процедила Эмили, – и я бы очень хотела, чтобы он очутился на улице с тарелкой для подаяний.
– С тарелкой для подаяний!.. Ради бога, о чем ты толкуешь? И о ком?
– Да об этой высокомерной свинье, о дворецком Скардеро, или как его там зовут, – ответила Эмили с презрительной гримасой. – Я только что наткнулась на одну рыдающую горничную. Он поймал ее за тем, что она тихонько напевала, и уволил на месте, ведь она позволила себе такое поведение на траурном приеме. Но она же не знала погибшего. И откуда ей также знать, что существует большая разница между музыкой, которую исполняет Виктор Гаррик на виолончели, и ее печальной песенкой? Я почти решила поговорить с мистером Карвелом и попросить его что‑то сделать. Восстановить девушку на работе, а этого отвратительного человека самого выгнать на улицу.
– Но ты не должна этого делать, – возразила Шарлотта. – Он не захочет увольнять своего дворецкого только за то, что тот наказал девушку за упущение по работе…
Даже отвечая сестре, она думала о другом. Перед мысленным взором возникло лицо Джерома Карвела, углубленное и проницательное, исполненное боли и печали, одухотворенное этими чувствами. Уж он, наверное, не позволил бы кому‑нибудь из слуг обращаться так жестоко с людьми… Или же он зависит от слуги, живущего у него в доме и знающего его так, как может знать только слуга?
– Шарлотта? – тихо спросила Эмили. – Что? О чем ты задумалась?
– Так просто. Почти ни о чем. Но ты не должна сама разговаривать со Скарборо. Этим ты горничной не поможешь.
– Но почему? Это в моих силах.
– Нет, поверь мне. На это есть причины.
– Какие же?
– Основательные, касающиеся мистера Карвела. Пожалуйста, молчи.
– Тогда я сама найму ее, – решительно ответила Эмили. – Ты бы видела ее, Шарлотта. Я не позволю так обращаться с людьми.
Та уже хотела ответить сестре, но в это время к ним, улыбаясь, подошла Далси Арледж. Хотя держалась она по‑прежнему прямо, лицо у нее было усталое, а улыбка – напряженная.
– Бедняжка, – тихо сказала, почти шепнула Шарлотта Эмили, все еще глядя на Далси.
– Но мне кажется, она выглядит лучше, чем выглядела бы я в подобных обстоятельствах, – ответила Эмили, и в голосе ее послышались недоговоренность и неуверенность, которые Шарлотта не знала, чему приписать. Однако спрашивать, что она этим хочет сказать, было уже поздно. Далси была почти рядом.
– Все прошло очень трогательно, – любезно сказала Шарлотта.
– Спасибо, миссис Питт, – приняла комплимент Далси.
Эмили прибавила что‑то в том же духе, но, прежде чем Далси успела ей ответить нечто формально‑вежливое, соответствующее обстоятельствам, к ним присоединились леди Лисмор и Лэндон Харлвуд.
– Далси, дорогая, – начала, дружески улыбаясь, леди Лисмор, – ты знакома с мистером Харлвудом? Он очень восхищался сочинениями Эйдана и пришел сюда засвидетельствовать свое почтение и выразить сочувствие.
– Нет, мы не знакомы, – сказал Харлвуд.
– Да, знакома, – ответила Далси одновременно с ним.
Харлвуд покраснел.
– Пожалуйста, извините, – поспешил он поправиться, – я, конечно, встречался прежде с миссис Арледж. Но хотел сказать, что наше знакомство было очень поверхностным. Как поживаете, миссис Арледж? Я польщен, что вы меня помните. Ведь людей, которые восхищались работами вашего мужа, множество.
– Как поживаете, мистер Харлвуд? – ответила она, глядя на него большими темно‑голубыми глазами. – С вашей стороны было очень любезно прийти. И я очень благодарна вам за теплое отношение к сочинениям моего мужа. Я уверена, что имя его останется жить, и, возможно, его творчество будет доставлять людям удовольствие и радость и в будущем.
– Не сомневаюсь. – Он слегка поклонился, пытливо и явно озабоченно всматриваясь в ее лицо. – С моей стороны не будет невежливым сказать, как я восхищаюсь чувством достоинства, с которым вы переносите свою утрату, миссис Арледж?
Она сильно покраснела и опустила глаза.
– Благодарю, мистер Харлвуд, хотя боюсь, что вы мне льстите. Но это очень благородно с вашей стороны.
– О, вовсе нет, – поспешно вставила леди Лисмор. – Это истинная правда. А теперь, я полагаю, вы уже можете удалиться после такого эмоционального напряжения, которого стоил вам этот прием. А я почту за честь остаться здесь и попрощаться за вас с присутствующими, если хотите.
Далси глубоко вздохнула, больше не глядя на Харлвуда.
– Дорогая моя, я, наверное, должна быть благодарна, если вы не против остаться.
– Позвольте проводить вас до экипажа? – И Харлвуд предложил ей руку.
Несколько мгновений вдова колебалась. Она нервно провела кончиком языка по губам, лицо ее при этом выразило крайнюю степень усталости. Но Далси любезно отклонила предложение и направилась в одиночестве к двери, которую предупредительно открыл отступивший назад Скарборо. Затем он, пропустив ее, последовал за миссис Арледж, спросил у лакея ее плащ и подозвал ее карету.
– Замечательная особа, – сказала прочувствованно леди Лисмор.
Харлвуд, с легкой краской на щеках, все еще смотрел на дверь, в которую вышла миссис Арледи.
– Да, действительно, – отозвался он эхом, – в высшей степени замечательная.

Глава девятая

Ранним утром леди Аманда Килбрайд в одиночестве выехала на прогулку и направилась к Роттен‑роу. Накануне вечером она поссорилась с мужем и решила: пусть, когда встанет, поищет ее. Он, конечно, не подумает, что она покинула его навсегда. О таком не могло быть и речи, но пусть поволнуется. А он очень встревожится и будет опасаться, как бы она не выкинула какой‑нибудь глупости: вдруг, например, выполнит свое обещание бежать из дома и начать драматический любовный роман с первым же представительным мужчиной, который будет ее о том умолять.
Однако при холодном бледном свете утра она должна была признать, что ей встречалось не слишком много представительных мужчин, тем более таких, которые склонны завести любовный роман с замужней женщиной. Причем в такой короткий промежуток времени: от девяти часов вечера, когда она произнесла свою угрозу, и до полуночи, когда удалилась в спальню и заперла за собой дверь.
Но все же теперь пусть он поломает себе голову в догадках, где она!
Миссис Килбрайд доехала до начала Роттен‑роу, отметив, как мрачно выглядит пространство за деревьями. Она подумала, что сейчас не помешал бы хороший легкий галоп – это то, что надо. Женщина наклонилась немного вперед и похлопала лошадь по шее, сказав ей несколько ободряющих слов. Лошадь запрядала ушами, уловив перемену в интонации седока. Все утро хозяйка жаловалась ей на свою несчастную жизнь и несправедливое к себе отношение. А теперь понуждала ее к легкой пробежке и даже к галопу…
Леди Аманда была хорошей наездницей и знала это. И сейчас испытывала большое удовольствие от верховой езды, которое обострялось еще ярким весенним солнцем, длинными утренними тенями, ложащимися на Роттен‑роу, и видом сверкающей росы на траве близлежащего парка. Людей вокруг почти не было – даже на Найтсбридж, насколько она могла видеть сквозь деревья у конца парка. Попадались навстречу редкие гуляки, еще не ложившиеся спать, но, может, это были ранние пташки вроде нее, наслаждающиеся ярким светом прохладного утра и благодетельным одиночеством.
У дальнего конца миссис Килбрайд повернула обратно и галопом поскакала к углу Гайд‑парка, чувствуя, как ветер овевает лицо. Наконец‑то улыбнулась.
Проехав три четверти пути, женщина решила немного пройтись. Она не собиралась поить еще разгоряченную лошадь у неглубокой колоды, но ей очень хотелось ополоснуть лицо прохладной водой. Сойдя с лошади и бросив ей на спину поводья, леди Аманда прошла шага два к колоде с водой. Она рассеянно наклонилась над ней, все еще думая о том, как ее обидел муж, и, опустив руки в воду, вгляделась в нее.
Вода была красно‑коричневой.
Она быстро отдернула руки, вскрикнув от отвращения. Вода была какой‑то взбаламученной и помутневшей от непонятно откуда взявшейся темной жидкости. Это была необычная вода. И было в ней еще что‑то – большое… но что, она не могла разглядеть.
– Нет, это никуда не годится! – в сердцах сказала миссис Килбрайд. – Это просто гадко! Ну кто так мог поступить? Вода отвратительно грязна! – Она откинулась назад и, выпрямившись, увидела странный предмет у противоположного края колоды. Он был настолько странный, что она вгляделась пристальнее.
На какое‑то мгновение у нее перехватило дыхание, она не поверила глазам. Затем, когда наконец поняла, что видит именно то, что показалось ей с самого начала, пошатнулась и упала в воду вниз лицом.
Едва не захлебнувшись, она отшатнулась, задыхаясь и отплевываясь.
Вся одежда сверху вымокла, и женщина дрожала от холода. Ужас ее был так велик, что она даже не могла крикнуть и молча скорчилась над колодой, сотрясаясь от крупной дрожи.
Позади раздался стук копыт, шум летящего гравия, и она услышала мужской голос:
– Мэм, с вами все в порядке? Упали? Могу я… – И он внезапно замолчал, увидев предмет. – О господи! – задохнулся он и стал откашливаться.
– Он там весь, – и Аманда указала на колоду с окровавленной водой, из которой торчало колено в ливрейном чулке.

…Телман с мрачным выражением на темном длинном лице смотрел на сидевшего за столом Питта.
– Да? – спросил Томас, и сердце у него упало.
– Еще один, – ответил Телман, вернув ему пристальный взгляд. – Опять он это сделал. И на этот раз вы его должны арестовать.
– Его?..
– Да. Карвела. В парке найден еще один обезглавленный труп.
Сердце Питта упало еще глубже.
– Кто убитый?
– Элберт Скарборо. Дворецкий Карвела. – Мрачная усмешка тронуло лицо Телмана. – Леди Килбрайд нашла его в лошадиной колоде у водопоя. Или, если быть точнее, нашла все, кроме головы, – поправился он, – а голова лежала за колодой.
– А где эта колода?
– У Роттен‑роу, в сотне шагов от Гайд‑парк‑корнер.
Питт попытался прогнать страшное видение и сосредоточиться на деловых аспектах.
– На некотором расстоянии от Грин‑стрит, – заметил он. – Есть идея, как там очутился труп?
– Еще не знаю. Ведь Скарборо большой, высокий мужчина, так что на руках Карвел донести тело не мог. Возможно, они там гуляли, а после…
Питт вытаращил глаза.
– Полночная прогулка с хозяином? Но он не такой человек, с которым можно прогуляться ради удовольствия. И, как свидетельствует помощник начальника участка, сейчас никто по ночам не ходит на прогулки в парк.
– Так он и не прогуливался, – поправил Телман, гримасничая. – Карвел убил его у себя дома и доставил туда с помощью какого‑нибудь подсобного средства. Может быть, даже в собственной карете. Вы сами его арестуете или мне это сделать?
Питт встал, чувствуя во всех членах внезапную усталость, словно на него упала огромная тяжесть. Ему бы надо радоваться, что загадка наконец разрешилась, если бы не ужас всей этой трагедии. Но он совсем не чувствовал облегчения.
– Пойду я. – Он снял с вешалки шляпу, хотя утро было прекрасное. – Вам тоже лучше пойти со мной.
– Да, сэр.

Еще не было девяти, а Питт и Телман уже стояли у входной двери дома на Грин‑стрит. Томас нажал на звонок, но открыли дверь не сразу.
– Да, сэр? – Лакей со спутанными светлыми волосами встревоженно оглядел их.
– Я желал бы говорить с мистером Карвелом, если не возражаете, – ответил Питт, но то была не просьба, а приказ.
Лакей очень удивился.
– Извините, сэр, но я не уверен, что мистер Карвел уже встал, – сказал он извиняющимся тоном. – Вы не могли бы прийти еще раз, около десяти часов?
Телман хотел было ответить, но Питт его перебил:
– Боюсь, дело не терпит отлагательства. Это в высшей степени важное дело. Не скажете ли мистеру Карвелу, что суперинтендант Питт и инспектор Телман прибыли сюда и требуют немедленно принять их?
Лакей побледнел. Он открыл было рот, словно что‑то хотел ответить, но передумал и повернулся, но, уходя, забыл попросить их подождать или провести в более удобное, чем холл, место ожидания.
Через несколько минут появился Карвел в халате и со взлохмаченными волосами. Он был бледен и напуган.
– Что случилось, суперинтендант? – спросил он Питта, не обращая внимания на Телмана. – Что‑нибудь плохое? Что привело вас ко мне в этот час?
Питт снова почувствовал, как ему не хочется начинать все это сначала, и ощутил уже знакомую жалость к этому человеку.
– Извините, мистер Карвел, но мы обязаны сейчас обыскать ваш дом и опросить слуг. Я понимаю, что это причиняет вам неудобство, но это необходимо.
– Но почему? – сказал теперь уже очень сильно встревоженный Карвел, нервно сжимая и разжимая ладони и побледнев, как смерть. – Что случилось? Ради бога, скажите, что произошло? Что?.. Опять… еще один?
– Да. Ваш дворецкий, Элберт Скарборо. – Питту пришлось выступить вперед и поддержать Карвела, потому что тот пошатнулся. Он подхватил его под локоть и повел к прекрасной дубовой скамье позади. – Вам лучше сесть, – и повернулся к беспомощно стоящему рядом слуге. – Принеси хозяину стаканчик бренди, – приказал он. А так как юнец не двигался с места, прикрикнул: – Пошевеливайся!
– Да‑да, сэр, – и несчастный выбежал из холла и позвал дрожащим голосом экономку.
Питт взглянул на Телмана.
– Идите и начинайте обыск.
Инспектор, казалось, только и ожидал приказа. Он быстро направился в дом с мрачным выражением лица.
Питт посмотрел на Карвела, у которого вид был такой, будто он сейчас лишится чувств.
– Вы думаете, это сделал я? – хрипло спросил он. – Я вижу по вашему лицу, суперинтендант, что вы думаете именно так. Но почему? Почему, ради всего святого, я должен был убивать моего дворецкого?
– Боюсь, что ответ на этот вопрос, к сожалению, очевиден, сэр. Он был очень хорошо осведомлен о вашей связи с мистером Арледжем и о вашей возможной причастности к его смерти. А если так, вы должны были очень хорошо чувствовать необходимость избавиться от него во имя вашей собственной безопасности.
Карвел попытался что‑то сказать и не мог. Он долго и пристально смотрел на Питта, а затем совершенно безнадежно обхватил голову руками. Это были ужасные для него минуты.
Томас почувствовал себя грубым животным. В ушах бубнил голос Телмана, он снова слышал, как тот насмехается над его щепетильностью, он снова слышал упреки Фарнсуорта в том, что он, Питт, ведет себя безответственно, не исполняя свой прямой долг перед вышестоящим начальством, которое ему доверяет и повысило в должности, и перед подчиненными, от которых он сам ожидает послушания, но прежде всего перед обществом. Оно имеет право надеяться на то, что полиция не жалеет усилий ради его безопасности и что он должен пренебречь ради долга своими личными симпатиями и антипатиями, своими личными понятиями о совести и жалости. Он сознательно пошел на эту службу, со всеми ее почестями и преимуществами. И не исполнять свой долг, делать меньше, чем от него требуется, – это предательство.
Суперинтендант взглянул на жалкую фигуру Карвела. Что же случилось? Какие бурные чувства тот должен был испытывать, чтобы убить человека, которого так любил? Это могло произойти, если его отвергли; или потому, что связь естественно сошла на нет, или Арледж нашел кого‑то другого.
Но почему сначала погиб Уинтроп? Возможно ли, что он был этим другим?
Каким‑то образом обо всем этом узнал кондуктор омнибуса, не в ту роковую ночь, а в другое время. Ну и конечно, высокомерно‑насмешливый Скарборо тоже все знал. Томас попытался представить себе сцену: вот дворецкий выкладывает хозяину, что знает все, при этом стоит очень прямо и напыщенно, со своими великолепными икрами в шелковых чулках, сияющими пуговицами и тесьмой, и высокомерно кривит рот. И он, конечно, совсем не догадывался, что хозяин убьет и его тоже.
Но это же глупо. Ведь хозяин к тому времени убил уже троих. Как мог Скарборо быть настолько слеп и доверчив и не обращать внимания на человека, которому он угрожает и который уже трижды убийца? Почему не оказал ему никакого сопротивления? Ведь Скарборо был в два раза массивнее Карвела и на несколько дюймов выше. И любую схватку один на один выиграл бы с легкостью. Надо будет спросить у экспертов, есть ли еще какие‑нибудь раны у Скарборо на теле. Может быть, его ударили ножом прямо в сердце или что‑нибудь в этом роде…
Телман уже начал обыск. Начнет ли он с опроса или осмотрит сначала дом в поисках того места, где совершено убийство? Или, может быть, разыскивает сейчас какую‑нибудь повозку, в которой Карвел перевез бездыханное тело в парк? Или нашел орудие убийства? Очевидно, у Карвела оно было где‑то спрятано с самого начала. Смертоносное оружие. Был ли он настолько уверен, что хорошо спрятал его и его никогда не найдут там, где он его спрятал? А если найдут, то все равно на него не подумают?
– Мистер Карвел?
Тот не шелохнулся.
– Мистер Карвел?
– Да?
– Когда в последний раз вы видели Скарборо живым?
– Не знаю. – Карвел поднял голову. – Возможно, за обедом… Вы должны спросить об этом у слуг, они могли видеть его позднее, чем я.
– Это он запирал входную дверь вчера вечером?
– Я действительно ничего не знаю, суперинтендант. Вчера была заупокойная служба по Эйдану. Вы думаете, я сильно беспокоился о том, кто запрет дверь? Да, по мне, она могла быть и совсем не заперта.
– А как долго Скарборо состоял у вас на службе?
– Пять лет… нет, шесть.
– Вы были им довольны?
Карвел задумался.
– Свои обязанности он выполнял хорошо, если это вас интересует. А если вы хотите знать, нравился ли он мне как человек, то нет, не нравился. У него было много недостатков. Но он отлично управлял хозяйством. – Карвел рассеянно уставился на Питта. – У меня никогда не было никаких проблем в этом отношении. Еда подавалась точно в назначенный срок, всегда хорошо приготовленная, и счета были в полном порядке. Если и бывали какие‑то неприятности в доме, то я о них ничего не знал. У меня есть друзья, которые постоянно жалуются на тот или другой аспект ведения хозяйства. Но мне никогда не давали повода для жалоб. А если он иногда насмешливо скалил зубы, то я не придавал этому значения. – На губах у него показалась легкая насмешливая улыбка, словно он смеялся над самим собой. – И еще он прекрасно устраивал приемы. Всегда точно учитывал, сколько и каких гостей будет на обеде или приеме, и мне ни о чем не приходилось заботиться самому.
Наверху по лестничной площадке прошла горничная, но Карвел ее, по‑видимому, не заметил, а также не обратил внимания и на звуки, которые раздавались из‑за обитой зеленым сукном двери в конце холла.
– Мне просто достаточно было сказать: «Скарборо, в следующий вторник вечером я хочу пригласить к обеду десять человек. Проследите за этим». И он все исполнял и обеспечивал изысканное меню по вполне разумной цене. В случае необходимости он нанимал дополнительный штат обслуги, и это всегда были почтительные, усердные и честные люди. Да, он был чертовски высокомерен, зато хорошо справлялся со своим делом, и я ему все прощал. Не знаю, удастся ли мне найти ему хорошую замену.
Питт на это ничего не ответил.
Карвел внезапно осекся и рассмеялся сдавленным смешком, который перешел во всхлип.
– Но, возможно, меня повесят, и, значит, мне не о чем будет беспокоиться.
– Это вы убили Скарборо? – тихо спросил Питт.
– Нет, я не убивал его, – совершенно спокойно ответил Карвел. – И прежде чем вы спросите об этом, отвечаю: не имею ни малейшего понятия, кто бы мог это сделать и почему.
У него был жалкий, несчастный, потрясенный вид. Томас допрашивал его еще минут десять, но не узнал ничего такого, что помогло бы понять Карвела получше. Он оставил его понуро сидящим в холле и пошел к Телману.
Он нашел инспектора в комнате для слуг. По сравнению с холлом это было помещение поменьше, но очень удобно обставленное, и здесь приятно пахло лавандой и восковой мастикой. Запах готовящегося завтрака заставил Питта вдруг почувствовать, как он голоден.
Бледнолицый лакей быстро вскочил и стал по стойке «смирно». Горничная из верхних комнат плакала, в руке у нее была тряпка для пыли, а к стене она прислонила щетку. Экономка сидела, вытянувшись в кресле с деревянной спинкой, с ключами у пояса, с чернилами на пальцах – очевидно, она занималась счетами; лицо у нее было такое, словно на тарелке перед ней лежало нечто неприличное. Служанка из посудной и кухарка отсутствовали. Кухонная девушка, с черным пятном сажи на рукаве, стояла перед Телманом вся в слезах, но лицо ее выражало упрямство.
Инспектор оглянулся на шефа. По‑видимому, опрос этой служанки не дал ничего интересного.
– Что вы узнали? – спросил тихо Питт.
Телман подошел к нему.
– Очень мало, – ответил он с некоторым удивлением. – После приема весь штат прислуги бо́льшую часть дня был занят наведением порядка. Наемным лакеям и горничным заплатили и отпустили их. Одну из горничных уволили без жалованья несколько раньше – за какое‑то нарушение дисциплины. Точно никто как будто не знает, за что именно. Карвел во второй половине дня был вне дома, слуги не знают где, но лакей думает, что он просто хотел побыть в одиночестве, потому что по‑своему очень горюет.
– Горюет? – быстро переспросил Томас.
Телман непонимающе взглянул на него.
– А лакей знает, что у Карвела было глубокое чувство к Арледжу? – очень тихо, но довольно резко спросил Питт.
Инспектор покачал головой.
– Нет, не думаю. Просто лакей считает смерть очень печальным событием, требующим много душевных сил, чтобы оправиться от горя.
– О! А что насчет Скарборо?
– Он провел вторую половину дня у себя в небольшой комнате при кухне, где хранятся серебро и фарфор, а потом проверял наличие вина в подвале, – ответил Телман, отводя Питта подальше от слуг, которые с любопытством глазели на них. – Обед был очень легким, главным образом – холодные блюда. Потом Карвел сидел в библиотеке и читал; спать отправился рано. Штат был освобожден от обязанностей примерно в восемь вечера. Скарборо заперся у себя около десяти, и больше его никто не видел. – Лицо Телмана дышало неколебимой уверенностью, глубоко посаженные темные глаза смотрели в одну точку, рот сжался в жесткую линию. – Никто не звонил в дверь, иначе слуги услышали бы. Раздавались звонки только в кухне, вот здесь. – Он повернулся и показал на панель с колокольчиками, около каждого было написано название комнаты. Входная дверь отсюда была едва видна.
– И надо полагать, никто к ним не вламывался? – сказал Питт, скорее утверждая, чем спрашивая.
– Нет, сэр, ничего подобного. Все окна и двери были заперты… – Тут Телман замолчал.
– Да? – отрывисто спросил Питт. – За исключением?
Инспектор скорчил недовольную мину.
– За исключением французского окна в столовой. Горничная сказала, что, как ей кажется, оно было не заперто, когда она выходила туда сегодня утром. Закрыто, но не заперто. И, возможно, Карвел выходил именно этим путем, а вернувшись, забыл закрыть его на шпингалет.
– Но ведь любой мог выходить этим путем, а потом забыть запереть. Вполне можно представить, что это мог быть и Скарборо. Вышел через него, живой, причем совершенно добровольно…
На лице Телмана выразилось недоверие и даже презрение – он презирал Питта за нерешительность.
– А для чего? – спросил он с явной насмешкой. – И не говорите мне, что дворецкий вышел в парк, чтобы подцепить женщину. Я полагаю, мы отказались от мысли, что все это дело имеет какое‑то отношение к проституткам. Такое казалось мне глупостью еще тогда, когда об этом говорил помощник комиссара. Нет, это не сумасшедший, обуреваемый безумной похотью, а убийца в здравом уме. Ему изменил любимый человек, и он решил отомстить ему, а потом стал убивать всех и каждого, кто знал о его связи и мог его выдать.
Питт промолчал.
– Вы все еще, наверное, не оставили мысли насчет Митчелла? Напрасно. Это просто нелепо. Возможно, у него была причина убить Уинтропа, но не других, и уж конечно, ему незачем было убивать дворецкого. Ну что общего могло быть между Митчеллом и дворецким Карвела?
– Единственной причиной, чтобы убить Скарборо, могло послужить то, что он о чем‑то знал, – ответил Питт. – Но нет, все это не имеет ни малейшего отношения к Митчеллу.
– Так, значит, вы арестуете Карвела?
– А вы обыскали дом?
– Ну, конечно, еще нет. Я заглянул в рабочее помещение Скарборо и поднялся наверх в его комнату. И ничего там не нашел. Впрочем, я ничего и не ожидал найти.
– А бумаги?
– Бумаги? – удивился Телман. – Какие?
– Запись расходов. Если он шантажировал Карвела, то в каких‑то записях это должно было отразиться.
– Шантажировал из‑за Арледжа? Может быть, он только раз и попытался это сделать, и с ним расплатились сегодня ночью.
– Но зачем же ему было столько ждать? Прошло уже несколько дней, как убили Арледжа.
– Я ничего не нашел, но у меня не было времени перечитывать все письма и осматривать вещи. Я допросил кухарку, осмотрел ее тесак для мяса; поискал в сарае, нет ли где топора. Там ничего не оказалось. Они покупают уже готовые дрова, распиленные и поколотые.
– А что собой представляет тесак?
– Не могу сказать, – самой интонацией Телман отвергал возможность его использования в качестве орудия убийства. – Кухарка отвечала, что он всегда на месте; так оно было и при обыске. При этом она стала совершенно неописуемого цвета, но, как мне кажется, не врала. По‑видимому, очень хорошо вышколенная женщина – не кричала и не ругалась. Понимающая особа, – он пожал плечами. – Не знаю, что Карвел сделал с орудием убийства. Надеюсь, мы его отыщем, когда нагоним сюда побольше наших людей. Вот мое мнение, сэр: Карвел расколется, когда мы засадим его в тюрьму и он поймет, что больше ни к чему темнить и увиливать от ответа. Он запаникует и выдаст недостающую информацию.
– Возможно, – сказал Питт. Но сам он в это не верил, что явно сказалось в тоне ответа.
Телман надулся. Он был по горло сыт колебаниями шефа и не желал больше скрывать своего неудовольствия.
– Нет никакой причины не арестовать его сейчас же! Мы не знаем всех подробностей, но это только вопрос времени. Если мы даже не сможем уличить его в убийстве кондуктора, то имеем основания притянуть его к ответу за Арледжа и Скарборо. – Он повернулся и отступил на шаг. – Послать за нашей перевозкой или мы наймем экипаж? Думается, хлопот с ним не будет, не тот человек.
– Да, – неохотно ответил Томас. – Отвезем в экипаже.
Он уже хотел было просить не причинять Карвелу лишних неприятностей, унижающих достоинство, но вдруг подумал, как это будет глупо с его стороны и как это повлияет на поведение Телмана.
– Так вы что, не идете со мной? – спросил удивленно Телман, уже готовый съехидничать по этому поводу.
– Я сам арестую его, – ответил Питт, – а вы отвезете его в участок. Я хочу еще побыть здесь и посмотреть, не найдется ли чего из улик.
Карвел не удивился, когда они вернулись. Он все еще сидел в холле, там, где его оставили, бледный и ослабевший. Поднял голову, заслышав шаги Питта. Он ничего не сказал, но в глазах его стоял немой вопрос.
– Джером Карвел… – Томас ненавидел сам звук своего голоса, когда произнес столь знакомое обращение. Абсолютная его официальность и перемена интонации помешали Карвелу сказать, что он хотел. На лице его появилось тупое, испуганное выражение. Все его страхи воплотились в действительность. – Я арестую вас за убийство Элберта Скарборо.
– Но я его не убивал, – тихо и безнадежно ответил Карвел, встал, вытянул вперед руки и взглянул на суперинтенданта. – И никого не убивал.
На это Питту нечего было ответить. Он хотел бы ему верить – и какая‑то крохотная часть его существа верила, – но больше нельзя было не обращать внимания на очевидное.
– Инспектор Телман отвезет вас в участок. Наручники не потребуются.
– Спасибо, – ответил Карвел едва слышно и, покорно сгорбившись и побледнев как полотно, пошел с Телманом по холлу к выходу. Он не делал никаких попыток бежать, тем более освободиться от крепкой хватки инспектора. Вся живость жизни, даже сама жизнь как будто оставила его, и казалось, что он воспринимает удар судьбы как нечто долгожданное и неизбежное.
Питт поднялся наверх в комнату дворецкого и тщательно, педантично, шаг за шагом ее обыскал. Он не нашел ничего нового, кроме того, о чем уже рассказал Телман. Опять сошел вниз и осмотрел дом, парадные комнаты и помещение для слуг, рабочую комнату дворецкого, гостиную экономки, кухню, прачечную, посудную и туалет – и не нашел ничего интересного. Наконец он вышел в конюшню к стойлам, где, по словам лакея, Карвел держал лошадь, – у него была легкая двухместная коляска, которой он иногда пользовался для прогулок летним днем, и делал это умело и с удовольствием. За лошадью смотрел мальчик, следящий за обувью, который радовался любому предлогу, чтобы улизнуть из дому, тем более что в доме было не так уж много обуви, чтобы он торчал там целый день. Мальчишка также помогал садовнику в свободное время, но зимой, когда требовалось больше усилий для чистки обуви и ухаживания за лошадью, его оставалось не так уж много.
– Да, сэр? – спросил он с очень деловым видом, когда Питт обратился к нему. Широкое и добродушное лицо мальчишки было очень озабочено.
– Можно посмотреть стойло и каретный сарай? – спросил Питт, хотя такой вопрос был просто данью формальной вежливости. Он бы не принял отказ.
– Да, сэр, если пожелаете, – удивился мальчик. – Но у меня ничего не украли, все на месте, сэр. Вон там коляска и вся упряжь, всё здесь.
– Тем не менее я хотел бы взглянуть.
Питт прошел мимо него к двери конюшни. Давно он не имел дела с лошадьми. Тепло, исходящее от животного, вымощенный булыжником двор, острый запах кожи и смеси для чистки упряжи – все вызвало воспоминания о давних днях там, в усадьбе, где он вырос, о конюшне и подсобных помещениях, о сеновале. Томас вспомнил ощущение от поездки на оседланной лошади, ее силу и стремительность и как он соотносил эту стремительность со своей направляющей волей; искусство и радость слияния с животным в одно летящее по полю существо. А затем, когда он скреб и чистил лошадь и отводил ее в стойло, как болели все мышцы и он чувствовал особый душевный подъем, а потом на душу нисходил покой… Как давно это было! Да, его сейчас поняла бы Далси Арледж, с ее любовью к лошадям, и долгой охоте с гончими, и к этой мышечной усталости до изнеможения, когда боль – наполовину удовольствие.
Томас рассеянно потрепал лошадь по шее. Мальчик следовал по пятам.
– А ты ее чистил сегодня? – спросил Питт, поглядев на копыта и увидев пятна грязи, а также несколько сухих травинок на бабках.
– Нет, сэр, потому что мистер Скарборо исчез, и никто не знает, что приключилось, и вся кухня ходуном ходит.
– Но вчера вечером ты коня чистил?
– О, сэр, это верняк. Сиял, как новый пенсовик, это уж точно. У него такая здоровски хорошая шкура, сэр. Правда, Сэм? – спросил он, дружески похлопывая коня по щеке и получив в ответ нежное пофыркивание.
Питт указал на грязь.
– Нет, грязи вчера не было, – сказал негодующе мальчик. – А! – Он побледнел и вытаращил глаза. – Вы считаете, что кто‑то на нем ездил? Ночью, стало быть, да?
– Похоже на то, – ответил Томас, осматривая пол конюшни, чтобы удостовериться, не видно ли следов грязи от копыт. Но пол был безукоризненно чист – сапожный мальчик обязанности грума исполнял прилежно. – Давай осмотрим коляску.
Томас повернул к каретному сараю. Мальчик теперь едва не наступал ему на пятки.
Питт распахнул дверь сарая и увидел на возвышении щегольскую коляску со сверкающими на солнечном свету металлическими деталями. Краска так и блестела новизной. Суперинтендант повернулся к груму.
– Посмотри внимательно. Взгляни на упряжь. Все так, как ты оставил в последний раз?
Последовало долгое молчание, пока мальчик тщательно все оглядывал – каждый кусочек кожи и металла, ни к чему не притрагиваясь. Наконец он глубоко вздохнул и обернулся к нему.
– Не могу сказать наверняка, сэр. Вроде все как было, но я не уверен насчет поводьев. Упряжь висела на вон том крючке, но мне кажется, что мундштук с цепочкой перевернут. Но, конечно, поклясться, что так и было, не могу.
Ничего не ответив, Питт заглянул внутрь коляски. Все чисто, все блестит, дверцы закрыты, на сиденьях ничего.
– Ее брали, сэр? – спросил мальчик прямо из‑за спины.
– Насколько я могу видеть, нет, – ответил Питт, сам не понимая, разочарован он этим или, наоборот, чувствует облегчение.
Томас отпер дверцу и открыл ее. Она широко распахнулась на хорошо смазанных петлях. Он взглянул на ступеньку и увидел нитку ткани, запутавшуюся вокруг винта, на котором держалась подножка. Питт нагнулся, ухватил ее и очень легонько потянул к себе. Затем поднял, чтобы осмотреть на свету. Она была длинная, почти бесцветная и свивалась кольцами.
– Чего достали? – спросил мальчик, во все глаза глядя на руку полицейского.
– Еще не знаю, – ответил Томас, но это была неправда. Он почти не сомневался, что это нитка из шелковых ливрейных чулок. – Спасибо, – сказал он, – посмотрю, нет ли здесь еще чего‑нибудь. А мистер Скарборо пользовался коляской, не знаешь?
– Нет, сэр. Мистер Скарборо всегда оставался дома, сэр, мистер Карвел сам ею правил, а если кого посылал с поручениями, то это был я.
– А ты носишь какую‑нибудь ливрею?
Лицо мальчика расплылось в широкой усмешке.
– Кто, я? Нет, сэр. Мистер Скарборо с ума бы сошел, если бы я такое захотел. И быстро сбил бы с меня нахальство, это уж точно.
– А чулки ты надевал когда‑нибудь, шелковые?
– Нет! А зачем? – Мальчишка снова взглянул на нитку в руке Питта и сразу стал серьезен. – А это от чьих‑то чулок?
– Возможно.
Питт предпочел бы, чтобы тот ничего не понял, но теперь было уже поздно и от вопросов не убережешься. Да если бы Скарборо и сам пользовался коляской, это все равно ничего не доказывает. Томас завернул нитку в бумажку и убрал ее во внутренний карман. Не надеясь, что мальчишка не разболтает о нитке всем домочадцам, он все же попросил его не делать этого.
– О нет, сэр, – ответил мальчик торжественно, отступив на шаг и внимательно наблюдая за тем, как Питт тщательно обыскивает снова коляску, а потом сарай, прежде чем прекратить поиски. Вид у сыщика был почему‑то усталый, словно из него выжали все силы.

Питт не вернулся на Боу‑стрит. Он непонятно почему был сердит; ему чертовски не хотелось ехать сейчас в участок и слушать, как Карвелу предъявляют официальное обвинение. Фарнсуорт, наверное, пыхтит сейчас от удовлетворения… Питт почувствовал горечь во рту. У него отсутствовало ощущение победы. Все было так трагично, что он ощущал лишь мрак в душе и сердечную боль. Закрыв глаза, Томас мысленно увидел милое, умное лицо Далси и то выражение ужаса и потрясения, когда он рассказал ей, что ее муж любил мужчину. Она готова была смириться с тем, что у него есть связь на стороне, но то, что этот человек не женщина, а мужчина, казалось, совсем сокрушило ее.
И все же, несмотря на глубочайшее отвращение, которое у Питта вызывал сам этот факт, он не мог до конца поверить, что убийца – Карвел.
Томас дал кэбмену адрес Найджела Эттли. Конечно, все это ни к чему, но он хотел сказать ему, что знает, кто напал на Джека. Что это он, сам Эттли. Ему доставит большое удовлетворение видеть, как этот человек испугается, а Джеку это вряд ли повредит. Но если Эттли захочет навредить, то он все равно это сделает, несмотря на Питта.
Когда он приехал, Эттли не было дома, что привело его в бешенство, хотя удивляться было нечему. На носу были выборы, и он может теперь отсутствовать целыми днями.
– Не знаю, сэр, – неохотно ответил лакей. – Возможно, он и вернется к обеду. Если хотите подождать, то можете расположиться в утренней комнате.
Питт мгновенье поколебался, но принял предложение. Он подождет ровно полчаса. И если Эттли к этому времени не вернется, он оставит визитную карточку с кратким, но загадочным посланием, которое, надо надеяться, здорово попортит политику нервы.
Примерно сорок минут он ходил взад‑вперед по элегантно, хотя довольно скупо обставленной комнате, причем при всей своей простоте она казалась удивительно комфортабельной. Потом он услышал доносившийся из холла резкий, удивленный голос Эттли.
– Питт? А теперь зачем он явился? Наверное, бедняга потерял надежду? Не понимаю, чем я‑то ему могу помочь… Господи боже, когда я попаду в правительство, то первым делом наведу порядок в полиции. Извините, Уэлдон. Я буду через несколько минут.
Томас услышал громкие быстрые шаги по выложенному мрамором полу. Распахнулась дверь утренней комнаты, и на пороге остановилась высокая, плечистая фигура. На Эттли были светлый костюм и прекрасно начищенные ботинки. Он выглядел беспечно и в то же время в высшей степени самоуверенно.
– Добрый день, суперинтендант. Чем могу служить вам на этот раз?
– Добрый день, мистер Эттли, – ответил Питт. – Я приехал сказать, что мы узнали, кто напал на мистера и миссис Рэдли позавчера, хотя еще не совсем точно знаем, почему совершилось нападение. – И поднял, словно удивляясь, брови. – Потому что это все выглядит как неумная и совершенно бессмысленная попытка.
– Я склонен думать, что все подобные нападения довольно бессмысленны, – ответил Эттли и оперся, улыбаясь, о косяк. – Но это очень вежливо с вашей стороны – приехать ко мне и сообщить, что вы разгадали загадку. – Он взглянул на Питта, немного поколебавшись, и затем продолжил: – Так кто же это, Палач из Гайд‑парка или какой‑нибудь случайный вор?
– Ни тот и ни другой, – ответил так же спокойно Питт. – Это был политик‑проныра, который надеялся извлечь маленькую выгоду из сегодняшних трагических событий в надежде выгадать тем самым себе теплое местечко. Не думаю, что он действительно хотел убить мистера Рэдли…
Эттли побледнел. Он все еще опирался о косяк, но теперь поза его стала напряженной.
– Вот как! – сглотнул он, не отрывая взгляда от Питта. – Вы хотите сказать, что кто‑то желал отделаться от Рэдли? Запугать его, чтобы он снял свою кандидатуру на выборах?
– Нет, не хочу, – ответил Томас, не отводя взгляда, – он просто хотел выставить в нелепом свете позицию Рэдли как человека, защищающего полицию, и сделать его посмешищем в глазах общества.
Эттли молчал.
– Но это оказалось не так легко и просто, как он предполагал, – продолжал Питт, – потому что нападение рассердило некоторых очень влиятельных людей…
Эттли опять сделал было глотательное движение, но у него перехватило горло. Руки его были теперь опущены, он нервно сжал кулаки.
– В некоторых кругах, – прибавил Питт, улыбаясь. – И это все люди, обладающие такой властью, что даже выразить трудно.
– Вы хотите сказать… – Эттли осекся.
– Да, именно это я и хочу вам сказать, – подтвердил Томас.
Политик откашлялся.
– Что… что вы собираетесь в связи с этим делать? Полагаю… у вас нет доказательств, иначе бы вы арестовали этого человека, не так ли? Ведь, в конце концов, это оскорбление личности?
– Не знаю, как решил на сей счет мистер Рэдли, захочет ли он судиться или нет, – сказал Питт, особенно не выбирая слов. – Пусть сам решает. Раз он не сообщил об этом, как положено, в полицию, он, возможно, считает, что преступнику будет воздано по справедливости и без его участия.
– А вы? – сказал Эттли, сделав шаг вперед. – Что вы станете делать? Вы же еще не сказали, есть ли у вас доказательства… или нет? – Он очень внимательно следил за выражением лица Питта.
– Нет, не сказал, действительно, – согласился Томас.
Эттли начал чувствовать себя более уверенно и немного расправил плечи.
– Какая‑то головоломка, суперинтендант, – ответил он, снова засунув руки в карманы, как в прошлый раз. – Мне кажется, вы любите головоломки. И надо полагать, помощник комиссара полиции не будет слишком критичен по отношению к вам в этом случае.
Питт улыбнулся.
– О, мистер Фарнсуорт очень негодует по данному поводу, он просто в ярости.
Эттли окаменел.
– Но полагаю, он будет действовать по собственному усмотрению, – беспечно продолжил Питт. – Вот еще причина, почему я пока не стал возбуждать дело. Доказательства, так сказать, налицо. И думаю, мистер Фарнсуорт не поверил бы мне, считай я иначе. Ведь все это, в конечном свете, так невероятно… глупо, да?
Эттли выдавил жалкое подобие улыбки, но сказать не смог ничего.
– Я подумал, что вы должны обо всем этом знать, – сказал наконец Питт, одарив его ответной улыбкой. – В следующий раз, когда вы будете писать статью, я уверен, вы захотите изложить факты в соответствии со строгой истиной. – Сказав это, он тоже сунул руки в карманы. – Всего хорошего, мистер Эттли. – Суперинтендант прошел мимо него в холл и на крыльцо, в яркий солнечный свет.

Однако домой Питт приехал, не ощущая никакой радости. Удовлетворение от того, что он взял верх над Эттли, уже выветрилось, и сейчас он мог думать только о потрясенном, отчаянном лице Карвела. Даже закрыв глаза, Томас мог видеть, как тот шел, сгорбившись, рядом с Телманом, и торчащую прядь у него на затылке, на которую упал свет, когда он спускался по ступенькам подъезда.
Удивительно, но Шарлотта была дома. За последние несколько месяцев она так часто отсутствовала, что‑то устраивая в новом доме, что Томас не надеялся найти кого‑нибудь в кухне и ожидал увидеть только записку на столе. Однако кухня полнилась веселыми, приятными звуками: шумел чайник, скворчали сковородки, раздавался звон посуды и шуршанье юбок. Он открыл дверь и остановился на пороге: комнату ярко заливало светом заходящее солнце, в воздухе стоял аромат свежеиспеченного хлеба и чистого белья, высыхающего на веревке под высоким потолком, из чайника шел пар, а из духовки доносился запах жаркого.
Грейси кончала убирать посуду после детского ужина и ставила последние тарелки на поднос. Прежде чем удалиться наверх, она торопливо присела в знак приветствия. Он было подумал, зачем это, к чему, но Джемайма бросилась на него с восторженными криками и требованиями, чтобы он послушал ее отчет о делах минувшего дня, а Дэниел строил рожи и цеплялся за рукав, пытаясь продемонстрировать бумажного змея, которого смастерил сам.
Шарлотта вытерла руки о фартук и сразу же подошла к мужу, на ходу закалывая рассыпавшиеся волосы. Улыбнувшись, она поцеловала его. Несколько минут Томас был занят тем, что уделял каждому должную долю внимания. Потом Дэниел и Джемайма, удовлетворенные, ушли, и они остались одни.
– У тебя очень усталый вид, – сказала Шарлотта, внимательно взглянув на него. – Что случилось?
Питт был рад, что не приходится улучать подходящий момент и прерывать ее рассказы о новом доме, о его совершенствах и недостатках и тем самым привлекать ее внимание к своему собственному повествованию. Слишком часто, когда он пытался поделиться с ней своими мыслями и беспокойством, в этом не было никакого смысла, а следовательно, не было и облегчения.
– Я арестовал Джерома Карвела, – ответил Томас. Он знал, что жена внимательно следит за выражением его лица и поймет его чувства. Слишком хорошо она его знала, чтобы не сомневаться – от всего этого он не испытывает ни удовольствия, ни ощущения одержанной победы.
– Зачем?
Не такого ответа он ожидал от нее, но это был хороший ответ. И Томас рассказал ей обо всем, что случилось за день, включая и визит к Эттли. Она слушала молча, но в конце рассказа улыбнулась.
– Но ты не уверен, что это сделал именно Карвел, да? – сказала она наконец.
– Моя голова уверяет меня, что это он. По крайней мере, что он убил Скарборо. Он определенно брал коляску, чтобы съездить в парк, и у него для этого превосходная причина, если Скарборо его шантажировал.
– Но?
– Но я никак не могу поверить, что это он убил Арледжа. Ничего не могу с собой поделать – и верю, что он действительно его любил.
– Но вероятно ли тогда, что он убил Скарборо, если не убивал Арледжа?
– Вряд ли. Единственно, почему он мог убить дворецкого, – потому что тот знал нечто, за что могли засудить его хозяина. По прошествии некоторого времени отношения между Карвелом и Арледжем уже не кажутся сами по себе достаточной причиной. Скарборо давно уже должен был знать об этом. А слуги, которые предают своих хозяев и разоблачают тайны их личной жизни, чтобы нажиться на шантаже и провести потом в достатке все оставшиеся дни… Нет, это… – Он замолчал. Сказать было нечего.
Шарлотта приготовила обед, и они съели его в дружном молчании. Томас поднялся наверх к детям и прочел очень коротенькую сказку, прежде чем пожелать им спокойной ночи, затем опять спустился в гостиную и сидел, думая, что, несмотря на удовольствие, связанное с переездом в большой дом, прекрасный дом с садом, в котором, если будет время, он станет с восторгом копаться, все же с этим, старым домом связано столько счастья, столько чудесных воспоминаний, что он расстанется с ним не без жалости и чувства утраты.
Шарлотта сидела на полу возле него, оставив шитье, и ее мысли бродили неизвестно где, но Томас чувствовал тепло ее присутствия, и на душе становилось так спокойно и сладко, что он постепенно задремал, и жене пришлось разбудить его, чтобы он лег спать как следует.

В следующий полдень в участок на Боу‑стрит пришел запыхавшийся и взволнованный Бейли. Его длинное лицо раскраснелось, а в глазах застыло странное выражение отчаяния и решимости.
Питт был внизу с Телманом и Легранжем и обсуждал последние доказательства.
– Но вам нужно еще найти оружие, или, по крайней мере…
– Он мог его выбросить, – возразил Телман.
– В реку, – добавил Легранж, кротко поглядев на Питта. – И мы, наверное, никогда его не найдем. Оно может быть уже затянуто илом и тиной. Ведь прибой так действует…
– Ну, конечно, я знаю, как может действовать прибой, – сказал Питт, – и если бы вы не перебивали меня, я бы сказал, что, по крайней мере, надо найти место, где он был убит. Ведь место убийца выбросить не мог.
– Он убил Скарборо как раз там, где потом нашли тело, – ответил Телман, не обращая внимания на Бейли, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
– Но Арледж, – настаивал Питт, – где он убил его и каким образом подтащил его к сцене?
– В тачке или еще в чем‑то таком, – ответил Легранж, стараясь тоже быть полезным.
– Чьей тачке? – настаивал Питт. – Не в его же собственной. Ведь вы осматривали ее: там нигде нет крови. И не в тачке смотрителя парка – вы ее тоже осмотрели.
– Не знаю как, – ответил ворчливо Телман, – но мы найдем оружие.
– Хорошо! Потому что без него вы дадите защите прекрасный предлог подвергнуть всё сомнению. Нет тачки, неизвестно, где убит Арледж, нет оружия, которым убиты Скарборо и другие, и нет ничего, что говорило бы о поводе к убийствам.
– Ссора, ревность… Он использовал коляску и свою лошадь тоже, чтобы перевезти тело Скарборо, – ответил Телман, – не говоря уж о том, что Скарборо был его дворецким.
– Ладно, подтягивайте хвосты, – скомандовал Питт. – Вы еще не закончили свое дело.
Бейли был уже не в силах сдерживаться.
– Карвел не убивал кондуктора омнибуса, – выпалил он, – в это время он был на концерте, как он и говорил!
Телман метнул на него яростный взгляд.
– Я нашел человека, который его видел, – сказал, оправдываясь, Бейли. – Тут нет никакой ошибки. Стоял с ним рядом, как я сейчас с вами, и он знает его очень хорошо.
– Кто же это? – спросил Телман с явным недоверием.
– Управитель Банка Коуттс, – ответил Бейли с глубоким удовлетворением. – Они ведут дела королевских особ, вот что.
Лицо у Телмана сморщилось.
– Ну, может быть, кондуктора убил кто‑то другой, – сказал он раздраженно, – тем более что мы никак не можем понять, как он связан со всеми остальными.
– Да, – согласился Легранж, – и, может, мы не нашли эту связь, потому что ее просто нет. Может, это была какая‑то личная месть за что‑то и тот, кто это сделал, подделывался под того, главного убийцу.
– А может быть, они все разные, – насмешливо ответил Питт. – Но я сомневаюсь. Однако все это говорит о том, что не Карвел – Палач из Гайд‑парка. Спасибо, Бейли. Ты отлично сработал.
Тот покраснел от радости.
– Спасибо, сэр.
Телман насмешливо фыркнул, но он злился так, вообще, а не то чтобы непосредственно на Питта.
– Но вы ведь не собираетесь его отпускать, а? – спросил Легранж, тараща глаза и забыв прибавить «сэр».
– Именно что собираюсь, – ответил Питт. – Хороший адвокат все равно заставит нас это сделать. Потому что существует слишком много других объяснений того, что произошло.
– Но это были его коляска и его лошадь, – ответил мрачно Телман. – И он, черт возьми, имеет ко всему этому какое‑то отношение.
– Но Скарборо вполне мог и сам использовать коляску, – ответил Питт. И так как на лице Телмана было написано абсолютное недоверие, добавил: – Адвокат обязательно это подчеркнет, и присяжные, скорее всего, сочтут его сомнения обоснованными. Стащить же коляску было невозможно, особенно при наличии досмотра со стороны такого дворецкого, который тоже мог иметь ключи от конюшни. И еще, у Карвела нет специального грума, ведающего только лошадьми.
– Неужели? – усомнился Телман. – Но для чего Скарборо могла понадобиться коляска? Чтобы прогуляться в полночь, устав гонять целый день других слуг?
– А может быть, у него была приятельница, – предположил Питт. – Как, должно быть, приятно с шиком подкатить к ее дому в хорошенькой коляске! К тому же это дешевле, чем нанимать кэб, да и свободы действий больше. Может, он хотел совершить романтическую прогулку по парку?
– Зная, что вокруг рыскает Палач? – презрительно осведомился Телман. – Очень романтично, что и говорить.
– Но, может быть, он рассчитывал подцепить проститутку, – продолжал Питт.
Телман кинул на него циничный взгляд.
– Что? Опять? А я думал, мы уже отказались от этой идеи.
– Отказались, – согласился Томас, – но это не значит, что любой сто́ящий своего гонорара адвокат не использует эту версию и не построит на ней всю защиту.
Телман круто обернулся к Бейли и Легранжу.
– Тогда вам лучше начать все сначала. Но лишь бог знает, где опять искать и с чего начинать!
– С того, чтобы найти место, где был убит Арледж, – ответил Питт.
Телман выругался – длинно, затейливо и совсем не повторяясь.

Питт тоже вернулся к началу. Он уже давно перестал думать об Оукли Уинтропе, и зря, а поэтому снова сосредоточил свои размышления на смерти капитана, а не Арледжа. Уинтроп – это начало, и, возможно, именно его смерть – фундамент всех дальнейших событий. Кто убил Уинтропа, почему и почему именно тогда? Кого капитан встретил в парке и с кем охотно сел в лодку, чтобы доставить себе удовольствие ночной прогулкой по воде? Хороший сыщик должен был тщательно все это обдумать, решил Питт. Это ключ ко всему.
Ведь это же просто нелепо – садиться в лодку с незнакомцем. Нет, это был кто‑то, кого он знал, кто‑то, кого он не боялся. Но даже если так, то почему он все‑таки сел именно в лодку? Какую уважительную причину мог иметь этот кто‑то, пусть друг, для такого нелепого времяпрепровождения в полночь? Барт Митчелл? Или Барт и Мина?..
Томас вышел из экипажа, перешел через мостовую к подъезду дома Уинтропа и позвонил. Почти сразу же горничная открыла дверь.
– Добрый день, – суперинтендант подал ей визитную карточку. – Пожалуйста, осведомитесь у миссис Уинтроп, не соблаговолит ли она меня принять? По довольно важному делу.
Девушка взяла карточку и, вернувшись через несколько минут, провела его в гостиную, где у окна стояла Мина и смотрела в сад. На ней было платье такого темно‑зеленого цвета, что оно казалось бы почти черным, если бы не яркий солнечный свет. Оно прекрасно шло ей, подчеркивая белизну кожи и длинную тонкую шею. Мягкие волосы были заколоты на затылке, и внезапно Питт увидел в ней молоденькую девушку, которой она была двадцать лет назад.
Барт Митчелл стоял, опершись о каминную полку, и настороженно оглядел Питта быстрыми голубыми глазами.
– Добрый день, суперинтендант, – приветливо сказала Мина, подходя к нему. – Я что‑нибудь могу вам рассказать? Но больше у меня ничего нет. Я все стараюсь отыскать еще что‑нибудь важное, но ничего не припоминаю.
– Но я хотел бы говорить с вами не о вашем муже, миссис Уинтроп, – ответил Питт. Он взглянул на Барта Митчелла и поклонился ему, а потом снова обратился к Мине: – Я хотел порасспросить вас относительно мистера Арледжа.
Мина очень удивилась.
– Мистера Арледжа?
– Да, мэм. Полагаю, вы были с ним знакомы?
– Я… не могу сказать, что была знакома. Я… – И она в замешательстве посмотрела на брата.
– А почему вы об этом спрашиваете, суперинтендант? – Митчелл вышел на середину комнаты. – Вы, конечно, не предполагаете, что миссис Уинтроп имела хоть какое‑то отношение к его смерти? Ведь это абсурд.
– Мне нужна информация, мистер Митчелл, – ответил Питт, слегка поклонившись Мине. – Наблюдение, может быть, случайно услышанное слово или впечатление, которое только сейчас обретает какой‑то смысл.
– Прошу извинить, – надменно ответил Барт, не двинувшись с места. – Но откуда же Мина может знать хоть что‑то, относящееся к смерти Арледжа? Она встречалась с ним в официальной обстановке раз или два, по случаю одного‑двух его концертов. Это вряд ли можно назвать личной дружбой или близким знакомством, которое могло бы дать какие‑то нужные вам подробности.
Томас, не обращая на него внимания, все так же смотрел на Мину.
– Вы были знакомы с мистером Арледжем, мэм?
– Ну, – заколебалась она, – я действительно встречалась с ним раз или два. Я очень люблю музыку. Вы же знаете, он был такой прекрасный музыкант…
– Да, слышал, – согласился Питт. – Но вы, конечно, знали его немножко ближе, миссис Уинтроп? Вы были не просто одной из присутствующих на его концертах?
Барт вздернул подбородок, глаза у него стали злыми.
– Что это за предположение, суперинтендант? Правда, при обычных обстоятельствах подобный вопрос может быть совершенно невинен, но так как вы ведете расследование по делу об убийстве, ваши замечания приобретают совсем иное звучание. Знакомство моей сестры с мистером Арледжем было поверхностным, и в нем нельзя усмотреть абсолютно ничего, не согласующегося с условностями.
– Конечно, не было, Барт, – осторожно вставила Мина извиняющимся тоном. – И я не думаю, что суперинтендант имел в виду именно это. Для подобных мыслей нет и малейших оснований. – Она повернулась к Питту. – Уверяю вас, мы обменялись несколькими комплиментами, вот и все. И если бы мне было известно что‑то такое, что могло бы вам помочь, неужели вы думаете, я сразу бы вас о том не известила. В конце концов, его убил тот же человек, что и моего мужа!
– Мина! – поспешно сказал Барт. – Ну, конечно, я не думал ни о чем не согласующемся с приличиями. И суперинтендант думал не об этом. Но он предполагает, что ты знаешь больше, чем желаешь сообщить.
– Нет, это не так, мистер Митчелл, – резко ответил Питт, хотя и не совсем искренно. – Здесь может быть связь, о которой миссис Уинтроп не подозревает. И как вы сказали, эта связь своеобразная.
Взгляд выразительных глаз Барта был по‑прежнему враждебен и насторожен.
– Да, миссис Уинтроп? – продолжал Питт.
Она взглянула на него широко раскрытыми глазами и ничего не ответила. Пришлось выразиться поточнее:
– На приеме, после концерта, вас видели в очень расстроенном состоянии, и мистер Арледж некоторое время успокаивал вас. Вы, казалось, в чем‑то ему признались.
– О, – Мина затаила дыхание и взглянула на Барта. Во взгляде ее были теперь страх и стыд.
Митчелл подошел и остановился около нее.
– Кто бы об этом вам ни сообщил, суперинтендант, он явно обладает очень дурными манерами, – ответил он высокомерно. – Дело было в маленькой домашней размолвке, которые бывают у всех нас и не имеют ни малейшего отношения к тому, почему был убит мистер Арледж. Господи боже, приятель, это все равно как… – он колебался, но только секунду, – как если бы смерть любимой домашней собачки отнести насчет какого‑то сумасшедшего, который отрезает людям головы в Гайд‑парке! Это же нелепость. Если у вас нет никаких более убедительных доводов, то неудивительно, что этот сумасшедший еще на свободе!
– Ты несправедлив, Барт! – воскликнула Мина. – Суперинтендант не мог знать, что все было как… как ты сказал. Он знал только, что я была расстроена и мистер Арледж меня утешал. И это могло быть важным для суперинтенданта, – она улыбнулась, увидев, что Питт смутился. – Но я сожалею, что это для вас совершенно бесполезно. Боюсь, что какие‑то новые сведения вам нужно искать в другом месте. Мистер Арледж был так добр ко мне потому, что проявил бы участие к любой другой женщине. Этим исчерпывается вся глубина нашего знакомства. Он не сказал ничего такого, что могло бы пролить свет на его смерть. Я даже не помню, что он мне такое говорил. Это были все общие слова.
Она явно заколебалась, словно хотела что‑то прибавить, затем обеспокоенно взглянула на брата.
– А вы знали мистера Арледжа, сэр? – внезапно спросил Питт.
– Нет, – сразу же ответила Мина и покраснела от такой поспешности. – Извините, это почти грубо с моей стороны. Я просто хотела сказать, что Барт совсем недавно вернулся из‑за границы.
– А когда, мэм, имело место это происшествие, если точно?
Она побледнела.
– Я… не припомню точно. Некоторое время назад.
– Но это было до того, как вы повредили запястье?
Повисло мертвое молчание. Было слышно, как громко стучат часы на столе, словно кто‑то мерно постукивает палочкой.
– Но это случилось позавчера, – ответил холодно Барт, – неприятность из‑за чайника с кипятком. Неуклюжая горничная, которая не смотрит, куда идет. – Голубые глаза его сердито и с вызовом сверлили лицо Питта. – Вам, конечно, уже известно об этом, суперинтендант?
– Я имел в виду следы от ушибов, мистер Митчелл, – отвечал Томас, не отводя взгляда.
– Но в этом была и моя вина! – быстро ответила Мина. – Это действительно так. Я… я… – Женщина повернулась к Питту, избегая взгляда брата. Она утратила уверенность в себе. Вид у нее был испуганный и виноватый. – Я была такая неловкая, суперинтендант, и муж схватил меня за руку, чтобы я не упала. Но я уже потеряла равновесие и… и вот…
Барт так и кипел от едва сдерживаемых чувств, которые не смел выказать. Однако видно было, что он вот‑вот взорвется и выпалит черт знает что. Лицо у него потемнело от сдерживаемого гнева.
– Ну, и его сила, и мой вес… – промямлила Мина. – Все это очень глупо, и только по моей вине.
– Нет, ты ни в чем не виновата, – потерял контроль Барт. – Перестань обвинять себя из‑за… – Он осекся и повернулся к Питту. Глаза его сверкали, он обнял ее так крепко, словно боялся, что она упадет без его поддержки. – Суперинтендант, все это не имеет никакого отношения к тому, что вас интересует. Это случилось задолго до смерти мистера Арледжа и никак с ней не связано. Боюсь, мы с сестрой не были с ним близко знакомы, и как бы нам ни хотелось вам помочь, мы этого сделать не в состоянии. Всего хорошего, сэр.
– Понимаю. – Питт ему не поверил. Еще меньше он верил Мине, но ничего не мог доказать. Он был уверен, что Оукли Уинтроп бил Мину, часто и жестоко, и что она была в ужасе, как бы об этом не узнал Барт, иначе он убил бы Уинтропа. А сейчас она приходила в ужас при мысли, что Питт тоже может так подумать. – Спасибо, что уделили мне время, миссис Уинтроп. Мистер Митчелл, – и с поклоном, однако не притворяясь, что поверил им, Томас извинился и ушел.

Глава десятая

Наконец настал день переезда в новый дом. Так как Палач был все еще не пойман и тайна не разгадана, Питт был не в состоянии уделить переезду больше одного‑двух часов. Разумеется, он нанял грузчиков, чтобы упаковать и перевезти мебель, а Шарлотта потратила весь день накануне, заворачивая в старые газеты бокалы, чашки и блюдца и тщательно укладывая их в коробки. Вся одежда была уже сложена, как и белье. Ковры свернули и увязали еще утром, и сейчас все уже было в пути из старого дома в Блумсбери в новый, наконец полностью отремонтированный и отделанный заново. Там заменили плитку на каминах, экраны теперь были целые, решетки тщательно починили и, где надо было, заменили отдельные прутья; газовые рожки приведены в рабочее состояние, а краски и обои были безукоризненны.
Теперь, когда новый дом стал реальностью, дети полностью осознали, что значит переезд. Перед ними открывался новый, волнующий мир, полный неизвестности и, может быть, даже приключений. Только встав, Дэниел уже прыгал от радости и восхищения, сам не зная почему, и задавал бесчисленные вопросы. Его энтузиазм нисколько не угасал от того обстоятельства, что никто из присутствующих на большинство этих вопросов не отвечал.
Джемайма была поспокойнее. Будучи на два года старше, она скорее брата поняла, что новое неизменно означает утрату старого, и чувствовала грусть и неуверенность, которые приносит с собой всякая перемена. Девочка то вся искрилась восторгом и любознательностью, то надолго замолкала, оглядывая знакомые стены, и ей становилось печально оттого, что они теперь голые и нет занавесок на окнах, а на стенах – картин, и совсем не видно мебели. Когда свернули ковры, ей показалось, что даже полы двинулись за ними, и несколько минут она проливала слезы, а Грейси выговаривала ей и утешала, и наставляла, как быть полезной, но Джемайма была не в состоянии чем‑либо заняться.
Как бы то ни было, в половине десятого Грейси и дети уехали с Томасом в экипаже, едва втиснувшись в узкую кабину. Шарлотте поместиться было уже некуда, тем более что, приехав первыми, Питт и Грейси должны были открыть дом и принять вещи, когда их привезут. С другой стороны, Шарлотте было просто необходимо самой трижды убедиться в том, что все упаковано, ничто не оставлено, не забыто и все уложено так, как нужно, а дверь как следует заперта – в последний раз.
Когда все было уже готово и она дала возчикам новый адрес и повторила его еще на всякий случай, Шарлотта взяла две свои лучшие диванные подушки, расшитые шелками, которые были слишком хороши, чтобы доверить их мужчинам, и слишком велики, чтобы уложить в коробки. Шарлотта завернула их в старую простыню, закрыла входную дверь и, немного помедлив на ступеньках, оглянулась вокруг. Затем, взяв себя в руки, пошла по дорожке к воротам. Ей некогда было думать о счастье, которое она здесь пережила, или сожалеть о чем‑то. Воспоминания нельзя оставить позади. Они часть твоего существа, их ты носишь в сердце.
Шарлотта подошла к воротам, открыла их, потом заперла и направилась по мостовой к остановке омнибуса, неся в руке узел с двумя подушками. Узел выглядел так, словно она несет белье для стирки, и Шарлотта была рада, что навстречу ей не попались знакомые.
Омнибус подошел через пять минут, и она благодарно поднялась по ступенькам, таща за собой узел.
– Извините, мисс, но с узлами сюда нельзя, – резко сказал кондуктор. На его круглом лице было написано полнейшее презрение. Он стоял прямо перед ней, выставив вперед подбородок, его медные пуговицы на форме сияли тоже очень повелительно и властно.
Шарлотта воззрилась на него в большом удивлении.
– Придется выйти, – приказал он. – Здесь не останется места для пассажиров, которые платят за проезд, если я буду пускать каждую прачку из Блумсбери, что тащатся сюда с…
– Но это не белье, – сказала негодующе Шарлотта, – это подушки.
– Мне все равно, что это такое, – ответил со смешком кондуктор, – пусть даже ночные рубашки королевы. Нельзя их сюда тащить. А теперь будь добра и слезь, чтобы мы могли ехать своей дорогой.
– Но я перевожу вещи в другой дом, – в отчаянии ответила Шарлотта. – Мой муж и дети уехали раньше, и я должна поспеть вместе с ними.
– Может быть, оно и так, но на моем омнибусе ты не поедешь. Во всяком случае, с этим узлом белья… Ты что, думаешь, это тебе повозка для вещей? – Он указал пальцем на мостовую. – И убирайся, прежде чем я не позвал полицейского и тебя не потащили в участок за причинение беспокойства.
Кто‑то из пассажиров из глубины омнибуса подошел к выходу. Это был старый джентльмен с седыми усами и черной тростью.
– Да позвольте вы ехать этой бедняге, – сказал он кондуктору. – Я уверен, что места хватит, если она положит узел на колени.
– А вы садитесь, сэр, и не вмешивайтесь в то, что вас не касается, – скомандовал кондуктор. – Это мое дело.
– Но… – начал было опять джентльмен.
– Да садись ты, старая перечница! – крикнула какая‑то женщина из омнибуса. – Не вмешивайся! Он знает, что делает. Боже ты мой, нельзя же, чтобы в омнибусах возили грязное белье! Что дальше‑то будет?
– Но она же сказала, что это не белье.
Однако кондуктор грубо прервал джентльмена:
– Идите и садитесь на место, сэр, а то я вас тоже высажу! И мы, между прочим, ездим по расписанию, чтобы вы знали! – Он повернулся к Шарлотте. – А теперь, мисс, ты сама сойдешь или мне позвать ребят‑полицейских, чтобы они тебя привлекли за нарушение спокойствия?
Шарлотта от ярости не могла вымолвить ни слова. Она с трудом перевела дыхание и сошла на тротуар. И только тогда подумала, что надо поблагодарить старого джентльмена, который пытался ей помочь, но было уже поздно, тем более что кучер рванул с места так неожиданно, что бедный джентльмен потерял равновесие, упал на кондуктора и с трудом выпрямился.

– Да где же ты была? – спросил Питт, глядя на нее во все глаза, когда она наконец приехала, таща свои подушки, вспотевшая, растрепанная, с горящими щеками и пылая от гнева.
– Пришлось нанять кэб, – ответила она, кипя от негодования. – Этот сосунок, этот свиненок, возомнивший себя должностным лицом, не пустил меня в омнибус!
– Что? – удивился Питт. – О чем ты говоришь? А у нас уже все привезли и половину распаковали.
– Этот наглый, высокомерный, глупый болван не пустил меня в омнибус с подушками, – гневно продолжала она.
– Почему же? – Томас нахмурился. Он видел, что жена так и кипит, но никак не мог взять в толк, в чем дело. – Что ты хочешь сказать? Разве это был не обычный омнибус?
– Да, конечно, это был обычный омнибус для всех желающих! – закричала она. – Но этот самонадеянный, напыщенный осленок решил, что у меня узел с бельем, и не позволил мне сесть. Он даже пригрозил вызвать полицию и отправить меня за решетку за нарушение спокойствия!
Рот Питта дрогнул, его глаза весело блеснули, но, помолчав немного, потому что распаленное гневом лицо Шарлотты не позволяло ему воспринять все случившееся как забавное происшествие, он выразил подобающее сочувствие.
– Извини. Дай‑ка мне подушки, – и протянул руку.
Она сунула их ему.
– А где теперь рабочие? Не вижу их.
– Они пошли за угол в закусочную, чтобы позавтракать. Через полчаса вернутся и распакуют остальное. Грейси на кухне. – Томас оглядел гостиную, в которую они вошли. – Да, здесь действительно очень хорошо. Ты все сделала просто замечательно.
– Не пытайся меня успокоить, – сердито сказала Шарлотта. Но ей очень хотелось улыбнуться, и она фыркнула и тоже огляделась. Муж был прав: все выглядело прекрасно. – А где наши дети?
– В саду. Когда я видел их, Дэниел уже был на яблоне, а Джемайма нашла ежа и беседовала с ним.
– Хорошо, – она не могла удержать улыбки. – Как ты думаешь, им здесь нравится?
Ответ был написан у Томаса на лице, незачем было и спрашивать.
– А ты уже видел зеленую комнату наверху? Это будет наша спальня. Подожди, я сейчас тебе покажу.
Питт хотел было сказать, что у него совсем нет времени, но передумал.
От комнаты веяло спокойствием, сюда совсем не доносились уличный шум и суета. Ветер шелестел листвой, свет ложился яркими пятнами на стены. И никаких посторонних звуков. Томас почувствовал, что улыбается, и взглянул на Шарлотту. Лицо ее было полно ожидания.
– Да, – ответил он совершенно искренне. – Никогда еще за всю мою жизнь я не видел комнаты лучше этой.

День выборов выдался ветреным, со внезапно налетевшими ливнями и ярким солнцем вперемежку. Сразу после завтрака Джек ушел, и Эмили тоже не могла оставаться дома; она была вся как на иголках, хотя и знала, что мало чем может быть полезна Джеку и что сейчас ему недостаточно даже ее моральной поддержки.
Найджел Эттли тоже рано приехал. Он уверенно улыбался, болтал с друзьями и соратниками, но если бы кто пригляделся к нему повнимательнее, то заметил бы, что он уже не так самонадеян и заносчив, как прежде, и время от времени во взгляде его проскальзывает тревога.
Немногие мужчины, в то время удостоенные права голосовать, входили в помещение избирательного участка и опускали бюллетени. Потом выходили, не глядя по сторонам, и спешили прочь.
Медленно прошло утро. Эмили сновала вместе с Джеком то туда, то сюда и старалась придумать, что бы сказать ему такое подбодряющее, но не слишком, чтобы не дарить ему ложную надежду. И все же, наблюдая за посетителями участка, прислушиваясь к обрывкам разговоров, она, вопреки самой себе, не могла иногда не ощущать всплеска этой надежды.
В такой игре можно было или все выиграть, или все потерять. Завтра утром Джек или станет членом парламента – перед ним откроются большие возможности, на него будет возложена огромная ответственность, ему придется очень много работать, и он получит шанс прославиться, – или же окажется в стане побежденных, без положения, без службы, без профессии. А в парламенте будет сидеть Эттли, улыбающийся, самоуверенный победитель. И ей придется утешать Джека, вновь помогать поверить в себя и снова на что‑то надеяться, а самой отдаться какому‑то другому важному делу.
В начале третьего Эмили была уже вымотана до бесчувствия, а еще надо было пережить долгий день и вечер. К пяти она начала уже верить, что Джек действительно может выиграть. Она почувствовала необычайный подъем, но затем опять впала в отчаяние.
К тому времени, как участок закрылся, Эмили была в полном изнеможении; волосы выбились из прически, платье утратило свежий вид, и еще никогда в жизни она так не стирала ног. Они с Джеком ехали домой в двухместной коляске. Ехали молча, тесно прижавшись друг к другу. Они не знали, о чем говорить теперь, когда битва окончена и остается ждать, не зная, что они обретут – победу или поражение.
Дома, поздно вечером, они поужинали, но были слишком напряжены, чтобы есть с аппетитом. Эмили потом не могла сказать, что ела; припомнила только, что на тарелке вроде розовел лосось, но в каком он был виде – отварной или копченый, – этого она сказать не смогла бы. Эмили все время поглядывала на часы, стоявшие на камине, и думала, когда наконец они кончат отсчитывать оставшиеся часы и все станет известно.
– Ты думаешь?.. – начала было она как раз в ту минуту, когда Джек тоже открыл рот.
– Извини, – ответил он поспешно. – А ты что хотела сказать?
– Ничего. Так, неважно. А ты?
– Ничего особенного, просто это может продлиться долго. И тебе незачем…
Эмили бросила на него ледяной взгляд.
– Ладно, все в порядке, – сказал Джек извиняющимся тоном. – Но я просто подумал…
– Ну и не говори. Это же просто смешно! Я, конечно, собираюсь ждать, пока не подсчитают все бюллетени и мы не узнаем…
Он встал из‑за стола. Было четверть десятого.
– Хорошо, но давай тогда ждать в гостиной, где можно устроиться поудобнее.
Эмили согласно улыбнулась и пошла за ним в холл. Почти сразу, как они вышли из столовой, из арки под лестницей возник младший лакей Гарри, взлохмаченный и раскрасневшийся.
– Они все еще считают, сэр, – сказал он, запыхавшись. – Я только что из участка, но, наверное, они уже почти все подсчитали, и обе горки бумажек почти равные. Вы можете выиграть, сэр! Мистер Дженкинс говорит, что это будете вы!
– Спасибо, Гарри, – очень ровно ответил Джек. – Но я думаю, что Дженкинс говорит так больше из симпатии ко мне, нежели точно знает, как оно все на самом деле.
– Ой, нет, сэр, – ответил Гарри с необыкновенной уверенностью. – Все слуги тоже говорят, что вы будете первым. И что мистер Эттли не такой умный, как воображает. Кухарка говорит, что на этот раз он оплошал. И еще он неженатый, и миссис Эджес говорит, что богатые леди с дочерями очень бы хотели его заполучить в зятья и очень за ним гоняются в обществе, но поэтому ему нет такой веры, как женатому и семейному человеку, как… – Щеки у него покраснели от возбуждения и долгой речи, и он выпятил грудь.
– Спасибо, – серьезно сказал Джек. – Надеюсь, ты не очень будешь разочарован, если я проиграю?
– О нет, сэр, – сказал жизнерадостно Гарри. – Но вы выиграете!
С этими словами повернулся и вышел в дверь, обитую зеленым сукном, в помещение для слуг.
– О господи! – вздохнул Джек и снова направился к гостиной. – Они так огорчатся.
– Мы все огорчимся, – согласилась Эмили, проходя в открытую для нее дверь. – Но вряд ли стоит за что‑то бороться, если тебе безразлично, выиграешь или проиграешь.
Он затворил дверь, и они сели рядом и пытались придумать, о чем бы еще поговорить, а минуты шли, и часовая стрелка на позолоченном циферблате подползла к десяти, а потом к одиннадцати.
Время наступило позднее, и уже должен быть известен результат. Они почти не пытались разговаривать, лишь время от времени обменивались отрывистыми, случайными фразами.
Наконец в двадцать минут двенадцатого распахнулась дверь гостиной, и на пороге возник Дженкинс с горящим лицом и, запинаясь и захлебываясь от несвойственного ему наплыва чувств, произнес:
– С‑сэр мистер Рэдли! Опять пересчитывают, сэр! И уже почти кончили. Экипаж готов, и Джеймс от‑отвезет вас в участок. Мэм…
Джек вскочил и двинулся вперед, даже не подумав помочь Эмили встать, но та тоже уже вскочила. От волнения ноги у нее ослабли, но она следовала за ним почти по пятам.
– Спасибо, – ответил Джек с гораздо меньшим спокойствием, чем хотелось бы. – Да, спасибо. Мы едем. – Он протянул руку Эмили и поспешил к выходу, даже не побеспокоившись надеть пальто.
Они ехали молча, наклонившись вперед, словно могли что‑то увидеть впереди, но ничего не видели, кроме проблеска уличных фонарей и мелькающих огоньков на каретах, поспешающих вперед, в эту самую неспокойную в городе ночь.
С бьющимися сердцами они вышли из кареты и поднялись в помещение избирательного участка, где все еще считали бюллетени. По крайней мере половина присутствующих сразу замолкла, в их сторону повернулись лица, затем послышались приглушенные голоса. Только считавшие остались в прежнем положении. Головы их низко склонились, пальцы бегали по пачкам листков, пересчитывая их, а перед ними все росли и росли два столбика бюллетеней.
– Это уже в третий раз! – прошипел какой‑то низенький человек в страшном волнении.
Эмили так крепко схватила Джека за руку, что он сморгнул, но она не ослабляла пожатия.
В дальнем конце зала стоял, нахмурившись, Найджел Эттли. Лицо у него было бледное и тоже напряженное. Он все еще думал, что победит, но не ожидал, что это будет такая трудная победа. Его сторонники стояли небольшими тесными группками, чувствуя беспокойство, и время от времени посматривали на столы и бюллетени.
Сторонники Джека тоже сплотились. Раньше они, если говорить честно, не надеялись на победу, однако теперь эта надежда на глазах становилась все более осуществимой. Жребий брошен, и они вот‑вот узнают приговор.
Эмили оглянулась и удивилась, как много здесь народу, и, переводя взгляд с одной группы на другую, вдруг увидела, как блестят в свете лампы серебристо‑седые локоны в высокой прическе на гордо поднятой голове.
– Тетя Веспасия, – выдохнула Эмили удивленно и радостно. – Смотри, Джек! – Она вцепилась ему в рукав. – Здесь наша тетушка Веспасия!
Он удивленно обернулся и расплылся в широкой, восхищенной улыбке. Протолкавшись сквозь толпу, подошел к ней.
– Леди Веспасия! Как это замечательно, что вы приехали!
Она обернулась и окинула его спокойным, чуть‑чуть насмешливым взглядом, но щеки у нее порозовели от возбуждения.
– Конечно, приехала! – воскликнула она наконец. – Неужели ты думал, что я пропущу такое событие?
– Но… уже поздно, – произнес он конфузливо, – и я могу… не выиграть.
– Конечно, можешь, – согласилась она. – Но в любом случае ты устроил ему настоящую, боевую схватку. Он долго будет помнить и эту борьбу, и победу. – И леди Камминг‑Гульд немного вздернула подбородок, а в глазах ее сверкнул воинственный огонек.
Джек хотел было еще что‑то сказать, когда вдруг в зале воцарилась абсолютная тишина, и все повернулись к поднявшемуся с места должностному лицу. Затем последовала душераздирающая пауза, пока он зачитывал преамбулу к заявлению, наслаждаясь драматизмом момента и своей властью над присутствующими. А затем объявил, что большинством в двенадцать голосов членом парламента, в соответствии с Конституцией, избран Джон Генри Огастес Рэдли.
Эмили даже взвизгнула от огромного облегчения.
Джек набрал воздуха в легкие и сделал глубокий выдох.
Найджел Эттли стоял, поджав губы, не веря своим ушам.
– Поздравляю, дорогой мой, – Веспасия повернулась к Джеку и очень нежно поцеловала его в щеку. – Ты отлично со всем справишься.
Джек покраснел от счастья, но был слишком взволнован, чтобы что‑либо ответить.

На следующий вечер состоялся праздничный прием по случаю избрания Джека в парламент. Все делалось в спешке. Эмили на этот раз устроила суаре без обычной тщательной подготовки. Она не смела надеяться, что такой прием вообще состоится. Конечно, были приглашены все, кто участвовал и помогал в избирательной кампании, и те, кто предлагал какую‑либо помощь, и приглашены с женами. Конечно, присутствовали родственники Джека, но они были каплей в море родственников со стороны Эмили – у Джека их почти не имелось. Шарлотта и Томас пришли сразу же. Кэролайн прислала очаровательную поздравительную записку, но не содержащую ни слова о том, будет ли она присутствовать.
Прием начался рано, и гости приезжали, еще не совсем придя в себя от пережитого возбуждения. Голоса звучали громче, раскрасневшиеся лица сияли, и все говорили разом, полные идей и надежд на перемены.
– Но ведь всего‑навсего появился еще один член парламента, – говорил Джек, стараясь держаться скромно и сдержанно, рассуждая относительно дальнейших перспектив. – С моим избранием правительство не переменится.
– Ну конечно, не переменится, – согласилась Эмили, стоя к нему очень близко и не в силах стереть с лица широкую улыбку. – Но это лишь начало. Это поворот винта. И Эттли в бешенстве.
– Да, конечно, он взбешен, – весело согласилась полная женщина с огромными кружевными оборками на плечах и широкими рукавами, задевающими всех проходящих, держа в руке бокал шампанского. – Берти говорит, что, несмотря на предупреждения газет, Эттли был страшно удивлен, что проиграл. Он действительно думал, что выйдет победителем.
Берти, который слушал вполуха, теперь повернулся с серьезным видом на своем добродушном лице.
– Действительно, старина, он сильно растерялся, – и откусил кусочек птифура. – Но он очень опасный враг, и я бы на твоем месте был с ним поосторожнее.
На какое‑то мгновение их разговор был заглушен звуками светской болтовни, звоном бокалов, шуршаньем тканей и шарканьем.
– Нет уж, действительно, дорогой мой, – ответила его жена, как только шум немного стих, – каждый, кто начинает избирательную борьбу, должен принимать во внимание возможность поражения. Все, начиная соревнование, знают, что могут и проиграть.
– Но Эттли не верил в подобную возможность. – Берти наклонился к собеседникам и стал еще серьезнее. – И дело не только в том, что он потерял место в парламенте. Он считает, что уронил свое достоинство. И, как я слышал, он потерял гораздо больше, чем мы предполагаем.
Его жена не поняла.
– А что может быть больше? О чем ты говоришь? Пожалуйста, выражайся понятнее, дорогой. Ты говоришь как‑то странно.
Но Берти не обратил на ее слова никакого внимания, а только все так же пристально смотрел на Джека.
– Есть кое‑что очень важное во всем этом, что мне непонятно. Однако тут работают мощные силы, если ты понимаешь, о чем я говорю. – Шампанское попусту пузырилось в бокале, Берти этого не замечал. – Ты же знаешь, время от времени до тебя доносятся какие‑то перешептывания, намеки, в неких местах и в определенное время… Есть люди… – Он заколебался, взглянув на Эмили, потом снова на Джека. – Есть люди, стоящие за спинами других…
Джек промолчал.
– Мощные силы? – переспросила Эмили и сразу же об этом пожалела. Ей, как женщине, не полагалось знать о таких вещах, тем более хоть вполовину понимать, что он имеет в виду.
– Чепуха! – быстро ответила жена Берти. – Эттли проиграл потому, что люди предпочли Джека, вот и всё. Вот уж действительно ты делаешь тайну из ничего.
– Те, кто голосовал, явно предпочитают Джека, – терпеливо пояснил Берти и отпил из бокала. – Но не они набросали Эттли черных шаров и лишили его доступа в клуб, – и он многозначительно взглянул на Джека поверх жениной головы. – Осторожней, старина, вот и всё. Происходит на самом деле гораздо больше, чем видится на первый взгляд. И те, кто обладают настоящей властью, могут оказаться совсем другими людьми, чем тебе сейчас кажется.
Джек кивнул, стараясь сделать серьезное лицо, но улыбка непроизвольно растягивала рот.
– Ну, а теперь выпей еще шампанского; ты его заслуживаешь не меньше, чем все остальные.
Когда всем было сказано доброе слово, выражена благодарность и приняты все поздравления, Эмили пробралась сквозь толпу гостей к Шарлотте.
– Ну, как ты? – спросила она тихо. – Я даже не успела еще спросить, как прошел переезд. Новый дом удобный? Что он прекрасен, мне уже известно. – Она с восхищением оглядела новое темно‑зеленое платье Шарлотты, которое своей прекрасной отделкой из перьев выгодно подчеркивало плечи и очень шло сестре. – Ты уже все разложила и расставила по местам?
Но прежде чем Шарлотта успела ответить, Эмили спросила с изменившимся выражением лица:
– А что известно о Палаче? Это верно, что Томас кого‑то арестовал и потом был вынужден отпустить? Или это ерунда?
– Нет, это верно, – ответила Шарлотта так же тихо и, подойдя поближе, повернулась спиной к разгоряченным гостям, стоявшим рядом. – После убийства дворецкого он арестовал Карвела, но один из сыщиков узнал, что тот никак не может быть связан с убийством кондуктора омнибуса. По времени не выходит. Так что Томас должен был его отпустить.
Эмили удивилась.
– Но почему же он решил, что это Карвел? Я хочу сказать, почему он решил, что знает на этот раз достаточно, чтобы его арестовать? А дворецкий был настоящей свиньей! – Она произнесла это с несвойственной ей злостью. – У него могло быть много врагов. И если бы мне самой пришлось иметь с ним дело, я обязательно бы почувствовала искушение его убить.
– Не преувеличивай, – хмыкнула Шарлотта. – Хотя он действительно держал себя очень заносчиво, и у него всегда был такой насмешливый вид.
– Он рассчитал девушку‑горничную только за то, что она пела, – запротестовала Эмили с искренним гневом. – Это жестоко. Он пользовался своим положением и властью, чтобы унижать других людей, что непростительно. Он был хам. Я не желала бы, чтобы ему отрубили голову, но, раз так случилось, не могу сказать, что хоть сколько‑нибудь об этом сожалею.
Подошел Питт, неся тарелку с разными вкусностями для Шарлотты, и, наверное, услышал последнее замечание, которое его слегка позабавило.
– А вот тебя я еще как раз ни в чем не подозревал, – сказал он, но затем серьезно прибавил: – Поздравляю, Эмили. Я очень рад за вас обоих. Надеюсь, это начало блестящей карьеры.
В комнате раздался взрыв смеха, и кто‑то что‑то весело выкрикнул.
– О, так и будет, – ответила Эмили убежденно и столь же решительно. – Но кого же ты подозреваешь? – спросила она напористо. – Ты не думаешь, что, в конечном счете, кондуктор омнибуса не имеет никакого отношения ко всем остальным?
– И его убил кто‑то другой? – удивился Питт. – Но почему?
Эмили пожала плечами.
– Не знаю.
Шарлотта взяла тарелку.
– А может, он был таким же противным и нахальным, как тот, который не пустил меня позавчера в омнибус, – сказала она мстительно, что было довольно неожиданно. – И если кто‑нибудь ему тоже отрубит голову, я не слишком огорчусь.
Эмили с любопытством взглянула на сестру, ровно ничего не понимая.
– О чем ты это толкуешь?
– О! – Шарлотта сделала гримасу, не зная, рассказать обо всем Эмили или не надо, и решила, что вскользь коснется происшествия, но это было нелегко. – Этот зловредный маленький… – Она никак не могла подыскать подходящего слова. Она все еще кипела от злости при воспоминании об унизительном происшествии.
Эмили ждала, а Томас поглядел на жену со внезапно ожившим интересом, словно вся эта история приобрела в его глазах новый смысл.
– …червяк, – процедила Шарлотта, – не пустил меня в омнибус потому, что у меня в руках был узел с двумя диванными подушечками, завернутыми в простыню, а он подумал, что это грязное белье.
Эмили захихикала.
– Извини, – сказала она весело, – но, честное слово… – Она фыркнула, стараясь подавить смешок, в то время как воображение живо рисовало ей всю эту сцену.
Но Шарлотта уже не могла сдержаться.
– Он был такой самонадеянный и надутый, – сказала она, все еще полная гнева. – И я многое дала бы за то, чтобы ему прищемили нос. – Она прямо‑таки затряслась от негодования. – И он так гадко вел себя с мужчиной, который встал с места и подошел к нам, чтобы мне помочь… Можешь себе представить всю эту сцену? – Она взглянула на мужа и увидела, что он глубоко погрузился в какие‑то свои мысли. – Ты меня не слушаешь, да? Ты считаешь, что это смешно с моей стороны, так злиться?
Подошел лакей с подносом, предложил им пирожки, и каждый взял по одному.
– Нет, – медленно ответил Питт, – думаю, что большинство отреагировали бы так же. И ты – не исключение…
– Но я же ничего не сделала, – возразила Шарлотта, – хотела бы, но ничего не могла придумать.
– Точно, – согласился он, – ты пришла домой, кипя от возмущения, но ничего не сделала.
Эмили удивленно взглянула на него.
– Кондуктор омнибуса, – сказала раздумчиво Шарлотта, начиная что‑то понимать. – О нет, это же нелепо! Никто не отрубает… – Она запнулась.
Полная дама пронеслась мимо них, широкими рукавами едва не сметя на ходу печенье. Кто‑то засмеялся.
– Может быть, и нет, – нахмурился Питт. – Нет, это глупо… Но я должен рассматривать все варианты… Нет, здесь должен быть какой‑то более серьезный повод. Что‑нибудь очень личное… – Он повернулся к Эмили. – Но у тебя сегодня праздник. Давайте же говорить о тебе и твоей победе. Когда Джек займет место в парламенте? Он уже решил, о чем скажет в своей первой вступительной речи? Надеюсь, он будет говорить недолго, особенно если речь пойдет о полиции.
Эмили посерьезнела, но сразу же рассмеялась, и разговор перешел на политические темы и о будущем, о надеждах и устремлениях Джека.
Прошло больше часа, пока Шарлотта снова не осталась с Томасом наедине. Несколько минут она опять развивала свои предположения насчет Палача. Несмотря на большую и искреннюю радость, связанную с победой Джека и Эмили, Шарлотта начинала понимать, насколько трудным становится положение Питта и какими серьезными последствиями может сейчас обернуться для него его недавнее продвижение по службе.
– А что ты собираешься делать теперь? – тихо спросила она, так чтобы худощавая женщина в клетчатой юбке и с громким голосом, стоявшая около, не смогла бы ее услышать. И так как муж пребывал в рассеянности, продолжала: – Если не Карвел, то кто?
– Не знаю. Возможно, Барт Митчелл. У него действительно были все основания убить Уинтропа и, возможно, Арледжа, если он превратно истолковал его внимание к Мине. Но я никак не могу понять: почему ему надо было убивать кондуктора или Скарборо? Разве только они что‑то знали… Митчелл, очевидно, склонный к насилию человек. Его африканский опыт, свободная игра жизнью и смертью… – Он замолчал, оставив мысль недосказанной.
– Но ты в это сам не очень веришь, да?
– Мне эта точка зрения не кажется достаточно убедительной, – ответил Питт. Он кивнул знакомому и продолжал: – Правда, мы еще не знаем, что у него было в прошлом или дату его возвращения из Африки. Возможно, он даже не подозревал до самого последнего времени, что  на самом деле собой представляет Уинтроп. Очевидно, Мина отчаянно стыдится того, как с ней поступал муж, и делает все, чтобы скрыть это. И почему‑то думает, что это отчасти и ее вина. – Томас нахмурился, голос стал тише, но более резок и даже сердит. – Я и прежде встречал женщин, которых били. И все они брали вину на себя. Вспоминаю, как несколько лет назад, когда я был констеблем, меня часто вызывали из‑за нанесенных побоев, и я видел, как женщины, все в крови, избитые до полусмерти, уверяли, что это они виноваты, а не мужчины. Но это были женщины, которые утратили все надежды, всякую веру в лучшее, последние остатки достоинства. Обычно виной всему было пьянство…
Шарлотта долго смотрела на него, и перед ней во всей своей страшной правде открывались картины ужасного мира, о существовании которого она почти не догадывалась. Шарлотта припомнила, как Мина была подавлена стыдом, как принижена – и как она на глазах расцвела после смерти Уинтропа. Да, все ясно; лишь удивительно, почему так долго не наступала трагическая развязка.
– Но это все‑таки не объясняет, почему он также убил и Арледжа, – продолжал размышлять Питт. – Разве только из‑за того, что Мина знала, кто убил Уинтропа, и каким‑то образом проговорилась Арледжу… конечно, ненамеренно.
– Да, в том, что ты говоришь, есть смысл, – быстро ответила Шарлотта. – Это похоже на правду. Но тогда почему же все‑таки убили кондуктора и дворецкого? Может, дворецкий попытался шантажировать Карвела, полагая, что это он убил Арледжа, и Карвел убил дворецкого, опасаясь доноса и потому, что не мог доказать свою невиновность?
Питт невесело улыбнулся.
– Чересчур уж притянуто за уши. Но я велел Бейли поточнее разузнать, был ли Карвел на концерте. Мне нужно доказательство покрепче, что‑нибудь совершенно неопровержимое.
– А в этом ты сомневаешься?
– Не знаю. – Вид у него был усталый и растерянный. – Часть меня верит в его вину. По всей вероятности, мозг.
Группа возбужденных гостей неподалеку подняла бокалы. Женщина в персиковом кружевном платье так воодушевилась, что голос у нее стал пронзительным.
– А сердце – нет? – спросила тихо Шарлотта, глядя на него.
Томас улыбнулся.
– Немножко нелепо думать сердцем. Я предпочел бы слово «инстинкт», который представляет собой связку прежних, далеких воспоминаний под покровом какого‑то одного, поверхностного, и вот эти‑то глубинные воспоминания и ответственны за мысли, которые мы сами не можем объяснить.
– Очень логично, – согласилась она. – Но в результате то же самое. Ты не веришь, что это сделал он, хотя не можешь быть уверен. Эмили говорит, что Скарборо был законченной свиньей. Он выгнал бедную горничную только за то, что она пела. Девушка была просто вне себя от горя. И самое непростительное тут – он ведь не мог не знать, что означает для нее потерять место. Ведь она не может получить другое без хорошей характеристики. Она же умерла бы от голода. – Шарлотта говорила все более взволнованно, ее голос становился все тоньше и выше: ей и девушку было жалко, и она была очень возмущена поведением Скарборо.
Питт коснулся ее руки.
– Но ты же говорила, что Эмили собирается предложить ей место горничной или что‑то в этом роде?
– Да, но не в этом дело. – Шарлотта была слишком возбуждена, чтобы утихомириться. – Ведь Скарборо не мог знать о ее решении. А что, если бы Эмили случайно там не оказалась? Ведь она бы могла и не предложить!.. Нет, этот человек был просто настоящей свиньей.
Питт нахмурился, лицо его избороздило раздумье.
– Он сделал это публично?
Шарлотта отошла подальше от группы громко смеявшихся и болтавших гостей.
– Нет, не то чтобы публично, – ответила она, – а все же это было в самом углу комнаты, как раз недалеко от того места, где сидел Виктор Гаррик со своей виолончелью и ждал, когда его попросят играть.
– О! Да, ты права, – согласился он. – Этот человек был злым и несправедливым. Мне кажется, он вполне мог быть способен и на шантаж.
Их разговор был прерван Эмили, которая подошла к ним в шуршащем, цвета зеленого яблока, шелковом платье, расшитом крупным жемчугом.
– А мама все еще не приехала, – сказала она, волнуясь. – Как ты думаешь, может быть, она вообще не собирается приезжать? Но это было бы очень нехорошо с ее стороны. Наверное, она сейчас ни о ком, кроме себя, не думает. Я была просто уверена, что она посетит нас хотя бы сегодня, по случаю победы Джека.
– Ну, время еще есть, – ответил Питт, натянуто улыбаясь и без особой уверенности.
Эмили пристально на него посмотрела и ничего не ответила.
Питт извинился и отошел поговорить с Лэндоном Харлвудом, который поддержал Джека в избирательной борьбе и теперь пришел на праздничный прием, чтобы засвидетельствовать свое уважение. Вид у него был довольный и спокойный; он переходил от одной группы гостей к другой, жизнерадостный, брызжущий верой в будущее. В свете канделябров его волосы отливали медным блеском.
– Он так нам помог, – заметила Эмили, глядя, как Лэндон с явным удовольствием приветствует Питта. – Приятный человек. Я еще никогда не видела его таким веселым после смерти его жены, бедняжки… Ты знаешь, она долго болела. Я, правда, никогда не верила, что миссис Харлвуд настолько уж больна. Она принадлежала к людям, которые только и говорят, что о своих болезнях. Но оказалось, что я ошибалась: она действительно умерла от туберкулеза, и теперь я чувствую себя ужасно виноватой перед ней.
– Но так и должно быть, – согласилась Шарлотта.
Эмили колюче на нее взглянула.
– А от тебя вовсе не требуется во всем со мной соглашаться. И независимо от того, жива она или нет, миссис Харлвуд была очень требовательной и трудной женщиной.
– Но я думаю, он любил ее, и до болезни она, возможно, и не была такой, – заметила Шарлотта.
– Ты придираешься ко мне, – шутя упрекнула ее Эмили, но потом спросила серьезно: – Ты о Томасе беспокоишься? Но нельзя же ожидать от него, чтобы он разгадывал все загадки. Есть на свете такие тайны, которые никому не раскрыть.
– Ну, разумеется, – Шарлотта тоже посерьезнела, – но они там, в полиции, иначе к этому относятся. И в данном случае я ничем не могу помочь. – Черты ее лица стали жесткими. – Даже не знаю, с чего начать. Я все пытаюсь додуматься, кто же это может быть, если не Карвел.
– И я тоже, – поддакнула Эмили, понизив голос. – И еще я все стараюсь понять, в чем причина убийства. И говорить, что это просто сумасшествие, делу не поможет.
Дальнейшую дискуссию, или, точнее сказать, разговор, прервал какой‑то шум у двери. Люди расступились, чтобы дать пройти старой особе в черном, тяжело опирающейся на палку.
– Бабушка! – удивленно воскликнула Эмили и сразу же стала всматриваться, нет ли кого за спиной старой леди, но там был только ливрейный лакей с плащом в руках.
Обе женщины подошли ближе, чтобы поздороваться со старой леди, которая казалась просто необъятной в старомодном платье с огромным рюшем и лифом, густо расшитым тесьмой из гематита. В ушах у нее были тоже гематитовые черные серьги. И лишь любопытство немного смягчало раздраженное выражение лица.
– Как чудесно увидеться с вами, бабушка! – воскликнула Эмили так восторженно, насколько хватало силы притвориться. – Я так рада, что вы смогли приехать.
– Конечно, я приехала, – мгновенно откликнулась старая леди. – Должна же я знать, что вы сейчас делаете! Он – и член парламента! – Старая леди фыркнула. – Не могу понять, радоваться этому или нет. Я не совсем уверена, что порядочные люди могут иметь дело с правительством. – Она оглядела комнату и присутствующих, отметив про себя драгоценные украшения дам и то, как свет преломляется в хрустальных гранях бокалов, а также то, что лакеи в ливреях. – Все немного напоказ, не так ли? Выставлять себя таким образом – не совсем по‑джентльменски.
– Но кто должен нами управлять? – требовательно спросила Эмили, и на щеках у нее вспыхнули два красных пятна. – Может быть, люди, которые джентльменами не являются?
– Ну, это совсем другой вопрос, – отрезала старая леди, пренебрегая логикой. – И надо сказать, истинные джентльмены, которые становятся членами правительства по праву рождения, в выборах не нуждаются. Они обладают наследственными местами в Палате лордов, как им и подобает. И совершенно другое дело, когда приходится, стоя на ящике на уличном перекрестке, упрашивать прохожих голосовать за тебя, что достаточно вульгарно, если тебя интересует мое мнение.
Эмили открыла было рот, но ничего не сказала.
– Вы, бабушка, немного старомодны, – быстро ответила Шарлотта. – Мистер Дизраэли победил на выборах, и королева очень одобряла его деятельность.
– И мистер Гладстон был избран таким же образом, но она мистера Гладстона не одобряла, – опять отрезала с явным удовольствием старая леди.
– Но это доказывает только то, что выборы тут ни при чем, – возразила Шарлотта, – а мистер Дизраэли был очень умный человек.
– И вульгарный, – сверкнула глазами на Шарлотту старая леди. – Он носил ужасные жилеты и слишком много и слишком быстро говорил. Никакой утонченности. Я однажды, как вы знаете, встретилась с ним. Но нет, вы, кажется, об этом не знаете?
– Нет.
– Ну, он был такой, как я сказала. Никогда не мог придержать язык. И думал, что он любезен.
– А он не был таким?
– Ну… возможно, что и был. Но какое это имеет значение?
Шарлотта взглянула на Эмили, и они оставили эту тему.
– А где мама? – спросила Шарлотта и чуть не прикусила язык.
Брови бабушки взметнулись вверх.
– Господи боже, девочка, откуда мне знать? Где‑нибудь развлекается, без сомнения. Она просто сошла с ума. – Бабушка оглянулась: вокруг водоворот красок, болтовня, женщины в более легких и гладких, чем прежде, юбках. Широкие плечи платьев украшены воланами, бантами, перьями, прически с тщательно уложенными локонами, украшения из бриллиантов и жемчуга, плюмажи, шпильки с драгоценными камнями, тиары и цветы. – Кто все эти люди, скажи, бога ради? – резко осведомилась она у Эмили. – Я никого здесь не знаю. Представь меня. Я сама скажу кому. – Нахмурилась. – А где, между прочим, твой муж? Почему он не рядом с тобой? Я всегда говорила, что ничего хорошего не получится из брака, если мужу нужны только деньги жены, – и окинула Эмили очень критическим взглядом. – Но, конечно, ты и не была настоящей наследницей. Иначе все сложилось бы по‑другому. Тогда бы отец нашел тебе кого‑нибудь из хорошей старой семьи. Никто даже не слышал о каком‑то Джеке Рэдли!
– Но теперь они услышат, миссис Эллисон, – и Джек оказался непосредственно в поле ее зрения. Он был сегодня необычайно красив и улыбался, словно в восторге от того, что видит ее.
Бабушка все‑таки достаточно смутилась, чтобы покраснеть и пробормотать нечто нечленораздельное. Но затем напустилась на Шарлотту.
– Могла бы сказать, что он рядом, дурочка, – прошипела она яростно.
– Но я не знала, что вы собираетесь сказать какую‑нибудь гадость. Иначе, конечно, предупредила бы, – прошептала Шарлотта.
– Что? Что ты там бормочешь, девушка? Ничего не слышу. Ради бога, говори внятно. Ваша мать истратила достаточно денег, чтобы учить вас правильной речи и хорошим манерам с самого детства. Лучше бы она поберегла деньги. – И с этими словами она улыбнулась Джеку. – Поздравляю, молодой человек. Я слышала, что вы как будто что‑то выиграли.
– Спасибо, – он поклонился и предложил ей руку. – Могу я представить вас некоторым интересным людям? Им, несомненно, будет приятно с вами познакомиться.
– Можете, – милостиво согласилась она, вздернула голову и, не оглянувшись на внучек, перекинула через руку трен и отплыла прочь, оставив Эмили и Шарлотту в одиночестве.
– Если бы кто‑нибудь лишил ее головы, я бы это поняла, – сказала шепотом Эмили.
– Я тоже, наверное, не донесла бы на него, – прибавила Шарлотта и медленно повернулась к Эмили как раз вовремя, чтобы усмотреть ту же мысль в ее взгляде.
– Ты действительно думаешь… – начала было Эмили. – Нет, – ответила она на свой же собственный вопрос, хотя не очень убежденно. – Ты считаешь, что есть некто, знающий убийцу? И что кто‑то хочет его защитить?..
– Не знаю, – тихо ответила Шарлотта. – Я считаю, что если этот некто любит… ну, например, мужа или отца? – В ее сознании возникли смутные очертания какой‑то отвратительной и страшной мысли. – Но как можно жить, зная, что любимый тобой человек способен на подобное? В таком случае это была бы и твоя вина, не только преступника; ведь это все равно как если бы в преступлении участвовала часть твоего собственного существа. Нельзя чувствовать себя обособленной, словно действия любимого человека никак тебя не затрагивают. Если любимые тобой способны на такое, если они впали в безумие, у тебя обязательно появится ощущение, что ты тоже сошла с ума.
– Нет, так не должно быть! – возразила Эмили. – Нельзя обвинять…
– Может быть, это и несправедливо, – продолжала Шарлотта, перебив ее, – но именно такое чувство обычно и возникает. Разве тебе не было стыдно, когда приятельницы начинали обсуждать поведение мамы, видя ее в обществе Джошуа?
– Да, но это… – Эмили осеклась, на ее щеки хлынул румянец. – Да, конечно, и рядом с этим все меркнет. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Появляется такое чувство, словно ты содействовала тому, что произошло, и даже самим поведением способствовала ужасному, отвратительному делу. Можно до конца дней своих потом сопротивляться этому страшному пониманию, бесспорным фактам. – Лицо ее сморщилось от жалости. – Но как все это ужасно…
– Думаю, что это вполне могла быть Мина, – тихо ответила Шарлотта. – Она могла бы защитить брата, особенно если это он убил Уинтропа.
– Понятия не имею, кто бы еще мог это сделать? – думала вслух Эмили. – У мистера Карвела нет жены, а относительно кондуктора, его убийства и обстоятельств его жизни ничего не известно.
– А как ты думаешь, миссис Арледж могла знать хоть что‑нибудь? – нерешительно спросила Шарлотта, наполовину презирая себя за то, что может высказать такое нелестное предположение насчет Далси. Питт явно ею восхищался – и имел на то все основания. И некрасиво затрагивать в данном случае ее имя.
– Насчет чего? – спросила Эмили. – Сомневаюсь, что у нее есть хоть малейшее представление о том, кто убил Арледжа, иначе она бы сказала Томасу, чтобы раз навсегда все выяснить и больше не иметь дела с полицией. И тогда бы она снова могла вести спокойно свою тайную жизнь.
Шарлотта вытаращила глаза.
– Что ты имеешь в виду? Какая тайная жизнь? Ты так говоришь, словно у нее есть что скрывать.
– О, Шарлотта, иногда ты просто слепа, – сказала Эмили, терпеливо улыбаясь. – У Далси есть поклонник, а может быть, он и не только поклонник. Неужели ты ничего не заметила?
Шарлотта была ошеломлена.
– Нет! И кто же он? Ты уверена? Откуда ты знаешь?
– Я не знаю, кто он, но знаю, что он есть. Это очевидно. – Эмили слегка покачала головой. – Ты когда‑нибудь как следует ее видела… я хочу сказать, ты когда‑нибудь пыталась взглянуть на нее внимательно?
– На что?
– О господи боже, Шарлотта! – в изнеможении простонала Эмили. – Ты заметила, как она одевается? Все эти изящные мелочи, прелестная траурная брошь, кружева и то, как прекрасно сидит на ней ее черное платье, и как оно выгодно подчеркивает талию, и какие у него модные рукава с буфами… И у нее чудесные духи. И ходит она так, словно знает, что ей смотрят вслед. И даже когда она молчит, есть что‑то, – она пожала плечами, – какая‑то особая сдержанность в ней, как будто она что‑то знает, что‑то такое особенное, тайное и очень приятное. Вот уж действительно, Шарлотта, если ты, видя женщину, не можешь распознать, что она влюблена, значит, ты совсем никчемный сыщик. И, кроме того, ничего не понимающая женщина.
– Но я думала, это… – запротестовала Шарлотта.
– Что?
– Ну, не знаю, мужество такое, что ли…
Эмили улыбнулась и кивнула знакомому, который участвовал в избирательной кампании Джека, а затем увлеченно продолжила:
– Не сомневаюсь, что она обладает мужеством и умением держаться, но это все не дает человеку чувства внутреннего удовлетворения, это не повод для беспричинных улыбок и постоянного заглядывания в зеркало и желания всегда выглядеть наилучшим образом – так, на всякий случай, а вдруг с ним встретишься.
Шарлотта опять пристально посмотрела на сестру.
– И как это ты успела столько заметить? Но я видела ее только на заупокойной службе.
– Не нужно часто встречаться, чтобы такое замечать. О чем ты только думала, что ничего не заметила?
Шарлотта покраснела, вспомнив, что тогда чувствовала.
– Не думаю, что это имеет хоть какое‑то значение, – ответила она, меняя тему разговора.
– Ну конечно, не имеет, – ответила Эмили и запнулась. – О чем это ты? Что не имеет значения?
– Ну, конечно – кто этот человек! – Шарлотта прерывисто вздохнула. – Эмили, ты думаешь – я хочу сказать…
– Да, – мгновенно ответила Эмили, не обращая внимания на пожилого человека, который очень хотел привлечь ее внимание к своей особе.
Тот оставил свои попытки и отошел.
– Мы должны узнать это, – продолжала Эмили. – Не знаю как, но мы должны узнать, кто этот человек.
– Как ты думаешь, им может быть Барт Митчелл? Наверное, это как раз то звено, которого недостает Томасу.
– Завтра утром начинаем, – пообещала Эмили. – Я подумаю, с чего начать, и ты тоже можешь поразмыслить.
Тут их прервали. Правда, все важное уже было сказано и дальнейший обмен мнениями был бы бесполезен. Появились Кэролайн и Джошуа, одетые очень торжественно. Вид у обоих был возбужденный и радостный.
– О, слава богу, – сказала с огромным облегчением Эмили. – Я уж стала думать, что она вообще не придет, – и пошла поздороваться с матерью, а Шарлотта следовала по пятам.
– Поздравляю, моя дорогая, – сказала взволнованно Кэролайн, целуя Эмили в щеку. – Я просто в восторге. Уверена, что Джек будет замечательным парламентарием, у него такое широкое поле деятельности… А где он?
– Вон там, разговаривает с сэром Арнольдом Мэйбери, – ответила Эмили. Она взглянула на привлекательное и оживленное лицо Джошуа, на его нос с горбинкой и смущенную улыбку. – Я рада, что вы тоже пришли. Джек будет очень рад.
– Ну разумеется, он тоже пришел, – ответила Кэролайн, слегка и немного странно усмехаясь. А затем повернулась к Джошуа, и ее лицо вспыхнуло радостным, горделивым румянцем.
На этот раз странность поведения матери подметила Шарлотта, а Эмили ничего такого не замечала.
– Мама, – медленно спросила Шарлотта, – что ты хочешь этим сказать?
Эмили, нахмурившись, взглянула на сестру – какие глупые вопросы она задает – и уже хотела сделать нетерпеливое замечание по этому поводу, как вдруг тоже поняла, что чего‑то недослышала в ответе Кэролайн, чего‑то гораздо более важного, чем сами слова. Она выжидательно взглянула сначала на Джошуа, потом на Кэролайн.
Кэролайн сделала глубокий вдох и опустила взгляд.
– Мы с Джошуа только что поженились, – ответила она очень тихо, почти шепотом.
Эмили точно гром поразил.
Шарлотта открыла было рот, чтобы сказать что‑нибудь доброе, поздравить, но голос ей перехватил спазм, и на глаза почему‑то навернулись слезы.
Джошуа обнял Кэролайн. Он все еще улыбался, но в глазах его отражались сознание собственной силы и некое предупреждение.
Подошел Джек с бабушкой, которая в свободной руке держала бокал шампанского. Он сразу понял, что стал свидетелем в высшей степени эмоциональной сцены, и повернулся к Джошуа.
– Поздравляю, – спокойно сказал тот, дотрагиваясь до руки Джека. – Это великолепная победа, предвещающая удачу нам всем. Я желаю вам долгой и успешной карьеры, – он улыбнулся, – и не только ради вас самого, но и для всех нас.
– Спасибо, – Джек высвободил руку, чтобы взять шампанское у проходящего лакея, и поднял бокал. – За будущее.
Бабушка тоже поднесла свой бокал ко рту.
– За будущее всех присутствующих, – прибавила Эмили, взглянув на Джека. – В частности – мамы и Джошуа. Мы должны их тоже поздравить и пожелать им всяческого благополучия.
Джек удивленно раскрыл глаза.
– Они только что поженились, – закончила Эмили.
Бабушка, как раз сделавшая глоток, подавилась, и половина вина пролилась на платье. Черные глаза яростно сверкнули, лицо вспыхнуло от гнева и оскорбленного чувства. Однако когда у тебя капает с подбородка, не очень легко соблюдать достоинство. Эмили достала платок Джека у него из кармашка и стала вытирать платье, отчего стало только хуже. Для бабушки оставался только один путь к отступлению, и она в обмороке упала на пол, почти уронив вместе с собой Джека. После чего незамедлительно стала центром общего внимания.
Уже никто не смотрел на Джошуа и Кэролайн, даже на нового члена парламента. Со всех сторон к ним устремились гости.
– О господи! Бедная дама! – сказал какой‑то старик в ужасе оттого, что бабушка безжизненно лежит на полу. – Мы должны оказать ей помощь. Кто‑нибудь! Нужна соль!
– Ей нехорошо? – спросил тревожно кто‑то. – Может быть, послать за доктором?
– Уверена, что в этом нет необходимости, – убежденно заявила Эмили. – Я сейчас покурю перышком у нее под носом, и она воспрянет, – и огляделась в поисках лакея, чтобы он доставил сей необходимый предмет.
– Бедняжка! – сказала какая‑то женщина, глядя сочувственно на лежащую бабушку. – Чтобы вот так заболеть, в обществе, так далеко от дома…
– Но она не больна, – возразила Эмили.
– Она пьяна, – прибавила Шарлотта с внезапным, непростительным злорадством.
Она была в бешенстве от крайнего эгоизма старухи, которая лишила Кэролайн возможности насладиться сознанием обретенного счастья и принимать поздравления в этот чрезвычайно торжественный момент своей жизни. Она кинула яростный взгляд на старую леди и с большим удовлетворением услышала, как та скрипнула зубами от злости.
– О! – Симпатия сочувствующей дамы сразу исчезла, и она отступила на пару шагов с лицом, искаженным брезгливостью.
– Надо бы вынести ее из комнаты. – Шарлотта повернулась к Джеку. – Лакей тебе поможет. Посади ее где‑нибудь, чтобы она пришла в себя, а потом пусть кто‑нибудь отвезет ее домой.
– Не я, – твердо сказала Кэролайн. – Да и как бы то ни было, сама я домой не собираюсь. Сегодня у меня первая брачная ночь.
– Ну, конечно, не ты, – немедленно согласилась Шарлотта и повернулась к Эмили.
– О нет! – отступила испуганно та.
Вернулся лакей с тлеющим перышком и вручил его Эмили. Та поблагодарила, взяв перо, и с чувством облегчения поднесла его к носу бабушки. Та вздохнула, сильно раскашлялась, но упрямо оставалась лежать на полу, закрыв глаза.
Джек и лакей нагнулись, чтобы поднять ее вялое тело. Но сделано это было крайне неловко. Бабушка была низенькой и очень полной и повисла у них на руках мертвым грузом. Чтобы поставить ее на ноги и чтобы юбки ее при этом остались в порядке, им пришлось напрягаться изо всех сил. Они медленно двинулись сквозь толпу к выходу. Но даже в таком состоянии, проходя мимо Шарлотты, старая дама ухитрилась довольно сильно стукнуть внучку по локтю.
– Она не останется со мной под одной крышей, – очень четко выговаривая слова, сказала Кэролайн. – Она поклялась никогда не жить со мной вместе, если я обесчещу себя и стану посмешищем в глазах общества. – Она взглянула на Эмили. – Извини, дорогая, но мне кажется, что это тебе придется поселить ее у себя. У Шарлотты нет места.
– Даже если бы места и хватило, – ответила Шарлотта. – Если она не желала жить под одной крышей с актером, то, разумеется, не станет жить с полицейским. И слава богу!
– Да, вижу, что победа на выборах – медаль о двух сторонах, – мрачно ответила Эмили. – Полагаю, что Эшворд‑хауз достаточно велик для того, чтобы она в нем заблудилась – во всяком случае, бродила по нему бо́льшую часть времени… О, мама, я желаю тебя всяческого счастья, но как ты могла так поступить со мной?

Сэмми Гейтс очень любил рано вставать. Первые часы наступающего дня всегда такие ясные, так полны обещания и, как правило, одиночества. Не то чтобы он не любил людей, нет, но его собственное общество всегда доставляло ему радость, и это было то время дня, когда он позволял мыслям бродить, где им вздумается, по любым путям воображаемого мира, а это являлось для него любимым видом развлечения. Прошлым вечером он был в мюзик‑холле. Выступала Мари Ллойд, одета она была сногсшибательно и пела необыкновенные песенки. Он даже сейчас улыбался при воспоминании об этом. Сэмми с развальцей, не спеша двигался по тихой улице, где жил в двухкомнатной квартирке с женой, детьми и тестем, потом вышел на перекресток большой дороги, где уже деловито бежали повозки и тачки грузчиков, направляющиеся к рынку или подвозившие припасы к дверям больших домов, расположенных рядом с парком. Он проходил этим путем каждое утро, и многие окликали его или махали рукой, приветствуя. Он кивал или махал в ответ, но мыслями был еще в мюзик‑холле.
Он шел быстро, потому что надо вовремя успеть дойти до ворот парка и убедиться, что там все в порядке, нигде не намусорено и нет ничего такого, что могло бы оскорбить взгляд. А потом он приступит к исполнению ежедневных служебных обязанностей – подметать, полоть, подвязывать… Всем этим он не так уж любил заниматься, но, с другой стороны, эти обязанности не были и особенно изнурительны. А главное, так хорошо быть сейчас на солнце рано утром и наслаждаться полнейшим одиночеством…
Он с улыбкой пересек Парк‑лейн и вошел в ворота. День был яркий, но роса еще лежала тяжелым, сверкающим покровом на траве, и листва на кустах была влажной. Какой‑то неряха бросил бутылку прямо на дорожку. Ну зачем такое делать? Ведь она могла разбиться на множество осколков. И кто знает, может, кто‑нибудь поранился бы. Особенно ребенок…
Сэмми подошел к бутылке и нагнулся, чтобы ее поднять. А нагнувшись, увидел ступню, торчащую из травы под кустом, а затем и всю ногу, и подметку на другой ноге, согнутой в колене.
Он выпустил бутылку из руки и двинулся к кустам, тяжело дыша. Скорее всего, кто‑то слишком много выпил, но всегда существует и другая возможность. С тех самых пор, как нашли первый труп, он все время боялся, что это повторится, но все же надеялся на лучшее.
Сердце у него колотилось, во рту пересохло, но он решительно ухватил ноги за лодыжки и дернул к себе.
На мужчине были темные брюки, темно‑синие, а может, черные; они намокли от росы, и цвет было определить трудно. Затем стало появляться тело, и Сэмми так ужаснулся, что выпустил ноги и отшатнулся. Это был полицейский! О том безошибочно свидетельствовали темный мундир и серебряные пуговицы.
– Боже ты мой! – простонал он. Это был не пьяный. Опять работа Палача! – О, боже мой! – прорыдал он. Может, не надо было его двигать? Может, его за это будут ругать?
Сэмми отступил еще на шаг и, запнувшись о бутылку, упал, больно ударившись о каменистую землю. На некоторое время ушиб лишил его возможности соображать.
Потом он снова взглянул на ужасающий объект. Да, это, несомненно, полицейский. Сэмми видел ряд блестящих пуговиц на мундире, застегнутом доверху.
Он подполз на четвереньках к телу и, не отдавая себе ясного отчета в действиях, опять потянул на себя. Тело медленно появлялось из кустарника: вот пояс, грудь, шея – и голова! Голова! Он был целый!!!
Сэмми упал навзничь, руки у него тряслись, спазм сжимал желудок. Какой же он глупец! Он должен был не давать волю воображению. Вот уж действительно! Палач! Разве полицейский не может напиться, как все остальные?
Он встал и наклонился над мужчиной, чтобы определить, насколько он пьян. Лицо у мужчины было ужасно бледное, ну совсем как мел, словно он и вправду помер.
– О, боже ты мой! – повторил он на этот раз тихо и жалобно и боязливо дотронулся тыльной стороной руки до щеки лежавшего. Холодная.
Сэмми опять почувствовал, как желудок сжимает спазм. Он расстегнул воротник и скользнул ладонью под мундир. А тело‑то теплое! Значит, он живой! О да! Господи, сделай так, чтобы он был живой!
Несколько мгновений Сэмми внимательно вглядывался в лицо полицейского, но ресницы ни разу не затрепетали. Если бедняга и дышал, то дыхание было очень слабое.
Ну что ж, надо звать на помощь. Человеку сейчас нужен врач. Сэмми поднялся и поспешил прочь быстрым шагом, но, передумав, припустился бегом.

– Что? – Питт оторвал взгляд от стола и посмотрел на Телмана, который возвышался прямо перед ним с мрачным лицом и каким‑то ехидным, торжествующим огоньком в глазах.
– Это Бейли, – повторил Телман. – Один из парковых смотрителей наткнулся на него сегодня утром, примерно в шесть часов. Его ударили по голове и оставили лежать под кустом. – Он пристально поглядел на шефа.
Томасу стало не по себе. Он чувствовал сразу и боль, и вину.
– Его тяжело ранили? – спросил он с трудом, губы у него пересохли.
– Трудно сказать. Он все еще без сознания. И все еще может быть.
– Но насколько он пострадал, какие у него раны? – Словно со стороны, Питт слышал свой голос, хриплый и немного испуганный.
– Вроде нет ничего, кроме ушиба головы.
– И никто не знает, как это могло случиться?
– Нет. Но здравый смысл подсказывает, что это был Палач. Бейли не был на дежурстве в парке или поблизости. Он все еще проверял заявление Карвела, что тот был на концерте, как вы и хотели. – Телман все так же смотрел на Питта, не отводя взгляд. – Сдается мне, он кое‑что обнаружил.
Отвечать было нечего. Питт встал из‑за стола.
– А где он?
– Его доставили в больницу Доброго Самаритянина на Манчестер‑сквер. Примерно в полумиле от того места, где нашли. – Он вздохнул и помолчал. – Вы хотите, чтобы я снова арестовал Карвела?
– Нет, во всяком случае, пока не повидаю Бейли.
– Но он ничего не может рассказать.
Питт не потрудился ответить. Он не глядя обошел Телмана и вышел из кабинета, не взяв пальто и шляпу. Не прошло и пяти минут, как суперинтендант уже ехал в экипаже на Манчестер‑сквер.
Питт чувствовал себя отвратительно. Больше не было оснований сомневаться, что это Карвел. Именно присутствие или отсутствие последнего на концерте и проверял Бейли. Но мысль эта его ранила. Ему нравился Карвел, он испытывал к нему инстинктивное уважение, сочувствовал его горю, верил в искренность его переживаний. Такое глубокое разочарование Томас испытывал и в отношении самого себя. У него было ужасное чувство поражения от того, что он так обманулся в Карвеле, а значит, он совсем не понимает людей. Это он виноват в том, что Бейли пострадал, и если тот умрет, то именно он, Томас Питт, будет виноват в его смерти.
Как он мог быть настолько глуп, так непредусмотрителен и наивен? Ведь даже сейчас, в экипаже, Томас не мог представить, что во всем виноват Карвел, и только очевидность делала его вину неопровержимой.
Экипаж остановился, и Питт сошел, велев кучеру подождать. Его провели в большую длинную палату, где лежал недвижимый, бледный, оцепеневший Бейли. Он был в грубой коленкоровой ночной рубашке, укрыт простыней и серым одеялом. Около койки стоял молодой врач, лицо у него было хмурое, губы поджаты.
– Как он? – спросил Питт в страхе услышать ответ.
Врач взглянул на него.
– А вы кто?
– Я суперинтендант Питт с Боу‑стрит. Как его состояние?
– Трудно сказать, – врач покачал головой. – Ни разу не пошевелился с тех пор, как его привезли, но температура близка к нормальной. Дыхание тоже почти нормальное, и сердце бьется хорошо.
– Он поправится? – спросил Питт, не слишком надеясь на положительный ответ.
– Наверняка сказать не могу. Может быть.
– А когда он будет в состоянии разговаривать?
Врач опять покачал головой и наконец взглянул на Питта.
– Этого я не знаю, суперинтендант. Я даже не уверен, что он вообще заговорит. А если и так, то он может ничего не вспомнить. Его сознание может быть очень повреждено. Вы должны быть готовы к этому. И на вашем месте я не слишком бы ставил свое расследование в зависимость от его показаний.
– Понимаю. Пожалуйста, сделайте все возможное. Не беспокойтесь об оплате.
– Разумеется.
Питт ушел, чувствуя себя еще более несчастным, обескураженным и очень виноватым.
Приехав на Боу‑стрит, он увидел у себя в кабинете Джайлса Фарнсуорта, бледного и злого.
– Вы опять позволили Карвелу нанести удар, – процедил он сквозь зубы. – На этот раз Палач едва не убил одного из ваших подчиненных. – Он отошел к камину и повернулся лицом к Питту. – Я давно опасался, что это дело вам не по силам, но Драммонд настаивал на своем. Ну что ж, он ошибся. Самое неправильное решение за всю его карьеру. Извините, Питт, но больше с вашей некомпетентностью я мириться не могу. – Он опять прошелся по комнате и снова повернулся к Томасу. – Вы уволены с занимаемой должности. Быстро заканчивайте необходимую работу с документами, а затем вы будете переведены на прежнюю должность. И лучше вам работать в другом участке. Когда у меня будет время, я найду где. Может быть, на окраине. – Не ожидая ответа, он направился к двери, но, коснувшись ручки двери, заколебался. – Я велел Телману снова арестовать Карвела. Теперь он, наверное, уже в участке. Подготовьте все свидетельства и улики, которые потребуются суду. А когда закончите, можете на несколько дней уйти в отпуск. Всего хорошего.
И помощник комиссара вышел, затворив за собой дверь и оставив Питта наедине с угрызениями совести и совсем несчастного.

Глава одиннадцатая

Шарлотта была потрясена, когда Томас рассказал ей о своем увольнении. Возможно, она реальней представляла бы себе эту возможность раньше, если бы ее голова не была так занята другим: новым домом и, конечно, продажей старого, избирательной кампанией Джека, любовной связью Кэролайн, а теперь ее новым браком. Она не очень‑то верила, что такое вполне может случиться – что его уволят, ведь это так несправедливо!
Сердце у нее упало, так остро она чувствовала боль и унижение, которые он претерпел, но несправедливость привела ее в ярость. А как же теперь будет с новым домом? Разве он им по средствам? И старый уже продан, им нельзя переехать обратно…
Шарлотта знала, что все ее мысли и чувства сейчас отражаются на лице. Ей никогда не удавалось как следует их скрывать, но она изо всех сил пыталась сдержаться и ничем не дать знать мужу, как сильно потрясена. Все же она побледнела и ее затошнило; появилось такое чувство, словно в желудке тяжелый, холодный камень.
– Мы справимся, – вот все, что она смогла сказать, внезапно охрипнув от волнения. Во рту совсем пересохло.
Питт поглядел на нее, тоже бледный. Глаза у него резало, взгляд был усталый.
– Конечно, справимся, – ответил он ласково, хотя еще не знал, каким образом.
Мысль о том, что снова придется идти на должность инспектора, в какой‑то другой участок за несколько миль от дома, была слишком горька, чтобы думать о будущем, но это была горькая правда, и приходилось считаться с ней и привыкать к ней. Может быть, ему еще удастся убедить Фарнсуорта направить его, по крайней мере, в Центральный лондонский участок, чтобы он хотя бы работал в знакомом районе и не тратил половину времени на омнибусы туда и обратно. Экипаж ему будет не по средствам.
Некоторое время они сидели молча рядом. Слова были тут не в помощь. Они не могли придумать ничего утешительного, кроме банальных выражений, которые то и дело приходили на ум, но они были бы бесполезны. Наконец Шарлотта пошевелилась, выпрямилась и зажгла огонь в камине гостиной – не потому, что было холодно, а потому, что мерцание пламени утешало и создавало впечатление обособленности от враждебного, холодного мира.
– Карвел наконец признался?
– Нет. – В памяти Томаса опять всплыло лицо Карвела, совершенно отчаявшееся, белое как мел и полное страха, когда его вели в камеру и он встретился взглядом с Питтом; в его глазах застыла униженная мольба. – Нет, он изо всех сил все отрицает.
Шарлотта пристально посмотрела на мужа.
– А ты по‑прежнему веришь ему, да? – спросила она, немного помолчав. – Ты все еще думаешь, что это сделал не он?
Питт ответил не сразу. На лице его выразилось смятение, но когда он наконец ответил, голос звучал уверенно.
– Нет. Нет, я не могу поверить, что он по своей воле мог нанести удар Эйдану Арледжу. И если даже он убил его в порыве слепой, безрассудной страсти, то потом сломался бы и даже не попытался бы избежать наказания. Я совершенно искренне уверен, что если бы он сделал это, то принял бы – и более того, приветствовал бы – наказание.
– Тогда тебе нужно обязательно найти, кто это сделал, Томас! Ты не должен позволить, чтобы его повесили за то, чего он не совершал. – Шарлотта опустилась на колени перед мужем. – Должен же быть какой‑то способ узнать, кто Палач? Как бы ни был умен, он не может всего предусмотреть; он должен оставить какую‑то ниточку, и если мы за нее потянем, осторожно и умно, то распутаем этот клубок и найдем истину.
– Приятно так думать, – сказал Томас, улыбнувшись, – но я уже истощил свой мозг, пытаясь найти разгадку, однако с места не сдвинулся.
– Ты слишком близко стоишь к эпицентру событий, – немедленно откликнулась она. – Ты видишь детали, а не всю картину в целом. Что есть общего у всех жертв?
– Ничего, – ответил Питт, не задумываясь.
– Но общее должно быть! Уинтроп и Скарборо отличались агрессивностью, и ты говорил, что кондуктор был бесцеремонным маленьким начальником. Возможно, он был тоже агрессивен.
– Но Арледж таким не был. Все свидетельствуют, что он был самым любезным и кротким человеком.
– Ты в этом уверен? – Шарлотта с сомнением взглянула на Томаса.
– Да, уверен. Не нашлось никого, кто отзывался бы о нем плохо.
Она задумалась на мгновение, а он молча ждал.
– А это возможно, что все, кроме одного человека, были убиты лишь затем, чтобы скрыть главную жертву, кого Палач действительно хотел умертвить? – сказала она немного погодя. – Может быть, другие были избраны совершенно случайно и для Палача оказалось неважно, кто они и что?
– Но это же бессмысленно, – Питт покачал головой и протянул руку, чтобы убрать со лба жены своенравный локон, выбившийся из ее прически. – Скарборо выманили из дома, чтобы убить. Это вряд ли случайность. Йитс был убит за несколько миль отсюда, в Шепердс‑буш. Мы не знаем, где убили Арледжа, а Уинтроп незадолго до смерти катался на лодке по Серпентайну, что само по себе смешно и нелепо. Почему кому‑то может понадобиться кататься на лодке в полночь? Никто не станет прогуливаться с незнакомцем. Трудно вообразить подобную прогулку даже с другом.
– Но это понадобилось Палачу, чтобы удобнее было убивать.
– Но как он заманил Уинтропа в лодку? Как ты можешь убедить кого‑нибудь поплавать ночью?
Она глубоко вздохнула.
– А… я бы… я бы… уронила какой‑нибудь предмет в воду с моста и сказала бы, что если я не достану этот предмет, то буду очень огорчена, – закончила она удовлетворенно. – И сначала бы я уронила шляпу или еще что‑нибудь.
– Шляпу! – Он выпрямился, нечаянно толкнув Шарлотту.
– Что? – Она тоже встала. – Ты что? Томас!
– Шляпу, – повторил он. – Но когда мы вытаскивали тело, там была шляпа! И то была шляпа не капитана Уинтропа. Мы не связали ее с тем, что произошло, но она вполне могла иметь к этому отношение. Ее могли бросить, чтобы заманить его в лодку. Ты умница! Блестящая мысль – и такое простое объяснение… – Он с жаром поцеловал жену, поднялся и стал ходить по комнате. – Все это начинает обретать смысл, – продолжал он, и голос его возбужденно зазвенел. – Уинтроп был человек морской, и совершенно естественно было обратиться к нему за помощью, чтобы выловить из воды шляпу, прежде чем она пошла ко дну. Убийца мог вполне притвориться, что никак не может этого сделать даже при помощи весел. Да многим с ними и не управиться как следует! – Томас возбужденно махнул рукой. – Он попросил помощи Уинтропа. Тот, естественно, согласился. Оба сели в лодку – и вот Палач указывает на какой‑то предмет, плывущий в воде, Уинтроп наклоняется и… – Он рубанул воздух рукой, словно обрушил удар топора. – …и лишается головы.
– Ну, а как обстояло дело с другими? – спросила Шарлотта. – Что ты скажешь насчет Арледжа?
– Этого мы не знаем. Не знаем, где он был убит.
– Но Скарборо? Кондуктор? – настаивала она.
– Скарборо был убит на Роттен‑роу, как раз там, где его нашли. Лошадиная колода была полна крови.
– А Йитс?
– Около конечной остановки омнибуса в Шепердс‑буш. А затем перевезен на коляске в Гайд‑парк.
Шарлотта на секунду задумалась.
– Создается впечатление, что Арледж был тут самой главной жертвой, а? – сказала она наконец. – За исключением, правда, того факта, что он был не первой жертвой. И каждый раз, когда я начинаю об этом думать, эта мысль кажется мне логичной. – Она пожала плечами. – Но потом я начинаю сомневаться.
– Да, знаю. – Томас остановился и протянул руку. – Однако на сегодня хватит. Завтра я начну все сначала. А теперь пойдем спать.
Шарлотта взяла его за руку и медленно встала, но лицо у нее было все еще задумчиво и сосредоточенно. Даже поднимаясь по лестнице, она все думала, анализировала, планировала. И только облачившись в ночную рубашку, натянув простыни и прижавшись к Питту, наконец забыла обо всем и стала думать о совсем других вещах.

Утром Питт не поехал на Боу‑стрит – смысла не было. Его ум обуревали неопределенные, по большей части еще нечеткие идеи, основанные на отдельных, разрозненных фактах и впечатлениях, которые еще следует подтвердить. Весь день он занимался будничными делами и перепроверял детали. В четверть восьмого Томас приступил к настоящему делу. Он хотел увидеться с Виктором Гарриком, но у него не было его адреса. Он знал, что тот может быть известен Мине Уинтроп, поэтому сел на омнибус до Керзон‑стрит и сошел у ее дома в ясных весенних сумерках.
– Да, сэр? – вопросила горничная.
– Можно ли мне поговорить с миссис Уинтроп? – любезно осведомился он в свою очередь.
– Да, сэр. Если вы потрудитесь пройти вот сюда, я пойду узнать, дома ли она.
Это была обычная формальность. Питт прошел за горничной в холл и стал терпеливо ждать.
Не прошло и пяти минут, как появилась Мина. Она очаровательно выглядела в муслиновом платье цвета лаванды. Увидев его удивленное лицо, женщина смутилась.
– Добрый вечер, суперинтендант. Боюсь, вы застали меня врасплох. Я не одета соответствующим образом.
Его удивление было понятно. Она выглядела на несколько лет моложе, чем после смерти мужа, когда была во всем черном и так испугана, что ничего не понимала. Теперь на лице у нее появился румянец, на тонкой длинной шее было надето тяжелое жемчужное ожерелье, и только потому, что он это знал, Питт еще мог видеть на этой шее еле заметные пятна. На взгляд ничего не ведающего человека, они могли показаться игрой теней. Появилась и какая‑то живость движений, словно она обрела цель жизни.
– Прошу прощения за беспокойство, миссис Уинтроп, – извинился он. – Я пришел потому, что мне необходимо навестить мистера Виктора Гаррика, а я не знаю его адреса; знаю только, что он живет где‑то здесь, поблизости.
– О, как удачно, что вы пришли, – быстро сказала Мина. – Он живет за два дома от меня, но вы напрасно стали бы его искать, потому что сейчас он как раз у нас.
– Неужели! Но не будет ли это слишком большой смелостью с моей стороны, если я с ним у вас же и переговорю? Я не задержу его надолго.
– Ну, конечно, нет. Я уверена, что он будет рад помочь вам всеми силами… – Мина нахмурилась. – Хотя, судя по словам брата, вы уже поймали того человека. Чем же Виктор может быть вам полезен в таком случае?
– Мне нужно уточнить некоторые подробности, чтобы опытный адвокат не подловил нас на чем‑нибудь, – ответил Питт неискренно.
– Тогда, пожалуйста, пройдите со мной в зимний сад, суперинтендант. Виктор играет для нас, и там так приятно посидеть и поговорить.
Томас с благодарностью принял приглашение и последовал за ней по длинному коридору, который привел их в одно из самых очаровательных помещений, которые он когда‑либо видел. Французские окна выходили прямо в маленький крытый садик, где были представлены самые разнообразные по форме листьев растения. Все цветы были белые: розы, лилии, гвоздики, алиссум, «печать Соломона» и многие другие, названия которых он не знал. На окнах и стенах висели зеленые занавеси и драпри с нежно‑белым цветочным орнаментом, а в большой вазе стояли белые цветы. Последний вечерний свет мягко струился в комнату, отчего она казалась теплой и в то же время производила впечатление свежести.
В углу сидел Виктор Гаррик с виолончелью. Барт Митчелл стоял у камина. Больше не было никого.
– Виктор, прошу извинить, но я должна вас прервать, – начала Мина. – Суперинтендант Питт пришел, чтобы увидеться именно с вами. По‑видимому, есть необходимость прояснить еще кое‑какие детали в этом несчастном деле, и он полагает, что вы способны ему помочь.
– Наверное, нам нужно уйти, – сказал Барт и сделал движение, чтобы удалиться.
– О нет, – поспешно ответил Питт. – Пожалуйста, мистер Митчелл, я буду рад, если вы и ваша сестра останетесь. Это сэкономит время, которое бы ушло на отдельный опрос. – В его мозгу начала уже оформляться мысль, все еще очень туманная; ей недоставало некоторых существенных элементов. – Извините, что вынужден вас побеспокоить и прервать исполнение по столь огорчительной причине, но думаю, что наконец мы приблизились к разгадке.
Барт опять отошел к камину и встал в той же позиции, опираясь на доску, с очень холодным выражением лица.
– Как угодно, суперинтендант, но мне кажется, не осталось ничего, о чем бы мы вам уже не рассказали.
– Все дело в том, что вы видели или могли увидеть, – и Питт повернулся к Виктору, который смотрел на него, широко раскрыв ясные, очень голубые глаза, но, очевидно, смотрел более из вежливости, чем с интересом.
– Да? – спросил он, только чтобы нарушить молчание.
– На приеме после заупокойной службы по мистеру Эйдану Арледжу, – начал Томас, – мне кажется, вы сидели в угловой нише около входа в зал?
– Да. У меня не было особого желания бродить вокруг и болтать с присутствующими, – подтвердил Виктор. – И виолончель нельзя оставлять без присмотра. Кто‑нибудь мог ее толкнуть и даже опрокинуть. – Он безотчетно стиснул в объятиях свой драгоценный инструмент, ласково поглаживая при этом дерево, гладкое и блестящее, как шелк. Но Питт заметил в одном месте царапину и почувствовал, как в нем закипает гнев, – это был явно акт вандализма.
– Именно поэтому и появилась царапина? – спросил он.
Лицо Виктора стало жестким, он внезапно побледнел и устремил тяжелый и очень яркий взгляд куда‑то в пространство, но, может быть, обратил его внутрь, что‑то припоминая.
– Нет, – процедил он.
– А что это было? – настойчиво гнул свою линию Питт. Он вдруг почувствовал, как ему стало трудно дышать. Он не осознавал, что боль в ладонях возникла оттого, что его собственные ногти вонзились в их плоть.
– Какой‑то подлый человек толкнул меня, и виолончель ударилась о поручень.
– О поручень? – переспросил Питт.
– Да.
Барт Митчелл отошел от камина, хотел было вмешаться в разговор, но передумал.
– Омнибуса? – почти прошептал Питт.
– Что? – И Виктор взглянул на него. – О, да. Такие люди – у них нет ничего внутри… ни чувства, ни души!
– Да, это бессмысленный акт вандализма, – согласился Питт, с трудом сглотнув, и переменил тему: – И еще я хотел спросить вас, мистер Гаррик, вы не видели, как дворецкий Скарборо обращался со слугами в тот день?
– Кто?
– Дворецкий. Скарборо.
Виктор смотрел ничего не видящим взглядом.
– Такой высокий, большой человек с насмешливым, жестким взглядом, высокомерный…
По глазам Виктора он видел, что тот понимает, в чем суть вопроса.
– О да. Это был агрессивный, презренный тип человека, – моргнув, Гаррик пристально посмотрел на Питта. – Непростительно использовать свою власть, чтобы унизить и оскорбить того, кто не в состоянии защитить себя. Я ненавижу это, а люди, которые позволяют себе такое… – Он вздохнул. – У меня нет слов. Я пытаюсь вспомнить, испытывал ли я когда‑нибудь еще такую ярость, – и не могу припомнить.
– А он действительно уволил девушку только за то, что она пела? – спросил Питт, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал небрежно.
Виктор опять пристально на него посмотрел. Томас ждал ответа.
– Да, – сказал наконец Виктор. – Она пела какую‑то любовную песенку, очень тихо и печально, о том, что кто‑то с кем‑то навеки расстался. И он уволил ее, даже не пожелав выслушать объяснений и просьб о прощении. – Теперь лицо его еще больше побледнело, так что губы стали синими. – Ей было никак не больше шестнадцати. – Он весь напрягся, сгорбившись, только руки еще ласково касались виолончели.
– Миссис Рэдли тоже это слышала, – сказал Питт, не потому, что таков был его стратегический план, но невольно, из сочувствия и жалости. – Миссис Рэдли предложила девушке место. Она не попадет на улицу.
Виктор снова внимательно посмотрел на него. Взгляд его смягчился, он был по‑прежнему очень ярко‑голубой, но в глазах уже не осталось и тени ярости.
– Она так сделала?
– Да. Она моя свояченица, и я знаю это наверняка.
– А этот человек мертв, – добавил Виктор. – Так что все в порядке.
– Это все, что вы хотели спросить? – сказал Барт, шагнув вперед. – Лично я ничего об этом не знаю, и, насколько мне известно, моя сестра тоже.
– О, почти, – ответил Питт, глядя при этом на Мину. – Остальные мои вопросы касаются мистера Арледжа. – Теперь он намеренно заговорил резким тоном. – Вы сказали мне, миссис Уинтроп, что ваше знакомство с мистером Арледжем было очень поверхностным и сводилось только к проявлению доброты с его стороны в одном‑единственном случае, когда вы были расстроены смертью своего любимца.
Она сделала глотательное движение и неуверенно подтвердила:
– Да.
– Извините, мэм, но я вам не верю.
– Но мы вам все рассказали, суперинтендант, – мрачно вставил Барт. – Верьте или нет, но больше нам нечего сказать. Вы ведь задержали Палача. И нет никакого смысла в вашей настойчивости по поводу дела, которое в лучшем случае имеет самое отдаленное отношение ко всему происшедшему.
Томас сделал вид, что не слышит.
– Думаю, что вы знали его значительно ближе, – сказал он Мине. – И я не верю, что вы тогда были огорчены смертью вашей любимой собачки.
Она побледнела, ей стало не по себе.
– Но мой брат вам уже объяснил, что тогда произошло, суперинтендант. И мне нечего к этому добавить.
– Я знаю, что мне рассказал мистер Митчелл. Но меня удивляет, почему вы сами мне ничего не объяснили. Может быть, потому, что вам не так легко солгать? Или, может быть, вы тогда не могли придумать ложь, похожую на правду?
– Сэр, вы сознательно оскорбляете мою сестру. – Барт двинулся к Питту, словно хотел наброситься на него; голос у Митчелла был низкий и угрожающий. – Я вынужден попросить вас удалиться из этого дома. И вообще ваше присутствие здесь нежелательно.
– Желательно или нет, но мне в данном случае это совершенно безразлично, – ответил Томас, все еще глядя только на Мину. – Миссис Уинтроп, если бы я допросил ваших слуг, они подтвердили бы историю со смертью любимой собачки?
Теперь Мина была очень бледна, ее руки задрожали. Она хотела что‑то ответить, но не нашлась. Губы у нее пересохли.
– Миссис Уинтроп, – угрюмо сказал Питт, ненавидя сам себя за то, что сейчас скажет. – Нам известно, что муж вас бил…
Она вздернула голову, лицо у нее было полно ужаса.
– О нет, нет! – невольно вырвалось у нее. – Это было… случайно… он… Это я сама виновата. Если бы я не была так неуклюжа, если бы не вела себя глупо… и не спровоцировала его… – Голос ее оборвался, она взглянула на Барта.
Виктор смотрел на Мину. Взгляд широко раскрытых глаз был мрачен и неприязнен. Он выжидал.
– Нет, это не твоя вина! – процедил сквозь зубы Барт. – Черт возьми, как бы ты ни была глупа, упряма или вздорна. Ничто не может оправдать…
– Барт! – почти крикнула она и сразу поднесла руки ко рту. – Ты ошибаешься! Ты ошибаешься! Ничего такого не было! Он совсем не хотел сделать мне больно. Ты все превратно понимаешь. Оукли не был… жесток. Это все виски. Он просто…
Виктор посмотрел на впавшую в отчаяние Мину, а затем – на побледневшего и раздираемого противоречивыми чувствами Барта.
– Разве вам было не больно? – спросил он очень участливо.
– Нет. Нет, Виктор, дорогой, все это очень быстро прошло, – заверила она. – Барт… – она заколебалась, – слишком близко принимает к сердцу то, что касается меня.
– Но это неправда! – глухо, почти задыхаясь, ответил Виктор. – Это было больно, и вас это ужаснуло! И ужасает. По вашему лицу видно! Вы же страшно его боялись. Он все время заставлял вас стыдиться самой себя, он хотел лишить вас чувства собственного достоинства.
– Нет, это не так. Он этого не хотел. И со мной все в порядке, уверяю вас!
– Потому что эта свинья мертва! – сказал, словно выплюнул, Барт.
Он еще хотел что‑то добавить, но удержался. Мина разрыдалась, плечи ее бурно вздымались. Она бросилась ничком на диван. Барт рванулся к ней, почти сбив стоявшего на пути Виктора, и, грубо дернув Питта за руку, толкнул его к двери.
Оказавшись в коридоре, Томас не выразил никакого протеста, и через несколько минут, осторожно трогая те места, где на руке, очевидно, появятся синяки от жестких пальцев Барта, он уже шел по тропинке к перекрестку. Этим ясным весенним вечером было еще довольно светло. И сегодня он не ожидал больше никаких происшествий.
Взяв стакан сидра, Томас просидел несколько не очень приятных минут в пивной, затем опять отправился в путь. Небо заволокли облака, и свет совсем потускнел. Прошло еще некоторое время, прежде чем Питт понял, что его преследуют. Сначала он слышал звук шагов, как бы вторивший его собственным. Они замирали, когда он останавливался, и звучали снова, когда он принимался идти.
Когда они достигли Мерилебон‑роуд, стало уже темно, и Питт делал большие усилия над собой, чтобы не ускорять шага. У него появилось странное, словно покалывающее ощущение в шее, очень неприятное. Если догадки его справедливы, как бы ни были они эфемерны, неопределенны и построены на впечатлениях и на очень незначительных очевидностях, то был Палач, идущий за ним. Палач следил за ним, он подходил все ближе и явно ждал удобной возможности. И, конечно, он вооружен. Взял оружие из потайного места и вышел из дома, чтобы не упустить его.
Несмотря на принятое решение вести себя как обычно, Питт не мог постепенно не ускорять шаг. Он слышал быстрый, немного неровный стук своих сапог по мостовой, а за ним все ближе, ближе раздавалось эхо других шагов, быстрых и легких, шагов преследователя.
Мерилебон‑роуд перешла в Юстон‑роуд. Мимо него пронеслось ландо, мелькнув желтыми фонариками, по булыжнику громко процокали копыта. Питт шел теперь так быстро, как только мог, все еще удерживаясь, чтобы не сорваться в бег. Прошел фонарщик с длинным шестом. Он зажигал газовые фонари. Один за другим они возгорались, и вскоре образовался ряд сверкающих шаров; между ними пролегли неосвещенные темные промежутки, через которые шли люди, спешившие домой, уставшие от дневных трудов или, наоборот, предвкушающие вечерние развлечения. Питт увидел в свете фонаря очертания высокого шелкового цилиндра на быстро промелькнувшем прохожем.
До Юстон‑стейшн оставалось всего‑навсего шагов сто. Томас чувствовал холодный пот страха на всем теле и тяжело дышал, хотя все еще силился не бежать, а просто быстро идти.
Шаги слышались все ближе. Питт опасался, как бы преследователь не накинулся на него именно сейчас. Однако пока не совершено нападение, верных улик нет. И все его давление на Мину закончится пшиком.
Томас повернул ко входу на станцию. В этот поздний час народу было уже мало. Холодный вечерний воздух после теплого дня наполнился туманом. В лязге колес и криках носильщиков, свисте и громыхании поездов, в шипении пара он уже не мог расслышать шагов сзади.
На платформе Питт обернулся. Он увидел носильщика, пожилого джентльмена с портфелем, женщину в шали, чьи волосы казались черными в тусклом свете фонаря. И молодого человека, полускрытого тенью и тревожно оглядывавшегося.
Питт пересек платформу, потом повернулся и пошел вдоль нее в сторону железнодорожного моста над путями. Он поднялся на мост. Ступеньки были скользкие. Он слышал, как стучали по окованным металлом ступеням его сапоги. Паровозный дым смешивался с туманом и едва заметной изморосью. Огни фонаря на платформе казались отсюда зловещими, светящимися шарами, плывущими в океане наступающей дождливой серой ночи, извергающей огонь паровозных топок и тошнотворный дым с дождем.
Томас шел по мосту над железнодорожными путями. Было слишком много посторонних звуков, чтобы он мог расслышать чужие шаги. Он не слышал даже собственных. Платформа скрылась в тумане.
И вдруг он услышал какое‑то движение. И почувствовал острую опасность. Чей‑то ненавидящий взгляд словно уколол его сзади.
Питт круто обернулся.
В шаге от него стоял Виктор Гаррик. Свет снизу выхватывал из тьмы его пепельно‑серое лицо, сверкающие глаза и почти серебряный отблеск белокурых волос. А в руке над головой он держал морской топорик и уже приготовился нанести удар сверкающим, выгнутым, как полумесяц, лезвием.
– Ты тоже так поступаешь, – прорыдал он сквозь слипшиеся губы, с лицом, искаженным мучительной душевной болью. – Ты не отличаешься от других! – закричал он, перекрывая дорожный шум. – Ты заставляешь людей страдать! Они чувствуют стыд, страх и унижение. Но больше ты не причинишь ей зла!
Лезвие сверкнуло в воздухе, и Питт отскочил как раз вовремя, чтобы удар не пришелся по плечу. Это был бы страшный удар – он искалечил бы Томаса, отсек руку.
Промахнувшись, Виктор, чтобы не упасть, проскочил вперед мимо Питта и круто обернулся.
– Не уйдешь! – прошипел он, и слезы покатились по его щекам. – Лгун! – Это был какой‑то душераздирающий вопль, и казалось, что вопрос обращен не к Питту, а к кому‑то еще, за его спиной. – Это была ложь! Ложь! Зачем было говорить, что не болит, – я же знаю, как это болело. От этого болит все тело – так, что ночью не можешь уснуть, свернувшись клубком, и чувствуешь страх, отвращение, и стыд, и вину, думая, что ты во всем виноват, и ждешь, что это обязательно повторится! Мне страшно! Ничто не имеет смысла! Все время только ложь! – Вне себя, он снова рубанул топориком воздух. – Но тебе тоже страшно. По лицу вижу. И эти синяки, и кровь… У меня чутье на несчастье! Я все время ощущаю вкус несчастья во рту! И не позволю этому продолжаться! Я его прикончу! – И снова с дикой силой рассек топором воздух.
Питт опять отскочил. Он не решался пустить в ход палку – лезвие разрубит ее надвое, и он останется безоружным.
Все теперь прояснилось до конца. Грубый Уинтроп, который бил Мину. Кондуктор омнибуса, который намеренно нанес ущерб любимой виолончели Виктора. Высокомерный Скарборо, который уволил горничную и тем самым поставил ее на край гибели. Всё это были несчастные, избиваемые или беззащитные женщины. И на Бейли он напал, возможно, потому, что тот, ведя слежку за Карвелом и Бартом, очевидно, напугал Мину и заставил ее испытывать ужас при мысли, что это Барт виноват в смерти Уинтропа.
– Но почему, зачем вы убили Арледжа? – хрипло выкрикнул Питт.
За спиной прогудел паровоз, изрыгнувший облако дыма.
Виктор взглянул, как бы ничего не понимая.
– Почему вы убили Арледжа? – заорал Питт. – Он же никому никогда не угрожал!
Виктор чуть‑чуть согнул колени, словно пытаясь удержать равновесие, положив одну руку на перила, а другой сжимая топор. Питт отскочил в сторону и назад, чтобы лезвие его не достало.
– Что вам сделал Арледж?
Виктор чуть‑чуть удивился. На лице промелькнуло замешательство. Его гнев и ярость испарились, он стоял неподвижно.
– Нет, его я не убивал.
– Нет, вы его убили. Вы отрезали ему голову, а тело подбросили на оркестровую площадку. Помните?
– Нет, я его не убивал! – крикнул Виктор, стараясь заглушить свистки и лязг колес.
Он подался вперед и поднял топор, вложив в это движение все силы и всю тяжесть тела. Питт сначала отпрыгнул в сторону, а потом, пригнувшись, схватил его за плечи, но Виктор топорищем ударил Томаса по руке так сильно, что тот уронил палку вниз и слышал, как она застучала по ступенькам.
Питт вскрикнул от боли и страха, но крик потонул в паровозном гудке. Теперь их окутал густой дым. Он наклонился и ударил Виктора головой в грудь. Перенеся всю тяжесть на одну ногу, тот хотел нанести удар, замахнулся, но потерял равновесие и упал спиной на перила, которые доставали только до пояса. Тяжесть топора заставила его изогнуться. Нога поскользнулась на мокром железе моста.
Питт рванулся за ним и хотел ухватить его за руку, но та выскользнула. Виктор опрокинулся, задев Питта, сбил его и удивленно вскрикнул. Потом удивление перешло в вопль ужаса. Он полетел через ограду вниз и исчез в грохоте и шуме подходящего поезда.
Стук от падения тела был поглощен ревом паровоза и резким пронзительным звуком свистка. В какое‑то мгновение Питт успел увидеть смертельно‑бледное лицо машиниста – и все было кончено. Он встал, держась дрожащими руками за железные перила, весь похолодев от сознания того, что произошло, и острой жалости.
Виктора больше не было. Его ярость и боль тоже исчезли навсегда.
Дым рассеялся, Питт обернулся и увидел за спиной чью‑то фигуру. К нему, держась за перила и наклонившись вперед, словно слепая, с мертвенно‑бледным лицом, шла женщина.
Томас в ужасе уставился на нее. И вдруг все понял. Это ей Виктор кричал все свои странные слова, а вовсе не ему. Его устрашающий взрыв был направлен на нее, как и весь ужас и муки, что он пережил в прошлом.
– Я не знала, – выдавила она из себя. – До сегодняшнего вечера. Клянусь!
Охваченный сочувствием и жалостью так, что мог говорить только шепотом, Томас подтвердил:
– Да, вы не знали.
– Понимаете, это все его отец, – продолжала она, в отчаянии пытаясь убедить, что говорит правду. – Он бил меня. Он не был дурным человеком, просто терял над собой контроль. Я потом говорила Виктору, что все в порядке и что мне совсем не больно. Я думала, что поступаю правильно. – На мгновение замешательство и отчаяние оттеснили материнское горе. – Я думала, что сумею защитить его от жестокости реального мира. Думала, что все образуется. Я не хотела, чтобы он возненавидел своего отца, ведь Сэмюэл был неплохим человеком – он просто… – Голос исполнился мучительной, душераздирающей мольбы. Она с мольбой смотрела на Питта, желая, чтобы он ей верил. – Он нас действительно любил, по‑своему, но любил, я знаю… Он мне часто… говорил об этом. И это я виновата, что он так легко впадал в ярость. Если бы я была…
– Но с этим покончено, – сказал Томас, подходя к ней. Больше он этого выдержать не мог.
Внизу под ними, дымя, остановился поезд, по платформе, громко крича, бежали люди. Нет, она не должна этого видеть. Кто‑то должен увести ее отсюда. Кто‑то должен помочь ей справиться с первым приступом ужасающей боли.
– Идемте, – Питт взял ее за руку и потащил к ступенькам. – Здесь больше делать нечего.

Утром того же самого дня сразу после завтрака Шарлотта поехала к Эмили. Они сидели на террасе, попивая лимонад. Стоял теплый солнечный день, и было приятно оказаться на свежем воздухе; к тому же им хотелось, чтобы никто из слуг их случайно не подслушал. Положение было отчаянное. Надо было придумать план действий, которые должны оставаться в тайне. Джек не одобрил бы этих планов, он не мог одобрить их теперь, приступив к исполнению новых обязанностей. Но помимо того, что им очень хотелось узнать разгадку тайны, гораздо больше они желали помочь Питту и защитить его от несправедливости.
– Но каким же образом, ради всего святого, мы можем установить личность любовника? – обескураженно спросила Шарлотта, отпив глоток лимонада. – Мы же не можем ходить за ней по пятам.
– Это было бы бесполезно, – заметила Эмили. – А главное, потребовало бы много времени. Может пройти несколько дней, прежде чем они снова увидятся. Мы должны действовать гораздо быстрее.
– А если она с ним не встречается? – упавшим голосом спросила Шарлотта.
– Тогда мы должны заставить ее с ним встретиться, – решительно ответила Эмили. Неожиданная победа Джека на выборах придала ей веры в свои силы. – Надо послать ей письмо или что‑нибудь в этом роде. Какое‑нибудь приглашение, но она должна подумать, что оно от него.
– Но она же поймет, что это не его почерк, – заметила Шарлотта. – А кроме того, у влюбленных есть всегда свой способ связываться друг с другом, и они употребляют какое‑нибудь особое, только им известное, ласкательное слово, нежное прозвище и тому подобное.
Эмили нахмурилась.
– Но даже, – продолжала Шарлотта, – даже если она и пошлет ответ, мы все равно не сможем узнать кому.
– Не спорь со мной, – раздраженно сказала Эмили. – Мы должны написать так, чтобы она к нему приехала, и тогда мы узнаем, кто он такой.
– И они также узнают, кто мы такие, – закончила Шарлотта, – и поймут, что происходит нечто подозрительное. И все будет выглядеть как самое вульгарное любопытство. Мы можем больше навредить, – она поставила стакан на стол. – И не забудь, что установить, кто он, – это только начало дела. Иметь поклонника – не преступление, а если ты при этом ведешь себя скромно, это и за грех не считается.
Эмили рассердилась.
– Ты хочешь решить загадку или нет?
Но Шарлотта даже не посчитала нужным ответить на вопрос.
– Не думаю, что Далси себя выдаст, – задумчиво сказала она, снова принимаясь за лимонад. Он был действительно отменного качества и очень освежал. – А он может.
– Но мы же не знаем, кто он, – отрезала Эмили. – И прежде чем узнаем, надо его выследить с ее помощью.
– Не уверена, что мы выбрали правильный путь.
Эмили сдвинула брови с очень сосредоточенным видом.
– У тебя есть идеи?
– Возможно. Давай представим, какими качествами должен обладать любовник Далси.
– Чтобы стать ее любовником? – Эмили с любопытством взглянула на сестру. – Во‑первых, он должен быть настоящим мужчиной – это главное. Все остальное – дело вкуса.
– Ты все очень упрощаешь, – ответила едко Шарлотта. – Я хочу знать, что могло их заставить убить Эйдана Арледжа, а не то, когда они сошлись или сойдутся, и так далее. Большинство людей, которые становятся любовниками, мужей не убивают. Но почему же так случилось на этот раз и почему именно теперь?
Несколько минут Эмили сидела молча, аккуратно откусывая кусочек за кусочком от тянучки, потом ответила:
– Изменились обстоятельства – только это может что‑то объяснить.
– Да, согласна, но изменилось что? – и Шарлотта тоже взяла тянучку.
– Кто‑то уличил ее? Нет, они бы тогда убили узнавшего их тайну, если бы он или она стали их шантажировать. Может, об этом узнал муж и угрожал опозорить ее в глазах общества? Может быть, даже выгнать ее из дома за любовную связь?
– Когда у него самого была любовная связь с Джеромом Карвелом? Вряд ли!
– Она застала его с Джеромом Карвелом и в припадке отвращения убила, – предположила Эмили.
– Но Томас считает, что она ничего не знала о Карвеле, – ответила Шарлотта. – Она подозревала, что такая связь существует, но считала, что с женщиной, как считала бы каждая.
– Но Томас говорит, что она несчастная, скорбящая вдова, – Эмили состроила гримаску. – Он не знает, что у нее самой есть любовник.
Шарлотта промолчала. Ей не очень‑то хотелось обсуждать отношение Питта к Далси.
– Я очень люблю Томаса, – продолжала Эмили, – но он не всегда хорошо разбирается в женщинах. Да и вообще, мужчин, разбирающихся в женской психологии, очень мало. Но как бы то ни было, что‑то заставило их пойти на убийство. Может быть, любовник хотел уехать, потому что не мог жениться на ней, и она решила освободиться, чтобы навсегда оставить его при себе?
– А может, он собирался жениться на другой? – живо отозвалась Эмили; ее интерес к теме разговора все возрастал. – Но это автоматически сужает поле поисков. Не так уж много есть джентльменов того же возраста, что и Далси, не женатых и пользующихся хорошей репутацией.
– Ему вовсе необязательно быть того же возраста.
Впрочем, они не стали заострять на этом внимания.
– А ты думаешь, он действительно хотел уехать? – усомнилась Шарлотта.
– Ладно, оставим это. Если он мог быть для нее недосягаем, так, может, он стал вдруг очень доступен? Например, ей не было никакого смысла быть свободной раньше, потому что он тоже был несвободен, но внезапно он освободился, так что она приняла меры, чтобы тоже обрести свободу.
– А в этом что‑то есть, – согласилась Шарлотта. – Да, это действительно звучит правдоподобно. Но, возможно, это человек, с которым она познакомилась совсем недавно?
– Вполне возможно. И этим человеком мог бы оказаться Барт Митчелл. Брат Мины Уинтроп.
– Мне кажется, Томас подозревает его в чем‑то, но не в убийстве.
– А в чем?
– Это имеет отношение к Мине.
– Но какое Мина может иметь отношение к Арледжу?
Шарлотта объяснила то немногое, что знала. Однако Эмили отвергла ее объяснение.
– Это кто‑нибудь вроде Лэндона Харлвуда, который недавно овдовел. Он неожиданно стал доступен в том смысле, которого не было раньше. И кроме того, он очень привлекателен, – заметила она живо. – Я бы не осудила никого из женщин, если бы они немного им увлеклись. Могу представить, что та, которой он отдаст предпочтение, весьма легко может потерять равновесие духа.
– И по этой причине обезглавить мужа и отвезти тело в парк… Нет, это довольно серьезная потеря равновесия, – скептически ответила Шарлотта. Но она тоже оживилась, и Эмили это заметила.
– И он точно соответствует всем требованиям, которые мы предъявляем к поклоннику Далси, правда? – Она подалась вперед, облокотившись об узорный железный столик.
– Да, – сказала Шарлотта, с каждой минутой убеждаясь в своей правоте. – Да, он кажется очень подходящим кандидатом на роль любовника. Но им могут быть и другие. Трудность в том, чтобы определить, который из них.
– Зачем? – удивилась Эмили. – Неужели ты не понимаешь, что мы на верном пути?
– Я, конечно, понимаю. Но все же это надо доказать. И потом установить, он ли убил Эйдана Арледжа и знала ли об этом Далси.
– О, – выдохнула Эмили. – Это очень интересно! Но как бы все это узнать? Тем более что Томас, очевидно, не мог бы…
– Он никогда не принимал в расчет Далси, – сказала Шарлотта, закусив губу и опять чувствуя некое угрызение совести.
– Но может быть, она даже не знает, что ее поклонник совершил убийство из‑за любви к ней?
Шарлотта, прищурившись, взглянула на сестру.
– Да, очевидно, так, – согласилась Эмили, – она вовсе не настолько наивна. Извини. Что будем делать?
– Мы должны убедиться в этом, – ответила Шарлотта столько же себе, сколько и Эмили. И задумалась на минуту. – Мы должны спровоцировать реакцию, – сказала она наконец.
– Чью? Далси? Но к чему? Она же его не выдаст.
– Нет, не Далси, а его!
– Но мы же не знаем, кто он. Это не обязательно Лэндон Харлвуд. Это может быть также Барт Митчелл или множество других.
– Ну что ж, давай начнем с Барта Митчелла и Лэндона Харлвуда. – Шарлотта прикусила губу. – Хотя должна сказать, я просто ума не приложу, как за это взяться.
Эмили немного подумала, потом просияла улыбкой.
– А я знаю. Очевидно, их связь тайная, и если это имеет хоть какое‑то отношение к смерти Эйдана Арледжа, они будут стараться по‑прежнему хранить все в тайне еще некоторое время. И обнародуют тайну, создав впечатление, что влюбились друг в друга после того, как она овдовела. И если бы ты или я где‑нибудь в обществе встретились с ними, так что встреча выглядела бы совершенно случайной, – она нетерпеливо наклонилась к сестре, – и кто‑нибудь сделал замечание с таким видом, будто все знает, тогда бы они очень взволновались, а мы бы сразу определили, кто этот таинственный любовник.
Шарлотта хотела возразить, сказать, что она не может, не способна на такие трюки, но промолчала, вспомнив, какое отчаянное у Томаса положение, что его уволили, а это означает потерю нового дома, и надо будет обо всем рассказать маме, и будет злорадствовать бабушка. Однако прежде всего ее беспокоило, что муж очень тяжело все это переживает.
– Да, – сказала она, хотя не имела ни малейшего представления, как справиться с задачей. – Да, мысль прекрасная, и надо начинать немедленно. Я возьмусь за Барта Митчелла, потому что могу навестить Мину. А ты берись за мистера Харлвуда. – Шарлотта встала. – Не имею представления, как ты его найдешь, но это твое дело.
Быстро обняв Эмили и не желая слышать ее возражений или отговорок, она скользнула во французские двери, прошла в коридор и оказалась на улице.

Не прошло и часа, как Шарлотта подъехала к дому Мины, задолго до того, как здесь побывал Питт. Ее приняли с удовольствием, но и с той простотой, которая появляется после довольно длительных дружеских отношений. В других обстоятельствах она бы почувствовала угрызение совести, что использует доброе участие и щедрое гостеприимство с корыстной целью, но сегодня она могла думать только о суровой необходимости подобного визита.
– Как чудесно видеть вас, миссис Питт, – радостно сказала Мина. – Как ваш новый дом? Вы уже устроились со всеми удобствами?
– Да, спасибо, – ответила Шарлотта и с огромным облегчением увидела за спиной Мины Барта Митчелла. – Дом очень мне нравится. Доброе утро, мистер Митчелл.
– Доброе утро, миссис Питт, – ответил он, нисколько не стараясь скрыть удивление, и сделал шаг, чтобы уйти.
– О, пожалуйста, не уходите из‑за меня, – сказала она поспешно. – Я буду очень этим огорчена.
Шарлотта готова была дать себе щелчка за столь преувеличенную театральность. Она глупо ведет себя. Но ведь если он уйдет, значит, визит окончится безрезультатно, а этого допускать нельзя. Всего несколько дней осталось до того, как Питт будет отстранен от ведения дела.
– Ну… я… – Барт еще больше удивился. Такую реакцию с ее стороны он никак не мог предвидеть.
Вдруг Шарлотте в голову взбрела сумасбродная мысль, отчаянная и смешная, но сейчас ей было не до чувства собственного достоинства. Сейчас она могла беспокоиться только о Томасе.
Шарлотта покраснела, чувствуя, что ведет себя как дурочка. Тем не менее она скромно потупила глаза, словно желая скрыть волнующие ее чувства, затем окинула его особенным взглядом, как делали, по ее наблюдениям, очень многие женщины. Эмили тоже не раз пользовалась этим оружием и добивалась сокрушительного успеха. Сама Шарлотта некогда пробовала такой взгляд – еще до замужества, в юности, тем самым выдавая свою неопытность.
Барт, по‑видимому, удивлен был еще больше, чем она, таким поведением, но он остался. Более того, даже присел на диван, словно собирался остаться подольше.
Святый боже! Неужели он увлечется ею? Или просто ему лестно внимание с ее стороны?
Мина что‑то сказала, но Шарлотта не поняла ни слова. Нет, она должна быть очень внимательна, иначе все испортит своим идиотским поведением.
– Как вы любезны, – пробормотала она, надеясь, что ответила не совсем невпопад.
Мина позвонила в колокольчик и, когда появилась горничная, попросила принести охлажденный лимонад. Так что Шарлотта, наверное, ответила правильно.
Она лихорадочно подыскивала какую‑нибудь интеллигентную тему для беседы. Она не знала, о чем сейчас сплетничают в обществе, – для этого у нее не было возможностей, да и сплетничать она не любила. Обсуждать политику женщинам не положено, а с наиновейшими модными фасонами она также не знакома. Не хотела Шарлотта обсуждать и последние деяния Палача. А в театре или на концертах она не была вот уже несколько месяцев.
– Как ваша рука? Надеюсь, ожог уже заживает, – сказала Шарлотта, чтобы заполнить паузу.
– Да, конечно, – ответила Мина, удивленно подняв брови, словно не ожидала такого скорого заживления. – Все идет гораздо быстрее, чем я думала. Наверное, ваша быстрая реакция помогла мне избежать более долгих болезненных ощущений.
Шарлотта с облегчением вздохнула.
– Я знаю, что холодная вода облегчает боль, да и явного следа не остается. Вы согласны, мистер Митчелл?
– Полагаю, что должен согласиться, миссис Питт, – отвечал он, улыбаясь. – Хотя, по правде говоря, у меня небольшой опыт по части домашних травм.
– Но может быть, вы имели дело с ожогами не домашнего происхождения? – с упорством наседала она слегка дрожащим голосом.
Он улыбнулся шире.
– О да. Я как‑то случайно вылечил солнечный удар холодной водой.
– Солнечный удар? Как интересно, – она кинула на него восторженный взгляд, словно они обсуждали самую увлекательную тему на свете. А какие у него замечательные голубые глаза!
Барт скромно отвел взгляд и стал рассказывать о своих африканских путешествиях, о том, как обгорел на солнце и упал с лошади, пересекая вброд широкую реку, и как прикосновение холодной воды облегчило боль от ожога и позволило избавиться от дурноты, которую он чувствовал из‑за жары. Это была забавная история, и рассказывал он живо и смешно. Шарлотте не надо было притворяться заинтересованной.
Горничная принесла восхитительный лимонад, и Шарлотта продолжала расспрашивать Митчелла о житье‑бытье в Африке. Тот с удовольствием отвечал. Мина сидела на диване, выпрямившись, сложив руки на коленях, слегка улыбаясь и чувствуя себя легко и свободно.
Но время шло, а Шарлотта еще не узнала ничего из того, что требовалось. Если Барт Митчелл – любовник Далси, значит, он очень хорошо умеет маскировать свои чувства. Но чем больше она узнавала о нем из его рассказов, тем больше готова была поверить, что подобная скрытность была для него естественна и необременительна. Он ни за что не предал бы женщину, которую любил, – ни намеренно, ни бездумно, ни из‑за потери самообладания.
С каждой минутой Шарлотта чувствовала себя все более глупо и неудобно. Надо надеяться, у Эмили дела идут получше… Нет, она любой ценой должна узнать правду, так что смелее вперед. Надо хотя бы попытаться!
– А вы давно вернулись из Африки, мистер Митчелл? – спросила она, наивно раскрыв глаза. Вообще‑то флиртовать с ним не так уж сложно, как могло показаться вначале. При ближайшем знакомстве он, оказывается, очень любезен и очень привлекателен внешне.
– Я здесь с осени прошлого года, миссис Питт.
– О, уже довольно долго…
Слова эти вырвались невольно. Шарлотта помолчала, надеясь, что он не услышал нотку разочарования, которая прозвучала в них. Вообще‑то для некоторых это не очень длительный срок, чтобы влюбиться. Но она бы так долго не выдержала. Барт Митчелл тоже не производил впечатление человека, которому нужно не меньше полугода, чтобы увлечься.
– Вам нравится лондонское общество или после ваших приключений оно для вас слишком пресное? – Это был не очень удачный вопрос: на него мог быть получен лишь нейтрально‑вежливый ответ. – О, прошу прощения, – заторопилась она, – ведь вы можете ответить формально. Однако, пожалуйста, скажите искренне, хватает ли вам здесь чувства опасности и каждодневной новизны? – Шарлотта говорила очень быстро и никак не могла взять более умеренный тон. – Того, что взывает к воображению и мужеству, к вашей способности переносить трудности и находить свой собственный выход из всяких неприятностей и неудач?
– Дорогая миссис Питт. – Митчелл улыбался с явно заинтересованным видом. – Уверяю вас, что в мои намерения отнюдь не входит отделываться формально‑вежливым ответом. Я не считаю вас женщиной, которая проводит все дни в праздной болтовне. Напротив, я думаю, что вы и слова не скажете наобум.
Шарлотта чувствовала, как у нее горит лицо. Дай бог, чтобы он не догадался, насколько сейчас близок к истине!
– О, – ответила она беспомощно, – я… э…
– А чтобы ответить на ваш вопрос, скажу, что, конечно, в Африке было многое, чего мне здесь иногда недостает. Лондон действительно кажется мне чересчур пресным и, как бы это выразиться, ручным, но часто бывает и так, когда, глядя на зелень садов и свежесть весенних цветов, на прекрасные здания, зная, что за этими фасадами течет стабильная и цивилизованная жизнь, видя, как много в них красоты и достижений человеческого разума, я чувствую восхищение и радость оттого, что я здесь.
Шарлотта потупила глаза.
– А вы вернетесь в Африку, мистер Митчелл?
– Возможно, когда‑нибудь и вернусь, – ответил он беззаботно.
– Но в ваши ближайшие планы это не входит? – Она затаила дыхание, ожидая ответа.
– У меня нет никаких ближайших планов, – ответил Барт, забавляясь разговором.
– Ну, конечно же, – проникновенно ответила Шарлотта. – Миссис Арледж будет так рада. Но вряд ли вы оставили бы ее по собственной воле…
Она исследовала его лицо мгновенным, цепким взглядом. Но на нем не отразилось ни малейшего сознания вины или смущения, только полнейшее непонимание.
– Прошу прощения? – переспросил он, слегка нахмурившись.
Никогда еще в жизни Шарлотта не чувствовала себя в столь глупом положении. Она бессовестно флиртует с безупречно порядочным человеком и болтает бог знает о чем, словно голова у нее набита опилками; а теперь вот не знает, как по возможности элегантно выпутаться из создавшегося положения.
– О, – сказала она, в отчаянии подыскивая слова, – боюсь, что я не так выразилась. Боюсь, что совершенно была введена в заблуждение чьими‑то словами. Пожалуйста, извините. – Она не смела взглянуть на него и на некоторое время совершенно забыла о присутствии Мины.
Но Митчелл не хотел позволить ей так легко увильнуть от ответа.
– Миссис Арледж? – переспросил он.
– Да… я… – Она замолчала. Ей нечем было объяснить свое любопытство.
– Но миссис Арледж кажется женщиной с немалым чувством собственного достоинства, – продолжал Барт. – Хотя я знаком с ней очень поверхностно. В сущности, я и видел ее впервые на заупокойной службе. А вы хорошо с ней знакомы?
– Нет! У меня создалось такое впечатление, что вы… но нет, речь шла о ком‑то другом. Должна признаться, я не очень внимательно прислушивалась к разговору и, очевидно, что‑то недопоняла. Извините, пожалуйста. – Шарлотта наконец осмелилась взглянуть ему прямо в глаза. – Пожалуйста, забудьте о том, что я сказала. Все это так нелепо.
– Ну, разумеется, если вам угодно.
– Выпейте, пожалуйста, еще лимонада, – предложила Мина, впервые нарушив молчание с тех пор, как разговор коснулся Африки. Она внимательно прислушивалась к их беседе, но не приобщалась к ней. Сейчас хозяйка дома приглашающим жестом подняла серебряный кувшин.
– Нет, благодарю, вы очень добры, но мне надо ехать. – Шарлотта поднялась с места скорее поспешно, чем грациозно. Она жаждала бежать отсюда. – Я не хочу слишком затягивать этот прекрасный визит, чтобы вам не надоесть. Большое спасибо, что приняли меня столь любезно, хотя я приехала без предупреждения и приглашения. Я просто хотела подтвердить, что ваш совет насчет обоев был в высшей степени удачен и я вам искренно обязана.
– Ну, это пустяк, – отмахнулась Мина, – я в восторге, что вы довольны результатом.
– Возможно, несколько позже вы будете так любезны навестить нас? – Шарлотта протянула Мине новую визитную карточку с только что отпечатанным адресом. И только когда Мина ее взяла, она вдруг вспомнила, что, по всей вероятности, они с Томасом в своем новом доме не задержатся. Если только им вдруг повезет и они разгадают тайну преступления…
– А может быть, вы нас опять посетите, миссис Питт? – спросил Барт, искренне улыбаясь.
– Благодарю, – приняла Шарлотта это предложение, но про себя поклялась, что ноги здесь ее не будет. – Надеюсь на будущую встречу!
Она быстро выскочила в холл и из двери, которую открыла горничная, почти с неприличной поспешностью направилась по тропинке к улице и вскочила в первый же омнибус.

Эмили, напротив, не испытывала никакой нерешительности и трепета, разыскивая Лэндона Харлвуда, хотя это и потребовало некоторой изобретательности. Узнав о его местонахождении, она облачилась в сшитое по самой последней моде белое муслиновое платье с голубым дельфтским узором, с пышными плечами и широкими рукавами, надела замечательную шляпу с высокой тульей и одиноким страусовым пером на полях и велела заложить экипаж.
Чтобы поймать Харлвуда, надо было быть в высшей степени точной. И ей пришлось ждать в карете, мешая дорожному движению, пока она не увидела, что он выходит из своего служебного помещения в Уайтхолле и направляется к Трафальгар‑сквер. По счастью, стояла чудесная весенняя погода и было приятно пройтись.
Эмили вышла из экипажа без помощи несколько удивленного кучера и поспешила вслед своей добыче.
– Мистер Харлвуд! – воскликнула она радостно, когда оказалась в десяти шагах от него. – Как приятно вас встретить!
Тот очень удивился и даже вздрогнул от неожиданности. Очевидно, ум его был занят государственными проблемами, которые он только что обсуждал или предполагал обсудить в ближайшем будущем. Да и трудно было ожидать, что встретишь кого‑нибудь из светских знакомых днем, да еще в деловом центре города.
– Добрый день, миссис Рэдли, – ответил он удивленно, приподнял шляпу и остановился, немного отойдя в сторону, чтобы не мешать прохожим. – Как поживаете?
Эмили обворожительно улыбнулась.
– О, я отлично себя чувствую, спасибо. Какой прекрасный день, правда? В такую погоду чувствуешь в себе необъятный оптимизм, не так ли?
– Да, конечно, – согласился он любезно. – И у вас есть все основания для оптимизма. Такая замечательная победа на выборах, и она тем слаще, что была неожиданной – по крайней мере, для некоторых.
– О да! Боюсь, что я сама сначала не верила в ее возможность. Я, конечно, должна была больше полагаться на удачу, правда?
Харлвуд улыбнулся.
– События показали, что вы могли на нее рассчитывать, но думаю, что гораздо разумнее и мудрее быть не слишком уверенным вначале, чтобы сильнее радоваться потом. Это лучше, чем наоборот.
– О, конечно. Боюсь, бедняга мистер Эттли еще не смирился со своим поражением. Вот почему необходимо вести себя очень сдержанно и скромно, вы согласны? Наверное, секрет успеха в нашей жизни зависит от способности сдерживать свои эмоции. – Это прозвучало скорее как вопрос, и Эмили взглянула на своего собеседника, невинно распахнув глаза.
– Полагаю, вы правы, – ответил Лэндон, помедлив, не совсем уверенный, что она имеет в виду только Эттли. Он почувствовал скрытый намек в ее словах, а также то, что с ее стороны это не просто беспредметное житейское наблюдение.
– Одно дело – быть уверенным, и совсем другое – вести себя с величайшей скромностью, – наклонила она головку с легкой, но всепонимающей улыбкой. – Вот, например, любовные романы: они должны сохраняться в строгой тайне.
Вид у него был немного смущенный, но она не знала отчего: то ли это ощущение вины, то ли просто замешательство от ее довольно бестактного замечания.
– Мне кажется, миссис Арледж очень хорошо держится на людях после такого ужасного несчастья. Как вы думаете? – не отступала Эмили. – Это случилось в такое трудное для нее время… Но я уверена, что, будучи воплощением здравого смысла и скромности, вы сможете утешить ее самым лучшим образом.
Харлвуд сильно покраснел и судорожно вцепился в набалдашник палки. Когда он ответил, голос его звучал довольно хрипло.
– Да… совершенно верно. Делается все, что возможно.
Ответ был явно неудачен, и они оба это понимали. Его вдруг вспыхнувший взгляд ответил ей лучше всяких слов.
– Но я не хочу вас задерживать, мистер Харлвуд, – любезно сказала Эмили. – Уверена, что у вас есть какое‑то важное дело, и вы уже и так уделили мне много времени. Желаю удачного дня. Было очень приятно встретиться с вами.
И с чарующей улыбкой, лучась невинной радостью от столь приятной беседы, она ускользнула прочь и перешла через улицу к ожидавшему ее экипажу и кучеру, который даже не трудился понимать, что это взбрело в голову его хозяйке.

– А что мы будем делать теперь? – нетерпеливо спросила Эмили, слегка сдвинув брови.
Они с Шарлоттой уединились в ее будуаре, в Эшворд‑хауз. Это было лучше, чем сидеть в гостиной, потому что хотя, как они полагали, Джек сейчас в Палате общин, он может скоро вернуться, и ему совершенно незачем слышать этот разговор, даже частично. Соответственно, и Шарлотта проинструктировала Грейси, сообщив, что не знает, когда вернется, так что пусть та сама накормит детей ужином и уложит их спать, а если хозяин придет домой раньше, пусть скажет, что хозяйка ушла с визитом к Эмили и может даже остаться у нее ночевать. Обычно Шарлотта никогда не отсутствовала в такое время дня, но ничего не поделаешь. Но если она могла объяснить Грейси причины своего поведения, то Эмили не могла допустить, чтобы ее слуги хоть что‑нибудь подозревали. Они все были под большим впечатлением от победы Джека на выборах, и их лояльность по отношению к ней заметно выросла.
– Мы должны теперь найти улики, если они существуют, – ответила Шарлотта.
– Они должны быть обязательно, ведь правда?
– Но только в том случае, если это сделал кто‑то из них. Если они не виноваты, улик нет.
Но Эмили отклонила это предположение:
– Нет, давай даже не думать о такой возможности. Как ты представляешь себе ход событий? Я хочу сказать: как она это сделала, если это она?
Шарлотта несколько минут размышляла.
– Ну, знаешь, не так уж трудно ударить кого‑нибудь по голове, если этот человек тебе доверяет и не ожидает ничего недоброго. И, очевидно, ты с этим человеком всегда любезна и предупредительна…
– Но тебе надо еще куда‑нибудь заманить этого человека, – ухватилась за ниточку Эмили. – К тому же взрослого мужчину, особенно в бессознательном состоянии, даже если он худ, очень трудно куда‑нибудь перенести. Скажи на милость, каким же образом она могла доставить его к оркестровой площадке в парке?
– Ну, подожди, не спеши, – упрекнула ее Шарлотта. – Давай все постепенно. Ведь мы еще не ударили его по голове.
– Ну, так давай, чего ты ждешь?
– Но сначала его надо увести в подходящее для этого место. Это требует предварительного планирования. И время должно быть выбрано точно. Нам ни к чему, чтобы он несколько часов лежал там, где не нужно.
– А почему? – немедленно возразила Эмили. – Какое это имеет значение?
– Имеет, и большое. Вокруг слуги. Как ты им объяснишь свое…
– Ладно, – перебила Эмили. – Понимаю. Значит, это все должно совершиться после того, как слуги уйдут спать, или в таком месте, где они не бывают. Может, это где‑нибудь в саду? После заката садовник там уже не работает. А может быть, это оранжерея или теплица?
– Прекрасно, – согласилась Шарлотта. – Но как можно уговорить человека пойти в оранжерею, когда уже стемнело?
– Ну, что‑то такое показать ему…
– Или, может быть, сказав, что послышался какой‑то шум?
– Но в таком случае можно послать лакея, чтобы тот выяснил, в чем дело.
– Да, конечно. Но у меня нет лакея.
– И оранжереи тоже.
Шарлотта с легким сожалением вздохнула. Если бы они смогли остаться в новом доме, она и оранжерею соорудила бы. И со временем даже смогла бы, наверное, завести слугу‑мужчину. Но сейчас все это было далеко от реальности.
– Значит, тогда нужно заманить его в оранжерею, – рассуждала Шарлотта, – сказав, что там есть что‑то особенное. Например, цветок, который распускается только ночью и замечательно пахнет.
– Но если ты собираешься убить мужа, разве могут быть с ним такие идиллические отношения? – съехидничила Эмили.
– Значит, по какой‑то другой причине. Не знаю… может быть, показать, что не так сделал садовник? Что‑нибудь такое, из ряда вон выходящее, из‑за чего надо поговорить с ним серьезно или даже получить разрешение уволить его и нанять кого‑нибудь другого?
– Хорошо. Ты уводишь его в оранжерею, предлагаешь на что‑то посмотреть, он наклоняется, и ты тем, что попалось под руку, но очень тяжелым, изо всех сил ударяешь его по голове. Во всяком случае, в оранжерее много инструментов, которые можно использовать для этого. Что потом?
– Оставляю его, – думала Шарлотта вслух, – до самой полуночи, а потом возвращаюсь и отрезаю голову…
– А для этого переоденешься соответствующим образом.
– Переоденусь?
– Во что‑то, на чем незаметна кровь.
– О, – Шарлотта брезгливо сморщилась, но она понимала, что данное замечание в высшей степени уместно. – Да, конечно. И это должно быть нечто такое, что потом можно выбросить или отстирать.
– Но что? Что можно отстирать, чтобы не оставалось следов крови?
– Кожаные рукавицы? – с сомнением предположила Эмили. – Но зачем ей вообще нужны рукавицы? Это не такая вещь, что нужно иметь в гардеробе. У меня нет ничего подобного.
– Но может быть, это рукавицы садовника – и потом она могла под его видом пройти через парк… Точно! – воскликнула Шарлотта. – Тогда заметили, что какой‑то садовник шел по дорожке парка и катил тачку! Эмили, может, это и был Палач, который вез в тачке тело Эйдана Арледжа из его дома на оркестровую площадку?
– Но кто это был? Далси или Лэндон Харлвуд? – спросила Эмили.
– Неважно, – ответила быстро Шарлотта. – Но если это был Харлвуд, он не мог сделать это без ее ведома. Значит, она так и так виновата. Арледжа могли убить в его собственной оранжерее и отвезти в парк в его же собственной тачке!
– Но, значит, мы должны это доказать. – Эмили встала. – Что пользы знать, если мы не можем подтвердить свое знание?
– Но это и не знание, а лишь догадка, – возразила Шарлотта, тоже вставая с места. – Прежде всего, мы должны доказать это самим себе. Мы должны найти место убийства. Там может еще остаться кровавое пятно, если знать, куда смотреть.
– Но полагаю, Далси вряд ли пригласит нас на экскурсию в свою оранжерею, если это она отрезала голову мужу, не так ли? – ответила Эмили.
– Нет, конечно, не пригласит. – Шарлотта глубоко вздохнула и перешла в наступление: – Мы должны пойти туда ночью, когда она не будет об этом знать.
– Вломиться в чужой дом? – Эмили не верила ушам, голос у нее стал тонким и пронзительным. Но очень скоро выражение ужаса исчезло, уступив место предвкушению опасности и волнующего приключения. – Только мы вдвоем? Тогда надо идти сегодня ночью. Мы не можем терять времени.
Шарлотта едва не задохнулась.
– Да, сегодня ночью. И мы пойдем отсюда, как только… ну, примерно в полночь, наверное? – и вопросительно взглянула на Эмили.
– Но в полночь слишком рано, она может еще не лечь. Я часто в это время тоже не сплю.
– Но ты не в трауре. А она вряд ли в это время будет где‑то обедать или танцевать.
– Но мы должны уйти самое раннее в час ночи.
– Да, но… Я не решусь тогда вернуться домой так поздно. Томас…
– Ну, конечно, нет, – согласилась Эмили. – Мы должны идти отсюда и сюда же вернуться. Мне тоже будет непросто объяснить Джеку свое отсутствие. Он с ума сойдет. Мы должны будем уйти отсюда пораньше и где‑то подождать до часу ночи.
– Но где? И как одеться? Одежда должна быть соответствующей. И нам не надо взламывать дверь дома в буквальном смысле слова. Все, что нам нужно, должно быть в оранжерее или в сарае садовника. Однако понадобится какая‑нибудь лампа. Хорошо бы у нас был фонарь, как у полицейских…
– У нас нет времени его раздобыть, – возразила с сожалением Эмили. – Я возьму каретный фонарик, он сойдет.
– А как мы туда доберемся? Вряд ли можно просить твоего кучера отвезти нас.
– Он может доставить нас куда‑нибудь поблизости. Это просто. У меня есть знакомые, кто там живет. Я скажу, что мне надо их навестить.
– Ну да, в час ночи, одетая, словно для тайного дела, – невольно хихикнула Шарлотта.
– Ах, да, – и Эмили закусила губу. – Не выйдет. Тогда скажу, что моя знакомая внезапно заболела, и оденусь как обычно, только под платьем будет соответствующая одежда. А сверху на платье накину шаль. И ты оденься так же. – И прежде чем Шарлотта успела возразить, прибавила: – Я тебе что‑нибудь найду. Мы возьмем платье у моей горничной. У них одежда из грубых темных тканей, она прекрасно подойдет… Ладно. Нам еще надо все это как следует продумать и обставить. – Она бросила на сестру испуганный, но взволнованный предстоящим приключением взгляд.
С бьющимся сердцем Шарлотта последовала за Эмили.

В пять минут второго сестры, переодетые в темные шерстяные платья, в шалях, накинутых на голову (Эмили особенно постаралась, чтобы скрыть платиновый блеск своих волос), пробрались к саду возле дома Далси Арледж. Каретный фонарик они еще не зажгли – было достаточно уличных ламп; кроме того, они очень боялись, что их кто‑нибудь заметит.
– Следующая дверь, – прошептала Шарлотта. – У меня с собой нож и вилка на случай, если она заперта.
– Вилка? – удивилась Эмили.
– Кухонная. Ну, знаешь, чтобы пробовать, готово ли кушанье.
– Нет, не знаю. Я же не готовлю. А ты можешь ею пользоваться?
– Ну, конечно, могу. Это так просто – ткнуть, и всё.
– И можно открыть дверь? – удивилась еще больше Эмили.
– Да нет, конечно, дурочка. Ею пробуют, готово мясо или пирог.
Эмили хихикнула, Шарлотта фыркнула от волнения и тоже засмеялась.
Дойдя до садовой двери, они увидели, что та действительно заперта на засов, так что Эмили пришлось зажечь фонарик и держать его, повернувшись спиной к Шарлотте, и глядеть в оба, нет ли кого на дороге, в то время как Шарлотта, аккуратно орудуя вилкой, наконец сумела нащупать ею очень простую задвижку. Эмили сразу же пригасила фонарик, они отодвинули засов и цепочку и отворили дверь.
Облегченно вздохнув, женщины проскользнули внутрь, плотно притворив ее, чтобы не вызвать подозрений.
Шарлотта огляделась. Очень темно. Садовая стена была достаточно высока, чтобы сюда не проникал свет уличных фонарей. Небо было почти сплошь затянуто плотными облаками, так что бледная луна в третьей четверти отбрасывала только слабое мерцающее сияние.
– Ничего не вижу, – прошептала Эмили. – В такой темноте мы не сумеем найти даже оранжерею, не говоря уже о кровавых пятнах.
– Нет, мы найдем оранжерею, – ответила Шарлотта, – а там опять зажжем фонарик.
– Как ты думаешь, кто‑нибудь в доме сейчас еще может не спать?
– Тогда не стоит рисковать. Нас сразу же выгонят, еще до того, как мы что‑нибудь обнаружим. И как, скажи на милость, мы объясним здесь наше присутствие? Так что лучше помолчи.
Этот аргумент убедил Эмили. Было даже страшно представить себе такую возможность. У них нет никакого правдоподобного объяснения.
Шарлотта шла впереди. Они осторожно пробирались по узкой, обложенной кирпичами дорожке, поросшей мхом и влажной от росы. Эмили держалась за юбку Шарлотты, чтобы не потеряться в темноте. Потому что вот так потерять друг друга из виду, а потом внезапно столкнуться лицом к лицу – этого нервы просто не выдержат. Кто‑нибудь невольно вскрикнет и всех перебудит.
Налево возвышалась темная громада дома, черневшая на фоне белесых облаков. Впереди они разглядели ломаную линию крыши, и под ней еще одну, изогнутую линию навеса, а на нем сбоку – изящные очертания шпиля, как палец указывающего вверх.
– Оранжерея? – спросила Эмили.
– Нет, зимний сад, – ответила Шарлотта.
– Почему ты так думаешь?
– Шпиль, – прошептала Шарлотта. – На оранжереях шпилей не бывает. Она где‑нибудь там, за углом.
– А ты уверена, что у них есть оранжерея?
– Должна быть. У каждого такого большого дома обычно бывает оранжерея или теплица. Но, как правило, предпочитают оранжереи. И в нашем случае последняя подходит больше.
– Почему?
– Просто его туда легче заманить. Как можно заманить мужа ночью в теплицу?
Эмили нервно засмеялась.
– Не смеши. Но может быть, она повела его в зимний сад? В этаком романтическом порыве. Облачилась в свой лучший пеньюар и увела повздыхать среди лилий…
– Вряд ли. Если ты замужем уже двадцать лет и муж предпочитает мужчин… Проклятье! – Это Шарлотта споткнулась и ушибла ногу о большой декоративный камень.
– Что это? – заволновалась Эмили.
– Да просто камень. Все в порядке, – и она сразу же перешла на прежний, очень осторожный шаг.
Пять минут сестры крались молча. К этому времени они обошли зимний сад и прошмыгнули через открытую террасу к какой‑то темной массе впереди.
– Вот это и есть, наверное, оранжерея, – с надеждой сказала Эмили.
– Или беседка, – прибавила Шарлотта. – Может быть, она тоже подошла бы. Хотя нет. В беседке нет стен и садового инвентаря.
– Не вижу стекол, – сказала тревожно Эмили.
– А я вообще ничего не вижу, – ответила Шарлотта.
– Если бы там было стекло, мы бы увидели отблеск света, – прошипела Эмили. – Сейчас уже, кажется, не так темно.
Шарлотта остановилась и медленно повернулась, чего Эмили не ожидала и натолкнулась на нее.
– Предупреждай заранее! – огрызнулась она.
– Извини… Смотри‑ка! Что‑то блеснуло. Там стекло. Это, наверное, оранжерея.
Не дожидаясь ответа, Шарлотта двинулась в другом направлении. Через несколько минут они оказались возле небольшого строения, чьи тусклые стекла отражали капризное сияние луны и были какого‑то водянистого, расплывчатого цвета, напоминающего дымчатый шелк.
– Она заперта? – спросила Эмили.
Шарлотта протянула руку и попробовала дверь. Та подалась, однако скрипнули несмазанные петли. Эмили едва не вскрикнула, но вовремя зажала рот.
– Фонарь! – приказала Шарлотта.
Войдя, она подняла его повыше и держала, пока Эмили снова его не зажгла. Теплый свет озарил оранжерею изнутри. Это было небольшое помещение, предназначенное для выращивания ранних цветов и овощей. На полках стояли ящики с салатом и златоцветом, дельфиниумом и рассадой шпорника. На другой полке было несколько горшков с геранью.
– Свети на пол! – прошипела Эмили. – Не глазей по сторонам!
Шарлотта опустила фонарик на два фута над деревянными мостками, на которых они стояли.
– Ничего не вижу, – разочарованно сказала Эмили. – Просто утрамбованная земля. Сдвинь фонарь немного в сторону.
Шарлотта протянула его подальше, осторожно держа, чтобы случайно не выронить. И зацепила краем юбки цветочный горшок, который с глухим стуком упал.
– Ах! – едва подавила крик Эмили.
– Ш‑ш‑ш, – прошипела Шарлотта и протянула руку с фонариком еще дальше. И тогда они увидели это: длинный темный потек на земляном полу у дальней стены.
Эмили наклонилась и стала его тщательно рассматривать.
– Но это может быть что угодно, – сказала она разочарованно. – Смотри! – Сверху нависала полка с банками и бутылками, в которых были химикалии, удобрения, креозот и яды для гусениц и муравьев.
– Это, наверное, пятно от креозота, – осторожно предположила Шарлотта. – Хотя и необязательно. Если бы у меня были вокруг пятна крови, я бы тоже замазала их, чтобы стало незаметно, каким‑нибудь сильнодействующим средством. Дай‑ка мне вон тот совок!
– Что ты собираешься делать? – спросила Эмили, подав его сестре.
– Копать.
Несколько минут Шарлотта сосредоточенно скребла жесткую почву, осторожно снимая верхний слой, пропитанный креозотом. Под ним показался другой, и пахнул он, когда она поднесла немного земли к носу, совсем иначе. В этом запахе не было ничего острого и ядовитого. Он был затхлый и чуть‑чуть сладковатый.
– Кровь? – спросила с любопытством Эмили.
– Наверное, – Шарлотта медленно поднялась с колен, лицо ее побледнело. – А теперь надо отыскать тачку. Пойдем. Наверное, в такое время года ее держат снаружи.
Очень осторожно, опустив фонарик и наполовину прикрыв его шалью, они на цыпочках вышли из оранжереи, осторожно притворили за собой дверь и снова оказались в саду.
– Подними фонарь повыше, – с беспокойством сказала Эмили. – Ведь иначе мы ничего не увидим.
Шарлотта послушалась.
– Но где можно держать тачку? – спросила она задумчиво и так тихо, что сестра едва ее расслышала. – И рукавицы. Интересно, где они?
– А может, она их сожгла? – предположила Эмили. – Я бы обязательно так сделала.
– Но только в том случае, если бы у тебя была в саду печь и ничего не заметили бы слуги. Кожаные рукавицы горят с ужасным смрадом. Да и не думаю я, что у нее были такие. Это, наверное, рукавицы садовника. Он бы стал их искать. Нет, она тщательно все отмыла и водворила на место. Где‑то здесь должен находиться сарайчик для лопат, грабель и тому подобного… – Шарлотта огляделась вокруг, подняв повыше фонарик.
– Вон он! – зашипела Эмили. – Убавь свет! Кто‑нибудь увидит! Пойдем. Быстрей!
Они осторожно прокрались в темноте, стараясь ни за что не задевать, к сараю, который тоже, по счастью, был не заперт. Войдя, они поставили фонарь на скамейку, но необходимости в этом не было – они сразу же увидели тачку, а около нее, на гвозде, висели кожаный фартук и рукавицы.
Эмили легонько вскрикнула от страха, и Шарлотта вздрогнула, ужаснувшись тому, что они сейчас видят. Очень осторожно, с безумно забившимся сердцем, отчего, казалось, у нее содрогается все тело, Шарлотта протянула руку и провела по дереву тачки.
– Влажная? – спросила Эмили.
– Ну конечно, нет, – ответила Шарлотта, – но она вся в пятнах. Наверное, тоже креозот. – Она подошла к фартуку и посветила. – В швах что‑то есть… Уверена, это кровь.
– Тогда скорей! – прошептала тревожно Эмили. – У нас уже достаточно улик. Давай уйдем, прежде чем нас схватят.
Обрадованная, Шарлотта отошла от стены, задев шалью тачку, и отшатнулась от нее в испуге.
Выйдя, они уже хотели было потушить огонь, опять обойти зимний сад и пробежать к садовой стене, как вдруг в десяти шагах увидели свет другого фонаря.
И застыли на месте.
– Кто идет? – спросил громкий мужской голос. – Стойте, или будет хуже!
– О господи! – простонала Эмили. – Это полиция!
– Но мы скажем, что мы нашли! – сказала храбро Шарлотта, хотя ноги у нее подкосились и она почувствовала тошноту. Какое‑то мгновение ноги были словно ватные, отказываясь подчиняться.
Эмили попыталась что‑то сказать, но ничего членораздельного у нее не получилось.
Полицейский был уже почти рядом. Сестры ясно видели фуражку и блестящие пуговицы. Он поднял фонарик «бычий глаз» и, не веря собственным глазам, уставился на них.
– Вот это да! Что же мы такое имеем! Две служанки пришли воровать салат? А?
– Нет, конечно, – ответила Шарлотта, собрав все свое мужество и достоинство, что было весьма трудно. – Мы…
Эмили внезапно пришла в себя и сильно толкнула ее в бок.
Шарлотта невольно вскрикнула и выругалась.
– Ну‑ну, не надо выражаться, мисс, – спокойно произнес полицейский. – Кто вы и что здесь делаете? Я должен отвести вас в участок. Вы ведь не здешние. Я знаю всех служанок миссис Арледж, а вы обе к ним, по‑моему, не относитесь.
Делать было нечего.
– Но мы не служанки, – сказала наконец, отдышавшись, Шарлотта. – Мой муж – суперинтендант Томас Питт с Боу‑стрит. А это – моя горничная.
Незачем было вовлекать Эмили, по крайней мере, сейчас. Шарлотта скорее почувствовала, чем услышала, как Эмили с облегчением вздохнула.
– Ну‑ну, мисс, какие глупые сказки вы рассказываете, они вам не помогут, – ответил все же несколько удивленный полицейский.
– Мы находимся на месте преступления. Здесь произошло убийство, – яростно возразила Шарлотта. – В оранжерее есть пятна крови, и если вы тот же час не вызовете суперинтенданта Питта, то совершите непростительное упущение.
– Да он сейчас дома, в своей постели, – возразил полицейский.
– Конечно. Но он живет в доме номер двенадцать, Гордон‑сквер, Блумсбери. Пошлите за ним! – властно приказала Шарлотта. – Кроме того, здесь, в доме, есть, наверное, телефон.
– Не знаю, можно ли…
Но больше он ничего не успел сказать, потому что в доме показался свет. Кто‑то открыл кухонную дверь.
– Что происходит? – грозно спросил мужской голос. – Кто здесь?
– Полиция, – ответил авторитетно полицейский. – Это полицейский Вудро, сэр. Я только что поймал двух воровок в вашем саду.
– Мы не воровки, – прошипела Шарлотта.
– А вы помолчите. – Полицейскому Вудро стало как‑то не по себе. Ну и дурацкое положение… – Нет причины беспокоиться, сэр. Всё в порядке, и скажите миссис Арледж, что волноваться незачем. Я обо всем позабочусь.
– Ничего подобного! – возразила в отчаянии Шарлотта. – Мы не воры. Пошлите немедленно за суперинтендантом Питтом. – Она почти задыхалась от волнения. Сейчас или никогда! Все теперь повисло в воздухе: карьера Питта, их новый дом… – Здесь… здесь совершено преступление! Убийство!
– Убийство! – Дворецкий в ночной рубашке вышел наконец из двери, все еще держа фонарь в руке. – А кто убит?
– Мистер Арледж, болван! – крикнула вне себя от бешенства Шарлотта. – Он был убит в своей собственной оранжерее, и в тачке его тело перевезли в парк. А теперь пошлите за полицией! У вас есть это новое устройство, которое называется телефоном?
– Да, мэм.
– Тогда воспользуйтесь им. Позвоните в Блумсбери по номеру один‑два‑семь и вызовите суперинтенданта Питта.
– Подождите, одну минуту… – начал Вудро, но дворецкий уже повернулся и вошел в дом. Исполнить приказание, отданное столь решительно, было лучше, чем стоять в одной ночной рубашке на ступеньках дома и препираться на холоде с полицейским. Он знал Питта по имени, хозяйка всегда вежливо его принимала. Пусть он и разберется с этой странной ситуацией.
– Вы не должны были так поступать, – сердито сказал Вудро.
Наверху в доме зажегся свет.
– Вот, смотрите, что вы наделали, – продолжал он. – Разбудили несчастную миссис Арледж… Как будто и так ей не хватает горя из‑за смерти мужа.
Не обращая на него внимания, Шарлотта туже закуталась в шаль. Теперь, когда они уже не занимались поисками, она почувствовала, что мерзнет.
Эмили стояла рядом, дрожа. Она даже не смела представить себе, что скажет Джек, когда обо всем узнает. Она почти не надеялась, что обман Шарлотты не раскроется.
Но последняя надежда исчезла, когда в доме повсюду зажглись огни и спустя мгновение Далси Арледж сама появилась на пороге кухни в роскошном голубом халате с распущенными по плечам каштановыми локонами.
– Что происходит? – спросила она с вежливым удивлением. – Вы обнаружили вторгшихся в дом посторонних, констебль? Я правильно поняла?
– Верно, мэм, – и Вудро выступил вперед, таща за собой Шарлотту и Эмили.
Эмили низко опустила голову, но Далси и так не узнала бы ее в подобном платье, да еще и неверном свете «бычьего глаза».
– Женщины? – не веря глазам, переспросила Далси. – Да, действительно женщины.
– Женщины, женщины, мэм, – подтвердил Вудро. – Наверное, залезли, чтобы поживиться зеленью. Не беспокойтесь, мэм. Я их заберу с собой, и вам ничего не надо будет делать, только подать на них в суд. Ну, пошли. – И он толкнул Шарлотту в спину гораздо менее любезно, чем раньше. Очевидно, его терпение лопнуло, и он принял решение. Спокойствие и уверенность в себе, свойственные Далси, рассеяли все его сомнения.
– Шарлотта! – воскликнула в некоторой панике Эмили. – Придумай хоть что‑нибудь! Ведь не только у Томаса рухнет карьера, но и у Джека тоже!
В такие отчаянные моменты нужны чрезвычайные меры. И Шарлотта открыла рот и издала ужасающий вопль.
– Господи боже ты мой! – Вудро отскочил и выронил фонарь. Тот упал и покатился по земле к кирпичному бордюру на дорожке. Шарлотта опять закричала, и наградой ей были вздернутые в доме шторы и звук голосов.
– Зачем ты это делаешь? – прошипела Эмили, разозлившись.
– Надо побольше свидетелей, – сказала Шарлотта и снова завизжала.
Вудро выругался и нагнулся за фонариком.
– Немедленно прекратите! – приказала Далси. – Вы перебудите всех соседей. Что с вами? Сейчас же замолчите!
Эмили уже хотела бежать, оставив сестру в одиночестве.
Шарлотта подошла к Далси в освещенное пространство, и как раз в эту минуту из‑за ее спины тревожно выглянул Лэндон Харлвуд. Волосы у него были в беспорядке, а из‑под халата виднелась ночная рубашка.
– Ты не пострадала? – спросил он, волнуясь.
Но она так и застыла на месте; кровь отхлынула у нее от лица, и оно стало пепельно‑серым.
Харлвуд проследил за ее взглядом и увидел Шарлотту, но не узнал ее.
– Что случилось? В чем дело? Что‑нибудь серьезное?
– Все в порядке, сэр, никто не пострадал, – ответил Вудро, и впервые за все время в его голосе послышалось сомнение. Он знал, что бывают всякие скандальные истории, но столкнуться с такой ситуацией в доме миссис Арледж – это совершенно сбивало с толку. – Эта женщина, – и он показал на Шарлотту, – эта женщина закричала, но честное слово, я ее не трогал.
Харлвуд поглядел в указанном направлении и увидел молодую женщину в платье горничной, растрепанную, с выпачканными руками, от которой пахло креозотом. Он перевел взгляд на Эмили, на которую теперь тоже падал свет.
– Миссис Рэдли… – Он побледнел и понял, на что смотрела Далси.
– Не могу даже вообразить, миссис Рэдли, что заставило вас вторгнуться в мой сад ночью, – сказала она дрожащим голосом, стараясь, однако, держаться холодно. – Я ничем вам не могу помочь. Вы, наверное, с ума сошли. Возможно, на вас повлияли роды, а потом волнения на выборах подорвали ваше здоровье. Ваш муж…
– Сюда едет полиция! – решительно прервала ее Шарлотта.
– Но полиция уже здесь, – заметила Далси.
– Я имею в виду суперинтенданта Питта, – сказала Шарлотта и откинула волосы, упавшие на глаза. – Мы нашли место, где был убит мистер Арледж. Там, на земле, остались пятна крови, несмотря на то что вы пытались замазать их креозотом. И мы нашли также тачку, в которой вы отвезли его тело в парк, отрезав ему голову.
Далси хотела было что‑то сказать, но ей изменил голос.
Лэндон Харлвуд, стоявший у нее за спиной, побледнел так, что глаза его казались двумя черными провалами на побелевшем лице.
– А также мы нашли кожаные рукавицы и фартук, – неумолимо продолжала Шарлотта, – которые вы надевали, чтобы не выпачкаться в крови.
– Но это же глупость – так говорить, – выдохнул Вудро. – Зачем миссис Арледж совершать такое ужасное дело? Это подло с вашей стороны.
– Чтобы стать свободной и выйти замуж за мистера Лэндона Харлвуда, теперь, когда он овдовел и тоже свободен. Чтобы отомстить за двадцать лет измены и предательства, – ответила Шарлотта, и голос ее прозвучал в наступившей тишине странно спокойно. – Она воспользовалась преступлением Палача из Гайд‑парка, чтобы таким же образом убить мужа и получить свободу.
Вудро обернулся к Далси. Харлвуд отодвинулся, начиная понимать весь ужас совершившегося. Он чувствовал запах смерти.
Далси метнула на Шарлотту взгляд, полный ненависти, такой злобный, что Эмили отшатнулась, а Шарлотта содрогнулась, как от страшного холода. А потом Далси обернулась к Харлвуду.
– Лэндон! – закричала она, но, увидев его лицо, на котором были написаны ужас, мучительное чувство вины и отвращение, поняла, что все потеряно.
Трудно сказать, что бы она сделала в следующий момент, но неслышно открылась садовая дверь, и Питт, взлохмаченный и полуодетый, стал рядом.
Далси повернулась к нему и хотела что‑то сказать – и не смогла.
На лице Томаса было написано горькое разочарование. Он утратил все иллюзии, возникшие как возвышенное, сладкое мечтание и уничтоженные горькой действительностью. На глазах у Шарлотты восхищение и нежность словно истекли кровью; остались лишь мучительный осадок и крупица жалости, которая не покидала его независимо от того, кто был перед ним, что он преступил и в чем был виноват. И Шарлотта опять содрогнулась, поняв, как глубоко затронула его душу Далси. И как близка она сама была к тому, чтобы безвозвратно утратить его любовь.
– Констебль, отвезите миссис Арледж на Боу‑стрит. Она арестована за убийство Эйдана Арледжа, – тихо сказал Питт.
Вудро едва не задохнулся от волнения.
– Да, сэр. Сейчас, сэр! – и пошел исполнять приказ.
Лэндон Харлвуд стоял, пригвожденный к месту, словно уже пребывал в ином мире, где не было суеты сует и мелочной возни земного существования.
Питт обернулся к Шарлотте и Эмили.
– О тебе позаботится твой собственный муж, – сказал он свояченице. – Слава богу, я не отвечаю за твои поступки. – Затем он обратился к Шарлотте: – А вы, мэм, должны мне кое‑что объяснить. Вам могут предъявить иск за вторжение в пределы частной собственности.
– Но ты же ее поймал! – ответила Шарлотта, не обращая никакого внимания на его слова. – Теперь тебя восстановят в прежней должности?
Несколько секунд Томас мужественно старался сохранять строгий вид – и не смог. Несмотря на все неимоверные усилия, его лицо расплылось в широкой улыбке, свидетельствовавшей, что у него гора упала с плеч.
– Да. Я тоже поймал сегодня кое‑кого. Палача.
– Поймал? – Шарлотте было безразлично, кого он имеет в виду и как тот был пойман. Она бросилась в объятия мужа. – Ты блестящий, ты самый лучший сыщик на свете, я всегда была в этом уверена!
Томас изо всех сил обнял ее и поцеловал в щеку, и в волосы, и в глаза, и, наконец, в губы. Затем протянул руку и привлек к себе Эмили.
– А Джеку мы расскажем? – жалобно спросила она.
– Мы – нет, – невольно рассмеялся Питт. – А ты расскажешь!