Энн Перри
Скандал на Белгрейв‑сквер

Томас Питт – 12

текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6648978
«Энн Перри. Скандал на Белгрейвсквер»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978‑5‑699‑69634‑5

Аннотация 

Начальник полицейского участка на Боу‑стрит Драммонд приехал к своему старому приятелю, лорду Байэму. С собой он взял своего лучшего инспектора Томаса Питта – ибо дело, которым им предстоит заняться, не из простых. Последнее время Байэма шантажировал ростовщик, угрожая обнародовать страшную тайну, связанную с лордом и некоей леди, внезапно покончившей жизнь самоубийством. Но ростовщика кто‑то убил, и теперь Байэм стал одним из наиболее вероятных подозреваемых. Лорд попросил Драммонда защитить свое честное имя и найти убийцу. В поисках улик Питт вышел на странную закрытую организацию, членами которой были и Байэм, и многие другие персоны из высшего общества. А в великосветских тонкостях лучше Томаса разбираются его жена Шарлотта и ее сестра Эмили…

Энн Перри
Скандал на Белгрейвсквер

Моей подруге Кэти Росс

Глава 1

Томас Питт стоял на каменных ступенях, ведущих к реке, и прислушивался к легкому плеску воды о парапет, когда близко проходили груженые баржи, покидавшие лондонский речной порт. Был полдень, час ланча, поэтому в одной руке инспектор держал бумажную упаковку с заливным угрем, а в другой – большой ломоть хлеба, предусмотрительно купленные у лоточников на Вестминстерском мосту. Жаркое летнее солнце жгло лицо, но воздух был свеж и пах морем. Сверху, с набережной, доносились грохот колес и цоканье копыт проезжавших мимо повозок и экипажей. Джентльмены спешили по делам в Сити, а кто и в клуб; дамы выбирали этот час для визитов, обменов приглашениями или последними сплетнями, а также для того, чтобы посудачить о предстоящих светских раутах и развлечениях в новом сезоне.
Ужас, навеянный кошмарными убийствами в Уайтчепеле, постепенно забывался, хотя все еще продолжали нестись упреки в адрес полиции, потерпевшей полное поражение и так и не сумевшей поймать самого кровавого в истории Лондона убийцу или хотя бы установить, кто он. Пресса окрестила его Джеком‑потрошителем. Из‑за той неудачи ушел в отставку главный комиссар полиции. Королева Виктория вот уже двадцать восемь лет продолжала оставаться безутешной вдовой, добровольно заточившей себя в Виндзоре. А в общем и целом дела в стране шли не так уж плохо, и даже наметилось немало добрых перемен. Что касается инспектора Питта, то он никогда еще не был так доволен жизнью. Он нежно любил свою жену и был счастлив с ней, его двое здоровых и веселых детей радовали его, он с удовольствием следил за тем, как они растут, и все это переполняло его отцовской гордостью. Ему везло в работе, он стал неплохо зарабатывать, что давало возможность содержать уютный и удобный дом и время от времени даже баловать ближних и себя – правда, в разумных пределах – некоторыми излишествами.
– Инспектор! – услышал он возбужденный, с легким придыханием голос, а затем чьи‑то шаги. Кто‑то быстро спускался к нему.
– Вы – инспектор Питт, сэр? – громко стуча башмаками по каменным ступеням, окликнул его постовой констебль. – Это вы будете, не так ли? – Констебль остановился и облегченно вздохнул. – Мистер Драммонд послал меня за вами и велел обязательно найти. Ему нужно видеть вас как можно скорее, это так.
Томас неохотно обернулся и посмотрел на вспотевшего, смущенного молодого полицейского, на его разгоряченное лицо и мундир с медными пуговицами, начищенными до блеска. Глаза констебля были полны тревоги – он, видимо, опасался, что не так быстро выполнит срочное задание начальства. Мика Драммонд был самым главным на Боу‑стрит, и к тому же джентльменом, а Питт – инспектором, чью работу наконец начали оценивать по достоинству.
Томас доел остатки заливного, сунул смятый кулек в карман, а хлебные крошки бросил в реку чайкам. Они налетели мгновенно, сверкая на солнце белыми крылами.
– Благодарю, констебль, сейчас иду, – успокоил юношу инспектор. – Он у себя в кабинете?
– Да, сэр. – Полицейский хотел было что‑то еще добавить, но поостерегся. – Да, сэр, у себя, – подтвердил он, следуя за Питтом, уже поднимавшимся по ступеням на набережную.
– Спасибо, можете отправляться на пост, – еще раз поблагодарил констебля Томас и зашагал по направлению к Боу‑стрит. Он решил, что пешком дойдет гораздо быстрее; не стоит тратить время на поиски кэба в таком людном месте, как набережная. Денек выдался отличный, и кругом было немало желающих прокатиться в экипаже, чтобы подышать свежим воздухом.
Наконец инспектор достиг полицейского участка – к великому облегчению дежурного сержанта, увидевшего его еще издали, – не медля, поднялся по лестнице и постучался в дверь кабинета начальства.
– Войдите! – услышал он нетерпеливый голос Драммонда.
Войдя, Питт по привычке плотно прикрыл за собой дверь. Шеф стоял у окна, как всегда безукоризненно одетый с той легкостью и простотой, которая свидетельствует о врожденном вкусе, исключающем какое‑либо щегольство. Его узкое худое лицо выражало волнение и тревогу, была она и в каждом его движении, и в напряженной прямоте осанки.
– А, Питт, очень хорошо, что вы здесь, – приветствовал он инспектора улыбкой, которая тут же сменилась прежней озабоченностью. – Я передал Парфитту дело о мошенничестве, ибо для вас у меня есть кое‑что поважнее. Это весьма деликатное… – Тут он осекся, на мгновение задумался, а потом со знакомой Томасу решимостью отбросил сомнения. Питт ценил начальника именно за эту прямоту, отсутствие лицемерия и недомолвок, часто присущих чиновникам высокого ранга. Если сейчас Драммонд на мгновение заколебался, то на это есть веская причина. Видимо, важность и необычность дела давят на него, и этим объясняется то, что он не сразу находит нужные слова. Инспектор терпеливо ждал.
Наконец Драммонд перешел к сути дела.
– У меня есть задание, которое я хотел бы поручить именно вам. – Их уважение друг к другу во всем, что касалось совместной работы, порой переходило в подобие дружбы. Именно это чувство руководило сейчас Драммондом. – Ко мне только что обратился человек, занимающий весьма высокий пост, обратился как… к другу. – Шеф сделал едва заметную паузу, прежде чем произнести последнее слово, но Питт не без удивления заметил, как легкая краска залила его лицо.
Драммонд отошел от окна, выходившего на улицу, и теперь стоял за своим большим столом, обитым кожей.
– Он попросил меня предупредить действия местной полиции, – продолжил он, – а также прессы и взять на себя рассмотрение этого дела. У вас гораздо больший опыт в подобных случаях, чем у кого‑либо другого, Питт. Если быть откровенным, я намеревался поручить вам вообще все политические дела – или те, что могут иметь политический резонанс. Я знаю, что вы против такого повышения, ибо не привыкли сидеть в кабинете… – Он снова умолк, глядя прямо в глаза Томасу.
Питту очень хотелось облегчить начальнику разговор, насколько это было в его силах, но он не представлял, как это сделать, ибо не знал сути дела или же предпосылок этого разговора. Он только гадал, что могло так близко задеть Драммонда, если тот говорит об этом с не свойственной ему потерей привычного спокойствия и явной неловкостью.
– Я расскажу вам по пути, – словно угадал его мысли начальник и, подойдя к вешалке, снял шляпу и открыл дверь. Томас с легким кивком согласия последовал за ним.
Выйдя на улицу, они сразу же поймали кэб. После того как Драммонд дал кэбмену адрес и они с инспектором сели в экипаж, он начал свой рассказ, не поворачиваясь к Питту, а глядя прямо перед собой, положив шляпу на колено.
– Сегодня мне звонил лорд Шолто Байэм, с которым я знаком. У нас с ним общие друзья. – Голос Драммонда странно напрягся. – Он был весьма обеспокоен, узнав об убийстве знакомого ему, но крайне неприятного человека. – Шеф сделал медленный вдох и выдох, все еще не поворачиваясь к Питту. – По причинам, которые он нам лично объяснит, он опасается, что тень подозрения может упасть и на него.
В голове Питта уже роилось множество вопросов. Каким образом лорд Байэм мог узнать об этом убийстве? В газеты это еще не попало. Почему он мог быть знаком с человеком такого сорта? Как могут его подозревать в какой‑либо причастности к совершенному преступлению? Но больше, чем эти вопросы, Питта беспокоило состояние Драммонда, все время находившегося в явном смущении. Обстоятельность, с которой он все рассказал, говорила о том, что он готовился к этому заранее и поэтому говорил без отклонений или запинок, ни разу не взглянув на своего собеседника, чтобы узнать, как тот воспринимает все услышанное.
– Кто жертва убийства, сэр? – не выдержав, излишне громко прервал его Питт.
– Звали его Уильям Уимс, это мелкий ростовщик из Кларкенуэлла, – ответил Драммонд.
– Где нашли убитого?
– В его доме на Сайрус‑стрит. Убит выстрелом в голову. – Произнеся это, шеф болезненно поморщился. Он ненавидел огнестрельное оружие, Питт знал это.
– Мы едем в западную часть города, сэр, – напомнил он Драммонду, ибо район Кларкенуэлла находился в восточной части Лондона.
– Мы едем на встречу с лордом Байэмом, – пояснил Драммонд. – В Белгравию. Я хочу, чтобы вы знали все, прежде чем отправитесь в Кларкенуэлл. Нелегко брать на себя кем‑то уже начатое расследование, да еще если не знаешь всех подробностей и обстоятельств или того, с чем придется столкнуться. Вот поэтому сначала мы заедем в Белгравию.
У Томаса возникло тревожное предчувствие. Теперь уже ничто не могло удержать его от вопросов.
– Кто такой лорд Шолто Байэм, сэр, кроме того, что он ваш знакомый?
Драммонд несколько расслабился. Теперь ему предстояло говорить о конкретных фактах, о чем‑то, что он хорошо знает.
– Семейство Байэм весьма известно. Поколения их служили в Торговой палате и Министерстве иностранных дел. Разумеется, это еще и большие деньги. Нынешний лорд Байэм служит в Торговой палате, занимается вопросами иностранных ссуд и займов и международными торговыми связями. Человек редкого ума.
– Что у него общего с мелким ростовщиком из Кларкенуэлла? – Питт постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно более тактично, что все равно не сделало его менее странным.
Печальная улыбка скользнула по губам шефа и тут же исчезла.
– Не знаю. Поэтому мы едем в Белгравию, где я на‑деюсь получить ответ.
Томас какое‑то время молчал. Его мучили вопросы, а еще больше – неопределенность.
Экипаж, проехав бодрой рысью по Экклстон‑стрит, пересек Итон‑сквер. Здесь начинался район Белгравия. Навстречу попадались парные экипажи с семейными гербами на дверцах. Начинался сезон светских визитов, когда каждый, кто причислял себя к знати, выезжал куда‑нибудь и зачем‑нибудь.
– В газеты это еще не попало? – нарушил молчание Питт.
Драммонд знал, что стояло за этим вопросом, и улыбнулся как бы над самим собой.
– Не думаю, что это произойдет. Одним мелким процентщиком в Лондоне стало меньше. Обыкновенное убийство. Убит ростовщик в задней комнатенке своей квартиры в лондонском районе Кларкенуэлл, убийца или убийцы неизвестны. – Он переменил позу на сиденье. – Необычным, пожалуй, покажется лишь то, что он убит из огнестрельного оружия, которое не у каждого имеется. Остальное не стоит комментариев.
– В таком случае как объяснить то, что лорд Байэм был немедленно уведомлен об этом? – не мог не поинтересоваться Томас.
Шеф вновь смотрел перед собой.
– У него друзья в полиции…
– Что ж, в Белгравии это вполне возможно. – Инспектора не устраивала такая неопределенность ответов. – Но в Кларкенуэлле?
– Очевидно, и там тоже.
– Почему полиция решила, что лорда может интересовать убийство мелкого ростовщика? Именно этого ростовщика?
– Не знаю, – ответил с несчастным видом Драммонд. – Я могу только предположить, что кто‑то знал о знакомстве Байэма с этим человеком и захотел предупредить его.
Питт решил пока на этом остановиться. Какое‑то время они ехали молча, пока кэб не остановился и они не вышли под сень пронизанных солнцем деревьев Белгрейв‑сквер. Дома здесь были большие, из светлого камня, в георгианском стиле, с дорическими колоннами у входа, с витыми чугунными решетками и балконами, украшенными яркими цветами в подвесных ящиках и горшках.
Держась прямо и высоко вскинув голову, Драммонд медленно поднялся по ступеням дома номер 21. Питт свободной походкой следовал за ним, отставая шага на два. Карманы его были, как всегда, набиты всякой всячиной, галстук завязан скверно, а шляпа чересчур сдвинута на затылок. Лишь дорогие башмаки – подарок невестки, – начищенные до благородного блеска, производили впечатление.
Предупредительный, как и положено в таких домах, лакей немедленно открыл дверь. Увидев Драммонда и сразу определив в нем джентльмена, что также входило в его обязанности, он собирался было должным образом приветствовать его, но тут взгляд слуги упал на Питта, и почтительный полупоклон не состоялся.
– Слушаю, сэр? – произнес он, глядя на визитеров уже с подозрением.
– Мика Драммонд, – представился шеф. – Лорд Байэм ждет меня.
– А другой… джентльмен? – Лакей вопросительно чуть вскинул брови, на лице его появилась смесь вымученной вежливости и откровенного презрения.
– Именно так, – холодно ответил Драммонд. – Джентльмен, и он со мной. Лорд Байэм будет очень рад видеть нас, не сомневайтесь. Пожалуйста, доложите ему о нашем приходе.
Лакей был умело поставлен на место.
– Слушаюсь, сэр. – Бывалый малый сразу понял, что здесь шутки плохи и лучше пойти на попятный во избежание неприятностей. Он пригласил гостей войти.
Просторный вестибюль особняка из‑за георгианской простоты своего убранства казался старомодным. В нем действительно не было ничего от громоздкой пышности современной моды. Темные стены были отделаны светлыми деревянными панелями, на большом столе красного дерева с прямыми, без резьбы, ножками, бесспорно работы Адама, стояла большая ваза с распустившимися розами, чьи сочные красные и золотисто‑розовые краски, как в зеркале, отражались в безукоризненно отполированной поверхности стола. Уважение Питта к хозяевам невольно возросло.
Лакей провел их в малую гостиную и ушел доложить хозяину о приходе гостей. Вскоре он вернулся, и они проследовали в библиотеку, где их и ждали лорд и леди Байэм. Комната, уставленная книжными шкафами, была полна солнца. Хозяин дома встретил их, стоя в самом ее центре, стройный, чуть выше среднего роста, с темными волосами, тронутыми у висков сединой. Его лицо впечатлительного, даже мечтательного человека освещали своим блеском прекрасные темные глаза. Лишь узнав его поближе, можно было угадать в нем скрытую силу и решимость, о чем говорил твердый подбородок и внезапная жесткость складок у рта. Он явно нервничал – это выдавали непроизвольные движения его тонких рук и напрягшиеся мышцы шеи.
Стоявшая рядом леди Байэм, темноволосая и почти такого же роста, как ее муж, казалась спокойной. Черты ее лица не были столь изменчивы, словно она не знала ни бурных чувств, ни страстей или же умело скрывала их.
– А, Драммонд! – воскликнул лорд; лицо его про‑светлело и несколько уменьшилась напряженность позы, словно один вид Мики Драммонда успокоил его. Но когда он посмотрел на Питта, в его глазах возник тревожный вопрос.
– Добрый день, милорд, добрый день леди Байэм. – Драммонд при всех обстоятельствах не пренебрегал правилами этикета. Это стало привычкой, столь глубокой, что он ее уже не замечал. – Я привел с собой инспектора Питта, что позволит не объяснять ситуацию дважды; да, пожалуй, и лучше, что он услышит все от вас и сам задаст вам необходимые вопросы без посредников. Он лучший из всех, кого я мог бы найти для столь деликатного расследования.
Лорд Байэм с сомнением окинул взглядом Питта. Инспектор, в свою очередь, с интересом разглядывал лорда. Возможно, общая ситуация и явная нервозность Драммонда несколько насторожили инспектора, но человек, которого он видел перед собой, оказался совсем другим, нежели Томас представлял его себе. Интеллигентное лицо хозяина дома подсказывало ему, что перед ним человек живого ума, тонкой натуры и, как подумал Питт, бесспорно наделенный чувством юмора.
Но Драммонд, кажется, не торопился представить инспектора лорду или как‑то объяснить его присутствие здесь; он вел себя так, словно продавал Байэму некий товар. Разумеется, он что‑то должен был сказать ему о Питте, и, возможно, этого было вполне достаточно для того, чтобы Байэм или принял услуги Томаса, или же решил бы обратиться за помощью к кому‑нибудь другому.
Но, кажется, Байэм принял его, не требуя лишних слов и объяснений.
– В таком случае я должен поблагодарить вас за то, что вы пришли, – сказал он и повернулся к жене. – Элинор, дорогая, тебе нет необходимости оставаться и снова слушать то, что ты уже знаешь. Но я благодарю тебя за то, что оставалась со мной, пока я ждал приезда Драммонда.
Элинор понимающе улыбнулась. Возможно, она действительно уже слышала исповедь мужа и ей было бы тяжело выслушать ее еще раз.
Драммонд и леди Байэм попрощались друг с другом легкими кивками. Походкой, полной грации и достоинства, женщина покинула комнату, притворив за собой дверь.
Байэм тут же предложил гостям сесть, что они из вежливости и сделали, но сам хозяин, видимо не в силах расслабиться, продолжал медленно ходить из угла в угол по бежево‑розовому китайскому ковру, устилавшему пол библиотеки. Не дожидаясь неизбежных вопросов, лорд сам начал объяснять, почему решил обратиться к Драммонду за помощью.
– Сегодня утром мне стало известно от моего друга из полицейского участка в Кларкенуэлле… – Байэм сделал паузу. Они не видели его лица, а лишь затылок и сцепленные сзади пальцы. – Это был человек, которому я когда‑то оказал услугу… – пояснил он и обер‑нулся, однако, не посмотрев в их сторону, снова зашагал взад‑вперед. – Он сообщил мне о том, что Уильямс Уимс был найден убитым в своей квартире на Сайрус‑стрит. Кажется, его застрелили. Тогда еще не было известно, из какого оружия был сделан выстрел, но очевидно, что стреляли с близкого расстояния, а оружие было крупного калибра. Возможно, спортивное ружье.
Драммонд открыл было рот, чтобы задать главный вопрос, мучивший его: каким образом смерть Уимса может касаться лорда Байэма? Или же предложить ему оставить факты, представляющие интерес для следствия, полицейским из Кларкенуэлла, а ему и Питту объяснить свою причастность к происшедшему? Но, заметив неподвижный взгляд Байэма, стоявшего к ним вполоборота, устремленный на залитые солнцем кожаные с золотом корешки книг, Драммонд ничего не сказал.
– В обычных обстоятельствах это было бы обыкновенным мерзким убийством, которое не могло бы интересовать меня, а лишь вызвало бы негодование, как и любое иное преступление, – с явным усилием продолжал свой рассказ лорд Байэм, пройдя в дальний конец библиотеки к письменному столу. – Но я знал Уимса. Наше знакомство произошло в силу крайне неприятных для меня обстоятельств. От слуги, с которым Уимс состоял в родстве… – Байэм внезапно умолк и машинально поправил висевшую на стене картину, – ему стало известно о трагическом случае в моем прошлом, в котором моя роль оказалась малодостойной. Уимс стал шантажировать меня. – Байэм застыл, стоя к ним спиной. Яркое солнце, падавшее на его волосы и плечи, казалось, высвечивало каждую пылинку на ткани его сюртука.
Потрясенный Драммонд сидел на зеленом кожаном диване, не двигаясь, с застывшим лицом. Томас понял, что он ждет, когда Байэм скажет наконец о причине шантажа. Ссора, долги? И то и другое пугало и обескураживало шефа.
– Стал требовать деньги? – не выдержав, спросил он очень тихо.
– Что же еще? – сразу же резко ответил Байэм. – Прошу простить меня, конечно, деньги. Слава богу, он не потребовал большего. – Лорд снова умолк. Ни Питт, ни Драммонд не осмелились нарушить пугающего молчания. Байэм продолжал стоять к ним спиной. – Я полагаю, вам хочется знать, что заставило меня платить деньги такому человеку, как Уимс, чтобы добиться от него молчания. Вы вправе знать все, если намерены помочь мне. – Он сделал глубокий вдох. Томас видел, как поднялись и опустились его узкие плечи. – Двадцать лет назад, еще до моей женитьбы, я какое‑то время гостил в поместье лорда Фредерика Энстиса и его жены Лоры. – Красивый, с богатыми модуляциями голос лорда Байэма звучал теперь глухо и бесцветно. – Мы с Энстисом были близкими друзьями, каковыми остались и по сей день, могу утверждать. – Он с трудом сглотнул слюну. – Но в те времена мы были как братья. Много общих интересов, одинаковые устремления и образ мышления… Мы в равной степени увлекались охотой с борзыми, верховой ездой и чистокровными скакунами.
В комнате стояла тишина, никто не шелохнулся. Часы на камине пробили четверть часа. Их неожиданный бой испугал Питта.
– Лора… леди Энстис была необычайно красивой женщиной. Я впервые видел подобную красоту, – продолжал Байэм. – Ее белоснежная кожа была подобна лепесткам ночной лилии, и художник, создавший ее портрет, недаром назвал его «Луноцвет». Я не встречал женщины, в чьих движения было бы столько волшебной грации. – Он снова умолк. Видимо, боль утраты никогда не утихала в его душе, и теперь Байэм произносил слова, лишь бередящие незажившие раны, которые он так долго скрывал. – Я был непростительно глуп. Энстис – мой друг, я был его гостем… и я предал его, предал словом, хотя не предавал ни действием, ни поступком. – Голос его был настойчив и взволнован, словно он умолял поверить ему, ибо это было так важно для него; в нем звучала та искренность отчаяния, которая была сильнее его нынешних волнений и страхов.
Драммонд невразумительно пробормотал что‑то себе под нос.
– Я, должно быть, стал ухаживать за ней. – Теперь Байэм смотрел в окно, на деревья и разросшиеся кусты рододендронов под окном. – Я плохо помню сейчас, но, очевидно, я проводил с ней недопустимо много времени и, конечно, говорил ей, как она прекрасна, ибо это была чистейшая правда – она действительно была неправдоподобно красива. – Он опять умолк. – Лишь потом, когда уже стало слишком поздно, я понял, что она отвечает мне взаимностью, отвечает на чувства, в которые я заставил ее поверить, и отвечает с той небывалой страстью, о которой я даже не помышлял и не собирался в ней вызвать.
Теперь он говорил так быстро, словно торопился все высказать, голос его прерывался.
– Я был глуп, боже, как я был глуп, и, что еще хуже, я обманывал друга, злоупотребляя его гостеприимством. Я был потрясен тем, что  совершил по легкомыслию. Мне льстило, что я нравлюсь ей… да какому молодому человеку не было бы лестно это? Я позволил ей думать, что мое внимание – нечто большее, чем простая влюбленность юноши и глупые мечты. Она же полюбила меня, искренне и страстно, и ждала от меня каких‑то драматических действий. – Лорд по‑прежнему стоял к ним спиной. – Я старался убедить ее, что это не только невозможно, но и дурно, нехорошо. Мне казалось, что она понимала меня, – видимо, потому, что я сам искренне был убежден в том, что говорил ей. – Байэм снова умолк, его застывшая фигура была полна отчаяния и трагизма.
Питт и Драммонд обменялись взглядами, но тут же решили, что не следует прерывать его. Любые слова сочувствия в таких случаях могут быть неправильно поняты.
– Но она так и не смогла принять того, что я говорил ей, – сказал Байэм совсем тихо. – Она не принимала отказов мужчин, которые нравились ей, и даже тех, кто был ей безразличен. Все они были игрушками в ее руках. Для нее мой отказ был чем‑то окончательным и роковым, как приговор. Можно лишь гадать, что она почувствовала, но, кажется, это подорвало ее уверенность в себе. – Плечи лорда Байэма опустились, он как‑то сник, съежился, словно хотел укрыться от внезапной стужи. – Я не мог поверить в то, что она так сильно любила меня. Я не делал ничего, чтобы внушить ей это чувство. Я был просто глупец и всего лишь флиртовал с ней, не более. Я не делал страстных признаний в любви, не давал обещаний… Мне всего лишь, – он шумно вздохнул, – всего лишь нравилось бывать в ее обществе. Я был ослеплен ее необыкновенной красотой, как был бы ослеплен каждый мужчина, окажись он на моем месте.
На этот раз пауза была настолько долгой, что были слышны шаги прислуги в коридоре и приглушенный голос дворецкого, отдающего распоряжения горничной. Наконец Драммонд нарушил молчание:
– Что же произошло?
– Она выбросилась с балкона, – произнес Байэм так тихо, что полицейские едва расслышали. – Смерть наступила мгновенно. – Лорд закрыл лицо руками и опустил голову. Тело его напряглось, и он застыл в этой позе, скрыв свое лицо не только от них, но и от света.
– Мне очень жаль, – хрипло произнес Драммонд. – Очень жаль.
Байэм медленно поднял голову, но они по‑прежнему не видели его лица, оно оставалось в тени.
– Благодарю вас. – Казалось, у него перехватило горло. – Это было ужасно. Я понял бы Энстиса, если бы он вышвырнул меня из своего дома и не простил бы до самой смерти. – Байэм взял себя в руки и уже вполне контролировал себя. – Я совершил по отношению к нему самое ужасное предательство, – продолжал он. – Ненамеренно, по глупости, по слепоте юнца, но это погубило Лору, а моя невиновность и искреннее раскаяние уже не могли что‑либо исправить. – Он опять вздохнул и продолжил упавшим голосом, словно силы изменили ему: – Но Энстис, сделав над собой невероятное усилие, на какое только может быть способен человек, простил меня. В его печали по погибшей не было ни упрека, ни ненависти к кому‑либо, она была тихой и светлой. Энстис предпочитал считать это несчастным случаем, своей личной трагедией. Он всем говорил, что его жена вы‑шла вечером на балкон, оступилась в темноте и упала. Никто не посмел усомниться в этом, что бы кто ни думал про себя или даже догадывался. Лора Энстис умерла в результате несчастного случая. Ее тело покоится в семейной усыпальнице.
– А Уильямс Уимс? – не выдержал Драммонд, забыв о присущем ему такте.
Байэм наконец повернулся к ним, лицо его было бледным, на губах – тень вымученной улыбки.
– Уимс пришел ко мне два года назад и заявил, что он родственник швейцара, служившего в доме Энстисов в те годы, и что ему известно, что мы с леди Энстис были любовниками. Она покончила с собой, когда я прекратил нашу связь. – Байэм подошел к дивану, на котором сидели Питт и Драммонд. – Я был потрясен тем, что кто‑то знает о нас больше того, что знают все. – Он пожал плечами. – То есть что ее смерть – трагический несчастный случай. Возможно, на моем лице Уимс заметил чувство вины, которое до сих пор не покидает меня, и решил воспользоваться этим.
Наконец лорд Байэм сел.
– Разумеется, я опроверг эту ложь и отрицал, что был любовником леди Энстис. Не знаю, поверил он мне или нет, но продолжал твердить свое. – Улыбка на лице Байэма стала заметней и горше. – Очевидно, этим он хотел показать, что мне не верят даже люди моего круга. Кому придет в голову поверить, что красавица, подобная Лоре Энстис, может покончить с собой из‑за такой банальной истории, как неудачный флирт? – Байэм скрестил ноги. – Только сильная страсть могла толкнуть ее на это. – Лицо его потемнело, губы скривились в насмешливой улыбке. Он иронизировал сам над собой. – Но все было не так, уверяю вас, далеко не так! Да кто теперь поверит этому? – Лорд поднял глаза на Драммонда. – Однако это может погубить меня. Я не могу представить, каким ударом это будет для моей жены, – жалостные взгляды, шепот за спиной, скрытое злословие и вежливо захлопнутые перед нею двери… Разумеется, с моей карьерой тоже будет покончено, а со временем я неизбежно лишусь и своего поста. – Он сделал красноречивый взмах рукой. – Никто не скажет мне прямо – лишь конфиденциальный намек в надежде, что я сам все пойму. Сопротивляться здесь бесполезно, это последует неизбежно и неумолимо, как морской прилив, а с ним, как известно, бороться невозможно.
– Но это было бы всего лишь слово Уимса против вашего слова, – возразил Драммонд. – А кто поверил бы такому человеку, как Уимс? Кто стал бы его слушать?
Байэм был очень бледен.
– У него оказалось письмо, вернее, обрывок письма. Я не видел его прежде, но оно было написано Лорой ко мне и было очень… откровенным. – Он мучительно покраснел, произнося это, отвел глаза и стал смотреть куда‑то вниз и в сторону.
– И вы заплатили ему. – Это не был вопрос, ибо ответ Драммонду был известен.
– Да, – подтвердил Байэм. – Он не запросил много, всего двадцать фунтов в месяц.
Питт с трудом удержался от улыбки. Отрывать двадцать фунтов от своего бюджета ежемесячно означало бы для Томаса оказаться на грани нищеты, да и для любого полицейского – кроме, конечно, Драммонда, у которого было состояние. Интересно, думал ли его начальник, какая пропасть разделяет мир Байэма и мир простых людей, осознавал ли ее когда‑нибудь?
– Вы полагаете, что Уимс, сохранив этот обрывок письма, вел запись всех ваших выплат ему и теперь это неизбежно станет известно? – с некоторым удивлением спросил Драммонд.
Байэм прикусил губу.
– Я знаю, что Уимс это сделал. Он не поленился уведомить меня об этом, как бы страхуясь на всякий случай. Известил он меня и о том, что ведет запись всех моих выплат, и как бы я ни отрицал это, мне не поверят, будто я выплачиваю ему проценты за некогда взятые у него в долг деньги. Ведь я не из тех, кто пользуется услугами ростовщиков. Для таких, как я, есть банки, где можно взять ссуду, или же позаимствовать у приятелей, таких же джентльменов, как я. В карты я не играю и достаточно обеспечен, чтобы жить по своим вкусам и потребностям, не делая долгов. Нет… – Тут он впервые посмотрел на Томаса. – Уимс не‑двусмысленно дал мне понять, что все аккуратно учел и занес в тетрадь: отрывок письма, сведения о смерти Лоры Энстис и мою роль в этом, а также его собственные предположения, если те придут ему в голову. Вот почему я обратился к вам за помощью. – Он посмотрел на Питта. – Я не убивал Уимса; более того, я не причинил ему никакого зла, мне не приходило в голову даже угрожать ему. Однако я буду удивлен, если у местной полиции не возникнет желания поговорить со мной, и тогда выяснится, что у меня нет свидетелей, могущих подтвердить, где я был в тот или иной час. Я не знаю, когда его убили, но вчера вечером я по крайней мере полтора часа оставался один – здесь, в библиотеке. Никто из слуг не входил ко мне. – Он бросил быстрый взгляд на окно. – Как вы можете заметить, мне ничего не стоило вылезти из окна в сад, а оттуда выйти на улицу, взять кэб и поехать куда вздумается.
– Понимаю, – согласился Драммонд, ибо все действительно могло обернуться именно так. Окна большие и всего в трех футах от земли. Любой ловкий мужчина или даже женщина могли бы вылезти из них и так же влезть обратно – без особого труда и не привлекая внимания. Стоило только убедиться, что внизу никого нет, а все остальное было бы делом нескольких секунд.
Байэм внимательно следил за их лицами.
– Видите, Драммонд, в каком я затруднительном положении. Ради нашей дружбы, – он сделал особое ударение на последнем слове, – я прошу вас прийти мне на помощь, используя ваш профессиональный опыт и ваше влияние.
Это была странная фраза, и казалось, что лорд пользуется ею как привычным клише.
– Хорошо, – медленно сказал Драммонд. – Конечно, я… я сделаю все, что смогу. Питт займется расследованием, освободив от него полицию Кларкенуэлла. Это можно устроить.
Байэм бросил на него быстрый взгляд.
– Вы знаете, к кому обращаться?
– Конечно, знаю, – немного резко ответил шеф.
Томас почувствовал, что на время его как бы исключили из числа присутствующих; эти двое слушали только друг друга, а их слова приобрели дополнительный, понятный только им смысл.
Байэм немного расслабился.
– Я у вас в долгу. – Он снова посмотрел на Питта. – Если я чем‑то еще могу быть полезен, инспектор, я жду вас в любое время. Если пожелаете зайти ко мне в Казначейство, я бы просил вас сохранить конфиденциальность.
– Разумеется, сэр, – согласился Томас. – Я сообщу всего лишь свое имя. Возможно, вы сможете ответить на пару моих вопросов уже сейчас, сэр, и этим мы сократим число наших встреч.
Глаза Байэма еле заметно расширились от неожиданности, но он не возразил.
– Если это необходимо.
Инспектор чуть наклонился вперед.
– Вы платили Уимсу по требованию или у вас была договоренность о регулярных взносах в определенный срок?
– В определенный срок. А что?
Драммонд переменил позу и откинулся на подушки дивана.
– Если это был шантаж, то, возможно, вы не единственная жертва Уимса, – вежливо объяснил Питт. – Он мог проделывать это еще с кем‑нибудь.
Тень досады на собственную недогадливость пробежала по лицу лорда.
– Понимаю. Да, я платил ему каждое первое число месяца, платил золотыми монетами.
– Как?
– Как? – повторил Байэм, нахмурившись. – Я же сказал – золотыми монетами.
– Я хочу сказать – лично или посылали с кем‑нибудь?
– Разумеется, лично. Не мог же я возбуждать ненужное любопытство у своих слуг, отправляя их к ростовщику с мешочком золотых монет.
– Вы сами ездили в Кларкенуэлл?
– Да. – Красивые глаза Байэма расширились. – Ездил к нему на квартиру на Сайрус‑стрит.
– Интересно…
– Что именно? Я не вижу ничего интересного.
– Уимс, следовательно, не опасался вас, иначе не назвал бы вам своего имени и не дал бы адрес, – пояснил Томас. – Он вполне мог бы действовать через посредника. Шантажисты редко прибегают к личным контактам.
Раздражение исчезло с лица Байэма.
– Думаю, что да. Это очень интересно, – согласился он. – Я не подумал об этом. В таком случае, какой‑то бедняга проявил ненужную поспешность. Возможно, кто‑то из жертв оказался менее выдержанным, чем я, как вы считаете?
– Это была единственная причина, почему вы бывали на Сайрус‑стрит, сэр? – продолжал любопытствовать Питт.
Драммонд шумно втянул в себя воздух, решив было вмешаться, но тут же передумал.
– Конечно, – резко ответил Байэм. – Я предпочитал видеться с этим человеком только в крайних случаях, лишь когда был вынужден к этому.
– Вы могли бы припомнить хотя бы одну беседу с ним? – продолжал инспектор, не обращая внимания на переменившийся тон Байэма и некоторое его замешательство. – Это помогло бы понять, как ему удалось получить информацию о вас или еще о ком‑нибудь. Например, о любом известном человеке, который мог прибегнуть к его услугам как ростовщика и стал жертвой его вымогательства.
Тень улыбки пробежала по губам Байэма, но трудно было сказать, что вызвало ее – собственные мысли или слова Питта.
– Боюсь, что нет. Я просто вручал ему деньги и как можно скорее уходил. Это был негодяй, отвратительный во всех своих проявлениях. Я избегал бесед с ним. – Лицо лорда скривилось в презрительной гримасе. Томас подозревал, что она могла относиться не только к ростовщику, но и к нему, инспектору Питту, тоже. – Сейчас я думаю, что мог бы это сделать, и даже с пользой для себя. Мне жаль, что я так мало могу помочь вам.
Томас поднялся.
– Разве можно все предвидеть, – сказал он с холодной иронией. – Благодарю вас, милорд.
– Что вы намерены делать? – спросил его Байэм, и на лице его снова мелькнуло раздражение. Инспектор понял, что на вопрос придется ответить. Он знал, чего боится хозяин дома.
– Прежде всего отправлюсь в полицейский участок в Кларкенуэлле, – ответил он, не глядя на своего начальника.
Драммонд медленно поднялся с дивана. Теперь он и Байэм оказались лицом к лицу; они молча смотрели друг на друга, готовые что‑то сказать, но не решаясь на это. Возможно, им не нужны были слова. Наконец Байэм просто поблагодарил Драммонда и протянул ему руку, тот пожал ее. Питту лорд лишь кивнул, и гости отбыли. Слуга проводил их до выхода; на сей раз он был вежлив.
Взяв кэб, полицейские медленно поехали вдоль тихих и пустынных улиц Белгравии навстречу шуму и тесноте Кларкенуэлла. Томас без устали задавал шефу вопросы, на которые тот вынужден был отвечать.
– Вы хотите сказать, сэр, что знаете того, кто без лишних вопросов сможет изъять дело из ведения полиции Кларкенуэлла и передать в другие руки?
Драммонду явно было не по себе от настойчивости подчиненного.
– Есть вопросы, на которые я не могу вам ответить, Питт. – Он упорно смотрел на обшивку кэба, не поворачиваясь к инспектору. – Вам придется просто поверить в то, что это можно сделать.
– Вы полагаетесь на помощь того, кто известил лорда Байэма об убийстве Уимса? – не отступался Питт.
Драммонд ответил не сразу.
– Нет, я имею в виду не его, а кое‑кого другого, но столь же заинтересованного в этом; и, уверяю вас, это поможет нам.
– Кому я должен докладывать о ходе расследования?
– Мне, только мне.
– Если этот процентщик шантажировал лорда Байэма, возможно, он мог шантажировать и других известных людей.
Драммонд застыл от неожиданности. Очевидно, подобная мысль не приходила ему в голову.
– Возможно, – быстро согласился он. – Ради бога, Питт, будьте осторожны!
Томас улыбнулся.
– Это весьма секретное задание, не так ли? Предстоит кое‑что подправить после не очень осторожных действий его светлости лорда Байэма.
– Это несправедливо, Питт, – тихим голосом упрекнул его Драммонд. – Он всего лишь жертва обстоятельств. Он делал комплементы красивой женщине, а она возьми да и влюбись в него. Это, должно быть, была впечатлительная и меланхоличная особа. Бедняжка не перенесла, что ее отвергли. Вполне понятно, почему Байэм хотел сохранить происшедшее в тайне. Он делал это не только ради себя, но и ради лорда Энстиса. Пересуды о трагедии, случившейся двадцать лет назад, никому не принесли бы пользы.
Томас не стал спорить. В какой‑то мере ему было даже жалко Байэма, однако его беспокоила та уверенность, с которой лорд не колеблясь обратился за помощью к Драммонду и сумел заставить того поручить расследование инспектору, которому Драммонд доверял. Прошло всего несколько часов после того, как было найдено тело убитого Уимса, но за это время шеф успел снять Питта с текущего расследования, навестил вместе с ним лорда Байэма в его особняке, и теперь они едут в Кларкенуэлл, чтобы приказать местным полицейским властям передать это дело в его, Питта, руки.
Остальную часть пути они проделали молча, не возобновляя прерванного разговора. Томас даже не знал, о чем теперь говорить с начальником; пустые же разговоры каждый из них посчитал бы ниже своего достоинства. Поэтому Драммонд погрузился в свои раздумья, которые, судя по его лицу, были не особенно радостными.
Покинув кэб, шеф первым вошел в полицейский участок Кларкенуэлла, представился и велел доложить о себе. Его почти немедленно провели к дежурному офицеру. Питт же остался его ждать. Спустя десять или чуть более минут Драммонд вернулся, все такой же озабоченный, однако менее мрачный. Теперь он спокойно встретил вопрошающий взгляд Томаса.
– Все в порядке, Питт. Дело переходит к вам. С вами будет работать сержант Иннес. Он расскажет вам, что уже сделано, и будет выполнять ваши поручения по расследованию на месте происшествия. Докладывать мне лично.
Томас отлично все понял. Он хорошо знал своего шефа и не сомневался в его честности. Если будет доказано, что шантажиста убил Байэм, это, пожалуй, явится для Драммонда не просто ударом, но горьким разочарованием. Однако он не станет ни защищать Байэма, ни скрывать улики.
– Слушаюсь, сэр, – улыбнулся Питт. – Сержанту Иннесу известно, что я приеду в участок?
– Он будет здесь минут через пять, – успокоил его шеф, в глазах его тоже появились лукавые смешинки, – и вскоре присоединится к вам. К счастью, он оказался рядом, хотя кто сказал, что это к счастью?.. – Он умолк, предпочитая не уточнять, каким образом сержант Иннес оказался под рукой. Теперь с помощью такого чудесного, хотя временами и несовершенного изобретения, как телефон, вполне возможна немедленная связь с теми, кто также владеет им, – как, например, в случае с лордом Байэмом и, возможно, кем‑то еще в полицейском участке в Кларкенуэлле.
После этих слов Драммонд не мешкая уехал на Боу‑стрит, а Питт остался ждать сержанта Иннеса в неприглядном, давно не знавшем ремонта вестибюле полицейского участка. Как и было обещано, тот явился через пять минут – небольшого роста, но крепкий жилистый человек с крупным носом и неожиданно быстрой улыбкой, показывающей его белые, хотя и неровные зубы. Он сразу понравился Питту, хотя оба они чувствовали некую неловкость ситуации, в которую начальство поставило беднягу сержанта.
– Сержант Иннес, – представился тот сдержанно, еще не зная, как ему относиться к инспектору с Боу‑стрит, но уже был доволен, что, судя по чину Питта, он никак не мог быть инициатором этой скоропалительной акции с передачей дела Уимса в другой полицейский участок.
– Питт, – коротко назвал себя инспектор и протянул сержанту руку. – Приношу всяческие извинения за действия власть имущих. – Он не закончил фразу, ибо не чувствовал себя вправе сказать Иннесу больше того, что уже сказал о причине, по которой полиции Кларкенуэлла не дали самой довести дело до конца.
– Понятно, – коротко ответил Иннес. – Хотя не могу понять почему, ибо это самое обыкновенное убийство, пусть даже отвратительное. Убит какой‑то мелкий процентщик, убит у себя в конторе. – Лицо сержанта скривилось в неодобрительной гримасе. – Возможно, на преступление пошел какой‑то бедняк, из которого тот высосал последний грош. Ростовщичество – грязное ремесло. Ростовщики – это настоящие вампиры!
Томас полностью был с ним согласен и с удовольствием подтвердил это.
– Что вы успели сделать? – продолжал он расспрашивать Иннеса.
– Не так много. Свидетелей, как всегда в таких случаях, нет. – Сержант улыбнулся. – Ростовщичество – профессия, окруженная тайной. Станут ли клиенты признаваться в том, что берут деньги в долг у такой грязной свиньи, как этот процентщик? Надо дойти до полного отчаяния, чтобы прибегнуть к услугам ростовщика. – Произнеся это, он направился к двери, Питт последовал за ним. – Проще будет начать с морга, – пояснил Иннес. – Это недалеко, а потом отправимся на Сайрус‑стрит, где жил убитый. У меня не было времени сделать осмотр дома. Не успел я начать, как прибежал констебль и сообщил, что мне следует все бросить и явиться в участок. Я закрыл квартиру и оставил постового сторожить ее.
Питт сошел со ступеней крыльца на шумный тротуар. Воздух был теплым и тяжелым от влаги, пахло конским навозом. Он и Иннес шли рядом, Томас – вразвалку, свободно, а сержант – мелким быстрым шагом.
– Я начал опрашивать его соседей, – рассказывал далее Иннес. – Разумеется, никто ничего не видел и не знает.
– Конечно, – сухо согласился Питт. – И полагаю, никто из них не высказал сожаления по поводу его смерти.
Иннес, ухмыльнувшись, искоса взглянул на инспектора.
– Никто даже и не попытался изобразить подобие скорби. Сколько долгов могли бы оказаться списанными сами собой!
– Что, наследников нет? – удивился инспектор.
– Пока никто не объявился. – Лицо Иннеса помрачнело.
Причина перемены его настроения была ясна Томасу. Он и сам не возражал бы, если бы полиция попридержала у себя несколько листков из списка должников ростовщика, добытых во время расследования. Важное свидетельство, это верно, но стоит ли спешить докладывать о нем начальству? Если бы такой список вдруг затерялся, Томас, пожалуй, не стал бы его искать. Слишком ярки были воспоминания о голоде и холоде, гнетущей тревоге, постоянно преследующих бедняка и знакомых Питту с детства. Он знал, что такое долги, и не пожелал бы никому иметь их.
Они с Иннесом шли, минуя торговок платьем, хлебом, овощами и прочим товаром. Продавцы фруктов и овощей катили перед собой тележки, поближе к тротуару, и на все лады громко расхваливали свой товар. Торговцы вразнос, устроившись по углам, предлагали спички, шнурки, заводные игрушки и прочую мелочь. Кто‑то вовсю расхваливал мятную воду, его торговля шла бойко. Торговцы газетами нараспев сообщали последние скандальные новости.
Помещение морга было мрачным. Как только полицейские открыли дверь, в нос им ударил запах карболки. Смотритель сразу же узнал Иннеса, но на Питта посмотрел с недоверием.
Сержант представил инспектора и сообщил цель их прихода.
– Значит, вы хотите взглянуть на Уимса? – сказал смотритель, с гримасой приглаживая рукой волосы, особо аккуратно поправляя светлую прядь. – Неприятное зрелище, – словоохотливо заметил он. – Чертовски неприятное. Пойдемте, джентльмены.
Повернувшись, он повел их в дальний конец здания, в зал с каменным полом и выложенными кафелем стенами, с двумя большими ваннами в конце его. Посередине зала стоял каменный стол со стоками, ведущими к канализационному люку. На стенах горели газовые рожки, в центре зала с потолка свешивалась одинокая лампа. На столе под простыней, судя по очертаниям, лежало тело.
Иннес поежился, изо всех сил стараясь, чтобы лицо не выдавало его.
– Вот и он, – весело сказал разговорчивый смотритель. – Покойный мистер Уильям Уимс. Один из тех, о ком меньше всего будут сожалеть обитатели Кларкенуэлла. – Он фыркнул. – Простите, джентльмены, ежели я сболтнул лишнего. Негоже говорить плохо об усопших, даже недостойно, да уж. – Он снова фыркнул.
Присутствие смерти, мокрый каменный стол, запах карболки и тошнотворно‑приторный запах крови начинали беспокоить Питта. Он хотел как можно скорее покончить с неприятной процедурой осмотра тела.
Он, не дожидаясь, сам быстро откинул край простыни и взглянул на останки Уильяма Уимса. Это было тело крупного мужчины, уже ставшее несколько дряблым после того, как прошло окоченение мускулов, втянулся живот и ослабели мышцы ног. Но в жизни, подумал Питт, покойник, видимо, имел вполне внушительный вид.
Причина смерти предстала его взору во всей своей отвратительной достоверности. Левая часть головы была снесена выстрелом с близкого расстояния – видимо, из крупнокалиберного огнестрельного оружия, заряжавшегося, скорее всего, с дула пулями или даже металлическими осколками. Трудно было определить, как выглядел погибший, ибо с левой стороны головы не осталось ни уха, ни щеки, ни левого глаза, даже пробора в волосах. Питт не раз бывал свидетелем того, как полицейские падали в обморок от подобных зрелищ. Теперь же он и сам почувствовал, как конвульсивно среагировал его желудок. Рядом с ним шумно втянул в себя воздух сержант Иннес. Томас тут же принялся успокаивать себя тем, что смерть наступила мгновенно и на столе теперь лежит не человек, а лишь глина, из которой он слеплен, не более, – никаких страданий, никакого страха.
Он перевел взгляд на правую сторону лица, оставшуюся нетронутой. Теперь можно было представить, какими были большой широкий нос, крупный рот, зеленоватого цвета глаза под тяжелыми веками, ибо правый глаз, казалось, все еще смотрит, и в этом было что‑то нечеловеческое. Неприятное лицо. Питт сознавал, что осуждать покойников несправедливо, какой бы ни была их смерть, и все же ему стало не по себе от того, что он испытывает так мало жалости к погибшему.
– Видимо, убит из ружья, – мрачно заметил Иннес. – Одного из тех старинных ружей, которые заряжаются с дула любой дрянью, даже картечью. Отвратительная работа.
Питт повернулся и посмотрел на него.
– Как я понимаю, орудие убийства не найдено?
– Нет, сэр. Во всяком случае, я так полагаю. На стене у него, правда, висит старое ружье. Может, кто‑то воспользовался им, а затем снова повесил на место.
– Что означает, что убийца пришел без оружия, – раздумывая, произнес инспектор. – Что сказал врач?
– Совсем немного. Смерть наступила вчера вечером, между восьмью и двенадцатью ночи, и была мгновенной. С таким ранением долго не протянешь. Стреляли с близкого расстояния, судя по размерам комнаты.
– И, конечно, никто ничего не слышал? – с иронией спросил Питт.
– Ни единая душа, – чуть улыбнулся Иннес. – Не думаю, что соседи в чем‑то нам помогут. Его не очень‑то любили.
– Я еще не знал ростовщика, которого любили бы, – заметил Томас и бросил последний взгляд на бледные черты мертвеца; смотритель снова накрыл тело простыней. – Очевидно, будет вскрытие?
– Да, только не понимаю, что оно даст. – Иннес поморщился. – И без того ясно, отчего он помер.
– Кто нашел его? – спросил Питт.
– Человек, служивший у него посыльным и кем‑то вроде клерка. – Иннес брезгливо сморщил нос от запаха в мертвецкой. – Если вам здесь больше ничего не надо, сэр, мы могли бы поехать на Сайрус‑стрит, как вы считаете?
– Разумеется. – Томас с облегчением отошел от мокрого стола, подальше от запахов карболки и смерти.
Они поблагодарили смотрителя и поспешили поскорее выйти на свет и летнее тепло улицы, в ее грязь, шум и толчею на тротуарах, к запахам конского навоза и к бьющей через край жизни большого города. Питт продолжал расспросы.
– У него не было экономки?
– Приходящая служанка, она убирала и готовила ему пищу. – Иннес четким шагом шел рядом. – Правда, готовила только завтрак. Увидев свет в его комнате, она решила, что хозяин рано встал, поэтому спокойно приготовила завтрак и оставила, как всегда, в кухне на столе, не потревожив хозяина. Просто крикнула, что завтрак готов, и стала ждать от него ответа. Очевидно, процентщик не был особенно разговорчив, поэтому его молчание ничуть не удивило ее. – Иннес поглубже сунул руки в карманы и, чтобы обойти кучу мусора на тротуаре, сделал шаг в сторону. Погожий солнечный денек становился жарким. Сержант, прищурившись, окинул взглядом небосклон. – Ее чуть не хватил удар, когда мы сказали ей, что она готовила завтрак мертвецу. Пришлось отпаивать ее джином; понадобилось целых две порции, пока она пришла в себя.
Питт не мог сдержать улыбку.
– Она смогла рассказать вам что‑либо интересное о своем хозяине?
– Тут особой любви не было, но они не спорили и не ругались, насколько нам удалось выяснить. Да она и не сказала бы нам, если бы между ними были размолвки.
– Приходил ли к нему кто‑либо, представляющий для нас интерес? – Питт осторожно обошел грузную даму с двумя детишками.
– Кто знает, – ответил Иннес. – Никому не хочется, чтобы его видели у ростовщика. К нему заходили с черного хода и так же уходили. Его контора вела свои дела под покровом глухой тайны. Такая уж особенность этой профессии.
Питт нахмурился.
– Это точно. Он отпугнул бо́льшую часть клиентов, если бы вел дела в открытую. Именно поэтому, мне кажется, у него было какое‑то прикрытие, некая протекция. – Полицейские остановились у края тротуара, поджидая, когда можно будет перейти улицу. – Во всяком случае, большинство его клиентов – люди несчастные, – продолжал Томас, когда они перешли улицу. – Возможно, даже отчаявшиеся. Кого же он принимал так поздно вечером?
Иннесу ответ был ясен.
– Того, кому он доверял и кого не боялся. А почему? Потому что был под надежной защитой. – Сержант хмыкнул. – Или знал, что посетитель не представляет угрозы. Конечно, он ждал того, кого знал и кто чем‑то рассердил его. Все это кажется весьма интересным, если призадуматься.
Питт хотел было согласиться, но в памяти вдруг возник привлекательный образ лорда Байэма. Неужели Уильям Уимс поджидал именно его светлость, важную персону из Казначейства, не ведая, что тот убьет его за мизерную сумму в двадцать фунтов? Едва ли. Если бы лорд Байэм захотел это сделать, то сделал бы не сейчас, а еще два года назад.
– Да, интересно, – вслух согласился инспектор. – А как насчет клерка, он же посыльный? Что это за человек?
– Самый обыкновенный, – с сомнением покачал головой Иннес. – Седой маленький человечек, торопливо шныряющий из одной подворотни в другую, озабоченно бегущий куда‑то по краю тротуара; таких полно на улицах Кларкенуэлла, их видишь, но не запоминаешь. Встретив снова, никогда не вспомнишь, что уже видел его однажды. Зовут его Миллер. Кличка у него почему‑то Враль – должно быть, потому, что малый труслив, вот и врет. – Он скорчил гримасу. – Смахивает скорее на хитреца, не лезущего в драку, коли не уверен, что победа будет за ним.
– Что ж, по описанию он похож по меньшей мере на полмиллиона седых маленьких человечков, которыми может похвастаться Лондон, – заметил без всякого энтузиазма Питт, минуя женщин, о чем‑то спорящих над корзиной с рыбой.
Проехала телега пивовара с бочкой пива, запряженная парой великолепных лошадей, крутые холки которых лоснились в лучах солнца, игравшего и на ладной сбруе. Возница в красивой новой униформе был преисполнен гордости и достоинства. Торговец фруктами и зеленью в полосатом фартуке без передышки нахваливал свой товар.
Питт и Иннес свернули налево на Комптон‑стрит, которая выходила прямо на Сайрус‑стрит. Вскоре сержант остановился и обменялся парой слов с констеблем, застывшим перед ним навытяжку на тротуаре. Тот словно окаменел, глядя прямо перед собой; мундир его был безукоризненно аккуратен и застегнут на все пуговицы, которые были начищены так, что слепили глаза; шлем сидел на голове так, будто сросся с ней.
Иннес познакомил его с Питтом.
– Да, сэр, – чеканя слова, докладывал констебль. – Никто не спрашивал мистера Уимса. Да и не спросят, осмелюсь сказать. Все делают вид, будто никогда и не знали такого.
– В этом нет ничего удивительного, – сухо пояснил Питт. – Жертвы убийств мало популярны, разве только у тех, кто жаждет удостоиться сомнительной известности. Но здешнему обывателю ни к чему привлекать к себе внимание, особенно если он знал убитого. Даже друзья едва ли захотят признаться, что близко знали его; враги же просто постараются не попадаться на глаза полиции. Как вы знаете, слухи распространяются быстро. Не лучше ли нам войти и оглядеть место преступления? – закончил он.
– Вы правы, сэр, так будет лучше, – охотно согласился Иннес, повернулся и вошел в дом. Инспектор и констебль последовали за ним.
Они оказались в помещении обычной аптеки. Получилось, будто они заглянули сюда, чтобы купить что‑нибудь от головной боли. Минуя шкафы и полки со склянками, полицейские уперлись еще в одну дверь, массивную и прочную, что было необычно для обыкновенной городской аптеки. Дверь оказалась не заперта и открылась от легкого толчка – похоже, дверные петли были хорошо смазаны. Оказавшись в коридоре, покрытом ковровой дорожкой, Питт невольно оглянулся назад и увидел на двери прочные засовы, закрывавшие ее изнутри. Такую дверь не возьмешь приступом, да еще и в одиночку. Уильям Уимс хорошо побеспокоился о своей безопасности. Кого же в таком случае он спокойно впустил к себе, когда был совсем один? Должно быть, он полностью доверял своему гостю.
Контора Уимса находилась на верхнем этаже в конце коридора. Из окна была хорошо видна Сайрус‑стрит. Комната оказалась небольшой, футов десять на двенадцать; в ней стояли большой дубовый стол с множеством ящиков, удобное кресло, три застекленных шкафа и один встроенный стенной, а также единственный стул для посетителей. Вторая дверь вела в кухню и жилые комнаты.
Уимс, должно быть, сидел в кресле, когда в него выстрелили. Повсюду виднелись следы крови. Стоял жаркий день, и в комнату успела залететь пара больших мух.
Стены украшали несколько гравюр со спортивными сценами – возможно, ценных, а возможно, ничего не стоящих; очень красивая, до блеска начищенная старинная медная грелка и такая же старинная аркебуза, о которой уже упоминал сержант Иннес, – великолепное творение безымянного оружейника, с тонким резным прикладом и до блеска отполированным стволом. Питт протянул руку и осторожно снял аркебузу со стены. В руке у него предусмотрительно был зажат носовой платок, чтобы не стереть отпечатки пальцев, если они там есть, или, возможно, ворсинки с одежды, следы крови и другое, что может стать уликой. Осторожно вертя в руках ружье и так и эдак, он осмотрел его со всех сторон, заглянул в дуло и даже понюхал. Ружье пахло маслом. Наконец Томас, опустив его дулом в пол, положил палец на скобу и даже прицелился.
– Ударник замка спилен, – наконец сказал он. – Вы это знали?
– Нет, сэр. Мы не трогали ружья, – искренне удивился Иннес. – Значит, убили не из него.
Питт снова внимательно осмотрел курок. Он не блестел, как остальные металлические части аркебузы, и вместе с тем на нем не было свежих следов напильника или рашпиля. Наоборот, место, где был ударник, покрыла темная патина времени.
– Практически исключено, – с сомнением покачал головой инспектор. – Теперь это не оружие, а предмет искусства. – Томас повесил аркебузу на место.
На полке под ружьем стояли в ряд небольшие ящички, три из которых были одинаковые, металлические, а еще три – разные: один из мыльного камня, другой из эбонита, а третий – из какой‑то породы дерева. Питт открыл их один за другим. Первые три оказались пустыми, в четвертом он разглядел две сиротливо лежавшие дробинки, а в остальных двух – следы пороха.
– Интересно было бы заглянуть в них, когда они не были пусты, – задумчиво произнес инспектор. – Хотя без ружья это все равно ничего нам не дало бы.
Он опустил глаза на пол – и впервые заметил ковер в красивых, слегка приглушенных тонах. Быстро присев на корточки, Питт отогнул угол ковра и увидел с оборотной стороны множество узелков. Он не ошибся, ковер был ручной работы.
– Что‑то обнаружили, сэр? – сержант с любопытством посмотрел на инспектора.
– Возможно, только то, что убитый тратил уйму денег на дорогие ковры, – ответил Питт, разгибаясь. – Если только он не брал их в счет погашения долгов.
У Иннеса брови поползли вверх.
– Что, прямо здесь? Но у тех, кто берет деньги в долг у таких ростовщиков, как Уимс, нет ковров, которые чего‑то стоили бы.
– Это верно, – согласился Томас, вставая. – Но среди его клиентов могли быть люди иного сорта – скажем, джентльмены, которые из страсти к карточной игре попадали в безвыходное положение. А у Уимса явно была страсть к коврам.
– Значит, процентщик мог бывать в домах у джентльменов? – справедливо усомнился Иннес. – Не представляю джентльмена, приглашающего в свой дом типа, подобного Уимсу, а вы, сэр?
Питт улыбнулся.
– И я не представляю. Но, думаю, вам следует знать, что власти потому и заинтересовались этим делом, что наш мистер Уимс, помимо прочего, также занимался шантажом. Он сумел завязать нужные ему связи в высших кругах благодаря родственнику, работавшему слугой в одном доме.
– Вот как. – В умных глазах Иннеса появились искорки интереса, а на тонком живом лице заиграла улыбка удовлетворения. – Я, признаться, догадывался, но думал, что вам не захочется посвящать меня в это. Обычно у нас не отбирают такие дела. Кого интересует убийство какого‑то ростовщика? А вот шантаж – это уже другой вопрос. Вы полагаете, его убил кто‑то, кого он шантажировал?
– Надеюсь, что нет. Иначе нам придется нелегко, – с неожиданной горячностью ответил Томас. – Но исключать этого тоже нельзя.
– И вы, конечно, не можете сказать мне, кто это?
– Не могу, если только обстоятельства не вынудят меня сделать это.
– Я так и думал. – Иннес был вполне готов к такому повороту, и в словах его не было ни тени упрека. Он понял, что Питт сказал ему все, что мог, и даже, возможно, больше. Он оценил это. – Что бы там ни было, ясно одно, – раздумывая вслух, произнес Иннес. – Его посетил человек, которого он нисколько не опасался, но до смерти боялся того, кто стоял за ним, – более сильного и важного.
Инспектор улыбнулся.
– Да, вы правы. И тот, кто стоял за ним, был чертовски напуган, – с недоброй усмешкой закончил он.
Иннес бросил на него взгляд, полный искреннего удивления.
– Что‑то мне подсказывает, сэр, что его нам не поймать. Я ненавижу шантажистов не менее, чем ростовщиков. И те и другие – подонки.
Питт молча согласился.
– Где вы нашли убитого?
– Он сидел в своем кресле за письменным столом, так, словно только что беседовал с кем‑то или получал деньги от должника. То, что случилось, видимо, стало для него неожиданностью. Все здесь осталось нетронутым и на своих местах, даже стул не опрокинут…
Томас какое‑то время смотрел на сцену убийства, пытаясь представить себе крупного, самодовольного Уимса в кресле, глядящего на посетителя, который стоял там, где сейчас стоит он, инспектор Питт. Почти несомненно, тот, кто пришел сюда, имел намерение убить Уимса. Едва ли у кого‑либо из них двоих было оружие, тем более с собой. Встреча поначалу была вполне мирной, но потом все изменилось; возможно, произошла ссора или гость был доведен до того предела негодования, когда уже не смог притворяться. Он схватил заранее припрятанное ружье и выстрелил. Только вот где оно могло быть спрятано – достаточного калибра и мощности, чтобы нанести столь обширное ранение?
Питт окинул взглядом комнату. Все ящики стола и шкафы были закрыты, все вещи на своих местах, ничто не сдвинуто и не сломано.
Словно читая его мысли, сержант Иннес покачал головой.
– Если здесь до нас был обыск, то произвели его довольно аккуратно, – заметил он с сомнением.
– А вы сами всё осмотрели? – справился Питт.
– Нет еще. Прежде всего мы занялись поисками свидетелей. Надеялись узнать, видел ли кто, как сюда, возможно, кто‑то заходил или же выходил. Но если они и видели что‑либо, то ничего нам не сказали.
– А как посыльный… этот, как его там, Миллер?
– Ничего не знает, но я еще раз его допрошу.
– Да, попытайтесь; может, хотя бы так нам удастся что‑нибудь узнать. А пока давайте всё осмотрим. Бумаги Уимса могут представлять интерес не тем, что в них содержится, а тем, чего в них нет.
– Думаете, убийца унес какие‑нибудь записки, касающиеся его лично? – с интересом спросил Иннес.
– Вполне возможно, – подтвердил его догадку Питт, выдвигая первый ящик.
Сержант начал со шкафа, оказавшегося к нему поближе, и в течение часа они методично осматривали всё, включая бумаги. Иннесу попался общий реестр с именами и адресами клиентов – жителей этого квартала. Учет велся скрупулезно, до последнего фартинга, с точным указанием дат и сумм погашения, подводился общий баланс, и указывалась окончательная дата полного погашения долга, а также сумма возрастающих процентов.
Были среди бумаг и личные счета Уимса, траты на покупки и суммы вложений, которые были довольно значительными.
Повезло, однако, именно Питту: в его руки попал другой список, где против имен стояли суммы более внушительные и не было никаких дат поступлений или выдачи. Зато адреса были отнюдь не местные – они относились к таким районам Лондона, как Мэйфер, Белгравия и Гайд‑парк. Глаза Томаса быстро пробежали по именам, но среди них не оказалось Шолто Байэма. Список был короткий, слишком короткий, чтобы из него могло выпасть хотя бы одно имя.
– Нашли что‑нибудь? – с любопытством взглянул на него сержант.
– Еще один список, – ответил инспектор. – Оказывается, у мистера Уимса была и другая клиентура.
– Знатные господа? – быстро догадался Иннес.
– Похоже, – согласился Питт. – Эти имена я уже где‑то слышал, да и по адресам видно, что это господа. Не могут же это быть их слуги. Откуда у слуг такие аппетиты – ведь деньги немалые, коли на то пошло. К тому же ни один ростовщик в здравом уме и рассудке не даст слуге в долг более нескольких шиллингов.
– Что‑то важное? – поинтересовался Иннес и стал далее перебирать бумаги.
– Весьма. – Томас еще раз пробежал глазами список. – Большинство из указанных в списке, однако, выплатили свои долги; остались всего трое должников: Эдисон Карсуэлл с Керзон‑стрит, Мэйфер; Сэмюэл Урбан, Уайтфилд‑стрит, Блумсбери; Кларенс Латимер, Бофорт‑стрит, Найтсбридж. – Он вдруг остановился и вздрогнул, словно от удара. Сэмюэл Урбан! Это имя почему‑то ему знакомо. Неужели совпадение? Или это он, инспектор полиции Урбан с Боу‑стрит? Но он не может быть должником такого ростовщика, как Уимс! Да и этот долг, превышающий его двухлетнее жалованье… Это невозможно.
– Что случилось? – Выражение лица Иннеса было вполне невинным; очевидно, имена в списке ничего ему не говорили.
– Один из должников – мой коллега, работаем в одном участке, – медленно произнес Питт. – К моему великому удивлению.
Это сообщение, видимо, потрясло сержанта. На его выразительном лице появились одновременно растерянность и сожаление.
– Вы хотите сказать, что он один из нас? Сколько же он задолжал?
– Мне пришлось бы работать два года, чтобы заработать столько, – убито произнес Томас. – Он в том же чине, что и я. Полицейский детектив.
– О господи! – Иннес все еще не мог прийти в себя. – А двое остальных, вы их тоже знаете?
– Нет, но нам следует их проверить.
– Вот почему вам поручили вести это дело, – понимающе сказал Иннес, состроив гримасу. – Не только помочь господам, но и почистить наши собственные конюшни.
– Возможно. – Инспектор сложил листок вдвое и сунул его в карман. – Но это еще не все.
– Вы нашли что‑нибудь о господине, из‑за которого это дело передали вам?
– Пока нет, – ответил Питт, открывая следующий ящик. – Скажите мне, если найдете еще какой‑нибудь список, только не хозяйственных расходов покойного.
– Слушаюсь, сэр, – ответил Иннес, возвращаясь к прерванному занятию.
Три часа спустя в кабинете процентщика был проверен каждый клочок бумаги, осмотрены его спальня, кухня, ванная комната, перевернуты все матрасы и подняты ковры. Обыск закончился, не дав более ничего интересного. Завершили они его в кухне, мрачно созерцая мертвую плиту.
– Теперь понятно. Готовя завтрак на кухне, экономка заметила свет в кабинете хозяина и решила, что тот уже встал. Она крикнула ему, что завтрак готов, и вскоре преспокойно ушла. Экономка недолюбливала своего хозяина. Будучи из местных, она знала все, что о нем думают люди.
Слушая размышления сержанта, Питт тем временем гадал, следует ли ему тоже допросить эту женщину, но пришел к выводу, что не стоит. С этим неплохо справляется сам сержант, и не следует перепроверять его. Это может задеть самолюбие Иннеса.
– Да, – рассеянно ответил он, глядя на кухонный шкаф с рядами белых с голубым тарелок на его полках.
– Выходит, теперь нам не остается ничего иного, как заняться теми, кто в списке, – сказал Иннес, глядя на Питта.
– Я тоже так полагаю – во всяком случае, пока. – Томас решил было еще раз проверить содержимое всех ящиков в кухне, но тут же отказался от этого. Он уже проверил их дважды.
– Нашли что‑нибудь о вашем джентльмене? – с беспокойством спросил сержант.
– Нет… – медленно, как бы раздумывая, произнес Питт. – Ничего. И это очень странно, потому что он был уверен, что я обязательно что‑то найду. Ведь именно за этим он и послал меня сюда. Уимс недвусмысленно дал ему понять, что записывал все касавшееся их сделки для собственной же безопасности. – О письме Томас, однако, умолчал.
– Следовательно, тот, кто убил Уимса, унес все с собой, – мрачно заключил сержант и сжал губы. – Я не завидую вашему джентльмену, сэр.
– Если он получил все, что ему нужно, зачем ему понадобилась наша помощь? – резонно заметил Питт. – Не вижу смысла.
– Может, он не уверен, что получил все? – высказал предположение Иннес.
– И тогда он позвал нас и сказал о характере своей связи с убитым? – Питт покачал головой. – Этот человек не так глуп. Он просто избавился бы от документов, а к нам обратился бы лишь в том случае, если бы возникли осложнения. Нет, он был уверен, что мы найдем его имя в списках.
– Может, он искал сам, но ничего не нашел, – не соглашался Иннес, видимо не очень сочувствуя пострадавшему.
– Разве здесь видны следы тщательных поисков? – возразил Питт.
– Нет, не видны, – согласился Иннес. – Или тот, кто искал, знал, где найти. Поэтому все шито‑крыто.
– Итак, или здесь вовсе не было компрометирующих материалов, или же убийца знал, где их искать, нашел и унес с собой.
– Иного не получается, – нахмурился сержант. – Все очень странно, говорю я вам, сэр. Очень странно.
– Нам предстоит еще долго разбираться в этом. – Томас выпрямился и посмотрел на дверь. – Лучше займемся‑ка теперь клиентами Уимса.
– Хорошо, сэр, – послушно согласился Иннес. – Бедняги, мне их жаль.

Глава 2

Хлопот было столько, что Шарлотта Питт буквально сбилась с ног. Ее сестра Эмили, год спустя после смерти мужа вновь вышедшая замуж, теперь ждала ребенка. Это было огромной радостью для нее и ее мужа Джека Рэдли. Он совсем недавно выдвинул свою кандидатуру в члены парламента, и нынешнее довольно болезненное состояние его жены доставляло всем немало беспокойств. Первую беременность несколько лет назад от брака с Джорджем Эшвордом Эмили перенесла относительно легко; теперь же ее мучили головокружения и тошнота, часто не позволявшие исполнять роль хозяйки на непременных многочисленных приемах и встречах, что было совершенно необходимо, если они хотели, чтобы Джек был вы‑двинут в кандидаты.
Поэтому Шарлотте пришлось уступить просьбам сестры и на предложенные ею деньги нанять для себя еще одну служанку, купить пару новых платьев и позаимствовать у Эмили кое‑что из драгоценностей, которыми щедро одаривал ее первый муж, имевший не только титул, но и состояние. Такой обмен за драгоценное время Шарлотты Эмили считала вполне справедливым и уговорила сестру присутствовать вместе с ней на приемах или заменять ее, если это окажется необходимым.
Сегодня был именно такой день. Эмили лежала в своей спальне, чувствуя себя отвратительно, тогда как вечером предстоял бал, на который она пригласила нескольких очень важных персон, могущих помочь Джеку. Выдвигая себя кандидатом, он претендовал на место в парламенте от сильного либерального крыла, и если ему удастся попасть в список кандидатов, он, без сомнения, сможет победить даже при сильной конкуренции. Место, на которое претендует Рэдли, в последние десять лет ни разу еще не доставалось консерваторам.
Вот почему этот прием был так важен для Джека. Эмили, почувствовав недомогание, уже утром послала к сестре слугу с запиской. И теперь Шарлотта, беспокоясь, какой уже раз пересекла холл, наведываясь то туда, то сюда, проверяя, все ли идет как надо. От волнения у нее порой перехватывало горло. Сейчас ей надо было проверить, доставили ли цветы на лестничную площадку, ведущую из холла в гостиную, хорошо ли расставили вазы с цветами на столе в столовой. Немало нервов отняла сервировка стола, хотя обо всем распорядилась сама Эмили и, соответственно, проинструктировала повара и прислугу. Но Шарлотта все равно считала, что, в конце концов, ответственность за все лежит на ней.
По центру стола, по всей его длине, высилась композиция из цветов и фруктов, а вокруг располагались изысканные закуски и десерты: печенья, торты, сласти, фруктовые муссы и суфле, кремы и желе разных цветов, бисквит, пропитанный вином, со взбитыми сливками. Далее следовали запеченные в тесте устрицы, салат из омара, холодная телятина, лососина, пирог из дичи и сама дичь, жареная и отварная, заранее нарезанная и искусно скрепленная тонкой атласной лентой для сохранения формы, что, однако, не мешало легко взять любой приглянувшийся кусок. Из горячих блюд предполагался лишь бульон в чашках. И – вина в широком ассортименте: херес, бордо, легкие игристые, сухие белые и в изобилии шампанское.
На балу будет играть специально приглашенный венгерский струнный оркестр, который уже прибыл и подкрепляется на кухне. Лакеи в ливреях и напудренных париках, у парадного подъезда сияют золотисто‑розовые фонари, а сад украшен разноцветными китайскими фонариками – на тот случай, если гостям захочется подышать свежим воздухом.
Шарлотте, по существу, нечего было беспокоиться, но она не могла позволить себе хотя бы на минуту присесть или расслабиться. Время близилось к десяти, и она пока еще не ждала прихода даже ранних гостей, которые, возможно, еще заняты своими делами и намереваются прибыть не ранее чем через час.
Джек в смокинге, полностью готовый к встрече гостей, удалился в кабинет, чтобы привести в порядок информацию в своей памяти, полученную о политических пристрастиях, связях и влиянии тех или иных персон, которые пожалуют сегодня к нему в гости. У Шарлотты вполне было время, чтобы подняться наверх и повидать Эмили, еще раз успокоить ее, сказать, что все идет хорошо и что гости поймут и извинят ее отсутствие. Вечер пройдет с успехом, ибо Эмили все отлично предусмотрела и спланировала.
Медленно поднимаясь по широкой лестнице и предусмотрительно подхватив юбки, чтобы не наступить на подол, Шарлотта минула украшенную цветами лестничную площадку. Через какой‑нибудь час она будет стоять на ней и вместе с Джеком встречать гостей, объясняя каждому, почему она это делает, а не Эмили. Господи, лишь бы запомнить все их имена, которые будет громко объявлять швейцар в холле! Куда проще было бы благовоспитанным господам самим представляться хозяевам и называть себя.
Поднявшись на второй этаж, Шарлотта свернула в коридор, ведущий в спальню сестры, и, постучавшись, вошла. Эмили лежала в постели в просторном бледно‑голубом с зеленым пеньюаре, светлые волосы свободно рассыпались по плечам. Лицо ее было очень бледно и заметно осунулось. Она слабо улыбнулась сестре, когда та присела на край ее постели.
– Как ты, дорогая? – ласково справилась Шарлотта. – Вид у тебя неважный, мне очень жаль.
– Это пройдет, – заверила ее Эмили больше с надеж‑дой, чем с уверенностью. – С Эдвардом, когда я его носила, ничего подобного не было. По утрам меня если и подташнивало, то уже к часам десяти или одиннадцати все проходило. А у тебя как было с Джемаймой и Дэниелом? Если ты тоже себя плохо чувствовала, то стоически все переносила. Хотя я не замечала, чтобы ты в это время недомогала.
– Да, со мной ничего такого не было. Наоборот, я никогда не чувствовала себя лучше, чем в первые два‑три месяца беременности. У тебя еще очень маленький срок; плохое самочувствие продлится не более нескольких недель, поверь мне.
– Недель! – Голубые глаза Эмили были полны упрека. – Но мне столько надо сделать! Сезон только начинается, я должна устраивать балы, приемы, бывать на скачках в Эскоте, на регате в Хенли, на крикетных матчах в Итоне и Хэрроу! А бесчисленные завтраки, обеды и чаепития? – Она глубже опустилась на подушки, плечи ее поникли. – Джек не пройдет в кандидаты, если будут думать, что у него больная жена. Конкуренция очень высокая. Герберт Фитцгерберт – вполне подходящий кандидат, и за его внешним обаянием, мне кажется, скрывается и ум тоже.
– Не следует уже сейчас пророчить себе неудачу, – попыталась успокоить ее Шарлотта. – У мистера Фитцгерберта тоже есть свои проблемы, просто мы о них ничего не знаем. Но и нам не следует вести себя так, чтобы он узнал о наших. Мы должны сделать все, чтобы этот вечер удался. А через неделю тебе станет намного лучше. Все в порядке, дорогая, стол напоминает натюрморт кисти фламандских мастеров, даже жаль его трогать.
– А как оркестр? – встревоженно спросила Эмили. – Музыканты уже прибыли? Хорошо ли они одеты, трезвы ли?
– Конечно, они уже здесь, – заверила ее Шарлотта. – Одеты безукоризненно, в черных костюмах, сюртуки отделаны голубым шнуром. И, кажется, вполне трезвы. Один из скрипачей показался мне чересчур веселым, но он ведет себя вполне прилично. Тебе не о чем беспокоиться, уверяю тебя.
– Я так тебе благодарна… Прошу тебя, Шарлотта, будь мила и приветлива со всеми гостями. – Эмили взяла Шарлотту за руку. – Какими бы глупыми и надменными они тебе ни казались и какие бы глупости ни говорили. Мы не должны никого обидеть, если хотим, чтобы Джек прошел. Самые неприятные люди, увы, бывают и самыми влиятельными.
Шарлотта прижала руку к сердцу.
– Обещаю быть воплощением любезности и внимания, не высказываться бестактно или говорить невпопад, когда моего мнения никто не спрашивает; обе‑щаю ни над чем не смеяться, кроме очевидных шуток. – Она с удовольствием заметила, как постепенно успокаивается Эмили и сомнения ее сменяются улыбкой и смехом. – Я никому не скажу, что мой муж полицейский, – продолжала Шарлотта. – Я знаю, как это может напугать – если, конечно, он не офицер самого высокого ранга и не джентльмен по рождению, как Мика Драммонд. А поскольку мой Томас ни то ни другое из того, что требуется в глазах света, я буду лгать, как цыган, продающий лошадь.
Отец Питта служил простым егерем в поместье. Своим безупречным английским его сын обязан тому, что обучался вместе с сыном хозяина, был вхож в дом и стал товарищем по играм юного джентльмена. Томас не был благородного происхождения и не разделял взглядов знати.
Шарлотта, родившаяся в семье, принадлежащей к среднему классу Англии, – не относящейся к аристократии и тем не менее достаточно состоятельной, чтобы не зарабатывать на хлеб собственным трудом, – выйдя замуж, относительно легко научилась обходиться одной служанкой и приходящей прислугой для большой уборки два раза в неделю. Она сама готовила, штопала одежду, экономно делала покупки, хорошо вела дом – и даже получала от всего этого удовольствие.
Эмили, выйдя замуж, не пришлось обременять себя заботами о доме – огромном особняке в фешенебельном районе Лондона – или о поместье Эшворд‑хилл, куда она наезжала в конце недели и где проводила какую‑то часть летнего сезона. Она всегда была тщеславной, что касалось положения в обществе, и, будучи способной и умной, быстро усваивала все и училась. Она любила блеск и изысканность приемов, поединки злословия и остроумия и не прочь была проверить силу своего женского обаяния. Она заработала довольно прочную репутацию в обществе, не пострадавшую даже от того, что так быстро снова вышла замуж после смерти первого мужа. Теперь Эмили намеревалась сделать все, чтобы помочь Джеку достичь новой цели, ставшей еще ближе после разоблачений, связанных с убийствами в Хайгейт‑райз.
– Обещаю тебе, что буду тактичной со всеми твоими гостями, – торжественно поклялась Шарлотта. – Даже если от усердия у меня лопнет корсет.
Эмили хихикнула.
– И будь особенно мила с лордом Энстисом, прошу тебя! Он самая важная персона на этом балу. – Шутливость исчезла, и Эмили стала серьезной. – Если кто‑то будет испытывать твое терпение, остановись и подумай, прежде чем что‑то сказать. Вспомни убогое жилище, куда как‑то привел тебя Стивен Шоу, маленькую изможденную женщину и десятки тысяч таких же, как она, больных, голодных и холодных, терпящих всё только потому, что хозяин отказался починить крышу или прохудившиеся водосточные трубы, а бедняку некуда больше податься. В таких случаях поблагодаришь даже дьявола, если он поможет.
– Я все сделаю так, как ты просишь, Эмили, – пообещала Шарлотта, наклонившись и убирая рукой с ее лба прядку упавших волос. – Поверь мне, я не такая свое‑нравная и недисциплинированная, как ты думаешь.
Эмили ничего не сказала, лишь опустила глаза и с облегчением по‑настоящему улыбнулась.
Оставшиеся полчаса сестры болтали о моде, светских сплетнях, о том, кто придет на бал и кто им нравится, а кто нет и почему. Затем Шарлотта заботливо поправила постель Эмили, разгладила смятые простыни, взбила подушки, снова заверила сестру в том, что все готово к приему гостей, поклялась еще раз, что будет образцом внимания и тактичности, и наконец покинула спальню, чтобы подготовиться к приез‑ду гостей.
На лестнице она встретилась с Джеком. Ее зятя нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле этого слова, но он был обладателем необыкновенно красивых темно‑серых глаз в таких пушистых ресницах, которым позавидовала бы любая женщина, и незабываемой улыбки. Впервые увидев его, сестры решили, что он слишком привлекателен, чтобы заслуживать доверия. Однако постепенно настороженность сменилась уважением, а вскоре и настоящим доверием, когда он, как истый друг, проявил смелость и трезвость суждений в невыносимо трудные дни испытаний после того, как муж Эмили погиб от руки убийцы, а сама она оказалась под подозрением. Эмили не сразу поняла, что полюбила, но теперь в этом не было сомнений. Всякий раз, думая о них, Шарлотта радовалась.
– С ней все хорошо, – быстро ответила она. – Все это пройдет.
Джек старался скрыть свою тревогу.
– Вы готовы? – наконец спросил он, оглядывая ее новое платье, подарок Эмили.
У Шарлотты никогда не хватило бы денег на такое дорогое платье, да и повода для этого тоже не было. Платье густого голубого цвета шло к ее темно‑каштановым волосам и тронутой загаром золотистой коже. Естественно, будучи подарком франтихи Эмили, оно было декольтированным, с красивой асимметричной вышивкой по подолу, что лишь только‑только становилось принятым. Турнюр был почти незаметным, ибо модницы уже меняли его на элегантный шлейф.
Джек, человек достаточно светский, не мог не следить за модой, поэтому он сразу оценил новое платье Шарлотты – не только потому, что оно должно было произвести впечатление, но и потому, что весьма шло его невестке. Шарлотта подозревала, что от него не укрылось также и то, как она чувствует себя в нем. Им обоим были знакомы моменты в жизни, когда приходилось ограничивать себя не только в одежде, но и в чем‑то большем из‑за скудости средств.
Лицо Джека расплылось в понимающей улыбке. Слова сейчас были бы неуместны.
Когда они вместе достигли пролета лестницы, ведущей в холл, на улице уже послышался цокот копыт. Начали собираться гости. Вскоре двери распахнулись, впустив шумную и веселую группу первых из них. Послышался шорох снимаемых плащей и накидок, стук каблуков по мрамору пола, шелест шелка и тафты широких юбок, задевающих балюстраду лестницы. Гости поднимались по ней, здоровались и проходили в зал, несколько смущенные тем, что оказались первыми, а это считается дурным тоном. Но отступать было поздно. А впрочем, кто узнает, что они были первыми?
– Сэр Реджинальд, леди Уэст, как я рада видеть вас! – воскликнула Шарлотта, сияя улыбкой. – Я миссис Питт, сестра миссис Рэдли. Какая жалость, что она прихворнула и не может приветствовать вас лично, но я счастлива, что эта честь выпала мне. Разумеется, вы уже знакомы с моим зятем мистером Джеком Рэдли.
– Здравствуйте, миссис Питт, – довольно холодно ответила леди Уэст, неприятно удивленная, что видит перед собой не ту сестру, которую ожидала. – На‑деюсь, с миссис Рэдли не случилось ничего серьезного?
– Разумеется, нет! – горячо опровергла ее Шарлотта. Конечно, было бы бестактно объяснять причину, но что‑то сказать следовало. – Одно из тех неизбежных временных недомоганий, которые нам, женщинам, остается лишь достойно переносить.
– О, конечно, я понимаю. – Леди Уэст наконец овладела собой и сделала попытку улыбнуться. Она была раздосадована тем, что растерялась и допустила глупость, выдав себя, поэтому была недовольна не только собой, но и Шарлоттой – за то, что та это заметила. – Передайте сестре мои пожелания скорейшего выздоровления.
– Непременно, это так мило с вашей стороны. Эмили будет рада.
Чета Уэстов, проследовав дальше, поздоровалась с Джеком, который тут же провел их в освобожденный от мебели зал, предназначенный для танцев. А внимание Шарлотты уже было занято следующей парой – худосочным молодым человеком с рыжей шевелюрой и девицей в розовом. За ними следовала еще одна пара, успевшая освободиться от верхней одежды и уже готовая подняться по лестнице.
Но прошло не менее получаса, прежде чем появились гости, которых Шарлотта знала и без подсказок Эмили, а минут через пятнадцать, бросив взгляд в холл, она с огромной радостью увидела знакомую высокую и прямую, сухощавую фигуру леди Веспасии Камминг‑Гульд. Она была теткой первого мужа Эмили, и уже много лет Шарлотту связывала с ней тесная дружба. Веспасия, Шарлотта и Эмили не раз вступали в тайный сговор, чтобы помочь Питту в его расследованиях, и нередко смело брали на себя роль детективов или же, с меньшим успехом, реформаторов, пытавшихся сделать социальные законы более справедливыми в тех случаях, когда те особенно возмущали их.
Если бы можно было пренебречь правилами этикета, не вызывая всеобщего конфуза, Шарлотта, не раздумывая, сбежала бы вниз навстречу тетушке и сама помогла бы ей снять накидку. Но вместо этого она расточала банальные комплименты величественной даме, которая рядом со своим мужем казалась серой перепелкой, ибо грудь его перехватывала лента со множеством орденов и медалей. Шарлотте оставалось лишь бросать через их плечо взгляды на Веспасию, которая уже медленно миновала поворот лестницы. Ее седую голову украшала драгоценная диадема; вместе с перламутрово‑серым платьем, расшитым бусинами горного хрусталя, она сверкала и переливалась в свете люстр. Входивший в моду шлейф платья леди Камминг‑Гульд был безукоризненно рассчитанной длины, дюйм в дюйм.
– Добрый вечер, Шарлотта, дорогая, – спокойно поздоровалась она с миссис Питт, достигнув площадки. – Как я понимаю, тебе досталась роль Эмили?
– Боюсь, она не в лучшей форме сегодня, – торопливо посвятила ее в положение дел Шарлотта, присев перед ней в реверансе. – Она будет ужасно огорчена, что не смогла встретить вас лично. Я счастлива, что мне так повезло.
Веспасия, явно довольная ее словами, улыбнулась, кивнула и, сказав что‑то приятное Джеку, проследовала вместе с другими гостями в первую гостиную. При ее появлении там воцарилась благоговейная тишина, все головы повернулись в ее сторону, а затем послышался шепот восхищения. Все знали леди Камминг‑Гульд. Полвека назад она была первой красавицей Англии, и даже сейчас, несмотря на свои восемьдесят лет, она со своим точеным лицом и великолепной прической вызывала зависть у молодых франтих. Веспасия казалась еще более хрупкой, чем год назад, но по‑прежнему гордо несла голову, а ее холодный взгляд мог привести в трепет любого несчастного, позволившего себе замечание, недостойное джентльмена или леди.
Шарлотта испытывала огромную радость и гордость, провожая ее взглядом, пока тетушка не смешалась с толпой гостей. Ее появление придало вечеру особый тонус и значение. Все ждали чего‑то особенного.
Но внимания Шарлотты уже требовали подошедшие мистер Эдисон Карсуэлл и его супруга. Эмили предупредила ее, что судья Карсуэлл – человек, заседающий в одном из главных судов в центре города. Внешне он ничем не выделялся – среднего роста, несколько располневший, уже начавший лысеть, но прядь тусклых темно‑русых волос все еще падала на лоб, а на тщательно выбритом лице выделялась узкая полоска усов. Обмениваясь с ним несколькими общепринятыми любезными фразами приветствия, Шарлотта успела разглядеть волевые складки у рта и проницательный умный взгляд. Выражение лица судьи тем не менее показалось ей спокойным и доброжелательным.
Миссис Карсуэлл, дама плотного телосложения с красивыми чертами лица, прямым носом и спокойными умными глазами, всем своим обликом и манерой держаться излучала покой и удовлетворение. Светские рауты, видимо, не были ее любимым развлечением. Пожалуй, она являлась человеком, который не сразу найдется, как ответить колкостью на колкость, на которые так скоры светские женщины, но и не считает эту способность столь уж важной для того, чтобы чувствовать себя счастливой, и отдает приоритет дому и семье.
Вслед за родителями следовали четыре дочери Карсуэллов, по очереди представившихся Шарлотте. Старшая из них, Мэри Энн, была с мужем, Элджерноном Спенсером, грубовато‑добродушным увальнем со слишком отросшей не по моде шевелюрой, но во всех других отношениях он был неплохой партией для Мэри Энн, чего она не собиралась скрывать, как, впрочем, сделала бы любая старшая сестра, вышедшая замуж, как положено, раньше младших.
Ее младшие сестры, мисс Мод, мисс Маргарита и мисс Мэйбл, были белокуры, розовощеки, довольно милы, но ужасно похожи друг на друга, так что узнать их порознь было трудно, как и запомнить каждую в отдельности.
Они грациозно присели перед Шарлоттой, бросив на нее взгляд из‑под полуопущенных век, выражавший умеренный восторг, и проследовали за родителями в зал, в послушном ожидании, когда матушка соизволит представить их тем, кому сочтет необходимым, или втянет в светский разговор, когда можно будет щебетать ни о чем, но с приятностью. Девушки были хорошо обучены матерью, как и когда наивно вскидывать глаза, вежливо отвечать на вопросы, небрежно обмахиваться веером и, грациозно изогнувшись, подбирать шелковые трены юбок. Без сомнения, в течение двух сезонов даже самая младшая из них найдет себе жениха, что совершенно необходимо, ибо высший свет дает юным леди лишь два сезона и в случае неудачи сбрасывает их со счетов.
Разумеется, на сестрах были одинаковые белые платья, и различать их стало еще труднее.
На сей раз их не сопровождал брат – мистер Артур Карсуэлл предпочел для себя иной прием, где можно было встретить некую молодую леди, чьей руки он хотел добиться.
За Карсуэллами Шарлотта с радостью увидела Сомерсета Карлайла. Его светящееся любопытством, насмешливое и необычайно характерное лицо было полно искреннего интереса – не столько к данному событию, сколько к личностям, в нем участвующим, к столкновению характеров и амбиций. Он много лет заседал в парламенте. Начав с верного проводника идей своей партии, затем Карлайл, увлеченный реформаторскими идеями, постепенно стал независимым парламентарием. Шарлотта впервые познакомилась с ним, когда активность Сомерсета каким‑то образом привела его к событиям, связанным с расследованием убийств на Ресуррекшн‑роу, происшедших несколько лет назад. Он очень понравился Шарлотте, и она разделяла его убеждения. Уже тогда Карлайл стал ее другом и много помогал ей вместе с тетушкой Веспасией. Именно эти двое убедили Джека баллотироваться в парламент.
Обрадованная Шарлотта с восторгом приветствовала его.
– Я могу быть чем‑то полезен Джеку? – тут же справился Карлайл, глядя на нее с улыбкой. – Мне нужен союзник в парламенте.
– Как вы считаете, какие у него шансы? – понизив голос и посерьезнев, спросила Шарлотта. Она не хотела, чтобы их слышали.
– Что ж, его главным соперником будет Фитцгерберт, – ответил Карлайл. – Остальные не в счет, я думаю. Но Фитц известен и весьма популярен. Он пока еще не женат, но помолвлен с мисс Оделией Морден, у которой хорошие связи. – Быстро подняв глаза, он встретился взглядом с Шарлоттой. Этот взгляд многое говорил ей. – Ее матушка – третья дочь какого‑то графа или что‑то в этом роде – я, признаться, забыл, – но у них много денег. – Он вдруг озорно повысил голос. – Не больше, чем у Эмили, однако у Эмили они уже есть, а Оделия то ли получит их, то ли нет, да еще и неизвестно когда. К тому же Эмили умна и знает, как следует вести себя жене политика. А еще нам хорошо известно, что никто, как Эмили, не умеет столь быстро постичь многое и адаптироваться почти в любых обстоятельствах, если ей только того захочется. Она может быть чертовски остроумной, модной и необыкновенно обаятельной.
– Кажется, мистер Фитцгерберт еще не приехал, – раздумывая, заметила Шарлотта, припоминая имена уже собравшихся гостей. – Он тщеславен? Каковы его убеждения, что его интересует?
Улыбка на лице Карлайла стала еще шире.
– Не думаю, что у него есть то, что ты называешь убеждениями, дорогая. Он не общественный деятель, преданный идее, а просто приятный светский человек, который решил, что работа в парламенте может стать для него более интересным занятием, чем что‑либо другое в настоящий момент. – Сомерсет еле заметно пожал плечами. – Он займет свое место в нем, используя свой ум и обаяние, а этого едва ли можно от него ожидать – если, конечно, в его жизни не произойдет чего‑либо такого, что разбудит в нем потенциальные способности, которые, возможно, у него имеются. – Он все еще улыбался, но глаза были серьезны. – Его не следует недооценивать. Именно такой человек наиболее удобен лидерам партий: популярен среди избирателей, не опасен ни своими пристрастиями, ни умом, а главное, легко поддается воздействию.
У Шарлотты упало сердце. Опасения, что Джека может постичь неудача, становились реальностью, и было обидно за те идеи, ради которых он и Эмили затевали эти приемы и встречи. Она сама искренне верила в правоту побуждений Джека. Перед ее глазами вставали картины трущоб, о которых он рассказывал, и становилось жаль жертв нищеты. В душе Шарлотта лелеяла надежду на легитимные меры, новые законы, которые ограничат власть спекулянтов, укрывающихся за вывесками различных коммерческих фирм, всякого рода налоговых инспекторов, менеджеров и адвокатов – людей в сером, с холодным взглядом и непроницаемыми лицами, вечно строчащих различные бумаги.
– Многое в значительной степени, увы, зависит от протекции какой‑нибудь влиятельной особы, – продолжал Карлайл, на этот раз понизив голос до шепота. – Что бы ни говорили политики, но если вам удастся привлечь на свою сторону лорда Энстиса, успех на отборочных выборах будет обеспечен. Его влияние и власть гораздо значительнее, чем полагают многие. А попасть в список кандидатов – это уже победа. Тори с незапамятных времен не одерживали ее в этом округе.
За спиной Карлайла уже теснились подоспевшие гости. Своим чрезмерно долгим разговором с ним Шарлотта невольно задержала всех и этим грубо нарушила правила гостеприимства. Поймав взгляд Сомерсета, она увидела в нем сочувствие и понимание. Он тут же быстро поклонился и проследовал в танцевальный зал, полный цветами, шелестом шелковых шлейфов и блеском драгоценностей и медалей.
Шарлотта еще ничего не знала о новом расследовании, которое начал ее муж, поэтому имена лорда и леди Байэм ничего ей не говорили. Гости все прибывали, и она, встречая эту пару, смогла только ослепительно улыбнуться и сказать, что счастлива их видеть. Мысленно она, однако, отметила, что у лорда Байэма живое умное лицо и красивые глаза, а леди Байэм была полна спокойной сдержанности и достоинства, словно заранее знала, что  ее может ждать на этом отнюдь не оригинальном приеме. Шарлотта всегда ценила в женщинах подобные качества.
С Оделией Морден ей тоже пришлось обменяться лишь краткими словами приветствия, когда та поднялась по лестнице в толпе расфранченных дам, видимо сознательно выбравших лучший момент для своего появления: не слишком рано, чтобы смутить хозяев, но и не слишком поздно, чтобы бросить обществу вызов или, наоборот, остаться незамеченными. Если на то пошло, не следует переоценивать себя или давать повод думать, что вы появились здесь просто потому, что больше некуда было пойти. Мистер Морден и леди Флавия Морден внешне ничем не были примечательны, хотя леди Флавия была дочерью аристократа. Однако в облике их дочери Оделии было нечто такое, что бесспорно указывало на знатность ее происхождения. Прежде всего, она была необыкновенно хороша, с прекрасными карими глазами, легкими, как пух, светлыми волосами и правильными чертами лица. Ее обаятельную улыбку было трудно забыть, как, впрочем, и весь ее облик. Она умела держаться, в ней не было ни развязности, ни высокомерия. Шарлотта сразу поняла, что она достойная соперница, бесспорно заслуживающая уважения, и недооценивать ее не следует.
Спустя какое‑то время прибыл и ее жених, Герберт Фитцгерберт. Его появление произвело большее впечатление, чем появление его невесты. Он считался необычно привлекательным мужчиной, хотя и не прилагал к этому особых усилий. Своей улыбкой Герберт неизменно располагал к себе всех. Его взгляд свидетельствовал о том, что он наделен не только живым воображением, но и юмором и, казалось, только и ждет, чтобы поделиться чем‑то важным со своим собеседником, причем искренне, без всякой задней мысли. Было в нем еще нечто доверчивое и беззащитное; это нередко подкупало женщин, подозревавших, что в его жизни была какая‑то тайная печаль и что без сочувствия женщины ему не обойтись. И вместе с тем Фитцгерберта нельзя было упрекнуть в позерстве… ну разве лишь чуть‑чуть, что при его обаянии вполне объяснимо. Но он был достаточно умен, чтобы самому подшучивать над собственными слабостями или недостатками, а здоровое чувство юмора позволяло ему не обижаться, если это иногда делали другие.
Шарлотта допускала, что у некоторых людей – в основном мужчин – он мог вызывать чувство неприязни, но была уверена, что, будь он с ними мил и любезен, они неизбежно поддались бы его чарам. Не питать к нему симпатии было бы мелко и недостойно.
Фитцгерберт был чуть выше среднего роста, со светлыми волосами и серо‑голубыми глазами. Но не это запоминалось тем, кто впервые встречался с ним, а присущее ему изящество, с которым он двигался, что‑либо говорил или делал. Именно оно составляло главное и незабываемое впечатление о нем, да еще загадочная печальная улыбка.
Еще до того, как Шарлотта успела произнести вежливые слова приветствия, она невольно подумала о том, смогут ли старания Эмили, ее деньги, доставшиеся ей после смерти первого мужа, и немалая поддержка тетушки Веспасии обеспечить Джеку победу на выборах в кандидаты при таком сопернике. Фитцу, как называли его друзья, нужно совершить какую‑нибудь непоправимую ошибку, чтобы проиграть им. Шарлотте было стыдно за те нелепые мысли, которые родились в ее голове. Что, если Фитцгерберт, напившись до беспамятства, опозорит недостойными приставаниями какую‑нибудь престарелую герцогиню и признается в этом публично? Но, учитывая его неотразимость, герцогиня, возможно, ничего не будет иметь против. Или он соблазнит чью‑то дочь? Соблазнение жены не дало бы такого эффекта, особенно если она не проболтается об этом. Вот если бы он стал ярым поборником непопулярных и неприемлемых идей – например, избирательное право для женщин или самоуправление Ирландии… Да, это, пожалуй, было бы вернее всего.
– Добрый вечер, мистер Фитцгерберт, – наконец произнесла Шарлотта и улыбнулась. С ним следует быть особенно приветливой, подумала она. Это станет своего рода барьером между ними. Однако мистер Фитцгерберт, несмотря на все принятые ею защитные меры, положительно нравится ей, хотя пока еще не вымолвил ни слова. – Я миссис Питт, невестка мистера Джека Рэдли.
– О да! – Со свойственной ему сообразительностью он все понял. – Эмили говорила, что если она захворает, вместо нее будете вы. Это так благородно с вашей стороны – жертвовать своим временем. Ведь бо льшая часть его уйдет на скучнейшее и вгоняющее в сон общение с такими, как я.
– Не сомневаюсь, что оставшаяся его часть вполне восполнит потерю.
Шарлотта была изысканно любезна, но старалась держать дистанцию. Пусть он гадает, к какой части она относит общение с ним. Лучше прикинуться простушкой.
Фитцгерберт весело рассмеялся.
– Браво, миссис Питт! – искренне воскликнул он. – Я уверен, мы станем друзьями.
Поставить его на место означало бы быть грубой и лицемерной. Презирая себя за то, что проиграла в первом же поединке, Шарлотта тем не менее, продолжая испытывать симпатию к гостю, поблагодарила его.
Лорд Энстис был последним из гостей. Поднявшись по лестнице, он уже маячил за спиной Фитцгерберта. Среднего роста, крепкого сложения, но не располневший, несмотря на свои пятьдесят с небольшим лет, он уже начал лысеть. Отказавшись от бороды и усов, Энстис носил бакенбарды, оставляя свое спокойное и умное лицо открытым. Будучи человеком волевым, образованным и умным, он внушал всеобщее уважение. Встретившись с ним взглядом, люди угадывали в нем личность незаурядную. Он был полон той уверенности, которую дает человеку успех. Лорд Энстис не нуждался в чьих‑либо похвалах, ибо сам знал себе цену.
Фитцгерберт ничуть не растерялся и, повернувшись, улыбнулся лорду Энстису и извинился, что заставил его ждать. Затем быстро направился в гостиную.
Шарлотта, чувствуя холодок страха, обратилась к важному гостю.
– Добрый вечер, лорд Энстис, – промолвила она с легким придыханием от волнения и улыбнулась. Этот гость играл важную роль в планах Эмили. – Мы так рады, что вы нашли возможность прийти. Я миссис Питт, сестра миссис Рэдли. К сожалению, ей нездоровится, поэтому честь встречать гостей выпала мне.
– Я уверен, что вы прекрасно справляетесь с этим, миссис Питт. – Лорд был очень любезен. – Прошу вас передать миссис Рэдли мое искреннее сожаление; надеюсь, она скоро поправится. Ничего серьезного, я полагаю?
Памятуя, что у членов парламента должны быть здоровые жены, Шарлотта уже придумала, что будет отвечать в таких случаях.
– Да, конечно, – убежденно ответила она. – Ее недомогание – это обычное состояние, которое приходится переносить нам, женщинам, в первые два‑три месяца, но это неизбежно, если мы хотим подарить нашим мужьям наследников.
– Думаю, вы правы, – согласился лорд с легким поклоном. – Я искренне рад, что это и есть счастливая причина недомогания миссис Рэдли. – Кинув взгляд назад и убедившись, что лестница за ним пуста, он предложил Шарлотте свою руку. – Могу я провести вас в зал? Я слышу звуки музыки. – Действительно, оркестр уже открывал бал кадрилью.
Пока все шло хорошо. Все знаменитости как будто восприняли ее неплохо, думала Шарлотта. А теперь нужно оказать всем внимание, перемолвиться словечком с каждым – достаточно неофициально, но и не навязчиво, – убедиться в том, что все чувствуют себя хорошо, никто не обижен и не обойден вниманием и что не произошло ничего, требующего вмешательства хозяйки, что всем хватает закусок, шампанское достаточно охлаждено, а оркестранты не злоупотребляют перерывами.
– Благодарю вас, я польщена, – приняла предложение Шарлотта и, опираясь на руку лорда Энстиса, павой поплыла в полный цветов танцевальный зал.
На кадриль они опоздали, но мило поболтали в ожидании следующего танца, обмениваясь банальными фразами и улыбками со знакомыми. После паузы оркестр снова заиграл, и Шарлотта, подхваченная сильной мужской рукой, закружилась в вихре старинной кадрили. Ей оставалось только следить за своими ногами и покрепче держать рукой шлейф. Наконец она вспомнила все па этой забытой кадрили – словно вернулись далекие годы юности, и ей казалось, что она снова девица на выданье, не пропускающая ни одного бала в поисках жениха. Хотя, если вспомнить юность, мать никогда не вывозила ее на подобные балы. Семья Шарлотты не принадлежала к самым высшим слоям общества. Они не были аристократами, хотя и принадлежали к классу состоятельных и уважаемых граждан.
Когда музыка смолкла, Шарлотта, присев в реверансе, поблагодарила лорда и извинилась за то, что вынуждена вернуться к своим обязанностям хозяйки. Среди гостей она заметила Джека и, одарив его мимолетной улыбкой, присоединилась к дамам, которые, насколько было ей известно, имели значительное влияние в высших сферах. Именно сейчас Шарлотта решила использовать ценные инструкции, данные ей сестрой.
Поскольку она была не совсем сведуща в таких темах оживленного разговора, как последние новинки моды – да и скромный бюджет Питтов не способствовал этому, – Шарлотта тут же решила, что беседовать об этом будет столь же болезненно для нее, как сыпать соль на рану. С другой стороны, она также не была в курсе того, кто за кем ухаживает, кто кого отверг или обидел, или же, наоборот, полюбил и какая новая пьеса в каком театре ставится. Поэтому Шарлотта избрала хитроумную тактику и, пустив в ход все свое обаяние, начала сама задавать вопросы и с подкупающей искренностью и жадным вниманием выслушивала чужие суждения. Хотя это решительно противоречило ее характеру и натуре, она все же решилась на эту уловку – и, кажется, та удалась.
– Неужели? – восклицала Шарлотта, широко открывая глаза, когда худая дама, сверкая сапфирами, излагала свое мнение о последней драме, идущей в одном из театров на Хеймаркете. – О, расскажите нам о спектакле как можно более подробно. Из ваших уст все звучит так живо и увлекательно.
Довольную комплиментами леди не пришлось просить дважды. Ей явно не понравилась пьеса, и теперь ей не терпелось убедить всех в бесспорности своих суждений.
– Я отнюдь не ханжа, поверьте мне, – горячо заявила она. – И, смею думать, способна оценить по достоинству литературу разных направлений. Но это копание в себе, в собственных пороках и греховных желаниях! Последующее возмездие, когда грех наказан, отнюдь не извиняет всего, что нам показывают на сцене. Все, что мы видим, справедливо вызывает негодование.
– Боже милостивый! – Шарлотта была поражена и заинтригована. – Неужели они осмелились показать все это на сцене?
Глаза леди округлились еще больше.
– Дорогая миссис Питт, именно это сказала и я.
Мимо прошел смеющийся молодой человек, на его руке повисла раскрасневшаяся хихикающая девушка.
– Я рада, что не взяла в театр свою дочь, – взволнованно поддержала разговор другая леди. Она не могла скрыть дрожи, охватившей ее от великого возмущения. – Представляете, я собиралась взять ее с собой! Ведь хорошая пьеса так обогащает. Молодая девушка должна быть образованной, возвышенной, уметь поддерживать беседу, не правда ли? Глупость всегда шокирует, вы согласны со мной?
– Еще как! – поддержала ее Шарлотта, и вполне искренне. – Самое очаровательное личико может мгновенно наскучить, если выяснится, что девушка глупа и говорить с ней не о чем.
– Совершенно верно, – опять поспешила сказать свое слово дама в сапфирах. – Но то, что я увидела, уверяю вас, не достойно даже обсуждения в приличном обществе, а для молодой девушки так и просто недопустимо, если она хочет удостоиться внимания порядочного джентльмена. Стоит ей начать разговор на подобную тему – и этого будет вполне достаточно, чтобы оттолкнуть от нее интеллигентного человека. Он просто ужаснется, узнав, что юная леди осведомлена о подобных вещах.
Еще одна молодая пара со смехом прошла мимо.
В это время к группе беседующих дам присоединилась тетушка Веспасия, милостиво приветствуя всех легким кивком.
– Миссис Хартер, однако, модница, – заметила дама в сапфирах, провожая взглядом пару. – Вы как считаете, леди Камминг‑Гульд?
– Пожалуй. От моды она не отстает ни на минуту. Мила, пока не открывает рта.
– О, вы хотите сказать, она вульгарна? Или глупа? Я ничего не слышала об этом. – В голосе обладательницы сапфиров сквозило явное неодобрение.
– Ни то ни другое, насколько я знаю, – заметила Веспасия. – Я имею в виду ее смех. Он похож на ржание испуганной лошади, слышное за два квартала в тихую ночь.
Кто‑то из дам не удержался и хихикнул, но тут же сконфуженно умолк, испугавшись собственной несдержанности. На мгновенье воцарилась тишина, и громче стали слышны все звуки в зале: скользящие шаги по паркету, шорох тафты и туго накрахмаленного тюля, шелест шелковых шлейфов, звон бокалов в гостиной рядом и звуки настраиваемых инструментов.
– А как называлась эта пьеса? – поспешила спросить Шарлотта.
– «Тит Андроник». Мне сказали, что это Шекспир, – быстро ответила дама в сапфирах. – Поэтому я и решила пойти, надеясь увидеть нечто возвышенное и благородное.
– Разве вам не понравился язык Шекспира? – удивилась Шарлотта.
– Дорогая миссис Питт, я не знаю, о чем вы говорите. – Дама явно сдерживала себя. – Даже если он и хорош, то все равно это не оправдание. В наше время слишком многое оправдывается стилем и прочим, словно это самое главное. Мы утрачиваем наши ценности. Слишком много скандалов. – Дама презрительно фыркнула. – Мне жаль принцессу Уэльскую. Бедняжка, до нее, очевидно, доходят слухи.
– Не думаю, – сухо возразила Веспасия. – Она глуха, как телеграфный столб, и это спасает ее от злостных нашептываний, которые могут больно ранить.
– Да, это верно, – кивнув, согласилась дама в розовом, и камни в ее диадеме ослепительно засверкали. – Страшно подумать, сколько горя могут принести злые языки. Например, сплетни о том, что у ее мужа есть любовница, некая Лилли Лангтри, и он открыто появляется с ней в свете. Я не права? Эта женщина не лучше… – Дама пожала плечами и не решилась произнести ужасное слово. – А ее сын – мот, чего принцесса не может не знать. Мне говорили, что герцог Кларенский по ночам тайком уходит из дворца, чтобы навещать женщин с панели. Вы готовы этому поверить?
– Я слышала, что он навещает одну женщину. – Леди в сапфирах высоко вскинула брови; у нее было лицо человека, которому известно нечто такое, о чем знают немногие. – И еще говорят, что дело зашло куда дальше всеми осуждаемых мужских шалостей. – Она понизила голос. – Разумеется, это всего лишь предположения, но кое‑кто связывает это с ужасными убийствами в Уайтчепеле в прошлом году. Вы, наверное, догадались, что я имею в виду Джека‑потрошителя? – Дама избегала смотреть на Веспасию, в голосе ее слышалось осуждение. – Конечно, я всегда мало верила в способности нашей полиции, – продолжала она. – Мой дед был решительным противником ее создания. – Дама пожала плечами. – Он считал, что полиция слишком дорого обходится, нарушает права человека, посягая на его достоинство и независимость, лезет не в свои дела, и вообще от нее мало проку, как это подтверждают события в Уайтчепеле. – Она окинула взглядом своих собеседниц. – Если такое могло произойти в самом центре Лондона и за полгода полиция никого не поймала, это подтверждает правоту моего мнения, не так ли?
Веспасия незаметно одернула Шарлотту, собиравшуюся было вступиться за полицию, в особенности за мужа, и быстро произнесла, с ироничной улыбкой глядя на даму в сапфирах:
– Безукоризненная логика. Следуя ей, я предложила бы отказаться также от врачебной помощи. От врачей тоже мало проку. Не смогли спасти принца‑консорта – и королева овдовела… В конце концов смерть настигла почти всех, кого я знала.
Все повернулись и уставились на леди Камминг‑Гульд. Никто, кроме Шарлотты, не знал, как отнестись к ее словам, ибо то, что она сказала, звучало как несусветная глупость. Но лицо Веспасии было невозмутимым, на нем не дрогнул ни единый мускул; даже в прекрасных серебристо‑серых глазах не было и намека на улыбку.
У Шарлотты, ждавшей, что будет дальше, перехватило дыхание. Она боялась нарушить этот великолепный момент тетушкиного торжества над глупостью.
– А… а… – попыталась что‑то ответить дама в сапфирах, но беспомощно умолкла. Все с надеждой уставились было на нее, но куда девался ее апломб? Она словно онемела.
Дама в розовом, нервно поежившись, открыла было рот, но, тут же передумав, ненатурально раскашлялась.
Веспасия наконец смилостивилась над ними.
– Это жестокий мир, – назидательно заметила она. – Врачи не в состоянии победить смерть, а лишь облегчают страдания, помогают при несчастных случаях и болезнях. То же можно сказать о полиции. Она не может побороть жестокость в человеке, но предупреждает ее появление и наказывает виновных в назидание остальным. – Тетушка изо всех сил старалась не встречаться взглядом с Шарлоттой. – Даже церковь не смогла победить греховность человека. Жаль, но я тоже ничего не могу предложить.
– Я… э‑э‑э… я… – снова сделала попытку что‑то возразить дама в сапфирах.
– Кто‑нибудь из вас был на последней опере Гилберта и Салливана? – бросилась спасать положение Шарлотта. Она тоже избегала смотреть в сторону тетушки Веспасии.
– О да. «Руддигор»! – с облегчением подхватила дама в розовом. – Немного печальна, вам не кажется? Я предпочитаю «Пензанских пиратов» и совсем не понимаю «Принцессу Иду» – авторы не то ратуют за всеобщее образование женщин, не то высмеивают его, как вы считаете?
– Женщин следует обучать манерам, элегантности, умению держать себя, – воспрянула духом дама в сапфирах. – Науки нам совершенно ни к чему, они лишь вызывают брожение в умах. Господь Бог или же природа создали нас совсем не для этого.
– А разве это не одно и то же? – невинно спросила Шарлотта.
– Простите, я не поняла?
– Бог и природа, разве они не единое целое? – пояснила Шарлотта.
Опять подвижные брови дамы в сапфирах взлетели вверх.
– Я считаю…
Оркестр заиграл вальс.
– Простите меня… – ухватилась за эту возможность Шарлотта, пытаясь уйти.
Но это было не так просто.
– Вы получили удовольствие, миссис Питт? – задержала ее дама в розовом, с подлинным интересом глядя на нее.
– О чем вы? – переспросила сбитая с толку внезапным вопросом Шарлотта.
– Я об опере «Руддигор», конечно, – терпеливо пояснила дама.
– К сожалению, я не была на ней, – смущенно призналась Шарлотта. – Представляю…
– О, вы обязательно должны побывать! Я уверена…
– Разумеется, – поспешила на выручку Шарлотте тетушка Веспасия и взяла ее под руку. – А теперь, дорогая, позволь мне умыкнуть тебя. Пойдем, я представлю тебе леди Байэм. Я уверена, она тебе понравится. – И, не дав никому возразить, леди Камминг‑Гульд увела Шарлотту.
– Вы все это сделали нарочно! – яростным шепотом укорила ее Шарлотта.
– Конечно, – без всякого раскаяния призналась Веспасия. – Летиция Фокс – набитая дура и вообще не очень приятная особа. Она нагоняет на меня вселенскую тоску своей глупостью. А вот Элинор Байэм тебе должна понравиться, ее муж весьма важная шишка. У него большое влияние не только в Казначействе, но и в политических кругах. Его благосклонность поможет Джеку. Хотя самое важное для вас – это покровительство лорда Энстиса, не так ли?
– Расскажите мне о нем подробнее, – попросила Шарлотта. – Я знаю, что он покровительствует искусствам и помог многим художественным галереям и театрам; кроме того, он щедро дает деньги на благотворительные нужды. Однако каков он как человек? О чем я могу говорить с ним?
Шарлотта взглянула в сторону все еще играющего оркестра. В центре зала кружились пары.
– Регина Карсуэлл, – рассеянно произнесла Веспасия, когда они прошли мимо четы Карсуэллов, беседующей с пожилыми джентльменами. – Приятная дама и не лишена здравого смысла, чего многим так не хватает, но у нее три дочери на выданье, а найти им мужей не так просто, особенно когда девицы все на одно лицо.
– Но у нее положение и деньги. – Шарлотта указала взглядом на генерала в алом мундире в окружении двух подчиненных.
– Да, это верно. Эдисон Карсуэлл – мировой судья, – согласилась Веспасия. – Но три дочери – это нелегкое бремя. Хорошо, что у его жены есть хоть какое‑то чувство меры.
– Я спрашивала вас о лорде Энстисе, – напомнила Шарлотта.
– Я все слышала, Шарлотта. Это человек, у которого много власти, много денег и то уважение, которое они неизбежно приносят. Кроме того, это дает ему возможность помогать науке и искусствам в той степени, в какой он этого хочет. – Веспасия взяла бокал охлажденного шампанского, предложенный лакеем. – Он покровительствует отдельным личностям и идеям, – продолжала она, – а это означает, что многие добиваются его благосклонности. Учитывая все это, следует сказать, что лорд весьма добр и терпелив.
– Очень хорошо, – тихо сказала Шарлотта. – А вам он нравится?
– Это не имеет отношения к нашему разговору, – ответила Веспасия.
– Значит, нет.
– Ни то ни другое, – защищалась леди Камминг‑Гульд. – Я знаю его лишь по встречам в обществе. Некоторые черты его характера мне импонируют, и я весьма одобряю его деятельность. Но нам мало пришлось говорить друг с другом. – Она отпила шампанского. – Он умен, а это всегда привлекает. Но, моя милая, ты сама должна составить о нем мнение. Однако помни, что у него много власти и влияния. Не забывай об этом, ибо сейчас мы все должны думать о том, как помочь Джеку.
– Я не забуду.
Веспасия улыбнулась.
– Спасибо вам, – искренне поблагодарила ее Шарлотта.
– Тогда выполняй свои обязанности хозяйки, – напомнила ей леди Камминг‑Гульд, и Шарлотта послушно покинула ее на какое‑то время.
Поскольку Эмили тоже говорила ей о лорде Энстисе, его авторитете и влиянии, Шарлотта считала для себя непременным уделить ему особое внимание и обязательно поговорить с ним – во всяком случае, убедиться, что ему нравится общество, и сообщить, что здесь ему особенно рады.
Она без труда отыскала лорда Энстиса среди гостей. Он стоял, держа бокал в руке, в обществе лорда и леди Байэм и еще какой‑то худощавой дамы с соломенными волосами и великолепным изумрудным колье. Оно мерцало и переливалось на ее шее. Как только Шарлотта приблизилась к ним, все они повернулись в ее сторону, словно безоговорочно принимали ее в свою компанию.
– Великолепный прием, миссис Питт, – вежливо похвалил ее лорд Энстис. – Конечно, вы знакомы с миссис Уолтерс? – Он слегка наклонил голову в сторону дамы в изумрудном ожерелье.
Шарлотта, однако, понятия не имела, кто это.
– Конечно, – пробормотала она. Нельзя же признаться в том, что не знаешь свою гостью; это оскорбление. – Я так рада видеть вас, миссис Уолтерс.
– Очень мило с вашей стороны, – неохотно произнесла та. – Лорд Энстис рассказывал нам об опере. Вы любите музыку, миссис Питт?
– Да, конечно, – ответила Шарлотта, надеясь, что они не заставят ее перечислять, в каких концертах она побывала в последние дни. Увы, такие мероприятия были ей не по карману. – Я люблю любую музыку, от пения одного человека в свое удовольствие до грандиозных хоровых исполнений.
– Я говорю о великих голосах, а не великом их количестве, – холодно заметила миссис Уолтерс.
У Шарлотты мелькнула догадка, что дама крайне раздражена ее появлением, невольно нарушившим ход беседы. О чем же они на самом деле говорили? Она более внимательно посмотрела на миссис Уолтерс и заметила тонкие капризные линии на ее лице, словно предвестники привычного ей состояния гнева. Сейчас же гостья была не только напряжена, но и взволнована, и Шарлотте показалось, что это связано с присутствием лорда Энстиса. В данную минуту она бросила на него вопрошающий взгляд, словно не решалась, говорить ей далее или промолчать.
Шарлотта мило улыбнулась даме, искренне сочувствуя ей.
– Я думала о форме исполнения, а не о его качестве. Должно быть, я плохо изложила свою мысль, прошу извинить меня. А вам, миссис Уолтерс, удалось побывать на каком‑нибудь значительном спектакле?
– О!.. – Та небрежно повела плечами. – Я была на «Отелло» несколько недель назад. Верди, вы, конечно, знаете? Это последняя его опера. Вы были на ней?
– Нет, – охотно призналась Шарлотта. – Мне не удалось из‑за моей занятости. Наверное, это было великолепно?
– О да. А вы как думаете, лорд Энстис? – Дама повернулась к нему. Глаза ее сияли.
Энстис тут же пустился в пространные рассуждения знатока и ценителя музыки. Лицо его преобразилось, он был воодушевлен спектаклем, речь его была возвышенна и окрашена всеми красками его богатых эмоций. Никто не прерывал его. Шарлотта тоже с интересом слушала. Ей хотелось, чтобы ее жизнь была полна таких событий. Увы, это останется только мечтой. Сейчас она участвует в пьесе под названием «Несколько дней из жизни Эмили», поэтому должна наслаждаться каждым мгновением и сделать все, чтобы с честью доиграть до конца свою роль и оправдать надежды сестры.
– Как прекрасно вы умеете рассказывать, милорд, – наконец сказала она и улыбнулась. – У меня такое впечатление, словно я сама побывала там и в прекрасном обществе, о котором только можно мечтать.
Лицо лорда выразило удовольствие.
– Благодарю вас, миссис Питт, это действительно приятный комплимент. Но и вы доставили мне радость, заставив вновь пережить тот незабываемый вечер в опере. – Если это была лишь вежливая фраза, он мог бы ее не произносить, подумала Шарлотта, если бы не хотел.
Лицо миссис Уолтерс, наоборот, потемнело.
– Я уверена, что с величайшим интересом вас слушали и все мы, милорд, – несколько раздраженно вмешалась она. – А вам, миссис Питт, следует чаще бывать в концертах самой. Неужели вы все свободное время отдаете политической карьере вашего зятя? Как я понимаю, политика стала интересовать его совсем недавно?
Стоявший рядом лорд Байэм, отвлекшийся на разговор с кем‑то, тут же снова повернулся к ним.
– Джек давно интересуется политикой, миссис Уолтерс, – возразила Шарлотта. – Но решение баллотироваться в парламент он действительно принял недавно.
– Став приятным исключением, – с удовольствием заметил лорд Энстис. – Ты как считаешь, Байэм?
Тот улыбнулся, словно оценил остроумие друга.
– Я понимаю вас, миссис Питт. И все же жаль, что это отнимает у вас то время, которое можно было бы посвятить театру, музыке…
– Что вы, лорд Байэм! У меня есть время и на это. – Шарлотта не собиралась производить впечатление ограниченной простушки. Порывшись в памяти, она попыталась вспомнить что‑либо из спектаклей последних лет. – Совсем недавно я была на прелестном спектакле в театре Гилберта и Салливана. Это, конечно, не Верди, но было великолепно.
Миссис Уолтерс высоко вскинула брови, но промолчала.
– Я с вами совершенно согласна, – внезапно присоединилась к разговору Элинор Байэм. – Мы не можем все время смотреть трагедии. В прошлом месяце я снова смотрела «Терпение». Я по‑прежнему считаю этот спектакль интересным и до сих пор не могу забыть ту прекрасную музыку. – Она бросила взгляд на мужа.
– Безусловно, – подхватил он, посмотрев не на жену, а на лорда Энстиса.
– Вы не находите, что сам замысел, его воплощение и юмор этой вещи просто восхитительны? Что скажете вы с точки зрения эстета?
Энстис глядел куда‑то поверх их голов с таким видом, будто проникал в суть чего‑то более глубокого, чем только что произнесенные слова; глаза его светились юмором.
– Мистер Оскар Уайльд был бы польщен, – немного небрежно заметил он. – Его остроумные идеи стали бессмертными, и теперь их будет напевать и насвистывать добрая половина Лондона, даже не задумываясь, почему она это делает.
– Особенно хороша песенка о серебряной маслобойке, – тихо промолвил Байэм и чему‑то улыбнулся, тоже глядя в пространство. Он попробовал напеть себе под нос. – Странная это вещь – магнетизм. У кого‑то он есть, а кто‑то его лишен.
– Вы о металлах или о нас, грешных? – переспросил Энстис.
– И о том, и о другом, – ответил Байэм. – Загадка остается загадкой в обоих случаях.
– Очень способный молодой человек, мне говорили, – промолвила миссис Уолтерс с придыханием. – Вам он нравится, лорд Энстис?
– Мне нравится его язык, обороты его речи, миссис Уолтерс, – осторожно ответил Энстис. – Не более. – В его голосе были нотки снисходительности. – Я имею в виду характеристику, данную ему Банторном. Мистер Гилберт создал сатиру на то эстетическое движение, светочем которого является мистер Уайльд.
– Я знаю, – вспыхнув, рассердилась миссис Уолтерс.
Энстис бросил взгляд на Байэма, и оба тут же поспешили отвести глаза в сторону. Но они отлично поняли друг друга. Лицо Байэма выражало сочувствие.
– Разумеется, – примирительно произнес лорд, – я просто объясняю свое отношение к нему. Лично я не знаком с мистером Уайльдом или с кем‑нибудь из его почитателей, если на то пошло. Я всего лишь немного знаю его стихи, вот и все.
– Я отдаю предпочтение классическому театру, – решила резко переменить тему миссис Уолтерс. – А вы, леди Байэм? Мне недавно посчастливилось видеть сэра Генри Ирвинга в «Гамлете». Поистине вдохновляющее впечатление.
Улыбнувшись лорду Энстису и попрощавшись взглядом с четой Байэмов, Шарлотта извинилась и, сославшись на свой долг хозяйки, поспешила к другим гостям, оставив поле словесных сражений за миссис Уолтерс.

Остальные полчаса Шарлотта обменивалась вежливыми, ничего не значащими фразами почти со всеми, с кем еще не успела поговорить, обошла несколько раз стол, чтобы убедиться, что всего хватает, проверила, трезвы ли музыканты, в чем у нее было немало сомнений, и улучила минутку, чтобы обменяться мнениями с Джеком по поводу успеха вечера.
В полночь она снова оказалась рядом с тетушкой Веспасией, и они в спокойном и приятном молчании прошли по комнатам. Дойдя до террасы под танцевальным залом, женщины заметили лорда и леди Байэм. Свет китайских фонариков, мягко падавший на лицо и темные волосы женщины, придавал ей некую загадочность.
Они обменялись скупыми фразами, а затем разговор от светских новостей перешел к тому, что их всех интересовало, – к политике. Само собой разумеется, речь зашла о предстоящих выборах. Имена Рэдли или Фитцгерберта, естественно, не произносились, но то и дело упоминались какие‑то обстоятельства или факты, касающиеся в той или иной степени конкретных личностей. Не раз Шарлотта ловила на себе взгляд Элинор Байэм, и они невольно обменивались улыбками.
– Конечно, все это очень сложно, – заявил лорд вполне серьезно и без всякого превосходства, которое Шарлотта так не терпела в чиновниках высокого ранга. – Редко когда принимаются финансовые решения, затрагивающие лишь определенную группу людей или чей‑то конкретный интерес. Мне кажется, некоторые из наших будущих реформаторов это не понимают. Деньги представляют богатство, но сами богатством не являются.
– Я этого не понимаю, – с подкупающей искренностью призналась Элинор. – Мне казалось, что деньги всегда были наиболее очевидной формой богатства.
– Деньги – это просто бумажки, моя дорогая, – с едва заметной улыбкой объяснил Байэм. – В лучшем случае это золото, товар весьма ограниченного пользования. Его не съешь, в него не оденешься, оно не сможет удовлетворить и другие жизненные потребности. Оно приятно глазу и не подвержено порче и времени, но менее полезно, чем сталь, и неизмеримо менее нужно и полезно, чем уголь, древесина, хлопок, зерно, шерсть и мясо.
– Я не понимаю тебя, – возразила неудовлетворенная ответом мужа Элинор.
В эту минуту к ним присоединился молодой человек с тяжелыми веками, затенявшими яркий блеск его глаз, с крупным носом и необычайно красивыми вьющимися темно‑каштановыми волосами, небрежно подстриженными и уже изрядно отросшими. Он не раздумывая присоединился к разговору, не представляясь сам и не ожидая, что кто‑то его представит.
– Деньги – это средство, с помощью которого цивилизованный человек договорился совершать обмен товарами намного быстрее и проще, но это всего лишь механизм. – Он протянул вперед свои длинные, нервные руки. – И если договор не соблюдается – потому что в одних руках сосредоточился весь товар, достойный обмена, – тогда деньги, как средство обмена, теряют свое значение, они никому не нужны. Каравай хлеба – всегда каравай хлеба. Он может прокормить человека в течение нескольких дней. А вот кусок бумаги будет стоить столько, сколько мы ему определим, не меньше и не больше. Если этот договор нарушается, наступает финансовый кризис, анархия. – Он по очереди взглянул в глаза каждому. – Именно это происходит, когда мы даем людям деньги в долг под непомерные проценты, а платим им так ничтожно мало за их товар и труд, что они никогда не смогут вернуть нам долги. Поскольку правила устанавливаем мы, цены тоже наши, и мы держим должника в руках.
– Это действительно вас так волнует, мистер… – с интересом обратилась к юноше Веспасия, но, не зная его имени, запнулась и поэтому не стала критиковать его манеры, чего так опасалась Шарлотта.
– Питер Валериус, – представился молодой человек, чуть покраснев, что самому приходится это делать. – Простите. Да, я взволнован.
Шарлотта, как хозяйка, постаралась тут же всех перезнакомить, начав, конечно, с тетушки Веспасии. Она не могла вспомнить, слышала ли имя этого юноши, когда встречала гостей, и теперь не решилась спросить, был ли он приглашен.
– Ростовщичество в виде ли сделки одного человека с другим или в международном масштабе, когда сделка заключается между странами, – это одно из самых гнусных видов человеческой деятельности. – Валериус повернулся к Шарлотте. – Надеюсь, что торговля и банковская деятельность станут объектом пристального внимания мистера Рэдли.
– Я уверена в этом, – быстро сказала Шарлотта. – И намерена сама ему это подсказать. Он очень болезненно реагирует на любые проявления социальной несправедливости.
– Но он может не получить поддержки от своей партии, – предупредил ее Валериус, словно забыв о присутствии лорда Байэма, хотя стоял рядом с ним. – Он не завоюет этим себе друзей, и, разумеется, у него будет мало шансов продвинуться по службе.
– Я не думаю, что он ставит перед собой цель добиваться высоких постов, – искренне возразила Шарлотта. – Он вполне будет доволен оказанием помощи тем, кто этого заслуживает.
Юноша внезапно улыбнулся широко и весело. Улыбка на его лице была естественной и обаятельной.
– Вы таким же образом намерены выяснить взгляды мистера Фитцгерберта? – с ироничной усмешкой высказал предположение Байэм.
– Конечно, – искренне ответил Валериус, глядя на собеседника широко открытыми глазами. – Разве не для того устраиваются эти великолепные балы? Чтобы узнать, кто во что верит, кто за что готов бороться, насколько упорно и с какой степенью риска…
– Достаточно откровенно, – с сожалением промолвил Байэм. – Теперь я понимаю, почему вы сами не баллотируетесь.
Лицо Валериуса чуть покраснело; впрочем, он не был смущен. Но прежде чем молодой человек смог продолжить спор, им помешала герцогиня, двигавшая‑ся к ним, как галеон под всеми парусами, в окружении трех дочерей.
– Моя дорогая леди Байэм, – произнесла она зычным контральто. – Как я рада видеть вас. Какой великолепный бал! – Приблизившись, она лишь немного понизила голос, что уже означало почти конфиденциальность беседы. – Меня почти убедили, что это собственный дом миссис Рэдли – во всяком случае, так поклялась мне леди Биглоу. Кто знает, ведь нынче принято снимать чужие дома для приемов, если считают, что собственный недостаточно шикарен. – Бесцветные глаза герцогини многозначительно округлились. – Как можно составить представление о человеке, когда даже не знаешь, принадлежит ли ему вся эта мебель? – Она наклонилась к леди Байэм. – Расскажите мне подробнее о Джеке Рэдли. Кто он, вы знаете его? Должна признаться, я ничего о нем не слышала. – Герцогиня словно не замечала присутствующих.
Шарлотта поймала весело‑насмешливый взгляд лорда Байэма. В нем не было неприязни.
Элинор, сделав глубокий вдох, повернулась вполоборота к Шарлотте, словно намереваясь представить ее герцогине, но та продолжала засыпать ее вопросами.
– Надеюсь, он не радикал? – Герцогиня грозно уставилась на Элинор. – Не переношу радикалов, им нельзя доверять. А что думает лорд Энстис? Пожалуй, я устрою бал и приглашу мистера Рэдли – и, разумеется, мистера Фитцгерберта тоже. Я сама в них разберусь. Вы собираетесь в этом сезоне в Хенли?
– Да, конечно, – ответила Элинор. – Я люблю яхты, а если погода будет хорошей, то это прекрасная возможность провести летний день. А вы, ваша светлость?
– Конечно. У меня три дочери, которых надо выдать замуж, а, как вам известно, регата – это великолепная возможность. – Она многозначительно кивнула. – Лорд Рэндолф Черчилль сделал предложение мисс Джером через четыре дня после того, как познакомился с ней в Каус на регате.
– Я слышала, что лорд и леди Мальборо были решительно против этого брака, – сказала Элинор. – Правда, то было давно и не смогло помешать их браку.
– Что ж, она была американкой, – заметила герцогиня. – Не всякий готов жениться на американке, какой бы красавицей она ни была и как бы ни были нужны жениху деньги. Например, я не уверена, что решилась бы на это. И тем не менее я буду в Хенли на регате, можете мне поверить… – Она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что ее дочери рядом с ней. Успокоившись, продолжила разговор: – К тому же Хенли – единственное место, где невозможно встретить эту ужасную миссис Лангтри. В Лондоне все знатные леди должны приглашать к себе это жалкое создание, иначе принц Уэльский и весь клан Мальборо отвернутся от вас. Вот как обстоят дела.
– Лучше отказаться от привилегий, чем принимать у себя тех, кто тебе неприятен, – откровенно заявила Элинор.
– Разумеется, – сердито согласилась герцогиня. – Но у вас прочное положение в обществе и нет дочерей на выданье. Я же не могу этого себе позволить. У герцога, да хранит его Господь, нет ни ума, ни влияния, чтобы рассчитывать на государственную службу; я же полностью завишу от мнения света, когда речь идет о выездах и балах. – Она поморщилась, словно от холода. – Вы знакомы с Оскаром Уайльдом и его странным обществом? Говорят, что они весьма забавны и пытаются казаться испорченными… – Герцогиня пожала плечами. – Молодой Фитцгерберт утверждает, что все это – поза, желание эпатировать общество. Он был близок к ним, до того как решил баллотироваться в парламент, но потом ему пришлось порвать с ними. Намечается удачный брак. Мать невесты очень рада. – Голос герцогини оставался спокоен, но по ней было видно, насколько небезразлична ей эта новость. – Она может этим гордиться. Хотя следует признать, что Оделия, если это имя невесты, достаточно хороша собой и точно знает, что ей делать и говорить и как одеваться, а это означает, что у нее достаточно преимуществ. Как вы считаете, миссис э‑э‑э… – Она повернулась к Шарлотте и подняла на нее свои широко открытые блекло‑голубые глаза.
– Миссис Питт, – быстро назвала себя Шарлотта. – Сестра миссис Рэдли. – Она поторопилась сделать это во избежание возможной неловкости, если герцогиня неосторожно скажет что‑нибудь. – Разумеется, хорошее воспитание всегда было преимуществом, как и послушность, и мягкость характера.
Герцогиня пристально посмотрела на Шарлотту.
– Не надо шутить надо мной, миссис Питт. Я, возможно, несколько преувеличила. Что привлекательно в невестах, скучно в женах. – Она хмыкнула. – Никто еще не получал от жизни удовольствия, оставаясь в послушании. Если мне приходится принимать у себя людей с дурной репутацией, то я предпочитаю, чтобы это был остроумный джентльмен, а не обыкновенная потаскуха. – Брови ее взлетели вверх. – Что проку от еще одной красивой женщины с репутацией послушной? Приятно было познакомиться, миссис Питт. Если надумаете заехать, буду рада. До свидания, леди Байэм. Аннабел, Амелия, Джейн, идемте! Ради всех святых, перестань пялиться на этого глупого юнца, Джейн! Он никто. Ты меня слышишь, Джейн? – Даже не взглянув в сторону Питера Валериуса, герцогиня, подняв паруса, отплыла с попутным ветром.
Взглянув на Элинор, Шарлотта увидела на ее лице смесь отчаяния, смеха и облегчения. Ее, возможно, позабавило столь яркое разнообразие эксцентричности в людях. Слова здесь были лишними, и обе промолчали.
Извинившись и мило улыбнувшись, Шарлотта отправилась проследить, всем ли гостям хорошо на приеме, продолжает ли играть оркестр, хватило ли напитков, не назревает ли где‑нибудь под сенью цветов случайный скандальчик и как ведут себя молодые парочки, должно быть уже уединившиеся по углам, пользуясь долгими перерывами между танцами.
Полчаса спустя, почти в час ночи, она все же набрела на Герберта Фитцгерберта и его невесту Оделию Морден в одном из слабо освещенных уголков, словно созданных для влюбленных. Оделия сидела на одном из угловых диванов, скрытом за большой пальмой в кадке. Огромные резные листья пальмы бросали темные тени на ее молочно‑белые плечи, на бледный шелк и тюль пышных, словно пена, юбок. Шарлотте невольно показалось, что в позе девушки есть какая‑то картинная нарочитость. Возможно, это и есть одно из тех ее преимуществ, на которые намекала герцогиня.
С бесспорным торжеством Оделия взирала на сидящего перед нею на стуле жениха, который, поставив локти на колени и наклонившись вперед, не отрывал от нее взгляда. Его позу Шарлотта нашла куда более изящной, потому что та была естественной.
Сначала она колебалась, стоит ли нарушать уединение влюбленных, столь поглощенных собой, но вспомнила наказы Эмили. Издалека уже доносились звуки музыки. Шарлотта сама предпочла бы быть сейчас приглашенной на танец, но роль хозяйки обязывала.
– Добрый вечер, мисс Морден! – радостно воскликнула Шарлотта. – Как приятно, что вы пришли. Добрый вечер, мистер Фитцгерберт.
Тот немедленно вскочил и поклонился. Будучи моложе и не забывая правила этикета, поднялась с дивана и Оделия Морден, но сделала это явно неохотно, и улыбка ее была хотя и вежливой, но холодной. Если Фитцгерберт мог забыть, что Шарлотта – невестка его соперника по выборам, то об этом хорошо помнила Оделия. Она была тщеславной.
– Добрый вечер, миссис Питт. Как мило, что миссис Рэдли пригласила нас. Это чудесный вечер, и я надеюсь, что он не раз повторится, если этому не помешает слабое здоровье миссис Рэдли. Мои искренние соболезнования. Весьма жаль, что она заболела именно в такое время.
Это была серия явных уколов и намеков, и Шарлотта прекрасно поняла это. Прямо посмотрев Оделии в глаза, она дала ей понять, что принимает вызов.
– Да, вы правы, – согласилась она с ослепительной улыбкой. – Иногда благодеяния природы сопряжены с известными неудобствами, как, я уверена, с ее благословения вы вскоре познаете это сами. Кроме того, лучше недомогать сейчас, чем позднее, когда начнутся выборы в парламент. Срок проведения избирательной кампании весьма ограничен, и трудно объяснить общественности то, что легко поймут друзья. – Она снова улыбнулась, не сводя взгляда с девушки. – К счастью, у Эмили роды всегда легкие.
– Как я рада за нее, – пробормотала Оделия. – Но как неудачно совпадает по времени!
– Миссис Гладстон родила восьмерых, сама заботилась о них и даже отказалась от кормилицы. Она сама учила их, проверяла тетради, слушала молитву каждого перед сном и, кроме того, занималась еще и благотворительностью. И все это не помешало ее супругу быть лучшим премьер‑министром Англии нашего века.
– Боже милостивый! – воскликнула Оделия, округлив глаза. – Неужели миссис Рэдли собирается стать женой премьер‑министра?
Шарлотта словно не заметила явного сарказма – более того, сделала вид, что его вообще не было.
– Признаться, я не спрашивала ее, но это вполне благородное желание. А как вы думаете? – Она оглянулась и с улыбкой, даже с симпатией, посмотрела на Фитцгерберта. В глазах его танцевали искорки смеха.
– Я хочу стать женой Герберта, – мило сказала Оделия. – И хочу быть ему хорошей женой. Конечно, если он преуспеет до такой степени, я сделаю все, чтобы быть достойной его, но не настолько, чтобы копировать эксцентричность миссис Гладстон. Я слышала, что званые приемы, которые она устраивает, настолько сумасбродны, что это оскорбляет многих.
Шарлотта на мгновение растерялась. Об этом она слышала впервые.
– Видимо, они не настолько сумасбродны, чтобы испортить ее репутацию, – поспешно нашлась она. – Я слышала, что ее очень любят, а мистер Гладстон – один из самых преуспевающих политиков за последние пятьдесят лет.
Оделия решила атаковать ее с другой стороны:
– Мне нравится ваше платье, миссис Питт, этот цвет… он сразу бросается в глаза. И сшито по моде. Я не забуду его.
Шарлотта тут же в уме перевела ее слова и получила следующий текст: «Осторожней, миссис Питт, цвет вашего платья ярок до вульгарности, оно модно сегодня, но через месяц уже не будет смотреться, и если я снова увижу вас в нем, то не премину сказать вам об этом, причем в самый не подходящий для вас момент».
– О, благодарю вас за комплимент, мисс Морден, – ответила Шарлотта, улыбаясь еще шире. – Ваше платье хорошо не только к случаю, но и к лицу. – Что в переводе означало: «Оно безвкусно, и запомнить его невозможно. Даже если вы будете появляться в нем на каждом вечере в этом сезоне, никто этого не заметит, да и зачем?»
Лицо Оделии застыло.
– Вы очень добры, – сквозь зубы процедила она.
– Ну что вы! – небрежно воскликнула Шарлотта и, кивнув Фитцгерберту, извинилась и поспешила в бальный зал, где юный Питер Валериус тут же пригласил ее на веселый танец рил.

В половине второго ночи, после заключительного котильона, гости последовали в столовую на ужин. Теперь все свое внимание Шарлотта должна была уделить тому, чтобы горничные побыстрее обслуживали гостей, а лакеи не забывали наполнять опустевшие бокалы. К счастью, все обошлось, если не считать каких‑то пустяков.
В половине третьего бал был еще в разгаре, а в три в зале все еще играл оркестр и кружились пары. Вечер удался, успокоилась Шарлотта.
Но когда над кронами деревьев, зарослями папоротника и все еще горевшими китайскими фонариками начала светлеть полоска неба, предвещая рассвет, Шарлотта стала свидетелем встречи, давшей ей пищу для размышлений на весь остаток этой ночи.
Покинув гостиную, расположенную на первом этаже под бальным залом, она решила выйти на террасу и подышать воздухом. Давала себя знать усталость, внимание Шарлотты рассеялось, и, проходя мимо ящика с белыми душистыми цветами, она остановилась, чтобы вдохнуть их свежий ночной аромат. Именно в это мгновение ее взор привлекло пятно света, как бы выхватившее из темноты белую манишку, край алой орденской ленты и звездочку ордена.
Шарлотта замерла на месте, не желая нарушить уединение тех, кому так и не удалось на вечере побыть вдвоем.
Однако вскоре она поняла, что тот, кто находился в тени, тоже был мужчиной, и, приглядевшись, узнала лорда Байэма. Он стоял чуть ниже на ступенях лестницы террасы и смотрел в сад, на темные деревья и китайские фонарики на фоне светлеющего неба. Рассвет уже был близок. Шарлотта сделала несколько бесшумных шагов вперед.
Первый мужчина чуть повернул голову. Это был лорд Энстис. Выражение его лица показалось Шарлотте необычным: губы довольно улыбались, блестящие, широко открытые глаза смотрели в темноту сада, ноздри носа слегка подрагивали, и Шарлотта подумала, что лорд чем‑то взволнован. Однако его рука, лежавшая на балюстраде террасы, казалась спокойной – короткая, широкая, с лопаткообразными пальцами рука артиста. Она словно гладила холодную гладкую поверхность мрамора и получала от этого удовольствие. В ней не было напряжения; это была рука, готовая к ласке, а не к удару.
Байэм смотрел куда‑то в сторону, но глаза его то и дело возвращались к дому, где начался разъезд гостей. Он пребывал в каком‑то раздумье, немного грустном, но было в его лице что‑то еще – боль. Беззащитное лицо.
– Еще рано делать выводы, – тихо произнес Энстис. – Рэдли – это кот в мешке, но он мне нравится. Человек, который знает народ, мне кажется.
– А Фитц? – спросил Байэм, глядя мимо Энстиса на лестницу, по которой спускались гости.
– Легковесен, – ответил Энстис. – Нет уверенности, податлив, как я думаю. То, что я сделаю с ним, тут же может переделать любой другой. Кстати, что ты скажешь о миссис Рэдли? У нее слабое здоровье?
– Не думаю, – рассеянно произнес Байэм. – Она ждет ребенка, вот и все. Бывшая леди Эшворд. Известна в свете.
– Это подходит. А кто такая миссис Питт, черт побери?
– Ее сестра, как я понимаю. – Байэм все еще смотрел на открытую дверь дома и отбывающих гостей. – Она не в счет и здесь временно, на пару недель. Скоро уедет к себе. Мне кажется, она приятная дама, к тому же красива и остроумна.
Энстис скривился в насмешливой усмешке.
– Надеюсь, у нее нет социальных амбиций. Терпеть не могу дам с амбициями, упаси меня от них бог.
– Не могу сказать. – Байэм сделал несколько шагов к дверям в дом. – Мне пора, завтра много работы.
– Разумеется, – согласился Энстис с нотками иронии в голосе. – Доброй ночи.
– Доброй ночи, – ответил Байэм и, не повернувшись, направился мимо кадок с цветами к входу в дом.
Энстис снова перевел взгляд на предрассветное небо, уже посеребрившее бледным лучом верхушки деревьев.

Глава 3

Шарлотте пришлось остаться ночевать у Эмили, поэтому Томас не виделся с ней утром, когда собирался в Кларкенуэлл. Он, разумеется, не успел еще сказать ей об убийстве Уильяма Уимса, да и особенно не стремился. Помимо того, что встречу с лордом Байэмом надо было хранить в тайне, сам по себе случай был вполне заурядный. Шарлотту всегда больше интересовал не способ убийства, а его причина. Тот факт, что старинная аркебуза исключается как орудие преступления, а другое оружие не найдено, Шарлотта сочтет случайностью, и ее, пожалуй, заинтересует лишь то, как такой джентльмен, как Байэм, смог пройти по улице с огромным ружьем в руках и остаться незамеченным. Но вскоре и это перестало бы ее интересовать, потому что Уимс, как личность, был бы ей неприятен, а его должники вызвали бы ее горячую симпатию.
У семьи Питт, кроме приходящей прачки и уборщицы, дважды в неделю выполняющей грубую работу, была всего одна горничная, девушка по имени Грейси. Она постоянно проживала в доме и, кроме выполнения своих прямых обязанностей, еще заботилась о детях. Джемайма семи лет была отчаянной болтушкой и постоянно задавала вопросы, пугающие своей детской логикой. Ее братишка Дэниел, двумя годами младше, был относительно спокойным ребенком, но упрям и целеустремлен.
Грейси готовила Питту завтрак, бесшумно занимаясь своим делом в кухне, ставшей странно пустой без Шарлотты, хотя жизнь в доме шла своим чередом. Плита дымила, ее чистили, мыли и снова разжигали, хотя летом на ней разве что кипятили чай и нагревали сковородку, чтобы приготовить Томасу яичницу.
Его повышение по службе и передача ему наиболее деликатных и сложных расследований положительно сказались на бюджете семьи: Питт купил жене зимнее пальто, детям – обувь; яйцо всмятку стало возможным почти каждый день, если бы кто пожелал, а баранина теперь бывала на столе два‑три дня в неделю. В каминах жарче горел огонь в зимние вечера, а Грейси получила небольшую надбавку к своему жалованью, что привело ее в неописуемый восторг – не из‑за денег, а от гордости, что ее ценят. Грейси и без этого считала себя счастливицей, выше статусом своих товарок по профессии, потому что работала у таких интересных людей, как мистер и миссис Питт, и время от времени была участницей весьма важных событий. В других домах служанки мыли, скребли, смахивали пыль, таскали корзины с углем и исполняли роль посыльных. Все это тоже входило в круг обязанностей Грейси, но, помимо этого, она участвовала и в самых увлекательных приключениях. Это делало ее равной всем женщинам ее страны, и об этом она никогда не забывала.
Ставя перед хозяином завтрак, она старалась не смотреть на него, остро ощущая, что делает сейчас то, что делала каждое утро хозяйка, провожая мужа на работу. Поэтому Грейси должна была держаться скромно, а то, не дай бог, мистеру Питту что‑нибудь не понравится.
Он же, поблагодарив, принялся за завтрак, а начав есть, поблагодарил еще раз. Грейси действительно была отличная стряпуха, а сегодня еще и особенно старалась. В кухне, залитой солнцем, было уютно и тепло, в буфете блестели вымытые чашки, а по начищенной до сияния медной посуде бегали солнечные зайчики. Пахло свежим хлебом, горевшими в плите угольями и чистыми льняными полотенцами.
Закончив завтрак, Питт поднялся и, снова поблагодарив Грейси, направился в прихожую. Надев башмаки, он взялся за сюртук. Застегивая его, Томас нечаянно оборвал пуговицу и преспокойно сунул ее в карман, где уже и без того было немало всякой всячины: перочинный нож, клубок бечевки, кусок сургуча, пара монет, два носовых платка и коробок спичек. Затем он вышел на улицу.
В полицейском участке Кларкенуэлла его уже ждал сержант Иннес, бодрый и готовый к действиям, что крайне удивило Питта, ибо ничего особенного, кроме проверки списка должников ростовщика, этот день им не сулил. Возможно, Иннес и питал надежду на то, что доведется допрашивать судью Эдисона Карсуэлла или мистера Латимера, кем бы он ни оказался, или же полицейского Сэмюэла Урбана. О последнем Питт вспоминал почти с ужасом, однако допрос первых двух может оказаться интересным. Если это так, то Томасу придется огорчить Иннеса. Расследование подобных деликатных дел Драммонд поручил лично инспектору, освободив его от других обязанностей. И дело не только в том, что надо считаться с чувствами лорда Байэма, – речь идет и о других людях, тем более что здесь замешан полицейский чин.
Однако Питту не пришлось огорчить Иннеса, ибо тот опередил его неожиданным сообщением.
– Доброе утро, сэр, – вытянулся он перед Питтом с широко открытыми от волнения глазами. – Доктор прислал нам записку, просит прийти в морг. Он обнаружил такое, чего в своей жизни не видывал. Сказал, что у этого убийства романтическая подкладка.
– Романтическая? – переспросил Томас. – Что романтического в том, что какой‑то грязный процент‑щик в Кларкенуэлле получил пулю в лоб? Бесспорно, это дело рук доведенного до отчаяния бедняги, терпение которого лопнуло, и он не совладал с собой, зная, что терять ему уже нечего. У меня нет охоты слушать доктора, который находит в этом романтику.
Лицо сержанта вытянулось от удивления.
– Нет, я, разумеется, пойду к нему, – поспешил успокоить его Питт. – А затем мы займемся списком этих бедняг и навестим их. Во всяком случае, отсеем тех, кто сможет доказать, что не мог быть на месте убийства.
С этими словами он повернулся и направился к выходу. Иннес, приноравливаясь к его широкому шагу, последовал за ним.
– Мы будем брать на веру показания членов семьи? – с сомнением спросил он у Томаса. – Ведь они будут держаться вместе и твердить одно и то же. Это так естественно. Слово жены в защиту мужа ничего не стоит. Каждая порядочная жена будет утверждать, что ее муж был дома в ту ночь – если, конечно, он не работает по ночам.
– Да, придется потрудиться, – согласился Питт. Он знал, чего ему будут стоить эти допросы. Мучительным испытанием для него было видеть отчаяние, нищету, изможденные лица, тесноту, кошмарные санитарные условия и лица больных детей. Попытка выведать тайны их жизни только напугает их и причинит еще большее зло. – Мы постараемся допрашивать не всех, – успокоил он Иннеса.
– А как с богатыми должниками? – не удержался тот и сошел с тротуара, чтобы пропустить выехавшую из подворотни телегу, а потом снова зашагал рядом с Питтом. – Вы собираетесь с ними встретиться?
Томас едва избежал столкновения с тяжеловозом.
– Да, как только покончим с допросом остальных, – ответил он, переведя дух.
Иннес понимающе улыбнулся.
– Полагаю, вам не очень‑то нравится спрашивать господ, «не задолжали ли вы мелкому жулику» и «не вы ли, сэр, всадили в него пулю, снесшую ему полчерепа»?
Питт не смог удержаться от улыбки.
– Да, не очень, – признался он. – Я все еще на‑деюсь, что этого не придется делать.
Сержант ничего не успел ответить, потому что они уже достигли морга. Он пропустил Питта вперед. Снова в нос ударил запах карболки, влажного пола и другие специфические запахи мертвецкой, что заставило обоих подтянуться и дышать реже, словно так было возможно уберечься от неприятных ощущений.
Доктора они нашли в небольшой комнатке за анатомическим залом. Он сидел за столом, покрытым беспорядочно разбросанными бумагами.
– А! – воскликнул он, как только Питт и Иннес вошли. – Вы по поводу убийства в Кларкенуэлле? У меня кое‑что есть для вас. Полон загадок этот ваш мертвец. Клянусь, такого я еще не видывал.
Иннес скорчил гримасу.
– Застрелен, – зачем‑то уточнил врач. На нем болтался потрепанный халат в пятнах крови и кислоты, но сорочка была свежей, однако, видимо, никто уже не пытался, стирая ее, выводить старые пятна. Чувствовалось, что перед их приходом доктор занимался своим обычным, не очень приятным делом. Теперь же он сидел и смотрел на посетителей, держа в руках старинное гусиное перо.
– Да, – на всякий случай подтвердил Питт. – Он был застрелен. Но мы не знаем, из какого ружья. То, что висит на стене в его кабинете, – это старинная сломанная аркебуза.
– А! – удовлетворенно воскликнул доктор, как будто довольный тем, что услышал. – Но вы, конечно, не знаете, чем в него стреляли, не так ли?
– Пули мы не обнаружили, – признался Питт. – Или еще чего‑либо, способного превратить лицо убитого в сплошное месиво. Такое обширное ранение можно было, конечно, нанести из аркебузы, с близкого расстояния, но дело в том, что в ружье спилен ударник.
– Вот как? Я бы не подумал об этом, если бы вы мне не сказали, – самодовольно ответил доктор, сияя от удовольствия. – Даже в голову бы не пришло. Что вполне понятно.
– Может быть, вы все‑таки объясните нам, док‑тор? – промолвил Питт ровным голосом. – Итак, что вы нашли?
– О!.. – Врач наконец отказался испытывать далее их терпение. – Вот это! – Он сунул руку в карман, извлек из него смятый носовой платок и, осторожно развернув его, показал инспектору блестящую золотую монету.
Томас какое‑то мгновение молчал, ничего не понимая.
– Следовательно, вы нашли золотую гинею…
– Я извлек ее из того, что было мозгом вашего мистера Уимса, – очень довольный собой, подтвердил врач. – А затем еще одну – правда, очень помятую. Она, должно быть, и раздробила кости черепа. Золото – мягкий материал, это вы знаете. Но данная монета особой чеканки и формы. Выпущена королевой Викторией в 1876 году, тринадцать лет назад. – Он состроил гримасу. – Ваш ростовщик, джентльмены, был убит из ружья, заряженного не пулями, а золотыми монетами. У кого‑то неплохое чувство юмора.
Комната, в которой они находились, имела казенный вид, в ней почти не было мебели, и поэтому их голоса отзывались слабым эхом в пустых углах.
– Романтизм, – заметил Питт с мрачной иронией, почувствовав, как у него пробежали по коже мурашки, а на лбу выступила испарина.
– Убит собственными деньгами? – с удивлением воскликнул Иннес. – Странно, очень странно!
– Не думал, что у бедняков такое богатое воображение, – пожал плечами доктор. – Но факт налицо. Мне пришлось вытаскивать эти золотые монеты пинцетом. Могу поклясться на Библии.
Питт, вздрогнув, представил себе картину: тихая комната на Сайрус‑стрит, мягкий свет настольной лампы, с еле слышным шипением горят газовые рожки настенных бра, с улицы доносится цокот копыт и звуки проезжающих экипажей. За столом сидит Уимс, безжалостный, неумолимый. В темноте появляется фигура с огромным ружьем в руках, оно заряжено золотыми монетами. Слышится грохот выстрела, похожий на взрыв, и у Уимса половины головы как не бывало.
– А остальные монеты? – не удержавшись, спросил Питт. – Не станете же вы утверждать, что это было сделано с помощью двух гиней?
– Нет, не стану, это было бы невозможно, – согласился доктор. – Их нужно не менее полудюжины. Думаю, что тот, кто стрелял, кто бы он ни был, потом подобрал их – кроме, правда, тех, что прочно застряли в ткани мозга, если вы в состоянии такое себе представить. Убийца действовал дьявольски жестоко и хладнокровно.
– А ружье? – настаивал Питт, тряхнув головой и стараясь прогнать чудовищное видение. – Здесь понадобилось бы тяжелое ружье с широким стволом, чтобы можно было зарядить его монетами.
– Это не могла быть та аркебуза, что висела у убитого на стене, – размышлял Иннес. – Сам дьявол не смог бы выстрелить из нее без ударника. Следовательно, убийца принес ружье с собой, а потом так же унес. Только как могло случиться, что его никто не заметил, не понимаю. – В раздумье он выпятил нижнюю губу. – Может, кто‑то и видел его, но не скажет. Своего рода заговор молчания. Ростовщиков не любят, особенно таких, как этот Уимс. Он был жесток, очень жесток.
– Даже если бы весь квартал был настроен против него, – согласился Питт, – это не объясняет нам, почему Уимс сидел и наблюдал, как маньяк шарит по углам, находит золотые монеты, засыпает в ствол порох, затем монеты, прицеливается и стреляет в упор. Почему Уимс не сопротивлялся?
– Не знаю, – чистосердечно признался Иннес. – В этом нет смысла.
– Но есть факты, – выразительно повел плечами доктор. – Я всего лишь предоставляю в ваше распоряжение факты, джентльмены. А вы должны их сопоставить. Однако могу добавить, что выстрел был огромный силы, с близкого расстояния – четыре‑пять футов, не более, вы можете сами судить по размерам его комнаты. Я извлек всего две золотые гинеи из того месива, что было когда‑то мозгом человека.
– Спасибо, – поблагодарил его Питт. – Если еще что‑нибудь попадется, пожалуйста, немедленно сообщите.
– Не представляю, что еще может попасться. Но, разумеется, позвоню.
– Премного вам обязан, доктор, до свидания. – Питт направился к двери, за ним, как положено, последовал сержант Иннес.
На улице, выйдя на яркое солнце, сержант громко чихнул и тряхнул головой.
– Что теперь, сэр? Список?
– Да, – мрачно сказал Томас. – Боюсь, что так. Мы отправляемся к этим беднягам.
Все оказалось куда труднее и мучительнее, чем он предполагал. Последующие три дня они ходили из одного старого дома, стоявшего на отшибе, в другой, заходили в комнаты, не знавшие ковров, куда их не‑охотно впускали перепуганные женщины, за юбки которых цеплялись бледные босоногие дети.
– Что вам нужно? – нервно спросила их первая женщина, ибо боялась всех, кто стучался в ее дверь.
– Миссис Колли? – спросил Питт так тихо, чтобы не услышали прохожие, с любопытством оборачивающиеся на незнакомцев.
Женщина растерялась, но деваться ей было некуда, и она уступила.
– Да. – В ее глухом голосе слышалось отчаяние. Она все еще стояла на ступенях крыльца – так ей было лучше, несмотря на взгляды соседей. Впустив их в дом, она окончательно потеряет уверенность в себе, ибо ее нищета станет очевидной.
Томас не знал, как сказать ей, кто он, чтобы не напугать ее еще больше.
– Я – инспектор Питт с Боу‑стрит, – наконец решился он. – А это сержант Иннес…
– Я ничего не сделала! – Ее голос дрожал. – Что произошло? Зачем вы здесь?
Быстрый ответ – самый милосердный.
– Человек, которого знал ваш муж, был убит. Вы можете помочь нам что‑нибудь узнать об этом…
– Я ничего не знаю. – На ее бледном лице и в погасших глазах не было притворства, лишь отрешенность и покорность судьбе.
Мимо прошел сборщик мусора с тележкой, с любопытством повернув к ним лицо.
– Ваш муж на работе, миссис Колли? – продолжал задавать вопросы Питт.
Женщина решительно вскинула подбородок.
– Да‑а, на работе. На рыбном рынке, в Биллингс‑гейте. Он ничего не знает ни о каком убийстве.
Иннес так взглянул на любопытного сборщика мусора, что тот поторопился поскорее уйти и вскоре скрылся за углом.
– Что он делал во вторник, миссис Колли? – настаивал Питт. – Весь день, вспомните.
Заикаясь, она начала рассказывать. Ребенок на ее коленях, словно чувствуя ее страх, расплакался.
– Спасибо, – наконец тихо поблагодарил женщину Томас. – Если все, что вы мне рассказали, правда, не волнуйтесь. Я больше не побеспокою вас. – Ему хотелось бы рассказать ей о смерти Уимса и о том, что ее долги, возможно, будут забыты, но это было бы преждевременно, а он не хотел вселять в ее сердце надежду, которая может не сбыться.
Второй визит они нанесли маленькой усталой женщине, отличающейся от первой лишь тем, что у нее были карие глаза и более седые волосы, однако ее платье оказалось таким же ветхим, застиранным и многократно штопанным; женщина была так худа, что оно висело на ней. На ее щеке красовался синяк. Она не знала, где был ее муж, но его интересы были столь ограниченны, что она тут же сказала, где его можно найти, – в пивной в конце улицы. Вчера около полуночи он пришел домой пьяным и уснул на полу в кухне – там, где упал, когда вошел в дом.
Питт и Иннес день за днем шли по этому кругу несчастий, рожденных крайней нищетой, недоеданием, антисанитарными условиями, болезнями и невежеством, где единственным спасением был алкоголь, ибо лишь в нем люди находили забвение. А пьянство порождало насилие, потерю работы, долги у ростовщика, а за ними в конце концов – пропасть нищеты.
Питт ненавидел таких, как Уимс, не потому, что хотел что‑то изменить – никто не знал, как это сделать, – а потому, что ростовщики бессовестно извлекали прибыль из людского горя. Томасу трудно было заставить себя усердно искать убийцу. Возможно, кому‑то из жертв Уимса повезет и роковые долги будут списаны, потому что некому будет напоминать о них, считать проценты и вытягивать еженедельно с несчастных должников последние пенсы, и так до гробовой доски.
Поскольку Питту нечего было докладывать Драммонду, он направился прямо домой, к Шарлотте, в свой чистый и уютный дом, полный знакомых и дорогих ему запахов, где никто не страшится стука в дверь. Шарлотта подробно расскажет ему, как прошел бал в доме Эмили, кто как был одет, чем кормили гостей, о чем они говорили. Он будет смотреть на оживленное лицо жены, слышать ее взволнованный голос и представлять себе, как она играла роль хозяйки в тот вечер, получая от этого большее удовольствие, чем все герцогини, вместе взятые, потому что это была всего лишь веселая игра, маскарад, который уже закончился, – и она вернется к своей собственной счастливой жизни, к детям, уюту дома, который был ничуть не хуже, чем у других, к простым и приятным обязанностям жены и хозяйки. Будет печь хлеб, штопать детские вещи, срезать сухие ветки на розовых кустах в саду и отдыхать в сумерках перед окном, глядя на танец вечерних мошек в теплом летнем воздухе.
Утром Питт и Иннес возобновили свои обходы по списку. Теперь им предстояло обойти обедневшие, но приличные семьи, которые изо всех сил старались поддерживать видимость прежней респектабельной жизни и готовы были лишить себя угля и тепла зимой, но ни за что не расставаться с единственной горничной, ибо люди их положения всегда имели горничных. Они сидели на хлебе и жидкой похлебке, но для гостей, если такое случалось, накрывали достойный стол. У этих людей был лишь единственный приличный костюм или платье, обычно давно вышедшее из моды, прохудившиеся башмаки и никакого теплого пальто, но каждое воскресенье они шли в церковь, высоко подняв голову, вежливо кивали и улыбались знакомым и соседям и придумывали самые невероятные причины, чтобы отклонить приглашение в гости, потому что не могли ответить тем же.
Питт испытывал острое чувство жалости к этим людям, понимал их страх при каждом стуке в дверь, знал, почему ему предлагают чай и подают его дрожащей рукой.
Он испытывал огромное, но какое‑то болезненное облегчение, когда эти люди могли с помощью свидетелей подтвердить, где были в тот день и час, когда был убит Уильям Уимс. Это было, пожалуй, их единственным преимуществом перед лордом Байэмом, не способным сделать этого. Уединение являлось той роскошью, которую они редко могли себе позволить. Почти каждый из них постоянно находился в обществе других членов семьи, не только по вечерам, но и ночью. Редко кто имел возможность уединиться, чтобы совершить, например, утренний туалет, не говоря уже о сне или отдыхе. Самые бедные из них ютились в одной комнатушке и могли лишь мечтать о лучшем. Долги росли, проценты съедали все, что удавалось заработать, а долгам не было видно конца. Жить в долг стало их образом существования.
Питту искренне хотелось, чтобы убийца Уимса уничтожил все списки должников. Томас больше презирал и ненавидел злоумышленника за возможность использовать их, чем за то, что тот снес ростовщику полчерепа его же золотыми монетами.
На пятый день расследования Питт, взяв экипаж, направился, наконец, на Боу‑стрит – сообщить Драммонду, что пока он не нашел ничего, что позволило бы ему выдвинуть что‑либо против лорда Байэма, но, с другой стороны, он не может полностью снять с него подозрения.
Было уже после пяти часов пополудни, но солнце стояло высоко, и воздух был теплым. Ярко зеленели пышные кроны деревьев, на Линкольн‑Инн‑филдс играл оркестр. Питт высунулся из окна кэба и смотрел на детишек в яркой летней одежде, игравших в скакалку. Мужчина в жилетке с серьезным выражением лица, засучив рукава, запускал бумажного змея для маленького мальчика, который зачарованно глядел, как змей взмывает в небо. Парочка влюбленных, взявшись за руки, шла по аллее; девушка радостно смеялась, юноша держался так, будто знал себе цену. Прошла нянька с коляской, высоко неся голову, гордясь белоснежным, туго накрахмаленным передником, в котором отражалось солнце. Два старых джентльмена сидели на скамье. Греясь на солнышке, они казались несколько запыленными под его беспощадными лучами, но лица их были умиротворенными.
К тому времени, как Томас достиг полицейского участка на Боу‑стрит, он почти забыл о том всепроникающем чувстве человеческого отчаяния и безнадежности, которое преследовало его весь день и которое он ощущал, словно песок на зубах.
Расплатившись с возницей, инспектор отпустил кэб и поднялся по ступеням участка. Не успел он закрыть за собой входную дверь, как услышал шум на улице. Наконец дверь с грохотом распахнулась, пропуская пятившегося задом полицейского, который увещевал наступавшего на него джентльмена плотного телосложения с бакенбардами на багровом от гнева лице. Стараясь вырваться из крепких рук полицейского, он бился, как рыба, попавшая на крючок. Несмотря на преимущество возраста и сноровку, молодой констебль явно не мог справиться с ним.
Питт поспешил ему на помощь, и вдвоем они наконец обуздали строптивого джентльмена, уже понявшего бесполезность дальнейшего сопротивления. Когда тот внезапно затих, остановились все – констебль в измятом кителе и сбившемся набок шлеме, инспектор Питт с надорванным карманом и брюками со следами грязных ботинок сопротивлявшегося джентльмена и сам виновник шумной баталии. Его сюртук был порядком помят, сорочка порвана, ее пристегивающийся воротничок совсем отскочил; галстук затянулся на шее, словно удавка; верхняя пуговица брюк была оторвана.
– С вами все в порядке, констебль? – осведомился Питт, стараясь сохранить серьезность, несмотря на явную комичность ситуации.
Тот одной рукой одернул китель, а другой продолжал крепко удерживать смутьяна.
– Все в порядке, сэр. Я очень признателен вам за помощь, – поблагодарил он инспектора.
– Как вы смеете! – гневно возмутился задержанный. – Вы, должно быть, не знаете, кто я! Я – Горацио Осмар! – Свое имя он произнес, уже обращаясь лично к Питту, в котором угадал старшего по чину, человека, достойного его внимания.
Это имя Томас хотя и с трудом, но припомнил. Горацио Осмар был помощником министра в прошлом правительстве, но уже два года как в отставке.
– Слушаю вас, сэр, – с удивлением произнес он, глядя поверх головы Осмара на расстроенного констебля.
– Я готов принять извинения и покончить с этим недоразумением, – жестко заявил Осмар, одергивая сюртук и пытаясь скрыть непорядок с брюками, однако его рука неуверенно замерла, словно он передумал. Лицо его было по‑прежнему багровым.
– Я не могу, сэр, – вмешался констебль, прежде чем Питт успел ответить. – Я должен предъявить вам обвинение.
– Возмутительно! – взорвался Осмар, вырывая руку, за которую его продолжал удерживать полицейский, и поворачиваясь к Томасу. – Вы похожи на разум‑ного человека. Ради всех святых, объясните этому… не в меру старательному юноше, кто я.
Питт взглянул на констебля, лицо которого слегка порозовело. Тот выглядел несчастным, стоя навытяжку, но в его взгляде была непреклонность.
– В чем вы его обвиняете, констебль?
– В поведении, нарушающем общественные правила приличия, сэр.
– Вранье! – возмущенно крикнул Осмар. – Полнейшее вранье! Ничего этого не было!
– Вы не ошибаетесь, констебль? – с сомнением переспросил инспектор.
– Нет, сэр. Констебль Кромби задержал молодую леди.
– Какую молодую леди?
– Ту, с кем был мистер Осмар. Они сидели в парке, сэр. – Констебль смотрел перед собой в пространство, в глазах его было страдание, лицо покрылось испариной.
– Вот именно, – негодуя, воскликнул Осмар. – Сидели! – Он трясся от возмущения. – Разве это нарушение правил приличия, сэр, если джентльмен и молодая леди сидят в парке и наслаждаются приятным солнечным днем? – Он снова одернул свой измятый сюртук. – Совершенно недопустимо то, что двое молодых нахальных полицейских ни с того ни с сего вдруг прибегают к применению грубой силы!
– Двое? – вопросительно вскинул брови Питт.
– Да, двое, сэр! Второй арестовал мою спутницу, мисс Джайлс. Представляете, что должна переживать молодая девушка из порядочной семьи? – Лицо джентльмена, его округлившиеся глаза и нос картошкой – все выражало обиду и возмущение. – Я в отчаянии от того, что подобное произошло с ней в моем обществе, когда она должна была бы чувствовать себя в полной безопасности. Я никогда этого не забуду!
– А где же мисс… мисс Джайлс, констебль? – озабоченно спросил Питт. Это уже походило на серьезную ошибку и могло плохо обернуться, если Осмар будет настаивать на том, чтобы констебли понесли наказание.
– Она идет за мной, сэр, – констебль прятал глаза от Питта, но, несмотря на смущение, оставался непреклонным.
В это мгновение открылась дверь, и второй полицейский ввел внутрь молодую женщину, крепко держа ее за обе руки. Девушка отличалась той здоровой цветущей красотой, которая присуща молодости. Ее светло‑русые волосы, потеряв все шпильки, падали в беспорядке на плечи, платье было измято и расстегнуто у ворота. Трудно было сказать, когда ее одежда приняла такой вид – сейчас, в результате сопротивления полицейскому, или уже была в беспорядке, когда девушка и Осмар обнимались на скамейке и были задержаны.
– Вы – констебль Кромби? – строго спросил Питт у второго полицейского.
– Да, сэр. – Тот, судя по всему, устал и был расстроен. Ему еще не приходилось сражаться с молодыми леди, да еще из приличной семьи, или вообще с порядочными девушками, как эта, и он был растерян. Все это было написано на его честном лице.
– Леди тоже задержана? – спросил Питт.
– Да, сэр. Она была в парке с этим джентльменом. – Констебль указал на Осмара, с ненавистью взиравшего на полицейских и готового снова раскричаться. – Они вели себя недостойно в общественном месте, сэр, – не выдержал Кромби. – Так ведут себя в спальне или, на худой конец, в собственной гостиной.
– Как вы смеете?! – Осмар уже не сдерживал себя. – Это наглая ложь, сэр! – Он попытался освободиться от рук полицейского, но безуспешно. – Мы ничего подобного не делали. Вы оскорбляете мисс Джайлс, и я не потерплю этого, предупреждаю!
– Мы видели то, что видели, сэр, – настаивал констебль.
– У вас разыгралось воображение! – Осмар повысил голос, и теперь все в участке, кто был поближе, слышали шум и крики.
Открылась дверь, и вошел инспектор в форме, блондин с грубоватым простым лицом, почти такого же высокого роста, как и Питт.
– Что‑то случилось, констебль? – обратился он к Кромби, не сразу угадав в Питте, одетом в штатское, офицера полиции.
Кромби облегченно вздохнул.
– О, мистер Урбан, сэр, я рад, что вы здесь. Алардайс и я задержали эту леди и этого джентльмена за недостойное поведение в парке. У них был непристойный вид в парке на скамье. Они пытались раздевать друг друга, словно были у себя в спальне.
– Это неправда! – гневно выкрикнул Осмар. – Совершеннейшая неправда! Вы не знаете, кто я. – Он дернул свой сюртук обеими руками, внезапно осознав, что они у него наконец свободны. – Я – Горацио Осмар, бывший министр правительства Ее Величества.
Глаза Урбана лишь чуточку расширились, но выражение их осталось прежним.
– Да, сэр. А эта леди?
Девушка открыла было рот, чтобы ответить, но Осмар опередил ее:
– Мисс Бьюла Джайлс, весьма респектабельная молодая особа, моя знакомая. Леди безукоризненной репутации и бесспорных достоинств.
Урбан взглянул на Питта.
– А вы, сэр?
– Томас Питт, полицейский инспектор‑детектив. Но этот случай не имеет ко мне никого отношения. Я пришел к мистеру Драммонду по совсем другому делу.
На этот раз выражение глаз Урбана изменилось. Простая вежливость превратилась в живой интерес.
– Значит, вы и есть Томас Питт? Я недавно переведен в участок на Боу‑стрит, но уже наслышан о вас. Сэмюэл Урбан. – Он протянул Питту руку.
Томас пожал ее, почувствовав ответное пожатие сильной теплой ладони.
– Я оставлю вас, – сказал он с улыбкой. – Похоже, случай непростой.
С этими словами Питт повернулся, миновал стол дежурного и поднялся по лестнице, направляясь в кабинет Драммонда. Достигнув площадки верхнего этажа, он вдруг резко остановился, едва не споткнувшись о последнюю ступеньку от бросившей его в холод догадки. Сэмюэл Урбан! Это имя он видел в списке убитого ростовщика, а рядом с именем – солидную сумму…
Пройдя по коридору, инспектор постучался в кабинет Драммонда.

Горацио Осмар и Бьюла Джайлс провели в полицейском участке всю ночь и на следующее утро предстали перед судом полиции. Мика Драммонд сам при этом не присутствовал, но велел Урбану обо всем подробно ему доложить. Нелегко было выдвигать против экс‑министра правительства обвинение в аморальном поведении в общественном месте.
Лишь в полдень Урбан постучал в дверь начальника.
– Войдите, – быстро сказал Драммонд, подняв глаза от бумаг. Он надеялся, что это Питт с новым докладом относительно дела Уимса, но его оптимизм не оправдался.
При виде Урбана к нему вернулось беспокойство уже иного рода, но он не винил в этом инспектора. Конечно, чрезвычайно досадно, что пара полицейских оказалась именно в этом месте и в этот час. Но раз такое случилось, он не может требовать от них, чтобы они сделали вид, будто ничего не видели, даже если нарушителем оказалась такая важная персона, как Горацио Осмар.
– Итак? – спросил Драммонд.
Урбан стоял перед начальством хотя и не навытяжку, но с достаточным почтением на лице.
– Мистер Осмар был объявлен виновным, но он наотрез отказался признавать свою вину. Он был возмущен.
Драммонд иронично улыбнулся.
– Я был бы удивлен, если бы он повел себя иначе и признал свою вину.
– Я думал, ночь в камере его немного образумит, – сокрушенно произнес Урбан. – Возможно, признание вины помогло бы избежать огласки. – Урбан стоял на ковре в луче яркого солнца, хорошо высветившего веснушки на его лице и тень от ресниц, падавшую на щеку. – Мисс Джайлс все больше отмалчивалась. Видимо, он наказал ей поменьше говорить, что вполне естественно.
– Репортеры были? – справился Драммонд.
– Я их не заметил, но думаю, они вскоре появятся и все разузнают.
– Авось Осмару повезет. Роясь в картотеке, репортеры могут не обратить внимания на этот случай. В сущности, обычное происшествие. Недостойное поведение не заслуживает каких‑либо особых комментариев в прессе при обычных обстоятельствах.
Лицо Урбана выражало презрительное сожаление.
– Сомневаюсь, сэр. У Осмара, мне кажется, не хватает для этого здравомыслия. Он добился личной связи с министром внутренних дел.
– Что? – Драммонд чуть не выронил ручку. – Что это значит? Он послал к нему посыльного?
– Нет, сэр. – Глаза Урбана смеялись. – Он воспользовался одним из телефонных аппаратов. Это наделало много шума.
– И ему удалось? – Драммонд не был удивлен, но почувствовал тревогу. Дело принимало опасный оборот.
С лица Урбана начисто исчезло насмешливое выражение.
– Да, сэр, кажется, это ему удалось. Хотя не уверен, что это что‑нибудь изменит. Разве что затянет разбирательство и процедуру освобождения мистера Осмара под залог, что, учитывая характер его проступка, вполне возможно.
– А девушка, эта, как ее… мисс…
– Мисс Джайлс. Ее тоже отпустят под залог, взяв с обоих подписку о невыезде, – ответил Урбан, пожав плечами. – Все это стало бы обычной процедурой, если бы не звонок министру внутренних дел. Представляю, что было бы, если бы мы обвинили Осмара в краже. Он позвонил бы самому премьер‑министру, а если в нападении – то добрался бы и до королевы.
– Перестаньте каркать, – мрачно прервал его Драммонд. – Этот человек опасен. Что может произойти, если дело передадут в суд?
– Один Господь знает, – признался Урбан. – Если, конечно, он не прислушается к разумному совету и не прикусит язык. Да, вот еще что. Мы вернули ему его портфель.
– Какой портфель? – Драммонд не понимал, о чем говорит Урбан.
Инспектор самодовольно расслабился и сунул руку в карман.
– Да, сэр, его портфель. В участок пришел мужчина. Это было спустя полчаса после ареста мистера Осмара. Он сообщил, что был в это время в парке. Мистер Осмар, когда его увели, якобы оставил на скамье, где они с мисс Джайлс… сидели, небольшой портфель. Мужчина взял его и принес в участок. Очевидно, он кого‑то ждал в парке и надеялся, что полицейские вернутся, но когда этого не произошло, а он уже успел повстречаться с тем, кого ждал, и принес портфель в участок. Теперь Осмар, по крайней мере, не сможет нас обвинить в том, что из‑за нас он потерял портфель.
– Вы отдали ему портфель?
– Да, сэр. Тот был у него в руках, когда он покидал полицейский суд.
– Что ж, это действительно происшествие, – вздохнул Драммонд. – Как неприятно. Почему этот парень вел себя так в общественном месте?
Урбан широко улыбнулся и сделал рукой шутливый жест.
– Не утерпел. Ведь весна на дворе.
– Уже лето, – сухо заметил Драммонд.
– Нам повезло. Представляю, что было бы с ним весной.
– Всё, идите, хватит уже.
Урбан понимающе улыбнулся.
Драммонд, положив ручку на стол, встал.
– Держите все под своим контролем, Урбан, – строго приказал он. – У меня и без того масса дел, причем поважнее. Неприятное дело об убийстве, в расследовании которого нас попросили помочь.
Урбан удивленно посмотрел на него.
– Попросили помочь, сэр?
– Убийство произошло не в нашем районе. Сейчас у меня встреча по этому поводу.
Он пересек комнату и снял шляпу с вешалки у двери. Погода была слишком теплой, чтобы надевать пальто поверх кителя, поэтому он отказался от этого – лишь поправил погоны.
Урбану это не показалось чем‑то необычным. Джентльмен всегда джентльмен, а такой человек, как Мика Драммонд, должен всегда быть хорошо одетым, куда бы и к кому он ни шел.
На улице Драммонд нанял кэб и велел ехать в Белгравию.
В покойном экипаже его мысли невольно вернулись к лорду Байэму и собственным обязательствам перед ним, втянувшим его в это дело. В течение десяти лет Драммонд был членом особой группы, называвшейся «Узкий круг», некоего братства, членство в котором хранилось в особой тайне; о нем было известно лишь небольшому кругу самых близких людей. Обет молчания свято скреплялся клятвой. Тайно они сделали много хорошего, помогали несчастным, боролись против несправедливости, щедро жертвовали на благотворительные цели.
Существовала также договоренность приходить друг другу на помощь по первому же сигналу от «Круга» и оказывать ее без сомнений и вопросов, не считаясь с личными неудобствами и затратами. Шолто Байэм обратился к Драммонду, следуя правилам договора. Как члену «Круга», тому ничего не оставалось, как сделать все, что он может, не обмолвившись Питту о братстве ни словом, ни намеком. Все равно он ничего не смог бы объяснить инспектору. Его самого немало смущала и беспокоила создавшаяся ситуация. В Лондоне было огромное количество всяких обществ, одни из них – благотворительные, другие – тайные. Тогда, вступая в братство, Драммонд мало думал об этом. Так поступали многие из пэров Англии, и это казалось мудрым и правильным решением – в плане как дружбы, так и карьеры. Его никогда не мучили сомнения до сегодняшнего дня.
Не то чтобы он боялся, что Байэм виновен. Даже если бы это было так, Драммонд сделал бы все, чтобы защитить его от последствий его поступка. Просто он был лишен возможности объяснить Питту свое поведение, а также то, почему ему так легко удалось передать инспектору дело, которым по праву должна была заниматься полиция Кларкенуэлла. Существовали и другие члены «Круга», к которым можно было обратиться, чтобы определить, где и кем будет рассматриваться дело об убийстве Уимса; для этого стоило лишь сказать, что он брат, и все было бы сделано без объ‑яснений и вопросов.
Теперь Драммонд должен выполнить то, что от него требуется, и помочь Байэму с должным благородством и сознанием чести.
Прибыв на Белгрейв‑сквер, он расплатился с кэбменом и, когда тот уехал, еще раз поправил галстук и поднялся по ступеням крыльца. Когда он протянул руку к звонку, дверь внезапно распахнлась и лакей поспешил впустить гостя.
– Доброе утро, мистер Драммонд, – вежливо приветствовал он его, помня, с каким нетерпением хозяин ждал его в тот, первый визит. – Сожалею, сэр, однако лорда Байэма в данный момент нет дома. Но я доложу о вас леди Байэм, если пожелаете.
Драммонд почувствовал растерянность, замешательство и радостное предчувствие чего‑то. Первой его мыслью было, что леди Байэм может помочь ему получше узнать ее мужа, его привычки и, возможно, сообщит факты и детали, которые он не заметил или забыл и которые помогут доказать невиновность лорда. Полицейский вспомнил грацию движений леди Байэм, когда она покидала комнату в его первый визит, обаяние ее улыбки, с которой она его тогда приветствовала.
– Благодарю, – сказал он слуге. – Это очень хорошо.
– Прошу вас подождать в малой гостиной.
Драммонд последовал за слугой, который провел его в комнату, обставленную мебелью, обитой приятным зеленым штофом, и залитую солнцем. Увидев красивый мраморный камин, Драммонд с удовольствием отметил, что это творение семейства Адам, весьма изысканное в своей неподдельной простоте. Картины на стенах являлись в основном морскими акварелями, но, обернувшись, Мика с удовольствием увидел и живопись фламандской школы. Он никогда ранее не замечал, что мирные стада могут навевать такой покой.
Тяжелые бархатные занавеси на окнах, тоже зеленого цвета, были очень длинны и ниспадали на пол красивыми декоративными складками, зато золотые плетеные шнуры, перехватывавшие их, показались Драммонду безвкусным излишеством. Он сам не знал почему, но ему не нравились эти вошедшие в моду длинные, устилающие пол занавеси и золотые плетеные шнуры, скорее говорящие о достатке и расточительности, чем о вкусе.
На низком, красного дерева столе стояла большая хрустальная ваза с розами, у стола – два стула.
Драммонд подошел к окну и, греясь в лучах ласкового солнца, стал ждать возвращения лакея.
Однако, когда дверь открылась, в гостиную вошла сама леди Байэм. Она прикрыла за собой дверь, дав понять, что намерена принять гостя именно здесь, а не в другой комнате дома. Хозяйка дома была выше ростом, чем Драммонд запомнил ее, и при ярком беспощадном свете солнечного дня показалась ему старше, хотя и на несколько лет моложе его. Кожа белая и чистая, с легким румянцем на скулах, у глаз заметны легкие морщинки. От этого леди показалась ему более близкой и уязвимой, однако умеющей смеяться.
– Доброе утро, мистер Драммонд, – поздоровалась она с легкой улыбкой. – Сожалею, что лорда Байэма нет дома, но я надеюсь, он скоро приедет. Могу я предложить вам что‑нибудь выпить?
Драммонду не хотелось ни есть, ни пить, но неожиданно для себя он согласился.
Леди Байэм дернула шнур звонка. Немедленно появился лакей, и она приказала подать чай с печеньем и закусками.
– Простите, мистер Драммонд, – сказала она, как только слуга ушел. – Не могу не спросить, есть ли у вас новая информация о смерти мистера Уимса?
Драммонд отметил про себя: несмотря на то что она брюнетка, глаза у нее не карие, а темно‑серые.
– Очень мало, мадам, – ответил он, как бы извиняясь. – Но я подумал, что лорду Байэму все же будет интересно узнать, насколько мы продвинулись, хотя пока это лишь путь исключений…
– Исключений? – Ее спокойный ровный голос несколько повысился. – Вы имеете в виду причины, по которым мой муж не мог этого сделать?
Драммонд пожалел, что не может ответить ей утвердительно.
– Боюсь, что нет. Я имел в виду работу над списком должников Уимса, имеющих алиби и подтвердивших, где они были в момент его смерти.
– Вот как вы работаете? – Миссис Байэм сдвинула брови, в глазах ее мелькнула тревога и, как ему показалось, разочарование.
– Нет, – поспешно ответил он. – Нет, это просто один из способов каким‑то образом исключить возможность искать там, где не следует, лишь зря тратя время. Когда убивают такого типа, как Уимс, трудно решить, с чего начать, поскольку у него имеется множество врагов. Убить мог каждый, кто был ему должен. – Драммонд вдруг понял, что говорит слишком быстро и много; но остановиться он уже не мог. – Мы должны установить, у кого была причина желать его смерти, а также возможность и средство совершить преступление. Не так много найдется людей, у которых есть все эти три составляющие. Когда мы сузим круг подозреваемых с помощью доказательств, то сможем выявить действительного виновника. – Драммонд посмотрел на леди Байэм, чтобы убедиться, что она поняла не только его слова, но и то, что стояло за ними. Ему хотелось, чтобы она поверила, что полицейские действуют как профессионалы.
Он был вознагражден тем, что в ее глазах стало меньше сомнения, плечи под мягкой тканью платья облегченно опустились; платье тоже было темно‑зеленого цвета, как шторы в гостиной, и напоминало ему глубокую летнюю тень под деревьями. Но тревога не покидала ее.
– Видимо, это ужасно трудно, мистер Драммонд? Ведь люди могут говорить вам неправду. – Она опять нахмурилась. – Если мы не причастны к убийству и ничего не знаем о нем, все равно у каждого из нас есть свои тайны, которые мы предпочитаем не разглашать, сколь бы малы или, наоборот, неприглядны они ни были. Как вы узнаете, кому можно верить?
Вошедший слуга, принесший чай и сладости, помешал ему ответить. Элинор рассеянно поблагодарила слугу и отпустила. Затем предложила Драммонду попробовать печенье и стала разливать чай.
Сладости и легкая закуска выглядели действительно очень аппетитными – от крохотных пирожных до разнообразных бутербродов; чай был ароматный и крепкий. Драммонд сидел напротив хозяйки, стараясь отдать должное угощению, остро осознавая собственную мужскую неуклюжесть рядом с ее непринужденностью и грацией.
– Это очень нелегко, – продолжил он разговор, словно тот не прерывался. – Разумеется, и у нас бывают промахи, и все приходится начинать сначала. Но инспектор Питт – отличный работник, и его трудно ввести в заблуждение.
Леди Байэм впервые непринужденно улыбнулась.
– Он очень интересный человек, – заметила она, остановив взгляд на розах в вазе. – Вначале я недо‑умевала, кого это вы к нам привели. – Она улыбнулась, как бы оправдываясь за это свое замечание. – Его карманы были чем‑то набиты, сюртук на нем сидел плохо, и, мне кажется, он давно не пользовался услугами парикмахера. Но затем я увидела его лицо. У вашего подчиненного самые чистые и правдивые глаза, какие мне доводилось видеть. Вы заметили это?
Ее слова застали Драммонда врасплох, он даже не нашелся что ответить.
Леди Байэм понимающе улыбнулась.
– Конечно, вы этого не заметили, – ответила она сама на свой вопрос. – Мужчины не очень наблюдательны. А вот мне было бы стыдно, если бы мистер Питт уличил меня во лжи. Я верю, что он может это сделать. Надеюсь, так думаю не только я, но и многие из тех, кого он допрашивает. – Она умолкла, увидев сомнения на лице Драммонда. – Вы считаете, что у меня разыгралось воображение? Возможно. Или просто я хочу слишком многого?..
– О нет, разумеется, – поспешил заверить ее полицейский, наклонившись вперед, и тут понял, что не знает, куда деть пустую чашку, которую все держит в руке. Наконец он смущенно поставил ее на стол. – Питт отлично справляется со своей работой, поверьте мне. Я не поручил бы ему этого дела, если бы не доверял ему полностью. Он расследовал довольно сложные случаи. Ему присущи сострадание и благоразумие.
– Похоже, он образцовый офицер, – тихо промолвила леди Байэм, глядя не на Драммонда, а в свою тарелку.
Тот понял, что несколько переусердствовал в похвалах Питту.
– Отнюдь нет. Зато прекрасный человек, – поспешил он исправить свою оплошность. – Питт бывает строптив, не любит покровительственного тона, и я в жизни не видел более нечесаного человека. Но он честен, наделен умом и воображением, и только он способен найти убийцу Уимса.
Впервые леди Байэм посмотрела в глаза Драммонду, и лицо ее осветила искренняя добрая улыбка.
– Он нравится вам, не так ли?
– Да, нравится, – признался тот.
Это было подобно исповеди. Дама из высших кругов общества едва ли могла ожидать, что Драммонд захочет признаться в своих дружеских отношениях с подчиненным в ранге Питта.
Она ничего не сказала, но Драммонд неожиданно ощутил, что его признание ей понравилось – возможно, потому, что она сама прониклась доверием к Питту. Общение с инспектором в процессе расследования не будет для нее в тягость; она даже сможет надеяться, что с его стороны не будет ни грубости, ни неожиданностей. А возможно, ее доброжелательная оценка Питта не имела к этому никакого отношения…
Эту странную мысль Драммонд поспешил тут же прогнать. Сделав вдох, он попытался продолжить беседу, но в это время леди Байэм чуть пододвинула к нему блюдо с закусками.
– Еще что‑нибудь, мистер Драммонд? – предложила она. Ей тоже пришлось подыскивать слова, и она вдруг перешла на обычную светскую болтовню. Голос Элинор потерял прежнюю мелодичность и стал тембром ниже.
– Вчера я была на балу у мистера и миссис Рэдли. В первом браке она именовалась леди Эшворд, недавно снова вышла замуж. Ее муж собирается баллотироваться в парламент, и этот бал был началом его избирательной кампании. Но миссис Рэдли нездоровилось, и ее заменила ее сестра, миссис Питт. Знаете, я вдруг подумала сейчас, что уже слышала это имя… – Голос ее стал громче, но казалось, что леди Байэм трудно дышать. – Представляю, что подумали бы все те, кто был вчера там, увидев, как сегодня я принимаю в своем доме представителя полиции, беседую с ним о расследовании и надеюсь снять со своего мужа подозрение в убийстве ростовщика… Сколько из них снова захотели бы так же вежливо беседовать со мной и пребывать в моем обществе?
С уст Драммонда готовы были сорваться слова возражения. Он почувствовал необходимость объ‑яснить ей, кто такая Шарлотта, но быстро погасил этот порыв. Это было бы несправедливо по отношению к миссис Питт и, возможно, уменьшило бы его шансы узнать что‑нибудь в непринужденной беседе. Жена инспектора действительно не раз проявляла проницательность в своих суждениях. Но Драммонду прежде всего хотелось успокоить леди Байэм и сказать ей, что, если кто‑то из ее друзей отвернется от нее, он не заслуживает ни ее общества, ни ее дружбы. Потом он понял, что Элинор и без него это знает, однако все равно нуждается в чьей‑то поддержке. Она боится скандала, боится быть отвергнутой обществом, страшится злых языков, недобрых домыслов и догадок. Мужество не избавляет от боли, лишь помогает переносить ее с достоинством. Однако сознание того, что друзья оказались людьми мелкими и холодными, не поможет избежать разочарований. Миссис Байэм не захочет подвергать друзей испытанию и видеть, как их дружба не выдерживает проверки.
– Питт умеет хранить тайны, – посерьезнев, произнес Драммонд. – Сейчас он работает над версией о должниках. Многие задолжали Уимсу, и, возможно, один из них, доведенный до отчаяния, убил его.
На лице леди Байэм появилось выражение жалости и легкой иронии над собой.
– Жаль, что для доказательства невиновности Шолто приходится искать настоящего убийцу, – искренне сказала она. – Возможно, с моей стороны плохо так думать, но я не могу винить того, кто, попав в тяжелое финансовое положение, подвергаясь угрозам ростовщика, решился на такой отчаянный шаг, не видя иного выхода. – Она прикусила губу в раздумье. – Я понимаю, что убийство – это не решение вопроса, но представляю себе чувства безнадежно задолжавшего бедняка.
– Питт тоже это понимает, – не колеблясь, заверил ее Драммонд, ибо сам сочувствовал жертвам ростовщиков. Менее всего ему хотелось испытывать жалость к такому, как Уильям Уимс.
Леди Байэм снова посмотрела на Драммонда и, казалось, прочла все в его глазах. Тот невольно покраснел.
Она отвернулась и сказала как бы между прочим:
– Шолто держится мужественно. Если он испытывает страх, то умело скрывает его. Он полон уверенности, что вы в конце концов найдете виновного. Столько времени прошло после трагической смерти леди Энстис… Будет несправедливо, если ее тень омрачит наши жизни. Господи, как отвратительна человеческая алчность!
Драммонд криво улыбнулся такому, по его мнению, преуменьшению.
– Вы знали ее?
– Нет, совсем не знала. Это произошло задолго до нашей с Шолто встречи. – Леди Байэм посмотрела в окно на игру света на листьях деревьев, колышимых ветром. – Те, кто ее видел, говорят, что она была очень красива, но той особой красотой, что кроется не в правильных чертах лица и свежести кожи – это, увы, не редкость. В ней была какая‑то хрупкость, беззащитность и вместе с тем – страсть и тайна красоты. Раз увидев ее, трудно было потом забыть. Я видела ее портрет, заказанный лордом Энстисом, и должна сказать, что надолго запомнила ее лицо. – Она повернулась к Драммонду, в ее серых глазах стоял недоуменный вопрос. – И не потому, что она так трагически погибла, а потому, что такое лицо больше не увидишь; в нем было столько чувств, что, как мне показалось, совсем не было свойственно традиционному представлению о красоте английской аристократки. – Она опустила ресницы. – Раньше, когда говорили о беззащитности, я всегда представляла себе хрупкое, субтильное создание с белокурыми волосами, очень‑очень юное. Она же была совсем другой. Темноволосая, с породистыми чертами лица, с высокими скулами и очень красивым ртом. Мне страшно подумать, что женщина, столь полная жизни и страстей, могла покончить с собой. Но я охотно верю, что чувства ее могли быть настолько сильны, что ради них она готова была даже умереть.
– Простите, – неловко пробормотал Драммонд, вдруг вспомнив, что эти чувства леди Энстис испытывала к мужу Элинор Байэм. Но он не мог не оценить того, с каким пониманием и без тени упрека говорила об этом Элинор. Должно быть, леди Байэм уверена в том, что муж очень любит ее, каких бы глупостей и ошибок ни было в его прошлом.
Элинор смотрела на ковер и блики солнечного света на нем.
– Я всегда восхищалась благородством лорда Энстиса, простившего Шолто все. – Голос ее был тих и низок. – Так легко опуститься в бездну отчаяния и озлобленности… Никто его за это не обвинил бы. Но после первого шока и растерянности он больше не терял самообладания и не позволил ненависти отравить его печаль. Видимо, лорд Энстис понимал, что должен был испытать Шолто, как он раскаивался, что был столь легкомыслен. – Она вздохнула. – Но Шолто слишком поздно понял, с какой страстью она его любила. – Леди Байэм снова прикусила губу и подняла глаза на Драммонда. – Похоже, Лора никогда не получала отказа. Не было мужчин, которые не подпали бы под воздействие ее красоты и обаяния, поэтому отказ Шолто словно отнял у нее всю ее чудодейственную силу и уверенность. Она растерялась, это причинило ей невыносимую боль. Она засомневалась в себе и во всем.
На мгновение леди Байэм умолкла. Молчал и Драммонд.
– Должно быть, чувствуешь себя странно, когда твоя красота заставляет всех смотреть на тебя, – сказала она вдруг, скорее себе самой, чем своему собеседнику. – Я никогда не задумывалась над тем, что быть красивой – это, возможно, сомнительный дар судьбы. Твое лицо настолько очаровывает всех, что никто не пытается узнать тебя саму, твою суть, понять твои чувства, мечты, сомнения, которые есть у всех; что ты можешь ощущать одиночество, неуверенность в себе и в том, что кто‑то может полюбить тебя. – Голос ее упал совсем до шепота. – Бедная Лора.
– И бедный лорд Энстис, – совершенно искренне добавил тронутый Драммонд. – Он, должно быть, очень сильный человек, если смог побороть в себе гнев и горечь и сохранить дружбу с лордом Байэмом. Я превыше всего ценю это качество в людях – их великодушие, умение прощать.
– Я тоже, – с готовностью поддержала его леди Байэм, с волнением подняв на него глаза. – Красота души выше красоты лица или форм, вам не кажется? Она облагораживает все в мужчине и женщине. Когда есть такие люди, легче мириться с подобными Уимсу… и той заблудшей душе, которая в отчаянии подняла на него руку, – добавила она.
Драммонд хотел было что‑то сказать, но в эту минуту послышались шаги и голоса за дверью, которая наконец открылась, и в гостиную вошел лорд Байэм. Сначала он показался Драммонду бодрым и уверенным, но когда, пересекая комнату, попал в луч солнечного света, падавшего из окна, Драммонд заметил темную тень усталости на его лице и напряженность в осанке, которую он безуспешно пытался скрыть. Байэм не удивился, увидев Драммонда, – видимо, слуга предупредил его.
Полицейский поднялся со стула.
– Добрый день, милорд. Я пришел, чтобы ознакомить вас с тем, что мы сделали за это время и что намерены делать дальше.
Лорд кивнул:
– Доброе утро, Драммонд. Хорошо сделали, что зашли, я очень рад. Доброе утро, Элинор, дорогая. – Он легонько коснулся ее плеча пальцами, словно снял пушинку. Это прикосновение и то, как он быстро снял руку, подсказали леди Байэм, что он просит ее уйти, осторожно, деликатно, но недвусмысленно выражая желание остаться с Драммондом наедине. Возможно, он щадил ее, избавляя от ненужных подробностей, которые ей необязательно знать.
Она поднялась и, не отходя от мужа, повернулась к гостю:
– Прошу извинить меня, мистер Драммонд, у меня домашние дела. Сегодня мы ждем гостей, и я должна распорядиться на кухне.
– Конечно, – слегка поклонился тот. – Я благодарен вам за ваше гостеприимство и за то, что вы уделили мне столько времени.
Она вежливо улыбнулась. Эту банальную фразу Драммонд сказал бы любой хозяйке в подобных обстоятельствах, поэтому Элинор трудно было определить степень его искренности.
– До свидания, мистер Драммонд.
– До свидания, леди Байэм.
Она повернулась и вышла, тихо закрыв за собой дверь.
Лорд, взглянув на пустое блюдо с закусками, воздержался от предложения гостю еще чего‑нибудь. Драммонд чувствовал волнение и тревогу в его позе и движениях и не стал дожидаться, когда Байэм начнет расспрашивать его.
– Боюсь, наши успехи пока ограничиваются исключением из списка тех, кто явно нам не нужен, – сказал он в виде преамбулы.
Глаза лорда чуть расширились. Он не спрашивал – просто ждал, что Драммонд скажет дальше.
– В конторе Уимса мы нашли два списка должников, – продолжал полицейский. – Один пространный, с множеством имен несчастных, задолжавших ему. Это в основном небольшие суммы, и они регулярно выплачивались по частям. Большинству этих бедняг никогда уже не выплатить долг из‑за растущих процентов. Чудовищно так наживаться на людском горе. – Как только Драммонд произнес эти слова, он понял, как они неуместны. Он не должен выказывать свои чувства.
Но Байэм сочувственно поморщился и мрачно ухмыльнулся.
– Это была отвратительная личность. Шантаж – не лучшая форма получения дохода. Если бы моя жизнь не зависела от этого, я бы не поощрял ваше желание отыскать убийцу Уимса, уверяю вас. Но поскольку, увы, это не так, я должен сделать все, чтобы довести дело до конца.
Его слова были приглашением – даже просьбой – говорить дальше по существу. Драммонд это понял.
– Пока мы отсеяли тех, кто смог доказать, где и с кем он был в тот час, когда был убит Уимс. И их довольно много…
Байэм печально вздохнул.
– Жаль, что я сам не могу этого сделать. К сожалению, даже мои слуги не удосужились потревожить мое уединение в тот злосчастный вечер.
Драммонд понимающе улыбнулся.
– Это то небольшое преимущество, которое есть у бедняков, ибо они живут скученно, в тесноте, так что хватает свидетелей подтвердить каждый их шаг. Кое‑кто делит комнату с целой семьей, кто‑то был в это время на работе или же в пивной, где его все видели…
В глазах Байэма появилась надежда.
– Но не все же?
– Конечно, не все, – согласился Драммонд. – Питт и его люди допрашивают тех, кто живет один или вдвоем с женой, свидетельство которой в расчет не принимается. Жена всегда может сказать, что ее муж был с ней, как только поймет, что за вопросы ей задают и почему. – Драммонд переступил с ноги на ногу и переменил позу. – Конечно, весть об убийстве Уимса уже дошла до всех. Те, кто живет не в Кларкенуэлле, могли еще не слышать подробности, однако то, что полиция интересуется и задает вопросы, предупреждает их о том, что случилось что‑то серьезное. Бедняки научились искусству выживания.
– Не очень обнадеживает. – Байэм попытался сказать это как можно безразличней, хотя в его голосе что‑то дрогнуло, исчезла светская галантность, изменился тембр. Костяшки его пальцев, сжавших спинку стула, побелели.
– Но имеется еще один список, – быстро сказал Драммонд. – Список людей, которые брали в долг достаточно большие суммы.
– Почему вы не занялись сначала ими? – спросил Байэм, не сразу поняв то, что было очевидно.
– Потому что они джентльмены, – ответил Драммонд, сказав то, что не понравилось ему самому. – Они брали в долг, сообразуясь со своими возможностями, – пояснил он. – Или даже меньше. У них было больше возможностей достать деньги и выплатить долг, когда их обычный доход не давал им возможности сделать это. У них была недвижимость, которую в крайнем случае можно было продать.
– Возможно, Уимс тоже их шантажировал, – предположил Байэм.
– Мы думали об этом, – кивнул Драммонд. – Питт займется этим, но все следует делать осторожно, незаметно, в целях установления истины. Джентльмены неохотно признаются в таких долгах. – Он встретил взгляд темных, широко открытых глаз лорда Байэма – в них была ирония, возможно, даже над самим собой. – Может быть, их секреты не столь трагичны, как ваш, сэр. Они могли подать на ростовщика в суд.
– Возможно, вы правы, – согласился Байэм. Он внезапно заметил, что Драммонд все еще стоит. – Простите, пожалуйста, садитесь… сэр. Я же не могу сидеть, мне так не расслабиться. Вам это мешает?
– Нет, отнюдь нет, – соврал Драммонд. Из вежливости он не мог признаться, что это ему очень мешало. Он сел на тот стул, на котором сидел, беседуя с Элинор; только теперь он смотрел не на нее, а на ее мужа. Лорд Байэм остался стоять за своим стулом, сжимая руками его спинку.
– Вот что меня удивляет, – продолжил Драммонд. – Тот, кто убил Уимса, не взял списка имен. Хотя это первое, что он должен был сделать.
– Что с документом, в котором Уимс записывал мои взносы? Он у Питта? – Байэм с трудом сглотнул слюну. – Вы нашли письмо?
– Ни того ни другого мы не обнаружили, – ответил Драммонд, пристально глядя на лорда.
Глаза Байэма потемнели, почти неуловимо напряглись мышцы лица, и он весь словно застыл в своем дорогом костюме. Перемены, происшедшие в нем, были слишком мимолетны, чтобы их можно было заметить, – страх, который лорд тут же поборол.
– Инспектор хорошо искал? – потребовал он ответа. Голос его изменился, словно ему сдавило горло. – Где еще мог хранить Уимс подобные бумаги? Разве не у себя дома? Вы сказали, что списки и прочее нашли именно там.
– Да, это так, – подтвердил Драммонд. – Там, где он живет, находится и его контора. Я могу только предположить, что убийца унес их с собой или же уничтожил, хотя следов того, что бумаги были разорваны или сожжены, мы не обнаружили. Возможен и такой вариант: Уимс просто лгал вам и никакого учета поступивших от вас денег не вел. Зачем это ему? Ведь это не долг.
– Чтобы обезопасить себя на тот случай, если я вздумаю предпринять меры против него, – резко возразил Байэм. – Он не был глуп. Видимо, ему уже угрожали разоблачением. – Хозяин дома закрыл глаза и, слегка подавшись вперед, опустил голову. – О боже. Неужели убийца унес с собой бумаги? Что, по‑вашему, он будет с ними делать? – Руки его сильнее обхватили спинку стула, побелев от напряжения, голос был глух. – А письмо?
– Если убийца был в таком же отчаянии, как вы сейчас, – тихо произнес Драммонд, – он, скорее всего, постарался бы уничтожить все бумаги вместе с теми, что компрометируют и его самого. Мы не нашли документов, подтверждающих, что Уимс еще кого‑то шантажировал, – лишь обычные списки должников…
– А что, если второй список – это список тех, кого он шантажировал? – предположил Байэм, подняв голову и посмотрев на Драммонда. Лицо его было бледным. – Вы сказали, что в нем были имена состоятельных людей. Зачем богатым людям обращаться за деньгами к ростовщику? Если бы мне понадобилась в срочном порядке какая‑то сумма, я не пошел бы за нею в трущобы Кларкенуэлла, а обратился бы в банк или, в крайнем случае, продал бы одну из картин или что‑то еще.
– Не знаю, – признался Драммонд, испытывая неловкость за свой беспомощный ответ. – Возможно, у кого‑то не было что продать, кто‑то не имел права распоряжаться имуществом, а кто‑то не хотел, чтобы о его финансовых затруднениях знала семья. Мужчинам часто бывают нужны деньги на различные расходы, и о многих из них они предпочитают не рассказывать.
Байэм поджал губы. Драммонд снова отметил склонность лорда к мрачному юмору.
– Попасть в лапы ростовщика – дело гибельное. С каждым недельным взносом вязнешь все глубже. Даже глупцу это ясно.
– Ростовщик мог купить чьи‑то долги, – медленно произнес Драммонд.
Байэм засмеялся низким, негромким, невеселым смехом.
– Вы пытаетесь утешить меня, но мне не нужна ваша соломинка. Очевидно, тот, кто убил Уимса, все же взял список и письмо Лоры. Мне только остается надеяться, что они попали к нему случайно, вместе с прочими бумагами, и, найдя то, что ему нужно, он не станет тратить время на то, чтобы рыться в остальном и не воспользуется чем‑нибудь с корыстной целью.
– Если он сделает это, то выдаст себя как убийцу Уимса, – возразил Драммонд. – Это грозит ему большой опасностью.
Байэм сделал глубокий вдох.
– Помоги мне, Господи, – тихо прошептал он.
– В какой‑то степени все пока подтверждает вашу непричастность, – успокоил его Драммонд. – Если бы вам стало известно, что документы исчезли или уничтожены, вы не обратились бы ко мне за помощью и не рассказали бы, почему вас может касаться убийство ростовщика. Вы бы тогда ничего не сказали.
Байэм слабо улыбнулся.
– Да, это хотя бы крупица надежды, – согласился он. – Есть за что уцепиться. Как вы считаете, ваш человек, Питт, тоже способен это понять?
– Питт как детектив намного сильнее меня, – откровенно сознался Драммонд. – Он мыслит так же, как и я, а возможно, и лучше.
– Но что он может сделать? – Байэм нахмурился. – Ведь он не арестует человека за то, что тот не может доказать, что в тот вечер был совсем в другом месте? Вы нашли ружье?
– Нет… но мы знаем, чем убили Уимса.
– И что это дает? – сухо спросил Байэм. – Очевидно, в теле убитого были найдены пули. Как это может помочь?
– Это было золото, – пояснил Драммонд, следя за лицом Байэма.
– Что? – не понимая, переспросил Байэм. – Вы хотите сказать, золотые пули? Любопытно, но кому такое пришло в голову? Золотые пули? Это какой‑то бред.
– Нет, это были золотые монеты, – поправил его Драммонд. – Возможно, из запасов самого Уимса. Но что важно – в его комнате не было ружья, из которого можно было выстрелить. На стене висела старинная аркебуза – красивая вещь, но со спиленным ударником. Ею не пользовались уже много лет.
– Следовательно, убийца явился к Уимсу с ружьем, – заключил Байэм. – И, уходя, унес его с собой, прихватив заодно и документы, которые могли его интересовать. Видимо, он пришел хорошо вооруженным, но ради шутки вдруг предпочел стрелять не пулями, а золотыми монетами, позаимствовав их у самого Уимса.
Драммонд вопросительно вскинул брови.
– И все это время, по‑вашему, Уимс сидел и наблюдал, как тот заряжает ружье, прицеливается и стреляет?
Байэм вздохнул, повернулся и отошел к окну.
– Вы правы. В этом нет здравого смысла.
– Вы можете рассказать мне об Уимсе? – тихо попросил его Драммонд. – Вы говорили, что несколько раз посетили его. При вас кто‑нибудь приходил к нему? Он говорил вам о ком‑нибудь – например, о своих должниках или о тех, кого шантажировал? – Драммонд опустил руку в карман, глядя на спину Байэма и его поникшие плечи. – Что это был за человек? Был ли он жесток, любил ли испытывать свою власть над вами? Боялся ли чего‑либо, был ли осторожен? Принимал ли какие‑либо меры предосторожности, когда ждал посетителей?
Байэм опустил голову и на мгновение задумался, но затем тихо сказал:
– Мне кажется, что он ни о ком не упоминал, и, конечно же, о тех, кого шантажировал, помимо меня. Я приходил к нему в те часы, когда он уже никого не принимал, и неудивительно, что я никого не видел. Я настоял на такой мере предосторожности, ибо не хотел подвергать себя риску встретиться еще бог знает с кем. – Байэм поежился. – Каким человеком он был, вы спрашиваете? Он был жаден, помимо всего прочего. Наслаждался властью, которую давали ему деньги, и, мне кажется, эта власть была нужна ему только для того, чтобы добывать как можно больше денег. – Он снова повернулся лицом к Драммонду. – Я не заметил, чтобы он был как‑то особенно жесток. Он занимался шантажом не из желания помучить или унизить свою жертву. Так, по крайней мере, мне казалось. Просто ему нравилось получать деньги. Я ясно вижу, как загораются его глаза, когда он видит перед собой на столе кучу денег. У него был мучнисто‑бледный цвет лица и зеленовато‑карие глаза, – криво усмехнулся Байэм. – Он напоминал мне огромную жабу, которую долго продержали в темноте. Отвечая на ваш второй вопрос, могу лишь сказать, что никогда не видел, чтобы он чего‑то боялся. Мне трудно представить, что творилось в его душе и мыслях, но вел он себя так, будто никогда не испытывал чувства страха, видимо считая, что деньги сделали его неуязвимым.
Подойдя к камину, Байэм снова взглянул на Драммонда.
– Я рад, что он так фатально заблуждался. Представляю его лицо, когда он смотрел в направленный на него ствол ружья и в глаза человека, собирающегося выстрелить в него. – Хозяин дома не отрывал глаз от лица Драммонда. – Вы считаете, что я испытываю чувство мстительного удовлетворения? Прошу извинить меня. Этот человек стоил мне душевного покоя и еще долго будет стоить его.
– Я сделаю все, что смогу, – заверил его Драммонд.
Вопросов к Байэму у него больше не было. Он выполнил свое обязательство перед ним как перед человеком, к которому испытывал растущую симпатию, и как перед членом единого братства «Узкий круг».
Лорд мрачно улыбнулся.
– Я уверен, что вы сделаете это. Я не хочу быть неблагодарным и не верить в вашу осторожность или в способности вашего человека. Если сам не видишь выхода, бывает иногда трудно поверить, что кто‑то другой, кого ты даже не знаешь, может найти его для тебя. Я не привык чувствовать себя беспомощным. И очень обязан вам, Драммонд.
– Мы найдем его, – торопливо заверил его полицейский, беспокоясь больше об Элинор Байэм, чем о ее муже. – Питт не остановится, пока не докопается до истины, я обещаю вам это.
Байэм улыбнулся и протянул руку. Драммонд пожал ее, задержав на мгновение в своей, а затем повернулся и вышел.

Глава 4

Поскольку проверка первого списка ничего не дала, пришло время заняться вторым списком Уимса. Питт как можно дольше оттягивал неприятную необходимость проверять значащегося в списке коллегу и поэтому решил начать с Эдисона Карсуэлла. У него уже был адрес судьи, так что предстояло только решить, с чего начать.
Самой показательной и уязвимой стороной человека Томасу представлялась семейная жизнь. Многое могут рассказать о фигуранте его дом, вкусы, бюджет, позволяющий жить так или иначе; то, как он распоряжается своими деньгами и на что их тратит. Наиболее точному представлению о последнем может помочь встреча с женой и знакомство с обязанностями главы семьи перед близкими.
Поэтому Питт решил направиться в Мэйфер. Кэб быстро ехал по залитым солнцем оживленным утренним улицам навстречу экипажам, коляскам, ландо, в которых сидели спешащие по своим делам дамы. Наносить светские визиты было еще рано – это обычно происходило пополудни, – а сейчас самое время отправиться к портнихе или по другим делам, что и делали лондонские дамы. Проезжали повозки, груженные товаром, экипажи везли джентльменов в Сити, редко ходившие омнибусы были набиты до отказа. Мужчины, женщины и дети неподвижно сидели на скамьях, игнорируя друг друга, в ожидании своей остановки.
На Керзон‑стрит Питт, расплатившись с возницей, вышел. Это были красивые места, и он, с удовольствием посмотрев вдоль нее, подумал, что в истории этой богатой улицы есть свои тайны. Если у Эдисона Карсуэлла имеются финансовые трудности, то его проживание здесь в немалой степени способствует этому.
Подойдя к двери, Томас чуть помедлил, мысленно приведя в порядок все, что приготовился сказать, и дернул за шнур старинного медного подвесного звонка.
Дверь открыла горничная в темном платье, в накрахмаленной кружевной наколке и таком же фартуке. Рослая, она была хороша своим здоровым деревенским цветом лица и блестящими чистыми волосами, какой и положено быть горничной в респектабельном доме. Эдисон Карсуэлл, видимо, придавал значение внешности прислуги, или это было заботой его жены. Чаще всего женщин беспокоит этот вопрос.
– Да, сэр? – промолвила девушка с хорошо скрытым удивлением. Питт, видимо, не был похож на тех, кого обычно принимали в этом доме.
Инспектор попытался улыбнуться самой приятной улыбкой, что, впрочем, ему всегда удавалось, хотя он этого и не замечал.
– Доброе утро. Миссис Карсуэлл не ждет моего визита, но у меня весьма деликатное дело к ней, и она может мне помочь. Я буду вам весьма обязан, если вы доло́жите обо мне и я буду принят. – Он полез во внутренний карман сюртука и достал свою визитную карточку. На ней были лишь имя и фамилия, без указания его звания. Эту экстравагантность он впервые позволил себе несколько лет назад – и до сих пор с удовольствием пользовался возможностью вручать свои визитные карточки.
Горничная с недоверием взглянула на визитку и, несмотря на отнюдь не элегантный внешний вид гостя, оценила по достоинству его приятный голос и прекрасное произношение. Сделав собственные заключения относительно Питта, девушка тоже ответила ему улыбкой.
– Конечно, сэр. Если вы подождете в гостиной, я доложу о вас миссис Карсуэлл.
– Благодарю, – ответил Томас.
У Питта не было времени окинуть взглядом вестибюль, но когда он почти на десять минут остался один в гостиной, то наверстал упущенное и все внимательно изучил. Поскольку осмотр дома был, пожалуй, главной целью визита – если миссис Карсуэлл откажется его принять, он сможет удовольствоваться и этим знакомством с жилищем судьи.
Гостиная была меблирована вполне в традиционном стиле и казалась скорее уютной, чем модной. Мебель изготовлена из прочного дуба, с изобилием резьбы, что несколько покоробило Питта, но достаточно дорогая и в отличном состоянии, без единой царапины или изъяна, что не допускало и мысли, будто она приобретена по дешевке или что в доме не умеют беречь вещи. На кушетке и креслах недавно сменили обивку, вышитые салфетки на спинке и подлокотниках были безукоризненной чистоты.
На каминной доске стояли семейные фотографии в серебряных рамках. Питт с интересом вглядывался в них. Самая большая из них была семейным портретом: мужчина в принятой на таких фотографиях позе, высокий воротничок, застывшее лицо; рядом с ним – красивая дама с пышной грудью и гордой, высокой, как колонна, шеей, в нарядном платье; тут же – молодой человек, похожий на даму, и три юные светловолосые девушки с изумленными глазами, неотличимо похожие друг на друга. Четвертая девушка, темноволосая, как мать, сидела на полу, как бы завершая продуманную композицию портрета. Позирующие были напряжены, но их семейное сходство и очевидную привязанность друг к другу не смогла скрыть даже мертвая фотография.
В других рамках были фото отдельных членов семьи в разные периоды их жизни. Присутствовало и изображение застывшей в неловкой позе престарелой пары. Они были явно напуганы видом фотоаппарата – сжатые губы, настороженный взгляд. Видимо, это были родители мистера Карсуэлла или же миссис Карсуэлл.
Питт подошел к окну и посмотрел на благоухающий цветами сад с яркими пятнами рано распустившихся розовых кустов и клумб с уже отцветающими тюльпанами. В гостиной Карсуэллов тоже имелись тяжелые длинные занавеси на окнах, ниспадающие на пол. Все это инспектор уже видел и в других домах и улыбнулся про себя. Отойдя от окна, он стал рассматривать картины на стенах.
Однако здесь его ждал приятный сюрприз: полотна были действительно ценные. В своей профессиональной деятельности Питту нередко приходилось заниматься расследованием хищений предметов искусства, что научило его отличать подлинник от подделки, узнавать художника и даже прикидывать предположительную стоимость картины. Его слабостью были акварели, Томас любил их за изящество и игру света. Увидев кое‑какие акварели в гостиной Карсуэллов, он угадал, что это работы современных художников, и самого высокого качества. У кого‑то из семейства Карсуэлл был отличный вкус, и денег он не жалел, если украсил этими работами мало используемую комнату. А может, судья Карсуэлл решил коллекционировать предметы искусства, и у него есть свой опытный советчик. Интересно, что он подобрал для парадных комнат дома – например, для большой гостиной?..
Питт все еще любовался небольшим пейзажем с затененной аллей, когда в комнату вошла Регина Карсуэлл. Он сразу узнал даму с семейного портрета, темноволосую, с открытым лицом. Время, наложив свои следы, милостиво обошлось с ней, оставив ее лицо таким же открытым и спокойным.
– Мистер Питт? Горничная сказала мне, что я чем‑то могу быть вам полезна. Что же это, скажите?
– Доброе утро, миссис Карсуэлл. Благодарю, что вы великодушно готовы уделить мне ваше время, – поторопился сказать Питт. – Надеюсь, я не затрудню вас. Я из городской полиции, веду расследование последних похищений произведений искусства, совершаемых весьма хитроумными способами. Воры представляются джентльменами, страстными коллекционерами предметов искусства, собирающими их для выставок в небольших провинциальных музеях – разумеется, за соответствующее вознаграждение. Они убеждают владельцев, что берут картины на небольшой срок, месяца на два или три, а затем картины будут возвращены…
– Не вижу в этом ничего плохого, – простодушно сказала миссис Карсуэлл.
Питт улыбнулся.
– Если не учитывать одного обстоятельства, – заметил он. – Никаких музеев, собирающихся устраивать выставки, на самом деле нет. Взяв у вас подлинные картины, они потом возвращают вам искусные подделки. Лишь при очень внимательном изучении вы сможете определить, что это подделка. А поскольку картина возвращена в вашей же раме и вы не сомневаетесь, что имеете дело с порядочными людьми, вы, пожалуй, не станете особенно проверять картины и просто снова повесите их туда, где они висели.
Миссис Карсуэлл насторожилась.
– Но к нам не приходили подобные джентльмены, мистер Питт. Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.
Томас ждал этого.
– Во всяком случае, миссис Карсуэлл, будьте осторожны, – сказал он небрежно. – Если кто‑нибудь из них обратится к вам с подобной просьбой, не соглашайтесь и немедленно сообщите мне в полицейский участок на Боу‑стрит. – Он окинул взглядом стены. – Я вижу у вас несколько прекрасных работ, которые могут привлечь подобных мошенников. Надеюсь, что все окна и двери у вас надежно закрываются? Может быть, вы разрешите мне проверить?
– Если хотите… Но уверяю вас, мой муж очень следит за этим. Он мировой судья и прекрасно осведомлен как обо всех случаях преступлений, так и об их характере.
– Охотно верю, мадам. Но если вы позволите… – Питт умышленно не закончил фразу, в душе надеясь, что она не позволит ему уйти так сразу. Томасу во что бы то ни стало надо было осмотреть дом.
– Конечно, пожалуйста, – милостиво разрешила миссис Карсуэлл. – Я велю Гибсону показать вам все окна и двери на нижнем этаже.
С этими словами хозяйка дома позвонила в колокольчик. Когда появился дворецкий, человек небольшого роста с роскошными бакенбардами, она объ‑яснила ему просьбу Питта и ее причину.
– Конечно, мэм. – Дворецкий повернулся к Питту. – Я провожу вас, сэр. – В голосе его сквозила холодная вежливость. Он не одобрял появления полиции в доме и хотел дать Питту понять, насколько ему неприятно то, что тот собирается делать, но он вынужден подчиниться.
Инспектор снова поблагодарил миссис Карсуэлл и последовал за удаляющейся фигурой Гибсона.
Как и ожидал Томас, все задвижки и запоры на окнах и дверях были в полном порядке; кроме того, дворецкий заверил его, что на ночь все они проверяются, как только последний слуга отправляется спать. Питт и не ждал многого от Гибсона. Его больше интересовало убранство комнат.
Гостиная была достаточно большой, но из‑за обоев в густых узорах казалась меньше; мебель современная, с чистыми простыми линиями, но с инкрустацией, что заметно портило ее. Занавеси из тяжелого тисненого бархата, подхваченные все теми же золотыми шнурами.
Томаса начала угнетать эта помпезность, но он отлично понимал, что стиль всех этих домов – свидетельство не только состоятельности, но и социального положения. Он повидал немало мраморных каминов с пилястрами, резьбой и позолотой, каминных часов из позолоченной бронзы и фарфора. Но в доме судьи он увидел тяжелую вазу в стиле нового рококо с роскошным букетом. Она показалась ему пределом уродства, но он отлично знал, что многие считают ее красивой, а главное – дорого́й.
Ему больше пришлись по вкусу бокал из красного богемского стекла, сувенир Всемирной выставки 1851 года, и лакированная шкатулка с изображением Хрустального дворца.
Для правдоподобности Питт проверил под бдительным оком Гибсона, надежно ли закрываются окна. Во всяком случае, дворецкий не казался простодушным и мог заподозрить, что настойчивый полицейский столь же недобросовестен, как и те воры, от которых он так предостерегал госпожу. Гибсон следил за каждым его шагом, похожий на охотящегося кота. Томас улыбнулся про себя и мысленно похвалил верного слугу.
Столовая оказалась столь же роскошной, а столовый фарфор – отличного качества. Питту бросился в глаза избыток китайских ваз, на которые в то время пошла мода, но эти были бело‑голубого фарфора, и лишь одну из них Томас определил как довольно старинную, эпохи Мин, и даже еще древнее, если это не копия. Случись так, что Эдисону Карсуэллу внезапно понадобились бы деньги для срочных нужд, он легко нашел бы, что продать, причем на сумму, намного превышающую его долг ростовщику.
Будуар хозяйки был устроен совсем в другом стиле. Возможно, вкусы миссис Карсуэлл значительно отличались от вкусов родителей ее мужа, от которых супруги унаследовали этот дом. Питт обратил внимание на картины прерафаэлитов – печальные и страстные лица на портретах в темных, сочных тонах, персонажи из легенд в благородных позах, сюжеты из известных сказаний, навевавшие приятные воспоминания о чем‑то знакомом. Мебель изготовлена по чертежам модного тогда Уильяма Морриса – простые линии, отличное качество. Возможно, здесь присутствовали и подлинники, а не только имитации.
На стенах комнаты разместилось немало рисунков и портретов дочерей – трех белокурых девушек в красивых позах. Портреты были стилизованы под работы модных художников – подчеркнуто огромные глаза, нежный рот. Но лица были старательно лишены живых человеческих страстей – если они, конечно, были присущи моделям, в чем Питт сомневался. Художник пожелал изобразить девушек чистыми, как дети. Таковы были законы рынка невест.
Портрет старшей дочери, темноволосой, как мать, сохранил черты индивидуальности, словно художник, рисуя, не испытывал давления или контроля над собой. Питт заметил на ее тонком пальце обручальное кольцо. Улыбнувшись, он проследовал дальше.
Остальные комнаты, как и ожидал инспектор, были так же добротно меблированы в традиционном стиле, без особой выдумки, – но уютны, со множеством безделушек, картин, ковриков и сувениров разных поколений. Здесь ощущалось постоянное присутствие живущих в них людей и их чувства гордости за единственного сына, за вышивки дочерей, когда они были совсем юными. И еще – поражало разнообразие книг.
К тому времени, как Питт достиг кухни и комнат прислуги, находившихся на нижнем этаже, он уже имел достаточно полное представление об этой дружной буржуазной семье, не знающей ссор и скандалов. Неприятности, как и успехи, не выходили здесь за рамки семейного круга и могли быть самыми разными: удачно прошедший званый ужин, приглашение в гости, приход или неприход жениха, испорченное портнихой платье или напрасное ожидание письма.
От слуг Питт узнал о том, кто бывает у Карсуэллов: портнихи, модистки, друзья, в основном дамы, приглашаемые на чаепитие или наведывающиеся с коротким визитом, чтобы оставить свою карточку. И, конечно же, о светских развлечениях семьи. Здесь любили ходить в гости. Вот и сейчас получено приглашение в ответ на недавний бал, данный Карсуэллами.
Томас покидал дом судьи, так ничего и не узнав о смерти Уимса. У него осталось приятное впечатление об образе жизни милой семьи из обеспеченного слоя среднего класса, где любят друг друга и хранят тепло семейного очага, где считается правильным искать приличных женихов, способных материально и социально обеспечить будущее дочерей. Это Питт уловил сразу же. Он улыбнулся и подумал, что от Шарлотты не ускользнула бы и глубинная подоплека всего этого, и мелкие, но важные детали, о которых сам он мог лишь догадываться. Но ничто из того, что он узнал, не привело его к выводу о том, что судья Карсуэлл мог серьезно задолжать ростовщику или же стать жертвой его шантажа, как это случилось с лордом Байэмом. В жизни семейства Карсуэлл на первый взгляд не было ничего, что выходило бы за пределы возможностей человека, занимающего должность мирового судьи. К тому же у миссис Карсуэлл могли быть пусть небольшие, но свои деньги, чем, возможно, и объясняется наличие в доме прекрасных картин.
Питт шел по солнечной Керзон‑стрит, засунув руки в карманы, глубоко погруженный в раздумья, не замечая проезжавших мимо экипажей с лакеями на запятках. Он мог бы наведаться к коллегам Карсуэлла и задать им вполне банальные вопросы под тем или иным предлогом, но что это ему даст? Ну, узнает он, что судья балуется картишками, – так что из этого? Друзья не выдадут, даже если он и сильно проигрался в последний раз. Джентльмены не выдают друг друга в таких случаях.
Питт свернул на Саут‑Одли‑стрит и по Сэнхоп‑стрит вышел на Парк‑лейн.
Карсуэлла могло что‑то беспокоить в последнее время. Если он и поведал кому о своих заботах, какой шанс у Питта, человека постороннего, узнать об этом, даже если он скроет, что является полицейским инспектором? К тому же заботы судьи вполне могут быть связаны с убийством Уильяма Уимса. Да мало ли что беспокоит его – собственное здоровье, не‑удачный кавалер, ухаживающий за одной из дочерей, или, что еще хуже, полное отсутствие такового; наконец, трудный судебный процесс или необходимость вынести решение, которое ему не по душе… А может, тревога за друга, попавшего в беду… И на худой конец, просто несварение желудка.
Мимо проезжали красивые экипажи с дамами, укрывающимися под зонтами от солнца. В своих огромных шляпах они еле кивали друг другу в знак приветствия. Вдали легкий ветерок чуть колыхал густые кроны деревьев в Гайд‑парке.
Возможно, у судьи в последнее время появились дурные привычки? Если так, то он их умело скрывает.
Пришло время, решил Питт, встретиться с ним лично и задать ему вопрос о его долге Уимсу. Надо дать ему шанс сказать, где он был в момент смерти ростовщика, и возможность доказать свою непричастность к этому делу.
Питт взял кэб и велел везти себя к зданию суда на Боу‑стрит. Карсуэлл будет там. Поездка в восточную часть Лондона при сильном движении на улицах заняла полчаса. К тому времени, как Томас расплачивался с высадившим его возницей, он уже чувствовал, что раздражен. Простой инспектор не мог просто зайти и добиться разговора с такой важной персоной, как мировой судья.
Помещения суда производили мрачное впечатление; здесь все были заняты своими делами, спешили куда‑то по коридорам с охапками бумаг. Питт коснулся галстука и слегка ослабил узел, чем привел его в еще больший беспорядок. Одернув сюртук, зачем‑то переложил что‑то из одного кармана в другой, словно для равновесия. Лишь после этого он подошел к судебному клерку и, представившись, спросил, где можно найти мистера Эдисона Карсуэлла, когда тот будет свободен в перерывах между заседаниями.
Пока Питт ждал, он невольно прислушивался к обрывкам разговоров со всех сторон – то ли между помощниками, то ли между свидетелями и публикой, – надеясь что‑либо услышать о судье. И неожиданно ему повезло.
– У вас есть шанс, старина, – говорил остролицый щуплый человечек, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. – Он не такой плохой парень, этот Карсуэлл. Не злой и не мстительный, как некоторые.
– Все судьи одинаковы, – мрачно возразил его собеседник. – Разве он поверит, что я не мошенник? Все равно засадит, уж я‑то знаю.
– Держи язык за зубами, и он ничего не узнает, – посоветовал кто‑то сердито. – Не болтай лишнего, что бы он ни говорил.
– Может, мне надо заплатить старому крючкотвору…
– Нет, и не думай даже. Говорю тебе, он не из таковских. Только держи рот на замке…
Затем разговор перешел на срок, который получит кто‑то из их общих знакомых. Они не сомневались, что того обязательно признают виновным.
Чуть подальше адвокат утешал молодую девушку в сером, с бледным лицом. Он был невысок ростом, со светлыми волосами, его адвокатский парик неловко съехал на одно ухо. Лицо его выражало искреннее желание помочь.
– Я прошу вас, миссис Уилби, успокойтесь. Мистер Карсуэлл человек очень последовательный в своих действиях. Он не гонится за красивым словом. Его действия, как судьи, можно предугадать. Я никогда не видел, чтобы он выходил за рамки правил.
Женщина всхлипнула, вытерла носовым платком нос и снова уставилась в пол. Было ли это преувеличением расстроенного молодого юриста, пытающегося успокоить клиентку, или судья Карсуэлл действительно не был способен на неверные решения и поведение его было достойно примера?
Питт увидел еще одного адвоката, по‑видимому искавшего клиентов в коридорах суда, и решил задать ему несколько юридических вопросов, якобы от имени друга, которого ждет суд.
– Простите, – осторожно начал он.
Адвокат подозрительно взглянул на него.
– Да?
– У меня есть друг, ему предстоит встретиться с судьей Карсуэллом, – пояснил Питт, пристально глядя на юриста – на тот случай, если выражение его лица скажет ему больше, чем слова. – Вы не скажете, какой он, этот судья, и какие шансы у моего друга?
Адвокат поморщился.
– Зависит от дела. Вообще‑то, судья довольно справедливый парень, не лучше, но и не хуже многих других. Есть вещи, правда, которые ему не нравятся… Кстати, ваш друг не сводник?
– Почему вы спрашиваете? – обеспокоился Томас.
– Он на дух не переносит сводников, – объяснил адвокат. – И еще не любит тех, кто продает непристойные открытки. Ну и тех, кто оскорбляет женщину. Он жалеет женщин.
– Мой друг обвиняется в краже, – поспешил объ‑яснить Питт.
– Тогда ему нечего бояться. На небольшие кражи он может посмотреть сквозь пальцы, только если без насилия. Да, вот еще: Карсуэлл не любит, когда обкрадывают стариков и очень бедных людей. Вам нечего беспокоиться. Он справедливый судья.
– Спасибо, сэр, – горячо поблагодарил адвоката Питт, и ему вдруг захотелось, чтобы Эдисон Карсуэлл был невиновен в убийстве ростовщика.
Наконец он увидел, как к нему торопится с развевающимися фалдами сюртука и озабоченным лицом судебный клерк.
– Мистер Питт, судья Карсуэлл может принять вас сейчас. Я надеюсь, вы не задержите его слишком долго – у него много дел, и было бы нежелательно, чтобы он опоздал. Вы сказали, что это срочное дело и вы из полиции; я поверил вам на слово, сэр.
– Так оно и есть, – успокоил его Томас, пряча улыбку. Вспомнив обезображенное лицо Уимса в морге, он заставил себя вернуться к реальности и предстоящему разговору с судьей. – Не беспокойтесь, я не отниму много времени у мистера Карсуэлла.
– Хорошо. В таком случае следуйте за мной. – С этими словами клерк повернулся и почти побежал по коридору.
Инспектор быстро зашагал за ним и уже через две минуты был в комнатах, куда судья Карсуэлл уходил на короткий отдых, когда объявлялся перерыв между заседаниями. Питту некогда было осматривать комнату, в которую он вошел, однако Томас не мог не заметить, что все стены ее уставлены стеллажами с томами судебных уложений в кожаных переплетах. Единственное окно выходило в тихий двор, и солнце освещало старую каменную стену напротив. Большой стол был пуст, если не считать серебряного подноса с бутылкой мадеры и двумя стаканами.
Карсуэлл, стоявший спиной к стеллажам, выглядел величественно в судейской мантии, полный сознания своей значимости. В зале суда, всего в нескольких шагах отсюда, его власть над простыми смертными была безграничной. Но если снять с него мантию, подумал Питт, он станет самым обыкновенным человеком со своими заботами и проблемами. У судьи был уютный красивый дом и хорошая дружная семья, придерживающаяся единых взглядов в религии и политике, прочное положение в обществе, пока не лидирующее, но многообещающее. Во всем остальном Карсуэлл был человеком ординарных целей и амбиций; возможно, с личными мечтами, которые, впрочем, останутся сугубо личными – и не более чем мечтами.
– Да, я вас слушаю, мистер… э‑э‑э… мистер Питт? – с интересом спросил он. – Чем могу быть полезен? Я весьма ограничен во времени.
– Могу я прямо перейти к делу?.. Спасибо. Ответьте мне, пожалуйста, где вы были между восемью часами вечера и полуночью во вторник на прошлой неделе?
Карсуэлл на мгновение задумался, слегка покраснев.
– Есть причина, почему я должен ответить на этот вопрос?
– Это помогло бы прояснить некоторые обстоятельства, о которых кое‑кто говорит неправду, – уклончиво ответил Питт.
Карсуэлл прикусил губу.
– Я ехал в это время в кэбе из одного места в другое. Куда – я думаю, это вас не должно интересовать. Я не был свидетелем чего‑либо особенного на своем пути.
– Где вы проезжали, сэр?
– Это мое личное дело.
– Вы знакомы с мистером Уильямом Уимсом? – Питт не сводил глаз с лица Карсуэлла, отмечая любые изменения, но ничего, кроме сосредоточенности человека, пытающегося что‑то вспомнить, не заметил. – Он жил в Кларкенуэлле.
– Не помню, – после паузы сказал Карсуэлл. – Это касается одного из дел, которое я веду?
– Не думаю. – Питт совершенно не был уверен, знает ли судья об Уимсе как о ростовщике или как о жертве недавнего убийства – или искусно притворяется.
– Мне не приходилось бывать в Кларкенуэлле, мистер Питт, – нахмурился Карсуэлл. – Простите, но вы не столь прямолинейны в своих вопросах, как меня предупреждали. Я не знаю никакого Уимса. Кто он и где он? Почему я должен его знать?
– Он был ростовщиком, сэр, и вы числитесь в списке его должников. Долг на немалую сумму.
Степень удивления судьи и весь его вид представили бы собой в иных обстоятельствах довольно комичную картину.
– Долг?! Это невероятно! У меня нет долгов, мистер Питт. Если бы я нуждался в деньгах, то никогда бы не пошел к какому‑то ростовщику в Кларкенуэлле, а обратился бы к своим банкирам, которые охотно помогли бы мне преодолеть временные трудности. – Он хмурился все сильнее по мере того, как осознавал всю абсурдность подобного предложения. – Уверяю вас, я поступил бы только так, но ничего подобного со мной не случалось. Наконец, у меня есть много ценных вещей, с которыми я мог бы расстаться, чтобы не попасть в лапы ростовщика. В силу своей профессии я слишком хорошо знаю, к каким трагедиям это приводит. Через суд прошло много таких дел, и я никогда бы не позволил себе столь отчаянный поступок.
Казалось, Карсуэлл не допускал и мысли, что Питт может не поверить ему. Возможно, он был абсолютно убежден в том, что его слова легко доказать, и даже не представлял, что в таких случаях кто‑то скажет неправду. Разумеется, судья не знал, что инспектор побывал в его доме и сам убедился в наличии у него ценных вещей, которые можно продать за любую нужную сумму, если возникнет такая необходимость. То, что судья более не пытался убеждать его в своей непричастности, заставило Питта задуматься о том, что Карсуэлл не похож на виноватого человека. Он глядел на инспектора широко раскрытыми удивленными глазами, в которых был скорее гнев, чем страх или напряженность.
– Мое имя, возможно, оказалось у него совсем по другому поводу, – пожав плечами, сказал Карсуэлл. – Например, в связи с моей деятельностью. Я довольно хорошо известен многим темным личностям с сомнительной репутацией. Может случиться, что кто‑то из клиентов ростовщика проходил по какому‑либо делу в суде.
– Вполне вероятно, – согласился Томас. – И тем не менее в его записях есть ваше имя и большая сумма денег, а также дата, когда вы взяли ее в долг, и, что интересно, дата выплаты долга. Это не просто случайная запись.
Брови Карсуэлла слились на переносице, почти прикрыв глаза.
– Странно, очень странно. Уверяю вас, мистер Питт, это неправда. Я в своей жизни еще ни разу не брал деньги в долг. – Его голос, обычно весьма приятный, теперь звучал резко. – В этом не было необходимости. Я более чем обеспечен и мог бы вам это доказать, если бы мне захотелось, но я предпочитаю не делать свои финансовые дела достоянием общественности. Не вижу причины отступать от этого правила и сейчас – только потому, что вам попался ростовщик с извращенным чувством юмора.
Он несколько отступил назад, прямо глядя в лицо Питту.
– Возвращайтесь к мистеру Уимсу; скажите ему, что мне очень не нравится то, как он обращается с моим именем, и посоветуйте ему впредь говорить правду, или это плохо для него кончится. Я могу привлечь его к ответственности за попытку намеренно опорочить репутацию честного человека.
– Вы никогда не встречались с мистером Уимсом?
– Нет, сэр. – Голос судьи стал еще более резким; Карсуэлл начинал терять терпение и, похоже, более не испытывал прежней тревоги. – Мне кажется, я выразился достаточно ясно. Если это все, что вы хотели мне сказать, я попрошу вас дать мне возможность использовать остаток моего перерыва для отдыха. Мне надо собраться с мыслями, выпить чего‑нибудь прохладительного…
Питт внимательно следил за лицом судьи, но увидел на нем лишь вполне справедливый гнев человека, чье время столь беспардонно использовали для того, чтобы бросить тень на его доброе имя.
– Мистер Уимс умер, – тихо сказал Питт. – Его убили неделю назад.
– О! – Карсуэлл был ошеломлен, но не испугался. – Прошу извинить меня, я не хотел говорить плохо об умершем. Но, боюсь, я ничем не могу вам помочь. Я также не знаю, каким образом и почему в его записях оказалось мое имя. По‑моему, это сделано с умыслом. – Он нахмурился, и в его голосе снова зазвучала тревога. – Возможно, это какой‑то заговор, мистер Питт? Вы говорили о ком‑то, кто лжет. Сначала вы спросили, где я был, а теперь объявляете, что убит ростовщик. Вы считаете, что подозреваемый мог быть в это время в моем обществе?
Питт улыбнулся, но это была невеселая улыбка.
– Я, как и вы, предпочитаю не разглашать мои маленькие секреты, сэр. – Он постарался, чтобы это не прозвучало слишком невежливо. – Благодарю вас, что вы уделили мне столько вашего времени. Я сам найду дорогу. До свидания, мистер Карсуэлл.
– До свидания, – ответил судья, глядя на удаляющегося Питта. Голос его был тих, словно он о чем‑то задумался.
С друзьями и коллегами Карсуэлла не было смысла беседовать. Это привело бы лишь к широкой огласке того, что полиция расспрашивает о судье. Сам же он решит, что его подозревают в убийстве Уимса. Карсуэлл был слишком искушен в таких делах, чтобы поверить, будто у Питта есть другая причина тратить на него свое время. Это, безусловно, насторожит судью и едва ли поможет Томасу. Надеяться на то, что кто‑то из друзей судьи обмолвится о чем‑то полезном для инспектора, не приходилось.
Итак, оставалась кропотливая и скучная слежка – день за днем, если понадобится, – чтобы изучить распорядок дня судьи, узнать, на что он тратит деньги, полученные от Уимса; выведать, наконец, ту тайну, из‑за которой судью шантажировали, – или же убедиться в том, что ничего подобного нет и в помине. Последнее означало бы, что Карсуэлл знает об опасности и достаточно умен, чтобы скрывать свои слабости и пороки, – или же, наоборот, придется убедиться, что их у него нет. В таком случае Питт все равно должен будет выяснить, почему имя судьи значится в списке Уимса.
Томас был занят днем и ночью в течение недели. Карсуэлл весь день находился в суде, разве что в полдень отлучался на ланч. Питт, разумеется, не мог находиться в здании суда и проверять, с кем встречается судья. Он не хотел, чтобы тот заметил, что за ним следят, – это насторожило бы его и осложнило наблюдение.
Инспектор терпеть не мог, когда кто‑то или что‑то определяло за него его часы и место работы. Это было неприятным ограничением его свободы, от чего он счастливо избавился, получив повышение. Право самому решать, что делать, без докладов начальству, было теперь одним из завидных преимуществ его нового положения полицейского детектива. В душе Томас посмеивался над собой за то, что такая малость могла так угнетать его, и порой осуждал себя за это.
Карсуэлл, Урбан и Латимер были главными подозреваемыми, если исключить Байэма, о чем Питт пока старался не думать. Ему также ужасно не хотелось, чтобы подозрение пало на кого‑либо из главного списка должников – на бедняков, доведенных до отчаяния голодом и горем, будь это женщины или мужчины. Если убийца окажется среди них, Питту нелегко будет удержаться от соблазна добиться, чтобы дело объявили закрытым. Ему не хотелось потом страдать от угрызений совести. Свое решение он мог бы оправдать состраданием и гневом против тех, кто наживается на горе других, отнимает у людей надежду, достоинство и оставляет лишь право выбора между смертью и голодом для себя и своих детей, а это ведет к насилию. Если заставить человека выбирать между физической гибелью и гибелью души, как можно обвинять его в том, что он сделал неправильный выбор?
Вот о чем думал Питт, сунув руки в карманы и низко опустив голову, поджидая, когда по окончании рабочего дня судья Карсуэлл покинет здание суда. Летом трудно следить за человеком. День длинный, темнеет поздно, часов в десять или еще позднее, погода жаркая, поэтому нелепо надвигать шляпу на нос и поднимать воротник сюртука. Летом трудно скрываться в тени. Туманы в это время года не так часты, да и дожди тоже, когда можно ускорить шаг и нагнуть пониже голову. Высокий рост тоже был помехой – Питт обычно на голову возвышался над толпой прохожих. Если бы Карсуэлл догадался, что за ним следят, ему ничего не стоило бы уличить инспектора.
Когда судья вышел, Питт без труда следил за ним до самой Керзон‑стрит, где остался ждать до тех пор, пока не пришел час ужина. Тогда он решил, что Карсуэлл уже не покинет дом. С облегчением вздохнув и поежившись, инспектор вышел на перекресток, чтобы поймать кэб и отправиться домой, в Блумсбери.
И только ночью, лежа в постели и прислушиваясь к легкому дыханию Шарлотты, чувствуя тепло ее тела, Томас вдруг с чувством вины понял, что Карсуэлл вполне может покинуть дом, когда все уснут. Подлые дела совершаются под покровом ночи, когда никто не видит и никому ничего не надо объяснять. Именно в это время Карсуэлл мог нанести визит ростовщику – не вечером, а в полночь, в короткую летнюю ночь, длящуюся всего пять или шесть часов.
Сейчас уже поздно, но завтра Томас пойдет в полицейский участок в Кларкенуэлле и попросит по крайней мере еще одного человека себе в помощь. За Карсуэллом надо установить наблюдение и днем и ночью.
Питт повернулся и обнял спящую Шарлотту, легонько коснувшись ее теплого плеча и волос, пахнущих лавандовой водой, которую она так любила. Шарлотта пошевелилась во сне и придвинулась поближе к мужу.

Иннес продолжал вести опросы должников из первого списка Уимса. В маленькой комнатушке в кларкенуэллском участке он рассказал Питту о семи должниках, доведенных до полного отчаяния и не имеющих уже не только заклада, даже самого ерундового, но и крошки хлеба, гроша, чтобы заплатить за квартиру и одежду, кроме той, что была на них. Сержант запомнил их впалые воспаленные глаза, полные отчаяния и гнева. Никто из этой семерки не смог найти свидетелей, которые могли бы подтвердить, где каждый из них был в то время, когда убили Уимса. Иннес назвал Питту их имена, испытывая огромное огорчение. Он даже не скрывал того, что искренне хочет, чтобы виновником оказался кто‑нибудь из «господ». Сержант стоял в комнатке, которую выделили в участке Питту, вытянувшись перед инспектором, распрямив плечи и с вызовом глядя на Томаса.
Никто из них не пытался выразить свое понимание ситуации словами. Их чувства были слишком глубоки и личны – и сожаление, что они не могут ничем помочь несчастным, и страх, что кого‑то из них придется арестовать, судить и повесить.
– Нам придется следить за мистером Карсуэллом, – заключил Питт ровным голосом, глядя куда‑то мимо сержанта. – Для этого нужен еще один помощник. Вы можете позаботиться об этом?
– Зачем судье было брать деньги у такой свиньи, как Уимс, сэр? – Иннес произнес это, не меняя своей напряженной позы. – Какой был в этом смысл?
– Он, возможно, не делал этого, – согласился Питт. – Думаю, его просто шантажировали.
– Как вашего джентльмена? – прямо спросил сержант, глядя на инспектора.
– Да, – так же прямо ответил Томас. – Но здесь нет состава преступления. Это была ошибка. Влюбившаяся в него женщина покончила с собой. Это могло грозить скандалом, неприятным для семьи.
– Не похоже, судя по всему, – сердито буркнул Иннес. Он продолжал стоять у стола. Питт тоже стоял, опершись рукой о спинку стула.
– Согласен. Поэтому я думаю, что он не убивал Уимса. Да и терял он не так уж много. Возможно, это сделал Карсуэлл.
– Я организую слежку за ним. – Сержант чуть расслабился. – Когда вы хотите заниматься этим, сэр? Или, может, послать сразу двух парней?
– Нет, одного хватит, – заверил Питт. – Днем я сам буду за ним следить, все равно мне больше делать нечего.
Иннес на мгновение забыл о субординации.
– А ваш этот джентльмен? Хотя он не очень боялся скандала, потому что платил Уимсу, но ему могло надоесть все это, и он решил избавиться от процентщика. К тому же тот мог от жадности все время набивать цену…
– Я думал об этом, – ответил Томас ровным голосом, не то чтобы холодно, но чеканя слова. – И займусь этим, когда будут исключены другие возможности.
Иннес открыл было рот, чтобы извиниться, но заговорила гордость, а может, и чувство достоинства и желание сохранить какое‑то партнерство в этом деле. Он промолчал.
– Тогда займемся должниками из второго списка, – продолжил Питт. – Мистер Урбан и мистер Латимер.
– Я могу начать хоть сейчас, – охотно предложил сержант.
– Нет, – быстро возразил Питт и, увидев изменившееся выражение лица сержанта, поспешил объ‑яснить: – Не следует торопиться – во всяком случае, с Урбаном. Как‑никак, коллега.
– Чей коллега? – не понял он.
– Наш, Иннес, – резко сказал Питт. – Он полицейский.
Лицо сержанта могло бы показаться комичным, если бы его удивление не было искренним. В его голове пронеслись дикие мысли и предположения, отразившиеся на его выразительном лице, – долги, карточная игра, шантаж, мошенничество.
– А‑а, – наконец промолвил Иннес. – Понимаю. Да, сэр, вы правы. Мы начнем с мистера Карсуэлла. Я позабочусь, чтобы с него глаз не спускали.
Сказав это, он повернулся кругом и вышел из комнаты, оставив Питта одного.
Последующие четыре дня Томас неотступно следовал за Карсуэллом, когда тот шел из суда домой; провожал его то в Кенсингтон, то в Челси и Белгравию на ужин с друзьями или в клуб, где Питту приходилось околачиваться на улице поблизости. Он не знал, что судья делает в клубе – играет ли в карты, проигрывает или выигрывает, кому он остается должен, с кем ведет беседы. Это было похоже на напрасную трату времени: Питт не имел права зайти в клуб и потребовать от судьи ответа.
Он следовал за Карсуэллом к его портному, который приветствовал того шумно и дружелюбно, а не сдержанно, как встречают тех, кто не оплачивает свои заказы. Наоборот, портной широко улыбался, провожая судью до крыльца и прощаясь с ним.
Лишь только на пятый день, когда Питт уже отчаялся, Карсуэлл наконец сделал что‑то, что не могло не заинтересовать Питта. В самом посещении судьей магазина и даже в его покупках не было ничего особенного. Кокетливая шляпка в розовой картонке, кружевной зонтик, завернутый в шелковую бумагу, – во всем этом не было ничего необычного для мужа и отца четырех дочерей, три из которых не замужем. Но странным показалось то, как, выйдя из магазина, Карсуэлл поспешил по тротуару, опустив голову и искоса с опаской бросая взгляды по сторонам. Заметив кого‑то, кто показался ему знакомым, он еще ниже натянул на лоб шляпу и поспешил на другую сторону улицы, чуть не угодив под колеса экипажа и чудом избежав конских копыт, напугав лошадь и седока. Тот громко выругался – ведь он чуть не убил человека.
И в этот момент Питт потерял судью из виду. Лоб инспектора покрылся испариной. Бросившись через мостовую, Томас стал пробираться через скопление экипажей на другую сторону. Не тут‑то было. Перед ним проехала бочка пивовара, запряженная тяжеловозами с лентами в гривах, за нею последовала четырехместная закрытая карета. Наконец Питт достиг середины мостовой, но пришлось пропустить открытое ландо с нарядными дамами, а за ним – коляску, едущую в противоположную сторону; лишь после этого он смог благополучно смешаться с толпой на тротуаре. Карсуэлла нигде не было видно. Питт, извинившись, быстро обогнал трех джентльменов и наконец увидел судью, собиравшегося сесть в кэб.
Томас тут же махнул проезжавшему мимо экипажу.
– Следуйте за этим кэбом, – велел он.
– Что? – подозрительно воззрился, повернувшись к нему, возница.
– Я – полицейский. Детектив. Следуйте за кэбом.
– Детектив? – оживившись, с интересом переспросил возница.
– Трогайте, – поторопил его Питт уже в отчаянии. – Вы потеряете его.
– Не потеряю! – воскликнул кэмбен, мгновенно с энтузиазмом включаясь в игру. – От меня в Лондоне еще никто не уходил.
Понукая лошадь и обгоняя один за другим экипажи, он направил кэб вслед за экипажем судьи в восточную часть Лондона, где находилась Керзон‑стрит. Однако вскоре маршрут изменился. Что‑то подсказывало Питту, что сегодня он узнает о судье Карсуэлле нечто не совсем предсказуемое и отнюдь не невинное.
Он сидел, выпрямившись и глядя не только вперед, но и по сторонам. Кэб минул Вестминстерский мост и свернул на юг, в район Ламбета.
На Вестминстер‑бридж‑роуд предзакатное солнце освещало прогуливающиеся пары. Женщины были одеты в легкие платья нежных тонов. Жара спала. Питт гадал, кому предназначались подарки, купленные Карсуэллом. Замужней ли дочери, которую он видел на фотографии в доме судьи? Она могла жить в южном районе через реку. Но Карсуэлл поехал бы к ней позднее, с женой и в собственном экипаже, а не один в кэбе.
Оба экипажа свернули на Кенсингтон‑роуд, где тоже было много прогуливающихся в открытых экипажах лондонцев. Торговцы едой заполнили тротуары, расхваливая пирожки, жареных угрей, мятную воду, фруктовый шербет и бутерброды. Цветочницы предлагали букетики цветов и такие мелочи, как спички, мешочки с душистой лавандой, маленькие куклы. Играл шарманщик, и звуки шарманки на предвечерней улице неожиданно смягчили яркость и грубость толпы на торговой улице, грохот колес по мостовой и цокот копыт.
Кэб остановился, возница доверительно нагнулся к Питту.
– Ваш пассажир вышел, сэр, – сказал он тихо. – Он в кофейне левее от нас.
– Спасибо. – Томас выбрался из кэба и расплатился с возницей. – Большое спасибо.
– Кто он? – спросил возница. – Убийца?
– Не знаю, – честно признался инспектор.
Кэб, нанятый Карсуэллом, уже уехал. Следовательно, судья намеревался пробыть в кофейне какое‑то время.
– Еще раз благодарю, – повторил Питт и отпустил крайне огорченного и разочарованного возницу. Тот неохотно тронулся, все еще оглядываясь на полицейского и надеясь увидеть что‑либо интересное.
Томас, улыбаясь, расстегнул сюртук и совсем снял галстук, а затем вошел в кофейню.
Здесь было тепло, даже немного душно и шумно. Слышался стук чашек и шелест шелковых юбок дам; пахло свежим кофе, пирожными и сахарным сиропом. Стены были увешаны яркими театральными афишами, временами слышались громкие взрывы смеха.
В правом углу за столиком Эдисона Карсуэлла радостно приветствовала стройная миловидная девушка с пышно взбитыми русыми с медным отливом волосами, завитки которых на стройной шее были творением самой природы, а не рук кокетки. Несмотря на юность, в лице девушки был характер, она была оживлена, ее широко открытые чистые глаза сияли. Питт решил, что ей было чуть более двадцати лет.
Карсуэлл смотрел на нее, чуть сдерживая улыбку. Вручая ей подарки, он как бы сам предвкушал ее радость – об этом говорил его взгляд, устремленный на нее. Девушка тут же быстрыми пальцами принялась снимать оберточную бумагу с зонта, бросая на Карсуэлла счастливые взгляды, и когда наконец последние остатки бумаги оказались на полу, она с нескрываемым восторгом посмотрела на зонтик в руках, а затем на шляпку в коробке и потянулась за ней.
Невольно коснувшись ее руки, Карсуэлл словно хотел удержать ее от того, чтобы она тут же не примерила шляпку. Девушка, покраснев, улыбнулась, осознав свою неосторожность, и опустила руку.
Томаса поразила необыкновенная нежность на лице Карсуэлла, и он на мгновение почувствовал себя не детективом при исполнении обязанностей, а тем, кто подглядывает в замочные скважины.
Питт продолжал наблюдать за ними еще с полчаса. Они сидели, сблизив головы через стол. Покупки лежали на полу, у ног девушки. Они то разговаривали серьезно, то негромко смеялись. В манерах девушки не было ни кокетства, ни наигранности. Общение двух людей, хорошо знающих один другого и испытывающих взаимную привязанность. У них, казалось, было много общего, они понимали друг друга и дорожили этим пониманием.
Когда Карсуэлл поднялся и, попрощавшись с девушкой, ушел, Питт не последовал за ним. Он поспешил отвернуться, чтобы тот случайно не бросил взгляд в его сторону. Но судья не глядел ни направо, ни налево; он все еще улыбался, легким шагом выходя на улицу. Томас, расплатившись, тоже вышел и проводил взглядом Карсуэлла, направившегося к Вестминстерскому мосту, где, видимо, рассчитывал найти кэб, чтобы вернуться домой. К тому времени, очевидно, его походка потеряет свою легкость, а с лица сойдет мечтательная улыбка.
Спустя несколько минут покинула кофейню и девушка. Питт поджидал ее на тротуаре. Она не стала искать кэб, а пошла по тротуару, прижимая к себе подарки. Девушка шла быстрым легким шагом и временами, казалось, была готова даже подпрыгнуть от радости, если бы не боялась привлечь внимание.
Вскоре девушка перешла через улицу и, минуя шарманщика, дала ему монетку. Тот сказал ей что‑то веселое, почтительно приложив палец к шляпе, словно знал девушку, и его шарманка заиграла еще громче. Девушка свернула на Сен‑Олбанс‑стрит и вскоре остановилась перед домом номер 16. Вынув из сумочки ключ, она отперла дверь и вошла внутрь.
Питт остался стоять на тротуаре, разглядывая дом, ничем не примечательный – самый обыкновенный, небольшой, узкий по фасаду, без палисадника, во всяком случае со стороны улицы, достаточно респектабельный на вид, даже если в нем нет слуг, отвечающих на звонок. В таких домах живут мелкие клерки, торговцы, служащие банков или же содержанки достаточно обеспеченных людей, могущих себе это позволить.
Почему в таком случае свои свидания Карсуэлл назначает не здесь, а в других местах, где можно лишь беседовать и в крайнем случае держаться за руки?
Бесспорным ответом могло быть то обстоятельство, что девушка живет не одна. Она или замужем, хотя кольца на ее руке не было, или живет с родителями, братом или сестрой.
Питт повернулся и зашагал обратно на Кенсингтон‑роуд. Ему ничего не стоило придумать банальную историю и выведать у владельца лавки на углу, что бедняжка миссис Хиллард прикована недугом к постели и в доме номер 16 с нею живут мисс Феофания Хиллард и ее брат мистер Джеймс, очень воспитанные молодые люди, аккуратно платящие по всем счетам. С ними никогда не было никаких неприятностей.
Питт поблагодарил разговорчивого лавочника и ушел с тяжелым чувством на душе. Он пошел пешком по направлению к мосту, чтобы взять там кэб и отправиться домой. Но, даже увидев пустой экипаж, Томас не остановил его и продолжал идти. Он ждал, когда наконец в нем улягутся вспыхнувшие гнев и разочарование, а пешеходная прогулка поможет этому. Все, что он узнал, могло грозить трагедией: немолодой респектабельный мужчина, женатый и имеющий взрослых дочерей, решается завоевать благосклонность юной и красивой девушки дорогими подарками. Он предпринимает рискованные поездки в другой конец Лондона, чтобы преподнести их своей избраннице, к которой питает искренние чувства. Гораздо меньшим проступком считалось бы посещение борделя. В этом случае от людей можно было ожидать большего понимания, и едва ли кто‑нибудь стал бы грозить шантажом за это; тем более вряд ли это привело бы к убийству. Кроме того, Феофания Хиллард не похожа на такую девушку, а шляпка и зонт обычно не те подарки, которые дарят за полученные или обещанные услады. Это скорее знак искренней привязанности. Но если всё так, то зачем такие предосторожности, зачем так далеко ехать, пугаясь случайно замеченных знакомых? Ведь Карсуэлл чуть не попал под экипаж, скрываясь от него. И почему местом свидания стала кофейня на Кенсингтон‑роуд, куда запросто мог зайти ее брат? Возможно, он тоже не знает о связи своей сестры и настроен решительно против нее?
Во сколько обходится эта связь Карсуэллу? Часто ли он делает подарки девушке или лишь изредка? Кажется, она не была слишком удивлена, подумал Питт, припоминая ее реакцию. Если бы он, Томас, сделал такой подарок своей жене, она удивилась бы гораздо больше. Питт представил себе лицо Шарлотты, если бы он вдруг так раскошелился. Она бы вскрикнула от удивления и обязательно примерила бы обновку, прошлась бы перед ним, покружилась – и глаза ее сияли бы, а в голосе звучала радость… У Томаса защемило сердце. Ему вдруг захотелось сделать ей такой подарок, экстравагантный, возможно, и совершенно ей не нужный – просто красивая вещица, приятная женщине и так идущая ей. Должен же он когда‑нибудь поднакопить денег, от чего‑то отказаться, на чем‑то сэкономить…
Питт прекрасно понимал Эдисона Карсуэлла, особенно если такое случилось в первый раз. Но это явно было не так. Феофания Хиллард не впервые получала подарки от судьи, а тот, начав, уже не мог остановиться, чего бы это ему ни стоило.
Неужели это так? Неужели, чтобы делать девушке подарки, он залезал в долги? Разве Карсуэлл признается в этом?
Или дело обстоит еще хуже? Допустим, Уимс тоже шантажировал его, а он не выдержал этого и, доведенный до отчаяния, решился на насилие… Но неужели же врожденное чувство справедливости подсказало Карсуэллу зарядить ружье золотыми монетами и снести обидчику полголовы?
Был ли он с Феофанией Хиллард в тот самый вечер, о котором наотрез отказался говорить, – или все же в Кларкенуэлле, на Сайрус‑стрит?
Утром следующего дня Питт решил пораньше отправиться в суд, чтобы поговорить с судьей в первый же перерыв после заседания. Он боялся этой встречи, но она была неизбежна. Томас должен был дать Карсуэллу возможность одуматься и рассказать, где он был в вечер, когда был убит Уимс, и какие у него отношения с Феофанией Хиллард. Возможно, его ответ снимет с него все подозрения и докажет, что он не убивал Уимса…
Первым сегодня слушалось дело о растрате клерком небольшой суммы казенных денег. Как полагала защита, растрата могла произойти в результате халатности или ошибки. Вполне возможно, подумал Питт, глядя на бледное интеллигентное лицо обвиняемого, но скорее всего, он позаимствовал эту сумму, чтобы оплатить счета, и таким образом встал на опасный путь преступления. Или, как образно выразился прокурор, попробовал ногой воду, прежде чем вступить в нее. Судья Карсуэлл придерживался этого мнения и приговорил клерка к небольшому сроку тюремного заключения. Признание его виновным в краже не оставляло подсудимому иной альтернативы. Питт посчитал это решение судьи справедливым и не очень суровым.
Следующее слушание было для Томаса сюрпризом. Он узнал имя обвиняемого еще до того, как увидел плотную фигуру и разгневанное лицо Горацио Осмара. Рядом с ним стояла светловолосая толстушка Бьюла Джайлс, чисто умытая и чрезвычайно скромная, и тем не менее тоже обвиняемая.
Судебный исполнитель зачитал обвинение – недостойное поведение в общественном месте, с указанием для пущей убедительности места и времени. Такое уточнение еще больше приземлило этот мелкий и незначительный проступок.
Горацио Осмар стоял очень прямо, слегка покачиваясь с носков на пятки. Он был в безукоризненном сюртуке, немного, правда, косо сидящем на одном плече, словно он опять сражался со стражами порядка и едва вырвался из их лап. Лицо его было красным, бесформенный нос блестел, бакенбарды обиженно топорщились, а глаза, полные гнева, с вызовом ловили взгляды окружающих.
Мисс Джайлс стояла неподвижно, опустив очи долу; ее платье на сей раз было застегнуто на все пуговицы, а не так, как в тот раз, когда Питт впервые увидел ее в участке, и более скромного, голубовато‑серого цвета, даже кажущегося зеленым. Лучше и красивее платья трудно было придумать.
Адвокат требовал для обоих полного оправдания.
Питт подался вперед, чувствуя странную тревогу. Как‑никак, это был королевский адвокат, один из касты избранных юристов, занимающихся только очень важными делами. Что он делает в обычном городском суде, защищая человека, недостойно ведшего себя в парке? Разумеется, Осмару хочется, чтобы его признали невиновным, но все факты против него, а участие в этом известного адвоката лишь привлечет внимание прессы к случаю, который мог бы пройти незамеченным.
Первым для дачи показаний был вызван крайне смущенный молодой констебль Кромби, который, присягнув, назвал себя и свой чин и рассказал, как они с констеблем Алардайсом дежурили в парке в такой‑то день и в такое‑то время.
– Что же вы видели, констебль Кромби? – спросил обвинитель, вопросительно подняв кустистые брови.
Кромби стоял навытяжку.
– Я видел обвиняемых, сидящих на скамье в обнимку друг с другом.
– Что же они делали, констебль?
Осмар так гневно фыркнул, что это разнеслось по всему залу.
Кромби сглотнул слюну.
– Трудно рассказать, сэр. Похоже было, что они дрались, но это не было дракой. Они раскачивались из стороны в сторону… – Он остановился, лицо его залила краска смущения.
– И что же вы сделали, констебль? – настаивал обвинитель с тоскливым видом, словно это почти не интересовало его.
– Констебль Алардайс и я подошли к ним, сэр, – ответил Кромби. – Но когда мы подошли, джентльмен поднялся и стал оправлять свою одежду, сэр…
Осмар снова громко хмыкнул, заслужив от судьи Карсуэлла грозный взгляд. В зале послышался ропот.
– Оправлять одежду? – переспросил обвинитель. – Уточните, констебль.
Лицо Кромби стало багровым. Он смотрел перед собой, в какую‑то одну точку на дальней стене, обшитой деревянными панелями.
– Брюки его были расстегнуты, сэр, сорочка спереди в беспорядке. Он стал снова заправлять ее в брюки, а потом застегнул их, сэр.
– А юная леди, констебль? – играя своим красивым голосом, нарушил наступившую тишину обвинитель.
Кромби закрыл глаза.
– Она застегивала блузку, сэр… – Он поднял руку и положил ее на то место, где и у него могла быть грудь, будь он женщиной. Но полицейский был мужчиной, молодым и неженатым.
– Вы хотите сказать, что леди была в неприличном виде, констебль?
Адвокат встал во весь рост, в зале послышалось движение, свидетельствующее о пробудившемся у публики интересе к тому, что будет дальше. Осмар улыбался.
– Господин судья, обвинитель задает свидетелю наводящие вопросы, – заявил адвокат с легкой укоризной в голосе. – Свидетель не говорил, что мисс Джайлс была в неприличном виде, – он всего лишь сказал, что она застегивала блузку.
– Я прошу моего ученого коллегу извинить меня, – с сарказмом произнес обвинитель. – Констебль, как бы вы описали состояние одежды мисс Джайлс?
– Видите ли, сэр… – Кромби посмотрел на судью Карсуэлла, не зная, можно ли говорить о том, о чем его просят. Лицо его горело от стыда.
Осмар заерзал на стуле от злорадства и удовлетворения. На лице обвинителя была недобрая усмешка.
– Констебль, состояние ее одежды смутило вас?
– Да, сэр, смутило.
Бьюла Джайлс издала какой‑то странный звук, похожий на презрительное фырканье.
Королевский адвокат снова вскочил.
– Ваша честь, это не относится к делу.
– Нет, относится, – настаивал обвинитель, продолжая ухмыляться. – Констебль Кромби – это часть публики, и его реакция указывает на то, как может отнестись к подобной сцене любой прохожий, увидевший мужчину и женщину в интимных отношениях на скамейке в парке.
– Ваша честь, это еще надо доказать! – изобразил негодование адвокат. – Можно также попросить уточнения относительно чрезмерной впечатлительности констебля Кромби. Его нельзя считать беспристрастным свидетелем. Да и само утверждение обвинителя нуждается в доказательствах.
Карсуэлл посмотрел на обвинителя.
– У вас все, мистер Клайд? Если все, то этого недостаточно.
– Нет, сэр, есть еще показания констебля Алардайса.
– Тогда вызовите его.
Кромби покинул свидетельское место, которое тут же занял Алардайс. Он был старше Кромби года на три или четыре – и женат. Он не выглядел таким растерянным, как его младший коллега, и адвокат это сразу понял. Он ни разу не прервал его, когда Алардайс стал давать показания, и выслушал все, что тот рассказал о сопротивлении Осмара при аресте, его грубых словах и выражениях, недостойных джентльмена, и о том, в каком виде он и мисс Джайлс были доставлены в полицию.
Адвокат начал защиту, вызвав свидетелем самого Горацио Осмара. Тот одернул сюртук, повертел шеей, как бы поправляя воротничок, затем какое‑то мгновение пристально смотрел в лицо судье Карсуэллу и наконец повернулся к обвинителю, приготовившись отвечать на его вопросы.
– Не дадите ли вы суду свое изложение сути этого неприятного происшествия, мистер Осмар? – вежливо предложил ему обвинитель.
Питт с интересом следил за обвиняемым, гадая, как тому удастся представить эту историю в респектабельном виде. Все, что произошло, было глупо и неприглядно, но Осмар ни за что не согласится с этим. Проще всего для него было бы признать себя виновным и отделаться штрафом. От судьи он получил бы не более чем порицание, а столь ничтожная сумма штрафа была бы вполне ему по карману. Тот, кто надоумил его нанять королевского адвоката, дал ему чертовски плохой совет – или же был заинтересован в его позоре.
Однако Осмар распрямил плечи и с вызовом посмотрел в зал. Все моментально притихли, но отнюдь не из уважения к нему, а скорее от нетерпения услышать всё и не пропустить ни слова.
Осмар прокашлялся, хмыкнул, его бакенбарды воинственно ощетинились.
– Разумеется, сэр, – начал он. – Я обязательно расскажу суду все, как было. Прогуливаясь по парку, я встретил мисс Джайлс, молодую леди, с которой имел честь быть знакомым. Я поздоровался с ней и справился о ее самочувствии. Она ответила, что чувствует себя прекрасно.
Обвинитель нервно заерзал на своем стуле, и Карсуэлл бросил в его сторону сердитый взгляд.
– Продолжайте, мистер Осмар, – сказал он свидетелю с деланой улыбкой.
– Благодарю, ваша честь, я продолжу. – Тот злобно посмотрел на обвинителя и поправил галстук.
В зале послышался шум и смешок.
– Я также справился у нее, как и положено, о здоровье ее семьи, о чем она стала мне подробно рассказывать. Я предложил ей сесть на скамью, которая была недалеко на аллее. Она согласилась, сказав, что это неплохая мысль. Мы сели, и тут появились два констебля.
– Между вами и мисс Джайлс возникла потасовка?
– Конечно нет! – негодующе фыркнул Осмар, всем своим существом выражая негодование по поводу столь абсурдного предположения. – Я расспрашивал ее о племяннике, она хотела показать мне его детскую фотографию, которую носила в медальоне на груди, и попыталась достать медальон, но он был очень маленький, и она никак не могла его извлечь… – Он бросил взгляд в зал. – Я попытался помочь ей, что было вполне естественно…
Питт по достоинству оценил как изворотливость Осмара, так и «достоверность» его выдумки. Если в первом случае он поставил бы ему высокий балл за богатое воображение, то во втором – самый низкий за откровенное вранье. Томас бросил взгляд на судью, чтобы проверить, как тот реагирует на эту свежесфабрикованную ложь, и был поражен выражением неподдельной серьезности на лице Карсуэлла.
– Не вижу ничего предосудительного в этом поведении, – изрек судья, вскинув брови и раздраженно посмотрев на обвинителя.
Тот был ошеломлен, сбит с толку, но поостерегся делать какие‑либо заявления в этот момент, все хорошо понимая. Он лишь откинулся на спинку стула и прикусил губу.
– Была ли ваша одежда в беспорядке, сэр? – продолжал задавать вопросы адвокат.
– Конечно нет! – высокомерно возразил Осмар. – Я, правда, не особенно аккуратный человек, как вы могли заметить… – В зале раздался смешок. – Я искал в своих карманах записку, которую куда‑то засунул, – продолжал он. – Возможно, я спешил, был небрежен в движениях, и в этот момент меня увидели полицейские. Я просто мог показаться им несколько небрежно одетым, но это не преступление, а если и так, то преступление против хорошего вкуса.
На лице обвинителя было выражение презрительности и недоверия, адвокат улыбался, Бьюла Джайлс старалась сохранить серьезное лицо, что давалось ей с трудом. Впервые судье Карсуэллу стало не по себе.
– Вы объяснили все это констеблям, мистер Осмар? – спросил адвокат, многозначительно округлив глаза.
– Я пытался. – Обвиняемый принял обиженный вид. – Я сказал им, кто я, сэр. – Тут он еще больше распрямил плечи и вскинул подбородок. – Меня достаточно знают в определенных кругах, у меня репутация и многолетняя служба моей королеве и стране…
– Конечно, – быстро согласился адвокат. – Но полицейские не стали вас слушать?
– Не дали сказать ни единого слова, – пожаловался Осмар. – Они были очень грубы со мной, что уже само по себе недопустимо. Но больше всего я не могу простить им возмутительного обращения с мисс Джайлс, молодой женщиной из порядочной семьи с безукоризненной репутацией…
В зале раздался шум. Мисс Бьюла Джайлс покраснела, а лицо Осмара потемнело от злости.
– Простите меня, мистер Осмар, – обратился к нему с еле заметной улыбкой адвокат. – Мы должны верить вам на слово, что все… было именно так, но это противоречит свидетельствам констеблей Кромби и Алардайса.
– Ха! – хмыкнул Осмар, голос его осекся, щеки надулись. – То, что они говорят, сэр, – неправда. Был еще один свидетель, человек, находившийся от нас на некотором расстоянии. Он все видел – даже заметил, как я в полном расстройстве, когда меня арестовали, оставил на скамье свой портфель. Он взял его и спустя какое‑то время принес в полицию, чтобы передать его мне.
Казалось, зал затаил дыхание, так стало тихо.
– Следовательно, он был от вас достаточно близко и все видел? – изобразил удивление адвокат. – Почему же полиция не привлекла его в качестве свидетеля?
Осмар изобразил оскорбленную невинность, широко открыв маленькие заплывшие глазки.
– Я не могу ответить на этот вопрос, сэр, – лишь также выразить свое недоумение. Будет лучше, если сама полиция ответит на него.
– Если она сможет, – елейным голосом промолвил адвокат и повернулся к судье. – Ваша честь, я позволю себе с вашего разрешения заметить, что полиция небрежно выполнила свои обязанности. Она не вызвала в суд свидетеля, который мог бы внести ясность и снять обвинение с моего клиента. Теперь мы не можем вызвать его в суд, ибо не знаем ни его имени, ни того, где он проживает. Поэтому я вношу ходатайство, ваша честь, о закрытии этого дела и снятии с моего клиента всех обвинений.
Констебль Кромби резко обернулся и уставился в смятении на Алардайса. Обвинитель привстал на стуле, но судья Карсуэлл повелительным жестом остановил всех.
– Ваше ходатайство, мистер Грин, удовлетворяется. Дело считается закрытым. – Судья ударил молотком по столу, объявив этим конец судебного заседания.
Питт был потрясен. Суд даже не заслушал Бьюлу Джайлс, не дал возможности допросить ее, а ведь она – главный свидетель. Странное заседание… Разу‑меется, дело пустячное, никто не пострадал, никого не обкрали – всего лишь нарушение порядка, не причинившее кому‑либо неприятностей, поскольку никого вокруг не было. Но дело не в этом. Полиция была поставлена в глупейшее положение и практически лишена права действовать, а Осмару тем временем удалось пренебречь законом.
А хуже всего, подумал Питт, было необъяснимое поведение судьи. Удовлетворена была лишь публика в зале, и не потому, что она сочувствовала обвиняемому, а потому, что неожиданно удалось по‑настоящему развлечься и позабавиться.
Покидая зал суда, Томас прошел мимо двух расстроенных констеблей. Поймав взгляд Кромби, он как бы выразил ему свое молчаливое понимание и сочувствие. Никто из них не знал причины такого странного поведения судьи, но оба испытывали одинаковые чувства.
По коридору прошествовал королевский адвокат; фалды его сюртука триумфально разлетались, на лице застыло выражение глубокой сосредоточенности, однако не было того удовлетворения победы, которым сияло его лицо в зале заседаний. То ли его грызли сомнения, то ли он уже думал о следующем процессе. Горацио Осмара не было видно, как и красотки Бьюлы Джайлс.
Питту пришлось провести в коридорах суда еще по меньшей мере полчаса, пока наконец судья не уединился на перерыв в свои комнаты и инспектор смог с ним поговорить.
– Я слушаю вас, мистер Питт. – Карсуэлл поднял глаза на Томаса, на его лице была легкая гримаса раздражения. Видимо, он считал, что они уже все обговорили в их первое свидание, и не был расположен все начинать сначала. – Попрошу вас быть кратким. У меня много дел, и они ждут меня.
– Я буду краток, – очень тихо пообещал Питт. Он не хотел говорить с судьей так , но это было неизбежно. – Вы уверены, что вам не следует сказать мне, где вы были в тот вечер, когда убили Уимса?
Лицо судьи потемнело, в голосе появились резкие нотки.
– Абсолютно уверен. Мне не в чем отчитываться перед вами, сэр. Я не знаю этого человека и никогда не имел с ним дела. Мне неизвестно, кто его убил, и меня это может интересовать лишь в рамках моих профессиональных обязанностей. Вот все, что я могу вам сказать. Пожалуйста, занимайтесь своими делами, а мне предоставьте возможность заниматься моими.
– Уимс также занимался шантажом. – Питт стоял перед судьей, не двигаясь.
– Неужели? Очень неприятно. – На лице судьи появилась легкая гримаса брезгливости, однако никакого страха или тревоги Томас не заметил. – В таком случае я сожалею о его смерти еще меньше, – ядовито добавил он. – Но я его не знаю. Я уже говорил вам это и не хочу тратить свое драгоценное время на то, чтобы повторять это. Хотите верьте, хотите нет, но поскольку это правда, вам не найти доказательства моей виновности. А теперь, пожалуйста, идите проводить ваши дознания где‑нибудь в другом месте.
– Вы убеждены, что не хотите сказать мне, где вы были в тот вечер?
Карсуэлл встал, лицо его покраснело.
– Нет, не хочу, сэр. Извольте покинуть мой кабинет, как джентльмен, иначе мне придется позвать стражу и выдворить вас, как уголовника.
Инспектор вздохнул. Поскольку он не испытывал антипатии к Карсуэллу, ему не доставляло удовольствия начинать этот разговор.
– Возможно, мисс Хиллард была знакома с ростовщиком и назвала ему ваше имя как родственника, когда брала у него деньги взаймы? – тихо предположил он. – Ни она, ни ее брат, похоже, не живут в достатке…
Лицо Карсуэлла стало белым как мел, когда кровь отлила от него, но в тот же миг оно снова покраснело. Казалось, ноги подкосились под ним. Он тяжело рухнул в кресло и беспомощно уставился в одну точку, не в состоянии привести в порядок свои мысли и что‑либо возразить.
– Мисс Хиллард была знакома с Уимсом? – повторил Питт, не потому, что считал молодую девушку убийцей ростовщика, а для того, чтобы своими вопросами не подсказать Карсуэллу ответы.
– Нет, нет!.. – воскликнул судья и тут же умолк. Потом глубоко и прерывисто вздохнул. – Конечно, нет!.. Я… – Он посмотрел на Питта, в глазах его было отчаяние. – Я не убивал Уимса… – Он говорил с трудом. – Да я и не мог… Зачем мне было это делать?.. Клянусь вам, я никогда не знал этого человека, и я не был у него в тот вечер!
– Какие у вас отношения с мисс Хиллард?
Карсуэлл как будто съежился и стал меньше в своем кресле.
– Она… она… моя любовница, – с усилием, почти шепотом произнес он.
Какой смысл спрашивать, шантажировал ли его Уимс или нет? Причина для шантажа была очевидной, даже если бы Карсуэлл отрицал это.
– Уимс знал об этом?
Мускулы лица Карсуэлла напряглись, оно стало жестким.
– Я больше ничего не скажу; лишь повторю, что не убивал Уимса. Если у вас есть хоть капля сострадания, вы не станете втягивать в это мисс Хиллард. Она ничего не знает… ничего… Пожалуйста… – Последнее слово будто застряло у него в горле, выдавая глубину его отчаяния и унижения от того, что он вынужден просить об этом. Пальцы его рук, лежавших на столе, были судорожно сцеплены, сам он был совершенно раздавлен.
– Мисс Хиллард ни в чем не подозревается, – невольно успокоил его Питт, не думая, разумно ли это. – Она ничего не совершала, и нет ничего, что говорило бы о ее связи с Уимсом. – Затем, чтобы как‑то компенсировать допущенную им слабость, Питт сурово напомнил судье: – В списках ростовщика мы нашли ваше имя.
Карсуэлл откинулся на спинку кресла, бледный, усталый; страшное напряжение, которое он только что испытал, постепенно отпускало его. Он хотел было что‑то сказать, но так и не смог.
Томас, коротко кивнув, извинился и, попрощавшись, вышел. Не было смысла говорить что‑либо. Было бы ненужной жестокостью стоять и смотреть на повергнутого в смятение человека. Ничего нового он уже не скажет, хотя Питту очень хотелось узнать, зачем судья, черт побери, позволил Горацио Осмару уйти от наказания. Но это было право судьи, и Питт не мог его оспаривать. Однако считать это злоупотреблением в корыстных целях оснований тоже не было. Возможно, в этом и заключалась необъяснимая эксцентричность судьи Карсуэлла.

– Что? – не поверил своим ушам Мика Драммонд. – Карсуэлл закрыл дело?
– Да, сэр, – признался Питт, стоя в кабинете начальника. – Причем так запросто, словно дела и не было. Кромби и Алардайс не могли поверить в это.
– Вы сказали, что задержанного зовут Горацио Осмар? – задумчиво переспросил Драммонд. – Не был ли он помощником министра в правительстве несколько лет назад?
– Кажется, да. Это что‑либо меняет? – Питт готов был тут же ввязаться в дискуссию о сословных привилегиях.
Шеф лишь улыбнулся и повел плечами.
– Нет, не меняет, но кое‑что объясняет в поведении Карсуэлла…
– Только не мне, – сердито буркнул Питт. – Если судья считает это правосудием, то в моих глазах он не тот человек, которому следует занимать судейское место.
Драммонд удивленно поднял брови.
– Сильно сказано, Питт.
Томас почувствовал, как его лицо заливает краска стыда. Он преклонялся перед шефом, поэтому понял, что перешел границы дозволенного по чину и сословию. Он шагнул через барьер и стал критиковать человека того круга, к которому принадлежал сам Драммонд.
– Простите, сэр, – хрипло произнес он. – Я не должен был этого говорить.
Лицо шефа разгладилось, в его улыбке были понимание и юмор.
– Мне нравится, как вы иногда подбираете слова, Питт, но есть порядочная разница между тем, что вы уже сказали, и тем, за что приносите свои извинения. – Он вышел из‑за стола. – Я готов согласиться с вами по поводу существа этого дела, но хотел бы заметить, что у Карсуэлла и Осмара могли оказаться общие знакомые, которые… – Тут он умолк в нерешительности, подыскивая слова, которыми мог бы объ‑яснить то, что смущало и его самого.
Томас неожиданно вспомнил странное мимолетное чувство, охватившее его, когда они вдвоем с Драммондом ехали к лорду Байэму в первый раз.
Он ждал, что Драммонд скажет дальше. В комнате, освещенной солнцем, стояла тишина. С улицы донесся стук упавшего ящика, затем голос торговца, нахваливающего свой товар. Окно на улицу было открыто.
– … и судья вспомнил о дружбе, – закончил фразу Драммонд. – О своих обязанностях.
– Понимаю, – тихо промолвил Питт, хотя ничего не понял. Это были лишь туманные предположения, ничего четкого и определенного, некая путаница из социальных обязательств, долга, привилегий, намеков на коррупцию, а за всем этим – шантаж и изувеченное мертвое лицо Уильяма Уимса, ростовщика.
Драммонд, сунувший руку в карман, выглядел несчастным.
– Я думаю, эта история с любовницей – прекрасный мотив для убийства. Бедняга, – как‑то отрешенно произнес он. – А другие имена в списке Уимса? Вы проверили их?
– Нет, сэр. – У Томаса упало сердце. – Но один из них служит в полиции.
Драммонд побледнел.
– Господи! Вы уверены?
– Есть еще надежда, что это простое совпадение имен, – сказал Питт, сам не веря в это.
Драммонд уставился в пол.
– Думаю, вам лучше все проверить. А ружье? – Он поднял глаза на инспектора. – Вы нашли его? Вы говорили, что там было какое‑то ружье, не так ли?
– Старинная аркебуза, – пояснил Питт. – Висевшая на стене просто для украшения.
– Вы говорили, что из нее невозможно выстрелить?
– Да, невозможно. Из нее нельзя было убить ростовщика, но убили его из похожего ружья с широким стволом, который можно было набить монетами.
Драммонд поморщился.
– Надеюсь, вы поручили местной полиции разобраться в этом? Да, конечно, я знаю, простите. Вам лучше разузнать все об остальных, кто в этом списке. Дело принимает все более неприятный оборот.
– Да, – согласился Питт. – Боюсь, что вы правы.

Глава 5

Шарлотта, сидя с Эмили за столиком в ресторане отеля «Метрополь», испытывала огромное удовлетворение. Вечер обещал быть замечательным. Она была в своем самом красивом платье, подаренном ей сестрой и ее мужем Джеком в знак благодарности за помощь, которую она оказала им в успешном проведении приема две недели назад. Шарлотта была уверена, что сейчас она выглядит как никогда эффектно. Она довольно долго стояла перед зеркалом, любуясь на величественную даму, которую она там видела, и радостно удивлялась такой перемене. Ее отражение в зеркале было туго затянуто в корсет, обнаженные матовые плечи выгодно оттенял алый шелк корсажа. Платье было новой модели, с менее пышной юбкой и почти без турнюра, смело предвещавшее большие перемены в моде. Лицо обрамляли уложенные короной густые блестящие волосы. Она сияла от предвкушения ждущих ее в этот вечер развлечений. Перед посещением оперы, где давали «Лоэнгрина», они решили поужинать в одном из самых изысканных ресторанов Лондона. Спектакль был гвоздем сезона. Шарлотта, правда, предпочитала итальянцев, но в нынешнем сезоне их не было, да стоило ли сетовать по этому поводу в такой вечер? Все это продолжало, в конце концов, быть частью предвыборной кампании Джека, а значит – долгом.
Эмили придерживалась своей любимой светло‑зеленой гаммы цветов. Она чувствовала себя немного лучше и была свежа, как утренний цветок, светловолосая, с белой кожей. Ей, конечно, немножко не хватало румянца, но они решили не прибегать к искусственным средствам, над которыми всегда подшучивали, поэтому, попробовав румяна, Эмили тут же решительно их отвергла. Бриллианты Эшвордов – серьги в ушах и колье – своим блеском должны были компенсировать потерю цвета лица из‑за недомогания, и Эмили была полна решимости сполна насладиться этим вечером.
Джек сидел рядом с женой и то и дело с тревогой поглядывал на нее. Но самое удивительное заключалось в том, что Питт тоже был здесь. После немалых споров он все же облачился в смокинг, позаимствованный у кого‑то и странным образом отлично сидевший на нем. Шарлотта подозревала, что здесь не обошлось без хитроумного и весьма тактично осуществленного Джеком плана. Питт чувствовал себя несколько неловко; он то и дело поправлял воротничок, словно тот жал ему, приподнимал вверх то одну руку, то другую и вертел кистью, чтобы водворить на место сползающие манжеты. Однако он улыбался и, когда был уверен, что на него никто не смотрит, вполне наслаждался вечером.
Возможно, причиной тому было присутствие за столом лорда Энстиса, который небрежно гонял вилкой по тарелке кусочек лососины, словно весь сосредоточился на этом занятии. Лицо его выражало ожидание. За столом присутствовала также тетушка Веспасия. Ее серебряные волосы сияли, как корона, глаза были полны доброго юмора, а губы чуть улыбались, когда она смотрела то на Шарлотту, то на Томаса. Заметив, как последний в очередной раз расслабился и его плечи свободно опустились, она улыбнулась по‑настоящему, и в ее улыбке была не только искренняя симпатия, но и удовольствие.
Лакей подал очередное блюдо, и лорд Энстис продолжил свой рассказ об истории любви Эдварда Хинэйджа Деринга к Ребекке Далсибелле Орпен.
Было это в 1859 году. Деринг явился к ее тетке леди Четтертон, женщине уже преклонного возраста и годящейся ему в матери, и так невразумительно и неловко попросил у нее руки ее племянницы Ребекки, что старая леди приняла это за предложение, сделанное ей самой, – и тут же дала согласие. Деринг был истым джентльменом и не захотел разбивать иллюзии леди Четтертон. В 1865 году все трое приняли католичество, продолжал лорд с ироничной улыбкой. А два года спустя Ребекка Орпен вышла замуж за приятеля Деринга, некоего Мармиона Эдварда Феррарса, тоже католика.
Шарлотта увлеченно слушала мастерский рассказ лорда Энстиса. Знай его получше, она не принимала бы все его слова на веру и усомнилась бы в истинности этой странной истории, но сейчас Шарлотта лишь изредка бросала вопрошающие взгляды на тетушку Веспасию, а та еле заметно кивала ей.
Энстис заметил ее взгляды, но лицо его было по‑прежнему слегка насмешливым.
– В конце концов, – сказал он с явным удовольствием, – все они поселились в имении Феррарса в Бедсли‑Клинтоне, в Уорвикшире, старинном и прекрасном замке, обнесенном рвом.
Питт осторожно кашлянул, но лорд не принял это за комментарий. Более того, все признаки недоверия слушателей только забавляли его; казалось, он только этого и хотел. Энстис взглянул на Веспасию, ища подтверждения, и получил его.
– Феррарсы не имели денег, о которых можно было говорить, – рассказчик рассеянно коснулся еды вилкой. – А у Дерингов их было в избытке, поэтому они оплачивали закладные, помогали восстановить местную старую церковь и все четверо вели спокойный образ жизни, занимаясь добрыми делами, философствовали и по вечерам вместе читали Теннисона. Деринг сочинял плохие романы, Феррарс, который не без оснований считал, что он похож на Карла Первого, одевался, как тот, и носил такую же бородку, а Ребекка писала со всех неплохие портреты акварелью. Леди Четтертон – а она не поменяла своей фамилии после брака – умерла в 1876 году, Мармион Феррарс – в 1884‑м, а год спустя Деринг женился на Ребекке. Они, полагаю, живут счастливо и по сей день.
– Какая прелестная история! – воскликнула в восторге Эмили. – Поклянитесь, что это правда.
– Абсолютная, до мельчайших подробностей, – не задумываясь подтвердил лорд Энстис, глядя ей в глаза и явно забавляясь произведенным эффектом. – Дело в том, что сейчас очень многие ищут романтические идеалы – артисты, художники, поэты и вообще мечтатели. Мы ныне находимся под влиянием некоего эстетического движения, что, по‑моему, является естественным переходом от чрезмерной наивности к хвастливой опытности.
Разговор за столом продолжался еще какое‑то время, пока не подали десерт, и тогда несколько поспешно, обмениваясь улыбками, все поторопились к своим экипажам, чтобы успеть в Ковент‑гарден.
– Разумеется, там будет весь свет, и все с женами! – волнуясь, воскликнула Эмили, когда они медленно двигались в тесном потоке экипажей. – В оперу надо приезжать пораньше, чтобы избежать упреков и ненужных взглядов, если доведется пробираться к своему месту, когда увертюра уже началась. Это неприлично, даже вульгарно, самый дешевый способ привлечь к себе внимание. – Она поудобней устроилась на сиденье. – Посещение оперы – это прекрасная возможность узнать последние новости. Я так давно тебя не видела, Томас. – Она лукаво улыбнулась Питту, не скрывая своего доброго расположения к нему. – Ты не совсем похож на себя, и мне трудно представить, как ты себя чувствуешь.
– Сижу тихо и озабочен лишь тем, чтобы не помять крахмальную манишку и смокинг и не потерять манжеты, – с широкой усмешкой ответил инспектор полиции. – Но я очень доволен и предвкушаю, что будет дальше.
– Ты ведешь сейчас какое‑нибудь интересное дело? – продолжала расспрашивать Эмили. – Очевидно, нет, иначе Шарлотта рассказала бы мне. Не думаю, что самые забавные истории лорда Энстиса могут заинтересовать ее больше, чем какое‑нибудь твое по‑настоящему интересное расследование, да и меня тоже.
– Как, например, убийство ростовщика, – ответил Питт, поморщившись. – Не знаю, будет ли оно интересным.
– Ростовщика? – разочарованно переспросила Эмили. Экипаж, продвинувшись ярдов на двадцать, снова остановился. Впереди раздраженный лакей крикнул что‑то сердитое, но никто не обратил внимания, приходилось терпеливо ждать. – Да, не звучит многообещающе, – согласилась Эмили.
– Они оказывают определенные услуги, как я понимаю, – заметил Джек и тоже поморщился.
– По совместительству он еще занимался шантажом, – добавил Питт.
– Сочувствую беднягам, – заметил Джек.
– И я тоже, – сознался Томас. – Шантажировал довольно интересных людей, судя по его записям.
– О! – воскликнула Эмили и выпрямилась на сиденье. Она была вся внимание. – Например, кого?
Питт строго посмотрел на нее.
– Пока это конфиденциальные сведения. С одной стороны – опрометчивый поступок, с другой – ошибка в поведении, приведшая к трагедии, но ни в том, ни в другом случае нет состава преступления. Впрочем, расследование продолжается.
Эмили удалось увидеть лицо Томаса в свете фонаря.
– Тебе это дело неприятно? Оно касается кого‑то, кто тебе симпатичен?
Питт печально пожал плечами. Он знал, как проницательна его свояченица, не столь смелая и целеустремленная, как Шарлотта, но лучше разбирающаяся в людях. Отличная актриса, если надо достичь желаемой цели и овладеть положением, Эмили была человеком весьма практичным.
– Да, это люди, которых я знаю, – ответил Питт. – Боюсь, как бы я не стал мучиться совестью, что предаю их. К тому же мне не хочется узнавать их тайны и пороки, даже если впоследствии окажется, что они ни в чем не виноваты и не причастны к убийству.
Эмили понимающе улыбнулась.
– Я тебя понимаю.
Томас снова затеребил свой воротничок.
– Поскольку мне больше нечего добавить, поговорим о ваших делах. Расскажи мне о лорде Энстисе. Я слышал, он не только покровительствует искусствам, но занимается еще политикой и благотворительностью. Он действительно очень интересный человек. У него есть жена?
– Умерла много лет назад, – ответила Эмили, а затем, наклонившись к нему, как бы по секрету заметила: – Трагически умерла, мне кажется.
В это мгновение экипаж тронулся и, проехав несколько ярдов, снова остановился, раскачиваясь на рессорах, потом снова тронулся, чтобы тут же опять остановиться.
– О? – Питт не скрывал своего интереса.
Эмили только этого и было нужно.
– Она погибла. Несчастный случай. Это было ужасно. Вечером вышла на балкон, каким‑то образом поскользнулась и упала через перила. Должно быть, облокотившись, слишком сильно нагнулась вниз, хотя никто не понимает, почему она это сделала. – Эмили поежилась, как от холода. – Ходили слухи, что она, возможно, слишком много выпила за ужином. В трезвом виде трудно упасть через перила балкона.
– Какой она была? – тоже сочувственно поморщившись, спросил Питт.
– Красивая, – не задумываясь сказала Эмили. – Самая красивая женщина в Лондоне, как говорили, или даже во всей Англии.
– А как человек? – настаивал Питт. – Она была избалована славой, как это случается с красавицами?
Шарлотта скрыла улыбку, но не вмешалась в разговор.
Коляска дернулась и наконец двинулась.
– Уличное движение становится ужасным, – резко заметил Джек. – Если так будет и дальше, нам скоро придется ходить пешком.
– Об этом говорят уже много лет, – успокоила его Эмили. – Но пока мы все еще ездим. – Она снова повернулась к Питту. – Возможно, слава испортила ее, но я не слышала, чтобы о ней так говорили. Нет, она не была такой. Лорд Энстис, правда, что‑то говорил об этом, но, возможно, тогда это объяснялось его состоянием и горем. Он говорил, что все ее любили, ее обаяние и красота делали мужчин ее рабами. Я думаю, этим он признавал, что никто ни в чем не мог ей отказать, а ведь это может означать, что она была избалована, не так ли?
– Да, похоже на то, – согласился Питт.
– Все так думают, кроме тетушки Веспасии, – продолжала Эмили. – Она сказала, что видела ее лишь несколько раз, и она ей понравилась, а Веспасия терпеть не может избалованных женщин. – Она улыбнулась. – Мнение одной из красивейших женщин Англии, царицы лондонского высшего света, чего‑нибудь да стоит.
Экипаж снова тронулся, на этот раз с бо льшим успехом, и Джек выглянул в окно.
– Кажется, мы совсем близко, – сказал он с удовлетворением.
Действительно, через несколько минут они вышли из коляски. Эмили оперлась о руку мужа, Питт предложил руку Шарлотте, и они стали подниматься по лестнице в ярко освещенное фойе, полное нарядных дам в кружевах и шелках и мужчин в темных фраках с белоснежными манишками. Повсюду сверкали бриллианты, слышался гул голосов.
У Шарлотты сладко замерло сердце. Оглядываясь, она смотрела на красивую лепку стен, широкую лестницу и сверкающие люстры. Если бы Питт не поддерживал ее под руку, она, заглядевшись, могла бы оступиться. Атмосфера оживления и радостного ожидания наэлектризовала толпу; каждый что‑то говорил, куда‑то двигался, слышался шелест дорогих шелков.
Шарлотта прижалась к мужу и стиснула его руку. Он еще крепче сжал ее локоть. Слова им были не нужны, да Шарлотта и не знала, что хотела бы сказать Томасу в этот момент.
Когда они поднимались по лестнице в ложу, Шарлотта, глянув вниз, узнала в толпе темную голову лорда Байэма с посеребренными висками. Он держал ее как‑то особенно, поэтому сразу же бросался в глаза. А когда он повернулся, заметив знакомого, Шарлотта увидела его прекрасные глаза. Рядом с ним стояла Элинор, очень элегантная, но не столь яркая, как ее муж. Она как‑то тушевалась в его присутствии; в ней не было той естественной грации, которая столь отличала ее супруга. Никто из них не взглянул в сторону Шарлотты, да она и не надеялась, что Байэмы узнают или вспомнят ее.
Оглянувшись в последний раз, Шарлотта увидела густую шевелюру еще одного знакомого. Волосы у него были такие же длинные, как и у Питта, но только цвета жухлой осенней листвы. Она удивилась: неужели это тот самый странный юноша, который был на балу у Эмили? Он тогда так горячо обличал несправедливость, которую видел – или думал, что видел, – в международных финансовых кругах.
Они легко нашли ложу Эмили. Сестра держала ее с того времени, как вышла замуж за Джорджа Эшворда, и продолжала держать ради выхода в свет в таких случаях, как этот, да еще потому, что любила музыку.
Веспасия и лорд Энстис приехали раньше. При их появлении последний встал и подвинул Эмили стул, чтобы та села впереди и ей было бы все видно. Шарлотте был предложен стул в центре рядом с тетушкой Веспасией, севшей справа от нее. Как только мужчины заняли свои места, Веспасия передала Шарлотте свой бинокль, чтобы та до начала спектакля посмотрела на публику в ложах, – кто они, как одеты, есть ли кто из знакомых и как они себя ведут.
Знакомых Шарлотта нашла не сразу, и это неудивительно – ведь она так редко бывала в опере. Ее мать не считала оперу подходящим местом, где девица может найти жениха, да и едва ли это стоило таких затрат. Питт водил ее раз или два на оперы Гилберта и Салливана в театр «Савой», но теперь это было совсем другое дело.
– Кого‑нибудь увидела? – тихо спросила Веспасия.
– Мистера Фитцгерберта и мисс Морден, – шепотом ответила Шарлотта. – Он очень красивый мужчина.
– Возможно, – сухо ответила леди Камминг‑Гульд. – Даже чересчур красив. А мисс Морден?
– Она тоже прекрасно смотрится, – ответила уже менее охотно Шарлотта. – И она это знает, судя по ее позе, позволяющей свету выгодно падать на ее лицо.
– Ты так считаешь?
– Я тоже принимаю такую позу, когда хочу нравиться, – честно призналась Шарлотта. – Терпеть не могу женщин, которые до глупости влюблены в себя. Ей кажется, что весь мир у нее на поводке, и это ей доставляет удовольствие.
– Возможно, – с сомнением согласилась Веспасия. – Но не все, у кого на лице уверенность, испытывают ее внутри. Меня удивляет, что ты этого не знаешь. Люди скрывают за смехом одиночество и страх. Грозовая ночь не означает, что будет ясное утро. – Голос ее смягчился. – Мне кажется, моя милая, любовь Томаса сделала тебя самодовольной.
Шарлотта застыла, прижав бинокль к глазам, стараясь, чтобы Веспасия не заметила, как краска стыда медленно заливает ее лицо. Она неожиданно поняла, что тетушка права. Она слишком привыкла к своему счастью, слишком уверена в нем. Сама не зная почему, Шарлотта обернулась и посмотрела на Томаса, который не сводил взгляда с Джека и лорда Энстиса. Те о чем‑то оживленно беседовали. Питт улыбнулся жене и скорчил шутливую гримасу.
Взволнованная Шарлотта снова стала смотреть на ложу, где сидел Герберт Фитцгерберт. Взгляд его был устремлен на сцену, но иногда он оглядывался назад. Оделия Морден рассеянно улыбалась, и мысли ее были где‑то далеко.
Шарлотта скользнула взглядом по балкону и заметила Мику Драммонда, глядящего на занавес. Ниже, в третьей ложе, она увидела Элинор Байэм, сидящую очень прямо и сжимающую пальцами обитый бархатом барьер ложи. Ей казалось, что она смотрит на Драммонда, но вот Элинор подняла руку и поприветствовала кого‑то из знакомых. Рядом с ней в тени ложи сидел лорд Байэм, лица которого Шарлотта не увидела.
Шум стих, медленно погас свет, и лишь один яркий луч освещал занавес. Перед ним появилась примадонна, оркестр, настраивавший инструмент, заиграл гимн. Великолепный голос запел «Боже, храни королеву».
Поднялся занавес, и взору зрителей предстала торжественная красота сцены. Волшебная сказка началась.
Но на Шарлотту внезапно повеяло холодом. Музыка, полная мощных аккордов и великолепных пассажей, была лишена для нее того личного, интимного, что всегда затрагивали в ней произведения итальянцев. Шарлотта почувствовала, как ее внимание отвлекается, и, снова взяв у Веспасии бинокль, незаметно стала разглядывать ближайшие ложи.
На сцене в царстве музыки и света медленно развивалась драма действия, а в полутьме зала, на обитых бархатом балконах и в ложах, происходили свои маленькие трагикомедии, за которыми, как зачарованная, следила Шарлотта. Престарелый генерал, увешанный орденами, дремал, и его седые усы шевелились от каждого выдоха, а его жена улыбалась и кивала молодому лейтенанту в ложе рядом. Две дамы, похожие на сестер, хихикая и прикрываясь веерами, флиртовали с вальяжным джентльменом средних лет, который не скрывал своего удовольствия. Две герцогини, сидящие рядом, сверкая фамильными драгоценностями, не переставали сплетничать. Им было все равно, что шло на сцене – «Лоэнгрин» или «Микадо».
В антракте все шумно поднялись, обрадованные возможностью отдохнуть. Джек и Энстис, извинившись, покинули ложу и ушли в курительную комнату, где в обществе мужчин могли спокойно поговорить, в том числе и о политике. Эмили милостиво разрешила им, зная, что именно это и было целью данного вечера, а приглашение в оперу было лишь удобным предлогом.
Питт, несколько смущаясь, сопровождал Веспасию, Эмили и Шарлотту в фойе, где угостил их лимонадом в высоких стаканах и дал возможность раскланяться и обменяться последними светскими слухами со знакомыми дамами. Это была шумная толпа шикарно одетых, оживленных встречей людей; шелестели шелка, звенели стаканы, сверкали драгоценности и улыбки. Все это чрезвычайно радовало и возбуждало Шарлотту, глаза ее разбегались от желания все увидеть и ничего не пропустить.
Герберта Фитцгерберта она заметила сразу, ибо он оказался так близко, что едва не столкнулся с ней, хотя, кажется, и не заметил ее. Он был поглощен разговором с Оделией. Они над чем‑то смеялись – возможно, над шуткой, сказанной одним из них, или просто потому, что были счастливы и влюблены.
Внезапно Оделия вздрогнула, резко остановилась и, обернувшись, гневно уставилась на молодого человека, который неловко наступил на край подола ее длинного платья. Бедняга покраснел до корней волос.
– О… простите, мадам, ради бога! – воскликнул он в растерянности. – Я приношу тысячи извинений…
Оделия с подлинным ужасом в глазах смотрела на него, уже представив, что произойдет, когда треснувшие у талии швы разойдутся, нитки не выдержат и она в таком виде предстанет перед всеми. Она не вынесет такого позора…
Молодой человек сгорал от стыда.
– Я так виноват перед вами… простите, сударыня. Чем я могу вам помочь? – лепетал он, прекрасно понимая, что ничем помочь он уже не может.
Его спутница, необычайно красивая девушка с русыми с медовым отливом вьющимися волосами и живым взглядом, была вполне разумной в оценке происшедшего. Осмотрев платье, она нашла, что ущерб, нанесенный ему, не так велик, и улыбнулась Оделии.
– Всего два‑три шва лопнули внизу на подоле платья, – успокоила она молодую женщину. – Никто ничего не заметит, а ваша горничная легко это исправит. Мы просим простить нас. Какой‑то джентльмен наскочил на моего брата, тот потерял равновесие и оступился… – Ее улыбка была щедрой, дружеской; девушка не испытывала никакого замешательства и, кажется, не собиралась считать себя виноватой.
Шарлотта, чтобы не смешаться с прогуливающейся толпой, зашла за кадку с пальмой, где могла видеть и слышать заинтересовавшую ее сцену. Томас и Веспасия проследовали дальше. Оделия облегченно вздохнула, однако не совсем понимала, как вести себя дальше – махнуть ли на все рукой и забыть или сохранить оскорбленный вид и наказать грубияна. Ища помощи, она посмотрела на Фитцгерберта.
Но тот, с удовольствием глядя на оживленное открытое личико девушки, уже с поклоном представлялся ей.
– Герберт Фитцгерберт. – Повернувшись к Оделии, он тут же представил и ее: – Мисс Оделия Морден. – Покровительственно коснулся ее руки. – Мы рады с вами познакомиться, а кусочек оторванного подола – не такая уж большая плата за это удовольствие. Стоит ли думать об этом?
Девушка улыбнулась и присела в еле заметном реверансе.
– Феофания Хиллард, но если вы хотите называть меня по имени, то лучше Фанни. Все мои друзья зовут меня так. А это мой брат Джеймс.
– Фанни! – укоризненно воскликнул юноша. – Мы достаточно помешали мистеру Фитцгерберту и мисс Морден. Возможно, им совсем не интересно нас знать, тем более что мы уже показали, какую угрозу можем представлять…
– Надеюсь, это не вошло у вас в привычку? – насмешливо спросил Фитцгерберт. – Если вы всегда наступаете на шлейфы дам, я могу познакомить вас с теми, кому это может даже понравиться. Это было бы весьма забавно.
Шарлотта зашла еще дальше за кадку с пальмой и убрала с дороги свой шлейф.
На лице Оделии появилось раздражение. Она окинула взглядом Фанни.
– Он шутит, – пояснила она холодно. – Боюсь, его чувство юмора не всем понятно. Я надеюсь, что вы не часто… – Она осеклась, поняв, что если продолжит, то не удержится от ненужной колкости.
Фанни вежливо улыбнулась ей и тут же перевела взгляд на Фитцгерберта.
– Нет необходимости объяснять, – сказала она весело. – Я все понимаю. Наши любезности – как мыльные пузыри: коснись, и их уж нет.
– Совершенно верно! – с удовольствием одобрил остроумие девушки Фитцгерберт. – У вас удивительный дар находить точные слова, мисс Хиллард. Скажите, вам нравится опера?
– Если вы имеете в виду музыку, – начала она, сморщив носик, – то не очень. Я не смогу ее запомнить и, разумеется, напевать под нос. Но как зрелище – все великолепно, и сама история очень романтична. Она рождает мечты, желание прочитать великие поэмы о героях, таких как Сид, Роланд, Карл Великий, или о битве при Ронсевале и, конечно же, о короле Артуре. – Глаза девушки сияли, она на мгновение закрыла их, словно представила себе рыцаря на коне.
– Прелестно, – сухо заметила Оделия. – Как, должно быть, прекрасны мечты юности… какое богатое воображение.
Фанни широко открыла глаза.
– Я полагаю, все это проходит с годами. – Когда же лицо Оделии побледнело, девушка поняла, сколь не‑удачно выразилась, густо покраснела и вдруг, прикрыв рот рукой, хихикнула. – О, простите, мне бы поучиться у Джеймса умению наступать, но не на подол, а на свой язык. Я подумала, что вы считаете меня наивной из‑за моего возраста, или вы не это хотели сказать?
Шарлотта перевела дыхание, но не шелохнулась в своем укрытии.
Оделия растерялась.
– Совсем нет, – быстро нашлась она. – Наивность – прекрасное качество. – Больше она ничего не смогла сказать и неловко умолкла.
Фитцгерберт с плохо скрываемым удовольствием покусывал губы и явно наслаждался комичностью ситуации.
– На нас бы меньше наступали, если бы мы не попадались под ноги там, где не надо, не так ли? – шутливо сказал он. – Но я думаю, мы как‑нибудь снова попадемся вам на пути, мисс Хиллард. Во всяком случае, я постараюсь. Надеюсь, у вас будет приятный вечер.
– Спасибо, мистер Фитцгерберт, – поблагодарила его Фанни, сияя глазами. – Если все будут так любезны, как вы, я надеюсь, он будет приятным. До свидания, мисс Морден. Рада была познакомиться.
– Очень рад, – пробормотал все еще сконфуженный Джеймс, который боялся встретиться глазами с Оделией.
– Да, очень приятно, – сквозь зубы процедила Оделия, когда они с Гербертом остались одни. – Неуклюжий юнец! Он разорвал мне платье, ты это знаешь? А у нее язык такой же неуклюжий, как у ее брата – ноги. Представляю, как бы ее приняли в обществе. Слишком дерзка.
– По‑моему, она хорошо владела ситуацией, – сказал Фитцгерберт, на сей раз без иронии. – Здесь такая толчея, что любой может оступиться, без всякого умысла и желания на то. – Он искоса посмотрел на Оделию. – Как ты можешь знать, что скажет общество? Оно проявляет интерес к куда более странным людям, чем эта девушка.
– Ты слишком снисходителен, Фитц, – покровительственно сказала Оделия, беря его под руку и прижимаясь к нему, когда он сделал шаг вперед. – Ты должен научиться разбираться в людях, стоящих ниже тебя в обществе, с которыми надо быть вежливыми, но не более того.
– Это довольно скучно, мне кажется, – сказал он и сморщил нос. – Я не хотел бы руководствоваться подобным критерием в своих знакомствах.
Шарлотта не слышала ответа Оделии, ибо молодые люди уже удалились. Про себя она снова пожалела, что Герберт и Джек – соперники в предстоящей избирательной кампании, ибо молодой человек все больше вызывал в ней симпатию. Каковой, однако, она не испытывала к капризной Оделии Морден. Шарлотта лишь мысленно пожелала Эмили не уступить сопернице, однако особой уверенности в этом не испытывала. За милым личиком Оделии таились железная воля и немалые амбиции.
Во втором акте Шарлотта снова отвлеклась от происходящего на сцене. С помощью тетушкиного бинокля она продолжала изучать характеры и поведение светской публики в театре – во всяком случае, в ближайших ложах, там, где огни сцены достаточно освещали лица.
Стараясь как можно более незаметно скользить взглядом то по балкону, то по ложам, она вдруг заметила, как в глубине одной из них распахнулись портьеры и в ложу вошел Мика Драммонд. Она не забыла этого полицейского и проявленную им к ней чуткость в трудном расследовании, которое вел ее муж по делу об убийствах на Вестминстерском мосту. Тогда у него были все основания разгневаться на нее за грубую оплошность, но он был великодушен и чуток, предоставив ей самой казнить себя, а не беспомощно оправдываться, что заставил бы ее сделать человек злой и непроницательный. Ведь тогда она была напугана, и ее мучило сознание вины.
Выставив окуляры бинокля на самую большую резкость, она увидела несколько напряженное и смущенное лицо Драммонда, разговаривающего с теми, кто сидел в ложе. Их лица прятались в тени. Шарлотта видела лишь повернутую к Драммонду голову дамы, ее тяжелые волосы цвета воронова крыла, уложенные в модную в этом сезоне греческую прическу, с вплетенным в них жемчугом. Дама сидела в кресле очень прямо. Драммонд, наклонившись, поцеловал ей руку. Он сделал это как‑то особенно бережно, и Шарлотте показалось, что этот жест не был простой вежливостью, а имел для него особое значение и смысл. По спине Шарлотты пробежал холодок; она на мгновение почувствовала себя на месте этой женщины в темной ложе, кто бы та ни была, и как ее руки́ коснулись губы мужчины.
Мужчина приблизился к краю ложи, на его лицо больше не падала тень – по крайней мере, Шарлотта увидела и узнала его профиль – прямой, несколько коротковатый нос, четкий абрис головы, прямые гладкие волосы. Она сразу вспомнила, где видела его и кто этот человек.
Драммонд повернулся к нему, встревоженно нахмурив брови, и начал что‑то говорить. Его внимательно слушали, мужчина в ложе даже наклонился поближе к нему.
Взгляд Шарлотты скользнул по другим ложам и остановился на Оделии Морден и Фитцгерберте. Они сидели рядом, но последний смотрел в сторону сцены, а женщина смотрела на него.
Шарлотта на какое‑то время наконец сосредоточилась на том, что происходит на сцене. Спектакль достиг своей кульминации, зал то и дело аплодировал.
Когда же она снова посмотрела на ложу, Драммонда там уже не было, а другой мужчина, кажется заметив Шарлотту, смотрел теперь на нее. Это повергло ее в смущение. Он был от нее совсем недалеко и мог видеть ее так же хорошо, как видела его она. Но у него не было бинокля, и Шарлотта чувствовала, что грубо злоупотребляет тем, что вторгается в чью‑то личную жизнь. На его лице было странное выражение; оно смущало Шарлотту, поскольку та не могла его прочесть. Хорошо видна была лишь нижняя часть лица. В складках у рта было что‑то печальное, беззащитное, и вместе с тем они выдавали обостренность чувств, опасную уязвимость всей натуры этого человека, даже предчувствие страданий.
Женщина в ложе облокотилась на барьер и смотрела на сцену. Теперь Шарлотта хорошо видела ее профиль – это была Элинор Байэм. Значит, сразу поняла она, мужчина в ложе – это лорд Байэм. Вот почему ей знаком этот поворот головы и эти красивые глаза…
Теперь он был хорошо виден, и Шарлотта с краской стыда, но и с облегчением поняла, что он смотрит не на нее, а куда‑то поверх ее головы и чуть левее, в глубину их ложи.
Вернув Веспасии бинокль и шепотом поблагодарив ее, она, извинившись, оглянулась. Сзади нее в левом углу ложи сидел лорд Энстис. Не сводя взгляда со сцены, он был погружен в мир музыки и, не замечая ничего вокруг, наслаждался великолепными голосами певцов.
Второй антракт не был для Шарлотты таким же увлекательным приключением, как первый, но все же она по‑прежнему наслаждалась гулом голосов в фойе, всплесками смеха, роскошью нарядов. Ей казалось, что она не ступает, а плывет по воздуху, ей хотелось все видеть, все запомнить. Потом многие годы Шарлотта будет хранить в памяти эти моменты и рассказывать, когда наступят неизбежные будни, – а они придут, хотя и полные приятных и привычных забот. Она обязательно расскажет об этом и Грейси – ту всегда интересовало всё до мельчайших подробностей.
Питт стоял, прислонившись к колонне. На этот раз у него было меньше обязанностей перед дамами, потому что Джек тут же увел Эмили, а лорд Энстис предложил Веспасии угостить ее лимонадом. Что касается Шарлотты, то она полностью была увлечена праздничным зрелищем прогуливающейся в фойе нарядной публики и, кажется, не нуждалась во внимании мужа.
– Тебе хорошо? – наконец спросил Томас, подойдя к жене, и обнял ее за плечи.
Шарлотта посмотрела на него, но ничего не сказала, лишь почувствовала себя очень счастливой. Они стояли рядом, глядя на дефилирующие мимо пары или случайные шумные компании. Шарлотта снова заметила высокого худощавого мужчину, казалось погруженного в свои мысли среди толпы, сливающейся в многоцветную массу, похожую на цветущий луг летом. Вглядевшись, молодая женщина вспомнила, кто он. Питер Валериус. Она видела его на балу у Эмили. Тот самый страстный обличитель финансовых магнатов и их козней в колониях. Особенно от него досталось Англии. Но все это ни в коей мере не интересовало Шарлотту – просто запомнилось его волевое лицо и страстность, с которой он отстаивал свои убеждения. Лишь это привлекло ее внимание, хотя сама она не была любительницей интеллектуальных диспутов. Но сейчас он казался чужим и одиноким в этой веселой толпе, и ее немало удивило его присутствие здесь.
После того как Шарлотта проводила его взглядом по лестнице, ведущей к ложам, на глаза ей попались лорд и леди Байэм. Они шли рядом, довольно близко друг от друга, но Элинор, держась, как всегда, очень прямо, не опиралась на руку мужа. Лорд Байэм казался несколько рассеянным и мыслями был, очевидно, очень далеко отсюда. Однако краем глаза он все же заметил Питта – видимо, из‑за его высокого роста, – и легкая складка прорезала его переносицу, словно он попытался что‑то вспомнить.
Это длилось лишь мгновение; потом он прошел мимо них, и его внимание отвлеклось на что‑то другое. Томас мрачно улыбнулся; были в этой улыбке и удивление, и ирония.
– Это лорд Байэм, – шепнула ему Шарлотта. – Ты с ним знаком?
Улыбка Питта стала мягкой, немного задумчивой. Казалось, что он вдруг что‑то решил для себя. Повернувшись к Шарлотте и как бы забыв, что они не одни, что их окружает шумная чужая толпа, он вдруг сказал:
– Да, я знаком с ним. Ростовщик, чье убийство я расследую, шантажировал лорда Байэма. Это связано со смертью леди Энстис.
– Что? – не сдержавшись, ахнула Шарлотта, с изум‑лением глядя на мужа. – Лора Энстис? Но при чем здесь он? Ведь это был несчастный случай?
– Нет, – тихо сказал Питт. – Она без памяти влюбилась в него, а он был другом Энстиса. Когда он не ответил на ее чувства, она покончила с собой. Ее муж и Байэм решили заявить, что это был несчастный случай, чтобы защитить ее от злых языков и спасти репутацию семьи.
– О! – Шарлотта была потрясена. Страсть, трагедия, отвергнутая любовь прекрасной одинокой женщины – все это вихрем пронеслось в ее голове. Она представила себе, что перенес Энстис, глубину его горя, сознание того, что друг предал его. Веспасия сказала, что произошло это двадцать лет назад. Как они оба чувствуют себя теперь? Залечило ли время их раны? Не этим ли объясняется странное выражение на лице Байэма, когда он смотрел из своей ложи на Энстиса?
Прозвенел звонок, приглашающий всех в зал. Шарлотта взяла мужа под руку и, высоко подняв голову, смешавшись с толпой, направилась в ложу. Ей не надо было смотреть под ноги – Томас был рядом.
Последний акт с трагической развязкой захватил внимание Шарлотты – во всяком случае, внешне. Она продолжала думать о других драмах, которые наблюдала на лицах Байэма, Фитцгерберта и в чистых глазах Фанни Хиллард.
Когда опустился занавес и стихли аплодисменты, они снова оказались в толпе, медленно покидавшей зал.
Спускаясь тесной массой по лестнице в фойе, все делали вид, что не замечают толкотни, остановок и ожиданий. Протискиваться вперед не было смысла – толпа могла разъединить их. Да и спешить было некуда – их экипаж, возможно, еще не подъехал.
Час спустя они сидели в фойе за маленькими изящными столиками и оживленно болтали, обмениваясь мнениями. Рэдли и Энстис, потягивая шампанское, тихо говорили о политике; Эмили рассказывала Питту все, что знала об Элинор Байэм.
– Тебе понравилась опера? – спросила Веспасия, повернувшись к Шарлотте, с улыбкой окинув взглядом ее раскрасневшееся лицо.
– Да, – ответила та более или менее искренне, но решила все же пояснить: – Я не уверена, что поняла саму историю и, пожалуй, никогда не запомню хотя бы одну мелодию, но декорации буду помнить. Они великолепны, не правда ли?
– Мне кажется, ничего подобного я не видела, – согласилась с ней Веспасия, с улыбкой продолжая смотреть на Шарлотту.
Та нахмурилась.
– Разве оперные мелодии никогда не запоминаются, как, например, музыка мюзик‑холла?
Веспасия в легком удивлении вскинула серебристые брови.
– Милая девочка, я, право, не знаю.
Шарлотта была разочарована.
– Но вы часто бываете в опере, не так ли?
Губы Веспасии дрогнули в улыбке.
– Конечно. Но я нечасто бываю в мюзик‑холлах.
– А‑а, – вконец смутившись, произнесла Шарлотта. – Простите.
Леди Камминг‑Гульд рассмеялась.
– Я слышала, у Весты Тилли есть пара премилых песенок. – Она тихонько мягким контральто напела что‑то, но после восьми тактов остановилась. – Извини, дорогая, но больше не помню. Мне очень стыдно.
Шарлотта, не выдержав, расхохоталась, чувствуя себя удивительно легко и радостно.
Было два часа ночи, все порядком устали. Кто‑то зевал; женщины вдруг почувствовали, что их туфли жмут, а корсеты – и подавно. Лорд и леди Байэм вышли последними и, направляясь к выходу, прошли близко от их столика. Поскольку Джек и лорд Энстис увидели их, не подойти было невозможно.
– Добрый вечер, – первым поздоровался Байэм.
У него было странное выражение лица, в глазах плескалось беспокойство. Если бы это не казалось Шарлотте невероятным, она решила бы, что он чего‑то ждет – возможно, ответного понимания, – и то, что он его не находит, не удивляет его, однако больно ранит. А возможно, во всем этом нет ничего невероятного, если то, что сказал Питт, – правда… Трагическую гибель Лоры Энстис связывают с Байэмом. Энстис все еще один, он так и не женился. Возможно, его беспощадный сарказм и внешнее спокойствие – это маска, за которой прячется боль от незаживающей раны. Он любил Лору, ни одна женщина так и не смогла занять ее место в его сердце. Шарлотта была уверена, что в глазах Байэма она увидела сознание вины и надежду на прощение, а на лице Энстиса – вежливость порядочного человека, который пытается не забывать о том, что он христианин.
Байэм остановился у столика. Энстис, слегка откинувшись на спинку стула, посмотрел на него.
– Добрый вечер. – В его вежливом приветствии, однако, не чувствовалось дружеского тепла, а улыбка была еле заметной. – Добрый вечер, леди Байэм. Рад видеть вас. Вам понравилась опера?
Глаза Элинор были печальны, но губы улыбались. Под светской непринужденностью угадывалась не‑уверенность.
– Это было чудесно, – не выражая эмоций, произнесла она. Эта фраза не была приглашением к обмену впечатлениями. – Прекрасно поставленный спектакль, как вы считаете?
– Лучшая из постановок, какие мне довелось видеть, – также почти равнодушно подтвердил Энстис. Он не спускал глаз с Байэма. Если бы Шарлотта не была уверена, что лорд Энстис – интеллигентный и воспитанный человек, она бы не задумываясь сказала, что взгляд его враждебен.
Байэм сделал движение, словно намеревался продолжить свой путь к выходу, но вдруг обернулся. Энстис пристально смотрел на него.
Элинор, нахмурившись, все еще стояла, впервые не зная, что сказать, или не решив, стоит ли это делать.
За этим ничего не значащим обменом вопросами и ответами Шарлотта почти физически, как перемену температуры, ощутила напряжение в воздухе. Она бросила взгляд на Эмили, потом на Питта. На лице мужа отражалась странная сосредоточенность. Джек рассеянно решал, стоит ли прервать паузу или лучше не вмешиваться. Но это сделала Шарлотта.
– Неужели все оперы Вагнера похожи на эту? – громко воскликнула она, решив принести в жертву свою репутацию образованной женщины. Что ж, пусть считают ее невежественной. – «Лоэнгрин» – это мое первое знакомство с операми этого композитора. Мне она кажется нереальной, даже сказочной.
Тягостная пауза была нарушена. Элинор облегченно вздохнула. Застывшие плечи Байэма расслабились.
Энстис, повернувшись к нему спиной, обратился к Шарлотте:
– Все остальные вещи Вагнера еще более нереальны, чем эта, поверьте мне, дорогая. Эта опера наиболее земная и полна чувств – по сравнению, например, с вагнеровским циклом «Кольцо нибелунгов», населенным исключительно богами и богинями, чудовищами, великанами и карликами и заполненным массой неправдоподобных и невероятных событий и явлений. – Глаза лорда светились юмором и живым воображением. – Кажется, вы предпочитаете итальян‑скую оперу, рассказы о простых, обыкновенных людях, попадающих в реальные, знакомые нам всем ситуации. – Почувствовав, что взял чересчур покровительственный тон, он поспешил добавить: – Я тоже люблю итальянцев. Мифология меня утомляет. Я предпочитаю, чтобы в фантазиях тоже был юмор, как у господ Гилберта и Салливана, и немножко восхитительной глупости, даже абсурда, а не мрачного тевтонского ужаса. Мне больше всего нравится сочетание изысканности и наивной простоты, которыми нас так радуют эти двое.
– Вы истый англичанин, – неожиданно произнес за его спиной Байэм. – Вагнер сказал бы, что у вас бедное воображение. Мы критикуем великое произведение, потому что не понимаем его, а не испытываем высокого интеллектуального волнения потому, что мы все еще дети.
Энстис резко обернулся.
– Вагнер так и сказал бы? – холодно переспросил он. – И где же это вы слышали?
– Я не слышал, – резко ответил Байэм, – я пришел к такому выводу. А теперь прошу извинить меня. Это был великолепный вечер, но уже поздно, и я хочу поскорее найти свой экипаж и отправиться домой.
– О да, конечно, – улыбнулся Энстис. – Мы оставим этот философский спор до лучших времен. Не смею больше задерживать вас. Доброй ночи, леди Байэм.
На мгновение Байэм заколебался, словно готов был остаться и принять вызов.
– Доброй ночи, милорд, – поспешила попрощаться Элинор, плохо скрывая облегчение. Взяв мужа под руку, она отправилась к выходу. Минуя столики в фойе, они ни разу не обернулись назад.
Шарлотта посмотрела на мужа, но взгляд Питта был устремлен куда‑то в глубину фойе. Он был хмур, в глазах его застыло недоумение.
– Сколько слов, не имеющих отношения к тому, что должно было быть сказано, – словно про себя промолвила Веспасия, чуть наклонившись к Шарлотте, которая с трудом ее расслышала.
– Что вы хотите сказать?
– Сама не знаю. Впрочем, не так уж много. Но могу поклясться, что весь этот словесный поединок был лишь возможностью передать море чувств, не имеющих никакого отношения к Вагнеру и его операм. Все эти «добрый вечер», «как поживаете» и прочее дают возможность настроиться друг на друга, заглянуть в глаза, встретить ответный взгляд, что было бы невозможным, если молча стоять и глядеть друг на друга.
Прежде чем Шарлотта успела ей ответить – а она хотела сказать, что полностью согласна, – к их столику подошла довольно большая группа людей, тоже направляющихся к выходу. Мужчину Шарлотта узнала сразу, а имя вспомнила, лишь когда они совсем приблизились и собирались уже пройти мимо. Судья Эдисон Карсуэлл, вспомнила Шарлотта, они познакомились на приеме у Эмили. А рядом с ним – жена, которая произвела на Шарлотту приятное впечатление своим здравомыслием, и три их дочери, одетые в разные оттенки розового – от светлого до глубокого. Они напоминали Шарлотте розы в цвету. Это был великолепный букет, порознь они смотрелись бы не столь эффектно. Шарлотта оценила стратегию миссис Карсуэлл.
Судья искоса глянул на их столик, кивком поздоровался с Джеком и Эмили, вежливо поклонился Веспасии, которую хотя и не знал, но безошибочно определил в ней настоящую леди. Однако, увидев Питта, Карсуэлл переменился в лице и словно застыл; казалось, даже одежда обвисла на нем. Он вдруг показался ей еще более усталым, словно события этого дня отняли у него все силы. Он узнал Томаса мгновенно, но однако не сделал попытки поздороваться или заговорить с ним.
Шарлотта, поежившись, словно от холода, с тревогой поняла, что судья и ее муж, должно быть, встречались по делам и нынешняя встреча сейчас почему‑то расстроила Карсуэлла. А тот факт, что он прикинулся, будто видит Питта впервые, говорит о том, что жена судьи не знает об их знакомстве.
Зато Регина Карсуэлл сразу узнала Шарлотту и, не собираясь быть невежливой, остановилась у столика и заговорила с ней.
– Добрый вечер, миссис Питт. Как я рада видеть вас. Надеюсь, вы здоровы?
– Благодарю вас, миссис Карсуэлл. Очень любезно с вашей стороны, – ответила Шарлотта и, повернувшись к Веспасии, представила ей миссис Эдисон Карсуэлл. – Вы, кажется, не знакомы? – Далее она представила ее всем присутствующим и заодно познакомила Томаса с судьей. Оба вынуждены были обменяться парой натянутых фраз, упорно делая вид, что впервые видят друг друга.
Все еще продолжали обмениваться приветствиями и банальными фразами, с трудом подбирая слова, лишь бы не казаться невежливыми, как вдруг появились Фитцгерберт и повисшая на его руке Оделия Морден. Стало очевидным, что их немалая компания заблокировала проход между столиками, ведущий к выходу из фойе. Оделия, несмотря на поздний час, не выглядела усталой – она вся светилась оживлением и прежней уверенностью, и ни один волосок на ее убранной головке не сдвинулся с места.
– Простите, – немного придя в себя, поторопился извиниться судья, увидев возможность распрощаться и поскорей уйти. – Мы мешаем вам пройти… извините, пожалуйста, сэр. – Он поспешно поклонился Веспасии и сделал попытку направиться к двери.
– Нет, нет, что вы! – воскликнул Фитцгерберт, не замечая отчаяния на лице судьи. – Ни в коем случае, сэр. Мы не должны мешать вашей беседе, это было бы непростительно. – Он обворожительно улыбнулся Веспасии, посмотрел на Джека и Эмили: – Рад видеть тебя, Рэдли, и вас, миссис Рэдли. Какой великолепный вечер, не правда ли? О, миссис Питт, вы необычайно хороши, не сочтите мой комплимент дерзостью. – Он не сомневался, что такое не случится.
Конечно, Шарлотта могла бы поставить его на место, но у него все получилось так искренне, а обаяние его было так велико, что она не рискнула показаться невежливой, чего ей никак не хотелось. К тому же она поняла, что несправедлива к Джеку. Он вполне достоин такого противника, как Герберт Фитцгерберт. А если нет, тогда нечего надеяться на победу.
– Спасибо, – ответила она с улыбкой. – Я получила огромное удовольствие от спектакля, и поэтому просто невозможно выглядеть плохо. Добрый вечер, мисс Морден. Рада видеть вас.
Оделия улыбнулась чуточку натянуто, и наконец с формальностями было покончено. Судья Карсуэлл окончательно упустил возможность уйти без того, чтобы его уход не показался неприличным. Он промямлил какую‑то банальность, и общий разговор возоб‑новился.
Однако судья решил во второй раз использовать свой шанс, увидев, как разросшаяся компания их знакомых действительно перекрыла путь к выходу из фойе. Поэтому он повернулся, чтобы попрощаться и уйти, и лицом к лицу столкнулся с Феофанией Хиллард и ее братом. Судья окаменел, лицо его сначала порозовело от прилившей крови, потом стало серым. Открытое, оживленное личико девушки тоже стало бледным, но это можно было объяснить усталостью, ведь шел уже третий час ночи.
– Э‑э… Я… – заикаясь, попытался что‑то сказать Карсуэлл, весь съежившись и даже став меньше ростом. – Простите, мисс…
– Ничего, не беспокойтесь, – хриплым от волнения голосом промолвила Фанни, – мы не хотели вам помешать… – Она глотнула воздух. – Это так непростительно с нашей стороны, мы сейчас пройдем другой стороной…
– Прошу прощения, э‑э‑э… – Карсуэллу было тяжело дышать.
– Никуда вы не пойдете, – весело вмешался Фитц‑герберт, увидев девушку. – Мисс Фанни Хиллард, вы знакомы с судьей Эдисоном Карсуэллом и миссис Карсуэлл? Да, и еще с сестрами Карсуэлл? – Он был в полном неведении о том, в какое положение ставит судью и Фанни Хиллард, и поэтому стал с энтузиазмом всех знакомить.
Карсуэллу удалось поймать взгляд Питта. Это было лишь мгновение, и он снова отвел взгляд. Если бы Шарлотта не смотрела на судью в этот момент, она не заметила бы молчаливой мольбы в его взгляде.
Взгляд Томаса был непроницаем; если он что‑то и понял, то не подал вида.
Карсуэлл понемногу овладевал собой. Лицо его снова обрело прежние краски.
– Рад был познакомиться с вами, мисс… э‑э‑э… Хиллард, – сказал он хрипло. – Простите, но мы уходим, уже достаточно поздно. Желаем всем доброй ночи.
– Доброй ночи, сэр, – ответила Фанни, потупив глаза. – Доброй ночи, миссис Карсуэлл. – Она с интересом посмотрела в лицо Регины.
Та была слишком усталой, чтобы что‑то заметить.
– Доброй ночи, мисс Хиллард. Мэйбл, мы уходим. – Она повелительно повысила голос, подзывая дочь, заговорившуюся с Оделией. – Идем, дорогая. Нам давно пора быть дома.
– Да, мама, – послушно ответила Мэйбл и, капризно пожав плечами, попрощалась и последовала за сестрами.
– Нам тоже пора, – быстро сказала Шарлотта и посмотрела на Эмили. – Возможно, нам с Томасом удастся поймать кэб. Нельзя же, чтобы из‑за нас вы делали такой крюк – сначала к нам в Блумсбери, а потом возвращаться в Мэйфер! Тебе давно пора уже быть в постели, Эмили.
Эмили действительно как‑то попритихла, и, судя по лицу Рэдли, он уже тревожился за нее. Джек заботливо обнял ее за плечи.
– Я отвезу вас в своем экипаже, – торжественно объявила Веспасия, поднимаясь. – Это совсем недалеко, а я слишком много сплю.
– Даже слышать не хочу, – решительно заявил Питт. – Это был чудесный вечер, и я не собираюсь портить его сознанием вины, что отнимаю у вас драгоценных полчаса сна. Мы найдем кэб.
Веспасия с достоинством выпрямилась и посмотрела на инспектора сердито и с укором.
– Я не дряхлая маленькая старушка, которых ты так любишь переводить через улицу, Томас. Я вполне способна распоряжаться собственным кучером и экипажем. – В уголках ее рта играла какая‑то особая, загадочная улыбка. Шарлотте и Томасу показалось, что они уже догадываются, почему она так настаивает на своем решении отвезти их домой. – Я могу спать, сколько мне вздумается, – хоть до полудня, если мне так захочется. Это хорошее предложение. Я отвезу вас в Блумсбери, а затем поеду домой. – Она как‑то особенно посмотрела на Шарлотту своими серебристо‑серыми глазами. Питт улыбнулся и перестал протестовать.
Они распрощались с Джеком и Эмили, поблагодарив их за вечер, и велели швейцару вызвать экипаж Веспасии. Когда все уселись, дверца захлопнулась и экипаж тронулся, Веспасия посмотрела на Питта, который сидел напротив, спиной к кучеру.
– Итак, Томас, – начала она приглушенным голосом. – Как я понимаю, ты не можешь говорить о том деле, которое сейчас расследуешь?
– Видишь ли, оно… ведется конфиденциально, – осторожно подбирая слова, ответил Питт. Лицо его было серьезно, но глаза светились интересом, как заметила Веспасия, когда на Томаса упал свет фонаря проехавшего мимо экипажа.
Он и Веспасия отлично понимали друг друга. Общаясь, они никогда не опускались до иронии или снисходительности.
– Это может быть делом о долгах и человеческом отчаянии, – пояснил он. – Или, возможно, случай шантажа. Я еще не разобрался, но было совершено убийство.
– Я так и думала, – вздохнула Веспасия. – Для тебя у них находится только такая работа, не лучше и не хуже.
Томас что‑то ответил, но его слова заглушил грохот колес экипажа. Однако Веспасии не нужны были его объяснения.
– Кого убили? – Ее тон не допускал отговорок.
– Одного ростовщика. Мерзкую личность.
Шарлотта поглубже откинулась на сиденье, зябко кутаясь в накидку. Прислушиваясь к разговору, она надеялась узнать новые подробности.
– Кого могут шантажировать ростовщики, черт побери? – возмутилась Веспасия. – Не представляю, чтобы среди должников оказался кто‑то из наших знакомых. Ведь это не касается политики или я ошибаюсь?
Питт улыбнулся. Его белые зубы блеснули в темноте.
– Вполне возможно.
– Неужели? Если я могу чем‑то помочь, надеюсь, ты скажешь мне? – Это звучало как любезное предложение, но в нем были заметны бесспорные нотки приказа.
– Конечно, скажу, – охотно согласился Томас. – Отказаться от такого предложения было бы невежливо, да и неразумно, не так ли?
Веспасия тихонько хмыкнула и предпочла промолчать.

Утром Питт ушел рано, и Шарлотта сразу же принялась за домашние дела, которые не успела закончить из‑за суеты и забот, связанных с выездом в оперу. Прежде всего она хотела закончить большую стирку, которую никому не могла доверить. В процессе этого она обучала Грейси, как сохранить при стирке цвет и форму вещи, и успела поделиться с девушкой своими впечатлениями об опере, нарядах дам, встречах со знакомыми и даже обмолвилась о последнем деле, которым занимается Питт.
Для стирки лилового платья понадобилась щепотка соды в воду для полоскания, иначе платье потеряет цвет, а вот для зеленого хлопчатобумажного платья Шарлотты нужно добавить в воду две столовые ложки уксуса. Стирка двух цветных летних платьев, своего и Джемаймы, потребовала от Шарлотты приготовления настоя из молодых листьев плюща, куда были добавлены отруби и мелко наструганное желтое хозяйственное мыло.
Грейси внимательно следила за действиями хозяйки и слушала ее рассказ о событиях прошлого вечера.
После стирки пришло время крахмалить. Для тонкого муслина следует брать желатин, которого у Шарлотты пока в достатке. Взяв пластину сухого желатина, она измельчила его и растворила в воде; в полученный раствор аккуратно окунались батистовые и муслиновые платья и блузки, которые, когда высохнут, следует сразу же выгладить. Стирка ситцевых вещей может подождать еще пару дней. На этот случай Шарлотта готовила крахмал из риса.
Когда со стиркой было покончено, она принялась чистить утюги. Для этого ей понадобился растопленный бараний околопочечный жир, которым она смазала еще теплую плоскость утюга, а затем протерла ее негашеной известью, насыпанной в муслиновый мешочек. Прочее белье Шарлотта с некоторых пор отдавала приходящей прачке, которая приносила его уже выстиранным и выглаженным.
К вечеру она порядком устала, но зато была довольна собой.
На следующий день, когда Шарлотта гадала на кухне, что приготовить на ланч – бутерброды с рыбой или яйца, – в кухню вбежала Грейси с сообщением, что к ним пожаловала миссис Рэдли. За нею, почти следом, вошла Эмили в облаке яркого муслина и кружев; в руке у нее был премилый зонт, украшенный розой.
– Я собираюсь в Королевскую академию художеств на выставку, – заявила она, опускаясь на стул и ставя локоть на чисто выскобленный кухонный стол. – Сказать честно, я не хочу идти туда одна. У Джека важное свидание с кем‑то относительно фабричных дел и жилищного строительства. Пожалуйста, Шарлотта, пойдем со мной! Нам будет интересно и хорошо вместе, одной же мне будет скучно. Пойдем, прошу тебя.
Шарлотта, поколебавшись немного, но получив горячую поддержку от Грейси, уступила просьбам сестры. Быстро поднявшись в спальню, она переоделась в муслиновое платье в крупный горох, отделанное зеленым, и надела свою лучшую шляпку, подарок Эмили, украшенную шелковыми розами. Не все сидело на ней столь же безупречно, как если бы ей помогла одеться опытная горничная, но тем не менее, закончив, Шарлотта выглядела вполне элегантно.

Выставка в Королевской академии была столь же официальной, сколь и скучной, как отметила Эмили. Элегантные дамы в огромных шляпах, с зонтами, украшенными искусственными цветами, медленно плыли от одной картины к другой, прикладывая лорнеты к глазам, отступали назад и созерцали картину на расстоянии, чтобы потом обменяться мнениями. Наряды были шикарны, манеры безукоризненны, все нормы этикета и социальной иерархии неукоснительно соблюдены.
– Мне такая живопись не нравится. Слишком со‑временна. Не знаю, к чему мы идем.
– Достаточно вульгарно. Кстати, о вульгарности, вы видели Марту Уолкотт вчера в театре? Какой экстравагантный цвет для платья! И ужасно ей не к лицу.
– Конечно, ведь ей пятьдесят, не меньше?
– Неужели? Клянусь, совсем недавно я слышала, как она сказала, что ей тридцать девять.
– Охотно верю, что она могла такое сказать. Она утверждает это столько лет, сколько я ее знаю. Когда‑то это была чистейшая правда, но с тех пор минуло более десятка лет… Взгляните, вы когда‑нибудь видели что‑либо подобное? Как вы думаете, что это?
– Понятия не имею.
До сестер со всех сторон доносились обрывки подобных фраз и восклицаний; публика беседовала, собираясь группками, обмениваясь приветствиями, комплиментами и мнениями, но главное, показывая себя.
Когда сестры обошли почти половину экспозиции, мужественно решив досмотреть выставку до конца, они увидели вдали Фитцгерберта и Оделию – оживленную, обаятельную пару, казалось получающую удовольствие от всего, что видят.
Эмили тихонько застонала.
– Временами я не выношу этого красавчика, – прошептала она, заметив, что Оделия смотрит в их сторону. – И ее тоже, – добавила она, ослепительно улыбнувшись Оделии и грациозно кивнув в знак приветствия. – Она так уверена в себе.
– Правильнее будет сказать: самодовольна, – поправила ее Шарлотта, тоже кивнув Оделии и, как положено, улыбнувшись. – Ты бы слышала, каким снисходительным тоном она разговаривала с бедняжкой мисс Хиллард. Я едва сдерживалась, чтобы не нагрубить ей.
Эмили вскинула брови.
– И ты, конечно, сдержала себя, не так ли? Милочка, я восхищена твоей лояльностью к родной сестре. Обязательно скажу об этом Джеку, он будет тронут до слез.
– Ты все испортишь, если скажешь ему об этом. К тому же я не все слышала и в своем положении подслушивающей не могла вмешаться.
– Ты всегда все портишь своей добросовестностью, Шарлотта… Скажи, это не та самая мисс Хиллард? Я тогда очень устала и плохо запомнила ее.
– Да, это она. Мне нравится ее смелость. Она сумела постоять за себя, а ведь все складывалось не в ее пользу.
– Отлично. Сейчас они снова столкнутся нос к носу с Гербертом и Оделией. На этот раз я не упущу случая, а тебя прошу прикусить язычок. – С этими словами Эмили поспешила навстречу Фитцгерберту и Оделии, словно сочла их светские кивки и улыбки настоятельным приглашением.
Они с Шарлоттой были уже совсем рядом, когда вдруг Джеймс и Фанни, чтобы лучше разглядеть картину, отошли от нее на несколько шагов, и Эмили, как бы ненароком, задела Джеймса и с подкупающей искренностью стала извиняться. Еще мгновение – и они все оживленно обменивались приветствиями.
– Как приятно снова видеть вас, мисс Хиллард! – улыбалась Оделия. – Какая милая на вас шляпка. Я еще в прошлый раз хотела вам это сказать, но как‑то по рассеянности забыла.
Фанни чуть покраснела, понимая, что означает этот комплимент, – не то, что шляпка была так хороша, а то, что Фанни во второй раз появляется в ней.
– Премиленькая шляпка и, без сомнения, дорогая, вы не считаете? – быстро подхватила разговор Эмили, обращаясь к Оделии. – Я ее сразу приметила среди других.
– Вас интересуют чьи‑то шляпки? – В округлившихся глазах Оделии было недоумение. – Право, миссис Рэдли, не понимаю, почему?
– Доброжелательность, – услужливо подсказала Эмили. – Я восхищаюсь этим качеством, мисс Морден. Способность не воспользоваться своим превосходством, но испытать удовольствие от успеха других, когда сам не можешь похвастаться подобным. Для этого требуется характер, как вы считаете?
– Я не заметила особой доброжелательности там, где ее заметили вы, – нахмурилась Оделия, в глазах которой появилась настороженность.
Эмили как бы в смущении прикрыла рот рукой.
– О… ведь ваша шляпка действительно очаровательна. А вы были столь великодушны, что вполне искренне похвалили шляпку мисс Хиллард.
Шарлотта с трудом удержалась от смеха, пряча от всех глаза.
Джеймс Хиллард и Фитцгерберт были озадачены.
– Вам понравилась выставка? – поспешил спросить последний. – Которую из картин вам хотелось бы приобрести? – обратился он к Шарлотте.
– Вот эти розы, – не задумываясь сказала она, готовая на все, чтобы исправить возникшую неловкость. – Мне понравились еще некоторые портреты, хотя я не знаю, кто на них.
– Женщина в белом кружевном платье – это Лилли Лангтри, – объяснил Герберт с широкой улыбкой.
– Неужели? – против своей воли заинтересовалась Шарлотта. Оделия раздраженно нахмурилась, но ничего не сказала. – Если это ее портрет, тогда она действительно очень красива. Вы встречались с ней?
– Мир нашего общества тесен, часто случаются неожиданные встречи.
– А вы как считаете, миссис Питт? – спросила Оделия с явным интересом.
Шарлотта отнюдь не собиралась уйти от ответа. Сказав неправду, легче всего попасть в неловкое положение. К тому же у нее никогда не было желания проникнуть в высшие круги.
– Я бывала в обществе до замужества, – сказала она спокойно, глядя на Оделию. – Но, выйдя замуж, все свое время отдаю семье и дому. Только в этом сезоне я изменила своим правилам, чтобы помочь Эмили в создавшихся обстоятельствах.
– Это так великодушно с вашей стороны, – вежливо похвалила ее Оделия несколько покровительственным тоном. Она взяла своего кавалера под руку и чуть придвинулась к нему. – Уверена, что вашей сестре гораздо спокойнее, когда вы рядом. Очень не‑удачно для нее, что выборы проводятся именно сейчас, но я уверена, что ничто не повлияет на решение ее мужа участвовать в них. – Она приподняла одно плечо. – Вы познакомились с очень известными людьми. В опере я видела вас в обществе лорда Энстиса. Чудесный человек. Не многие из нас знают, сколько он жертвует на добрые дела. Некоторые из художников, представленных здесь, смогли выставить свои работы лишь благодаря его покровительству. Вы это знаете?
Разговор сам собой перешел на более безопасную тему о достоинствах лорда Энстиса и его благотворительных акциях. Робкие реплики присоединившихся Джеймса и Фанни Хиллард были тоже милостиво выслушаны.
Шарлотта, обменявшись взглядом с Эмили, поняла, что и ей тоже надоела эта светская болтовня. Наблюдательный Фитцгерберт заметил их взгляды.
– Кому это интересно? – со смехом сказал он и, повернувшись, посмотрел на Фанни; на улыбающемся лице девушки отразилось облегчение. – Поговорим о чем‑нибудь более захватывающем. Какой последний скандал в обществе? Что‑то же должно было случиться?
– Я ничего не слышала, – с сожалением промолвила Оделия. – Разве что разговоры о том, кто на ком женится; но если речь идет о незнакомых людях, тогда это скучно и вполне предсказуемо.
Они двинулись дальше и остановились у следующей картины, но даже не взглянули на нее.
– Ходят, правда, слухи о мистере Горацио Осмаре, – осторожно начал Джеймс. – Какая‑то нелепая история.
– Горацио Осмар? – Фитцгерберт ухватился за возможную тему разговора. – Кажется, он министр? Расскажите нам, что он натворил? Или, вернее, в чем его обвиняют?
– Он был помощником какого‑то министра, – пояснил Джеймс.
– О, кажется, мне было бы положено это знать, не так ли? – печально посетовал Герберт. – Так что же с ним? Деньги?
– Нет, не столь прозаичное, – улыбнулся Джеймс. Это была добрая, робкая и застенчивая улыбка, словно осветившая его лицо и придавшая ему привлекательность, которую раньше никто не замечал. – Он был арестован за недостойное поведение… с молодой женщиной на скамье в парке.
Все, не выдержав, расхохотались, чем вызвали недовольные лица и взгляды нескольких пожилых леди, не преминувших что‑то заметить о невоспитанности современной молодежи. Одна из них, в сером, с чучелом птицы на шляпе, свирепо посмотрела в их сторону и так высоко вскинула в гневе голову, что пташка на шляпе затрепетала, словно собиралась взлететь. Даме из предосторожности пришлось проверить рукой, все ли осталось на месте.
– Это уже давно вышло из моды, – громким шепотом промолвила Фанни.
– Что? – спросила Шарлотта.
– Чучела зверьков и птиц для украшения одежды, – серьезно пояснила Фанни. – Разве вы не помните, как года два назад все с ума по ним сходили? Кузина моей матери сделала себе шляпку, украшенную букетом цветов, усеянным жучками и паучками.
– Вы шутите! – воскликнул Фитцгерберт с круглыми от удивления глазами.
– Отнюдь нет! Тетка моей подруги сшила себе платье и украсила низ юбки чучелом мышки.
– Уф! – Молодой политик смотрел на девушку с нескрываемым восторгом. – Неужели это правда?
– Клянусь.
– Какой ужас!
– Хуже того. У нас в доме есть кошка. – Фанни, не выдержав, сама то и дело смеялась, пока рассказывала. – Она отлично ловит мышей. Вот и произошла катастрофа.
– Отлично ловит мышей? – быстро сообразил Фитцгерберт. – Ну, расскажите же, что произошло.
Оделия скорчила гримасу отвращения, но Фанни, не замечая ее, глядела только на Герберта.
– Мы попросили тетушку Дорабеллу спеть нам что‑нибудь. Она всегда с удовольствием делала это, когда ее просили. На этот раз ее попросили спеть «Кашмирскую песнь любви». Вы знаете ее?
– «Бледные руки твои…» – быстро вспомнил Фитц.
– Да, это она. Мы освободили для тетушки побольше места в гостиной, она вышла, элегантно отбросила шлейф платья, воздела руки – так полагается начинать эту песню, – как вдруг Пенси, это наша кошка, выскочила из‑за ножки рояля и бросилась на мышь на подоле платья. Тетя Дорабелла от неожиданности взяла слишком высокую ноту… слишком громко…
Герберт с трудом старался сохранить серьезное лицо, Шарлотта и Эмили даже не старались сдерживать себя.
– Перепуганная кошка снова шмыгнула под рояль, но с добычей в зубах: фальшивой мышью и порядочным куском платья тетушки Дорабеллы. Та от испуга наступила на собственный подол и упала на аккомпаниатора, который с криком рухнул на пол вместе со стулом.
Фанни, комично пожав плечами, от души рассмеялась.
– Мы, дети, были с позором уличены, – закончила она, – а моего соучастника дядя Артур вычеркнул из завещания. Я никогда в жизни так не смеялась. Даже если бы мне это тоже стоило наследства, я все равно не смогла бы сдержаться. Слава богу, наследство состояло из двух обыкновенных стульев, а дядюшка Артур преспокойно дожил до девяноста трех лет. Разу‑меется, я просила прощения, пыталась объяснить, но тетя Дорабелла не пожелала даже слушать. Меня так и не простили.
– Отличная история, – искренне похвалил Фитц‑герберт. – Игра стоила свеч. – Он посмотрел на всех. – Вы хотите продолжить осмотр?
– Только не я. – Эмили покачала головой, все еще улыбаясь, но Шарлотта догадывалась, как трудно ей подолгу оставаться на ногах.
– И не я, – поспешила сказать она.
– Возможно, дамы выпьют что‑нибудь, – предложил Герберт. – Пойдемте, Джеймс. Я приглашаю всех выпить чаю, а вы расскажете нам дальше о Горацио Осмаре. – Он предложил руку Фани; она быстро воспользовалась этим, одарив его улыбкой. Джеймс сопровождал Оделию, Шарлотта и Эмили замыкали шествие.
Все сели в экипажи и вновь собрались за столиком в отеле, где им подали ароматный чай в уютном, мягко освещенном зале в розовых и абрикосовых тонах. К чаю подали вкусные бутерброды с пшеничным хлебом и свежими огурцами, мягкий сыр с чесноком и мусс из лосося. Были и бутерброды с белым хлебом, копченая ветчина, майонез, горчица, кресс‑салат и тертый сыр. Когда первый голод был утолен, подали свежие теплые булочки, джем, сливки и, наконец, пирожные с кремом, взбитыми сливками и фруктами.
Пока все пили чай и лакомились закусками и сладким, Джеймс Хиллард подробно рассказывал о злосчастной истории, приключившейся с Горацио Осмаром, о суде и оправдании. Он не упомянул фамилию судьи, которую, очевидно, не знал.
– А что говорила молодая женщина? – спросила Шарлотта.
– Ничего, – ответил Джеймс, поставив чашку на блюдце. – Ее не допрашивали.
– Но это же абсурд! – воскликнула Шарлотта.
– Вообще вся эта история – сплошной абсурд, – ответил Джеймс. – А теперь обвиняют полицию в даче под присягой ложных показаний…
– В каком участке все это произошло?
– На Боу‑стрит.
Шарлотта сделала глубокий вдох. Под столом Эмили легонько сжала ее колено. Какое‑то мгновение она не могла вымолвить и слова, лишь заставляла себя улыбнуться.
– О боже, как неудачно, – наконец сказала Шарлотта, понимая, что произносит не те слова.
Эмили, сложив салфетку, положила ее на стол.
– Мы очень приятно провели время, – сказала она, окинув всех взглядом и улыбаясь. – Нам с сестрой придется извиниться – мы должны вернуться домой, чтобы успеть переодеться к вечеру.
– Разумеется. – Фитцгерберт и Джеймс Хиллард одновременно вскочили.
Попрощавшись, Шарлотта и Эмили покинули зал.
Когда Шарлотта приехала домой, было уже около шести вечера. Стремительно войдя в кухню, она увидела, что Грейси одновременно готовит ужин господам и кормит Джемайму и Дэниела. Вид у нее был усталый, пряди волос выбились из‑под белой наколки, рукава платья были закатаны, а лицо покраснело от спешки и усердия.
Шарлотта почувствовала острое чувство стыда за то, что так долго отсутствовала и забросила все домашние дела. Ее мучила совесть, а когда вскоре пришел Томас, стало совсем плохо. Увидев беспорядок на кухне, уже растрепанную парадную прическу жены и ее красное от работы лицо, усталую и неопрятную Грейси, он все понял и вышел из себя.
– Что, черт побери, здесь происходит? – сердито спросил Томас, глядя то на Грейси, то на Шарлотту. – Где ты была? – спросил он жену.
Врать было бесполезно. Он все равно все узнает, к тому же Шарлотта слишком уважала мужа, чтобы говорить неправду.
– В Академии художеств на выставке.
Лицо Питта стало непроницаемым, исчезла привычная доброта и нежность взгляда. Брови удивленно поднялись.
– Вот как? Зачем же ты пошла туда?
На мгновение у нее мелькнула мысль: почему не сказать, что она пошла посмотреть картины? Но, увидев его взгляд, Шарлотта поняла, что сейчас не до шуток.
– Я сопровождала Эмили, – тихо промолвила она.
– И оставила всю работу по дому на Грейси? – резко сказал Томас. – Мне не нравится твой эгоизм, Шарлотта.
Это самое обидное, что он мог ей сказать, а она ничего не могла ему ответить. Все, что ей оставалось, – это разозлиться так, чтобы удержаться от слез.
Ужин прошел в полном молчании. Грейси ушла к себе, хлюпая носом и чувствуя себя несчастной из‑за ссоры дорогих ей людей, которых в какой‑то степени она считала своей семьей.
После ужина Шарлотта сидела в своем любимом кресле в гостиной и делала вид, что шьет, но работа не шла и не доставляла удовольствия. Она сама знала, что поступила как эгоистка, думая о светских развлечениях и собственном удовольствии, забыв о детях и доме, где должна была бы находиться в это время.
Питт молча читал газету. За все это время он ни разу не взглянул в ее сторону.
Когда пришло время ложиться спать, Шарлотта одна поднялась в спальню, чувствуя себя глубоко несчастной. Такого с ней не бывало уже давно.
Сняв платье, она повесила его, вынула шпильки из волос и дала им свободно рассыпаться по плечам, не испытывая привычного приятного волнения, ибо знала, как это нравится Питту. Странно, как уходит тепло и меркнет свет, когда между нею и Томасом вдруг образуется пропасть. Когда Шарлотта ложилась в постель, ежась от холодных простыней, в памяти внезапно возникло лицо Оделии Морден, боль и удивление в ее глазах, когда она заметила, как Герберт смотрит на Фанни Хиллард, когда услышала их смех и почувствовала, как что‑то безвозвратно ускользает от нее и удержать это «что‑то» она уже не может. Что‑то рождалось между Фитцгербертом и Фанни, какое‑то очевидное взаимопонимание, обусловленное одинаковым умением видеть смешное там, где оно есть. Оделия никогда бы не смогла разделить этого с ними. Сегодня Шарлотта увидела, как одиночество коснулось Оделии своей тенью, оставив предчувствие потери. Что бы ни случилось с ней в будущем, она всегда будет сознавать, что потеряла что‑то драгоценное и никогда более не вернет его.
Шарлотта считала ее самонадеянной, но бедняжку уже ждали страдания.
Тетушка Веспасия утверждает, что она, Шарлотта, самонадеянна и не бережет то, что следует беречь…
Томас вошел в темную спальню, лег в постель, повернувшись к Шарлотте спиной, и намеренно отодвинулся.
Она не знала, спит муж или нет и о чем думает. Неужели он действительно считает ее эгоисткой? Ему следовало бы получше узнать ее за эти годы. Неужели он не понимает, как много значит для нее этот вечер в опере, а на выставку она пошла только ради Эмили?
Нет, он знал, в каком восторге она была от оперы, Шарлотта видела это по его лицу. И он знал, как долго она ждала, когда Эмили пригласит их. И Эмили пригласила. Она, а не Томас.
Шарлотта протянула руку и коснулась его.
– Прости, – тихо сказала она. – Я должна была прежде подумать, но не сделала этого.
Молчание длилось несколько минут. Она даже поду‑мала, что он уснул. Наконец Питт медленно повернулся и коснулся ее.
Слезы облегчения наполнили ее глаза, она придвинулась к нему поближе и, устроившись поуютней, уснула.

Глава 6

Утром Томас ушел не в лучшем настроении. За завтраком они с Шарлоттой были достаточно вежливы и внимательны друг к другу, но прежней легкости и теплоты в отношениях почему‑то не было. Посещение Шарлоттой выставки, видимо, не скоро забудется. Что‑то ушло из жизни Томаса в последнее время – прежнее тепло и удовлетворение, радость возвращения домой после рабочего дня, каким бы трудным и огорчительным он ни был. И не потому, что Питт иногда не заставал Шарлотту дома. Ее отлучки он понимал и мирился с ними. Ей нередко теперь приходилось навещать недомогающую Эмили, да и мать тоже. К тому же Томас давно перестал препятствовать попыткам Шарлотты помогать ему в тех или иных случаях в его расследованиях, бывающих как неприятными, так и опасными. В действительности он даже гордился ее участием, ее сообразительностью, способностью разбираться в людях. Что греха таить, это не всегда ему удавалось.
Но не в том была главная причина нынешнего его состояния. Шагая по пыльной улице к перекрестку, где он должен был сесть в омнибус, Питт вынужден был честно признаться себе: по сути, его тревожит то, что мир Эмили понемногу засасывает Шарлотту, и, кажется, она этому не противится. В сущности, когда‑то это был и ее мир тоже, пока она не вышла замуж за человека не своего круга. Вот что угнетало Питта. Он чувствовал себя виноватым и поэтому замкнулся. Да, его пригласили в оперу – Эмили не поступила бы иначе, – и он в какой‑то степени даже получил удовольствие, побывав там. Томас не очень разбирался в музыке и, пожалуй, был даже равнодушен к ней, как, впрочем, и многие другие, кто посетил театр в тот вечер. Для большинства публики это было просто светским развлечением, а отнюдь не событием в их жизни; просто повод для еще одной встречи людей, знающих друг друга если не лично, то по слухам.
Подъехал омнибус. Питт поднялся наверх по винтовой лестничке. Свободных мест было много, и он погрузился в свои раздумья.
В опере Томас больше смотрел на Шарлотту, чем на сцену. Он никогда не видел ее столь оживленной и красивой; ее прекрасные густые волосы, убранные горничной Эмили, сверкали под светом люстр, глаза светились радостью. Шарлотта наслаждалась каждой минутой своего пребывания здесь. И это больно задело Питта. Это он должен был повезти жену в оперу, но мог позволить себе это от силы один раз в сезон, да и то это было бы величайшим событием. Шарлотта наконец побывала в опере, и если Эмили соизволит, она снова сможет пригласить ее – и не раз, и не два, а столько, сколько захочет.
Верхний ярус омнибуса был открытым, и солнце уже начало припекать.
Питт от души желал Джеку Рэдли пройти в парламент, и не только потому, что симпатизировал ему и Эмили, а еще и потому, что тот мог сделать немало хорошего в политике. Но Томас не испытывал того чувства сопричастности, какое бывало у него, когда Шарлотта и Эмили пытались помочь ему в каком‑нибудь трудном деле. Питт ничем не мог помочь Джеку. Более того, его помощь могла лишь повредить.
Итак, как бы неприятно и неприглядно все ни казалось, как бы он ни старался это отрицать, Питта мучило примитивное чувство ревности.
Омнибус остановился на несколько минут, потом снова рывком тронулся.
И все же Томас продолжал считать свое раздражение справедливым. Шарлотта не имела права уходить днем на выставку, оставив бедняжку Грейси один на один с уборкой и приготовлением ужина.
Но от этого на душе не стало легче. Находить себе оправдания – это уж совсем последнее дело.

Инспектор прибыл в участок в Кларкенуэлле в еще более мрачном настроении и сразу же направился в свою каморку. Вид подтянутого, энергичного Иннеса мало обрадовал Питта. Дело, которым они занимались, оказалось действительно неприятным и запутанным, как он и предполагал. Выявилось немало странных моментов, тревожащих Томаса. Каким образом Байэм так быстро узнал об убийстве ростовщика? Что беспокоит и угнетает Драммонда, о чем Питту не удается его расспросить и поэтому он тоже вынужден находиться в странном двусмысленном положении неясности? Почему Уильям Уимс мог так спокойно принять у себя в конторе убийцу с ружьем? Такое ружье, которое может выстрелить монетами, должно заряжаться со ствола. Кто смог пронести по улице незамеченным такое большое ружье? Над этим стоило поломать голову. Куда подевались компрометирующие Байэма документы и обрывок письма? Если виновен Байэм и он забрал их, зачем тогда обратился к Драммонду и признался в том, что был связан с ростовщиком? Каким образом к этому причастен судья Эдисон Карсуэлл?
– Доброе утро, сэр, – радостно приветствовал его Иннес. – Отличный денек.
– Да, – кисло согласился Питт. – Видимо, будет жарко.
– Продвинулись в чем‑нибудь, сэр? – с надеждой спросил Иннес, хотя его быстрый взгляд уже отметил, что шеф не в духе. – Узнали что‑либо об остальных по списку? Мы здесь ничего не добились. Я никак не пойму, где убийца процентщика мог достать такое ружье? – Он пожал плечами и сунул руки в карманы – удобно и неформально. – Надеюсь, мистер Питт, нам удастся это разузнать. – Иннес нахмурился. – Мне кажется, это бы здорово помогло нам. Я, как вы велели, опросил всех кэбменов, не помнят ли они джентльмена с ружьем. – В раздумье он сдвинул брови. – Вы уверены, что это не та аркебуза, что висит у ростовщика на стене? Он мог воспользоваться ею, а потом спилить ударник, чтобы вконец нас запутать.
– Нет, – мрачно отрезал Питт. – Ударник спилен давно – это видно по металлу, он потемнел много лет назад. Такое не подделаешь за пять минут. Кому взбредет в голову прихватить с собой еще и напильник и вообще оставаться там дольше нужного, после того как он уже сделал, что хотел?
Иннес пожал плечами.
– Вы правы. В этом нет смысла. В комнате на стене нет места для еще одного ружья, да и не видно, чтобы оно там висело. Я все обыскал.
– Вы хорошо расспросили прислугу… как ее там?
– Миссис Кернс.
– Вы спросили у нее, не видела ли она когда‑нибудь в комнате еще одно ружье?
– Спрашивал. Она говорит, что ничего не видела. Кто знает, можно ли ей верить… Она терпеть не могла хозяина и не хочет, чтобы ее втягивали в расследование.
– Ты думаешь, она может соврать? – Питт сел на подоконник, предоставив стул в распоряжение Иннеса, если тот пожелает сесть.
– Я бы сказал так: она может что‑нибудь позабыть, – рассудительно заметил сержант. – Тут все готовы стать на сторону того, кто прикончил Уимса. Его ох как не любили, сэр.
– Неужели? – саркастично воскликнул Томас. – Все же я еще раз наведаюсь на квартиру Уимса и хорошенько все обыщу. Бумаги все еще там?
– Да, сэр. Квартира заперта. Я захвачу ключи. Знаете, сэр, я все больше склоняюсь к тому, что это кто‑то из вашего списка. Простите, сэр, но я так полагаю.
– Я тоже думаю об этом, – признался Питт. – Но многое меня смущает. – Он встал. – Хорошо, доставай‑ка ключи и пойдем.
Полчаса спустя они снова медленно и методично перебирали бумаги, перекладывая их из одной пачки в другую, сами не представляя, что ищут. В затхлом воздухе конторы ростовщика трудно дышалось; давила мысль о том, что здесь произошло убийство. Порой ком тошноты подкатывал к горлу Питта, стоило ему представить этот роковой вечер – отчаяние, насилие, кровь, непоправимость совершенного и страх.
– Нашел! – неожиданно победоносно вскричал Иннес. Его крик нарушил гнетущую тишину. – Вот! – Он поднял вверх листок бумаги, на котором сверху крупными буквами было написано имя, затем дата, а под нею колонка цифр, заканчивающаяся начертанной от руки строкой.
– Что? – воскликнул удивленный Питт, отказываясь верить своим ушам и глазам.
– Вот, поглядите. – Иннес не собирался уступать свою победу. – Некий Уолтер Хопкрофт уплатил свой последний долг Уимсу старинной аркебузой. Это было в тот самый день, когда был убит Уимс. – Голос Иннеса был полон уверенности. – Аркебуза, наверное, была в комнате, когда сюда вошел убийца. Вот он и воспользовался ею. Вполне могло быть так. – Лицо сержанта сияло.
Питт, рывшийся в ящике, выпрямился.
– Ну и что? – Он нахмурился. – Он повздорил с Уимсом, увидел аркебузу, зарядил ее сначала порохом, а затем забил ствол монетами и выстрелил Уимсу в голову? А что делал Уимс, пока убийца заряжал ружье, искал монеты и прочее?
Иннес неподвижно стоял в раздумье.
– Во всяком случае, мы хотя бы знаем, что это аркебуза и откуда она взялась, – заявил он, отстаивая свою гипотезу.
Томас вздохнул.
– Да, знаем, – согласился он. – Хорошая работа. – Теперь нам надо узнать, как убийце удалось зарядить ее и выстрелить так, чтобы Уимс не мог ему помешать. Что здесь могло произойти, Иннес? Ты можешь что‑либо предположить – все равно что, лишь бы оно могло нам объяснить, как это стало возможным?
– Нет, сэр, – поморщившись, с досадой признался Иннес. – Может, когда мы узнаем, кто это сделал, мы все поймем… – В глазах у него была надежда.
– Может, – согласился Питт. – Я, правда, рассчитывал на другой вариант: если мы узнаем, как было совершено убийство, это приведет нас к убийце.
Иннес сделал глубокий вдох.
– Не хотелось бы этого говорить, сэр, но не могло ли быть так, что ваш джентльмен наведался к Уимсу и по какой‑то причине между ними произошла ссора? Уимс, считая гостя истым джентльменом, не по‑остерегся, да и не опасался, что такое произойдет. Может, ваш знакомец, эта «важная шишка» – простите, что так называю его, но я не знаю его имени, – заметил аркебузу, взял ее в руки, повертел, стал расхваливать… А Уимс, чувствуя свою власть над ним, просто сидел да смотрел, довольный, что тому нравится его новое приобретение.
Иннес опять перевел дух.
– Уимс, конечно, знал, что пищаль не заряжена, да ему и в голову не приходило, что ее можно зарядить монетами. А ваш джентльмен – опять прошу прощения, сэр, – тем временем незаметно набил ствол монетами из своего кармана, о чем Уимс даже не подозревал до последнего момента, пока гость не навел на него дуло. Уимс, может, остолбенел от неожиданности и удивления, да было уже поздно. Ружье выстрелило. – Сержант вопросительно посмотрел на инспектора, ожидая, что тот скажет.
– Мне это кажется маловероятным, – медленно промолвил Томас. – Но эта версия уже лучше, чем другие. Жаль, мы не знаем, что за человек был Уимс. Знаем лишь мнение других о нем. Был ли он таким самонадеянным и уверенным в себе? Действительно ли считал, что кнут в его руке?
– Из того, что я наслышался о нем, похоже, что да, – с гримасой презрения ответил сержант. – В этом квартале он имел большую власть, и ему она очень нравилась.
Питт сунул руки в карманы.
– Откуда ты все это узнал? – спросил он, только сейчас поняв, как мало интересовался тем, откуда Иннес получает свою информацию об убитом. Возможно, что он сам недостаточно внимателен к деталям и многое проходит мимо него. Убийство могло быть совершено на личной почве и не имело никакого отношения к долгам и шантажу, хотя Питту так не казалось.
– Мы опять допрашивали этого парня, посыльного, Уинди Миллера, – ответил на вопрос Иннес, все еще держа в руке найденный листок. – Мерзкий мелкий жулик этот Миллер, но Уимса изучил хорошо. Знал его до мельчайших подробностей, читал как книгу и тоже порядком ненавидел. – Иннес выпятил нижнюю губу. – Мы думали, что расколем его, что он тот, кто нам нужен, но у него не менее двадцати свидетелей, видевших его в тот вечер в трактире «Собака и селезень». Допоздна играл там в домино, напился и уснул под столом. К тому же Уимс давал ему работу, и неплохую – такую теперь ему не получить.
Питт сел на краешек стола.
– Что же полезного он тебе рассказал? Были ли у Уимса любовные дела, женщина, или просто… – Он умолк, не зная, как выразить то, что хотел сказать.
– Нет, – ответил Иннес, улыбаясь смущению инспектора. – Кажется, женщины его не интересовали, да и вообще никто ему не был нужен, – поспешил добавить он. – Такие типы, как он, встречаются, их немного, и Уимс один из них. Любят деньги и власть, которую они им дают. Миллер говорил, что Уимс всегда таким был. Его отец был игроком: сегодня – богач, завтра – нищий, никто, грязь под ногами. Умер в долговой тюрьме. Кто его мать, Уимс никогда не знал.
– Что говорила о нем служанка?
– Ничего особенного, – пожал плечами Иннес. – С такими лучше не встречаться.
– Ты это о миссис Кернс?
– Нет, об Уимсе; она по сравнению с ним – золото, драгоценный камень. Уимс был скрягой, считал каждый фартинг, никому не шел навстречу. Она этого прямо не говорила, но из некоторых ее слов я заключил, что у Уимса не было ни капли чувства юмора. Любил вкусно поесть, денег на это не жалел, вот и все его траты. Да, еще любил, чтобы было тепло, и в его комнате постоянно горел камин. Зато в остальных комнатах зимой – как в леднике, жаловалась служанка. Но в его конторе камин топился всегда.
– Хоть кто‑нибудь сказал о нем доброе слово? – сухо спросил Питт.
– Торговцы, – с многозначительным видом ответил Иннес. – Он оплачивал счета в срок и полностью, до единого пенни.
– Браво, – с сарказмом промолвил Томас. – И больше никто?
– Ни единая душа, сэр.
Инспектор окинул взглядом комнату.
– А что произошло с этой аркебузой? Я полагаю, убийца унес ее с собой. Ее не было в квартире Уимса, когда проводился обыск?
– Я уверен в этом.
– Предлагаю начать поиски аркебузы, – распорядился Питт. – Но сделать это надо побыстрее, не затягивая. Она может оказаться где угодно. Оружие поможет нам понять, кто воспользовался им, если случится чудо и мы его найдем. У меня есть кое‑какие другие идеи, чтобы ими заняться, и остались еще имена во втором списке.
– Какие‑нибудь шишки, конечно?
– Возможно. Мы, по крайней мере, знаем, кто мог это сделать, у кого могла быть причина и, как я теперь вижу, возможность. Теперь мы знаем, что все, кто мог зайти в тот вечер, располагали возможностью убить Уимса, ибо орудие убийства находилось здесь.
– Да еще какое страшное, сэр, – согласился Иннес.
– Да.
Томас знал, что сержант считает это делом рук джентльмена, а не какого‑нибудь простолюдина, доведенного до отчаяния должника из Кларкен‑уэлла. Инспектор готов был согласиться с ним, лишь бы убийцей не оказался судья Карсуэлл. Он до боли реально представил себе отчаяние бедняги. Почему, черт побери, судья закрыл дело Горацио Осмара и даже не заслушал свидетельских показаний Бьюлы Джайлс? Все это очень странно.
Но если убийцей окажется Урбан, будет еще хуже. Питт уже представил себе, какой разразится скандал, как пострадает от этого престиж полиции, уже значительно потерявшей авторитет в глазах общественности из‑за неудач с раскрытием уайтчепелских убийств в прошлом году. Нет, ему придется начать с Кларенса Латимера, хотя в списке он стоит последним. Это единственная возможность избежать трагедии.
Или все же Байэм? От такой мысли не стало легче. Для Драммонда это будет ударом.
И еще одна проблема, от которой не уйти. Зачем Драммонд вмешался в это расследование? Почему так стремится защитить Байэма?
Сержант Иннес тем временем привел в порядок комнату после обыска и закрыл ящики стола и шкафов, чтобы все было как прежде.
Питт поклялся бы своей карьерой, что Драммонд честный человек и никогда не вмешается в расследование с целью увести его в другую сторону ради спасения друга, как бы тот ни был ему близок. Да и по всему видно, что Байэм и Драммонд всего лишь знакомые.
Нет смысла спрашивать шефа, оказывать на него нажим. Тот ясно дал понять, что не имеет права вступать с Питтом в обсуждение некоторых обстоятельств. Речь, возможно, идет о долге чести. Только это могло заставить Драммонда делать что‑то против своей воли. Он явно страдал, Томас понял это. Он не хотел делать того, что должен был, но выхода у него не было. Томас должен выяснить, почему он на это решился. Ради чего?
– Я еду на Боу‑стрит, – громко известил Питт сержанта. – Нужно проверить остальных по списку. Сделай все, чтобы найти ружье, и вообще разведай как можно больше. Ты нашел всех должников по первому списку?
– Почти всех. Бедняги, мне их жаль.
– Постарайся все закончить. Сочувствую.
– Да, сэр, – криво усмехнулся Иннес. – Да и у вас работа не лучше моей.
Томас посмотрел на него с неожиданной симпатией.
– Да, не лучше, – согласился он. – Отнюдь нет.

Когда Питт прибыл на Боу‑стрит и справился об Урбане, проблема неотложной встречи с ним временно отодвинулась на задний план. Причиной стало сообщение дежурного.
– Мистер Урбан занят, сэр. Он беседует со стряпчим. Я не могу его позвать, мистер Питт.
– Со стряпчим? – Томас был удивлен, но, вспомнив, зачем сам приехал, испугался, что расследование, возможно, уже началось. От недоброго предчувствия и жалости по спине пробежал холодок.
– Да, сэр. – Покрасневшее лицо дежурного выражало растерянность. – У него там очень важный джентльмен, сэр. – Голос его понизился до шепота. – Из адвокатской фирмы «Паркинс, Паркинс и Горман».
Питт слышал об этой фирме как об одной из самых известных в Лондоне. Не каждый способен нанять таких адвокатов для юридических консультаций. В голове инспектора роились догадки, почему Урбан обратился к адвокату, если расследование еще не начато и никаких обвинений ему не предъявлено.
– Вы не знаете, зачем он пожаловал сюда? – спросил Томас у дежурного и тут же пожалел об этом.
Сержант растерялся.
– Нет, сэр, не знаю. Говорили что‑то о лжесвидетельстве или о чем‑то в этом роде, что кто‑то из нашего участка сказал неправду на суде. Знаю только, что мистер Урбан очень сердит.
Питт повернулся в ту сторону коридора, где был кабинет Урбана.
– Вы не можете пройти туда, сэр, – поспешно предупредил его дежурный, переминаясь с ноги на ногу, не зная, сможет ли он удержать инспектора, если тот захочет войти к Урбану. Питт старше его по чину, выше ростом и сильнее.
Томас невесело улыбнулся и вздохнул.
– Дадите мне знать, когда мистер Урбан освободится, хорошо? Он нужен мне по делу об одном расследовании, которое я веду.
– Да, сэр.
Питт повернулся и хотел было уйти, разочарованный тем, что не смог завершить то, что хотел, как вдруг в коридор вышел худощавый, франтовато одетый мужчина в смокинге и брюках в полоску. Он кивнул дежурному, который сначала вытянулся перед ним, а затем, явно недовольный, снова стал вольно. Мужчина направился к выходу и, даже не оглянувшись, покинул участок.
– Теперь вы можете пройти к мистеру Урбану, мистер Питт, сэр, – быстро с облегчением сказал дежурный.
– Благодарю, – ответил Томас и четким шагом направился в кабинет старшего инспектора. Постучав в дверь и услышав за нею какие‑то звуки, он, не дожидаясь ответа, открыл ее и вошел.
Кабинет Урбана по меблировке был похож на его собственный, но содержался в большем порядке. Его хозяин стоял у окна спиной к двери, держа руки в карманах и широко расставив ноги. Он был высок ростом, светловолос и носил мундир старшего инспектора полиции. Услышав, как открывается дверь, он медленно повернулся.
– Привет, Питт. – Голос у него был приятный, с легким южным акцентом. – Что вы здесь делаете? Чем я могу вам помочь?
Томас был удивлен, что Урбан сразу же узнал его. Он попытался разглядеть на его лице тревогу, возможно страх, но вместо этого увидел только постепенно убывающий гнев, на смену которому теперь пришло простое любопытство. Старший инспектор хотел знать, зачем Питт пожаловал к нему.
– Нет, – неуверенно произнес Томас. – Не думаю. – Но, поняв, сколь бессмысленны его слова, поспешил спросить: – Я не помешал вам?
Урбан внезапно рассмеялся.
– Адвокат? Нет, он уже ушел. У меня есть свободное время. В чем дело?
Отступать было некуда. Он должен сказать Урбану все, что намеревался.
– Вы знаете Уильяма Уимса с Сайрус‑стрит, в Кларкенуэлле?
– Ростовщика, которого убили? – Урбан вопросительно вскинул светлые брови. Видимо, вопрос был для него неожиданным, однако не встревожил его. – Нет. Слышал, разумеется, об этом деле. Его смерть наделала немало шума. Обнаружились многочисленные должники. Наследников у него, кажется, нет… А почему вы спрашиваете?
Урбан был не из тех, кого можно было водить за нос, и Питту стало стыдно, что он мог вообразить себе такое.
– У ростовщика были два списка должников, – пояснил он. – Один – обычный, мелкие долги мало‑имущих людей. Второй намного короче, всего три имени. – Томас не сводил глаз с Урбана, но ничего, кроме слабого интереса, не заметил: ни испуга, ни удивления; были, правда, еще остатки гнева после свидания с адвокатом.
– Ага, в этом списке кто‑то, кого я знаю. Поэтому вы и пришли.
Питт прикусил губу.
– Угадали. В списке ваше имя.
Урбан был ошеломлен. Он смотрел на Томаса с настороженным недоверием. Его широко открытые голубые глаза испытующе глядели на инспектора, словно он ждал, что тот признается, что просто неудачно пошутил. Однако в его душу уже закрадывалось сомнение, что это отнюдь не шутка и на вопрос надо ответить.
– Я ничего не должен этому ростовщику, – медленно промолвил он. – Или еще кому‑нибудь. – Но было что‑то мелькнувшее в его глазах как тень, что насторожило Питта. Он понял, что Урбан неискренен с ним, если не на словах, то в мыслях. Томас ощутил неприятный холодок под ложечкой, но постарался не выдать своих подозрений.
– Однако вы встречались с ним? – с уверенностью настаивал он.
– Я даже никогда не видел его, – последовал ответ. Урбан осторожно подбирал слова и смотрел на Питта открыто, не избегая взгляда. – Сайрус‑стрит – это не мой участок, да и не ваш тоже, если на то пошло. – Он удивленно поднял брови. – А почему это вас интересует?
Инспектор вкратце рассказал ему, но лишь то, что мог.
– Это может касаться кое‑кого.
– Надеюсь, ко мне это не имеет отношения. Кто еще в этом списке? – спросил Урбан и указал Питту на стул, приглашая сесть, а сам сел в кресло за письменным столом.
Томас невесело улыбнулся.
– Увы, это конфиденциальные сведения, – как бы извиняясь, ответил он.
– Значит, это люди известные? – настаивал Урбан. – Уимс убит несколько дней назад. Следовательно, я не первый, с кем вы говорите на данную тему. Кажется, в этом году вы уже вели несколько дел политического характера. Здесь, должно быть, замешано какое‑то важное лицо. – Он не сводил глаз с Томаса и был уверен, что угадал. Впрочем, Питт не мог, да и не хотел ничего отрицать.
– Речь идет о крупной сумме, – сказал он вместо прямого ответа на предположение Урбана.
– Что? Уимс предъявил мне счет? – Старший инспектор был озадачен. – Но это невозможно, я никому ничего не должен. Я не имел с ним никаких дел. – Сделав вдох, он как будто хотел еще что‑то добавить, но передумал.
– Зачем к вам приходил адвокат? – неожиданно спросил его Питт.
– Что? – Губы Урбана раздраженно скривились. – А… касательно этого болвана Осмара. – Он покачал головой. – Его дело не только изъято из производства и компетенции городского суда, как вам известно, но теперь этот глупец предъявил иск Кромби и Алардайсу, обвиняя их в клевете относительно происшествия в парке. Он требует их наказания. Вы можете в это поверить? Я договорился с лучшим адвокатом, какого только мог найти, чтобы выяснить, не можем ли мы вновь открыть дело Осмара и провести его через суд еще раз.
– Осмара?
– Да. А почему бы нет? Адвокат Паркинс считает, что у нас есть неплохой шанс на победу.
Томас улыбнулся.
– Отлично. Это хотя бы спасет Кромби и Алардайса от несправедливых обвинений.
– Именно это я и намерен сделать. И еще меня интересует, почему мировой судья так быстро закрыл дело. – На этот раз уже Урбан заметил что‑то в глазах Питта и хотел было спросить об этом, но инстинкт профессионала остановил его.
– Вы не знаете, почему он это сделал? – спросил Томас.
– Понятия не имею, – ответил Урбан, и Питт опять понял, что тот сказал неправду.
– Благодарю, что уделили мне внимание, – промолвил он. – Я займусь списком и попробую хоть что‑то прояснить.
– Сожалею, что не смог помочь вам, – снова извинился Урбан, вежливо улыбнувшись и провожая Питта взглядом.

Расследование причастности Урбана к убийству Уимса сулило немало хлопот и трудностей, как и предполагал Питт. Он решил начать его с посещения дома старшего инспектора. На сей раз Томас воспользовался омнибусом, поскольку Урбан жил где‑то недалеко, примерно в пятистах ярдах по этой же улице, да и спешить ему было некуда. Поездка под палящим солнцем вдоль шумной улицы, на жесткой скамье омнибуса, когда Питт оказался зажатым между женщиной в синем платье, страдающей от насморка, и крупным мужчиной, от которого разило пивными парами, заставила его поскорее целиком сосредоточиться на собственных мыслях. Но это мало помогло.
Урбан ему нравился, и сознание того, что он, Питт, должен непрошено вторгнуться в личную жизнь этого человека, было ему крайне неприятным. А поскольку Урбан неглуп и уже предупрежден, все действия инспектора вскоре станут ему известны. Спросив об Уимсе, Томас предупредил его о том, что его имя связано с делом об убийстве.
Когда же мысли Питта вернулись к собственным делам, он снова почувствовал себя рассерженным проступком Шарлотты. Его злило желание жены казаться богатой леди, не обремененной заботами, делающей, что ей хочется, и тратящей время на развлечения. Угнетало также сознание, что, по сути, ее с рождения готовили к подобной жизни, поэтому она так легко и беспечно окуналась в нее, пользуясь каждым случаем, который предоставляла ей Эмили, но не мог предоставить Питт. Больно задевало и то, что Шарлотта до сих пор считала эти вещи чем‑то очень важным для себя. Для него редкие спектакли тоже были приятными событиями. Его всегда интересовали люди в общении, он любил смотреть на их лица, следить за ритуалом светской игры, которую они затевали друг с другом, умело пряча страсти и чувства под маской вежливости.
Нынешним расследованием Томас занимался, впервые не посвятив в него Шарлотту и не пытаясь даже ее заинтересовать. Это странным образом сделало его одиноким; ему не хватало понимания и участия Шарлотты, даже если она не знала этих людей и ничем не могла ему помочь, кроме проявления обычного человеческого любопытства и сочувствия.
Мысли его опять вернулись к Урбану. Что он сможет узнать о нем? Порасспросить у его друзей, какая у него репутация на работе, как дела у него дома, чем он живет и на что тратит деньги? Узнать о его профессиональной добросовестности? Урбан не был искренен с ним, даже если это простая случайность. Известно ли ему, почему Эдисон Карсуэлл закрыл дело Осмара? Имя судьи тоже значится в списке Уимса, но какое отношение к этому имеет Осмар? Если это тоже шантаж, тогда как объяснить, почему в списке нет имени лорда Байэма?
Питт вышел из омнибуса и остальной путь проделал пешком по узкому тротуару, под жарким солнцем, проходя мимо женщин, прогуливающихся с детьми; мимо стариков, сплетничающих на солнцепеке; мимо лавочника, подметающего тротуар перед своей лавкой; мимо старьевщика, напевно оповещающего всех, что готов купить все, что кому‑то уже не нужно; мимо горничной в белой наколке, о чем‑то разговаривающей с разносчиком мяса, деловито вытирающим руки о полосатый фартук. Эта улица была совсем недалеко от той, на которой жил Питт, и во всем похожа на нее. Он постарался выбросить из головы все мысли о Шарлотте. Это его боль, и для нее надо найти другое время.
Дом Урбана, небольшой, как и все дома на этой улице, мало чем отличался от остальных. Крыльцо было чисто вымыто, дверь недавно окрашена, перед домом – небольшой ухоженный садик с несколькими кустами роз и крохотной лужайкой. Питт уже мысленно отрепетировал, с чего начнет. Нет смысла лукавить, это сразу откроется и оставит дурное впечатление, которое потом будет трудно или даже невозможно рассеять. А если окажется, что Урбан невиновен, то это сильно осложнит будущее расследование.
Дверь открыла небольшого роста женщина в сером шерстяном платье и белом фартуке. Ее густые рыжие волосы были стянуты в пучок, на котором ненадежно балансировала белая наколка. Женщина чем‑то напоминала Питту их приходящую прислугу, которую Грейси, считая себя главной, немилосердно шпыняла.
– Я вас слушаю, сэр, – нетерпеливо сказала служанка. Видимо, Питт оторвал ее от каких‑то неотложных дел.
– Доброе утро, – поспешил он вежливо поздороваться. – Я провожу полицейское расследование, и мне нужно ознакомиться с кое‑какими бумагами мистера Урбана. Меня зовут Питт. Можно мне войти?
Женщина смотрела на него с подозрением.
– Откуда я знаю, что вы меня не обманываете? Вы можете оказаться кем угодно, не так ли?
– Согласен, – подтвердил правоту ее замечания Томас и предъявил ей свое удостоверение.
Женщина долго изучала его, но, судя по тому, как она делала это, уставившись в одну точку, Питт понял, что служанка не умеет читать. Наконец она подняла глаза на него и смотрела какую‑то минуту Томасу в лицо, как бы запоминая его черты. Он терпеливо ждал.
– Ладно, – наконец сказала она. – Если вы из полиции, то вам лучше пройти в дом. Но мой хозяин ничего плохого не сделал.
– Мне всего лишь нужна информация, – произнес инспектор, как бы объясняя свой визит, и последовал за служанкой в узкую прихожую, откуда дверь вела в гостиную.
– Здесь он хранит свои бумаги, – сказала она сердито, впуская его, – тут вы найдете все, что вам нужно. А если не найдете, значит, этого никогда здесь не было, – решительно заключила служанка, и Питт понял, что дальше гостиной она его не пустит.
– Спасибо, – поблагодарил он, подчиняясь. Но служанка продолжала стоять, как бы застыв на месте, не спуская с него жесткого взгляда своих сверкающих праведным гневом глаз. Было ясно, что одного его она здесь не оставит, будь он хоть кем угодно.
Питт улыбнулся про себя и окинул взглядом комнату. Небольшая, весь ее дальний конец увешан картинами – около дюжины, не менее. Это была живопись, которую Томас менее всего ожидал увидеть в доме полицейского инспектора, – не семейные портреты и не сентиментальные пасторальные сценки или акварели на спортивные сюжеты. Всю стену занимали полотна, созданные в современной импрессионистской манере: залитые солнцем пейзажи, яркие мазки и пятна, игра света и красок – зеленых, голубых, розовых, изображающих цветущий луг, крестьянок на отдыхе под пронизанной солнцем тенью деревьев у края ярко‑желтого поля нескошенной пшеницы. Это были полотна талантливого экспериментатора, необычные по цвету и манере исполнения, отобранные человеком, знающим в них толк, готовым к любым затратам, ибо он вкладывал деньги в то, во что их стоило вкладывать. Питту больше не надо было вдаваться в подробности личной жизни Урбана. Он теперь знал, какая его ипостась была способна ввергнуть его в долги. Вот она, здесь, открытая для всеобщего обозрения.
Питт еще немного задержался перед картинами, изучая манеру их исполнения, постигая воображение и мастерство художника, а затем подошел к письменному столу и, для успокоения пристально наблюдавшей за ним служанки, порылся в ящиках стола в поисках якобы нужной ему информации. Взяв несколько бумаг, он пробежал их глазами, снова сунул в ящик, задвинул его и наконец повернулся к суровой служанке. Та была удивлена, что полицейский так быстро управился.
– Вы уже нашли то, что искали? – спросила она, нахмурившись.
– Да, благодарю вас. Совсем небольшая вещица, и я быстро ее нашел.
– В таком случае вам лучше уйти. У меня много работы. Мистер Урбан не единственный джентльмен, за которым я приглядываю. Будьте внимательны на крыльце, я его только что вымыла, поэтому не шаркайте по ступеням.
Питт, осторожно ступая по вымытому крыльцу, сошел на мощеную дорожку, ведущую к калитке. Прекрасные картины, смелость и вкус того, кто, покупая их, поддерживает необычный талант художника, должны были бы приподнять настроение инспектора. При других обстоятельствах так и случилось бы, но не теперь. Мысль о скромном жалованье Урбана, а также тот факт, что он был неискренен и что‑то утаивал, привели к тому, что настроение Томаса испортилось. Неужели страсть Урбана к коллекционированию была настолько неуемной, что он попал в лапы Уимса, задолжав ему, а потом понял, что никогда не сможет расплатиться? Или произошло еще что‑нибудь гораздо более неприглядное: Урбан добывал деньги нечестным путем, это стало известно Уимсу, и тот начал его шантажировать?
Питт ускорил шаги по пыльной улице, обогнав насвистывающего мальчишку‑посыльного, размахивающего сумкой, и обойдя двух старух, остановившихся прямо посередине тротуара, чтобы посудачить о чем‑то важном. Наконец он достиг перекрестка, где и остановился в ожидании омнибуса. В голове одна нехорошая мысль вытесняла другую.
Томас знал, что будет делать дальше, однако сменил несколько омнибусов, делая пересадки, – так ему не хотелось торопиться. До своего перевода в участок на Боу‑стрит Урбан работал в полицейском участке в районе Ротерхайт, в южной части Лондона, через реку. Питту предстояло наведаться туда и расспросить бывших коллег старшего инспектора, кто он и как служил, разобраться, что верно, а что нет в их осторожных и полных лояльности к старому другу ответах, просмотреть дела, которые он вел. Не все так просто, когда речь идет о полицейском. Затем он должен разыскать людей, близких к криминальным кругам и имевшим дело с полицией, расспросить их, узнать, какова среди них репутация Урбана, и в случае чего найти ниточку, за которую можно ухватиться и выйти на источник тех денег, которые дали Урбану возможность приобрести эти странные и удивительные картины.
В полдень Питт зашел в трактир и наскоро поел, но все его мысли были настолько заняты Урбаном, что он не получил никакого удовольствия от ланча. В два часа пополудни он прибыл наконец в полицейский участок Ротерхайта и объяснил начальнику причину своего визита. В небольшом, душном и неопрятном от большого количества папок и бумаг кабинете сидел крупный человек с широкой ухмылкой. На полу, в луче солнечного света, на снятой со стула подушке спал маленький белый с рыжим котенок, который время от времени вздрагивал и подергивался в своем младенческом сне.
Глаза начальника участка проследили взгляд удивленного Питта.
– Нашел его в подворотне, – объяснил он, улыбаясь. – Бедняга был совсем плох, отощал с голодухи. Думаю, не протянул бы и пары дней. Вот я и взял его. В участке не обойтись без кошки, мышей развелось видимо‑невидимо. Подрастет и будет ловить их. По нему видно, что они уже мерещатся ему во сне.
Котенок действительно дернулся и издал во сне какой‑то звук.
– Чему могу быть полезен? – перейдя на деловой тон, спросил полицейский Питта, снимая со стула пачку бумаг и давая инспектору возможность сесть. На подушке со стула спал котенок, но Питт против этого ничуть не возражал.
– Меня интересует Сэмюэл Урбан, – коротко по‑яснил Томас, снова взглянув на котенка.
– Забавный малыш, не правда ли? – заметил начальник участка, по‑отечески ласково глядя на котенка.
– Что вы о нем думаете?
– О Сэмюэле Урбане? Он мне нравился. Хороший полицейский. – Лицо начальника посерьезнело. – Что‑нибудь случилось?
– Еще не знаю, – честно признался инспектор, глядя, как котенок потягивается и пробует свои коготки на подушке.
– Гектор! – дружелюбно крикнул котенку начальник участка. – Не делай этого. – Но котенок продолжал теребить подушку. – Слишком рано отлучен от матери, бедняга, – объяснил он. – Сосет мою сорочку, обслюнявил меня всего… А что у вас натворил Урбан или спрашивать не положено?
– Возможно, взял деньги у ростовщика, – ответил Питт.
Начальник участка выпятил губу.
– Не похоже на него, – задумчиво сказал он. – Всегда был разумен и аккуратен с деньгами, я это знаю. Не швырял их на ветер. Иногда я гадал, куда он их тратит. Не пил, не тратился на женщин, как некоторые. Не играл, насколько я знаю. Зачем ему залезать в долги? Унаследовал дом от дяди, что еще нужно? Вот поэтому и перевелся в участок на Боу‑стрит – его дом в Блумсбери. Вы уверены, что у него были долги?
– Нет, – признался Питт. – Но его имя значилось в бумагах ростовщика, и сумма там немалая. Урбан же это отрицает.
– Мне не нравится прошедшее время «значилось». Ростовщик умер?
– Да. – Не было смысла обманывать этого добродушного здоровяка. Он может с детской непосредственностью подобрать приблудного котенка, но не так наивен, чтобы ошибаться в людях. Из‑под лениво полуопущенных век на него глядели глаза умного и проницательного профессионала.
– Убит?
– Да. Я проверяю всех его должников – во всяком случае, тех, кто отмечен в его списках. В первом списке – мелкие долги бедняков, и они подтвердили это. А вот все те, что числятся в его втором списке, отрицают, что были должны ему. Ростовщик известен тем, что занимался еще и шантажом… – Питт не закончил фразу, как бы оставив вопрос открытым.
– И вы думаете, что он мог шантажировать Урбана?
– Я не знаю, но мне необходимо это узнать.
Котенок снова вытянулся, затем свернулся клубочком и замурлыкал.
– В этом я не могу вам помочь, – ответил начальник и покачал головой. – Урбан не был особенно популярен, слишком откровенно высказывал свое мнение, даже когда его об этом не спрашивали. Да и вкусы у него были эдакие, знаете, непростые, не всем это нравилось. Но в этом нет никакого греха или преступления.
– Могу я ознакомиться с наиболее интересными делами, которые он вел, и поговорить с его коллегами?
– Разумеется. Но я знаю все, что происходит в моем участке. Вы ничего здесь не найдете.
Он был прав. Питт поговорил с несколькими полицейскими, которые проработали с Урбаном шесть лет в этом участке, и выслушал самые различные мнения о нем, свидетельствовавшие как о явном расположении, так и о самой откровенной неприязни; но никто не сказал об Урбане, что он был нечестен или что по его вине совершались ошибки в работе. Некоторые считали его заносчивым и надменным и не побоялись сказать об этом, но никто не подозревал Урбана в продажности и злоупотреблении служебным положением.
Уже опустились теплые вечерние сумерки, когда Питт наконец покинул участок в Ротерхайте. Ему снова предстоял долгий путь на другой берег Темзы, в северную часть Лондона. Томас устал, был разочарован, и где‑то внутри него уже зрели тревога и неудовлетворенность. Никто в полицейском участке Ротерхайта не сомневался в порядочности Урбана. Из всего услышанного создавался образ прилежного, честолюбивого, несколько эксцентричного человека, которого его коллеги не всегда любили, но неизменно уважали, хотя никто особенно близко не знал его. Однако некоторые люди, недалекие и консервативные, были бы рады, если бы у Урбана появились неприятности.
И тем не менее Питт продолжал подозревать Урбана в том, что он скрывает что‑то касающееся смерти Уимса и это прямым образом связано с одним из вопросов, который Питт ему задал. Что же это было? Вопрос о должниках Уимса или же этот нелепый суд над Горацио Осмаром и непонятное решение судьи Карсуэлла о прекращении дела?
Томасу опять пришлось пересаживаться с одного омнибуса на другой, чтобы добраться до Блумсбери. На одной из пересадок он увидел усталую девочку с грязным личиком, продающую фиалки, и, поддавшись внезапному порыву, купил у нее четыре букетика темно‑фиолетовых цветов, в крепкой листве, мокрых и пахнущих свежестью.
По своей улице Питт шел быстрым шагом, испытывая сумятицу чувств. Уже давно, много лет, как он хранил в себе чувство, что его дом – это самое прекрасное и уютное место в мире. Там он находил все – тепло, уверенность в себе, бескорыстную любовь, не требующую подкупа или подчинения, где всем было безразлично, каков он – умен ли, обаятелен и элегантен или же совсем нет. Этому дому Томас отдавал все лучшее, что в нем было, и не боялся, что будет отвергнут из‑за его недостатков. Здесь он хотел быть умным, справедливым и искренним, его терпение было естественным, а его желание опекать и защитить никого не подавляло.
В сущности, ничего как будто не изменилось, но, возможно, он обольщался, веря в то, что Шарлотта по‑настоящему счастлива. Что‑то в этой уверенности померкло.
Питт открыл дверь; войдя в прихожую, как обычно, снял башмаки и повесил сюртук на вешалку. Затем, испытывая странное волнение, прямо в носках прошел в кухню.
В ней было светло и тепло, на высоких рейках под потолком сушилось свежевыстиранное постельное белье, сверкал добела выскобленный кухонный стол, радовала глаз белая с голубым посуда на полках буфета, пахло свежим хлебом. Джемайма, сидя за столом, с серьезным видом намазывала ломтик хлеба для маленького Дэниела. Тот же, держась ручонками за банку с клубничным джемом, смотрел на нее, ожидая, когда она закончит по всем правилам намазывать хлеб маслом, чтобы тут же пододвинуть ей банку с джемом.
Шарлотта была в цветастом муслиновом платье и длинном, с кружевами, переднике. Закатав рукава, она мыла свежие овощи. На столе возле Джемаймы в миске лежал очищенный зеленый горошек, а на газете рядом высилась горка опорожненных стручков, чтобы быть отправленной в мусорное ведро.
Шарлотта улыбнулась мужу, вынула из мойки последнюю морковку и вытерла руки.
– Здравствуй, папа, – радостно приветствовала отца Джемайма.
– Здравствуй, папа, – повторил за нею маленький Дэниел, все еще держась за банку с джемом.
Томас ласково погладил детей по голове, не сводя взгляда с Шарлотты, и наконец протянул ей фиалки.
– Не пойми, что это в знак извинения, – настороженно произнес он.
– За что? – с невинным и удивленным видом спросила Шарлотта. Но лукавая, чуть заметная улыбка выдавала ее. Она уткнулась лицом в душистую массу цветов и с наслаждением вдохнула их запах. – Спасибо. Как они пахнут, просто чудо!
Томас протянул ей небольшую белую с голубым чашку, в которую она обычно ставила цветы с короткими стеблями.
– Спасибо, – еще раз поблагодарила Шарлотта и налила в чашку воду. Она тоже все время смотрела на мужа. Когда она поставила цветы на стол, Джемайма тут же потянулась, чтобы понюхать их, и близко поднесла фиалки к лицу, копируя мать.
– А мне? – потребовал Дэниел, и девочка передала фиалки ему. Он понюхал раз, понюхал два, не совсем понимая, зачем делает это; довольный, поставил чашку с фиалками на стол и снова уцепился обеими руками за банку с джемом. Джемайма продолжала мазать ломоть хлеба маслом.
Ужин требовал точного выполнения ритуала и прежде всего хороших манер. Никто не должен был низко наклоняться над тарелкой и опускать в нее глаза, как это было вчера, а полностью сосредоточиться на том, чтобы каждая горошина и каждая крошка на тарелке ловко сама попадалась на вилку. На вкусовые качества пищи обычно мало кто обращал внимание, она могла быть какой угодно, так что время и усилия, потраченные на ее приготовление, порой можно было бы считать напрасным трудом. Все сидящие за столом смотрели друг на друга и хотя молчали, но понимание было полным.
Следующие два дня тоже не привели к ощутимым успехам. Питт посвятил их ознакомлению с делами, которые вел Урбан, уже работая в участке на Боу‑стрит. Обычные расследования, говорящие о настойчивости, сообразительности, иногда удачно примененной интуиции, но ничего такого, что могло бы поставить под сомнение правильность вынесенного решения или же вызвать подозрение в злоупотреблениях. Личная жизнь Урбана практически никому не была известна. Он не общался близко с коллегами; они же, уважая его, не испытывали к нему особой симпатии. Никто не знал, как он проводит свободное время, а дружеские попытки узнать об этом неизменно заканчивались столь же вежливым и дружеским уклонением от ответов.
Наконец Питт решился задать Урбану прямой вопрос: где он был в тот вечер, когда убили Уимса? Это, во всяком случае, позволит тому доказать, что в это время он находился совсем в другом месте, а Питту даст возможность исключить его из числа подозреваемых в убийстве и начать разрабатывать другую версию. Вопрос о денежном долге по‑прежнему оставался неясным, как не было известно Томасу и то, что от него скрывает Урбан, прибегая ко лжи.
В этот раз Питт приехал на Боу‑стрит позднее обыч‑ного и был удивлен странной атмосферой напряженности в участке. Дежурный сержант был чем‑то обеспокоен, лицо его было красным, он беспорядочно перекладывал бумаги на столе, даже не глядя в них. Верхняя пуговица его мундира была расстегнута, но все равно казалось, что ворот душит его. Два констебля растерянно переглядывались и переминались с ноги на ногу, пока сержант сердито не рявкнул на них и не велел заняться чем‑то стоящим, а не торчать здесь без дела. Мальчишка‑рассыльный принес газету и, как только ему уплатили, тут же поспешил уйти, толкнув при этом Питта и даже не извинившись.
– Что происходит? – спросил недоумевающий инспектор. – Что‑то случилось?
– Запрос в парламенте, – ответил сержант и поджал губы. – Он в ярости.
– Кто? – удивился Питт, скорее из любопытства и пока еще не испытывая тревоги. – Что произошло, Дилкс?
– Мистер Урбан пригласил адвоката, чтобы тот снова возбудил дело против мистера Осмара, а тот, обозлившись, пожаловался своим дружкам в Палате общин. – На его лице были испуг и презрение. – Теперь они сделали запрос и обвиняют констеблей Кромби и Алардайса в лжесвидетельстве на суде, а всю полицию – в коррупции. – Сержант сокрушенно покачал головой, в голосе его звучала тревога. – Они такое там говорят, мистер Питт… Многие уже начали сомневаться, правильно ли вообще мы действуем. Да еще эти убийства в Уайтчепеле прошлой осенью, когда полиция так и не поймала убийцу… Говорят, что мы так плохо работаем, что даже убийцу не смогли поймать. Припоминают и отставку комиссара полиции. А теперь вот эта история с Осмаром… Нам ни к чему такие неприятности, мистер Питт, поверьте мне. – Он сокрушенно поморщился. – Чего я не понимаю, так это того, как могло такое ерундовое дело вызвать столько шума.
– Я тоже не понимаю, – согласился Питт.
– Ну, побаловался слегка с девицей в парке… Он должен был знать, что так не положено себя вести в публичном месте. Если ты джентльмен, то и веди себя как джентльмен. Стоило только ему извиниться, и все бы обошлось, кому какое до него дело. Пообещал бы, что такое больше не повторится… Так нет же, надо, чтобы с этим разбирались аж в парламенте, а там, глядишь, до самого министра внутренних дел дойдет, и тогда он спросит нас, чем мы тут занимаемся.
– Да, мне тоже непонятна эта история, – согласился Питт.
Но он уже думал о судье Эдисоне Карсуэлле и о том, как опасно нагнетание антиполицейских настроений, особенно усилившихся после волнений на Трафальгар‑сквер, прозванных «кровавым воскресеньем», и прошлогодних убийств в Уайтчепеле. За ними последовала громкая отставка комиссара полиции, доставившая всем много неприятностей. Неотступно преследовала мысль, что оба – Карсуэлл и Урбан – значатся в списке ростовщика, и, видимо, не без причины – скорее всего, как объекты шантажа. Ему предстоит еще найти третьего – Латимера.
– Мистер Урбан у себя? – спросил Питт у дежурного.
– Да, сэр, но…
Томас, не дослушав его, уже направился по коридору к кабинету Урбана.
– Войдите, – ответил тот на его стук в дверь.
Войдя, Питт увидел, что старший инспектор сидит перед пустым столом, уставившись в его полированную поверхность. Он не ожидал увидеть Питта.
– Здравствуйте. Нашли убийцу?
– Нет, – ответил Томас и растерялся. Своим прямым вопросом Урбан лишил его возможности начать разговор издалека. – Нет, не нашел.
– Чем я могу вам помочь? – просто спросил Урбан. Лицо его было спокойным. Глядя в глаза Питту, он ждал ответа.
Тому ничего не оставалось, как быть предельно откровенным – или же отступить и признать свою не‑удачу.
– Где вы были во вторник две недели назад? – спросил он. – Поздно вечером?
– Я? – Если Урбан притворился удивленным, то это очень хорошо у него получилось. – Вы считаете, что я убил вашего процентщика?
Питт сел на стул.
– Нет, – честно признался он. – Но почему ваше имя стоит в списке ростовщика? Чтобы исключить вас из числа подозреваемых, я должен знать, что в тот вечер вы были совсем в другом месте.
Урбан улыбнулся. У него была обаятельная и искренняя улыбка, а в глазах мелькали искорки неподдельного юмора.
– Увы, не могу вам этого сказать, – тихо произнес он. – Вернее, я не хотел бы этого делать. Но я не был на Сайрус‑стрит в тот вечер, и я не убивал ростовщика или еще кого‑либо.
Питт тоже улыбнулся.
– Боюсь, одних ваших слов мне недостаточно.
– Знаю, что недостаточно. Сожалею, но это все, что я могу ответить на ваш вопрос. Сколько имен в списке?
– Три. Один из них остался неопрошенным.
– Кто же эти двое, кроме меня?
Питт на мгновение задумался, прикидывая в уме дальнейший ход разговора. Зачем Урбану знать это? Хочет ли он помочь ему или ищет возможность переложить вину на кого‑то другого? Урбан прекрасно знает, что лучше оставаться подозреваемым, чем сознаться.
– Я пока предпочитаю держать это в секрете, – ответил Томас, тоже спокойно и с дружелюбной улыбкой.
– Нет ли там Эдисона Карсуэлла? – вдруг спросил Урбан.
Губы его крупного рта чуть тронула ироничная усмешка, когда он увидел на лице Питта ту степень изумления, которая исключает всякое отрицание.
– Да, – сдался Томас.
Не было смысла притворяться. Урбан прочел правду в его глазах, и теперь ложь была невозможной.
– М‑м‑м, – задумчиво протянул старший инспектор, откинувшись на спинку кресла. – Вы, конечно, продолжите расследование, не так ли? – Он не спрашивал о третьем имени в списке, и это что‑то значило. – Вам, разумеется, уже известно, что этот чертов Осмар подговорил своих дружков поднять вопрос в парламенте?
– Да, сержант Дилкс сказал мне. Что вы собираетесь делать?
– Я? – Урбан поудобней устроился в кресле. – Буду вести расследование, конечно. Законы обязательны для всех, даже для бывших помощников министра. Нечего вести себя неприлично на скамье в парке. Если тебе хочется показать перед девицей, какой ты дурак, лучше делать это там, где ты не оскорбляешь при этом взоры прогуливающихся старых леди и не пугаешь лошадей.
Питт широко улыбнулся.
– Желаю успеха, – сказал он сдержанно и откланялся.
Каким образом Урбан узнал, что первым в списке Уимса стоял Эдисон Карсуэлл? Зачем вслух высказал свою догадку?
Питт не мог следить за Урбаном – они слишком хорошо знали друг друга. С неохотой он уступил это Иннесу.
Домой Томас вернулся раньше обычного. У него остался всего лишь Латимер, но им он займется завтра. Инспектор не испытывал угрызений совести, откладывая это дело еще на один день, ибо знал, какая это чертовски неприятная задача после того, что он узнал о Карсуэлле и Урбане. И еще он боялся того, что его ожидало.

На следующий день Питт взял на себя все обязанности Иннеса по первому списку должников Уимса. Это был полный перечень человеческих бед и несчастий, порожденных невежеством, неграмотностью, низкооплачиваемой работой, болезнями, долгами, большими и малыми, и, наконец, отчаянием. Иннес нашел и опросил почти всех должников. У большинства были свидетели, которые видели их там, где обыч‑но бывают бедняки, – в пивных, в пьяных потасовках на улицах и в темных переулках, а кое‑кого и в полицейском участке. Более респектабельные из клиентов Уимса коротали свои холодные и голодные вечера дома, ломая голову, где достать грош на завтрашний кусок хлеба, как заплатить за квартиру через неделю, что о них подумают соседи и что еще можно заложить.
На душе было тягостно, и Питт знал, что никакая жалость здесь не поможет. Вечер стоял душный, и он был рад, когда, вернувшись домой, узнал, что в гостях у них побывала Эмили. Шарлотта была оживлена и полна светских новостей.
– Расскажи и мне что‑нибудь, – неожиданно попросил ее Питт, когда она при его приходе заставила себя стать серьезной, зная, как муж не любит ее интерес к светской болтовне. – Я тоже хочу знать.
– Томас! – удивленно воскликнула Шарлотта, глядя на него широко открытыми, смеющимися глазами. – Неужели ты готов слушать сплетни? Это так противоестественно для тебя… Ты меня пугаешь, и, мне кажется, я теряю уверенность в себе.
Он рассмеялся и откинулся на спинку стула, положив по привычке ноги на маленький пуфик, что всегда сердило Шарлотту, ибо она считала, что его башмаки портят обивку.
– Я хотел бы услышать что‑нибудь эдакое, из ряда вон выходящее, – искренне признался Питт. – Например, о людях, которые хорошо едят и красиво одеваются, у которых нет более серьезных забот, как обязательно узнать, что сказал он и что ответила она, в чем была одета такая‑то и в моде ли это нынче, да и к лицу ли ей этот цвет.
Шарлотта, видимо, все поняла. Лицо ее прояснилось, стало мягче. Наконец она улыбнулась, уселась поудобнее на диване и расправила складки юбок.
– Итак, Эмили рассказала мне о последнем представлении дебютанток королеве, или, возможно, это была герцогиня Уэльская, – начала она голосом, которым рассказывала Джемайме и Дэниелу одну из их любимых сказок. – Обычно там бывает бездна народа, люди часами дожидаются быть представленными королеве. Приходится все время следить за диадемой, чтобы та хорошо держалась на голове, да еще за страусовыми перьями, и чтобы не наступить на подол собственного платья и ненароком не упасть. На королеву не положено глядеть во все глаза, а скромно опустить их, поэтому никто из дебютанток так и не видит Ее Величество – только лишь маленькую пухлую руку, которую целует; она с таким же успехом могла бы быть рукой кухарки, и никто бы этого не заметил. Важен не сам ритуал представления, а тот факт, что ты через него прошел.
– Мне кажется, это можно сказать о всех светских событиях, – заметил Питт, меняя скрещенные ноги на пуфе.
– Отнюдь нет. Например, посещение оперы. Это прекрасно. Или регата в Хенли, как мне говорили. Или, судя по рассказам Эмили, скачки в Эскоте. Это потрясающее зрелище. А какие наряды! Там еще можно услышать самые последние сплетни. Ведь страшно интересно увидеть, кто с кем приехал в Эскот.
– А как же лошади?
Шарлотта удивленно посмотрела на мужа.
– Ну, в них я не разбираюсь. Эмили говорила мне, что на скачках был мистер Фитцгерберт и, конечно же, мисс Морден и они снова встретились там с мисс Хиллард и ее братом.
Питт нахмурился.
– Фанни Хиллард?
– Да, ты должен ее помнить. Очень красивая девушка лет двадцати четырех или двадцати пяти. Ты не мог забыть ее, – сказала Шарлотта нетерпеливо. – Она разговаривала с нами в опере, а потом – в фойе, когда мы сидели за столиком. Фитцгерберт, кажется, увлечен ею.
– Да, – медленно промолвил Томас. В памяти возник образ Фанни в кофейне, ее взволнованное лицо и радость, с которой она приняла шляпку и зонтик от Карсуэлла.
– И знаешь, – поспешила добавить Шарлотта, – он ей тоже нравится, мне кажется. – В ее голосе было удовольствие, однако лицо скорее выражало сочувствие. Вначале она говорила быстро, словно радуясь за молодых людей, потом вдруг осознала горечь их неминуемой разлуки. – Конечно, он помолвлен с Оделией Морден, они такая хорошая пара, отношения у них прочные, и ничто не должно им помешать – по крайней мере, всерьез.
Питт посмотрел на Шарлотту – и заметил складку на ее переносице и задумчивость в глазах. Он понял, ее что‑то беспокоит – то ли те, о ком она думает в этот момент, то ли вообще хрупкость и беззащитность того, что именуется счастьем. Как легко то, что ты считаешь надежно своим, вдруг ускользает из твоих рук…
– Ты не считаешь, что это обычное поведение молодого интересного человека, который не прочь пофлиртовать?
Шарлотта на минуту задумалась.
– Нет, не считаю. Всегда можно… – она тщательно подбирала слова. – Всегда можно определить, где шутка, а где настоящее чувство, которое может причинить боль, потому что оно… – Она опустила плечи и немного откинулась назад на спинку дивана, – не просто легкое увлечение, которое быстро забывается, и когда оно проходит, то можно вернуться снова к прежнему положению вещей. А я не думаю, что Фитц‑герберт сможет вернуться к Оделии и испытывать к ней прежние чувства.
– Не слишком ли ты романтична, дорогая? – с недоверием произнес Питт. – Разве Фитцгерберт способен на нечто большее, чем увлечение, доставляющее удовольствие и вполне соответствующее его целям? Ему все равно надо когда‑нибудь жениться, если он хочет преуспеть в карьере. Он не настолько блестящий политик, чтобы далеко пойти, да еще если вздумает пренебречь требованиями общества.
– Но я же не сказала, что он собирается отказаться от женитьбы на Оделии, – возразила Шарлотта. – Просто произошло что‑то такое, что не может не оставить в нем следа, даже если судьба разведет их с Фанни по разным дорогам. Да и Оделия этого никогда не забудет. Я видела ее лицо.
Питт улыбнулся, но ничего не сказал, хотя невольно задумался, какую роль в этом могла сыграть Эмили. Если Фитцгерберт оставит свою невесту, это вполне может помочь Джеку на выборах. Но Томас воздержался от каких‑либо догадок на сей счет.
Шарлотта вздохнула.
– Да, вот еще что. Джек подружился с лордом Энстисом, – продолжала она. – Знаешь, он необыкновенный человек. – Шарлотта стала вспоминать, как с мягкой иронией лорд делал замечания по поводу ее светских амбиций. – Мне никогда еще не доводилось беседовать с таким интересным и сведущим во многих вопросах человеком. Он рассказывал множество историй с таким сдержанным и умным юмором… Эмили считает, что он во всем находит интерес, ему ничто не кажется скучным. Иногда забываешь, что лорд Энстис такая важная персона, особенно когда в некоторые моменты он как бы забывается и уходит в себя. В нем чувствуется незаурядная сила, тебе не кажется?
Питт молча слушал, глядя на оживленное лицо жены, на игру света и тени на нем – и отмечал ее живой интерес к тому, что она говорит.
– Он рассказывал Эмили о прерафаэлитах, об их прекрасной живописи, возрождающей в искусстве новый идеализм, и о мебели, созданной Уильямом Моррисом. Эмили говорила, что все его рассказы проникнуты подлинным интересом и что ей все показалось очень важным и нужным, а не просто забавной новостью. Эмили также познакомилась с довольно странным молодым мужчиной, его зовут Питер Валериус, который озабочен международным финансированием Африки, однако, по ее мнению, это скучно и неинтересно, не то что беседы с лордом Энстисом. С ним никогда не бывает скучно.
Шарлотта поделилась с мужем и другими впечатлениями Эмили – о туалетах знакомых дам, о том, кто что говорил, – но интерес Питта уже угас, и щебет жены был лишь приятным звуковым фоном. Томас просто с удовольствием смотрел на ее лицо, радуясь, что она рассказывает ему все это, – не потому, что новости являются важными, а потому, что просто хочет поделиться с ним и он готов ее слушать. Ведь именно это было для нее самым главным.

Только через день сержант Иннес сообщил ему о выполнении той незавидной работы по слежке за Урбаном, которую Питт ему поручил. Из осторожности он не появлялся на Боу‑стрит, а оставил Томасу записку, что у него есть новости, о которых он хотел бы доложить.
Поэтому у инспектора появилась причина покинуть участок на Боу‑стрит, где он докладывал Драммонду о ходе расследования. За это время Питт снова прочел личное дело Урбана, нашел возможность ознакомиться с завещанием дядюшки, оставившего тому дом в Блумсбери, узнал фамилию завещателя и удостоверился, что среди завещанного имущества картины не числятся. Завещание было предельно кратким. Дом действительно переходил по наследству «Сэмюэлу Урбану, единственному сыну моей любимой сестры». Далее перечислялось все, что имелось в доме, но современных картин – как, впрочем, и любых других – в перечне имущества не значилось.
Питт был рад возможности наконец покинуть участок и хотя бы немного размяться, даже пусть это будет поездка в кэбе в Кларкенуэлл. Послание Иннеса свидетельствовало о срочности встречи, и Питт отказался от хотя и предпочтительной, но долгой по времени поездки на омнибусе.
Он уже катил в кэбе по Хай‑Холберн, как вдруг в голову ему пришла мысль: Иннес должен был следить за Урбаном, поэтому его неотложное сообщение в первую очередь может касаться Урбана, а не кого‑либо из должников из первого списка. Они находились в компетенции полиции Кларкенуэлла, поскольку почти все были из этого района. Если бы Иннес нашел среди них убийцу и мог представить все неопровержимые доказательства, это не доставило бы радости Питту. Ему не хотелось смотреть в лицо униженному нищему бродяге и видеть в его глазах отчаяние и вину. Не от легкой жизни пошел он на насилие. Сопротивляющийся или покорный, сражающийся или сдавшийся, он все равно не смог бы скрыть своего страха перед ждущими его тюрьмой Ньюгейт, палачом и виселицей.
Питт мрачно, в который раз признался себе, что не хочет искать убийцу ростовщика Уильямса Уимса. Однако дело не может остаться нераскрытым только потому, что ему так хочется. Убийство, как ни верти, – тяжкое преступление, и общество, если хочет выжить, должно находить и карать преступников. Но как же часто на практике все обстоит намного сложнее, и жертва порой бывает еще бо́льшим преступником, чем убийца… Здесь всегда присутствует трагедия, в которой сплелось и перемешалось многое – унижение, обида, боль и страдания, – и порой ее нельзя исправить, просто наказав одного из ее участников.
Питт был настолько погружен в эти печальные раздумья, что не заметил, как они подъехали к участку, и вознице пришлось окликнуть его.
Томас вышел, расплатился и отправился искать сержанта Иннеса.
Увидев его лицо, инспектор понял, что сержант чем‑то встревожен. На беднягу жалко было смотреть – вид расстроенный, под глазами синяки, словно ночью он не сомкнул глаз.
– Доброе утро, – мрачно поздоровался Иннес, поднявшись со стула. – Нам лучше выйти, – тут же сказал он и, минуя дежурного сержанта и полицейского, лениво жующего жевательную резинку, вывел Питта на улицу.
Томас шел сначала сзади, потом поравнялся с ним, ни о чем его не спрашивая. После вчерашнего дождя снова светило солнце, воздух был свеж, и все выглядело таким чистым.
– Я выследил его, – наконец сказал Иннес, внимательно глядя под ноги на плиты тротуара, словно боялся оступиться, хотя такая опасность не грозила.
Питт молчал.
– Если Уимс шантажировал его, я теперь знаю почему, – сказал Иннес, пройдя несколько ярдов. Он облизнул пересохшие губы и сглотнул слюну, все еще не поднимая голову и не глядя на Питта. – Урбан весь вечер провел в мюзик‑холле в Степни.
– В этом нет ничего дурного, – заметил Томас, хотя понял, что Иннес сказал еще не все. Вечер в мюзик‑холле для занятого и усталого человека – вполне приемлемый вид отдыха, а таких, кто любит мюзик‑холл, в Лондоне десятки тысяч. Питт понял, однако, что его замечание бессмысленно и лишь отдаляет тот неприятный момент, когда он услышит от Иннеса всю правду. Он почти уже знал, что тот сейчас скажет. Женщина, должно быть красивая, полногрудая, возможно певичка, нравящаяся многим, в том числе и Урбану, и он, как многие до него, залез ради нее в долги, соревнуясь с соперниками.
– Давай выкладывай все, – резко приказал он Иннесу, отойдя в сторону, чтобы пропустить лоточника.
– Он работает там, – так же резко и коротко ответил Иннес, поравнявшись с Питтом.
– Что?! – Питт не поверил своим ушам. – В мюзик‑холле? Урбан?! Не представляю его на подмостках. Он слишком разумный человек. Он любит живопись, вероятно, слушает классическую музыку, если бывает возможность.
– Нет, сэр, он работает не на сцене. Он вышибала, выгоняет тех, кто перепьет и скандалит.
– Урбан?!!
– Да, сэр. – Иннес все еще смотрел себе под ноги. – А вот с работой он справляется хорошо. Рост у него высокий, вид внушительный, с таким не поспоришь, все это понимают. Я видел, как он прекратил неприятную стычку между двумя джентльменами, – сделал это быстро и без всякого шума, так что лишь очевидцам было понятно, что произошло. – Иннес уступил дорогу женщине с тремя детьми. – Менеджер мюзик‑холла хорошо оплачивает его работу, – продолжил он. – За несколько лет можно скопить немало денег, если он давно этим занимается. Ему не нужны были деньги какого‑то Уимса. Но, разумеется, если процент‑щик знал о его работе в мюзик‑холле, он мог хорошенько его прижать. Его могли выгнать из полиции, а я не уверен, что мистер Урбан мечтает о карьере вышибалы.
– Думаю, что нет, – неохотно согласился Питт.
Разумеется, придется поговорить с Урбаном. Но если тот каким‑то образом докажет, что не убивал Уимса, что всю ту ночь провел в Степни и что у него есть свидетели, могущие подтвердить это, станет ли Томас докладывать начальству о ночной работе Урбана? Это решение он будет принимать не сегодня. Если Урбан виновен в убийстве ростовщика, тогда такая подробность, как его ночная работа, вообще не будет иметь никакого значения.
Задумчивый Иннес устремился через улицу, обходя кучи навоза. Питт поспешил за ним и чуть было не угодил под экипаж, которым правил весьма раздраженный джентльмен.
– Мистер Питт… – передохнув, начал было сержант, когда они наконец оказались на тротуаре и в безопасности.
– Да, Иннес? – Томас уже догадался, о чем его сейчас спросят: доложит ли Питт начальству об Урбане?
– А‑а‑а… – протянул сержант и вдруг умолк. Он передумал и решил не спрашивать. Ему не хотелось услышать то, что ответил бы ему инспектор. Он хотел надеяться на лучшее.
Питт тоже не был склонен продолжать разговор. Оба достаточно знали и о правосудии, и об ответственности.
Томас нашел Урбана в его кабинете. Он был зол на него, ибо тот ему нравился; зол за то, что тот готов был пожертвовать столь многим ради нескольких, пусть даже прекрасных картин.
– С чем же вы пожаловали теперь, мистер Питт? – На лицо Урбана легла тень. Он понимал, что инспектор не вернулся бы, не будь на то веской причины; а возможно, он уже прочел все на лице Питта, не сумевшего скрыть свои эмоции.
– Уимс, – мрачно произнес Питт. – Все тот же Уимс. Вы по‑прежнему отказываетесь сказать мне, где были в тот вечер, когда погиб ростовщик?
– Это все равно ничего не изменит, – медленно промолвил Урбан. – Ведь я ничего не могу доказать, а одному моему слову вы не поверите. Я не убивал его. Я даже никогда его не знал.
– Если вы были в Степни, то можете доказать, что у вас есть алиби, – тихо промолвил Томас. – Менеджер ведет запись присутствия тех, кто у него работает.
Урбан побледнел, но по‑прежнему не отрывал взгляда от лица Питта.
– Итак, вы следили за мной. Я не видел вас, однако был готов к этому. Так и подумал, что вы это сделаете.
– Нет, я не следил за вами, – сказал Питт, покусывая губы. – Я поручил это другому человеку. Было бы глупо делать это самому – вы бы сразу меня узнали. Значит, вы были в Степни?
– Нет, – улыбнулся Урбан, но улыбка была полна горькой самоиронии. – К сожалению, я не был там в тот вечер. Я был в другом мюзик‑холле, где надеялся заработать побольше, и назвался там другим именем. Я не хотел, чтобы об этом стало известно в Степни, ибо я мог потерять то, что уже имел.
– Зачем вы сделали это? – резко спросил Питт. – Вам и здесь хорошо платят. Разве картины стоят того?
Урбан пожал плечами.
– Тогда я считал, что стоят. Теперь, возможно, уже не считаю. – Он смотрел на Питта, и в его глазах был то ли вопрос, то ли сожаление. – А завтра я уже буду наверняка думать, что не стоят, ибо мне нравится работать в полиции. Однако я не убивал Уимса, и до того, как вы сказали мне, что я числюсь в его списках, я никогда не слышал об этом человеке. Возможно, он намеревался шантажировать меня, но не успел… – Урбан умолк, и Питту снова показалось, что, недоговаривая, он что‑то скрывает.
– Ради всех святых, скажите правду! – Томас был вне себя. Голос его от гнева звучал хрипло. – В опасности не только ваша карьера! В опасности ваша жизнь! У вас были мотивы для убийства Уимса, была и возможность, и, насколько мы можем судить, были и средства, как у всякого другого, кто был там в этот вечер. Что это значит? Что вы скрываете? Вам что‑то известно? Это имеет отношение к Осмару и той причине, почему Карсуэлл отпустил его без суда?
– Осмар, – медленно произнес Урбан, улыбка его стала мягче, он как будто уступал настойчивости Питта. – Теперь мне терять нечего, кроме лишь собственной шеи. – Он мотнул головой, словно освобождался от какого‑то груза. – «Круг» может сильно навредить мне, но все же это лучше, чем веревка палача…
– Круг? – недоуменно переспросил Питт. – Какой круг?
Урбан опустился в кресло за столом; Томас, последовав его примеру, сел на стул.
– «Узкий круг», – пояснил старший инспектор, понизив голос почти до шепота, словно боялся, что и здесь его могут услышать. – Тайное общество взаимной помощи, благотворительности и противостояния несправедливости.
– Какой несправедливости? – быстро спросил Питт. – Кто решает, что справедливо, а что нет?
Выражение лица Урбана стало ироничным.
– Они, разумеется.
– Если у этого общества такие благородные цели, почему оно тайное?
Урбан вздохнул.
– Есть вещи, которые трудно осуществить легально из‑за противодействия, иногда чрезвычайно мощного. Тайна в какой‑то степени позволяет избежать сопротивления.
– Понятно. Но какое это имеет отношение к вам и Уимсу, да и к Осмару тоже? – недоумевал Питт.
– Я член «Узкого круга», – наконец пояснил Урбан. – Вступил в него давно, когда был еще молодым и подающим надежды полицейским в Ротерхайте. Офицер полиции, бывший начальником участка, верил в то, что я подаю достаточные надежды, чтобы стать отличным членом «Круга», некоего тайного братства. – Он несколько смутился. – Тогда я был совсем юнцом. Он хвалил меня, рассказывал, какие у меня будут возможности помогать людям. Нынешний начальник участка в Ротерхайте совсем другой человек, он не хочет иметь ничего общего с «Кругом». – Старший инспектор наклонился к Питту. – Я вошел в братство. Поначалу все было очень просто: небольшие взносы на добрые дела и несколько часов дежурства.
Питт молча слушал.
– Лишь по прошествии нескольких лет я столкнулся с тем, что вызвало у меня тревогу, – продолжал Урбан. – Но и тогда я промолчал, просто отказался выполнить несколько заданий. Полгода назад последовало наказание. Мне было приказано помочь человеку, втянутому в одно судебное разбирательство. Он не был обвиняемым, а привлекался всего лишь как свидетель. Но он не хотел свидетельствовать, и я должен был помочь ему избежать этого – короче, забыть о нем как о свидетеле во имя интересов нашего братства. Я отказался. Я знал, что некоторые из членов «Круга» уже понесли наказание за подобные ослушания. Их, например, перестали принимать там, где прежде приветствовали и оказывали уважение; их исключали из клубов, без всяких обвинений и объяснений.
– Так вот как «Узкий круг» наказывает провинившихся членов братства, – медленно произнес Питт.
– Да, думаю, что так. Никаких доказательств, что это делается, нет, но те, кого это касается, всё понимают. Более того, подобные известия становятся достоянием других членов братства, подумывающих или уже готовых нарушить дисциплину, чтобы они вовремя сделали для себя выводы.
– Эффективная мера, ничего не скажешь, – задумчиво согласился Томас. Мысленно он уже представил, что могло связывать Уимса с Карсуэллом и почему был освобожден от судебной ответственности Осмар. Они все братья, члены общества «Узкий круг». Урбан тоже, а возможно, также и Латимер… Все связаны молчаливым пониманием, услугами, обязательствами, не произнесенными вслух угрозами, осознанием, что строптивых ждут суровые меры в назидание всем.
Вот почему Драммонд с такой готовностью поспешил на помощь Байэму, почему он чувствует себя так неловко и отказывается что‑либо объяснять. Именно поэтому Байэм был сразу же оповещен об убийстве ростовщика, а полиция Кларкенуэлла послушно передала расследование этого дела в другой участок. Все в интересах «Узкого круга», тайного братства, обладающего немалым влиянием и силой. Но во имя чего?
Мика Драммонд.
Насколько сильны узы братства? Сильнее долга? Где та черта, за которой кончаются законы братства и начинается коррупция?
– Вы пренебрегли приказом? – спросил Питт, глядя на Урбана.
– Да, я ослушался, – сознался тот. – Мое имя в списке Уимса – это предупреждение другим. Мне так кажется, но я не могу этого доказать.
– Тогда возникает вопрос, – промолвил, размышляя, Томас. – Не оставил ли убийца второй список специально для полиции, чтобы мы нашли его и вы с Карсуэллом невольно оказались бы среди подозреваемых?.. – Питт намеренно не упомянул имя Латимера, третьего в этом списке. – Или это список самого ростовщика, составленный им ради страховки, на всякий случай, и не имеет никакого отношения к убийству?
– Не знаю, – признался Урбан. – Я даже не знаю, входит ли в братство судья Карсуэлл. Но это вполне возможно, и здесь надо искать объяснение, почему он так поспешно закрыл дело Осмара. А вот что последний состоит в братстве, мне доподлинно известно. Однако имя Карсуэлла тоже в вашем списке?
Питт ничего не ответил. Чем дольше он размышлял над тем, что сказал Урбан, тем больше ему казалось, что все обстоит именно так. В памяти возникло лицо Драммонда, когда тот сообщил ему об убийстве Уимса, а затем предложил помочь Байэму. Все это порождало массу вопросов. Не потому ли Драммонд так быстро все решил, что у него была власть сделать это? Почему в списке нет имени Байэма? Не сам ли он подбросил список и таким образом оказался в ловушке, когда кто‑то после его ухода убил Уимса? Возможно, он напуган не тем, что у ростовщика не оказалось бумаг, касающихся его, а тем, что сам он был у него в тот вечер, когда было совершено убийство, и кто‑то мог его видеть?
Что‑то здесь не вяжется. Зачем ему было подбрасывать список? А что, если ему было известно, что ростовщика убьют и тогда список может оказаться в руках полиции? Он этого хотел?
Однако самым неприятным для Питта во всем этом было участие Драммонда. Какую роль он играет в братстве? Возможно, ему тоже устроили «проверку», поручив выгородить Байэма… Является ли он послушным членом братства, покорным во всем их воле? Или еще хуже – не сам ли он наказывает непослушных? Возможно, Драммонд находился в квартире Уимса после убийства, еще до того, как там побывал Питт, и нашел списки должников?
Или еще вопрос: мог ли Байэм узнать о смерти Уимса прямо из участка в Кларкенуэлле до того, как об этом узнал Драммонд? Байэм мог тут же отправиться на Сайрус‑стрит и оставить там второй список имен. Возможно, в Кларкенуэлле есть еще кто‑то, какой‑то неизвестный Питту человек, который информировал первым делом Байэма…
Тайное общество, знающее всех своих членов, ведающее, кто и чем занимается… Знакомы ли его члены друг с другом? Кто из них – лишь слепые пешки? Насколько крепко его щупальца оплели полицию, чтобы держать в страхе, ломать и развращать работающих в ней своих членов?
– Я тоже не знаю! – в сердцах воскликнул Питт после затянувшейся паузы.
Глава 7
Мика Драммонд ловил себя на том, что все чаще думает о деле Байэма, даже тогда, когда, казалось бы, он должен забыть о работе и отдохнуть от нее в домашней обстановке. Теперь у него вошло в привычку горько подшучивать над собой. То, что он мысленно называл делом Байэма, для Питта было, без сомнения, делом Уимса. В конце концов, убит именно он. Байэм был лишь одним из возможных подозреваемых, и Драммонд искренне надеялся, что он наконец перейдет в разряд «вне всяких подозрений». Эта мысль мучила его как неопознанная черная дыра на периферии его сознания, которую он старался не замечать, но забывал лишь на короткие моменты, когда делал над собой усилие. Все кончалось тем, что ее тень снова напоминала о себе.
Питт сообщил ему все, что стало известно об аркебузе, из которой был сделан роковой выстрел. Теоретически это орудие убийства могло попасть в руки любого, кто навестил в тот вечер ростовщика, даже в руки самого бедного из должников Уимса в районе Кларкенуэлла. Но мог ли Уимс так просто держать у всех на виду золотые монеты? Возможно. Ему вполне могла быть свойственна подобная извращенная жестокость – высыпать их напоказ перед бедным отчаявшимся должником, не могущим вернуть свой жалкий долг, а затем потребовать у бедняги последний пенс. Это было бы не только проявлением садизма, но и опасной провокацией. Как ростовщик, Уимс, безусловно, научился за многие годы своей деятельности разбираться в человеческих характерах. Он не пошел бы на подобный риск.
Стоило призадуматься и над тем, почему Уимс принимал должников только по вечерам, когда совсем стемнеет. Неужели это правило распространялось на всех? Удалось ли Питту выяснить это?
Он должен сосредоточиться на поисках убийцы, а не на попытках во что бы то ни стало оправдать лорда Байэма. Драммонд поежился от укоров совести. Ведь он только тем и занимается, что ищет то, что может подтвердить невиновность Байэма. Если станет известно, что тот не убивал Уимса, ему фактически будет безразлично, как пойдут дальше поиски убийцы. Лицо Драммонда горело от стыда, когда он понял, насколько он изменил своим принципам, а координаты добра и зла вдруг непозволительно сместились.
Опускались летние сумерки, но было еще достаточно светло. Драммонд находился у себя дома. Но не в большом старом доме в Кенсингтоне, где он жил с женой и где выросли их дочери. Он продал его, когда одиночество стало невыносимым, да и содержать такой дом было совсем незачем. Теперь у него есть просторная квартира на Пикадилли и нет более собственного экипажа; впрочем, он ни к чему, всегда можно нанять кэб. Да и прислуги поубавилось. Когда возникала необходимость и нанималась приходящая прислуга, Драммонд чаще всего не знал об этом. Расходы были ничтожны, и он полностью доверял дворецкому. В гостиной, где он любил отдыхать, сохранилось многое из вещей из старого дома – например, вышитый гарусом экран с павлинами перед камином, который подарила ему мать в первую годовщину его свадьбы, голубые тарелки мейсенского фарфора, которые так любила жена, и уродливый коричневый слон, доставшийся ей по наследству, над которым они с женой так часто потешались. Драммонд оставил себе еще стулья чиппендейл, хотя их оказалось многовато для его скромной гостиной. Почти все картины он отдал дочерям, но не смог расстаться с Ландсиром и небольшим морским пейзажем Бонингтона. Их он оставил себе.
Драммонд стоял перед огромным окном, выходившим в Грин‑парк, пытаясь разобраться в своих тревожных и противоречивых мыслях и чувствах.
А как с остальными из списка номер два? По словам Питта, судью Карсуэлла, несомненно, шантажировали. Он не смог сказать инспектору ничего вразумительного о том, где был в момент убийства. Неужели этот несчастный настолько влюблен в девицу Хиллард, что готов был рисковать не только семьей, но и собственной жизнью, решившись на убийство? Не проще ли было бы отказаться от любовницы? У тысячи лондонцев есть тайные любовные связи, а сколько их по всей Англии, наконец… Если эти связи остаются тайной, они никому не мешают.
Чем мог Уимс навредить судье, если допустить самое худшее? Рассказал бы миссис Карсуэлл? Если она ничего не знает и не догадывается и такой грех с ее мужем случился впервые, она, конечно, будет расстроена. Но, имея любовницу, можно переносить упреки жены – они не кажутся такими невыносимыми. Из‑за этого никто еще не рисковал настолько, чтобы совать голову в петлю палача. Что подумают дочери? Что ж, посердятся, подуются, но они достаточно уже взрослые, чтобы знать о нравах в высшем обществе, и не пойдут дальше некоторого охлаждения и отчужденности. Это, разумеется, неприятно, но пустяк по сравнению с теми последствиями, которые неизбежны, когда совершается убийство. Судья хорошо знает, какой страшной бывает расплата. Лучше других ему известно, что делает с человеком, скажем, тюрьма Колдбат‑филдс, не говоря уже об угрозе виселицы.
Куда подевались письмо Байэма и запись ростовщика о суммах, которые тот ему выплачивал? Лорд утверждал, что все это хранится у ростовщика, поэтому он так спешил уведомить Драммонда обо всем – о своем знакомстве с Уимсом, о шантаже и о том, что ростовщику известна тайна смерти Лоры Энстис, то есть обо всех возможных мотивах убийства. Не будь этих обстоятельств, Драммонд не занимался бы данным делом.
Его размышления были прерваны появлением слуги, который, остановившись в дверях, осторожно кашлянул.
– Да, Гудол, что тебе нужно?
Худое лицо слуги почти ничего не выражало, и все же в нем было что‑то, что насторожило Драммонда.
– К вам леди Байэм, сэр.
Невероятно. У полицейского от неожиданности даже перехватило дыхание, кровь прилила к лицу.
– Леди Байэм? – зачем‑то переспросил он.
– Да, сэр. – Брови Гудола чуть поднялись – или Драммонду просто показалось.
– Проси.
Он судорожно сглотнул слюну. Что случилось? Почему Элинор Байэм решила посетить его в столь неурочный час, хотя все еще было по‑летнему светло и до наступления вечерней темноты оставалось часа два? Нынче не время для визитов. Не иначе, произошло нечто чрезвычайное.
Гудол распахнул двери, и, когда Драммонд обернулся, Элинор уже стояла на пороге. Она была в темном платье, цвет которого Драммонд не смог бы определить, – что‑то синее с серым и, возможно, зеленым, как небо после заката. Лицо Элинор светилось теплом, несмотря на холодные цвета платья. На ее щеках играл легкий румянец, и это делало ее такой милой и земной.
Что за идиотские сравнения лезут в голову, подумал он в сердцах, подозревая, что его лицо, должно быть, пылает, как у больного горячкой.
– Добрый вечер, леди Байэм, – поспешно сказал он, сделав шаг ей навстречу.
Гудол вышел, и они остались одни.
– Добрый вечер, мистер Драммонд, – ответила леди Байэм неуверенно. – Я благодарю вас, что вы приняли меня, хотя я пришла без предупреждения и в неурочный час. – Элинор провела языком по губам. Казалось, у нее пересохло в горле и было трудно говорить. Она понимала, что ее внезапный визит и создавшаяся ситуация требуют объяснения. Женщины из высшего общества, уважающие себя, не наносят визитов одиноким мужчинам без приглашения и в такой час. Элинор опять сделала глубокий вдох. Драммонд видел, как поднялась ее грудь и на шее запульсировала жилка. – Я пришла к вам потому, что испытываю необходимость поговорить о расследовании, – торопливо пояснила она, все еще стоя в дверях. Ее и Драммонда разделяла полоска ковра, освещенного лучом предзакатного солнца. – Я знаю, вы обещали извещать моего мужа о всех новостях, касающихся нас, но… ожидание становится невыносимым. – Она умолкла и впервые посмотрела ему в глаза.
Слова Элинор были обычным извинением, которое Драммонд был вправе ожидать, объяснение причины визита тоже было разумным, но его встревожил страх, который чувствовался во всей ее напряженной, застывшей фигуре, облаченной в легкое муслиновое платье с шалью на плечах, накинутой скорее для придания ее наряду большей законченности, ибо вечер был достаточно теплым.
Он забыл обо всем – столь сильно было его желание сделать все, чтобы она не чувствовала себя такой скованной.
– Я понимаю вас, – быстро произнес Драммонд. – Это вполне понятно. – Он и вправду не видел ничего необычного в ее приходе, хотя за многие годы службы в полиции к нему впервые пришла в дом женщина, потому что испытывала страх. Но в его полицейской практике никогда еще не было подобного дела. – Пожалуйста, не надо извиняться. Мне жаль, что я не смог сообщить вам что‑либо новое и избавить вас от необходимости приезжать сюда. – Сказав это, Драммонд тут же испугался, что Элинор воспримет его слова как недовольство ее визитом, и попытался было исправить оплошность, пояснив, что он имел в виду, но вместо этого окончательно умолк. Объяснения могут только все испортить, и он покажется просто неотесанным дураком.
Элинор еще больше сконфузилась, понимая, что непрошеной вторглась в его дом по делу, которое следует считать сугубо профессиональным. Она знакома с Драммондом как с официальным лицом, помогающим ее мужу по причинам, которые ей неизвестны. «Узкий круг» не допускает членства женщин, как и все тайные общества. Это сугубо мужская организация.
Элинор открыла было рот, чтобы снова извиниться, но Драммонд испугался, что она сейчас встанет и уйдет.
– Пожалуйста, – торопливо воскликнул он. – Разрешите мне взять у вас шаль. – Он сделал шаг к ней и протянул руку, но тут же удержался.
Элинор сама медленно сняла с плеч шаль и отдала ее ему. Губы ее тронула улыбка.
– Вы так добры. Я не должна была вторгаться в ваш дом таким образом, но мне необходимо поговорить с вами и не в полицейском участке…
По какой‑то причине – возможно, глупой – его сердце екнуло. Потом он успокоил себя, объяснив ее откровенность и желание видеть его просто страхом – страхом за мужа, а не ее личным, как вначале ему показалось.
– Чем я могу помочь вам? – спросил он тоном более официальным, чем того хотел, и, неловко скомкав шаль, положил ее на спинку дивана.
Элинор опустила глаза. Она стояла в нескольких шагах от него. Драммонд слышал запах ее духов, напоминающих аромат цветов; каких, он никак не мог вспомнить, но ими пахли ее волосы и кожа.
– Инспектор Питт делает все, что может, – осторожно начал он. – Есть кое‑какие успехи, он собрал материал против нескольких подозреваемых.
Леди Байэм быстро подняла голову и встретилась с ним взглядом.
– Очевидно, ужасно то, что я скажу, но я рада этому. Где‑то другая женщина испытывает такой же страх, какой испытываю я, только для нее это может кончиться настоящей трагедией.
Драммонд невольно протянул руку и коснулся ее плеча.
– Вы ничем не можете помочь ей, – мягко сказал он. – И не должны страдать от того, в чем неповинны.
– Я… – Элинор умолкла, лицо ее было встревоженным.
Он вдруг понял, что его рука все еще касается ее плеча, и быстро отдернул ее. Не это ли она хотела ему сказать? Что он позволил себе лишнее, воспользовался тем, что она так расстроена, и допустил непозволительную фамильярность, на которую никогда бы не решился в ее доме, если бы пришел туда, как она к нему, – в качестве человека, просящего помощи.
Они заговорили одновременно. Правда, Драммонд всего лишь произнес ее имя и тут же умолк.
– Простите, – наконец пробормотал он.
Элинор чуть улыбнулась, но сразу же снова посерьезнела.
– Я знаю, вы обещали Шолто сделать все возможное, и это, очевидно, настолько успокоило меня, что я вообразила, будто все уже позади. Но муж сейчас так нервничает, что довел себя до болезненного состояния. – Она скорбно сжала губы. – Он старается скрыть это от меня, чтобы не напугать, но я слышу, как по ночам он ходит по комнате, и знаю, что далеко за полночь в его кабинете горит свет. – Она взглянула на Драммонда, пытаясь улыбнуться, но улыбка была такой печальной, что ему захотелось утешить ее. Он попытался придумать, что сказать, но ничего не получилось. – Вам может показаться, что я вмешиваюсь в дела мужа, – быстро продолжала Элинор. – Нет, это не так. Я просто испугалась, что он захворал, и спустилась к нему, чтобы спросить, не могу ли я помочь… – Она подняла глаза на Драммонда, голос ее был тих. – Я нашла его в кабинете; он не работал, как я думала, а ходил из угла в угол. – Леди Байэм прикусила губу. – Он рассердился, увидев меня в дверях, и на все мои вопросы отвечал, что с ним все в порядке. Но я‑то хорошо знаю его, мистер Драммонд. Он работает по ночам, когда это нужно. Я не раз заставала его просматривающим бумаги до часу или двух ночи. Но никогда прежде за все восемнадцать лет нашей супружеской жизни он не вставал среди ночи, чтобы бесцельно мерить шагами кабинет, не прикасаясь ни к бумагам, ни к книгам, один со своими мыслями в ярко освещенной комнате, где горят все лампы.
– Видимо, что‑то очень серьезное беспокоит его, – осторожно предположил Драммонд и внезапно почувствовал холодок тревоги. Ему очень не хотелось верить в виновность Байэма, но он мог ошибаться. То, что Байэм сообщил ему обо всем до того, как мог оказаться в списке подозреваемых, похоже, было хитрым ходом. Возможно, письмо Лоры Энстис и документы, свидетельствующие о регулярном поступлении от Байэма определенных сумм денег, которые якобы хранились у ростовщика, были лишь уловкой, чтобы встретиться с ним, думал Драммонд. Он уже предчувствовал, что впереди их всех ждут куда более неприятные неожиданности.
Драммонда мучили противоречивые чувства и мысли: страх перед реальной возможностью того, что лорда Байэма могут обвинить в убийстве ростовщика, и приводящая в ужас мысль, что именно ему придется сообщить об этом Элинор Байэм. Она же воспримет это как предательство. Ведь именно к нему она сейчас обратилась за помощью. Не давала ему покоя и мысль о том, как он сможет объяснить все инспектору Питту, который неизбежно окажется в крайне затруднительном положении. Несмотря на тревогу и сомнения, внутри его где‑то теплилось нечто похожее на надежду и приносило облегчение: если Байэм окажется виновным, это сделает Элинор свободной.
От этой недостойной мысли эгоиста краска стыда залила его лицо. Свободной от чего? Если Байэма повесят, она овдовеет, это верно. Но разве это означает, что она тут же забудет мужа, перестанет любить его, горевать о нем, оплакивать его трагическую смерть?
Драммонд пришел в такое смятение, что позабыл о собственной уязвимости и обязательствах перед «Узким кругом».
– Пожалуйста, давайте сядем, – наконец тихо промолвил он. – Поговорим и подумаем, что можно сделать.
Она с благодарностью приняла предложение и села на один из стульев; Драммонд сел напротив, пристроившись на самом краешке стула и не сводя глаз с Элинор.
– Вы, очевидно, спрашивали мужа, что с ним?
– Да, но он отказывается говорить со мной об этом. Сказал, что не мог уснуть и поэтому спустился в кабинет, чтобы не беспокоить меня.
– Вы не допускаете, что он сказал неправду?
Она улыбнулась слабой вымученной улыбкой.
– Нет, не допускаю. Шолто не страдает бессонницей, а если бы ему не спалось, он взял бы в постель книгу, вместо того чтобы ходить по кабинету всю ночь. Я не могу забыть его лицо, оно было мертвенно‑бледным, – она подняла на него глаза. – Бессонная ночь не может привести человека в такое болезненное состояние. Он осунулся, у него был такой вид, будто он увидел привидение.
– Вы уверены, что это не была игра света? Иногда тень от косо падающего луча делает лицо усталым. К тому же его мог разбудить кошмар.
Драммонд говорил быстро, не пытаясь разубедить Элинор, а всего лишь вселить в нее надежду.
– Да, уверена, – сказала она очень тихо, но твердо и с горечью. – Случилось что‑то ужасное, однако я не знаю что. Но уверена, что это связано с убийством ростовщика. Если бы это было что‑то другое, он сказал бы мне. Нет, он не болен. У нас нет никаких семейных неприятностей, ничего страшного не произошло с нашими родственниками. – По ее лицу пробежала тень. – Детей у нас нет. – Речь ее убыстрилась. – Мои и его родители умерли. С моим братом все благополучно, брат Шолто в Индии; правда, последние две недели мы не получали от него писем. Я справлялась у дворецкого, не было ли почты из Индии, подумала, что могла проглядеть, но он сказал, что писем не было.
– А как на работе у лорда, в Казначействе? Возможно, там что‑то произошло? – спросил Драммонд без всякой надежды на удачу, но он хотел исчерпать все возможности.
– Мне трудно представить себе причину, способную вызвать тот ужас, который я увидела на лице мужа вчера. Я чувствую, в каком страхе он все время пребывает, даже днем. – Элинор сидела в неудобной позе на краешке стула, судорожно сцепив пальцы. – Шолто все время находится в напряжении, он как будто насторожен. Забросил все, что раньше любил: музыку, книги, театр. Даже отказался пойти в гости к нашим добрым друзьям, которых мы много лет знаем и любим.
– Возможно, кто‑то из его друзей попал в беду? – Сказав это, Драммонд понял, что, задавая такие вопросы, он ищет любого ответа, кроме одного, единственного и очевидного.
– Нет. – Элинор даже не попыталась ответить на его вопрос. Она словно догадывалась, что оба они просто оттягивают момент главного разговора. – Нет, – повторила она еще раз очень тихо, не поднимая глаз. – Я хорошо знаю его. В этом случае он вел бы себя иначе. – Закусила губу. – Не подумайте, что Шолто холоден и безучастен к бедам своих друзей, но он человек решительных действий. Это не могло бы привести его в такое состояние… – Она зябко поежилась, немного подняв одно плечо, и вдруг показалась ему очень хрупкой. – Состояние ужаса и неспособности действовать. Вы не видели его лица.
– Тогда остается предполагать, что ему известно то, чего не знаем мы, – наконец заключил Драммонд. – Или же он верит, что знает. Вы не думаете, что он может довериться вам? – Это был лишь наполовину вопрос, ибо он знал ответ.
– Нет.
– Вы действительно хотели бы знать, что мучает его?
Элинор закрыла глаза.
– Я боюсь. Мне кажется, я догадываюсь, что это может быть, и это, пожалуй, не самое худшее из того, что возможно…
– Что же это?
– Кто‑то нашел письмо и записи ростовщика о выплате мужем требуемых сумм, а также узнал причину шантажа. Полагаю, что это был убийца или тот, кто первым побывал там после убийства, до того как полиция обнаружила тело Уимса. Теперь этот человек пытается шантажировать Шолто. – Ее глаза, когда она посмотрела на Драммонда, были полны страха и боли.
– В таком случае это доказывает, что ваш муж невиновен! – воскликнул Драммонд, хватаясь за ниточку надежды. – При самом худшем из исходов, когда Питту не удается найти убийцу, лорду Байэму останется только сказать всю правду, назвать виновника нового шантажа и разоблачить его как убийцу. – Драммонд чуть наклонился к Элинор. – В конце концов, – убежденно сказал он, – самым неприятным для него будет рассказать правду о смерти Лоры Энстис. Это будет тяжело, найдутся такие, кто обвинит его в ее смерти, но многие будут лишь сочувствовать ему. Ведь в какой‑то степени, храня эту тайну, он делает это не только ради себя, но не в меньшей степени и ради лорда Энстиса. Для того это тоже будет крайне неприятно.
– Мне кажется, что скандалы, затрагивающие лорда Энстиса, ранят мужа так же больно, как и его собственные, – согласилась Элинор. Странное выражение, словно тень, пробежало по лицу женщины и тут же исчезло. – Шолто боготворит Фредерика. Они друзья с ранней юности, вы это знаете. В их дружбе есть что‑то особенное, чем они очень дорожат. Они столько перенесли вместе, видели, как проходят годы, как многое меняется, как сбываются или рушатся надежды, как свято хранятся тайны. – Элинор улыбнулась. – Они умели смеяться над одним и тем же, а это рождало особое понимание, не требующее слов. За долгие годы оно стало привычкой, второй натурой. Каждый из них одинаково чувствовал, что хорошо, а что плохо, и не было необходимости прибегать к словам.
Драммонд чувствовал, как между ним и Элинор возникает пропасть, и боль от этого была такой острой, что помешала ему в душе поиронизировать над собой и своими дурацкими фантазиями. Дверь перед ним захлопнулась. Элинор ничего не знала о нем, о его жизни, о пути, который он прошел, чтобы стать тем, кем стал сейчас, о ценностях, в которые верил, о его любви и печали, о смерти его жены, о дочерях и обо всем, что было ему дорого. Для Элинор он был лишь полицейским.
А что он знает о ее жизни? Он может лишь строить предположения, какой она может быть у женщины, доведенной до отчаяния страхом за мужа и думающей только о том, как помочь ему.
– Нет, – вдруг резко возразил Драммонд, хотя трезвый разум велел держать язык за зубами. – Нет, я считаю, что настоящую дружбу определяет не время. Можно знать человека всю свою жизнь, но никогда не испытывать хотя бы мгновения полного понимания с ним; а можно встретить совершенно незнакомого человека и вдруг почувствовать, как многое тебя с ним связывает, и тебе станет трудно потом объ‑яснить, как это могло случиться. Оказывается, достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он тоже все чувствует и понимает.
Элинор с удивлением вскинула на него глаза. Однако растущее чувство удивления лишь помогло ей понять его слова и не опровергнуть их. Оба какое‑то время смотрели друг на друга, не слыша шума улицы за окном, забыв об убитом Уимсе и даже о лорде Байэме. Была лишь комната, залитая янтарным светом заката, щедро льющимся в окно, диван, стулья, на которых они сидели, и яркое пятно ковра, разделяющее их.
Драммонд видел ее лицо так четко, будто оно навсегда отпечаталось на сетчатке его глаз – высокий лоб, спокойные темно‑серые глаза, затененные густыми ресницами, и мелкие морщинки вокруг них – свидетели прожитых лет, отблеск света на темных волосах и нежные очертания рта.
– Возможно, вы правы, – наконец промолвила Элинор. – Возможно, дружеские отношения я принимала за понимание, но, увы, это не одно и то же.
Теперь растерялся Драммонд. Он даже не знал, что сказать. Он не мог вспомнить, почему они заговорили о дружбе. Это, видимо, должно относиться к Байэму… да, к нему и лорду Энстису. Элинор, очевидно, говорит о той боли, которую может причинить Энстису шантажист, открыв правду о смерти Лоры. Отныне всем станет известно, что она покончила с собой из‑за безответной любви к другому человеку.
– Это ужасно! – воскликнул Драммонд. – Я на‑деюсь, он не сделает этого, кто бы то ни был – старый друг или же нет. Долгая дружба сделает этот шаг еще более мучительным для того, кто на него решится, и не поможет тому, кто уже испытал боль.
– Фредерик? – со слабой улыбкой произнесла Элинор и отвернулась. – Нет, конечно, нет. Иногда мне кажется, что Шолто слишком оберегает его – вернее, его интересы. Мужа все еще мучает сознание вины перед Фредериком за смерть Лоры, и это, я уверена, определяет все его поступки. – Она улыбнулась, но улыбка была грустной, озабоченной. – Долг чести иногда пагубно меняет людей, вы не согласны? Особенно если знаешь, что вернуть долг уже невозможно.
Драммонд промолчал, видя по ее лицу, что она не все еще сказала.
– Иногда я думаю, – продолжала Элинор, – знает ли об этом Фредерик. Он бывает очень веселым, прекрасным собеседником, но вдруг неожиданно, без всякого повода может сказать что‑то очень обидное и злое, и я вижу, как это ранит Шолто. А потом все забывается, и они снова лучшие друзья. – Она сделала движение плечами, словно хотела прогнать какую‑то мысль, сочтя ее глупой, не стоящей внимания. – Возможно, Фредерик не придает особого значения словам. Когда люди так близки, рано или поздно кто‑то из них может обидеть другого, как вы считаете? Мы употребляем так много слов и так небрежны с ними, что, я полагаю, с легкостью можем произнести не‑осторожное, ранящее слово или найти в нем совсем не тот смысл, который вкладывал в него наш собеседник. Со мной тоже такое бывает, а затем я готова откусить себе язык за какую‑нибудь глупость…
Элинор на мгновение умолкла, словно собиралась с духом, чтобы продолжить. Теперь она смотрела не на Драммонда, а в окно, где от легкого вечернего ветерка трепетала листва, позолоченная прощальными лучами заката.
– Если Шолто опасается, что может причинить вред Фредерику, то здесь я могу понять его. Но что, если у него не будет выбора и он в конце концов будет вынужден выдать убийцу Уимса и все рассказать на суде или даже до суда? Я… – Плечи ее поникли, и она еще сильнее сжала опущенные на колени руки, смяв мягкую ткань платья.
Драммонд инстинктивно склонился еще ближе к ней, но вовремя остановился. Он не был уверен, что Элинор помнила в этот миг о его существовании.
– Знает ли Шолто, кто убийца? – Голос ее был глух, в нем звучал страх. – Что, если это не посторонний человек, не кто‑то из бедных должников из Кларкен‑уэлла, а тот, кого он знает, к кому даже расположен и не хочет выдавать? Ведь тогда это многое объясняет. – Элинор вздрогнула. – В таком случае можно понять, почему он так страдает. Бедный Шолто… Какое страшное решение он должен принять! – Она резко повернулась к Драммонду, глаза ее были огромны. – Если Уимс шантажировал Шолто, он мог с таким же успехом шантажировать и еще кого‑то, вам не кажется?
– Мы думаем, что именно так оно и было, – тихо подтвердил Драммонд, вспомнив Эдисона Карсуэлла и снова испытав чувство сожаления. Какая печальная и напрасная трата человеческой жизни, ее неоценимых возможностей… Ради чего? Красивого личика, молодого тела, нескольких часов ласки и мечты, которая не сбудется?
Элинор, взглянув на лицо Драммонда, вдруг почувствовала, как надежда в ней сменяется печалью.
– Вы знаете, кто это сделал? – еле слышно спросила она.
– Я могу лишь предполагать…
В начале их разговора Элинор обмолвилась о своих опасениях, назвав их «не самым худшим из того, что возможно». Но оба они умолчали о худшем из возможного – о том, что ростовщика мог убить Байэм и что страх, мучающий его, – это страх за себя. Однако Драммонд не хотел сейчас об этом говорить.
Было уже поздно. За окном опускались ранние сумерки. В комнате на полу лежали тени, одна из них приглушала яркие краски экрана с павлинами у камина. Драммонду не хотелось, чтобы его гостья ушла, но он боялся предложить ей что‑либо выпить, опасаясь, что она воспримет это как намек на то, что она засиделась, и станет немедленно прощаться. О чем другом мог он еще ее спросить?
– Мистер Драммонд… – неожиданно повернулась она к нему, оправляя складки юбки на коленях.
– Простите, я не предложил вам выпить, – быстро и излишне громко перебил ее Мика.
– О, пожалуйста, не беспокойтесь. Благодарю вас, вы очень добры, что уделили мне столько внимания и времени, да еще в такой поздний час. Вы, должно быть, устали.
– Пожалуйста, позвольте мне исправить мою оплошность.
– Это необязательно, уверяю вас. Вы и так были слишком терпеливы.
Драммонд встал, потянулся к звонку и позвонил.
– Я был очень невнимателен, простите. Признаться, я и сам не прочь что‑либо выпить, ведь для ужина еще рано. Позвольте мне исправить мою ошибку.
– Ничего не надо исправлять. Но для вашего успокоения я рада буду выпить чаю.
– Прекрасно! – Драммонд воспрял духом и снова позвонил. На этот раз Гудол появился немедленно, с вежливым вопросом на лице.
– Чай, – быстро распорядился хозяин дома. – И что‑нибудь к нему…
– Да, сэр, – бесстрастно ответил Гудол и удалился.
Драммонд снова сел напротив гостьи, не зная, с чего начать прерванный разговор. Официальная часть визита была исчерпана, и он не собирался продолжать ее. Ему хотелось, чтобы Элинор рассказала о себе, однако было бы невежливо просто попросить ее об этом. Драммонд никогда еще не чувствовал себя таким неловким, как сейчас, если не считать далекого времени, когда он, совсем еще юнцом, готовился в армию и даже не помышлял о карьере в полиции. Вспомнились балы и рауты и ощущение скованности и неловкости, когда он не знал, о чем говорить, как не давались слова для комплиментов дамам и светской болтовни.
Прежде чем пауза успела перейти в неловкое молчание, положение спасла Элинор. Без сомнения, ей это было нетрудно и привычно. Как‑никак их отношения были официальными и ничего не значили для нее.
– У вас очень милая гостиная, мистер Драммонд. Вы всегда жили в этом доме?
– Нет, нет. До смерти жены я жил в Кенсингтоне.
– Простите, я не знала, – быстро извинилась она. – Вам, должно быть, грустно без нее.
– Прошло уже довольно много времени, но когда в доме бывает особенно тихо, я представляю, как все было бы здесь, если бы она была жива, – искренне признался Драммонд. – Она была такой… – Посмотрев на Элинор, он не увидел на ее лице ничего, кроме вежливого любопытства. Он думал, что не станет рассказывать ей о Катрионе, ибо это было бы некоррект‑ным по отношению к ее памяти, но теперь, когда он все же произнес ее имя, остальное показалось вполне естественным. – …Она была яркой личностью. На меня она смотрела как равная на равного, – улыбнулся он, вспоминая. – Ее отец всегда журил ее за это, говорил, что женщине негоже так себя вести, но мне нравились ее прямота и честность. Ее интересовало все, и она этого не скрывала. Ей нравились яркие цвета, особенно оттенки красного или ярко‑синего. – Глаза Драммонда невольно остановились на экране с павлинами. – Помню, как однажды, много лет назад, она явилась на званый ужин в платье такого яркого, огненного цвета, что все не могли не обратить на нее внимание, как только она вошла. – Улыбка его стала шире. Все оказалось намного проще и естественней, чем он думал. – Оглядываясь назад, я понимаю, что она совсем не хотела обращать на себя внимание. Это не было главным для нее. Просто ей нравился этот цвет, он радовал ее. Потом мы долго смеялись. Катриона была смешлива, она многому радовалась.
– Это редкий дар, – тепло сказала Элинор. – И драгоценный к тому же. Мы теряем радость, потому что тратим время на то, чтобы оплакивать прошлое и искать будущее, забывая о том, что у нас есть настоящее и оно рядом. Умение быть счастливым – это щедрый дар и благо для всех окружающих. У вас есть ее фото‑графия?
– Катриона не любила позировать перед фотоаппаратом. Она была убеждена, что он запечатлевает только внешний облик, а ей не нравилась ее внешность…
В глазах Элинор блеснуло удивление.
– Вы так прекрасно ее описали, что она представляется мне красавицей.
– Катриона? – Драммонд был немного удивлен. – Да, для всех, кто ее знал, она была красавицей. Очаровательные глаза, темные, большие; блестящие густые волосы… Но она была крупной женщиной. А после рождения дочерей растолстела – и осталась такой. Мне кажется, она сознавала это лучше других. Разумеется, я ничего этого не замечал.
– Тогда это не имеет никакого значения, не так ли? – сказала Элинор, как бы ставя точку на всех его сомнениях. – Катриона. Это редкое имя. Она шотландка?
– Да, как мой отец. Он был шотландцем, хотя я родился здесь, в Англии.
Гудол вернулся с подносом, где стояли чайник, чашки и блюдо с сэндвичами. Поставив поднос, он тут же ушел.
– Мы достаточно поговорили обо мне, – поспешил Драммонд закрыть тему о себе. Он хотел как можно больше узнать об Элинор, даже если это причинит ему боль, – например, о ее мире, где она кого‑то знает и кого‑то любит, о мире, в который ему не будет доступа, как только дело закончится. – Прошу вас, расскажите о себе, – наконец отважился он.
Драммонд немного опасался обычных в таких случаях протестов, продиктованных скромностью, что было так свойственно женщинам и узаконено обществом, где поощрялось стремление слабого пола оставаться в тени. Поэтому он страшно обрадовался, когда Элинор, немного стесняясь, но без всяких отговорок начала рассказывать о себе.
– Мой отец был литератором, ученым, но я почти не помню его. – Она чуть улыбнулась, вспоминая без всякой грусти и жалости к себе. – Он умер, когда мне было девять лет, и, боюсь, я не могу вспомнить ничего определенного, кроме смутных отрывочных моментов. Помню, в его руках всегда была раскрытая книга, и еще я помню, что он был очень рассеянным. Однако в памяти остался образ худого высокого человека с очень тихим приятным голосом. Возможно, это плод моей фантазии в более позднем возрасте, навеянный его последней фотографией, хранившейся у матери.
Драммонду тут же представилась полная лишений жизнь молодой вдовы с ребенком на руках. Его чашка с чаем оставалась нетронутой.
– Что же происходило с вами потом? – взволнованно спросил он. – У вашей матери были родственники?
– О да, конечно. Мой дед был архидиаконом, достаточно обеспеченным человеком. Мы уехали к нему, моя мать, брат, сестра и я. Мы поселились в его большом деревенском доме в окрестностях Бата, очень уютном, с садом с цветниками и фруктовыми деревьями, где я любила играть. – Элинор отпила глоток чая и взяла один из крохотных бутербродов. – Моя бабушка была очень строгой, но могла и баловать, когда хотела этого. Я немножко побаивалась ее, поскольку не понимала, как ей можно угодить, что ей нравится, а что нет. Поэтому никогда не могла угадать, в каком она настроении. Теперь, когда я вспоминаю прошлое, то понимаю, что причиной ее состояния была совсем не я и мои проступки. – Она улыбнулась и посмотрела на Драммонда. – Мне кажется, дети преувеличивают свое значение в жизни взрослых и часто склонны брать на себя вину за то, что не имеет к ним никакого отношения. Разве не так?
Это никогда не приходило Драммонду в голову. Его дочери выросли и вышли замуж. Но он не помнит, чтобы ему когда‑либо приходилось говорить с ними о таких вещах.
– Я думаю, вы правы, – на всякий случай соврал он не моргнув глазом. – Вы очень хорошо помните свое детство.
– Да, это было счастливое время. Кажется, я это сознавала даже тогда. – Элинор опять улыбнулась, вспоминая, и Драммонд увидел по ее взору, как она далеко отсюда. – Именно это привлекло меня в Шолто, когда я впервые встретилась с ним, – призналась она так естественно, словно хозяин дома был давним другом, с которым можно всем поделиться.
Наконец Драммонд взял чашку с чаем, но не для того, чтобы пить его. Просто ему нужно было наконец оторвать глаза от Элинор.
– Шолто сразу оценил красоту пейзажа нашего поместья, – продолжала она. – Залитый солнцем тихий сад, стволы деревьев, пятнистых от бликов солнечного света, отягощенные ветви яблонь в цвету, касающие‑ся высокой разросшейся травы. Дедушка всегда требовал от садовника уделять главное внимание огороду и выращиванию овощей, поэтому тот не следил за садом и редко обрезал сучья на деревьях. У нас всегда были огромные урожаи яблок и слив, но плоды были мелкими. Джеффри терпеть не мог наш сад и считал работу в нем напрасной тратой труда и времени.
– Кто такой Джеффри? – быстро спросил Драммонд.
– Мы были помолвлены с ним, когда мне был двадцать один год. Он служил в гвардейских драгунских войсках. Мне он казался таким удалым. – Элинор рассмеялась. – Хотя, как я думаю сейчас, он был просто напыщенным и самовлюбленным молодым человеком. Это было так давно…
– Вы оставили его ради лорда Байэма? – Драммонд не должен был задавать ей столь бестактный вопрос, но уже поздно спохватываться.
– Все совсем не так! – быстро сказала Элинор. – Просто дедушке стало известно, что Джеффри уделяет внимание некой молодой особе, имеющей… как бы это сказать… – Элинор покраснела, – сомнительную репутацию. Он заявил, что я не могу выйти замуж за такого человека. Дед тут же расстроил нашу помолвку. Много лет спустя я узнала, что Джеффри женился на дочери виконта. – Она снова засмеялась, и Драммонд понял, что это действительно было давно и она ни о чем не сожалеет.
– Потом умерла мама, и все хозяйство и забота о дедушке легли на мои плечи, – продолжала свой рассказ Элинор. – Дед стал к этому времени епископом. Моя сестра умерла при родах, а брат потерял ногу в Индии во время мятежа 1858 года. Вскоре после этого я встретила Шолто. Мы очень быстро обручились. Деду он нравился, и это все ускорило, да и Шолто вел себя безукоризненно, его репутация была безупречной. Дедушка навел самые обширные справки. Это унижало мою гордость, но Шолто все героически снес. Уже за одно это я готова была его полюбить. У него, помимо всего прочего, было великолепное чувство юмора, и это делало его приятным собеседником. А люди, умеющие смеяться, сами по себе редко бывают невыносимыми, как вы считаете? Я иногда убеждалась, что чувство юмора и чувство меры бывают тесно связаны между собой. А вы?
– Вы правильно подметили, – быстро согласился с ней Драммонд. – Когда чувство меры у человека обострено, он начинает понимать абсурдное. Если абсурдное не уродливо, оно неизбежно становится смешным, но в том и в другом случае мы не можем его не заметить. Смешное не пугает, поэтому в какой‑то степени помогает быть смелым.
– Смелым? – Элинор от удивления высоко подняла брови. – Я не задумывалась над этим. Кстати о смелости, мистер Драммонд. Я благодарна вам за доброту, проявленную к нам, и безмерное терпение. А теперь не буду его испытывать, отнимая и далее ваше время. Уже стемнело, я должна торопиться домой, прежде чем мое отсутствие переполошит тех, кто не знает, где я. Это было бы плохой благодарностью за ваше гостеприимство.
– Прошу вас, не тревожьтесь, – взволнованно произнес Драммонд. – Я сделаю все, что в моих силах.
– Я верю вам.
– А… а Питт отличный человек, и порой он действует как блестящий профессионал.
Элинор улыбнулась так щедро и искренне, словно на мгновение он снял с нее тяжесть всех ее забот, хотя Драммонд знал, что это отнюдь не так.
– Благодарю вас. Я знаю, что дело находится в хороших руках.
Она поднялась, Драммонд тоже вскочил и, взяв шаль со спинки дивана, накинул ее на плечи Элинор. Она с благодарностью приняла его помощь и, поколебавшись секунду, направилась к двери. Драммонд поспешил вперед, чтобы открыть перед ней дверь. Элинор протянула ему руку, но тут же высвободила ее. Попрощавшись, она ушла. Драммонд остался один в дверях, ведущих в холл. Гудол смотрел на него с той степенью удивления, которую может позволить себе хорошо вышколенный слуга.
– Весьма уважаемая леди, – зачем‑то пояснил Драммонд.
– Да, сэр, – бесстрастно согласился Гудол.
– Я буду ужинать поздно, – резко сказал он, почему‑то сердитый на Гудола и на себя.
– Хорошо, сэр.

Утром Драммонд отправился на Боу‑стрит, испытывая странный душевный подъем, но не стал искать ему причину. Это было бы глупо, этим он мог лишь погубить все. Драммонд шел по тротуару, размахивая тростью, чуть сдвинув шляпу на затылок. Он не слышал ни криков мальчишек, рекламирующих свои газеты, оповещающие об очередном скандале, ни ругани двух извозчиков, наконец благополучно разъ‑ехавшихся – один завернул за угол, другой въехал во двор, чтобы разгрузиться. Его не раздражал даже дребезжащий звук старой шарманки.
Поймав кэб на Пикадилли, он вскоре прибыл на Боу‑стрит. Его доброе расположение духа наткнулось, как на препятствие, на выражение лица дежурного сержанта.
Драммонд знал, что пришел на работу несколько позднее, чем обычно, но по чину ему это не запрещалось и, разумеется, не должно было стать предметом комментариев подчиненных, тем более не должно было вызвать тревогу. Первой мыслью было, что появились новые неприятные факты в деле об убийстве Уимса.
– Что случилось? – резко спросил он.
– Вас хочет видеть мистер Урбан, сэр, – ответил сержант. – Я не знаю почему, – добавил он.
– Мистер Питт у себя?
– Нет, сэр. Если он вам нужен, мы пошлем за ним. Я думаю, он в Кларкенуэлле. Насколько я знаю, все эти дни он работал там.
– Нет, нет, не надо. Мне он не нужен. Я просто так спросил. Лучше скажите мистеру Урбану, чтобы поднялся ко мне.
– Хорошо, сэр.
Едва Драммонд успел сесть за свой стол, как в дверь уже постучались и, не дожидаясь ответа, вошел Урбан. Он был бледен и раздражен. Драммонд никогда еще не видел его в таком взвинченном состоянии с того времени, как он перешел к ним из Ротерхайта.
– Что произошло?
Урбан стоял перед ним навытяжку, лицо его было напряженным, волосы встрепаны, словно он провел по ним всей пятерней.
– Мне только что сказали, сэр, что прокурор отправил главному комиссару полиции запрос относительно констеблей Кромби и Алардайса, которые якобы лжесвидетельствовали, когда давали показания против мистера Горацио Осмара, обвиненного в недостойном поведении в общественном месте.
– Что? – Драммонд был потрясен. Он ожидал неприятностей с делом Уимса, появления в нем новых важных фигур и, что еще хуже, причастности к этому кого‑то из полиции. Но то, что он услышал, было полной неожиданностью, более того, сущей нелепостью.
– Это абсурд! – непроизвольно вскричал он.
– Да, сэр. Я это знаю. – Выражение лица Урбана не изменилось. – Никаких объяснений причин, просто официальное письмо. Прокурор, судя по всему, относится к этому со всей серьезностью. Нам, сэр, предстоит ответить должным образом и тоже официальным письмом, а затем, я полагаю, начнется новое расследование и, возможно, будут выдвинуты обвинения.
Драммонд закрыл лицо руками.
– Если бы этого не случилось с нами, я бы не поверил, что такое возможно. Что он, черт возьми, возомнил о себе, этот Осмар? – Он посмотрел на Урбана. – Я полагаю, вы уверены в том, что делаете? Не может ли случиться так, что Кромби и Алардайс ошиблись, увидели что‑то, показавшееся им странным, и без достаточных оснований поспешили с выводами?
– Нет, сэр, – не колеблясь, возразил Урбан. – Я хорошо расспросил их. Они оба утверждают, что Осмар расстегнул брюки, а девица – блузку. Они вели себя так, что ситуацию нельзя было истолковать иначе как явное нарушение приличий, и это мог видеть каждый прохожий в парке. Неважно, что они делали, а важно то, что мог подумать о них каждый, кто оказался поблизости.
– Какая досада, что никто не расспросил единственного свидетеля, вернувшего в участок портфель Осмара… Он мог бы подтвердить все.
– Или, наоборот, опровергнуть, – подчеркнул Урбан.
– Если бы он опроверг все, мы тут же сняли все обвинения и дела не было бы, – сердито отрезал Драммонд. – Ладно, я сам этим займусь. Вы были втянуты в эту историю с самого начала, теперь вам лучше отойти в сторону. Я попрошу, чтобы прислали кого‑нибудь из других участков.
– Хорошо, сэр. – Урбан был все еще разгневан, но смирился с неизбежным.
– Черт! – в сердцах тихо выругался Драммонд, когда Урбан вышел. Зачем тратить время хороших профессионалов на это идиотское дело Осмара, когда кругом совершается столько тяжких преступлений, растет волна насилий… Слава богу, в этом году нет ничего похожего на волнения на Трафальгар‑сквер два года назад, нет очередного ужасного «кровавого воскресенья». Но подспудно где‑то зрели ростки недовольства, ходили слухи об анархистах, подстрекателях к бунтам и государственных изменниках.
Драммонд попытался вспомнить, что ему известно об Осмаре. Довольно мало: ничем не примечательная карьера государственного чиновника. Его имя редко упоминалось при принятии каких‑либо значительных законодательств, а если и упоминалось, то только среди общего списка участников, поддерживающих или оппонирующих какому‑либо решению. За все время пребывания в правительстве Осмар не проявил себя как инициатор новых предложений. Он был всего лишь обыкновенным самодовольным прожигателем жизни.
Что заставило его думать, что ему все сойдет с рук? Как ему удалось добиться запроса в парламенте и почему министр внутренних дел теперь требует от прокурора разобраться с этим? Вдвоем с комиссаром полиции они намерены раздуть скандал со лжесвидетельством. Почему все так пляшут вокруг этого Осмара? Бывает, что обвиненные опротестовывают решения суда, и это в порядке вещей. Но не всем удается зайти так далеко. Почему такое внимание к Осмару?
Что бы сказала Элинор Байэм, узнав, что вместо того, чтобы искать убийцу Уильяма Уимса, как обещал ей Драммонд, он пытается выяснить, лжесвидетельствовали ли в суде двое его подчиненных, молодые констебли, когда выступали свидетелями по делу бывшего помощника министра, обвиненного в неприличном поведении в городском парке? Возможно ли, что они все преувеличили и приняли невинную попытку экс‑помощника министра помочь даме найти у нее под блузкой медальон за непристойные действия?
Байэм просил Драммонда помочь ему в том случае, если его обвинят в убийстве. Осмар же дошел до главного прокурора, стремясь доказать, что не совершал неприличных действий в общественном месте. Неужели и то и другое делалось с ведома братства и согласно его тайным законам? От этой мысли Драммонда пробрал мороз, и он почувствовал легкую тошноту, подступившую к горлу. Вот ради чего его и других используют в подобных случаях! Он считает Осмара виновным и в такой же степени считает невиновным Байэма. По его понятиям, попытка Осмара использовать влияние высших чинов является показателем коррумпированности чиновничества. Он же, Драммонд, лишь помогает брату, попавшему в беду.
Чем еще занимается «Узкий круг»? Это два совершенно разных происшествия. А как было в других случаях? Кто судит о том, что является коррупцией, а что – делом чести? Кто же заправляет в «Круге»?

Незадолго до трех часов пополудни в дверь кабинета Драммонда снова постучались. Не успел он пригласить войти, как дверь отворилась и на пороге появился довольно молодой мужчина. На вид ему не было и сорока, он был пригож собой, но Драммонду сразу же бросилось в глаза что‑то тревожащее в нем. В спокойном состоянии его худощавое лицо было вполне заурядным; хрящеватый нос слишком выдавался вперед, широко расставленные глаза были, пожалуй, красивы, как и густые волнистые волосы над высоким лбом. Видимо, внимание Драммонда привлек его рот с мягкими чувственными губами и улыбка, делавшая лицо вошедшего чрезвычайно привлекательным. Такая внешность интуитивно всегда настораживала Драммонда, но он готов был согласиться с тем, что мужчина скорее понравился ему. Красивой лепки лицо должно было свидетельствовать о волевом характере человека, но было в нем нечто словно бы сдвинутое, словно было нарушено некое равновесие, что вызывало двойственные чувства у Драммонда.
– Старший инспектор Латимер, – представился он. – Прислан к вам, чтобы разобраться с этим неприятным делом о двух констеблях, заявивших, что якобы видели, как Горацио Осмар недостойно вел себя в общественном парке.
– Латимер? – переспросил Драммонд, чувствуя, как неприятный холодок пробегает по спине. – Кларенс Латимер?
Лицо пришедшего по‑прежнему сияло доброжелательством.
– Да. Вы меня знаете?
Драммонд проглотил комок, застрявший в горле, и заставил себя улыбнуться.
– Просто слышал ваше имя, – пожал он плечами. Его неприятно задела уверенность этого человека в том, что слова констеблей не заслуживают доверия. Но Драммонд сдержал себя, и голос его был ровным.
– Они описали то, что видели собственными глазами, и я верю им, – ответил он чуть резче, чем хотел. – Оба констебля – люди, заслуживающие доверия и не замеченные в предвзятости.
– О, лично я в этом не сомневаюсь, – беспечно заявил Латимер. – Но, как официальное лицо, я должен разобраться. Начну с того, что поговорю с ними. Они здесь, в участке, или надо послать за ними?
– Такой необходимости нет, – успокоил его Драммонд, а сам подумал, что следует немедленно предупредить Питта. Латимер – последний в его списке и больше всего беспокоит его. – Мы вас ждали. Констебли несут службу здесь, в участке, и вы можете встретиться с ними, когда пожелаете. Буду удивлен, если они скажут вам больше того, что уже сказали.
– Я тоже. И все же я должен допросить их, – пожал плечами Латимер. – Никогда не знаешь, какая ничтожная деталь может сдвинуть ход дела в ту или иную сторону. Затем мне надо поговорить с этой злосчастной девицей… как ее там зовут?
– Бьюла Джайлс.
– Да, верно. Могу я послать кого‑нибудь за ней?
– Конечно.
– Отлично. Насколько я знаю, никто не снимал с нее показаний. Это действительно так?
Мысли Драммонда были заняты другим.
– Да. Судья сразу же прекратил дело.
– Странно, странно… Ее показания могли бы сразу все прояснить.
– Совершенно верно. Именно поэтому ее и не допрашивали, – язвительно заметил Драммонд.
Латимер одарил его широкой улыбкой.
– Без всякого сомнения.
Извинившись, он покинул кабинет Драммонда.
Тот сразу же схватил листок бумаги и набросал записку Питту, сообщив имя Латимера, его ранг и место, где его можно найти. Запечатав, он оставил ее у дежурного для немедленного вручения Питту, как только тот появится.
В четыре пополудни кэб доставил в участок мисс Бьюлу Джайлс, на этот раз одетую в цветастое ситцевое платье с вырезом гораздо более откровенным, чем в прошлый раз. К этому времени в участке на Боу‑стрит произошла суматоха, ибо в него были доставлены сразу три накануне арестованных нарушителя: один – за насилие, второй – карманник, пойманный с напарником на месте преступления, и третий – человек, уличенный в устройстве незаконных петушиных боев. В связи с этим Латимеру не досталось ни единого свободного уголка, чтобы побеседовать с мисс Бьюлой Джайлс, а он не хотел держать ее в участке до тех пор, пока освободится подходящее помещение. Поэтому наилучшим, по его мнению, выходом было отвезти ее в Скотленд‑Ярд, в его собственный кабинет, где, он был уверен, они спокойно побеседуют. В тот момент всех мало интересовало, как справится со своей проблемой Латимер.
Когда Питт приехал на Боу‑стрит после бессмысленного пребывания в течение всего утра в Кларкен‑уэлле, ему тут же была вручена записка Драммонда. Он прочел ее с неприятным замиранием сердца, однако без удивления. Он знал, что в Скотленд‑Ярде есть некий Латимер, но не знал его имени. Теперь не оставалось ничего, как, не откладывая далее, заняться им.
Как и в предыдущих случаях, Томас решил начать с посещения дома. Он знал домашний адрес Латимера, потому что тот был указан в списке Уимса; оставалось лишь придумать предлог для посещения. Латимер был старше его чином. Если Питт будет неловок, допустит оплошность и чем‑либо заденет самолюбие Латимера, его могут ждать немалые неприятности. Неискренность и ложь неизбежно будут раскрыты, разве что ему повезет и он сразу же докажет непричастность Латимера. Единственный выход – говорить как можно больше правды, чуть меняя свою роль в этом расследовании.
Приняв решение, инспектор направился в Бофорт‑гарденс в Найтсбридже – в тихий жилой квартал. На тротуары уже легли полуденные тени. Наступал час визитов, и горничные в накрахмаленных фартуках готовились встречать гостей, а няньки одевали детей для вечерней прогулки. Маленькие девочки в белых кружевных фартучках поверх платьиц и мальчики в матросских костюмчиках прыгали, с нетерпением ожидая, когда им позволяет вдоволь набегаться в парке.
Разносчик рыбы, насвистывая, катил перед собой тележку; совершил свой третий раунд почтальон, разнося на сей раз вечернюю почту. Питт пересек улицу прямо перед открытым экипажем, в котором сидела дама, отправившаяся наносить визиты. Кучер и лакей – в ливреях, полосатых жилетах и блестящих цилиндрах с черными кожаными кокардами, в начищенных до блеска сапогах. За экипажем следовал пятнистый далматинец в блестящем ошейнике с медалью, сверкавшей на солнце.
Питт улыбнулся, однако без всякого удовольствия.
Старший инспектор Латимер, видимо, человек обеспеченный, если живет в таком районе, подумал он. Возможно, получил наследство или женился на богатой невесте. Все это Питту предстояло выяснить. Предварительные расспросы на Боу‑стрит ничего не прояснили, что, впрочем, Томас предвидел, поскольку Латимер работал в Скотленд‑Ярде.
Он нажал на кнопку звонка дома номер 43, и через минуту дверь открыла горничная в красивой униформе. Во всяком случае, Питт принял ее за горничную, потому что заметил за столом в холле метелку для смахивания пыли, которую она поспешно туда сунула, чтобы открыть ему дверь. Видимо, девушка по совместительству играла роль парадной прислуги, а это означало, что миссис Латимер тщательно следила за тем, чтобы все было как в лучших домах. Ведь она жила в квартале, где было принято держать в доме не одну горничную, чего она, увы, не могла себе позволить.
– Я вас слушаю, сэр? – вежливо справилась девушка. Ей было от силы семнадцать или восемнадцать, но, видимо, она прослужила здесь лет пять, не меньше, и хорошо знала свои обязанности.
– Добрый вечер, – поздоровался Томас. – Мое имя Питт. Прошу извинить, что тревожу миссис Латимер в столь ранний час, но возникшие обстоятельства вынуждают меня к этому. Не будете ли вы так любезны доложить ей о моем приходе? – Он вынул визитную карточку и протянул ее горничной. На карточке инспектор успел приписать свой полицейский чин.
Девушка покраснела от досады, что забыла прихватить с собой серебряный подносик для визитных карточек, но приход Питта был неожиданностью. Время утренних визитов наступит не ранее чем через полчаса. Все благородные господа и знакомые миссис Латимер знали и неукоснительно соблюдали этот распорядок. Горничная вынуждена была принять визитную карточку от Питта из рук в руки.
– Да, сэр. Если вы подождете, я спрошу миссис Латимер, сможет ли она вас принять.
– Разумеется, – согласился Томас. Возможно, в доме нет помещения для приема гостей, наносящих визиты по утрам, решил он, оставшись ждать в холле.
Горничная торопливо удалилась, а Питт стал осматривать холл. Тот был достаточно просторен, соответственно меблирован, на стенах – картины, голова оленя. На столе, в стеклянных футлярах, чучела горностая и двух каких‑то птичек. У одной из стен – вешалка для шляп, стойка для зонтов и великолепный резной столик перед большим зеркалом. Пол был устлан совсем новыми дорогими коврами, свидетельствовавшими о достатке.
Неужели и весь дом в дорогом убранстве? Или, как это бывает, только его парадная часть шикарно меблирована за счет скромности личных покоев хозяев? Из своего долгого профессионального опыта Питт знал, как это бывает: холл и парадные комнаты олицетворяли скорее мечту и вожделенные желания, а не реальные возможности хозяев.
Миссис Латимер спустилась по лестнице, но ее присутствие Питт ощутил еще до того, как она успела сойти с последней ступеньки лестницы. Это была женщина поразительной внешности – стройная, невысокая, с такими светлыми и легкими волосами, что они будто фосфоресцировали, когда на них падал свет. Ее бледная кожа была нежной и чистой, как у ребенка. Широко распахнутые глаза и светлые брови делали ее лицо удивительно невинным для женщины ее возраста. Питт вдруг почувствовал, какими резкими и грубыми сейчас кажутся слова подготовленного им вступления к разговору и как они вдруг рассеялись, словно дым, перед образом этого эфирного создания.
Сойдя с лестницы, миссис Латимер остановилась. На ней было просторное, белое с лилово‑голубым, муслиновое платье, невероятно элегантное и поэтому слегка покоробившее Питта, угадавшего, что сшито оно не для того, чтобы с удовольствием носить, а для того, чтобы произвести впечатление, и та, кто облачается в него, считает себя как бы неземным существом. Питт же предпочитал женщин из плоти и крови, как и он сам.
– Доброе утро, миссис Латимер. Прошу извинить за визит в столь ранний час и без предупреждения, – произнес он свое неуклюже составленное извинение, ибо ничего лучшего не смог придумать. – Но дело, по которому я пришел, не терпит отлагательства и весьма конфиденциально.
– Да? – спросила она с вежливым интересом. Томас подозревал, что ей искусно удается повышать тембр голоса против того, чем наделила ее природа. В ее глазах он заметил странный блеск – то ли свидетельство трезвой наблюдательности, то ли просто игра света.
– Пожалуйста, пройдемте в гостиную, и там вы мне все расскажете, – предложила миссис Латимер. – Горничная сказала, что вы из полиции, это верно?
– Да, мэм, я с Боу‑стрит.
– Не понимаю, что привело вас в наш дом? – Она прошла вперед красивой уверенной походкой. Если эта женщина испытывала тревогу или растерянность, то искусно их скрывала. – Мы ведь не в вашем районе, а мой муж, как вы знаете, старший инспектор Скотленд‑Ярда.
– Да, мэм, я это знаю. Но я пришел не по поводу криминальных происшествий в вашем районе.
Миссис Латимер распахнула двустворчатые двери в гостиную и вошла в нее. Широкий подол ее платья легко и свободно скользил за нею по паркету. Питт последовал за хозяйкой. Гостиная производила столь же внушительное впечатление, что и холл: тяжелые богатые занавеси на окнах, выходящих в небольшой заросший сад. На густой листве играли свет и тени. Хозяйка, дав Питту возможность полюбоваться ее гостиной, наконец предложила ему сесть. Мягкая мебель была расставлена как бы напоказ, но оказалась очень удобной, ковры и обивка в отличном состоянии, как придирчиво определил Питт, а также и вышитые салфетки на спинках кресел. Здесь тоже в изо‑билии были засушенные цветы, стеклянные ящики с чучелами птиц и семейные фотографии в серебряных рамках. На стенах Питт увидел большие картины в пышных позолоченных рамах, но, бросив взгляд на полотна, определил, что они имеют слабое отношение к подлинному искусству.
Хозяйка была чрезвычайно польщена его вниманием и не сомневалась, что ее гостиная произвела впечатление на гостя, поэтому пока не делала попыток отвлечь его.
Питт же решил, что достаточно нагляделся и что пора сказать хозяйке что‑то приятное.
– Очень красивая комната, миссис Латимер, – произнес он.
Она улыбнулась, принимая это как комплимент, не лишенный доли зависти. Из его визитной карточки она знала, что Томас всего лишь инспектор.
– Благодарю вас, мистер Питт. А теперь, чем я могу вам помочь?
Она оказалась более деловой, чем он ожидал. Детская наивность была лишь уловкой, искусным приемом.
Питт мысленно уже подготовил новую версию вступления.
– Некая крайне неприятная личность вознамерилась бросить тень на репутацию известных и влиятельных людей в Лондоне. – По сути это было правдой, независимо от того, был ли это Уимс или кто‑то другой.
В широко открытых глазах миссис Латимер ничего не отразилось. Ее не интересовали чужие неприятности.
– Он втянул их в финансовые обязательства сомнительного характера, – продолжал Питт. – Вынудил к долгам, закладу вещей, некоторым нечестным действиям.
– Как неприятно, – согласилась она. – Разве нельзя обвинить его в клевете и заставить замолчать? Ведь за слухи, порочащие честных людей, привлекают к судебной ответственности.
– Увы, он недосягаем для закона. – Томас спрятал улыбку, которая невольно тронула его губы.
– Если он оклеветал влиятельных людей, мистер Питт, кто бы он ни был, закон существует и для него, – резонно заметила миссис Латимер, проявляя признаки нетерпения.
– Он мертв, мадам, – с удовольствием пояснил инспектор. – Он не может объяснить нам причины своих обвинений или опровергнуть их или же, наконец, попросить прощения у жертв своей клеветы.
Миссис Латимер растерялась от неожиданности.
– В таком случае смерть – лучший способ заставить кого‑то замолчать навсегда, не так ли?
– Безусловно. Но обвинения остались, и если их не опровергнуть, пятно клеветы не будет смыто с честного имени человека. Именно мне предстоит искать доказательства того, что подобные обвинения беспочвенны и злонамеренны. Я должен сделать это как можно деликатней, сохраняя полную конфиденциальность своих действий, чтобы не дать ни малейшего повода для слухов и кривотолков.
Голубые глаза миссис Латимер округлились от неподдельного удивления.
– Зачем? Ведь он мертв…
– Потому что о его обвинениях кое‑кому известно и могут пойти слухи. Я надеюсь, вы понимаете, какой вред это может нанести ни в чем не повинным людям.
– Думаю, что да. Только никак не могу понять, почему вы пришли с этим ко мне? Разумеется, я не стану распространять злостные сплетни, даже если они дойдут до меня.
– Среди имен, упомянутых этой личностью, было имя вашего мужа. – Питт пристально следил за лицом миссис Латимер, боясь упустить малейшие изменения, но не увидел ничего, кроме недоумения.
– Мой муж? Вы уверены в этом?
– В этом у меня нет ни малейших сомнений, – ответил Питт. – Рядом с его именем был указан и ваш адрес.
– Но мой муж служит в полиции, вам это известно? – Она посмотрела на него так, словно сомневалась в его рассудке.
– Не все верят в то, миссис Латимер, что полиция выше соблазнов и у нее нет своих слабостей и пороков. Именно от таких случаев нам следует себя гарантировать. Это то, что я пытаюсь сейчас сделать. У вашего мужа есть какие‑либо источники дополнительных доходов? Например, наследство?
– Нет. – Лицо ее брезгливо сморщилось от бестакт‑ного вопроса. – Старший офицер полиции получает приличное жалованье, мистер Питт. Возможно, вы не знаете… – Женщина осеклась; подробности относительно таких вопросов, как деньги, оскорбляли и смущали ее. Она не занималась ими, поскольку это не женское дело.
Питт намеревался спросить ее о возможных долгах мужа, самых невинных и краткосрочных, для какой‑либо спонтанной покупки, но, взглянув на ее неподвижное, без капли живого юмора лицо, поостерегся. Будь он Латимером, то едва ли сообщил бы ей о таких обыденных и неприятных вещах, как денежные затруднения, решая все сам и сообщая супруге лишь результаты. Наконец Томас заметил в глазах миссис Латимер искру понимания. Он не верил, что она глупа, – просто искусно изображает женскую беспомощность. Возможно, она вполне способна на решительные действия и достаточно проницательна в своих жизненных суждениях. Ей не хватает одного: живого воображения. Примером тому служило убранство ее гостиной и то, как она реагировала на сообщение Питта.
– Я отлично все знаю, мэм, – ответил он на ее неоконченную фразу. – Упомянутый человек оставил письменное свидетельство того, что старший инспектор Латимер взял у него в долг крупную сумму денег. Моя задача – опровергнуть это.
Миссис Латимер недоуменно заморгала глазами.
– Ну и что из того, что он взял деньги в долг? Он может их вернуть.
– Разумеется, в этом нет ничего плохого. Плохим все становится тогда, когда нет возможности вернуть долг. Именно такую ситуацию намеревался создать этот ростовщик, помимо всего прочего.
– Чего же прочего, мистер Питт?
Томаса немало удивил неожиданный интерес миссис Латимер. Он был уверен: она ограничится тем, что попытается отрицать долги мужа. Кажется, он был прав в своих догадках: под лилейно‑белой кожей скрывалась сталь.
– Шантажа, миссис Латимер.
Это заставило ее вздрогнуть, как от удара. На этот раз Питт не увидел на лице женщины надменной брезгливой гримасы – глаза ее чуть расширились, а манерность не могла скрыть обостренного внимания.
– Вот как! В таком случае вам надо поговорить с моим мужем. Ведь речь идет о преступлении и злостной клевете.
– Преступление уже расследуется, – заверил ее Питт. – Меня лично интересуют клеветнические обвинения и их опровержение. В последний год репутации полиции был нанесен сильный удар. Мы заинтересованы в том, чтобы защитить ее. Я был бы крайне признателен вам, если бы вы оказали нам помощь в этом.
– Не вижу, чем могу быть вам полезной.
– Позвольте опросить вашу прислугу? – Питту просто надо было осмотреть остальные помещения дома. Это был наилучший способ получить представление о финансовом состоянии дел хозяев.
– Если вы считаете, что это вам поможет… – не‑охотно согласилась она. – Хотя не представляю как.
– Благодарю вас, это чрезвычайно великодушно с вашей стороны.
Питт встал; поднялась и миссис Латимер, дотронувшись до звонка. Когда вошла горничная, она отдала ей соответствующие указания и попрощалась с инспектором.
Следующий час Томас провел, задавая ненужные вопросы прислуге, что, однако, позволило ему осмотреть всю заднюю часть дома. Его подозрения оправдались: деньги тратились лишь на парадные комнаты. Та часть дома, куда не заглядывал глаз постороннего, была обставлена разной, отжившей свой век, потертой и в пятнах мебелью. Старые, выцветшие от солн‑ца, потертые ковры, обтрепанные абажуры, стулья с изношенной обивкой, выцветшие обои, короткие, без бахромы, занавеси на окнах. Штат прислуги был невелик, поэтому, когда устраивались приемы и званые обеды, нанималась дополнительная прислуга и бралась напрокат посуда.
Питт покинул дом Латимеров в подавленном состоянии. Миссис Латимер была женщиной немалых социальных амбиций и решимости во что бы то ни стало достигнуть того, чего хотела. Томас уходил из их дома через черный ход, ибо к парадному уже подкатывали экипажи.
У самого Латимера, судя по всему, тоже имелись такие же честолюбивые устремления, и какими бы они ни были, он, видимо, шел к своей цели, карабкаясь изо всех сил, – и, кажется, уже перешагнул предел своих возможностей. Питт легко мог поверить в то, что он брал деньги у Уимса на устройство приемов, чтобы угощать гостей изысканными блюдами, поить лучшими винами и производить этим нужное впечатление. Чем же он собирался расплачиваться? У него было всего лишь жалованье полицейского сыщика.
Питт справлялся о размерах жалованья старшего инспектора полиции. На него невозможно было содержать дом в Бофорт‑гарденс, даже экономя на еде, убранстве собственных спален и комнат для прислуги. Раздумывая над этим в кэбе, везущем его снова на Боу‑стрит, Питт не испытывал радости.
Он представил себе тревогу, которая не покидала Латимера, страх в любую минуту получить письмо с угрозами, услышать стук непрошеного гостя в дверь; представил себе, как угнетает старшего инспектора сознание того, что все вокруг него зыбко и непрочно, что он вынужден брать из одного кармана, чтобы положить в другой, обманывать, ломать голову, как вывернуться, и нагромождать одну ложь на другую.
Поэтому Питт не видел смысла в откровенном разговоре с Латимером. Если его оклеветали, он все равно не сможет это опровергнуть, а если это правда, старший инспектор будет все отрицать. Ни в том, ни в другом случае Томас ничего не добьется. Необходимо найти доказательства, это главное. Возможно, Латимер не убивал Уимса, но это лишь половина ответа на вопрос – и не та, что больше всего беспокоит Питта. Какой бы ни оказалась правда об убийстве процентщика, Томас все равно должен узнать, каким образом Латимер собирался погашать свои долги. Готов ли он сделать это честным путем? Питт сомневался, что такая возможность у него есть.
Поэтому он решил, использовав авторитет Драммонда, получить возможность ознакомиться с делами, которые вел Латимер. Разумеется, они находятся в архивах Скотленд‑Ярда, и нужна веская причина, чтобы офицеру из другого участка разрешили доступ к ним.

Питт провел немало скучных и тягостных дней в маленькой комнатушке в конце длинного коридора, сидя на неудобном стуле с твердым сиденьем и высокой спинкой перед кучей папок, загромоздивших стол. Он листал дело за делом, читая протоколы об актах насилия, о человеческой алчности и обмане. Круг обязанностей Латимера был довольно широк – от убийств и поджогов до хорошо организованного мошенничества и крупных растрат. Это был печальный перечень человеческих проступков и пороков, похожий на те, что велись офицерами такого ранга, как Питт, в любом полицейском участке Лондона, крупнейшего города мира, центра огромной империи, мировой финансовой столицы, бывшей также сердцем всей промышленной и коммерческой деятельности, крупным портом и узлом железнодорожных магистралей и линий связи, не говоря уже об огромном социальном значении английской столицы.
Питт сразу же отложил в сторону все дела, которые Латимер вел совместно с другими офицерами и где результаты расследования не вызывали вопросов. Отложил он и те, где доказательства были неопровержимы и все закончилось арестом и осуждением преступника. Зато он неоднократно возвращался к делам, закончившимся оправданием подозреваемого, но в конце концов и там не нашел ничего, что вызвало бы сомнения и потребовало дополнительного объяснения.
Наконец, когда он уже совсем устал, почувствовал резь в глазах и растущее раздражение от того, что вместо живой работы возится со старыми бумагами, инспектор приступил к изучению дел незавершенных. Их было три: дела об убийствах, совершенных за последние пять лет. Томас прочел их с особой тщательностью. Ознакомившись с протоколами допросов свидетелей, Питт пришел к выводу, что, пожалуй, и сам вел бы допросы так, как их вел Латимер, – и воспрянул духом. Возможно, в конце концов он убедился, что перед ним просто человек, влюбленный в свою красивую и тщеславную жену, ради которой готов преступить границы своих финансовых возможностей.
У Питта не было оснований думать, что судья Карсуэлл брал у ростовщика деньги взаймы, зато он знал вескую причину, почему Уимс мог его шантажировать. Чтобы шантажировать Латимера, тоже имелись основания, и весьма серьезные!
Лорд Байэм сам признался, что стал жертвой шантажа. Не мог же Латимер, стоящий третьим в списке Уимса, попасть в него как просто примерный плательщик долгов. Не является ли и старший инспектор членом «Узкого круга»? Он вполне им подходит: молод, тщеславен, жаждет привилегий и своего места в обществе. Питт не нуждался в доказательствах этого, а предпочел бы, наоборот, убедиться, что Латимер не имеет отношения к «Кругу» и сам он может ему доверять.
В полдень Томас вышел перекусить. Он сидел в шумной таверне с толстым бутербродом в руке и кружкой сидра на столике, глядя на входящих посетителей, здоровающихся, обменивающихся словами и кивками, знакомящихся, говорящих о делах.
Возможно, стоит попытаться обратиться к своим источникам в криминальном мире? Если Латимер помогает «Узкому кругу», обращаться надо не к мелким воришкам, изготовителям фальшивых документов, карманникам и сутенерам, а к крупным мошенникам, продажным адвокатам, взяточникам и растратчикам крупных сумм.
Питт обратил внимание на мужчину с узким лисьим лицом, который сидел за столиком рядом. Он был неопрятен, с желтыми от курева зубами, немытыми руками и черными ногтями. Видимо, он перебивается воровством. А также, бесспорно, обманывает слабых и менее сообразительных, чем он сам, обижает жену, если она у него есть, и детей.
И все же Питту, согласно его собственному кодексу чести, он казался менее опасным, чем богач, который не прямо, а косвенно обирает людей, чтобы стать еще богаче, и развращает других, чтобы самому остаться безнаказанным.
Вернувшись в Скотленд‑Ярд и тесную комнатушку с грудами папок, Томас возобновил свою работу, теперь уже ища среди участников тех, кто мог быть связан с «Кругом» или же представлял для них интерес.
Наконец он нашел то, чего так опасался: неоправданные пропуски в протоколах показаний, необоснованное прекращение дальнейшего расследования там, где оно могло бы дать нужные результаты, странная потеря профессиональной добросовестности у следователя высшего класса. Будь это кто‑то другой, такое можно было бы считать неверной оценкой факта или случайной ошибкой. Как и любой следователь, Латимер не застрахован от ошибок, и неразумно было бы требовать от него, чтобы он был идеален. Как и все, он мог стать жертвой неверной догадки, мог пропустить какое‑то звено в общей цепи фактов или же прийти к неправильному заключению; наконец, быть даже предвзятым или же слепым. Но факты, выстраиваясь, создавали вполне определенную картину, и чем больше Питт вглядывался в нее, тем очевидней она становилась. У него было мало шансов раскрыть всё до конца. Организация слишком засекречена, а наказания за разглашение тайн слишком суровы. Об этом его предупреждал Урбан, и если он прав, то список Уимса – лишнее тому подтверждение. Питт заметил, что пропуски и странные ошибки в заключениях попадались ему именно в тех делах, которые он мог считать связанными с интересами «Узкого круга», а Латимер был всего лишь их исполнителем.
Возможно, было какое‑то дело, чьи концы он отказался спрятать в воду; было преступление, которое возмутило его настолько, что он наотрез отказался выполнить приказ. И тогда братство наказало его, внеся его имя в список Уимса, а это означало, что впоследствии все будут знать о нем и это его погубит. Цена расплаты будет страшной, а заплатив, он будет им уже не нужен. Питта, сидящего в душной комнатушке, пробрала дрожь. Об этом узнают прежде всего колеб‑лющиеся братья – и поймут, что их ждет, если они ослушаются; а верные братья станут еще преданней.
Томас подумал о Драммонде. Его имени нет в списке Уимса. Означает ли это, что он никогда не обманывал доверия братьев, не отказывался выполнять приказы? Он действительно сразу же откликнулся на просьбу Байэма о помощи, а ведь речь шла об убийстве!
Мысль была настолько отвратительной, что Питту стало не по себе. Драммонд нравился ему, как никто другой, и неделю назад он поручился бы своей карьерой, что его шеф – безукоризненно честный человек.
Возможно, подчиненные Латимера такого же высокого мнения и о своем начальнике.
Питт сложил папки и покинул комнату. Заперев дверь на ключ, он вручил его тому же дежурному сержанту, у которого получил его.
– С вами все в порядке, сэр? – осторожно справился тот, хмурясь. – У вас неважный вид, сэр, если мне позволено будет сказать.
– Наверное, я слишком долго находился без воздуха, – соврал Томас. Он не должен проговориться, доверять никому нельзя. – Я не привык так много читать.
– Нашли то, что искали, сэр?
– Нет, нет, увы, не нашел. Кажется, пошел не по тому следу. Надо искать в другом месте.
– Наверное, нелегкая это работа – быть детективом, сэр, – философски заключил разговорчивый сержант. – Раньше я думал, что это то, что мне нужно, а теперь не уверен. Возможно, лучше знать меньше – счастливей будешь.
– Пожалуй, да, – согласился Питт, а затем добавил, подумав: – А еще лучше – ничего не знать.
– Плохой день, сэр? Может, завтра все исправится.
– Возможно. – Томас заставил себя улыбнуться сержанту, поблагодарил его и поскорее вышел на свежий вечерний воздух.
Пахло близким дождем, дул слабый ветер с востока, донося с пролива запах моря, звуки реки, порта, доков. До сумерек еще далеко, поэтому набережная запружена экипажами. Прогулочный пароход в ярких флажках проплыл вверх по реке к Виндзору или Ричмонду. Питт слышал смех, донесшийся по воде. Откуда‑то – должно быть, с Вестминстерского моста – слышались звуки шарманки, торговец прямо с тележки продавал морских улиток и горячие пирожки с угрем.
Шесть часов вечера. Питту надо торопиться домой, где он забудет на время о списке Уимса и о тех несчастьях, которые скрывались за ним. Он съест свой ужин на кухне в обществе Шарлотты, а затем немного поработает в саду – подрежет толстые сучья, до которых жене не дотянуться.
Завтра он решит, что сказать Драммонду. Утро вечера мудренее.
Настоящего дождя так и не прошло – поморосил лишь мелкий дождичек, оставив легкие капли на траве и лепестках цветов. Питт даже не уходил в дом. Ощущая приятную прохладу дождевых капель на лице, он смотрел, как медленно темнеет небо. Весь день Томас провел взаперти, что для него было невыносимым. Теперь он с наслаждением занимался физическим трудом, радуясь тому, как хорошеет их сад. Шарлотта не могла уделять много внимания работе в саду – она лишь срезала отцветшие бутоны с розовых кустов, убирала с клумб увядшие анютины глазки или же подбирала сухие ветки с лужайки. В обязанности Грейси входило подметать дорожку. Женщины были слишком заняты другими делами в доме, да и газонокосилка тяжела для них.
Питт вернулся в дом лишь в девять вечера, когда затянутое дождевыми тучами небо ускорило наступление темноты. Он снял мокрую куртку, башмаки и сел в свое любимое кресло, не обращая внимания на промокший низ брюк.
Шарлотта занималась платьем Джемаймы. Заколов иголку так, чтобы сразу же найти ее, она отложила шитье в сторону и спросила, посерьезнев и глядя мужу в глаза:
– Что с тобой?
Томас хотел было промолчать или отговориться, но вдруг почувствовал необходимость поделиться с ней. Ему не хотелось одному принимать решение, а Шарлотте он полностью доверял. Мучительно подбирая слова, Питт рассказал ей все.
Она слушала не двигаясь и не отрывая от него взгляда, и ее руки впервые за весь вечер лежали неподвижно на коленях. Они не потянулись на этот раз ни за иголкой, ни за клубком шерсти.
– Что ты скажешь Драммонду? – спросила она, когда он наконец умолк.
– Не знаю. – Томас искал ответа на ее лице, словно она, а не он обладала большим опытом принятия важных решений. – Я не знаю, насколько глубоко он увяз в делах братства.
Шарлотта лишь на мгновение задумалась.
– Если ты не скажешь Драммонду, любое твое решение будет строиться на недоверии к нему.
– Нет, – решительно возразил Питт. – Нет, – снова повторил он. – Я поставлю его в такое положение, когда ему придется открыто не повиноваться «Кругу», если он хочет и дальше продолжать расследование дела Уимса так, как оно ведется сейчас. Возможно, Латимер невиновен в убийстве.
– А лишь в коррупции, не так ли? – не колеблясь добавила Шарлотта, сидя все в той же спокойной позе.
– Я не могу утверждать даже этого, – возразил Питт. – Можно судить лишь по фактам в материалах его расследований. В конце концов, это могут быть неверные оценки, случайные ошибки. Если кому‑то вздумается меня проверить, то тоже можно будет найти немало поводов для критики, а то и выводов похуже, если кто того захочет.
Шарлотта не задумывалась над значением таких юридических понятий, как средства, возможности, орудие преступления, судебные доказательства, но зато хорошо разбиралась в мотивах, эмоциях и лжи – во всем том, что имело прямое отношение к состоянию человека.
– Чепуха, – решительно сказала она и улыбнулась, ласково посмотрев на мужа, и, не давая ему времени обидеться, добавила: – Старший инспектор Латимер погряз в коррупции, он продажный чиновник, и ты боишься, что Драммонд – тоже или же это ему вскорости грозит. Ты не можешь сделать за него выбор, Томас, и должен дать ему шанс самому сделать шаг в правильном направлении, какими бы ни были последствия.
– Они могут быть самыми ужасными. – Питт переменил позу в кресле, как бы сильнее вжавшись в него. – «Узкий круг» – это тайное общество, очень влиятельное и беспощадное в своих действиях. Они не умеют прощать.
– Ты восхищаешься ими?
– Не говори глупости. Я презираю их более, чем кого‑либо. Они бесчестней убийцы или грабителя, ибо ловят и развращают умы, делают из тщеславных и глупых людей лжецов и совратителей. – Томас умолк, его внезапно ставший хриплым голос был резок, руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки от еле сдерживаемого гнева. Он смотрел на жену, на ее лицо с высокими скулами и нежным ртом, освещенное светом лампы. Она спокойно встретила его взгляд.
– Тебе не приходило в голову, что Мика Драммонд тоже может их ненавидеть, особенно когда узнает, кто они? – спросила она. – И, возможно, его ненависть будет куда сильней твоей, потому что они собираются опорочить его доброе имя.
– Возможно, – медленно произнес Питт, раздумывая.
– Тогда ты обязан предоставить ему возможность бороться с ними. – Шарлотта чуть наклонилась вперед. – Ты не можешь оградить его от этого и, я уверена, не должен даже пытаться. Я не сказала бы тебе спасибо, если бы ты отнял у меня последний шанс самой исправить ужасную ошибку, которую я по глупости совершила.
Питт нежно сжал ее руку.
– Хорошо. Можешь больше ничего не говорить, я все понял. Я скажу ему завтра.
Шарлотта легонько погладила мужа по лицу, глаза ее сияли. Больше ей ничего не надо было говорить.

Однако утром Питту не удалось исполнить свое намерение. Когда он пришел на Боу‑стрит, его поразило то, что творилось перед участком и внутри. Еще на улице взволнованные полицейские передавали друг другу газеты, слышались раздраженные и гневные возгласы.
– Это возмутительно и нечестно! – заявил ему дежурный сержант, как только Питт вошел. Лицо его было красным от гнева.
– Чудовищно, меньше не скажешь! – подхватил констебль, державший перед собой газету. – Откровенный навет! Почему этим газетчикам все сходит с рук?
– Это заговор! – добавил второй с неподдельным гневом в голосе. – Они ополчились против нас еще с прошлого года, после уайтчепелских убийств.
– Не удивлюсь, если окажется, что за всем этим стоят анархисты, – добавил дежурный сержант.
– В чем дело? – наконец нашел возможность спросить Питт. От нетерпения он просто вырвал из рук констебля газету.
– Вот. – Тот ткнул в нее указательным пальцем. – Только посмотрите, что пишут.
Питт начал читать.

Полиция проявляет жестокость
Мисс Бьюла Джайлс стала жертвой жестокого обращения полиции, когда вчера ее силой увезли из дома в Скотленд‑Ярд. Там ее подверг длительному допросу старший инспектор Латимер, пытавшийся таким образом добиться опровержения выдвинутого против полиции обвинения в лжесвидетельстве по делу об инциденте в городском парке…

Далее говорилось о шоковом состоянии и отчаянии девушки, которую увозят из дома, отрывая от семьи, подвергают оскорблениям и унижениям и заставляют дать клеветнические показания против своего друга.
Питт сунул газету констеблю и тут же взял у кого‑то другую. Там сообщалось то же самое, только иными словами: Бьюла Джайлс стала жертвой оскорблений и запугивания. Само собой разумелось, что это должно было вызвать всеобщее возмущение и протесты. Зачем, мол, нам такая полиция, если она не может оградить юных английских леди от оскорблений и применения силы? Следует поставить вопрос о целесо‑образности ее существования в нынешнем виде.
Питт тихонько выругался – случай для него небывалый, ибо он редко терял контроль над собой и еще реже употреблял бранные слова.

Глава 8

Утром, когда муж ушел, Шарлотта немедленно села за письменный столик, достала ручку, чернила, бумагу и принялась писать письмо:

Дорогая Эмили!
Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо и моя помощь на предстоящем званом ужине не понадобится, но я убедительно прошу тебя сделать так, чтобы я была на нем. Вчера вечером Томас рассказал мне нечто чрезвычайно важное о своем новом деле, и я намерена сделать все, чтобы помочь ему. Я еще не помню, чтобы он был так обеспокоен. Он ни к кому не может обратиться за советом по крайне неприятным причинам.
Я знаю, что ты уже решила, кто и где будет сидеть за столом, тем не менее я очень прошу тебя внести изменения и посадить меня рядом с лордом Байэмом и мистером Эдисоном Карсуэллом. Поверь, на это у меня есть очень важные причины. Я понимаю, что затрудняю тебя, но оба эти человека стали жертвами шантажа и подозреваются в убийстве. Ты знаешь, я никогда не преувеличиваю в таких случаях и не бываю легкомысленной.
Разумеется, я все расскажу тебе, как только мы увидимся, а пока советую сжечь письмо, как только ты его прочтешь. Остаюсь твоей любящей сестрой
Шарлотта.

Сложив письмо, молодая женщина вложила его в конверт, написала адрес Эмили и, лизнув языком марку, приклеила ее.
– Грейси! – позвала она и тут же услышала быстрые шаги девушки в коридоре. Вскоре ее голова просунулась в дверь.
– Да, мэм?
– Пожалуйста, брось для меня это письмо в почтовый ящик. Оно очень срочное. Я должна завтра вечером быть на званом ужине у миссис Рэдли, и для меня очень важно, чтобы меня посадили, если удастся, рядом с нужными мне гостями, потому что, возможно, они совершили убийство… вернее, один из них, конечно, а не оба.
Любая другая горничная, вскрикнув, упала бы в обморок, но не Грейси, которая все поняла и твердо решила помогать хозяевам там, где сможет. Ее глаза стали еще огромнее на худеньком личике, а сама она была воплощением внимания и готовности.
– О, мэм!
Шарлотта понимала и ценила желание Грейси помочь, но пока ничего не могла придумать, кроме срочной отправки письма.
Судьи и политики были чем‑то, что существовало вне сферы понимания горничной, тем более что она никогда не видела их и ни словом с ними не обмолвилась. Поэтому Шарлотта решила пояснить ей важность своей просьбы:
– Убили ростовщика.
– Я понимаю, мэм, – быстро сказала Грейси и покраснела. – Простите. Но ростовщики нехорошие люди. Коли попадешь к ним в лапы, никогда не отпустят. Неважно, сколько ты у них взял, все равно никогда не выплатишь. – Грейси нахмурилась. – Но, мэм, господа, которые приходят на ужин к миссис Рэдли, не берут деньги у ростовщиков, разве не так?
– Так все думают, – согласилась Шарлотта. – Но ростовщик был также шантажистом, поэтому трудно сказать что‑либо определенное. Но никто не должен знать об этом, Грейси. Очень опасно, если кто‑то об этом узнает. Ни слова посыльным из лавок мясника или торговца рыбой, слышишь, Грейси?
Та обиженно вскинула подбородок, глаза ее сверкнули.
– Я не болтаю с посыльными, мэм, разве что только по делу, – горячо заверила она хозяйку. – Конечно, я слушаю, что они говорят, так можно кое‑что узнать, но им я ничего не говорю.
Шарлотта не удержалась от улыбки.
– Извини, Грейси, – сказала она пристыженно. – Я знаю, что ты этого не сделаешь, просто хотела тебя предупредить.
Служанка тут же простила хозяйку, однако обиженно фыркнула, беря письмо. Шарлотта слышала, как открылась и закрылась входная дверь.
Вечером, когда вернулся с работы Питт, уставший и голодный, Шарлотта вкратце рассказала ему, что решила побывать на ужине у Эмили, потому что там будут лорд Байэм и судья Карсуэлл. Она уже получила с нарочным ответ Эмили на свое письмо, и та выполнила ее просьбу – Шарлотта будет сидеть между двумя важными персонами, как и предполагалось. Конечно, она не рассказала мужу о той каре, которая падет на ее голову, как пригрозила Эмили, если сестра не расскажет ей во всех мельчайших подробностях о деле, которое ведет ее муж, о том, что уже известно и кто под подозрением. Эмили, правда, могла бы не стараться, ибо Шарлотта все равно ей все бы рассказала.
– Будь осторожна, – предупредил ее Томас, глядя на нее пристальным взглядом, в котором, несмотря на усталость, был заметен определенный интерес к ее затее. – Ты будешь общаться с людьми весьма влиятельными. Они безукоризненно милы и вежливы на словах, но не ожидай, что они будут такими в своих делах.
– Разумеется, я это знаю, – быстро ответила Шарлотта. – Я буду слушать и наблюдать, и только.
– Не верю. Ты ни разу в своей жизни не смолчала, когда что‑то тебя задевало, – сказал Питт с ироничной улыбкой. – То же могу сказать и о твоей сестре.
– Я… – начала было оправдываться Шарлотта, но, поймав его взгляд, умолкла. Томас также прекрасно знал, что Эмили потребует от Шарлотты рассказать все, что она знает, и та сделает это между болтовней о шпильках и булавках, между указаниями, отдаваемыми Эмили дворецкому, горничным и прочим.
– Я постараюсь не забыть, как это важно, – Шарлотта пыталась быть честной, но это было все, что она могла пообещать. Она протянула мужу стакан прохладного лимонада из кладовки, в которой даже в жару сохранялся холод, и небольшой кусок пирога, что не могло испортить аппетит мужа перед ужином. – Ты говорил с Драммондом?
– Да. – Питт взял лимонад и кусок пирога.
Взглянув на усталое лицо мужа, на тени под глазами и жесткие складки у рта, Шарлотта не стала расспрашивать дальше, а лишь, легонько коснувшись его волос, положила ему руку на плечо. Ему пора бы подстричься, подумала она и нежно поцеловала мужа.
Томас внезапно отложил пирог, оставил лимонад и, обняв Шарлотту, прижал ее к себе. Так они стояли – голова жены у него на плече, – пока не вошла маленькая Джемайма и тоже не обняла отца. Она сама не знала почему, но ей очень захотелось это сделать.

Вечер следующего дня, не похожего на предыдущий, был полон иных забот. Эмили заранее прислала за сестрой экипаж, чтобы ее горничная успела причесать и одеть Шарлотту к ужину; но главное для Эмили было то, что за это время Шарлотта успеет рассказать ей все.
– Значит, ты не знаешь, убил его Байэм или нет? – воскликнула Эмили, окидывая взглядом прическу в зеркале и пользуясь тем, что горничная на время вышла из комнаты.
– Нет, – сказала Шарлотта. – Однако у нас есть всего лишь его слово, что он не убивал. Самое странное в том, что никакого письма, как и документов, порочащих его, не найдено, и у кого они сейчас находятся, никто не знает.
– Как и того, существовали ли они вообще, – добавила Эмили. – Если их не было, зачем Байэм обратился к Драммонду и привлек его внимание к этому вопросу? Связано ли все это каким‑то образом с этим злосчастным тайным обществом и, более того, имеет ли оно хоть какое‑то отношение к ростовщику и шантажу?
– Томас даже не упоминал об этом. Но почему?
Шарлотта села перед зеркалом, чуть отодвинув Эмили. Обе выглядели прекрасно. Младшая сестра была в аквамариновом шелковом, вышитым мелким жемчугом платье – очень дорогом, разумеется, но это был ее званый ужин, и она хотела на нем блистать. Именно это являлось главной целью, а удовольствие, которое получат другие, – это так, на заднем плане. Шарлотта опять была в чужих перьях – на этот раз в платье густого абрикосового цвета, которое сидело на ней лучше, чем два года назад на Эмили. Оно было основательно переделано с учетом современной моды, чуть расширено и подогнано, чтобы подчеркнуть более красивую, чем у сестры, фигуру.
– Кто знает? – сказала Эмили, глядя на свое лицо в зеркале и заключая, что больше с ним ничего не надо делать, – или оно нравится ей такое, какое есть, или она просто не знает, что еще с ним можно сотворить. – Мужчины иногда бывают такие глупые. Они могут из всего сделать величайшую тайну. Они любят играть в эти игры. Ничто так не возвышает их в собственных глазах, как секреты и тайны, и если таковых нет, они придумывают их. А потом всем не терпится обязательно их разгадать.
– Но разве ради этого стоит убивать? – возразила возмущенная Шарлотта.
– А почему бы нет? Особенно если не знаешь, что тайна вовсе того не стоит. – Эмили встала и оправила юбки. Платье прекрасно сидело на ней, искусно скрывая ее располневший стан. – Похоже, что здесь замешаны большие деньги и огромная власть, что для многих даже важнее денег.
– Меня больше беспокоят случаи продажности в полиции, – посерьезнев, заявила Шарлотта. – Это не дает покоя Томасу. Я так хочу, чтобы он смог доказать, что есть другое объяснение всему этому и никто из полиции не причастен к убийству ростовщика.
Их беседа была прервана приходом горничной, а как только она ушла, в комнату вошел уже готовый встречать гостей Джек. Поздоровавшись с Шарлоттой, он по‑родственному поцеловал ее в щеку и тут же с тревогой посмотрел на Эмили.
– Как ты себя чувствуешь? Тебе снова худо?
– О нет, совсем нет, Джек, – быстро успокоила его Эмили.
Но он все еще обеспокоенно смотрел то на нее, то на Шарлотту.
– Она здесь всего лишь как детектив, – поторопилась объяснить мужу Эмили.
Но Рэдли не поверил.
– Как будто бы никто из тех, кого мы знаем, не убит, – неуверенно сказал он.
Эмили приблизилась к нему и, ласково глядя на него, с улыбкой, покровительственным жестом старшей поправила ему галстук.
– Убит шантажист, и две его жертвы сегодня обедают у нас, – мило сказала она.
Шарлотта, улыбнувшись, снова повернулась к зеркалу, делая вид, что поправляет волосы, хотя в этом не было никакой необходимости.
– Шарлотта немного понаблюдает, только и всего. – Эмили подняла глаза на Джека, придав своему лицу самое невинное и обворожительное выражение.
– Только и всего? У вас, сестричек, такого не бывает, – с сомнением промолвил Джек, но предпочел не спорить, заранее зная, что победа будет не на его стороне.
Эмили благодарно чмокнула мужа.
– Спасибо, милый, – прошептала она, после минутного колебания повернулась, вышла на площадку лестницы и стала спускаться вниз – встречать гостей. Джек и Шарлотта последовали за ней.
Среди первых была Фанни Хиллард, очень красивая, хотя и не очень модно одетая. После искреннего приветствия Шарлотта, улучив момент, окинула опытным взглядом ее платье – она сама не раз занималась переделкой и обновлением ставших немодными платьев, обычно тех, что доставались ей от Эмили или от тетушки Веспасии, – и сразу же заметила предательские стежки на корсаже, следы ушивания талии до нужного размера. Даже опытной портнихе не удается скрыть исправлений, вносимых в турнюр, когда приходится прибегать к помощи куска ткани другого цвета. Мужчины обычно ничего этого не замечают, но от женщин, прибегающих к таким уловкам, скрыть это невозможно.
Шарлотта искренне посочувствовала девушке и от души пожелала ей получить удовольствие от вечера.
Брат Фанни, сопровождавший ее, предложил ей руку, и они проследовали в гостиную. Шарлотта, обер‑нувшись, поздоровалась с уже знакомым странным молодым человеком по имени Питер Валериус. Он по‑прежнему казался небрежно одетым – видимо, из‑за чрезмерно отросших волос и необычного галстука. Тот был слишком широк, и вместо того, чтобы повязать его свободно, как принято в эстетствующих кругах, Валериус по какой‑то причине повязал его туго и криво. Шарлотта поняла, что сделано это не для того, чтобы подражать богеме, а скорее из полного пренебрежения к собственной персоне.
– Добрый вечер, мистер Валериус, – приветливо поздоровалась она с ним и улыбнулась, потому, что он напомнил ей Питта. – Я рада видеть вас.
– Добрый вечер, миссис Питт.
Питер с интересом посмотрел на Шарлотту, а затем перевел взгляд на Эмили и, убедившись, что та в добром здравии, снова повернулся к Шарлотте. Она готова была поклясться, что на сей раз ее присутствие на ужине у Эмили он объяснит личным интересом, а не желанием помочь недомогающей сестре, тем более что та, как все увидят, здорова.
Минут десять спустя появилась тетушка Веспасия. Она была великолепна в платье с кружевами цвета слоновой кости, в жемчужном ожерелье необыкновенной красоты, способном даже в глубокой темноте светиться своим особым таинственным светом. Милостиво поприветствовав Эмили и Джека, она не скрыла легкого удивления, увидев Шарлотту, и тут же подошла к ней.
– Добрый вечер, тетушка! – радостно воскликнула та.
– Добрый вечер, дорогая, – ответила Веспасия, вопросительно подняв брови. – Не собирайся говорить мне, что Эмили опять стало худо. Она в отличном состоянии, это ясно каждому, даже дураку. – Она пристально посмотрела на Шарлотту. – Что касается тебя, то твой предательский румянец все выдает. Ты что‑то выслеживаешь здесь. – Ее гордость не позволяла ей унизиться до расспросов или же потребовать и своего участия, но Шарлотта отлично понимала, о чем думает тетушка, и прикусила губу, чтобы не улыбнуться.
– Я жду… – предупредила ее Веспасия.
Лицо Шарлотты выражало скромность и невинность.
– С нами за столом сегодня будут двое возможных убийц, – произнесла она шепотом.
– Заговор? – Лицо леди Камминг‑Гульд не дрогнуло, но блеск глаз выдавал ее.
– То есть я хотела сказать, что один из них, возможно, виновен, – поправилась Шарлотта.
– Да? – Веспасия вскинула брови. – Это не дело ли ростовщика, которым занимается Томас, в каком‑то из не очень хороших районов Лондона?
– В Кларкенуэлле. Да, но не забывайте, что ростовщик был также шантажистом.
– Я все помню, у меня нет старческого слабоумия. Как я полагаю, среди нужных тебе гостей, конечно, числится лорд Байэм. А кто же второй?
– Мистер Эдисон Карсуэлл.
– Боже милостивый! А этот почему?
– У него есть любовница.
Веспасия действительно была поражена.
– Но это не повод для шантажа, моя дорогая. Половина состоятельных мужчин Лондона имеет любовниц, или имели, или будут иметь. Это по самым скромным подсчетам. Миссис Карсуэлл – разумная и воспитанная женщина, думающая о себе и о своей семье. Она сделает все, чтобы существование любовницы не коснулось ее семьи, и будет жить так, как жила до этой неприятной новости. – По лицу Веспасии пробежала тень. – Не хочешь ли ты сказать, что он тратит уйму денег на эту содержанку, кто она там есть?
– Не знаю. Возможно, но Томас ничего об этом не говорил.
– О, дорогая… тогда все может оказаться гораздо хуже. Она замужем, муж узнал об этом и жаждет мести? Это может быть серьезно. – Веспасия вздохнула. – Как глупо. Скандал, если он достаточно скандален, может погубить любое лицо, как бы высоко оно ни стояло. Посмотри на Долл Зуш и эту неприглядную историю с Уилфридом Скавеном Блантом. Забавно, казалось бы, но, увы, совершенно не нужно. Есть письма, ты не знаешь?
– Нет, не знаю. Думаю, что так далеко не зашло, но я не спрашивала об этом Томаса. Возможно, он ничего не знает о скандале с Долл Зуш.
– Он не может не знать. Об этом знают все, – уверенно заявила Веспасия.
Шарлотта растерянно заморгала.
– Я, например, не знаю.
– Неужели? Ну что ж, Долл Зуш – это дочь лорда Фрезера из Салтуна, жена нынешнего лорда Зуша. Было решено устроить турнир…
– Вы сказали, турнир? – перебила ее изумленная Шарлотта. – Когда же это было?
– В 1875 году, дорогая, – холодно пояснила Веспасия. – Ты хочешь слушать или нет?
– О да, конечно! Я просто не знала, что в 1875 году устраивались средневековые турниры.
Лицо Веспасии было невозмутимо.
– Турниры устраивались всегда, как только кому‑нибудь взбредало в голову испробовать чего‑нибудь «романтического» и было столько денег, что он не знал, куда их девать.
– Рассказывай, тетушка, – поторопила ее заинтересованная Шарлотта. – Итак, Долл Зуш?..
– Она появилась на турнире в костюме абиссинской принцессы. Чета Зушей собиралась посетить эту страну в предстоящее лето. В заключение праздника был устроен шуточный поединок, во время которого «мавры» похитили всех женщин в христианском платье. Одним из «мавров» был Блант. Похищенных спасают два рыцаря в доспехах на конях, лорд Зуш и лорд Майо. То, что началось как шутка, окончилось очень печально. К сожалению, у Долл был роман как с молодым Фрезером, так и с лордом Майо, который хотел, чтобы Долл сбежала с ним, чего он в конце концов добился. Ну, разумеется, был еще и Блант.
Ошеломленная Шарлотта потеряла дар речи.
– В день турнира Долл поссорилась с мужем и ускакала на своем любимом скакуне. Поговаривали, что Блант почти грозил разводом.
– Почти? – еще раз изумилась Шарлотта.
– Я уже это сказала. Ты можешь быть уверена, что мистер Карсуэлл знает эту историю.
– О боже! – Шарлотта непроизвольно повторила интонации тетушки. – У Томаса создалось впечатление, что мистер Карсуэлл очень влюблен, и здесь не только простое влечение мужчины к…
– Кто она? Томас знает?
– Да, но он не сказал мне. Он следил за мистером Карсуэллом весь день и поехал за ним куда‑то на другой берег Темзы.
Продолжить разговор им помешал приезд лорда и леди Байэм. У Шарлотты после рассказа тетушки горели щеки, а голова была полна всяческих догадок и домыслов, когда она обменивалась с лордом Байэмом приветствиями, глядя в его необыкновенные глаза. Шарлотта чувствовала вину перед ним, поэтому была чрезвычайно приветлива и искренна, когда сказала, что рада видеть его. И в то же время она мысленно представила его с ружьем в руках, стреляющего в Уильяма Уимса.
Что пряталось за этими тонкими чертами нервного подвижного лица и вежливыми словами? Безумство или жестокость? Что думают они оба, муж и жена? Лицо Элинор Байэм спокойно. Неужели она действительно так же спокойна в душе? Черное платье и темные волосы выгодно подчеркивали белизну ее кожи, ожерелье из оникса и бриллиантов на ее шее было оригинальным и очень красивым. Когда она здоровалась с Микой Драммондом, ее щеки внезапно порозовели, и Элинор прямо встретила взгляд Драммонда, что не требовалось, да и не было принято при простом приветствии малознакомых людей.
Разумеется, Элинор Байэм знала, кто он, и о том, что ее муж обратился к Драммонду за помощью, – тоже. После приветствия, справившись о его здоровье, она, возможно, хотела узнать у него, что появилось нового по делу ее мужа. Возможно даже, что она знает о том, что ее муж и инспектор полиции Драммонд являются членами «Узкого круга» и в лояльности инспектора она может не сомневаться. Впрочем, нет, женщины об этом не должны знать. Значит, Элинор могла и не ведать, почему Драммонд помогает ее мужу, и, следовательно, он для нее не более чем полицейский инспектор, хотя и благородного происхождения и из достаточно близкого круга. Равный – это, пожалуй, слишком, но тем не менее Драммонд не так социально далек от нее, как, скажем, Питт и вся лондонская полиция.
О чем думает Драммонд и что прячется за вежливым выражением его бледного усталого лица? Возможно, он вспоминает свои стычки с Питтом по поводу тайного общества и коррупции в органах полиции, о чем ему следовало бы побеспокоиться, ибо он знал, что Питту многое известно. Или же он призадумался над своей ролью во всем этом? Шарлотта больше доверяла своему чутью, когда речь шла о Драммонде. Она не верила, что коррупция могла коснуться и его, если ему была известна вся правда. Он мог не знать или недооценивать какие‑то вещи, а мог быть попросту наивен. В таких людях, как он, часто замечала Шарлотта, чувствовалась природная доверчивость. Они были склонны верить даже в тех ситуациях, в которых самая глупая из женщин не поверила бы ни на грош. Странно, но мужчины считают женщин олицетворением невинности. Из своего опыта Шарлотта знала, что у большинства женщин за мечтательностью и заманчивым простодушием прячется редкая практичность. Иначе человечеству не выжить. Рыцарь на белом коне существовал в их мечтах, чтобы подсластить горькую пилюлю действительности. Их мнения могли расходиться. Но, в конце концов, женщины в своем большинстве хорошо знали, что следует выбирать, и не путали одно с другим.
Да, он наивен, это верное слово. Шарлотта снова посмотрела на Драммонда, на его высокую худую фигуру и несколько неприметное лицо. В нем не было ничего, что свидетельствовало бы о богатом воображении, но не было и зла или неоправданного тщеславия. Он смотрел на Элинор Байэм с такой добротой и застенчивостью, словно то, что она думала и чувствовала, имело для него огромное значение. Как великодушно с его стороны так близко принимать к сердцу ее тревогу и страх…
О господи! Какая она дура…
– В чем дело? – Веспасия, заметив ее состояние, с интересом наблюдала за ней.
– Нет, ничего, – интуитивно солгала Шарлотта.
Леди Камминг‑Гульд тихонько фыркнула, как породистая лошадь.
– Глупости. Ты заметила, что мистер Драммонд неравнодушен к леди Байэм? Это намного осложнит его жизнь, независимо от того, виноват лорд Байэм или нет.
– Как же это… – горестно вздохнула Шарлотта. – Знает ли об этом Томас?
– Сомневаюсь, – еле заметно покачала головой Веспасия. – Я люблю его не меньше всех мужчин, которых знала, но в этом отношении он столь же наблюдателен, как и они.
Словно не заметив, тетушка поставила в один ряд с джентльменами, столь же знатными, как и она, Томаса Питта, полицейского, сына простого егеря. Шарлотта затаила дыхание и почувствовала, как от волнения покраснело ее лицо и сердце переполнилось гордостью.
Она сделала вдох и постаралась казаться спокойной.
– Я думаю, что он не заметил, – согласилась она охрипшим от переполнявших ее чувств голосом. – Я обязательно ему скажу. Это может быть очень важно. – С этими словами Шарлотта поспешила в гостиную, где к этому времени гостей прибавилось и их следовало развлекать.
Через несколько минут она уже болтала с Фанни Хиллард о всяких пустяках. Именно о пустяках, ибо ни одна из них не хотела говорить на темы, принятые в светских салонах: о погоде (она не интересовала ни ту ни другую), о моде (они не особо могли себе позволить следовать ей), светских сплетнях (они их просто не знали, ибо не принадлежали к тем кругам, в которых их поверяют, и не бывали там, где все можно увидеть собственными глазами) или, наконец, о театре (они редко бывали там, ибо тоже не всегда могли себе это позволить). Впрочем, весь их разговор был всего лишь способом выразить взаимную симпатию, которая возникла между ними. Не могли же они просто стоять и смотреть друг на друга, не обмениваясь и словом.
Шарлотта ничуть не была удивлена, когда во время разговора глаза Фанни кого‑то искали, и тогда в них появлялось теплое мерцание, а румянец вспыхивал еще ярче. Девушка знала, что Герберт Фитцгерберт где‑то рядом, за ее спиной.
Поэтому никто из них не удивился, когда через несколько минут молодой политик присоединился к ним, чтобы тоже говорить о чем‑то пустячном и не имеющем значения. Его открытое лицо отражало радость и полное согласие с тем, что слова – ничто, а мысли – главное.
– Как мило, что миссис Рэдли снова меня пригласила, – сказал он, обращаясь и к Шарлотте, хотя та прекрасно понимала, что в данный момент ей выпала роль всего лишь компаньонки, дуэньи, дающей молодым людям перекинуться словом, не нарушая этикета. – Она честна во всем, не правда ли?
Фанни с улыбкой посмотрела на него, но не робко, сквозь опущенные ресницы, а прямо. Она была слишком честна в своих чувствах. Ее широко открытые глаза блестели, на щеках горел румянец.
– Да, – согласилась она, однако Шарлотта не была уверена, что Фанни поняла, что Герберт имел в виду. Ведь никто ни словом не обмолвился о выборах в парламент и о том, что Рэдли и Фитцгерберт – соперники.
– Вы когда‑нибудь беседовали с лордом Энстисом? – продолжил разговор молодой человек. – Он один из самых интереснейших людей, которых я когда‑либо знал. Я всегда с удовольствием слушаю его. Приятно, когда люди, с которыми следует быть любезным и которым выражаешь свое восхищение, достойны и заслуживают этого. – Он не сводил глаз с Фанни.
Девушка чувствовала его взгляд, но старалась смотреть на бокал в руке Шарлотты, по сути даже не видя его.
– Очень мало, – призналась она. – Он, кажется, хорошо знает искусство, не так ли?
– Величайший его знаток и ценитель, – ответил Герберт. – Как жаль, что я не могу повторить вам все, что он говорил. Его мнение и оценки были чрезвычайно интересны – почти обо всем.
– Пожалуйста, не пересказывайте, – быстро остановила его Фанни. – Я предпочла бы услышать ваше собственное мнение. – Сказав это, она испугалась, что была чересчур смелой, и поскольку для нее самым важным было знать, что он думает о ней, она так отчаянно покраснела, что ей пришлось отвернуться.
– Вы очень любезны, – тихо сказал Фитцгерберт. – Боюсь, что я не выдержу сравнения с ним.
– Я не знаю, что смогла бы ответить человеку, который знает все, – ответила Фанни с робкой улыбкой. – Я бы чувствовала себя подавленной.
– Ну что вы…
– Да, но я ни за что не показала бы этого, – ответила Фанни, обретая какую‑то долю своей смелости.
Фитцгерберт весело рассмеялся.
– Это значит, что мне никогда не узнать, произвел я на вас впечатление или нет?
– Надеюсь, что никогда.
Так они мило пикировались, скрывая за малозначащими словами подобие легкого флирта, который так часто возникает на званых вечерах, когда двое нравятся друг другу. Но в глубине их что‑то зрело и креп‑ло, взгляды были красноречивей невысказанных слов, менялись интонации голоса и выражение лица; смех внезапно сменялся смущением, затем горьким сознанием непрочности всего, что с ними происходит, и внезапной нежностью друг к другу, острым ощущением радости и новизны. За всем этим, однако, прятался страх, предвестник неминуемой боли и разочарования.
Когда к ним присоединилась Оделия Морден, бледная, с крепко зажатым в пальцах бокалом, Шарлотта, к своему великому удивлению, почувствовала острую жалость к бедняжке. Она не любила Оделию и считала ее холодной и надменной. Теперь, увидев ее лицо, Шарлотта не сомневалась в том, что Оделия знает о своем поражении. Это еще не свершившийся факт – она все еще помолвлена с Фитцгербертом, и разрыв с нею был бы ударом по его честолюбивым планам. Но, услышав его смех, почувствовав магию его обаяния, мисс Морден поняла, что таким он с нею никогда не был. Это открытие причинило нестерпимую боль. Оделия была настолько потрясена, что на мгновение утратила свою естественную способность не уступать без боя.
Встретившись взглядом с побледневшей и все понявшей Фанни, она не сразу отвела глаза. Какое‑то время они смотрели друг на друга, и для них перестала существовать оживленная праздничная толпа гостей – даже Герберт, ставший вдруг расплывчатой тенью. Обе реально ощутили, как что‑то произошло. Впервые в своей жизни молодой политик оказался заложником собственных чар, которые столь щедро дарил, порождая надежды и мечты, теплоту отношений, спасение от одиночества и полное понимание. Эти дары были столь драгоценны, что утратить их казалось невозможным, невзирая на реальность.
Оделия вдруг узнала то, чего не знала раньше, но, поняв это, уже не могла уберечь то, что имела.
Фанни стало ясно, что она полюбила чужого нареченного и теперь не способна полюбить никого другого. Девушка прекрасно понимала, что она не его круга и честолюбивые планы Фитцгерберта делают их союз невозможным. Если он откажется от Оделии, ему это не простят.
Знал это и Герберт, но не собирался с этим соглашаться. Лишь чувство вины слегка тревожило его, когда он, пока еще безотчетно, подумал о том, как поступает с Оделией. Но он не позволил этому чувству взять власть над собой.
Так, словно застыв, они стояли вчетвером, пока Шарлотта, наконец не выдержав, не стала о чем‑то говорить, чтобы рассеять атмосферу смущения и боли, хотя знала, что никто не слушает ее и ее слова всем безразличны.
В этот момент Регина Карсуэлл, неосторожно сделав шаг назад, нечаянно толкнула кого‑то и обернулась, чтобы принести свои извинения.
Испуганные глаза Фанни увидели за ее спиной судью Карсуэлла.
– Простите, мне очень жаль, – поспешно извинилась миссис Карсуэлл. – О… мисс Хиллард, не так ли? Как приятно встретить вас снова.
Фанни, судорожно вздохнув, почувствовала, как кровь отлила у нее от лица.
– Д‑д‑добрый вечер, миссис Карсуэлл, – промолвила она и внезапно раскашлялась, словно поперхнулась. – Добрый вечер, мистер Карсуэлл, – наконец промолвила она.
– Добрый… добрый вечер, мисс Хиллард, – с усилием неловко произнес Карсуэлл. – Рад познакомиться… да, познакомиться с вами…
Регина с удивлением посмотрела на растерявшегося мужа, не понимая причины подобной его неловкости.
– Прошу извинить меня, мисс Хиллард, я, кажется, наступила на подол вашего платья. Видимо, я оступилась, – снова обратилась она к Фанни.
– Что вы, что вы, – быстро возразила та. – Вы ни в чем не виноваты. Это я была неловкой. Не знаю, что со мной случилось.
– Возможно, здесь очень душно, – поспешила помочь ей Шарлотта, оглядывая туго затянутый корсаж платья Фанни и живо представляя себе, как ее горничная, упершись ногой в столбик кровати, затягивает его до отказа. – В саду сейчас хорошо, а до ужина осталось еще несколько минут.
– О, спасибо, вы очень добры, – ухватилась Фанни за предлог исчезнуть. В ее глазах, глядящих на Шарлотту, была нескрываемая благодарность. – Это то, что мне нужно. Немножко свежего воздуха.
– Мне проводить вас? – вызвался Фитцгерберт, но тут же испугался – это могло показаться неприличным. Он пришел сюда с Оделией, хотя, возможно, сердцем уже был с другой.
– О нет, нет, не надо! – собравшись с духом, запротестовала Фанни, как бы ей этого ни хотелось. Шарлотта, заметив, как девушка внезапно поникла, поняла, что ее отказ был вполне искренним – она не хотела, чтобы Герберт проводил ее в сад.
Оделия попыталась было предложить свою помощь, но благоразумно промолчала.
Положение спасла миссис Карсуэлл. Мать четырех дочерей, она привыкла к неожиданным головокружениям и недомоганиям молодых девиц и отлично знала, как с этим справляться.
– Я провожу вас, – решительно заявила она. – Мне самой не помешает глотнуть свежего воздуха. Если вам плохо, лучше, чтобы кто‑то был рядом с вами, нельзя оставаться одной.
– О, прошу вас, – взмолилась почти в отчаянии Фанни. – Я, право, хорошо себя чувствую, пожалуйста, не беспокойтесь. Это было минутное головокружение, все уже прошло. Я не хочу вас беспокоить…
– Вы ничуть не беспокоите меня, моя дорогая, – приветливо улыбнулась миссис Карсуэлл, и ее лицо преобразилось. – Я уже достаточно наговорилась и повидалась со всеми, могу и исчезнуть на время. Пойдемте, подышим несколько минут свежим воздухом, прежде чем сесть за стол. – И, взяв Фанни под руку и извинившись перед всеми, она решительно повела девушку к открытой на террасу двери.
Карсуэлл смущенно откашлялся, ни на кого не глядя.
Шарлотту охватил праведный гнев на него за молодую любовницу и измену жене, доброй и великодушной. Разве можно предпочесть молодой легкомысленный смех и смазливое личико годам понимания и верности жены? Что из того, что она слишком поглощена домашними заботами, что не всегда бывает хороша собой, а иногда просто кажется скучной? Господи, а разве он сам не скучен?
– Как это великодушно со стороны миссис Карсуэлл, – сказала она, не скрывая своей неприязни и глядя прямо ему в глаза. – Это драгоценное качество в людях, вы не считаете?
Оделия с удивлением посмотрела на Шарлотту. Ее замечание было явно не к месту, а тон запальчив. Это озадачило мисс Морден.
– О… да, конечно, – все так же растерянно произнес судья. – Да, да, вы правы.
Шарлотта поняла необъяснимость своего поведения, но отступать было поздно.
– Мисс Хиллард, кажется, была на выставке в Академии художеств? – сказала она, чтобы заполнить паузу.
– Да? – ухватилась за это, как за соломинку, Оделия. – Мы тоже там были… – Произнеся «мы» и вдруг понимая, что это слово звучит теперь совсем не так, как тогда, она умолкла и густо покраснела, чувствуя себя совсем несчастной.
– Там было немало интересных картин. – Шарлотта понимала состояние Оделии; более того, ее не покидало чувство сострадания к ней, и его искренность удивила ее саму. Она хотела помочь Оделии скрыть все от чужих глаз. – Мне особенно понравилась одна – белые лилии в вазе, вы помните?
– Нет, я не помню, – вдруг заставил себя вернуться к действительности Герберт.
И немудрено, ибо Шарлотта выдумала эту картину, лишь бы что‑нибудь сказать. Однако она продолжала говорить о несуществующем полотне в деталях до тех пор, пока окружающие не пришли в себя.
Через несколько минут гости были приглашены к ужину и вскоре разбрелись в поисках соседей по столу, чтобы направиться с ними в столовую. Войти в паре не с тем, с кем назначено хозяйкой, считалось недопустимым. Это внесло бы сумятицу, было бы непростительной оплошностью. Существовали строгие правила этикета. Поэтому Шарлотта вошла в столовую, опираясь на руку Питера Валериуса.
За столом она сидела так, как договорилась с Эмили: слева от нее был судья, справа – лорд Байэм.
Подали суп, на второе – рыбу. Шарлотта осторожно ковыряла вилкой в тарелке. Дамам не обязательно съедать все, что подают. И действительно, тугая шнуровка корсетов и необходимое соответствие объема талии возрасту дамы не позволяли ей сытно поесть.
Разговор велся вяло и на дежурные темы – погода, театр и прочее. Шарлотта из‑под опущенных ресниц бросила взгляд на Карсуэлла; он показался ей очень бледным. Не укрылось от нее и то, что хотя и еле заметно, но у него дрожала рука, когда он подносил вилку ко рту. Потом она взглянула на лорда Байэма, своего соседа справа. По крайней мере, внешне он был совершенно спокоен и, что бы ни творилось в его душе, держался так, что даже Шарлотте не пришло бы в голову думать, что его что‑то тревожит.
Перед жарким подали фаршированные яйца, сладкое мясо, а затем спаржу.
Настроение за столом кардинально переменилось, как только тетушка Веспасия, подняв голову от тарелки и окинув всех невинным взглядом, внезапно спросила:
– Кто‑нибудь знает, как обстоят дела у бедного Горацио Осмара? Это невероятно, но я слышала, что он предъявил полиции обвинение в лжесвидетельстве под присягой, или что‑то в этом роде. Это действительно так?
Шарлотта дрогнувшей рукой чуть не уронила стебель спаржи мимо тарелки и едва не опрокинула бокал.
Рядом с ней судья Карсуэлл застыл с поднятой в воздух вилкой.
Один Фитцгерберт словно не заметил наступившей настороженной тишины. Или же он был гораздо разумней, чем свидетельствовала его манера держаться и щедрая улыбка.
– Господи, не знал, что такое возможно. Не даст ли это повод каждому обвинять полицию во лжи? – Он вопросительно поднял брови. – Суд не сможет работать, заваленный мелкими тяжбами и встречными исками, выясняя, кто говорит правду, а кто – ложь. – Он посмотрел на судью. – А вы, как мировой судья, сэр, что скажете по этому поводу?
– Боюсь, что… – с усилием произнес Карсуэлл. – Впрочем, мне не следует высказываться по данному вопросу. Это было бы некорректно.
Драммонд на другом конце стола не мог слышать этого разговора.
– Однако было бы интересно узнать ваше мнение как сведущего человека, – возразил Фитцгерберт и оглянулся вокруг. – В конце концов, среди нас нет людей, знающих право. А вы – специалист.
Лицо Фанни Хиллард порозовело от волнения. Она с тревогой смотрела на Карсуэлла, в ее глазах были отчаяние и готовность вступиться.
– Мне кажется, мистер Карсуэлл считает неэтичным комментировать действия суда, – быстро сказала она, не глядя в сторону Герберта.
Молодой политик уловил резкие нотки в ее голосе, но так и не понял их причину. Тень прошла по его лицу, однако он тут же снова обратился к судье:
– Вот как? Вы ведете это дело?
Карсуэлл наконец опустил вилку на тарелку. Он был очень бледен.
– Да, да, это мое дело. Я его начал.
– Господи, – тихо промолвила Веспасия, высоко вскинув брови. – Скажите, у вас могут спросить ваше мнение о лжесвидетельстве полицейских?
– Этого я не могу знать, леди Камминг‑Гульд. – Судья постепенно приходил в себя. – Нет смысла меня об этом спрашивать.
– Кто может знать правду, кроме самих полицейских и Осмара, – заметил Питер Валериус с кривой усмешкой. – А они являются заинтересованными сторонами в этом деле. Одного я не могу понять: зачем Осмару понадобилась эта тяжба? Почему не признать свою вину, сказать, что вел себя как дурак, спокойно заплатить штраф, что для него ровным счетом ничего не стоит, и впредь быть поосторожней?
– Речь идет о репутации, – резко сказал судья. – Человека при всех обвинили в недостойном поведении. Мало кому это понравится. Не всякий захочет услышать подобное о себе; вы должны понять это, сэр. Он защищает свою репутацию, что вправе делать каждый англичанин.
– Позвольте мне не согласиться с вами, сэр, – вежливо возразил Валериус; лицо его было суровым, глаза горели, на скулах играли желваки. – Если он все же предпочел начать процесс, то теперь неизмеримо большее число людей узнает о его конфузе, и как бы он ни отстаивал свою честь, я не думаю, что общественное мнение изменится. – Он подался вперед. – Те, кто убежден в коррупции полиции, укрепятся в своем мнении; те же, кто считал, что коррупцией поражены судебные органы или что они бессильны перед привилегированными лицами, убедятся, что они правы.
Его усмешка была полна злой иронии.
– Вопрос не в том, что Горацио Осмар вульгарно вел себя в городском парке с женщиной, о которой никто ничего не знает и не ведает, а в том, каковы у нас полиция и судебные органы, хорошо ли они выполняют свои обязанности. Я считаю, что этот вопрос не следует поднимать.
– Сэр! – не выдержал Карсуэлл. – Вы слишком далеко зашли.
Лицо Валериуса было спокойно. Он лишь чуть поднял брови, голос его был ровен.
– Я говорю так потому, что это неизбежно вызовет совершенно необоснованную тревогу, – продолжал он, – а у нас нет нужных доказательств, чтобы успокоить общественное мнение, если оно будет взбудоражено. – Тень улыбки снова мелькнула на лице Питера, его взгляд встретился с взглядом Карсуэлла.
Судья не смог достойно сдержать своего раздражения. Он поспешил сделать выводы, и они оказались неправильными. Карсуэлл слишком болезненно воспринял замечания и реплики, они больно ранили его. Шарлотта, испытывая к судье подобие жалости, смешанной с презрением, вдруг подумала, не чувство ли какой‑либо вины заставило его так отчаянно защищаться, хотя, в сущности, никто лично на него не нападал.
Она снова бросила взгляд на Валериуса и увидела, что его умные глаза наблюдают за ней. Кажется, от него не ускользнуло и то, что  только что пришло ей в голову относительно судьи.
Она повернулась к Карсуэллу.
– Вы считаете, Осмар выиграет процесс против полиции? – с интересом спросила она.
Судья, сделав над собой усилие, повернулся к ней с той вежливостью, на которую мог быть способен после всего происшедшего.
– Понятия не имею, миссис Питт. Здесь я не способен даже на предположения, которые чего‑либо стои‑ли бы.
– У Осмара влиятельные друзья, – возобновила разговор Веспасия со строгим лицом, означавшим неодобрение. – Они могут оказать давление.
Байэм с легким удивлением посмотрел на нее.
– Разве это не естественно, леди Камминг‑Гульд? Каждый попавший в подобную ситуацию стал бы искать помощи.
– Не уверена. – В серебристо‑серых глазах Веспасии мелькнула улыбка. – Не припомню никого, кто оказался бы в подобном положении. Мне кажется, это тот случай, когда неприлично просить помощи у друзей и нечестно бросать тень на порядочность тех, кто стоит на страже закона. У них, кстати, и без того много проблем.
– Новый взгляд, – задумчиво промолвил Байэм, без иронии, но и без одобрения.
Валериус с живым интересом посмотрел на Веспасию. Видимо, он отметил особую роль леди Камминг‑Гульд, достаточно серьезную и достойную восхищения.
Карсуэлл был в нерешительности. Он глянул на Байэма, затем на Веспасию, но промолчал.
– Я надеюсь – ради всех нас, – что ваше мнение разделят многие, – подчеркнуто сказала Шарлотта, глядя на Веспасию. – Если полицию и дальше будут порочить в глазах общества, доверие к ней будет подорвано, и это губительно отзовется на эффективности ее действий, да и само ее существование будет под угрозой.
– Мне кажется, ваши опасения безосновательны, миссис Питт, – сказал Карсуэлл сдавленным голосом. – Прошу вас, не беспокойтесь.
После этого разговор принял общий характер. Подали сладкое, затем мороженое. На десерт также были фрукты: ананасы, черешни, абрикосы, дыни. Вскоре дамы, извинившись, удалились в гостиную, чтобы обменяться впечатлениями и новостями. Мужчины же остались за столом, где за стаканом портвейна и хорошей сигарой вели беседы на темы, слишком скучные и философские для прекрасного пола.
Когда же к джентльменам вновь присоединились дамы, Шарлотта оказалась рядом с Валериусом и снова слушала его. Шел общий разговор о ростовщичестве. Присутствовал здесь и Карсуэлл. Шарлотта надеялась, что эта тема как‑то затронет его эмоционально, а ей даст возможность еще что‑то подметить в нем, но судья очень скоро ушел. Разговор незаметно перешел на состояние мировых финансов.
– Ростовщичество все еще процветает, – с жаром утверждал Валериус, удерживая внимание Шарлотты, хотя ее едва ли интересовала эта тема. – Мощная промышленная держава делает вклады в небольшую отсталую страну, являющуюся частью империи, – например, в Африке. – Он наклонился к ней, лицо его было сурово от охвативших его чувств. – Народ этой страны начинает процветать, поскольку у многих появилась работа. Они могут теперь продавать плоды своего труда и взамен покупать не только самое необходимое, но и предметы роскоши. Вскоре у них появляется вкус к такой жизни, а с ним и зависимость. Она может существовать в виде потребности в сырье или в машинах и оборудовании для новых отраслей промышленности.
Шарлотта не видела связи между презренной деятельностью ростовщика и тем, о чем говорил Валериус. Он, должно быть, понял это по ее лицу и с еще большей горячностью продолжал, повысив голос, словно требовал ее полного внимания:
– Метрополия расширяет свою деятельность в стране, обещает выгодную торговлю. Зависимая маленькая страна соглашается. Уровень жизни резко поднимается. Невиданная доселе роскошь становится доступной многим.
– А разве это плохо? – Шарлотта искренне пыталась понять суть вопроса, и гнев Валериуса озадачивал ее.
– Страна становится зависимой от промышленности и тех, кто ею управляет. – Увлеченный, Питер совершенно забыл, где находится. Прошедшая мимо Оделия задела его локтем и шуршащими юбками, но он не заметил; она извинилась, Валериус не слышал. Он совсем близко придвинулся к Шарлотте. – Неожиданно резко меняются цены. За свои товары маленькая страна получает несравнимо меньше, но сырье ей продают по высокой цене. Проценты за ссуду возрастают. Маленькую страну ждут трудности. Уменьшается прибыль, а расходы на поддержание производства слишком обременительны. И тогда ничего не остается, как обращаться к ростовщическому капиталу.
Очевидно, по лицу Шарлотты он понял, что она не знает, что это такое.
– Проценты намного повышаются, и, кроме того, кредитор требует не менее одной трети доли того дела, на которое он дает ссуду, то есть постоянного своего участия в деле, – поспешил объяснить Валериус; лицо его побледнело, голос стал еще более резким.
– Это чудовищно! – не выдержала Шарлотта. – Так поступают… ростовщики!
Горькая усмешка скривила губы Валериуса.
– Совершенно верно, – горячо согласился он. – Но только теперь уже это не отношения между двумя людьми, должником и кредитором, а между какой‑то отраслью промышленности и страной. Наживаются отдельные личности, а страдают десятки тысяч.
Шарлотта хотела было спросить, почему такое становится возможным, но поняла: Валериус, в сущности, уже ответил ей на ее вопрос. Она сидела молча, раздумывая над услышанным. Питер тоже молчал, внимательно следя за ее лицом. Он понимал, что больше ничего не надо говорить.

Пока Шарлотта внимательно слушала Валериуса, Драммонд отошел и остановился у зашторенных окон вблизи распахнутой на террасу двери. Оживленные разговоры гостей, обмен свежими новостями и сплетнями были тягостны ему, одолеваемому нерадостными раздумьями. Зародившиеся сомнения пугали: он сомневался в себе, в своих действиях в прошлом, в мотивах поступков, которые совершал сейчас, и даже в собственной порядочности. Тень страха перед будущим закралась в душу.
В гостиной ярко светили хрустальные люстры, позванивая от залетавшего из сада ветерка, ровно горели газовые бра на стенах. В море света сверкали драгоценности дам, его блики играли на полированных поверхностях столов, серебре и хрустале графинов. Гомон голосов прерывался смехом, звоном бокалов. Это был веселый и ничем не омраченный праздник для тех, кто сюда пришел.
Драммонду же хотелось остаться одному, укрыться в спасительной тени вечернего сада, где никто не разгадает его мыслей, не увидит его лица, а даже если и увидит, не запомнит ни его, ни слов, которыми они случайно обмолвятся в темноте.
Но он продолжал стоять в гостиной, не решив, что делать дальше, вернее – как незаметно исчезнуть, пока никто его не хватился. С ним случилось то, чего он менее всего ожидал. Он был потрясен новым для него сознанием собственной вины и утратил веру в правоту своих суждений. Разумеется, он совершал ошибки, но он знал их причину, и это не разрушало его веру в себя.
Сейчас же все иначе. Зачем он стал членом «Узкого круга»? Драммонд видел перед собой лицо Питта, словно они расстались минуту назад. Инспектор стоял перед ним усталый, с глубокими складками печали у рта и взглядом раненого зверя. Драммонд понял, что Питта мучает нечто большее, чем неудачи в работе, и все же он не ожидал того, что последовало.
Инспектор не только доложил ему о случаях коррупции в полиции. Он назвал имена офицеров, являющихся членами «Узкого круга», и открыл ему горькую правду о том, как они по указанию «Круга», в ущерб своим служебным обязанностям, оказывали помощь членам братства. Более того, Питт спокойно, не теряясь, задал Драммонду вопрос: как он сам связан с «Кругом» и сознает ли, что стал заложником тайной воли братства, а в случае неповиновения и его жертвой? Он был вежлив, учтив, но его слова породили такую бездну вопросов, что Драммонду теперь от них не уйти. Очевидно, Питт на это и рассчитывал.
Он мог честно заверить своего подчиненного, что до сего времени, принимая решения, никогда еще не руководствовался указаниями «Круга». Но всегда ли так будет? Разве сейчас кое‑что не переменилось? Ему пришлось откликнуться на просьбу Байэма, потому что он – член братства. Он вмешался в расследование в Кларкенуэлле и передал дело об убийстве ростовщика Питту, и все это – по приказу братства. Что еще он делал, не подозревая, что выполняет волю «Круга»? Драммонд попытался вспомнить, но не смог.
И впредь, видимо, придется что‑то сделать, когда окажется, что Байэм виновен – если не в смерти Уимса, то в соучастии, укрывательстве того, кто сделал это, или в сокрытии улик. Что предпримет против него братство, если он, Драммонд, ослушается? Он с дрожью вспомнил процедуру посвящения, которая показалась ему тогда впечатляющей и в то же время довольно абсурдной. Но теперь, оглядываясь назад, полицейский вспомнил, что в ней содержались угрозы тем, кто предаст брата или раскроет тайну своей группы. Она казалась тогда клятвой подростков, ищущих романтики во время долгих каникул, когда некуда девать время и хочется дать волю воображению.
Теперь благодаря рассказам Питта он знает, что в «Узком круге» существуют жестокие дисциплинарные меры против провинившихся и наказание следует незамедлительно, а последствия его бывают крайне неприятны. Случится ли такое с ним тоже? Конечно, случится. Почему же нет, если он нарушит клятву?
Но еще более неприятным для него станет, если ему велят наказывать других. Выполнит ли он такой приказ?
Нет!
Мимо него прошла Регина Карсуэлл. Замедлив шаги, она словно хотела остановиться, но, увидев его лицо, поспешила дальше. Тактичная женщина, поду‑мал Драммонд.
Почему он уверен, что ему удастся не выполнить приказ о наказании кого‑либо из братьев, если он получит таковой? Для себя Драммонд уже решил, каков будет его ответ. Человек свободен поступать по совести. Никакое братство или другая организация, какие бы благородные цели они ни преследовали, не могут навязать человеку свое понимание того, что хорошо, а что плохо.
В клятве ничего этого нет. Теперь, когда Драммонду все предстало в истинном свете, он понял, где совершил ошибку, определившую все остальное. Он принес клятву верности отдельным личностям, а не идее, чему‑то неизвестному, что может оказаться не похожим на то, во что он верил. Этим он лишил себя возможности что‑либо изменить. Именно на это указал ему Питт.
Драммонд вдруг увидел Байэма и лорда Энстиса. Они о чем‑то беседовали. Грузный Энстис, расслабившись, стоял с бокалом в руке. Легкий и изящный Байэм рядом с ним был полной его противоположностью. Драммонд не мог не заметить напряженности в его позе, повороте головы, даже в руке, слишком крепко сжимавшей бокал.
Драммонд не мог слышать то, о чем они говорили, но, глядя на их лица, мог, пожалуй, догадаться о дружеском характере их беседы. Лицо Энстиса было оживленным, в глазах убежденность. Он, улыбаясь, положил руку Байэму на плечо. Тот рассмеялся, и тревога и тени усталости исчезли с его лица. Драммонд увидел Байэма таким, каким тот, должно быть, был лет двадцать назад – до того, как в него влюбилась Лора Энстис, а потом так трагически погибла. Он и Энстис были друзьями, преданными друг другу, дорожащими своей дружбой, полной доверия и товарищества, какая связывает братьев. У них были общие интересы, надежды и радости, пока смерть Лоры, хрупкой и неуравновешенной жены Энстиса, не омрачила эту дружбу болью и виной.
Энстис поднял бокал и, разглядывая вино на свет, что‑то сказал. Байэм ответил, и оба рассмеялись.
Но вот сэр Фредерик обернулся, и выражение его лица изменилось, став почти жестким. Он снова что‑то сказал Байэму.
На какой‑то миг время остановилось. Оба стояли неподвижно, глядя друг на друга. Отблески света играли на бокалах в их поднятых руках. Затем страдание и усталость вновь омрачили лицо Байэма. Он поставил нетронутый бокал на край буфета, что‑то ответил Энстису и покинул его.
Густая краска гнева залила лицо Фредерика, он хотел было что‑то сказать вслед, но передумал. Его лицо долго хранило следы с трудом подавляемого гнева.
Байэм шел прямо на Драммонда, что позволило тому хорошо разглядеть его. Он не казался человеком, который только что бурно поспорил с кем‑то; скорее, напоминал того, кто после короткой передышки снова покорно взвалил на свои плечи привычную тяжелую ношу, и, видимо, уже не в первый раз. Он не казался побежденным – просто безмерно усталым.
Драммонд следил за ним со смешанным чувством сострадания и боли. Он никогда не узнает, о чем говорили между собой друзья, но догадываться об этом мог. Ему было жаль Байэма. Шолто попал в ужасное положение, и не по своей вине. Он ошибся в оценке женского характера, что могло случиться с каждым, особенно в юном возрасте. По его понятиям, Байэм поступил честно, но это привело к трагедии, которую он никак не мог предвидеть. С тех пор он несет бремя своей вины.
Теперь же ему грозило возможное обвинение в убийстве. Если Питт не найдет убийцу, Байэма может ждать виселица. Обратится ли он в братство за помощью? Разумеется, он сделает это, и, возможно, задолго до суда. Что ответит ему Драммонд? О чем попросит его Байэм? Сейчас его просьба – не более чем вполне честный рассказ о беде, но и опасность пока лишь призрачна. Когда же она станет реальной и будет вопросом нескольких дней или даже часов, а угроза суда и заточения в Ньюгейте нависнет над ним черной тенью, не попросит ли он о чем‑то, что уже выйдет за пределы понятий о честности?
Оказывают ли ему помощь другие братья из «Узкого круга»? На этот вопрос после разговора с Питтом Драммонд старался не искать ответа. Как далеко готов зайти «Круг» в подобных случаях? Моральные ценности, верность друг другу – об этом Драммонд не раз уже слышал. Но никто не задавался вопросом, что является определяющим, когда соблюдение этих двух заповедей вместе не представляется возможным. Не думал об этом и сам Драммонд. Теперь же пугающая и жестокая мысль пришла ему в голову – что личная лояльность превыше всего.
Как же он поступит теперь?
Ответ может быть один. Он изменит интересам «Узкого круга».
Драммонд сделал глубокий вдох. Теперь, когда он задал себе этот вопрос и сам же ответил на него, ему стало легче.
Лакей, человек менее деликатный, чем миссис Карсуэлл, прервал его раздумья, предложив бокал с вином. Драммонд с натянутой улыбкой вежливо отказался. В другом конце гостиной Элинор Байэм о чем‑то говорила с лордом Энстисом. Она казалась сдержанной и официальной. Драммонда не могло не интересовать, как она относится к Энстису. Нравится ли ей близкий друг ее мужа? Не испытывает ли она ревности к прошлому Байэма, где ей не было места? Возможно, у нее есть чувство обиды и неприязни к человеку, чья жена причинила ей и мужу столько страданий, а его постоянное присутствие в их жизни неизменно напоминало ей о вине мужа? Зная так мало об Элинор, Драммонд терялся в догадках.
Его последней и единственной виной во всей этой истории было его чувство к Элинор. Оно оказалось сильнее, чем он мог предполагать – да и хотеть тоже, – и теперь стало его тайной, чем‑то очень личным. Какая‑то часть Драммонда хотела помочь Байэму ради Элинор; другая же, худшая, темная его половина жаждала поражения Байэма, падения его в глазах жены, полного исчезновения из ее жизни, что сделало бы Элинор свободной, способной снова полюбить.
Любовь. Он избегал произносить это слово даже перед самим собой.
Повернувшись, Драммонд вышел на террасу. Он хотел не только одиночества, но и уединения, чтобы никто его не видел. Его лицо может предательски выдать его мысли, да и общаться с кем‑либо он сейчас не смог бы.
Драммонд не знал, сколько минут он стоял, наслаждаясь вечерним покоем темного сада, отблесками света из окон на листве, цепочкой уличных фонарей, казавшихся подвешенными в воздухе лунами, шелестом листьев, шептавшихся с набегавшим с пролива легким ветерком.
Однако чей‑то голос нарушил тишину. Робкий, извиняющийся и полный тревоги.
– Мистер Драммонд…
Он узнал голос Элинор Байэм. Неужели она услышала его мысли? Ему стало стыдно.
Он повернулся ей навстречу, стараясь не выдать своего волнения.
– Да, леди Байэм.
– Я… я… простите меня, я, кажется, помешала вам. Ведь вам хотелось побыть одному… – сбивчиво извинилась она. Ей трудно было говорить.
– Просто вышел подышать вечерним воздухом, – соврал он, чтобы помочь ей преодолеть смущение.
– Вы так добры. – В ее низком голосе были сосредоточенность и доверие, и Драммонд почувствовал острую, но сладкую боль в сердце. – Нет, вы не должны быть столь вежливы и терпеливы со мной, – горячо продолжала она, торопясь предупредить его возражения. – Пришло время мне сказать вам правду, даже если это будет для меня испытанием…
Драммонд попытался прервать ее, но Элинор решительно остановила его:
– Послушайте меня. Произошло нечто такое, что страшно обеспокоило меня. Мне будет даже трудно объяснить вам…
Драммонд снова попытался остановить ее и в невольном порыве сострадания хотел было дотронуться до нее, успокоить, но вовремя одумался, испугавшись, что потом не простит себе такой несдержанности, и снова промолчал.
Это дало возможность Элинор продолжить свой сбивчивый рассказ:
– Вчера вечером у нас был сэр Джон Сифорт, давний друг и коллега Шолто. Я всегда видела лишь его приход. Он выглядел разгневанным, однако сдерживал себя, видимо, надеялся, что Шолто сейчас же все ему объяснит…
Элинор умолкла, словно не знала, что сказать дальше. Драммонд с волнением чувствовал ее близость, слышал запах ее духов, шорох ее платья и ее прерывистое дыхание.
– Вы видели, как он приехал? – зачем‑то переспросил он.
– Да. Шолто был наверху. Мы с сэром Джоном давно знакомы, поэтому я сразу же пригласила его в гостиную и послала лакея за Шолто. Мы с сэром Джоном обменялись лишь несколькими словами. Он явно не выражал желания беседовать со мной, я это сразу почувствовала. Как только лакей доложил, что Шолто примет сэра Джона в библиотеке, он немедленно покинул меня и ушел туда.
– Лорд Байэм сказал вам, зачем приезжал сэр Джон?
– Нет, он не захотел даже говорить со мной об этом. Я знаю, что их разговор был не из приятных. Минут через двадцать, когда я пересекала холл, я слышала их громкие голоса, доносившиеся из библиотеки. Я уловила лишь отдельные слова, но тон их был ужасным. Испугавшись, что кто‑то из них может открыть дверь и увидеть меня, я поспешила уйти. Это была яростная ссора; звучали такие слова, как «обман» и «предательство». Их произнес сэр Джон… – Голос Элинор дрожал; она сделала громкий вдох, прежде чем продолжить. – Я не слышала, что ответил Шолто, но по рассерженному тону сэра Джона поняла, что ответ его не успокоил.
– Вы сказали, что он коллега вашего мужа? – спросил Драммонд, лишь бы что‑то сказать и развеять ее страхи; впрочем, из этого ничего не получилось. Должно быть, помочь могла лишь правда. Но чем больше он узнавал из ее рассказа, тем меньше оставалось у него возможности успокоить Элинор. – Он работает в Казначействе?
– Нет, он член парламента и отвечает за торговлю и финансы.
– Вам удалось услышать еще что‑нибудь?
– Нет. Когда я снова спускалась по лестнице в холл, сэр Джон уже уходил. Я не хотела встречаться с ним, зная, как он рассержен, и понимая, что они с Шолто окончательно рассорились. Поэтому я переждала на лестнице, когда он уйдет. Я видела их прощание. Они оба были предельно официальны и едва сдерживали себя. Если бы не присутствие лакея, я думаю, они не стали бы притворяться.
– Вы не спросили лорда Байэма о причине ссоры?
– Нет, по крайней мере, не сразу. Он был слишком разозлен и… – Элинор понизила голос почти до шепота. – Я боялась того, что он мне ответит.
Драммонд забыл об осторожности. Он взял ее за руку и почувствовал, как ее пальцы крепко сжали его ладонь. Она ухватилась за него как за якорь спасения, боясь, что утонет в пучине охватившего ее отчаяния.
– Что же он вам ответил? – настаивал Драммонд, крепко сжимая ее ладонь.
– Политические разногласия, сказал он. По финансовым вопросам, – ответила Элинор с отчаянием в голосе.
– И вы этому не верите, не так ли?
– Нет… я… мистер Драммонд, я боюсь, что случилось самое ужасное. То, чего так страшился Шолто, уже произошло. Я чувствую себя так, словно предаю его, когда думаю об этом, но я ничего не могу поделать, это где‑то во мне глубоко, и я не могу этого отрицать. Я боюсь, что сэр Джон знает правду о смерти Лоры Энстис и о том, какую роль в этом отводят Шолто, хотя тот абсолютно невиновен… И еще он знает, что Уимс шантажировал Шолто.
Она перевела дух и попыталась взять себя в руки и успокоиться, прежде чем продолжить.
– Я считаю, что сэр Джон ошибается, что он несправедлив к Шолто. Мне кажется, он убежден, что именно мой муж убил ростовщика. Это все, что я могу предполагать относительно причины его гнева и почему Шолто не смог защититься. Ведь он не перестает считать себя виновным в смерти Лоры, хотя знал о ее неуравновешенности, о ее комплексе… самоуничтожения…
Элинор умоляюще подняла глаза на Драммонда.
– Шолто не представлял, что кто‑то мог так любить, и менее всего думал, что Лора способна покончить с собой из‑за неразделенной любви… Ведь это… так ненормально, вам не кажется? Когда так мало знаешь человека… даже не был близок с ним… хотя бы в какой‑то малой степени…
– Я полагаю, Лора была нормальным человеком, – медленно произнося слова, возразил Драммонд. – Вполне возможно, что это явилось проявлением некоторой… – Тут он умолк, испугавшись, что не подберет верное слово. Оно не должно быть жестоким осуждением и не должно отрицать подлинность чувства, столь знакомого ему и заставляющего страдать. – Слабости, – наконец отважился он. – Жизнь порой щедро дарит нам чувство любви, которое пугает нас и кажется непосильным. Смелые без страха принимают его… Возможно, этого не дано было знать Лоре Энстис.
– Бедняжка, – прошептала Элинор. – Как хорошо вы сказали, словно сами знали… – Она судорожно сглотнула слюну и отвернулась. – Мне жаль, что я нарушила ваше уединение. Спасибо вам за все. – Она освободила руку. – Вы были так терпеливы, мистер Драммонд. Мне теперь намного легче; я рада, что рассказала вам все.
– Я готов помочь всем, чем только могу, обещаю вам, – тихо промолвил он. – У нас есть несколько подозреваемых, чьи мотивы куда серьезней мотивов лорда Байэма. Они до сих пор не могут предъявить свое алиби на час убийства.
– Вы уверены? – в ее голосе прозвучали нотки на‑дежды.
– О да. Есть все основания надеяться на лучшее.
– Благодарю вас. – Шурша юбками из тяжелой тафты, Элинор вернулась в полную света и смеха гостиную.

Проводив последних гостей, Шарлотта, Эмили и Джек наконец остались одни. Газовые светильники были прикручены, посуда в столовой собрана и дожидалась, когда слуги унесут ее.
Эмили повернулась к мужу. Ее интересовало дело, из‑за которого пришла Шарлотта, однако еще больше интересовали дела ее мужа, ради чего и был устроен этот ужин.
– Вечер удался, не так ли? – спросила она нетерпеливо. – Ты долго пробыл с лордом Энстисом в кабинете. Он о чем‑то расспрашивал тебя?
Широкая улыбка на лице Джека сняла все следы усталости после напряженного вечера.
– Да, – вздохнул он с глубоким удовлетворением. – Лорд Энстис рассказал много интересного и нового для меня. Он удивительный человек… – Джек хотел найти слово, которое точнее характеризовало бы его собеседника, и, кажется, нашел: – Это магнетическая личность. Человек огромной эрудиции и, кроме того, необычайно энергичен и остроумен. Мне кажется, он пользуется гораздо большим влиянием, чем я предполагал.
– Как думаешь, ты понравился ему? – Эмили настаивала на всех подробностях беседы, пытаясь выудить самое главное. – Что он сказал тебе? Джек, не испытывай наше терпение.
Улыбка Рэдли стала еще шире.
– Он предложил мне стать членом избранного общества, которое делает много хорошего, часто даже анонимно. Они создают благотворительные фонды, борются с преступностью в ее наихудшем проявлении…
– Прекрасно! – радостно подхватила Эмили. – Ты согласился?
– Нет! – непроизвольно вырвалось у Шарлотты. Джек и Эмили с недоумением повернулись к ней. – Нет, – повторила она более спокойно. – Ты должен прежде хорошенько разузнать, что это за общество, прежде чем вступать в него.
– Шарлотта! Но это общество добрых дел, – резонно заметила Эмили. – Что в этом плохого? – Она повернулась и вопросительно посмотрела на мужа. – Разве не так?
– Конечно так, дорогая, – заверил ее Джек. – И, как считает лорд Энстис, это будет значительным шагом, с помощью которого я получу поддержку тех, кто пользуется подлинным влиянием в политике и в обществе.
Шарлотта хотела было возразить, но о чем она могла им сказать? Об опасениях Питта относительно Драммонда, о случаях коррупции в полиции, в чем он уже убедился, и о его тревоге, что он знает не все, а коррупция уже пустила глубокие корни?
– А что от тебя потребуют взамен? – вместо этого спросила она. – Твою лояльность, независимость как личности, а потом, возможно, и твою совесть?
– Ничего подобного, – удивился Джек; кажется, это заявление Шарлотты его даже развлекло. – Ведь это благотворительное общество!
– При этом тайное? – упорствовала в своем недоверии Шарлотта.
– Не тайное, Шарлотта, – поправил ее Джек. – Просто закрытого типа. Именно такой и должна быть благотворительность – скромной, закрытой и не стремящейся к популярности, не так ли?
– Согласна. – Но ей не хотелось соглашаться с этим, и не только потому, что то, что он сказал, было неправдой, а еще и из‑за того, что опасения ее возросли. – Послушай, Джек, там могут быть и другие обязательства. Томас как раз сейчас имеет дело с одной такой организацией…
Эмили скептически покосилась на нее.
– Ты же говорила, что он расследует убийство ростовщика?
– Да, и в ходе расследования он столкнулся с неким обществом… – Шарлотта умерила свой пыл и сбилась. Она не была готова сообщать им о фактах продажности в полиции. Пока это лишь подозрения, к тому же тема была болезненной для нее. Так или иначе, это не могло коснуться Питта. Лучше, если Джек и Эмили не будут об этом знать.
– В Лондоне полно всяких обществ, – тихо сказал Рэдли, поняв, что ее опасения искренни. – Но речь идет об очень почетном обществе, поверь мне.
– Как оно называется?
– Не знаю, Энстис мне не сказал.
– Будь осторожен.
– Обещаю. Даю слово чести. – Он поднялся. – Эмили следует лечь в постель, да и тебе тоже. Ты по‑едешь домой или останешься у нас? Милости просим, мы всегда рады.
– Спасибо, но я поеду домой. Хочу проводить Томаса утром на работу.
Джек улыбнулся и взял Эмили под руку.
– В таком случае доброй ночи, дорогая.

За завтраком Питт внимательно выслушал рассказ Шарлотты о вечере в доме Эмили. В основном это были впечатления о беседах, рассказы о том, что думала Шарлотта и чего опасалась. Сообщила она мужу также о своем убеждении, что Мика Драммонд влюблен в Элинор Байэм и, кажется, это принесет ему немало страданий. О предложении Энстиса Джеку войти в тайное общество Шарлотта решила не говорить. Она не хотела пока обременять мужа еще одной заботой.
Питт слушал молча, но Шарлотта понимала его молчание. Прощаясь, Томас нежно поцеловал ее и ушел. Сев на омнибус, он долго добирался по пыльным, залитым жарким солнцем улицам в Скотленд‑Ярд, чтобы возобновить свою работу над делом Латимера. Оттуда инспектор отправился в трущобы Лондона на поиски нужной ему информации. Он бродил из одного квартала в другой, по грязным переулкам и тупикам, пугая крыс, прислушиваясь к их испуганному писку и дробному топотку. Кругом высились горы мусора, из сточных канав доносилось зловоние. Питт безуспешно отмахивался от назойливых мух, которых здесь было видимо‑невидимо. В итоге этого путешествия он опустошил все свои карманы, раздавая медные гроши малолетним попрошайкам.
Наконец в маленькой, переполненной до отказа пивнушке «Ухмылка крысы» он оказался за одним столом с невзрачным субъектом с искривленной рукой, которую тот сломал еще в детстве, когда работал помощником трубочиста и провалился в трубу, а во второй раз – когда решил украсть кусок свинца с церковной крыши. Теперь он зарабатывал на жизнь информацией.
– Джои, – окликнул его Питт, оторвав его взгляд от толстяка с огромным брюхом, нависшим над поясом грязных мешковатых брюк, – тот держал в каждой руке по кружке с пивом.
Джои неохотно повернулся к инспектору.
– Дык, миста Питт. Чивой‑то вас занесло сюды? – Голос бродяги стал заунывно‑плаксивым, и он покорно приготовился выслушать привычную нотацию инспектора.
– Что ты знаешь о старшем инспекторе Латимере?
– Ну… Он не то шобы плохой, просто знаить, ково можныть поприжать. Разумеете?
– Нет, – ответил Питт, чувствуя себя препогано. – Объясни поточнее, и получишь полгинеи.
– Полхинеи! – Лицо Джои прояснилось.
– Только говори правду, слышишь? Меня не интересует, что ты думаешь. Ты не знаешь, что мне нужно, и поэтому не выдумывай. Если я узнаю, что ты мне солгал, я вернусь, и тогда тебе не поздоровится, уж будь уверен.
Джои издал вопль отчаяния.
– Замолчи! – резко одернул его Томас. – Ты хочешь, чтобы все на нас глазели?
– И суровы ж вы, как нихто…
– Да, это так, – согласился Питт. – А теперь рассказывай.
Джои медленно и неохотно продолжил свой рассказ о том, что более всего страшился услышать Питт. Латимер действительно освобождал кое‑кого из свидетелей от явки в суд без всяких на то причин. Джои не знал точно, делал ли он это за взятки, но думал, что без этого не обходилось. Иначе как это объяснить? Отчего люди из страха идут на такое? Но офицеру полиции в ранге Латимера чего было бояться? У него власть, неприкосновенность и полная безопасность.
– Ну, спасибо, – поблагодарил его Питт, чувствуя, как тяжко и тревожно стало на душе. Он отдал Джои обещанные полгинеи и покинул пивную. Завтра он отправится в участок в Кларкенуэлле, чтобы повстречаться с сержантом Иннесом.
Разумеется, осталось еще несколько человек из списка должников Уимса, и, возможно, Иннес раздобудет что‑либо против одного из них. Слабая надежда еще теплилась, но Питт почти не верил в это. Да, по сути, и не хотелось, чтобы какой‑нибудь бедолага в порыве отчаяния прикончил ростовщика.

– Ничего, – мрачно приветствовал его Иннес. Усталое лицо сержанта не обнадеживало.
– Не удалось что‑либо разузнать о личной жизни Уимса? – безразлично справился Питт. – Были же у него друзья? И не единой женщины?
– Ничего, – коротко ответил сержант. Вид у него был расстроенный и виноватый.
– Как же так? – все же потребовал объяснения Питт.
Они находились в крохотной комнатушке, где Иннес хранил все документы по делу Уимса. Пристроившись на подоконнике, он уступил единственный стул Питту, старшему по чину и его гостю. Сержанту сиделось неудобно на узком подоконнике, и вид у него был соответствующий.
– Я знаю, как мистер Латимер добывает лишние деньги, сэр. Он не был должником Уимса… – наконец начал он доклад.
Томаса, пожалуй, обрадовала бы эта новость, если бы не вид сержанта, не суливший ничего хорошего. Что бы это ни было, но ясно, что это не лучше, чем лапы ростовщика, догадался Питт.
– Так что же это? – нетерпеливо и резче, чем ему хотелось, спросил он.
Иннес не обиделся, он понимал инспектора.
– Ставки, сэр. Очень удачная игра по высоким ставкам, как оказывается.
– Откуда ты это знаешь?
– Узнал, и совершенно случайно, сэр. Поговорил с одним местным игроком, вот и узнал, что мистер Латимер тоже играет и делает крупные ставки. И всегда выигрывает, вот что интересно. Он знает своих кулачных бойцов. – Лицо Иннеса скривилось в горестной гримасе. Помимо того, что кулачные бои были жестоким зрелищем, их запрещал закон, об этом знали как сержант, так и Питт. Не мог не знать этого и старший инспектор Скотленд‑Ярда Латимер.
– Понятно, – медленно промолвил Питт. Он не собирался спрашивать Иннеса, уверен ли тот в своих словах и нет ли здесь какой‑либо ошибки. Он знал, что Иннес не стал бы докладывать такое, если бы не был уверен.
Сержант выжидающе смотрел на него. Никому из них не надо было объяснять, что  эта новость сулит им. Латимер будет погублен, если его корыстная поддерж‑ка запрещенных видов спорта станет известна. Не поэтому ли Уимс мог шантажировать его? Этим объ‑ясняется также и то, почему его имя попало в список ростовщика. Вполне серьезный мотив для убийства.
– Что мы будем делать, мистер Питт? – тихо пре‑рвал его мысли Иннес. – Вы хотите, чтобы я доложил об этом мистеру Драммонду?
Это было благородно с его стороны, в некотором роде жертва, и Томас в душе оценил это.
– Нет, – сказал он с грустной улыбкой. – Спасибо, сержант. Пожалуй, я сам поеду к нему.

Глава 9

Когда Шарлотта сообщила мужу, что хочет побывать на музыкальном вечере, который устраивала Эмили в конце недели, Питт не стал возражать. Они даже не обсуждали это, потому что рано утром Томас отправился в Кларкенуэлл. Им с Иннесом предстояло покончить наконец со списком мелких должников ростовщика. Сержант постепенно просеял почти всех, кто в нем числился; осталось около десятка человек, с которыми не все еще было ясно. Среди них мог оказаться тот, кто все же побывал на Сайрус‑стрит в этот поздний час, был впущен в дом и воспользовался аркебузой. Но ни Питт, ни Иннес в это не верили. Уимс мог презирать своих должников, но он знал, что такое человеческое горе и отчаяние, и прекрасно понимал, на что может решиться отчаявшийся человек и как он опасен.
Сегодня инспектор и сержант решили еще раз допросить посыльного Миллера, хотя мало верили в удачу, а потом заняться и служанкой – на тот случай, что, возможно, они упустили некоторые детали при первых допросах и не углядели какой‑нибудь, хотя бы слабый, след. Но они оба продолжали упорно верить, что убийцу надо искать во втором списке Уимса. Это мог быть Байэм, хотя Иннес вслух ни разу не сказал этого, потому что по‑прежнему ничего о нем не знал. Это подозрение тяжелым камнем лежало на совести Питта и постоянно напоминало ему о себе.

Шарлотта поцеловала мужа и, как только он ушел, быстро принялась за неотложные домашние дела, чтобы к вечеру все сделать и с чистой совестью уехать к Эмили.
В шесть вечера она уже сидела как положено, очень прямо, в гостиной Эмили, в своем розовом нарядном платье, в окружении еще не менее тридцати любителей музыки, тоже застывших в таких позах, глядя на рояль и старательного молодого пианиста, исполнявшего что‑то из Листа, мрачно‑прекрасное и печальное. Музыка настолько обворожила ее, что она забыла поглядывать по сторонам – на судью Карсуэлла, его жену и одну из дочерей, а за ними на Фитцгерберта и Оделию Морден или хотя бы на Фанни Хиллард, присутствие которой удивило ее. Потом она сообразила, что Фанни играет некую политическую роль в планах Эмили по ослаблению позиций Фитцгерберта в предвыборной гонке.
Однако во время антракта Шарлотта все же вспомнила и о главной причине, которая привела ее сюда, и, на время забыв о музыке, принялась наблюдать. Первое, что она заметила, – это находившуюся здесь без сестер одну из девиц Карсуэлл. Она не знала ни ее имени, ни возраста, но на вид ей было около восемнадцати. Девушка была миловидна, как почти все в ее возрасте, с хорошим цветом лица и пепельными волосами, с добрым, но вполне обычным лицом. Тот, кто знал ее, мог бы, возможно, рассказать немало и о ее характере, интересах, чувстве юмора, мечтах и о многом другом, что делает человека индивидуальностью.
Девушка стояла несколько поодаль от матери, удачно избежав ее надзора, и беседовала с молодым человеком, которого Шарлотта видела впервые, но которого мисс Карсуэлл, видимо, хорошо знала. Лицо девушки было оживленно и полно живого интереса, и это выгодно отличало ее от тех, кто предпочитал производить впечатление жеманностью. Юноша был так же увлечен разговором.
Шарлотта не могла не улыбнуться и порадоваться за них. При благоприятном стечении обстоятельств это могло бы привести к осуществлению надежд и устремлений девушки. Хорошо, если это сопровождается подлинным увлечением, что, судя по лицам этой пары, в данном случае было вполне возможно. Как благоразумно со стороны Регины Карсуэлл, что она не спешит в данном случае со своей материнской опекой.
Поскольку Карсуэллы, по мнению Шарлотты, были единственными возможными подозреваемыми, она решила поговорить хотя бы с одним членом этой семьи. Беседа всегда дает больше, чем простое наблюдение. Поэтому Шарлотта поднялась со стула и, лавируя между отдельными группками гостей, обменивающихся с умеренным энтузиазмом мнениями об игре пианиста, наконец отыскала леди Регину.
– Добрый вечер, миссис Карсуэлл, – приветствовала она ее с улыбкой. – Как приятно снова видеть вас. Как поживаете?
– Благодарю, прекрасно. А вы, миссис Питт? – вежливо ответила Регина.
– О, великолепно, спасибо. Какое замечательное лето в этом году. Не помню, когда еще так долго стояла хорошая погода. Наверное, такое было и раньше; вот только зима заставляет нас забывать об этом.
– Да, пожалуй, – согласилась Регина и хотела было продолжить светский разговор в том же роде, как вдруг полная величественная дама с увесистым ожерельем на пышной груди стремительно прошла мимо, осторожно подобрав юбки, чтобы не коснуться миссис Карсуэлл. Со странной натянутой улыбкой она окинула ее взглядом и, отвернувшись, быстро схватила за руку свою спутницу.
– Бедняжка! – воскликнула она тем театральным шепотом, который рассчитан на то, чтобы его услышали все окружающие.
– Бедняжка? – недоуменно переспросила ее спутница. – Почему? Она нездорова? Я слышала, у нее три дочери и она отлично справляется со своими обязанностями матери.
– Я это знаю, – нетерпеливо отмахнулась от темы о здоровье дама в ожерелье. – Бедняжка, – повторила она еще раз, уже свистящим шепотом. – Как ей, должно быть, трудно, особенно теперь, когда все знают…
– Что знают? – Ее спутницу в модном, но отвратительного зеленого цвета платье начала уже раздражать эта неприятная таинственность. – Я, например, ничего не знаю.
– О, вы еще услышите, – успокоила ее первая дама. – Не сомневайтесь. Это, конечно, не мое дело…
Регина с удивлением и смущением прислушивалась к странному разговору, щеки ее начали гореть.
Шарлотта не знала, сделать ли ей вид, что она ничего не слышала, хотя трудно было притвориться, ибо они с миссис Карсуэлл не могли не слышать это перешептывание, или же сказать что‑нибудь остроумное и выйти из неловкого положения. Она вглядывалась в лицо Регины, гадая, что лучше сделать, но лишь увидела, как растеряна бедная миссис Карсуэлл. Возможно, это связано с этим глупым процессом над Осмаром? Шарлотте показалось, что именно в этом вся причина.
– Мне кажется, мистер Горацио Осмар у всех на слуху, – сказала она беззаботно. – Я бы на вашем месте не обращала на это внимания. Люди, мало осведомленные и мало знающие, любят всякие слухи. Это все скоро забудется, и появится новая тема для пересудов.
Регина все еще была обескуражена.
– Не понимаю, почему меня надо жалеть по этому поводу? – удивилась она, глядя на Шарлотту широко открытыми глазами и пытаясь улыбнуться. – Я уверена, что мой муж действовал юридически правильно. Просто у полиции не оказалось убедительных доказательств, иначе он не прекратил бы дело. Ко мне это не имеет никакого отношения.
– Просто дамам скучно без сплетен, – согласилась Шарлотта. – Глупые особы. Вы не находите, что этот ужасный зеленый цвет чудовищно не идет этой даме? Не помню, чтобы я видела что‑либо более безвкусное.
Регина облегченно улыбнулась, благодарная Шарлотте за то, что та перевела разговор на другую тему, уйдя от этого неприятного эпизода и сделав его просто глупым.
– Да, я с вами согласна, это ужасная безвкусица, – горячо согласилась она. – Была бы у нее умная и опытная горничная, она бы отсоветовала ей носить такие платья.
– Этот оттенок желто‑зеленого очень опасен, особенно для тех, у кого такой плохой цвет лица, как у этой дамы, – беспощадно продолжала Шарлотта. – Не представляю, как можно сшить подобное уродство. Я бы на ее месте выбрала мягкий голубой цвет. Внешность у нее неприметная, начнем с этого…
Регина осторожно коснулась руки Шарлотты.
– Моя дорогая миссис Питт, главной виновницей является крупная дама в бриллиантах. Мне кажется, мы должны обрушить наш гнев на нее.
– О, с удовольствием, – обрадовалась Шарлотта. – С чего начнем? Во‑первых, при таком вызывающем бюсте нельзя носить огромные бриллиантовые колье. Их блеск привлекает взор к тому, что и без того обращает на себя чрезмерное внимание.
– К тому же это фальшивые камни, – хихикнув, добавила Регина. – Это не бриллианты.
– Тем более, – согласилась Шарлотта. – Хрусталь. Здесь бы подошли камни потемнее…
Она собиралась продолжить, но вдруг перехватила взгляд еще одной дамы. Она с неподдельным сожалением смотрела на Регину. Встретившись взглядом с Шарлоттой, дама поспешно отвела глаза, и лицо ее залилось краской, словно ее поймали за разглядыванием кого‑то, кто неудачно одет, а это уже считалось невоспитанностью.
Это как‑то сбило с толку Шарлотту, и она немного растерялась.
– Что‑то случилось? – почувствовав неладное, спросила Регина.
– Нет, ничего, – быстро нашлась Шарлотта, но, солгав, почувствовала еще большую неловкость. – Я увидела кое‑кого, с кем у меня был не очень приятный разговор. Но я уже все забыла. – Она с такой же легкостью отмахнулась и от второй лжи и, вспомнив недавнюю сплетню, услышанную от Эмили, принялась рассказывать ее.
Когда после антракта Шарлотта снова вернулась на свое место, музыка уже не доставляла ей прежнего удовольствия. Она не знала композитора, а в исполняемой вещи, как ей показалось, было мало эмоций, или Шарлотта просто не смогла сконцентрироваться. Во время второго антракта она отправилась на поиски Эмили – и нашла ее беседующей с Фитцгербертом.
– Ты чем‑то озабочена? – поспешно спросила ее Эмили, когда они, извинившись, отошли. – Что‑то узнала?
– Не уверена. А что ты знаешь об Осмаре? Он влиятельная фигура? – быстрым шепотом спросила Шарлотта сестру.
Эмили нахмурилась, припоминая.
– Не думаю, чтобы он имел хоть какое‑то влияние. Почему ты спрашиваешь?
– Кажется, о нем говорят.
– Что означает твое «кажется»? Говорят или не говорят?
– Не знаю. Я заметила, как кое‑кто странно поглядывает на миссис Карсуэлл, и подумала, что, возможно, это связано с судом над Осмаром.
– Глупости, – резко возразила Эмили. – Какое отношение имеет Регина Карсуэлл к Горацио Осмару?
– Судья Карсуэлл закрыл его дело! – нетерпеливо напомнила Шарлотта. – Томас считает, что это грубое нарушение правосудия. Иск полиции был справедлив, и его надо было удовлетворить.
Эмили нахмурилась.
– Кто же так посмотрел на Регину Карсуэлл?
– Не знаю, кто она. Толстая дама со стекляшками на огромном бюсте.
– Леди Арнфорт? Это глупости. Она не разбирается ни в правосудии, ни в судах; тут скорее какие‑то сплетни о романах и любовных связях. Это ее конек.
– Тогда при чем здесь Регина Карсуэлл? – с сомнением спросила Шарлотта.
– Не знаю. Возможно, ты что‑то не поняла?
В это время к ним присоединился Фитцгерберт, который на мгновение отошел, чтобы поздороваться с человеком немалого политического влияния. За несколько минут до этого эта важная персона довольно долго беседовала с Рэдли. Герберт не хотел отставать. Однако выглядел он после этого обмена приветствиями с важной шишкой несколько разочарованным, словно ожидания его не оправдались. Когда он беседовал с Эмили, его внимание невольно раздваивалось, глаза то и дело искали Фанни Хиллард, находившуюся в нескольких шагах от них. Лицо девушки раскраснелось, глаза сияли, ее красивые волосы были собраны вверх и украшены цветами из легкого шелка.
Высокий юноша со скошенным подбородком, излишне картинно поклонившись Эмили и Шарлотте, присоединился к ним и фамильярно положил Фитц‑герберту руку на плечо.
– Как поживаешь, старина? – весело воскликнул он. – Будешь нашим членом в парламенте, а? С тобой теперь надо быть полюбезней, не так ли? – Проследив взгляд молодого политика и увидев, что тот смотрит на Фанни Хиллард, он не без восхищения заметил: – Хороша, а? Но не для тебя, друг мой, если ты хочешь в свое время попасть в правительство Ее Величества. Тебе теперь следует быть более осмотрительным, я думаю, ты понимаешь? Ни тени подозрения, и все такое прочее.
Фитцгерберт застыл; его обычно доброе, приветливое и даже несколько насмешливо‑ленивое лицо изменилось от гнева.
– Следи за языком, Ферди! Репутация мисс Хиллард не подлежит обсуждению.
Ферди изобразил насмешливое недоверие.
– Перестань, дружище. Согласен, она вполне выглядит как леди, ничего не скажешь. Каждый не устоял бы, но… Она любовница старика Карсуэлла, ни больше ни меньше. Авантюристка. Он держит ее в снятой квартире где‑то на южном берегу Темзы. Старый дурак. Мог бы быть поосторожней, как‑никак судья.
– Ты лжешь, – процедил сквозь стиснутые зубы Герберт, лицо его побелело. – Если бы не было здесь публики и мы были бы в другом доме, я бы заставил тебя забрать свои слова обратно и подавиться ими.
– Спокойно, старина, – Ферди был озадачен. – Не знал, что она тебе так приглянулась, но я сказал правду. Узнал от человека безукоризненной репутации – от собственного дядюшки, лорда Бергхолта. Она любовница Карсуэлла, это так. Мне жаль бедняжку миссис Карсуэлл. Старому ослу не хватило осторожности. Ну, завел интрижку, с кем не бывает… Но умей держать это в секрете и не ставь жену в ужасное положение. Чертовски ужасное… – И не дожидаясь, что ответит Фитцгерберт, молодой человек, неодобрительно качая головой, удалился.
Герберт словно остолбенел, Шарлотта чувствовала себя так, будто получила пощечину от того, кому безмерно доверяла.
– Я не верю этому, – охнула Эмили, тоже растерявшись, что отнюдь не было ей свойственно. – Какая злая сплетня… – Она резко повернулась к Шарлотте, собираясь что‑то сказать, но, увидев ее лицо, промолчала.
У Шарлотты в голове была полная сумятица. Томас рассказал ей, как следовал за судьей на другой берег реки, где тот встречался с молодой женщиной. Но он не говорил, что это была Фанни Хиллард. Тогда кто же? Муж тогда еще не знал, что Шарлотта слышала о Фанни, более того, даже встречалась с ней.
– Шарлотта! – резко произнесла Эмили. – Что это значит?
Та с трудом приходила в себя, негодуя на подлый наговор, испытывая к Герберту гнев – и одновременно жалость.
– Возможно, это ошибка, – слабо возразила она, пытаясь найти какое‑то объяснение. – Люди иногда повторяют страшные глупости, что‑то добавляют от себя, и получается нечто ужасное…
Но прежде чем они попытались разобраться в том, что произошло, их внимание уже привлекла группа людей в нескольких шагах от них, где находились Фанни и Оделия Морден. Щеки Фанни пылали от отчаяния и унижения, но в наступившей выжидательной тишине она не пыталась ни опровергать что‑либо, ни объяснять.
– Мисс Хиллард, – тихо произнесла Оделия. В голосе ее не было торжества, а скорее странная растерянность, как будто что‑то предупреждало ее, сколь горькой будет ее победа.
Фанни медленно перевела взор на Герберта, словно хотела показать всем, как мало для нее значит мнение других, что это лишь булавочные уколы по сравнению с той огромной раной, которую может нанести ей он.
Фитцгерберт был потрясен – не тем, что только что узнал, и не любопытством шокированной толпы в шикарных нарядах, а молчанием девушки. Лицо ее выражало страдание, он это видел, но она не собиралась ни извиняться, ни что‑либо отрицать.
Внезапно ему захотелось броситься к ней. Молчание слишком затянулось; в этой тишине казалось странным мерцание люстр и шорох тугих корсетов дам от глубоких вздохов. Где‑то в коридоре прозвучали торопливые каблучки горничной.
Фанни молча повернулась и, пробираясь сквозь толпу, покинула зал.
Эмили в безотчетном порыве сделал шаг вперед.
– Не надо. Я пойду, – остановила ее Шарлотта, и, прежде чем сестра успела что‑либо сказать, она уже решительно устремилась за Фанни, даже не заметив, что толкнула даму в ожерелье и наступила на ногу раззяве Ферди, который так и застыл с открытым ртом. Она успела вовремя, ибо в вестибюле швейцар уже подавал Фанни ее накидку. Джеймс Хиллард с побелевшим лицом стоял чуть в стороне. Вид у него был несчастный, он переступал с ноги на ногу и, видимо, был потрясен случившимся, но ничего не понимал.
Шарлотта не знала, что скажет им, как сможет спасти ситуацию, поэтому действовала интуитивно, забыв о разуме. Она, не раздумывая, бросилась к Фанни. Та повернула к ней свое побледневшее лицо, и Шарлотта увидела полные отчаяния и боли глаза.
– Простите, – прошептала девушка, – я злоупотребила вашим гостеприимством.
– Я не затем здесь, – перебила ее Шарлотта, как бы отмахиваясь. – Я ничего не понимаю, но вижу, что вы в ужасном состоянии, и я хочу вам помочь…
– Вы не можете. И никто не может мне помочь. Пожалуйста, позвольте мне уйти, прежде чем здесь кто‑нибудь появится, особенно… – Она не нашла в себе силы произнести имя Герберта, но Шарлотта все поняла.
– Конечно, – сдалась она. – Но прошу вас, разрешите мне встретиться с вами, чтобы мы могли поговорить наедине.
– Вы не в силах мне помочь, прошу вас, оставьте меня. – В голосе Фанни было отчаяние. Ее страшило возможное появление Фитцгерберта или, что еще хуже, Оделии.
– Завтра, – не отступала Шарлотта. – В парке у Роттен‑роу.
– У меня нет лошади.
– И у меня тоже. Но будьте там непременно.
– Это бесполезно. Вы ничем не можете мне помочь.
– Будьте там. В девять утра, – настаивала Шарлотта. – Или я сама найду вас, а я знаю, где вас искать. – Шарлотта говорила неправду, ей пришлось бы спрашивать адрес у Питта.
– Вы ничем… – начала было снова Фанни, как вдруг к ним приблизился Джеймс Хиллард, который, казалось, уже пришел в себя и решил не позволить никому принуждать к чему‑либо его сестру.
– Миссис Питт… – начал он довольно резко.
– Хорошо, – быстро согласилась Фанни. – Завтра. – Она повернулась к брату. – Спасибо, Джеймс. Пожалуйста, отвези меня домой.
Из гостиной снова доносились звуки рояля. Все расселись по местам, но под внешним спокойствием продолжали кипеть страсти, произносились слова, передавались скандальные новости. Завтра утром будут лихорадочно перелистываться страницы утренних новостей, зазвонят телефоны, у кого они есть, и с приятным чувством превосходства над теми, кто лишен такого быстрого и удобного способа, люди будут узнавать первыми самые пикантные подробности всего случившегося.
– Что она сказала? – спросила Эмили, садясь рядом с Шарлоттой.
– Ничего, – ответила та. – Я встречаюсь с ней завтра.
– Это ужасно, – сокрушалась Эмили. – Я так привязалась к ней и надеялась, что Фитц женится на ней, несмотря на то что он соперник Джека. Знаю, я непоследовательна, но просто Фитц мне нравится.
– Здесь нет непоследовательности, – успокоила ее Шарлотта со странным предчувствием. – Как бы тебе ни нравились Фитц и Фанни, твоей главной любовью и заботой является Джек и вера в то, что из него получится отличный член парламента. Если Фитц бросит Оделию ради Фанни, даже если у нее окажется безупречная репутация, это станет всего лишь еще одной его ошибкой в череде прочих, уменьшающих его шансы на выборах. – Шарлотта увидела испуганный взгляд Эмили, но решила договорить все до конца. – Я ни на минуту не допускаю, что ты можешь сделать так, чтобы такое случилось, но не говори мне, что будешь сожалеть, если Фитц сам себе испортит карьеру.
Эмили была явно смущена.
– Разумеется, я не собираюсь его к этому подталкивать, – защищалась она, но в ее голосе не было и тени благородного гнева. – Если мне хочется помочь Фитцу и Фанни, то это только потому, что я знаю: брак по любви гораздо важнее политической карьеры. Право, Шарлотта, я не такая уж сводня, какой ты меня хочешь представить.
Шарлотта улыбнулась, но слов своих назад не взяла. Повернувшись, она стала слушать музыку.

Утро выдалось ясное, свежее, но с ветерком, и Шарлотта была рада, что захватила легкую накидку. Она направилась в южную часть Роттен‑роу, где среди деревьев парка от памятника принцу Альберту до Гайд‑парк‑корнер протянулась мягкая грунтовая аллея. Здесь дамы высшего света, как с репутацией, так и без оной, занимались верховой ездой, демонстрируя умение держаться в седле, свои наряды амазонок и личное обаяние.
Пока Шарлотта ждала, мимо проехала группа наездниц в зауженных в талии жакетах, с эмблемами клуба на высоких воротниках – серебряные булавки с лошадиными головами, охотничьими горнами и стременами. У них были длинные перчатки и хлысты с резными ручками, тоже украшенными эмблемами, которые поблескивали, когда на них падал лучик утреннего солнца.
Две группы тронулись легким галопом навстречу друг другу. Поравнявшись, лидеры, переложив вожжи из одной руки в другую, приветствовали друг друга прикосновением рук, что было непросто при езде, но кое‑кто даже успевал потрепать по холке лошадь другого.
Шарлотта, наблюдая эту сцену, улыбнулась и пошла побыстрее, чтобы согреться.
Когда она наконец увидела шагах в двадцати от себя Фанни, идущую от Кенсингтон‑роуд, она сначала не узнала ее. Фанни не походила на ту жизнерадостную и веселую девушку, которую Шарлотта видела еще вчера. Исчезла так красившая ее жизнерадостность; куда‑то подевались грациозность и изящество походки, радостный блеск в глазах, обаяние улыбки. В чем бы ни была обвинена эта девушка, что бы она ни сделала, Шарлотта испытывала к ней щемящее чувство жалости. Поэтому она почти побежала к ней навстречу и, крепко сжав ее руку, уже не выпускала ее.
– Я не знаю, зачем вы пришли, – тут же запротестовала Фанни охрипшим голосом, и Шарлотта поняла, что бедняжка охрипла от рыданий. Она тут же вспомнила, как надорвала горло, оплакивая свою первую любовь, – это было еще до встречи с Питтом. Многие события и лица давно стерлись из памяти, но не боль первой отвергнутой любви.
– Я хочу знать правду, – просто сказала Шарлотта. – Возможно, удастся что‑то еще исправить, а если нет, я все равно предлагаю вам свою дружбу.
Слезы брызнули из глаз Фанни, не выдержавшей сочувствия Шарлотты. Она собиралась превратиться в камень, чтобы вынести всеобщее презрение и осуждение, но отзывчивость Шарлотты застала ее врасплох. Рыдания ее были неудержимы.
Понадобилось несколько минут, прежде чем Фанни совладала с собой.
Шарлотта поспешила вытащить носовой платок, явно недостаточный для такого потока слез, и протянула его девушке, а затем принялась искать другой. Найдя, и этот отдала плачущей девушке.
Фанни громко высморкалась, продолжая судорожно всхлипывать, забыв о том, какое малоприятное зрелище она представляет для постороннего глаза.
– Вы любите мистера Карсуэлла? – не дав ей опомниться, спросила Шарлотта.
Что‑то похожее на жалкую улыбку мелькнуло на заплаканном лице Фанни, но слезы продолжали литься в три ручья. Глаза ее покраснели, лицо было в багровых пятнах. Шарлотта не узнавала в ней прежнюю миловидную веселую девушку; впрочем, сейчас она уже мало думала об этом.
– Да‑а, – запинаясь, наконец произнесла Фанни, а затем с горькой усмешкой повторила: – Да, люблю.
Шарлотта была потрясена, но отступать было некуда, она зашла слишком далеко.
– Я поклялась бы, что вы влюблены в Герберта.
– Да, влюблена, – всхлипнула Фанни. – Влюблена. – Она судорожно сглотнула и потянулась за мокрым носовым платком.
Практичная Шарлотта снова полезла в сумочку за очередным платком, но там уже было пусто. Осуждая странную экстравагантность ответов девушки, она все же продолжала испытывать к ней прежнюю жалость и, приподняв подол платья, не раздумывая оторвала край ткани от своей белой ситцевой нижней юбки и протянула его Фанни вместо платка.
– Высморкайтесь хорошенько, – приказала она девушке. – А потом постарайтесь все толком объ‑яснить мне. – В эту минуту Шарлотта чувствовала себя тетушкой Веспасией. Кто‑то же должен был взять ситуацию под контроль.
Фанни была слишком опустошена, чтобы сопротивляться.
– Я люблю обоих, и каждого по‑своему, – сбивчиво и едва слышным шепотом попыталась объяснить она.
– Но это же невозможно! – резко возразила Шарлотта. – Или вы невероятно глупы. Можно ли представить себе такую ситуацию, при которой вы получаете денежную помощь от такого человека, как Эдисон Карсуэлл, обманывающего свою жену – женщину, кстати, очень милую и достойную, не заслуживающую такого обращения, – и в то же время утверждаете, что любите Фитца?
– Да, люблю. – Фанни была в таком отчаянии, будто ее предал единственный друг. Вспыхнув, она в конце концов отважилась на крайний шаг. – Вы ничего не знаете… Эдисон Карсуэлл – мой отец!
Шарлотта оторопела. Но через мгновение перед ее мысленным взором все начало становиться на свои места.
– О! Вы незаконнорожденная! Простите. Я понимаю, вам пришлось вынести…
– Нет, я законная дочь мистера Карсуэлла. И в этом все несчастье. – Теперь, когда Фанни наконец отважилась сказать правду, она хотела рассказать ее до конца. – Отец женился на моей матери первым своим браком. И это делает ситуацию такой ужасной. – Она подняла на Шарлотту полные страдания глаза.
– Ваша мать умерла?
– Нет, – едва слышно произнесла бедняжка.
– Разведена?
Шарлотта искренне была удивлена. Разводы были крайне редки и всегда сопровождались громкими скандалами. Разведенная женщина была все равно что мертвой для общества. Мужчине, чтобы расторгнуть брак, было достаточно открытой измены жены. Это считалось преступлением. Семейные ссоры и неурядицы не были достаточной причиной для развода. Мужчина, не ладивший с женой, всегда мог находить утешение в объятиях любовницы, проводя у нее бо льшую часть времени, а дома – лишь столько, сколько требовали приличия. Разумеется, он должен был содержать жену и детей, если они у него были, и сохранять свой престиж в обществе. Подобные связи не афишировались, но встречали понимание. Женщина могла рассчитывать на развод лишь в том случае, если мужчина окончательно покидал семью или же подвергал жену жестоким избиениям. В целом же считалось, что супружеская строгость в семье не помешает. Измена мужа никогда не была причиной развода.
– Нет, не разведена, – голос Фанни был еле слышен.
– Тогда я ничего не понимаю, – нервничала Шарлотта.
– Да, это так! – в отчаянии воскликнула Фанни. – Развода не было. Мой отец и мать все еще состоят в браке.
– А как же… миссис Карсуэлл? Я хочу сказать, Регина?.. – Шарлотта вдруг осознала весь трагизм открывшейся ей правды. – О! Регина… знает?
– Нет, она ничего об этом не знает, – быстро сказала Фанни. – Вот почему я молчала вчера и почему никто из нас не может сказать правду. Отец – двоеженец. Брак Регины недействителен. Ее дочери и сын – незаконнорожденные, бастарды.
– О господи! – Шарлотта была в ужасе. – Бедняжка.
– Я не могу предать отца, – в отчаянии промолвила Фанни. – Это погубит его; более того, это погубит их всех. Вы видели вчера Мэйбл и этого молодого человека? Есть ли у нее шанс выйти за него замуж, если все станет известно?
– Никакого, – согласилась Шарлотта. – Но как же вы? – Шарлотта тут же пожалела, что эти слова сорвались с ее уст. Фанни бесспорно понимала, какое будущее ее ждет. – Простите, мне очень жаль, – смущенно произнесла она.
– Я знаю. – Фанни крепче сжала руки Шарлотты. – Поверьте мне, я не спала всю ночь, думая. Мне кажется, я должна была быть готовой к тому, что когда‑нибудь все раскроется. Я всегда знала, что это тайна и ее надо хранить. Папа всегда так осторожен при встречах со мной. Не понимаю, кто и как это узнал. Видимо, это должно было когда‑то раскрыться.
– А ваш брат? Кажется, до вчерашнего дня он ничего не знал?
– Да, он ничего не знал. Он моложе меня и почти не помнит отца. Хиллард – это фамилия нашей матери, она взяла ее после того, как они… расстались. Мама никогда не рассказывала Джеймсу об этом, он не знает правды, а я тоже не видела смысла посвящать его. Я не рассказывала ему и того, что в последние два года снова стала встречаться с отцом. Когда заболела мать, серьезно заболела… больным стало не только ее тело, но и разум, нам нужна была помощь. Я разыскала отца и рассказала ему, в каком положении мы оказались. Он тут же откликнулся, был чу́ток и, мне кажется, испытывал некоторую вину. – Она поморщилась. – Он сразу же помог нам. Назначил маме содержание, помог Джеймсу получить хорошее место в Сити. Разумеется, брат ни о чем не догадывается. – Она грустно улыбнулась. – Отец очень любит меня, он так добр, нежен, внимателен ко мне… Я всегда считала, что это искренняя привязанность. И до сих пор так считаю.
– Но вы ничего не сказали брату?
– Нет, и сейчас не скажу. Он может выдать отца, защищая меня, а я сейчас этого не могу допустить – я еще не готова к этому.
– Это очень великодушно с вашей стороны.
Фанни печально улыбнулась.
– Такова реальность. Я люблю отца и не смогла бы жить, если бы знала, что погубила его нынешнюю семью и стала причиной их несчастий. Если бы я поступила так, едва ли нашлись бы люди, которые одобрили бы мой поступок. Кое‑кто, возможно, счел бы это справедливым. Но я не ищу справедливости, она мне не нужна. Мне нужен Фитц, но это невозможно. Он не может любить меня, узнав, что обо мне говорят, а рассказать ему правду я не могу. – Ее глаза снова наполнились слезами, и она отвернулась, чтобы попробовать успокоиться.
На этот раз Шарлотта сочла необходимым дать ей возможность с достоинством помолчать, пока к ней не вернется самообладание. Затем взяла руку Фанни в свои.
– Я буду счастлива стать вашим другом, если вы позволите, – со всей искренностью сказала она. – Хотя это не так много, но это все, что я могу вам предложить. Когда вы поближе узнаете меня, возможно, моя помощь вам пригодится.
Фанни обеими руками сжала руку Шарлотты.
– О, пожалуйста… – прошептала она.

Мика Драммонд беспокойно мерил шагами свой кабинет на Боу‑стрит от окна, выходившего на душную, раскаленную солнцем улицу, до дверей, слишком взволнованный, чтобы сидеть. Дело Осмара вывело его из себя. Его просто взбесило то, что этот жалкий тип посмел обратиться за помощью к прежним коллегам по кабинету министров, сделал из суда посмешище и бросил тень на репутацию полиции. Драммонд не сомневался, что здесь не обошлось без давления со стороны «Узкого круга». Сам по себе Осмар не имел ни веса, ни влияния. То обстоятельство, что братство имеет к этому отношение, усугубляло чувство собственной вины и растущий страх перед всесильностью этой организации и ее целями.
Драммонд, продолжая шагать по комнате, не успел дойти до окна, как в дверь громко постучали. Он быстро обернулся, словно пойманный на чем‑то дурном.
– Входите.
Дверь отворилась, и вошел Урбан. Вид у него был довольный, но остатки былого раздражения еще остались в ироничной усмешке.
– Что случилось? – Драммонд был менее вежлив, чем обычно.
Урбан, однако, не обращал на это внимания, его распирало от собственных важных новостей.
– Мы выиграли, – сказал он просто.
Драммонд не понял, о чем идет речь.
– Что выиграли? – раздраженно спросил он.
– Процесс против Осмара.
– Мы не можем ничего выиграть, – удивился Драммонд. – Дело было прекращено.
– Но не судебное расследование, – поправил его несколько разочарованный Урбан. – Я имел в виду клевету в газетах относительно жестокого обращения Латимера с Бьюлой Джайлс.
– О! – наконец понял Драммонд. Ему следовало бы сразу догадаться, о чем шла речь. Это было важное для них всех дело, и Драммонду стало неловко за свое равнодушие к нему, хотелось как‑то загладить свою вину перед Урбаном. Он попытался придать своему лицу заинтересованное выражение. – Слава Всевышнему! Я думал, слушания затянутся на месяцы.
– Как видите, этого не произошло, – смягчился Урбан. – Все было улажено в зале суда, убытки возмещены, все обвинения в жестком обращении со свидетельницей взяты назад.
– А что еще вы мне все же не сказали? Я вижу это по вашему лицу. На нем это написано, – пошутил Драммонд. – Ничтожная сумма возмещения убытков?
– Нет, они не поскупились, дали что положено. Уж больно грубой была клевета, переврали даже собственные слова, – сердито рассказывал Урбан. – Статья была состряпана в истерических тонах, безответственно, но в лучших традициях бульварной журналистики; это подхватили другие газетчики без проверки фактов.
Драммонд слушал, округлив от удивления глаза. Урбан в душе торжествовал.
– Эта свинья Осмар может сколько угодно все отрицать, утверждая, что невиновен и что у него безупречная репутация. – Урбан сунул руку в карман. – То, что он нарушитель, сейчас уже не главное. Теперь для всех он старый осел, вздумавший предаваться блуду у всех на виду на скамье в общественном парке. – Лицо Урбана потемнело от гнева, и гнев его был вполне справедлив. – Но кроме этого, для нас он человек, пускающий в ход личные связи и использующий привилегии своего прежнего положения в кабинете, чтобы уйти от ответственности за действия, за которые должен отвечать каждый гражданин. Он использует связи, чтобы попирать закон, когда ему этого захочется, а это уже самое серьезное преступление против общества, какое только можно себе представить. В каком‑то отношении это похуже убийства.
Произнеся это гневное обвинение, Урбан повернулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Драммонд был настолько потрясен, что долго еще стоял, не двигаясь, в залитом солнцем кабинете, чувствуя неприятный холодок внутри. В голове в бешеном беге одна мысль сменяла другую.

В пять вечера он уже знал, что ему делать, а в половине десятого кэб вез его в Белгравию, где он вышел на Белгрейв‑сквер у дома номер 21. Лакей беспрекословно впустил его в дом, лишь предупредив, что лорд Байэм отсутствует, но скоро будет.
– Я подожду, – не задумываясь, ответил Драммонд.
– Мне известить леди Байэм о вашем приходе, сэр? – осведомился лакей, проводя его не в гостиную, а прямо в библиотеку.
– Благодарю вас, но у меня дело к лорду Байэму, – подчеркнул Драммонд, входя в освещенную предзакатным солнцем комнату.
– Слушаюсь, сэр, – с невозмутимым видом ответил лакей. – Вам что‑нибудь подать? Виски, коньяк, содовую, сэр?
– Нет, благодарю, – быстро отказался Драммонд, почувствовав неловкость. Не может же он злоупотреб‑лять гостеприимством человека, у которого собирался получить дальнейшие показания о постигшей его неприятности, сопряженной с неизбежными волнениями и страхами.
– Хорошо, сэр. – Лакей удалился.
Драммонд был слишком взволнован, чтобы сидеть. Снова и снова он повторял в уме то, что намеревался сказать Байэму, и всякий раз чувствовал: все это не то, что нужно. То ему казалось, что он собирается быть слишком почтительным, а значит, не откровенным, то вдруг пугался, что его слова будут слишком резки, будто он сам чего‑то боится и не уверен в себе.
Драммонд все еще ничего не решил, и сомнения продолжали одолевать его, когда минут через пять открылась дверь и почти бесшумно вошла Элинор. На ней было платье мягких серо‑голубых тонов, очень идущих к ее глазам, с глубоким вырезом, драпированным кружевом более светлого тона; на шее была длинная двойная нить жемчуга. Первое, что подумал Драммонд, было: как она красива! Элинор остановилась в дверях, лицо ее чуть порозовело, рука продолжала лежать на дверной ручке. В этот миг она показалась Драммонду необычайно женственной и элегантной. Ему казалось, что он чувствует исходившее от нее живое тепло. В ней было все, что так привлекает мужчин, – нежность и сила и вместе с тем беззащитность и слабость.
Потом только Драммонд понял, что Элинор одета официально, словно собралась на званый обед или же ждет гостей. А это означало, что, когда придет Байэм, их разговор будет кратким и Драммонд не сможет обстоятельно поговорить, каким бы важным и неотложным этот разговор ни был. Видимо, Элинор и вышла к нему, чтобы предупредить его об этом и попросить отложить разговор до следующего раза.
– Мистер Драммонд, – торопливо произнесла она, наконец закрыв дверь. – Шолто приедет не ранее чем через полчаса, могу я пока поговорить с вами?
Она нервничала и была явно чем‑то обеспокоена. Щеки ее залила краска волнения, она смело смотрела ему в глаза, что несколько встревожило Драммонда.
– Конечно, леди Байэм.
Элинор приблизилась к нему, и теперь они оба стояли друг против друга в центре комнаты, ибо женщина тоже не собиралась садиться.
– Что‑то случилось?.. – промолвила она и испуганно умолкла, не отводя взгляда. – Что‑то изменилось в деле? Вы поэтому пришли?
На какое‑то мгновение Драммонд испугался, что она сейчас спросит, не пришел ли он, чтобы арестовать ее мужа. Неужели она тоже думает, что Байэм виновен? Или это страх, недоверие к правосудию?
– Нет, у меня нет ничего нового, – вынужден был успокоить ее Драммонд. – И нет никаких улик против лорда Байэма.
– Мистер Драммонд… – Ей трудно было дышать от волнения. Он видел, как играют блики света на жемчужном ожерелье при каждом ее глубоком вдохе. – Мистер Драммонд, вы говорите мне правду или пытаетесь щадить меня и скрываете то, что мне потом все равно придется узнать?
– Я говорю вам правду, – твердо сказал он. – Я пришел потому, что мне нужно узнать больше того, что я уже знаю, а не потому, что хочу что‑то сообщить вам.
– В таком случае вы пришли вовремя, – сказала она тихо, наконец отведя глаза. Теперь ее взор остановился на бронзовых каминных щипцах очень красивой работы. – Это я должна вам… кое‑что сообщить.
Драммонд ждал. Ему так хотелось помочь ей, но это было невозможно, даже если бы он осмелился нарушить официальность визита.
Элинор словно замерла, все еще глядя на каминные щипцы.
– Мне удалось узнать причину ссоры, которую я слышала, – сказала Элинор. Лицо ее было печально, она выглядела испуганной. – Я узнала об этом случайно, на одном обеде, от молодого человека по имени Валериус. В Казначействе Шолто занимается распределением ссуд для некоторых стран империи. От него зависит выдача разрешений на ссуды. Он всегда был внимателен к запросам стран, нуждающихся в помощи. Но внезапно и необъяснимо он вдруг погубил итоги всей многолетней политики… – Она замолчала и наконец подняла на Драммонда глаза, полные тревоги.
Бессильный гнев душил полицейского, ибо он сознавал, что ничем не может помочь Элинор. Помимо того, что у него в принципе не было такой возможности, он был словно связан по рукам условностями, собственной застенчивостью и неуверенностью. Драммонд любил Элинор, в этом он должен был себе признаться – было бы трусостью назвать это чувство иным словом. Но он не имел права позволить ей знать об этом, такой шаг был бы непростительным. Она была беззащитной, над ее мужем нависла смертельная угроза, и Элинор обратилась к единственному человеку, который мог ей помочь. Она верила в него. Обмануть ее веру из‑за собственной страсти было бы подлым предательством. Лицо Драммонда горело от стыда при одной только мысли об этом.
Он был полон негодования против Байэма – не только за тот страх, который постоянно была вынуждена испытывать Элинор, опасаясь за него, за нежелание объяснить ей все, но и за то, что Байэм вовлек его в решение этой проблемы, а также во все неясности и тревоги, с которыми это решение было сопряжено.
Пуще всего Драммонда тяготило чувство вины: член братства попросил о помощи, оказавшись в отчаянном положении, но он не смог ему помочь, а вместо этого по уши влюбился в его жену.
Помимо всего, Драммонда тоже неотступно преследовало чувство страха. Что, если Байэм виновен? Что, если он через «Узкий круг» привлек его для того, чтобы он, Драммонд, скрыл его вину? Если братство так беспощадно в своих требованиях, как утверждает Питт, тогда такой приказ не исключен. Как он посмотрит тогда в глаза Элинор? Он не может и не намерен выполнять этот приказ. Как он объяснит это леди Байэм? Он покажется ей напыщенным, эгоистичным, трусливым демагогом. Она будет презирать его, и он этого не вынесет. Где выход? Скрыть убийство, позволить невиновному принять кару за то, что он не совершал, подвести кого‑то под виселицу или, в случае удачи, закрыть дело за недоказуемостью улик и оставить навек пятно на чьей‑то репутации, погубить чью‑то карьеру?
Питт не простит ему этого. Он будет знать правду, он всегда узнаёт ее в конце концов. Драммонду будет тяжело потерять его доверие, столь же тяжело, как потерять Элинор. Она будет ненавидеть его, но, во всяком случае, поймет, что, сделав это, он руководствовался высокими понятиями чести. Питт же не простит ему, если Драммонд изменит самому себе.
А какое наказание вынесет ему «Узкий круг»? Они сделают это незамедлительно, в этом Драммонд не сомневался.
Как он мог быть таким доверчивым, наивным, таким слепым и глупым? Потому что был польщен честью состоять в обществе, мало задумываясь над тем, что делал, видя лишь то, что хотел видеть, не вдумываясь в суть, ограничиваясь поверхностным знакомством… К гневу на себя прибавилось презрение.
Он должен сосредоточиться и все обдумать.
Элинор смотрела на него своими ясными серыми глазами и ждала от него разумного и полезного совета. Что он сможет сказать ей? Он должен забыть о личных чувствах; говорить должны не они, а его разум.
– Вы уверены, что перемена в решениях вашего мужа не была продиктована важной политической причиной? – спросил Драммонд, пытаясь выиграть время для того, чтобы окончательно привести в порядок сумятицу мыслей в голове и отделить эмоции от трезвого разума.
– Уверена, – ответила Элинор с горечью. – Именно из‑за этого произошла ссора между мужем и сэром Джоном; если бы такая политическая причина существовала, он не преминул бы сказать об этом сэру Джону; тот был бы огорчен, но понял бы его. Не случилось бы ссоры, и они не расстались бы врагами. Ведь они так долго были друзьями и политическими союзниками.
Драммонд попробовал проверить еще одну, пугающую его, возможную причину, вопросы по которой тоже следовало снять.
– Как вы считаете, у него не было личных мотивов – например, финансовых интересов, – чтобы принять такое неожиданное решение? – Он вдруг испугался, что Элинор решит, будто он подозревает Байэма в нечестности, и поэтому поспешил объяснить: – Я задаю этот вопрос для того, чтобы исключить и такие мотивы. Сэр Джон не мог заподозрить его в этом?
– Нет. – Элинор нахмурилась. – Я не верю, что Шолто мог пойти на такое. – Но в ее голосе Драммонд уловил нотки надежды. Каким бы позором ни было подобное предположение, она предпочла бы его тому страшному подозрению, которое тяжким камнем лежало на ее душе. Мгновенное облегчение исчезло. – Нет, у Шолто никогда не было личных интересов, которые угрожали бы его политической независимости. Только абсолютная честность при наилучших и наихудших обстоятельствах. Все остальное неприемлемо для него. – Она посмотрела в окно на ветви деревьев. – Его личное состояние досталось ему по наследству – поместья в Хантингдоншире, крупные вложения в Уэльсе и Ирландии. Он никогда не занимался банковскими делами или коммерцией и, разумеется, импортом или экспортом.
– Понимаю.
Элинор опустила глаза, лицо ее неожиданно застыло, словно она ждала удара – возможно, от самой себя, если судьба не опередит ее.
– Нет, мистер Драммонд, у меня нет простого убедительного ответа, сколько бы я ни ломала голову. И, кроме того, самое ужасное в том, что Шолто стал другим, он неузнаваем. – Она подняла голову и встретилась с ним взглядом, в котором было столько эмоций, что Драммонду показалось, будто он испытал почти физический удар. – Он напуган, напуган почти так же сильно, как я. Разница лишь в том, что он знает, чего боится, а я вся во власти страшных догадок.
Теперь не было смысла прятаться за остатки искренности – главным для него была честность во всем, что касалось Элинор.
– Каких догадок? – Эти слова дались ему с трудом.
– Кто‑то завладел письмом и записями Уимса о платежах Шолто и теперь шантажирует его, как это делал сам Уимс. Это, должно быть, убийца, как вы думаете?
Драммонд не стал отрицать.
– Кроме него, некому.
Элинор снова отвернулась.
– Но почему Шолто ничего мне не говорит? Этого я никак не могу понять. Мне все известно о Лоре Энстис, ему нечего скрывать. Это было ошибкой молодости, но почему он не сказал, что его шантажируют сейчас, ведь нам теперь нечего терять? Я никогда не винила его за то, что было. – Она провела мыском туфли по краю каминной решетки, будто хотела расслабиться. – Я часто думаю: неужели он все еще каким‑то образом оберегает чувства Фредерика Энстиса? Дружба сильно привязывает людей друг к другу, делает их необычайно близкими, а Шолто все еще мучает чувство вины… – Она смотрела на Драммонда, нахмурив брови. – Но я не понимаю, как все это помогает Энстису. А вы? Если Шолто расскажет вам, что появился новый шантажист, это, очевидно, должно помочь вашему расследованию, не так ли? Это хотя бы что‑то даст, но как они могут повредить Фредерику? Он знает о смерти Лоры больше, чем мы с вами, и знает, что она была одержима чувством к Шолто – что‑то вроде временного помешательства, называйте это как хотите.
– Не знаю, – признался Драммонд. – И не понимаю. Бывает, что старая вина, какой бы незначительной она ни была, заставляет нас защищать пострадавшего… – Голос его оборвался. Слова здесь были бесполезны. Он не мог развеять ее страхи и скорбное недоумение. – Как вы думаете, он знает, кто убийца? – задал Драммонд вопрос, которого оба боялись.
Элинор вздрогнула, но не отвела глаз.
– Я думаю, что это возможно. Есть лишь одна причина, почему он не скажет вам, кто убийца. – Голос ее упал почти до шепота. – Он хочет сам встретиться с ним. Мистер Драммонд, я так боюсь, что он сделает это! И тогда кто‑то из них двоих умрет.
Полицейский непроизвольно взял ее руки в свои, забыв обо всем, кроме ее тревоги.
– Дорогая, вы не должны об этом думать. Это нелепость. Если лорд Байэм знает, кто убийца, он скажет мне об этом. Мы арестуем его без всякого шума, и никто об этом даже не узнает, а у убийцы не будет возможности говорить с кем‑либо до суда. К этому времени мы уже соберем о нем столько сведений, что в его же интересах будет молчать.
– Вы сможете это сделать? – робко спросила она.
– Конечно. – Драммонд продолжал держать ее руки в своих. – Вот почему лорд Байэм сразу же обратился ко мне, – уверенно продолжал он. – Шолто не настолько истеричен или невыдержан, чтобы прибегать к насилию. Он не тронул Уимса и продолжал платить этому негодяю. Теперь, когда нам известна причина смерти леди Энстис, а дело об убийстве Уимса расследуется, у лорда Байэма нет причин искать личной встречи с убийцей. Если бы он был настроен на насилие, то давно его осуществил бы.
В ответ в глазах Элинор Драммонд не увидел на‑дежды. Более того, она казалась еще более подавленной и испуганной.
– Элинор! – Он не заметил, как назвал ее по имени. – Элинор… – Драммонд хотел спросить, что же так терзает ее, но вдруг ответ стал ему ясен, беспощадный и пугающий. Элинор не исключает такую возможность, что Байэм мог убить Уимса, а шантажируют его отнюдь не по такому относительно невинному и преданному забвению поводу, как смерть Лоры Энстис и его косвенная роль в этой трагедии. Истинную причину шантажа Байэм не может раскрыть Драммонду и не может просить его о помощи. Кто‑то видел его, кто‑то что‑то знает. Или же Уимс принял особые меры предосторожности и теперь его покровитель мстит за него?
– Это возможно? Вы так считаете? – прошептала Элинор. Лицо ее побледнело. Она опустила глаза, осторожно высвободила ладони из его рук и судорожно сжала их на коленях. – Прости меня, Господи, что допускаю такие мысли.
Драммонд отчаянно старался побороть в себе чувства и дать волю разуму, чему‑то, на что можно опереться. Он с трудом сдержался, чтобы не заключить Элинор в объятия, не прижать ее к себе, злоупотребив ее доверием и ее отчаянием. Он прогнал эти мысли и даже отошел от Элинор на шаг – и увидел печаль в ее глазах.
– Вы считаете, что я предаю его? – как‑то убито произнесла она. – Я не могу винить вас за это.
– Нет, моя дорогая… Я… – Драммонд запнулся, не зная, что сказать, как объяснить свой порыв, не выдав правды, бывшей чем‑то невозможным для них. Он лишь растерянно смотрел на нее.
Элинор не отвела взгляда, но ее глаза, став огромными, были полны удивления.
Драммонд, отчаянно покраснев, понял, что с головой выдал себя. Что он мог сказать, как извиниться перед ней? Сможет ли она теперь доверять ему, сохранить хоть каплю уважения?..
Так он стоял, беспомощно глядя на нее. Лицо его пылало.
Элинор улыбнулась, взяла его за руку, легонько пожала и тут же отпустила.
Драммонд был так близко от нее, что ему показалось, будто Элинор поцеловала его. Нет, ощущение было еще сильнее, еще приятней, чем вспышка чувства, не столь мимолетное, а как бы затянувшееся, без поспешности. Он заглянул в ее глаза и не увидел в них страха, а скорее сожаление и никакого упрека. Не‑ужели это возможно? Он не смеет даже думать об этом. Он должен немедленно выбросить все это из головы.
– Есть… есть и другие причины, – начал Драммонд неуверенно. – Есть вещи, над которыми надо поду‑мать… – Он искал хоть какую‑то разумную мысль, чтобы ухватиться и продолжить прерванный разговор. – Если он убил Уимса, почему не забрал у него письмо… и все бумаги? Если Шолто не нашел их, он не сказал бы нам об этом, а просто решил бы, что мы их тоже не найдем. Во всяком случае, он знал, что они есть, и попробовал найти их, а мы даже не подозревали об их существовании.
– А что, если он их нашел? – Элинор предпочитала рассчитывать на худшее. – Но не знал, что существует еще кто‑то – если это действительно так, – кому Уимс отдал их копию.
– Не вижу смысла, здесь что‑то не вяжется, – заметил Драммонд уже увереннее. – Если Байэм считал, что все документы – это улики против него, он не послал бы за мной. Мы никогда бы не связали его имя с Уимсом, с какой стати нам это делать? С другой стороны, зачем таинственному сообщнику Уимса, если он существует, эти документы, если о них никто не знает? Уимс не кажется мне человеком, который желал бы, чтобы кто‑то мстил за его смерть, но вот для того, чтобы гарантировать собственную безопас‑ность, пока он жив, он бы сделал многое. И эта система безопасности действовала бы и имела смысл до тех пор, пока те, кто мог ему угрожать, знали, что она немедленно будет пущена в ход, как только жизни Уимса будет грозить опасность.
– Возможно, он не считал, что Байэм представляет для него угрозу?
– Зачем тогда отдавать копию документов таинственному «другу»? Для чего один экземпляр держать у себя – а Уимс, если верить словам Байэма, именно так и поступил?
– Если вы не найдете их, где же они могут быть? – спросила Элинор.
Драммонд не нашел что ответить.
– Не знаю. Могу только предположить, что их взял убийца. Но почему он не взял и второй список, это выше моего понимания.
– Какой второй? – вскинула брови Элинор.
Драммонд проговорился, отступать было некуда, да он едва ли хотел этого. Ему давно уже было неприятно, что он многое утаивает от Элинор.
– О да, конечно, вы не могли об этом знать. Существует еще один список людей, вполне обеспеченных, за которыми числятся солидные суммы долгов, хотя все они решительно это отрицают.
Глаза Элинор округлились от удивления.
– Их тоже шантажировали?
– Кажется, да.
– И… шантажируют до сих пор? – Теперь Элинор не на шутку испугалась, ее выдавал голос. Драммонд это понял, но не знал, что ответить. – Нет… – скорее выдохнула, чем произнесла она. – Ничего не говорите, мне достаточно видеть ваше лицо: Шолто единственный, кого шантажируют.
Наступило тягостное молчание. Ни он, ни она не хотели говорить. В их головах глухими ударами звучали слова ответа: Байэм убил Уимса. Его кто‑то видел и теперь шантажирует, но не из‑за истории с Лорой Энстис, а из‑за убийства Уимса. И если Байэм знает, кто его видел, он легко может убить и его. Почему бы нет? Терять ему нечего, а обрести он может главное – свободу. Это все объясняет. Иного объяснения нет.
Драммонд и Элинор все еще молча стояли, глядя друг на друга, когда в холле послышался звук отворяемой входной двери и голос слуги, приветствующего приход хозяина.
Элинор на мгновение закрыла глаза, словно от удара, и, отступив от Драммонда, направилась к двери. Глаза их встретились, но вот она уже повернула ручку и вышла, оставив дверь открытой. Драммонд отчетливо слышал, как она сказала:
– Добрый вечер, Шолто.
– Добрый вечер, дорогая.
Чистый тембр голоса, быстрота и энергичность ответа сделали для Драммонда присутствие Байэма большей реальностью, чем его зримый облик. Только что они с Элинор говорили о нем, о его уме, образованности, силе воли – и тогда он казался безликой проблемой. Но звук его голоса, подобно ушату ледяной воды, вернул полицейского к действительности.
– Тебя ждет в библиотеке мистер Драммонд, – быстро сказала Элинор. Слова как слова, каждая жена сказала бы их мужу в подобной ситуации, но в этих было своего рода предупреждение на тот случай, если Байэм захотел бы сказать жене что‑то о работе, о том, как прошел день и что его тревожит.
– Мика Драммонд? – удивился Байэм. – Он не сказал зачем?
– Нет…
– В твоем голосе нет уверенности.
– Разве? Просто боюсь, что ничего хорошего он нам не принес. Если бы он кого‑либо арестовал, то обязательно сообщил бы мне об этом.
– В таком случае мне лучше повидаться с ним. – Был ли его голос резок и язвителен или это только показалось Драммонду? Что это, страх или раздражение на то, что человек, которого он едва знает, наносит ему визит в самое неподходящее время? – Где он, ты сказала?
– В библиотеке.
Ответил ли что‑нибудь Шолто или нет, Драммонд уже не расслышал. Но вскоре прозвучали четкие шаги по мощеному полу вестибюля, быстро распахнулась дверь, и вошел Байэм.
– Как я понимаю, вы ждете меня, – промолвил он, закрывая за собой дверь, не предложив Драммонду что‑либо выпить и даже не обменявшись принятыми приветствиями. Видимо, он решил, что эту часть ритуала уже выполнила Элинор, или вообще счел все это лишним.
Драммонд обратил внимание, как бледен лорд Байэм, а под глазами у него темные круги от бессонницы. Как и всегда, он был безукоризненно одет, но в его чертах сквозили рассеянность и напряженность, которые так пугали Элинор. Каждое его движение выглядело скованным, неловким, будто мускулы его окаменели. Он посмотрел на гостя с настороженным вниманием.
– Да, – ответил Драммонд, и гнев на Байэма исчез, сменившись чем‑то похожим на сострадание. На какое‑то мгновение то обстоятельство, что это был муж Элинор, человек, стоящий между ним и любимой женщиной, внезапно забылось, перестало иметь значение, исчезло из его мыслей.
– Ваш визит должен означать, что у вас есть новости, какие‑то новые находки? – Байэм пересек комнату и остановился у камина, где несколько минут назад стояла Элинор.
– Всего лишь появились новые вопросы, – уклончиво ответил Драммонд. Байэм ни в коем случае не должен догадаться, что Элинор доверилась ему. Он воспринял бы это как своего рода предательство жены, даже если бы понял, что это случилось из‑за тревоги за мужа и уверенности, что она может помочь ему.
– Интересно, – темные брови Байэма удивленно поползли вверх. – В таком случае задавайте ваши вопросы, раз вы за этим пришли. Хотя я, кажется, все уже вам сказал из того, что знал.
Драммонд начал с того, что  собирался сообщить Элинор, но тогда она первой начала разговор.
– Это касается «Круга», членами которого мы с вами являемся.
Лицо Байэма застыло.
– Неподходящее время и место обсуждать дела «Круга»…
– Вы позвали меня сюда, в ваш дом, от имени «Круга», – перебил его полицейский. – Поэтому он отныне имеет отношение ко всему, что мы делаем.
Байэм поморщился, словно счел все сказанное Драммондом невежливым намеком.
– Я пришел к вам как брат по ячейке, в которой мы оба состоим, чтобы вы помогли мне разобраться в некоторых вопросах. – Голос Драммонда стал резче; полицейский заметил удивленный взгляд Байэма; затем лицо последнего с облегчением разгладилось, но ненадолго. Как только Драммонд продолжил, Байэм снова насторожился. – Например, дело Горацио Осмара.
– Горацио Осмар? Я его не знаю, он не из моей ячейки.
– Тем не менее вам известно, что он член братства «Узкий круг», – настаивал Драммонд.
– Да, знаю. Неужели вам что‑то от него нужно? Этот человек опозорен. Не для разглашения, но нам всем известно, что он вел себя как болван и был задержан полицией.
– А затем обратился в братство и просил помочь ему выбраться из этой передряги, заодно пытаясь опровергнуть заявления полиции как клеветнические.
– Вот этого ему делать не следовало. Он был отпущен без предъявления обвинения, и этого было вполне достаточно. Обвинение полицейских в лжесвидетельстве необоснованно. Этот человек не принадлежит к нашему окружению.
– Еще бы, – охотно согласился Драммонд. – И тем не менее братство помогло ему выдвинуть обвинения против полиции. Последовал запрос Палаты общин, и министр внутренних дел все же заставил кое‑какие колесики вертеться.
– Я осведомлен об этом. Был в парламенте в тот день. Решил, что он просто балда, но сделать ничего не мог.
– Разумеется, не могли. – Драммонд не сводил пристального взгляда с Байэма. Он понял, как мало задевает его этот разговор, ибо в нем где‑то глубоко гнездится страх и он очевиден. Драммонду стало больно за него. Он видел, как издерган Байэм, как устал от бессонных ночей. А их было немало.
– Итак, – раздраженно обратился к Драммонду лорд. – Что еще вам нужно от меня? Дело Осмара меня не касается.
– Если братство так живо откликается на банальный случай с Осмаром и даже поднимает этот вопрос в парламенте, ставя под сомнение честность полиции, как далеко оно может зайти при защите личной чести и порядочности своего члена в более серьезном случае?
– Я вас не понимаю. – Голос Байэма стал резким. – Ради всего святого, Драммонд, объясняйтесь яснее!
Тот, сделав глубокий вдох, прямо посмотрел во ввалившиеся глаза Байэма.
– Если я найду изобличающие вас улики, будет ли братство защищать вас от полиции и потребует ли оно от меня того же?
Лицо Байэма стало белым как полотно. Он посмотрел на Драммонда так, будто не верил, что тот мог сказать такое.
Полицейский ждал ответа.
Байэму было трудно подбирать слова, в горле пересохло.
– Я… я никогда не думал об этом. Такого не может быть… Возможно, что‑то, говорящее не в мою пользу, но не изобличающие улики. Я не убивал Уимса. – Казалось, он хотел еще что‑то сказать, но передумал и молча стоял перед Драммондом.
– В таком случае почему вы изменили свое решение относительно финансирования стран Африки? – спросил Драммонд.
Байэм был настолько потрясен, что побледнел еще сильнее, и Драммонд не на шутку испугался, что с ним случится обморок. Спускались сумерки, последние отблески солнца на потолке погасли, исчезла золотая закатная дымка в воздухе, в ветвях за окном подала голос первая вечерняя пташка.
– Откуда это вам известно? – наконец пришел в себя Байэм.
– От молодого человека по фамилии Валериус. – По сути, Драммонд не солгал, а Байэм, слишком потрясенный, не потребовал подробных объяснений.
– Питер Валериус? Следовательно, он пришел к вам и сообщил это? Почему, черт возьми? Это вас совсем не касается.
– Я узнал не от него лично, а от того, кому он это рассказал.
– И кто же это?
– Я не вправе вам сказать.
Байэм устало отвернулся, пряча от Драммонда свое лицо, и стал смотреть в угол на книжные полки.
– Впрочем, не имеет значения. Речь идет о торговых соглашениях, деньгах, а в этих вопросах вы мало разбираетесь…
– Это шантаж?
Байэм застыл. Слова Драммонда стали для него ударом.
– Это правда? – спросил полицейский очень тихо, почти по‑дружески. – Кто‑то завладел записями Уимса и теперь шантажирует вас? Байэм, вы знаете, кто убил Уимса?
– Нет, нет, нет! – Это был крик боли и отчаяния. – Господи, я не знаю… Я не имею даже представления, кто мог это сделать!
– Кто бы он ни был, у него находятся записи Уимса и он продолжает шантажировать вас, не так ли?
Застывшие плечи Байэма несколько обмякли, и он повернулся к Драммонду. Глаза его при свете уходящего дня казались черными, на губах появилось подобие улыбки, скорее горькой и насмешливой, будто он знал о себе нечто злое и обидное.
– Нет, нет. Записи Уимса исчезли, растаяли в воздухе. Я склонен думать, что он не вел их, а сказал о них, чтобы как‑то гарантировать безопасность своей жизни, хотя ему незачем было этого делать. Я никогда бы не применил к нему насилия и вообще каких‑либо мер принуждения. Самое большее, что я сделал бы, это послал бы его ко всем чертям. Уимса убил кто‑то другой, а кто, мне даже в голову не приходит.
– Как объяснить внезапное изменение вашего решения о финансовой помощи странам Африки?
– Это было сделано во имя интересов братства, – еле шевеля онемевшими губами, промолвил Байэм. – По их просьбе. Причину я вам объяснить не могу. Здесь действует множество различных факторов – международные финансы, степень риска, политическая ситуация… Я не вправе это обсуждать. – Он сказал последние слова в пику Драммонду, произнесшему такую же фразу чуть раньше, но в словах Байэма не было ни иронии, ни торжества.
– Итак, вас попросили сделать это, зная, что вы при этом испытываете, помня о вашей профессиональной репутации и порядочности! – Драммонд уже не сдерживал себя и более ничему не удивлялся. – Это чудовищно! Что будет с вами, если вы ослушаетесь?
На лице Байэма застыло отчаяние.
– Не знаю, и я не в том положении, чтобы рисковать и подвергать себя испытанию.
– А ваша честь? – не выдержал Драммонд. – А муки совести? Неужели они считают, что купили вашу душу какой‑то идиотской клятвой? Господи, да пошлите вы их всех к чертям! Путь для них совсем недалекий, судя по их бесовской сути, если они посмеют давить на вас и заставлять идти против собственной совести.
Байэм отвернулся.
– Я не могу, – сказал он ровным безжизненным голосом. – Вы многого не понимаете. Мне назвали совсем иные причины, и они не противоречат моим убеждениям – просто не совсем совпадают с теми, что были у меня прежде, и с тем, что от меня тогда ждали. Появились новые факторы, то, о чем я раньше не знал…
Драммонд не верил ему. Его мучила жалость, а с нею пришло и отвращение, и темный страх перед организацией, в которую он вступил так слепо и необдуманно много лет назад. Питт считал ее опасной, но эта оценка касалась лишь верхушки айсберга. Почему сын скромного егеря, инспектор Томас Питт, оказался проницательнее своего начальника и смог разглядеть зло за многообещающими улыбками?
Драммонда прошиб холодный пот.
– Мне очень жаль, – сказал он зачем‑то, сам не зная, какой смысл вкладывает в эти слова. Очевидно, тяжесть на душе и недоброе предчувствие неизбежной трагедии обострили в нем чувство собственной вины.
Подойдя к двери в холл, он открыл ее.
– Спасибо, что были откровенны.
Байэм поднял на него глаза, полные печали. Он напомнил Драммонду загнанного оленя.
В холле слуга, подав ему накидку, шляпу и трость, предупредительно открыл дверь. Погруженный в себя Драммонд не заметил, как свеж и ароматен вечерний воздух.

Глава 10

На этот раз прием гостей был устроен в саду среди лужаек, клумб и ярких парусиновых навесов. Горничные и лакеи разносили охлажденное шампанское, женщины прятались под зонтами от жары и лучей солнца. Таким представилось Шарлотте еще одно событие в рамках предвыборной кампании Джека. Она пришла на него, надеясь побольше узнать о лорде Байэме, но, как выяснилось, ни его, ни леди Байэм на приеме не было, несмотря на то что их ждали. День был великолепный, хотя и немного жаркий, и все оживленно обсуждали ожидаемые крикетные матчи между Итоном и Хэрроу. Они проходили ежегодно между учениками двух самых дорогих частных школ для отпрысков знатных фамилий.
Второй темой не менее оживленных бесед была предстоящая регата в Хенли. Строились догадки, высказывались предположения, кто победит в крикетной баталии. Поскольку спорящие в большинстве своем были выпускниками одной из этих школ, страсти так и кипели.
– Мой дорогой друг, – жеманно говорил своему собеседнику элегантно одетый мужчина, опираясь на трость и несколько сдвинув на затылок цилиндр. – Тот факт, что Итон победил в прошлом году, еще ни о чем не говорит. Хэкфилд был лучшим игроком с битой, какие были когда‑либо в этой команде, но он ушел; теперь он в Кембридже. Это развалит весь левый фланг команды, вы не считаете?
Оба беседующих стояли возле цветочной клумбы.
– Ерунда, – улыбнулся его приятель и, отступив в сторону, дал пройти даме в огромной шляпе, поля которой задели плечо мужчины, но дама и бровью не повела, ибо ее внимание была поглощено кем‑то, кого она узнала в толпе и кто спешил в другую от нее сторону. – Абсолютная ерунда, – продолжал оппонент. – Хэкфилд был всего лишь эффектен, а все держалось на Ниммонсе.
– Ниммонс? – Мужчина в цилиндре снисходительно удивился. – Насколько я помню, он сделал всего двадцать пробежек.
– Ваши воспоминания окрашены предвзятостью, вы выдаете желаемое за действительное. В вас просто говорит лояльность своей школе. – Собеседник был очень доволен тем, как отбрил джентльмена в цилиндре. – Пробежать двадцать раз, подать мяч пять раз на вашу сторону – и вот вам тридцать три очка. Он все еще играет в этом сезоне. Не собирается уходить до девяносто второго года.
– Потому что дурак. – Лицо мужчины в цилиндре стало мечтательным от воспоминаний, он машинально поставил пустой бокал на поднос проходившего мимо лакея и взял новый.
– Но только не тогда, когда у него мяч в руке, старина; с мячом он отнюдь не дурак, – резко осадил его поклонник Ниммонса.
Шарлотта представила себе солнечный день, зрителей на трибунах или прогуливающихся по краю поля, игроков в белых костюмах, звук удара биты по мячу, восторженные крики, солнце слепит глаза, день тянется долго и лениво, оживленные голоса мальчишек, окликающих друг друга, сэндвичи со свежими огурцами к чаю. Приятно было вспомнить, но ни малейшего желания опять побывать на матче. Мысли Шарлотты были заняты более насущными и менее радостными делами. К тому же это был мир, к которому она по‑настоящему никогда не принадлежала, а Питт – тем более. Вдруг в голову ей пришла мысль – играл ли Томас в крикет, когда был мальчишкой? Шарлотта попыталась представить себе, как это было, но, конечно, не в школе, основанной несколько столетий назад и освященной аристократическими традициями, а на деревенском лугу по соседству с прудом для уток и поблизости от таверны, у которой сидит старик, а у его ног греется на солнце пара собак.
Шарлотта заметила Регину Карсуэлл и двух ее дочерей. Третья, которую Шарлотта видела на музыкальном вечере беседующей с молодым человеком, опять была с ним. На этот раз они прогуливались рядом и о чем‑то увлеченно переговаривались, обмениваясь улыбками и нежными взглядами. Подобная ситуация в обществе считается признаком намерений. Теперь должно случиться нечто невероятное, чтобы изменить неизбежный ход событий.
Шарлотта улыбнулась и порадовалась за девушку.
Эмили, стоявшая рядом, тоже наблюдала за молодой парой. В совсем недавнем прошлом она познала одиночество и поэтому не могла не симпатизировать чужому счастью.
– Джек собирается вступить в это секретное общество? – внезапно спросила Шарлотта.
– Господи, почему вид мисс Карсуэлл заставляет тебя задавать мне этот вопрос? – удивилась Эмили.
– Потому что я вижу: она так же счастлива, как и ты. – Шарлотта не собиралась отступать. – Больше всего на свете мне хочется, чтобы ничто не нарушило твоего счастья.
Эмили улыбнулась.
– Как я люблю тебя за это! Но если ты думаешь, что мое счастье зависит от того, удастся Джеку попасть в парламент или нет, ты глубоко заблуждаешься. – Легкая тень огорчения пробежала по лицу Эмили. – Я думала, ты знаешь меня лучше. Сознаюсь, я была тщеславной, мне нравилось бывать в свете, это развлекало меня, я получала от этого удовольствие и до сих пор получаю, но не более того, уверяю тебя. Не в этом мое счастье. – Она подобрала подол юбки, чтобы на него не наступил явно близорукий джентльмен с тростью. – Я желаю успеха Джеку, это бесспорно. Я люблю его, а он не может быть счастлив, не имея цели и дела, которое любил бы. Он не может праздно проводить свое время. Если ему не повезет и он не пройдет в парламент, у него будут другие возможности.
– Отлично, – с чувством произнесла Шарлотта. – Потому что я очень не хочу, чтобы он входил в любое тайное общество, требующее от своих членов клятв верности, которые отнимают у них свободу и честь. Томасу кое‑что известно, по крайней мере об одном из них, в Лондоне; оно очень опасное и очень могущественное. – Шарлотта стала еще серьезней, чтобы произвести большее впечатление на сестру. – Эмили, сделай все, что только можешь, чтобы отговорить Джека, даже если это заставит вас крупно поссориться. Не такая уж дорогая цена за то, чтобы уберечь Джека от этих людей.
Эмили стояла, глядя на сестру.
– Тебе известно что‑то очень важное, но ты от меня скрываешь… Я догадываюсь, что это связано с убийством ростовщика. Лучше расскажи мне все.
Шарлотта встретила спокойный твердый взгляд голубых глаз Эмили. Если она хочет убедить сестру, то должна рассказать ей всю правду.
– Эта информация не из первых рук, – начала она, подождав, пока лакей с подносом не пройдет мимо. Еще больше понизив голос, продолжила: – Расследуя это дело, Томас обнаружил, что шантажу подвергаются еще некоторые лица или, во всяком случае, намечены как будущие его жертвы. Оказывается, они все являются членами одного из тайных обществ, которое требует от своих членов полнейшего подчинения, независимо от того, страдает ли от этого их честь и совесть, и даже когда это грозит нарушением законов.
– Как это может быть? Что ты хочешь сказать? – Эмили была встревожена, но пока еще ничего не понимала.
– Например, полиция, – шепотом сообщила ей на ухо Шарлотта. – Кое‑кто из членов этого общества – люди, служащие в полиции. Это означает коррупцию, сокрытие некоторых преступлений…
– Но это дело выбора каждого, – возразила Эмили и невольно приложила руку к пояснице. – Что может сделать это общество, если они откажутся ему подчиняться? Будет их шантажировать? В такой ситуации каждый из них будет только рад, если его выгонят. Ведь они рискуют быть привлеченными к суду, если речь идет о коррупции.
– Эмили, ты слишком долго находилась на ногах, – озабоченно сказала Шарлотта, заметив жест сестры и поняв, что это значит. Эти боли в пояснице во время беременности были ей хорошо знакомы. – Пойдем, тебе надо сесть. Я вижу скамейку. – И, не давая Эмили времени на раздумья, она, взяв ее за руку, повела к садовой скамье.
– Не думаю, что все так просто обходится в подобных случаях, – продолжала Шарлотта, механически улыбаясь какой‑то толстой даме, чье имя ей следовало бы запомнить. – Они не прощают предательства, а именно так расценивается любой отказ. – Сестры сели, аккуратно расправив юбки. – Ты, кажется, забыла, что это тайное общество, – продолжала Шарлотта. – Поэтому ты можешь не знать, что твой начальник тоже член этой тайной организации. Или же твой банкир, врач, адвокат, любой полицейский офицер, с которым ты знакомишься. Некоторым членам организации – Томас не знает, кому именно, – поручалось наказывать провинившихся, а наказания были крайне неприятными. Изобличающие улики могут быть специально оставлены там, где они легко попадут в руки полиции, а потом – скандал и расследование.
Лицо Эмили потемнело.
– Ты уверена в этом?
– Да. Томас очень расстроен.
– Но это может быть совсем другая организация, – резонно заметила Эмили. – Есть же настоящие благотворительные организации, а из того, что рассказывал Джек, эта, как я понимаю, полностью занята добрыми делами. Они засекретили себя, чтобы не хвалиться тем, что делают, и еще потому, что правосудие иногда вершится втайне, чтобы его враги не могли этому помешать. Лорд Энстис – член этого общества, это он предложил Джеку присоединиться.
– Твое общество, возможно, не то, с которым сейчас имеет дело Томас, – согласилась Шарлотта. – Но разве слова «возможно, не то» могут себя успокоить?
– Нет…
Прежде чем Эмили успела еще что‑то сказать, дама в шляпе, украшенной магнолиями, громогласно помешала им, приветствуя Эмили так шумно и многословно, будто они были давнишними подругами. С ослепительной улыбкой она познакомилась и с Шарлоттой и тут же завладела разговором, вспоминая обо всех своих встречах с Эмили на светских раутах.
Шарлотта, извинившись, обменялась взглядом с сестрой и, вежливо кивнув даме, поспешила покинуть их. Минуя роскошные клумбы азалий и бельведер, она примкнула к остальным гостям.
Вторая встреча была полной неожиданностью. Увидев вдали тетушку Веспасию и предвкушая радость общения с ней, Шарлотта направилась к ней прямо через лужайку, подобрав повыше юбки, чтобы не испачкать их о траву. В двух шагах от Веспасии она вдруг увидела, что, кажется, может помешать важной встрече. Леди Камминг‑Гульд, как всегда, держалась очень прямо, как‑то по‑особенному распрямив свои хрупкие плечи под нежно‑розовым шелком и кружевами. На ней были ее знаменитые жемчуга в три нити до пояса, огромная, как колесо телеги, шляпа, которую она дерзко сдвинула набок, и светящиеся теплым светом крупные жемчужины в ушах. Высоко вскинутый подбородок тетушки свидетельствовал о боевой готовности.
Та, что приближалась к ней, была столь же высокого роста, с роскошной фигурой, белоснежной кожей и золотисто‑каштановыми волосами. Она была действительно хороша собой, с классическими чертами лица, и ее роскошное платье подчеркивало все достоинства фигуры, которыми, не скупясь, наградила ее мать‑природа. Судя по лицу дамы, она прекрасно понимала, сколько шума наделало ее появление. В ней была уверенность, но никакого высокомерия, и она явно наслаждалась тем впечатлением, которое неизменно производила.
Немолодой джентльмен, стоявший рядом с Веспасией, с чисто выбритым румяным лицом и высоким лбом, взял на себя честь познакомить двух дам. Шарлотта была уже совсем близко и все слышала.
– Леди Камминг‑Гульд, разрешите представить вам миссис Лилли Лангтри…
Глаза Веспасии расширились, серебряные брови высоко поднялись, и ноздри тонкого с горбинкой носа почти незаметно дрогнули.
– Пожалуй, просить разрешения уже несколько поздновато. – В голосе тетушки звучал едва заметный сарказм и чуточку удивления.
Джентльмен покраснел.
– Я… видите ли… – заикаясь попытался он что‑то сказать, не ожидая такой реакции. Он был уверен в себе. Большинство в свете завидовали его знакомству с Лилли из Джерси. Он сам не раз хвастался этим.
Веспасия повернулась к миссис Лангтри и подчеркнуто милостиво кивнула. В свое время она была первой красавицей Англии и не собиралась кому‑либо уступать.
– Как поживаете, миссис Лангтри? – холодно произнесла она. Перед тетушкой Веспасией стояла всего лишь выскочка. Она может сколько угодно быть любовницей принца Уэльского и бог знает кого еще, она красива и даже, возможно, умна, но она не может быть представлена леди Камминг‑Гульд так, будто за несколько лет смогла добиться того, на что Веспасии понадобилась целая жизнь. Для этого нужен природный ум, терпение, достоинство и благоразумие. – Надеюсь, вам нравится нынешний сезон в Лондоне? – добавила она.
Вопрос застал миссис Лангтри врасплох.
– Как поживаете, леди Камминг‑Гульд? Благодарю вас, сезон действительно удачный, но он не первый для меня, как вам известно. Далеко не первый.
Брови Веспасии взлетели еще выше.
– Неужели? – без всякого интереса сказала она. По ее безразличному виду можно было подумать, что она до этого вообще ничего не слышала о какой‑то Лилли Лангтри. Тетушка окинула ее взглядом с ног до головы, подольше задержавшись на шее и талии, где возраст особенно беспощадно выдает себя. – Вы полагаете, мне это известно? Конечно же, нет. Ведь до сегодняшнего дня наши пути не пересекались… – Она не сказала, что они не пересекутся и в будущем, но это было и без того понятно.
Лилли Лангтри, самую известную красавицу Лондона, появившуюся неизвестно откуда, и раньше третировали подобным образом, но она все терпеливо сносила. Поэтому какая‑то старая леди – неважно, кто она – не может помешать ее триумфу.
Лилли терпеливо улыбалась.
– Нет, конечно нет, – согласилась она. – Вы часто обедаете во дворце Мальборо? – Она имела в виду резиденцию принца Уэльского и его всем известные встречи с друзьями.
Веспасия не собиралась сдаваться и с ледяной улыбкой парировала удар.
– Это не мое поколение, – скромно заявила она, как бы уступая место поколению миссис Лангтри, хотя у принца собирались люди по крайней мере на десяток лет старше, чем его любовница.
Миссис Лангтри вспыхнула, но не отступила – она приняла правила войны.
– Слишком много танцев, пожалуй. – И, не стесняясь, уставилась на трость Веспасии.
Глаза той вспыхнули.
– Я люблю вальс – восхитительный танец, – а также кадриль. Современные танцы мне не по душе – например, канкан… – Конец фразы многозначительно повис в воздухе.
Миссис Лангтри сжала губы. Скандальная репутация канкана шокировала лондонское общество. Его исполняли лишь проститутки и другие женщины сомнительных профессий в предосудительных местах в Париже, да и там он уже под запретом.
– Вы, разумеется, ужинаете у Ее Величества, не так ли? – спросила Лангтри, улыбаясь.
Обе отлично знали, что после смерти принца Альберта двадцать восемь лет тому назад королева никого не принимала и тем более не устраивала званых ужинов. Траур ее был столь глубок, что в обществе по этому поводу ходило немало неодобрительных слухов, вплоть до обвинения Ее Величества в том, что она забыла о своих монарших обязанностях.
Веспасия удивленно подняла брови.
– О нет, дорогая. Ее Величество уже давно никого не принимает. – А затем добавила мягко, с сожалением: – Странно, что вы этого не знаете. Хотя, возможно… – Она опять оставила фразу, полную намеков, недосказанной, словно решила пощадить бедняжку Лилли.
Та втянула в себя слишком много воздуха, чтобы ответить, не поперхнувшись, и поэтому благоразумно промолчала. С холодной улыбкой она теперь рассчитывала лишь на свою красоту и молодость – верные карты в любой игре. Миссис Лангтри была действительно очень красива.
Веспасия, вполне насладившись победами в прошлом и ни о чем не сожалея, милостиво кивнула побежденной.
– Рада познакомиться, миссис Лангтри, было весьма интересно, – заключила она и проследовала дальше, чтобы не растерять лавры, оставив Шарлотте прикрывать тылы, если та пожелает.
Шарлотта торопливо догнала Веспасию, намереваясь что‑то прокомментировать, но вовремя передумала и изобразила на своем лице простодушие и невинность, словно ничегошеньки не произошло. Потом она начала о чем‑то весело болтать, еле удерживаясь от смеха, видя торжество и вызов в глазах тетушки Веспасии.
Затем, пытаясь одновременно изящно держать в одной руке бокал с шампанским, а в другой – пирожное и великолепно понимая, как это плохо у нее получается, Шарлотта направилась к Эмили, оживленно беседующей с Фитцгербертом и лордом Энстисом. Рядом, однако, стояла Оделия Морден. В розовом платье, с изящным зонтом и белыми лентами на шляпке, в безукоризненно белых перчатках, она казалась более женственной и прелестной, чем Эмили. У Шарлотты сжалось сердце. Девушка была такой одинокой и неуверенной в себе – она стояла, не зная, что сказать или сделать.
Шарлотта приблизилась, и Герберт быстро отодвинулся, пропуская ее, словно обрадовался, что она спасет его от внезапно наступившего молчания.
– О, миссис Питт, как приятно вас видеть. Я уверен, вы знакомы с лордом Энстисом.
– Да, – Шарлотта сделал легкий книксен. – Доб‑рый день, лорд Энстис.
– Добрый день, миссис Питт, – улыбнулся ей лорд. Он был более оживлен и подвижен, чем при их первых встречах. В его взгляде Шарлотта заметила острый ум; во всей его коренастой фигуре чувствовалась энергия поиска, беспокойства, любознательности. Лорд Энстис также наделен прекрасным чувством юмора, это Шарлотта запомнила по первым встречам. Она не хотела бы вступить в спор с таким человеком. Мысль о нем как о друге заинтриговала ее, однако иметь его врагом было страшно.
Приход Шарлотты, видимо, прервал их разговор. Когда он снова возобновился, Шарлотта включилась в него сразу, что стало для нее своего рода комплиментом.
– Мы устроили в честь нее прием, – продолжал Фитцгерберт, улыбаясь. – Должен сказать, я был в ударе. У мадам Бернар такая слава…
– Кажется, в новом сезоне она будет играть Жанну д’Арк, – заметил Энстис, и глаза его блеснули интересом. – На французском. – Он посмотрел на Оделию.
– Я с удовольствием пойду, – быстро ответила та. – Я неплохо знаю французский.
– Я в этом уверен. – Энстис наклонил голову в ее сторону. – В конце концов, все мы хорошо знаем эту вещь. Есть что‑то особое, когда видишь хорошо сыгранную драму, конец которой тебе известен. В этом есть какая‑то особая острота ощущений.
Шарлотте показалось, что он вкладывает в эти слова нечто более глубокое, чем кажется на первый взгляд, и имеющее совсем иное значение.
– На прошлой неделе я смотрел Генри Ирвинга, – оживленно продолжал Герберт. – Я считаю, что он был необыкновенен. Захватил всех, публика была очарована.
– В самом деле? – Кажется, Энстис не был с этим вполне согласен. – А вы, миссис Питт, видели что‑нибудь интересное в последнее время?
– Только не в театре, милорд. – Шарлотта удержалась от улыбки и увидела в его глазах искорки юмора, но они тут же исчезли, когда Энстис снова повернулся к Фитцгерберту.
– Кажется, вы женитесь, и скоро? – Он бросил взгляд на Оделию. – Медовый месяц, конечно, свадебное путешествие, не так ли? Если отправитесь через месяц или два, вполне успеете вернуться к выборам. – Он пожал плечами. – К сожалению, приходится думать и о таких вещах. Простите, что поднял этот вопрос. Это неделикатно с моей стороны, но как бы нам ни хотелось быть внимательными и тактичными, политика – очень серьезное дело, если мы намерены в ней преуспеть. – Слова были приятны, сказаны легко и непринужденно, но в них чувствовалась твердость стали, и это понял не один только Фитцгерберт. Нельзя было на них не ответить, если он намеревался рассчитывать на поддержку Энстиса в предвыборной кампании.
Стоявшая рядом с Шарлоттой Эмили шумно вздохнула, словно охнула.
Герберт медленно поднял глаза, лицо его утратило прежнее выражение интереса к разговору, привычная непринужденность пропала. Оделия замерла еще больше, лишь пальцы крепче обхватили ручку зонта.
– Бесспорно, – медленно произнес он. – Искусство состоит в том, чтобы превратить работу в приятное времяпрепровождение, что‑то вроде хобби. Интерес ради интереса, профессионализм как искусство – нечто такое, что поможет джентльмену скоротать время.
– Вот именно, – согласился Энстис, чуть улыбнувшись, но взгляд его был неподвижен. – Но дилетантов‑политиков у нас предостаточно. Нам нужны преданные делу люди.
В глазах Фитцгерберта погасла последняя искорка юмора. Он почувствовал, что ему не удастся избежать непоправимого. Ему выпал случай, и он должен воспользоваться им, независимо от их с Оделией отношений.
Энстис, словно предчувствуя, ждал.
Эмили хотела было поторопить Герберта, но, интуи‑тивно почувствовав серьезность момента, поняла, что любое вмешательство может быть во вред, промолчала.
– Я… – начал молодой политик, побледнев. Нахмурившись, он повернулся, чтобы видеть глаза Оделии. Это был долгий взгляд, в нем сквозили и сожаление, и стыд.
Никто не шелохнулся, Энстис мрачно нахмурился, на лице его резко обозначились скулы.
Фитцгерберт сделал глубокий вдох, тень улыбки мелькнула на его губах – тщетная попытка бравады. Былой веселости как не бывало.
– Я дорожу карьерой как таковой и готов служить делу всем сердцем, если мне представится такая возможность; но я не соглашусь с тем, чтобы мне диктовали, как поступать в личных делах или в вопросах, касающихся моей семьи. Я женюсь, когда сочту, что поступаю так для блага и счастья всех, кто в этом заинтересован. – Он смело встретил взгляд Энстиса, хотя в его голосе звучали нотки почтительного уважения и сожаления. – Надеюсь, я не сказал ничего некорректного. Во всяком случае, у меня не было таких намерений.
Было ясно, что его слова не нашли понимания. Энстис смотрел на него мрачно, сдвинув брови и сжав губы в узкую линию.
Эмили, бросив взгляд на Герберта, тут же перевела его на Оделию; на лице той отразилась вся буря охвативших ее чувств – сострадание, тревога и, как не укрылось от острых глаз Шарлотты, чувство вины. Равновесие кончилось. Весы качнулись, и теперь все зависело от Фитцгерберта – найдет ли он в себе мужество отказаться от победы, которая так близка, и от того, как отреагируют Энстис и Оделия на его откровенный вызов. От всего этого зависело также будущее Джека.
Эмили, избегая встретиться взглядом с сестрой, сделала шаг вперед и взяла Оделию за руку.
– Пойдемте, дорогая, позволим им поговорить о политике. Лучше расскажите мне, куда вы собираетесь в свадебное путешествие. Вы хотели поехать в Европу? Я ездила. Там много интересного, но оказалось, что я плохо переношу путешествия. Я не создана для физических нагрузок. Однажды в Африке… – Рассказ о том, что произошло в Африке, уже не долетел до ушей оставшихся. Эмили постаралась увести Оделию как можно дальше от них. Фитцгерберт, Энстис и Шарлотта остались одни.
– Весьма тактичный поступок, – сухо заметил Энстис, и, хотя он не смотрел вслед уходящей Эмили, было ясно, что он имел в виду. – Жена, обладающая незаурядным умом и тактом, очень важна для политика, желающего преуспеть. – Глаза его выражали непреклонность. – Насколько я понимаю, у вас есть сомнения в отношении женитьбы на мисс Морден? Неужели вы все еще думаете о девице Хиллард? Красивая, но в жены вам не годится.
Лицо Герберта вспыхнуло от гнева. Энстис сделал вид, что не заметил этого. Он более не собирался осторожничать. Судьба молодого политика была в его руках.
– Каким бы примерным ни было ее поведение, Фитцгерберт, – а оно под вопросом, даже при всем возможном снисхождении, – репутация ее подорвана.
– Позволю себе с вами не согласиться, – возразил Герберт с ледяной вежливостью. – Это слухи, распускаемые людьми болтливыми и неосведомленными.
– Они и составляют общество, – резко оборвал его Энстис. – И что бы вы ни думали о них и их плохой осведомленности, вам следует помнить, что эти люди могут послать вас в парламент или, наоборот, не пустить туда.
Щеки Фитцгерберта вспыхнули.
– Я не хочу быть обязанным своим успехом людям, которые растаптывают репутацию молодой женщины, о которой ровным счетом ничего не знают.
– Мой дорогой Фитцгерберт, она публично названа любовницей Карсуэлла и, заметьте, не попыталась опровергнуть этого. Более того, она просто сбежала, что означает признание вины. Даже дураку ясно.
Герберт упрямо молчал. Как бы ни верил он в Фанни, факты казались неопровержимыми. Молодой человек был глубоко несчастен, но уступать не собирался. Он стоял перед Энстисом, выпрямившись, высоко подняв голову и сжав губы.
– Вы можете назвать мне день, когда состоится ваше бракосочетание с мисс Морден? – Энстис произнес это ровным твердым голосом, вежливо, но холодно. – Оставьте мисс Хиллард своей любовницей, если вам уж так хочется, но, ради всех святых, держите все в тайне. Пройдет пара лет, она все еще будет молода и хороша.
– Это не в моих моральных правилах, сэр, – жестко отрезал Герберт. Лицо его пылало, он ненавидел себя за эти слова и напыщенный тон, каким он их произнес, понимая, как это оскорбительно, но отступать было поздно. – Я удивлен, что именно вы даете мне такой совет.
Энстис невесело улыбнулся.
– Это тоже не в моих правилах, Фитцгерберт. Но у меня нет любовных намерений в отношении мисс Хиллард, а у вас они есть. Я просто подсказываю вам единственный выход, который может удовлетворить общество, когда речь идет о подобных женщинах.
Фитцгерберт еще решительнее расправил плечи.
– Мы еще посмотрим. – Он отвесил поклон. – Всего доброго, сэр.
– До свидания. – Кивок Энстиса был едва заметен. Отказ в дальнейшем покровительстве был недвусмысленным и окончательным.
Герберт, резко повернувшись, ушел. Шарлотта, бросив взгляд на Энстиса и словно извиняясь, тоже стала пробираться сквозь толпу гостей вслед за Фитц‑гербертом, который шел, ничего не видя, безжалостно топча шлейфы дам, неосторожно задевая гостей с полными бокалами в руках, пока наконец не достиг увитой розами арки. Только тогда он остановился и повернулся к Шарлотте.
– Надеюсь, вы шли за мной не для того, чтобы заставить меня переменить свое решение. Конечно же нет, ведь вы сестра миссис Рэдли.
– И еще я друг Фанни, – сказала Шарлотта с заметным холодком.
Он вспыхнул.
– Простите. Я отвратительно груб и несправедлив. Винить во всем мне следует только самого себя. Мне стыдно, как ужасно я поступил с Оделией. Надеюсь, ее отец официально разорвет нашу помолвку, обвинив меня в связи с неподходящей особой, что сразу сделает меня недостойным руки его дочери. Иначе репутация Оделии…
Он не смог договорить фразу. Как Герберт, так и Шарлотта хорошо знали, какими злостными и мерз‑кими слухами обрастает сообщение о разрыве помолвки по желанию жениха, ибо в таких случаях все принято объяснять небезупречной репутацией невесты. Молодая женщина неизбежно становится жертвой слухов.
– Они постараются испортить вашу репутацию, Фитц! – воскликнула Шарлотта. – А ведь это несправедливо.
– Несправедливо? Я ухаживал за недостойными женщинами…
– Разве?
– А Фанни…
– Вы не ухаживали за ней, вы просто встречались с ней в свете, как и все мы.
– Я постараюсь это наверстать, если вы будете настолько добры и скажете мне, где ее найти. Вы говорили, что она живет на другом берегу Темзы?
– Я не знаю точно где, но могу узнать, если вы уверены, что хотите этого. Она не отрицала своего знакомства с Карсуэллом, вам это известно?
Герберт страшно побледнел.
– Я знаю.
В двух шагах от них крупный мужчина в форме гусара громко хохотал, похлопывая по плечу малорос‑лого молодого человека с огромными усами. Стоявшие за ними две дамы глупо хихикали.
– Все, что сказал лорд Энстис, – это правда, – осторожно напомнила Фитцгерберту Шарлотта.
В ней вопреки всему – и прежде всего здравому смыслу – крепла надежда. Но могут ли Фитц и Фанни быть счастливы? Если она примет его предложение, а он поспешит жениться на ней – сможет ли это повысить социальный статус Фанни в обществе? Друзья Фитцгерберта никогда не будут относиться к ней как к равной. Какой бы ни оказалась правда, все будут помнить, в чем ее обвинили, а главное, тот факт, что она не сочла нужным опровергнуть это. Она будет теперь для всех женщиной легкого поведения, а он – дураком, потому что женился на ней. Энстис ясно дал понять, что в парламент ему дорога закрыта. Фанни придется осознать это и понять, чего это будет ему стоить. Зная Фанни лучше, чем знал ее Герберт, Шарлотта была уверена, что девушка ни за что не согласится, чтобы за брак с ней он заплатил такую цену.
Гусар громко окликнул кого‑то и зашагал прочь.
– А теперь поставьте себя на место Фанни, – продолжала Шарлотта. – Если она вас любит, то не даст своего согласия на брак с вами, если за это вам придется заплатить своей карьерой. Разве брак такой ценой сможет сделать ее счастливой?
Герберт посмотрел на Шарлотту, однако не с насмешкой, как она того боялась. В его умных глазах она видела растущее понимание.
– Вы думаете, она любит меня? Да, вы так думаете! Более того, миссис Питт, вы считаете ее бескорыстной и гордой и еще что она, став моей женой, всегда будет ставить мои интересы, благополучие и репутацию выше своего покоя и безопасности? – В порыве чувств он положил руки на плечи Шарлотты и поцеловал ее в щеку. – Да хранит вас Господь, миссис Питт, а в вашем лице – хитроумие и проницательность женщины. А теперь вы узна́ете для меня, где я могу увидеть Фанни, ибо, зайдя так далеко, вы не можете меня бросить. К тому же вы окажете услугу мужу вашей сестры, потому что он отличный парень и из него выйдет полезный член парламента, вполне приемлемый для лорда Энстиса, с женой, которая выше всякой критики, образованна, тактична, очаровательна и, как я полагаю, чертовски умна, а репутация ее безупречна.
– Я постараюсь найти вам адрес, – согласилась Шарлотта. – Но прежде я спрошу Фанни, хочет ли она вас видеть.
– Нет, не делайте этого! Она откажется встречаться со мной. Позвольте мне самому это устроить. Даю вам слово, что я ничего не сделаю против ее воли. У нее есть брат, он всегда может защитить ее. Просто скажите, где я могу ее увидеть. Ради бога, миссис Питт, я джентльмен и никогда не навязываю свое общество там, где его не хотят.
Шарлотта прикусила губу, чтобы скрыть свое изумление.
– Разве бывало так, что кто‑то этого не хотел, мистер Фитцгерберт?
На мгновение бледность его исчезла и вернулся прежний цвет лица. Над Фитцем подшутили, а он ценил хорошую шутку.
– Очень редко, признаюсь, – ответил он с прежней живой иронией. – Но я всегда знаю, когда меня это ждет. Обещайте, что поможете мне.
– Обещаю, – согласилась Шарлотта. – А теперь я должна вернуться к Эмили и посмотреть, как идут дела. Адрес я передам через нее.
Это вполне удовлетворило Герберта. Они попрощались, и Шарлотта, извинившись, поспешила к Эмили, беседовавшей о капризах климата с отставным полковником с торчащими усами. Он зычным голосом расхваливал климат Индии.
Пока Шарлотта гостила у Эмили, Питт занялся той частью расследования, которую так долго откладывал. Ему очень не хотелось проверять Сэмюэла Урбана, но избежать этого было невозможно, как бы он ни симпатизировал этому парню. Конечно, старший инспектор мог провиниться, допустив ошибку при расследовании, или злоупотребил тем, что начал искать дополнительные заработки, которые не считались бы делом запретным, если бы он не служил в полиции. С точки зрения Питта, то, чем занимался Урбан, было куда невинней, чем страсть Латимера к кулачным боям. Но из своего печального опыта Томас знал, как люди, во всех отношениях законопослушные и даже приятные, под воздействием страха и неблагоприятных обстоятельств вынужденные принимать немедленные решения, совершают убийства. И наоборот: люди жестокие, равнодушные к чужим страданиям и унижениям, умеют сохранять хладнокровие и выдержку, что нередко удерживает их от совершения насилия. Не потому, что оно противно их натуре, а потому, что они трезво способны оценить его последствия для себя.
Бесполезно было и дальше изучать прошлую работу Урбана по расследованию преступлений. Питт не нашел ничего, что нельзя было бы объяснить, а откуда у Урбана лишние деньги, ему уже было известно. С вопросом о том, использовал ли он свое членство в «Узком круге» в ущерб своей профессиональной деятельности, можно было повременить. Питт считал, что не использовал. Он хорошо помнил, с каким гневом тот воспринял скандал с делом Осмара и бесцеремонное вмешательство «Узкого круга», пытавшегося выгородить провинившегося. Тот факт, что Урбан, в сущности, уже нарушил клятву и изменил «Кругу», когда рассказал Питту о существовании такой организации и своем членстве в ней, свидетельствует о том, что старший инспектор сделал свой выбор, и было ясно, кому он теперь будет лоялен.
Чем больше Питт думал об Урбане, тем больше тот ему нравился как человек, и приятно было сознавать, что «Кругу» не удалось использовать его в своих целях. Непослушание Урбана было причиной того, что его имя стояло первым в списке Уимса.
Но почему там значится также и Карсуэлл? Он подчинился давлению «Круга» и закрыл дело Осмара. А Латимер? О нем предстоит еще многое узнать. Теперь же главное – где найти Урбана?
Питт начал с мюзик‑холлов, где тот мог подрабатывать и, если не соврал, работал в ту ночь, когда убили Уимса. Днем мюзик‑холлы представляли собой неприглядную картину: пыльные жалкие декорации, ничего сверкающего, никакой музыки и смеха – лишь пустота, тишина, оголенность, заброшенность. Томас потратил целый день, ходя из одного заведения в другое, расспрашивая неохочих до разговоров управляющих, чье достоинство, репутация, честность и прочие моральные качества подвергались испытанию дотошными расспросами полицейского инспектора. Конечно, они проверяют каждого, кого принимают на работу. К сожалению, они вынуждены нанимать людей для охраны порядка в заведении – ведь сюда приходит всякий люд, – но что касается отбора кадров, то принимаются лишь те, кто имеет хорошие рекомендации. Если кто думает иначе, то наносит несправедливую обиду управляющему и самому заведению и тому подобное.
Питт не обращал внимания на эти жалобы и сетования, его мало интересовала репутация того или иного заведения, а вот человек, которого он им описывал, его весьма занимал.
Трое из управляющих сказали, что видели его, но при подробном выяснении оказывалось, что это мог быть Урбан, а мог быть и кто‑то другой. Судя по описанию, таких тысячи. Это лишь убедило Питта, что доказать невиновность Урбана можно, лишь предъ‑явив для опознания его самого.
Наконец он решил вернуться в мюзик‑холл в Степни, где постоянно работал Урбан, и расспросить о нем у управляющего. К Питту вышел крупный мужчина с редким зачесом через лысину и седыми висками. Он был хорошо одет, и Томас сразу подумал, что он не только управляющий мюзик‑холлом, но, возможно, даже владеет им.
– Слушаю вас, инспектор. Меня зовут Колфилд, Осия Колфилд. Чем могу вам помочь? – приветливо встретил он Питта. Голос у него был высокий и какой‑то свистящий. – Всегда готов помочь полиции, если могу. Что на сей раз? Опять этот вышибала? Полиция уже спрашивала о нем. Попал в передрягу парень, а? Им уже интересовались.
– Да, я знаю, – подтвердил Питт, не спуская глаз с лица управляющего. Что‑то в нем его удивило, что‑то такое, чего он совсем не ожидал.
– О господи, – воскликнул Колфилд, потирая руки, словно они у него озябли. – Меня это беспокоит с тех пор, как сюда наведался первый полицейский. Но я ничем не могу вам помочь. – Он решительно покачал головой. – Он к нам больше не приходил. Удрал, можно сказать. Подозрительно само по себе, как вы думаете?
Питт тщетно пытался понять, что же на самом деле не понравилось ему в этом человеке. Он переговорил со многими управляющими мюзик‑холлов. Все они были спокойны и вежливы, все не любили полицию, и им больше нравилось провожать инспектора, чем встречать. А вот Колфилд совсем наоборот, он – сама готовность помочь. Управляющий стоял, покачиваясь с носков на пятки, и не сводил своих внимательных глаз с Томаса, словно чего‑то ждал, но только не того, что тот уйдет. Прежде ему хотелось что‑то получить от Питта. Информацию? Или же, наоборот, что‑то сообщить?.. Видимо, сообщить. Что же, кроме того, что Питт уже знал от побывавшего здесь Иннеса или из других опросов? А этого человека явно что‑то беспокоило, что‑то более сильное, чем страх, – или, во всяком случае, страх перед Питтом.
– Что вы хотите узнать от меня, инспектор? – настойчиво добивался своего Колфилд; на лице его было ожидание, манера держаться все время менялась от спокойного достоинства до почтительности, словно он никак не мог решить, какую роль ему играть. – Об этом человеке я знаю очень мало, кроме одного – он хорошо выполнял свою работу. У меня с ним никаких недоразумений не было, хотя он непростой парень. – Управляющий покачал головой, но поскольку Питт промолчал, продолжил: – Заводил странную дружбу, хотя слово «знакомство» тут больше подходит. Я полагаю, мюзик‑холл – удобное место для встреч, здесь никто ничего не заметит, легко затеряться в толпе. – Он вопросительно посмотрел на Томаса.
Питт испытывал явную неприязнь к этому типу, но не хотел полагаться только на интуицию, а старался следовать доводам разума. Возможно, он ошибается. Просто человек беспокоится за свое дело. Полицейский уже наведался к нему и справлялся о его служащих. Если Колфилд заподозрил, что в его заведении кто‑то проворачивает свои грязные делишки, у него есть все основания нервничать. Любой на его месте вел бы себя так.
Колфилд внимательно следил за лицом Питта.
– Хотите посмотреть комнату, которой он пользовался? – вдруг продолжил он, облизнув пересохшие губы.
– Пользовался? – переспросил Питт, нахмурившись. – В каких целях?
Колфилд замялся.
– Видите ли… комната – это, пожалуй, некоторое преувеличение. – Управляющий красноречиво пожал плечами. – Скорее, каморка. Он попросил у меня разрешения иногда оставлять там свои вещи. – Снова искоса взглянул на Питта и быстро отвернулся. – Конечно, я разрешил ему. Не видел в этом ничего плохого.
Казалось, Колфилд чувствовал необходимость объяснить что‑то Питту, пока вел его по узкому душному коридору, а затем открывал дверь комнаты. Она имела спартанский вид – деревянный стол, зеркало без рамы на стене, два стула и стенные шкафы, некоторые достаточно высокие, чтобы служить платяными шкафами, и окно без занавесок, выходящее на глухую стену соседнего дома.
– Мы ею пользуемся как дополнительной артистической уборной, – продолжал пояснять Колфилд, словно испытывал в этом необходимость; лицо его заметно покраснело. – Ваш парень пользовался шкафом в дальнем конце. – Он указал на шкаф наманикюренным пальцем.
Питт посмотрел в ту сторону, но не сдвинулся с места.
Колфилд, сделав глубокий вдох, снова облизнул губы.
– Вы, наверное, захотите посмотреть, что там?
Томас удивленно поднял брови.
– Разве там что‑то есть?
– Да… видите ли… э‑э‑э, – пробормотал Колфилд, явно растерявшись.
Почему? Если он заглянул в шкаф, в этом нет ничего странного. Это ведь его комната и его шкаф, а человек, которому он позволил временно ею пользоваться, исчез без всякого предупреждения. Вполне нормально, что управляющий захотел заглянуть в шкаф и проверить, не забыл ли тот что‑нибудь. Подобное действие не требует ни объяснения, ни, разумеется, каких‑либо извинений.
Питт глядел на Колфилда немигающим взглядом. Тот густо покраснел.
– Я не знаю, что там, – зачем‑то сказал он. – Я поду‑мал, что вам, полицейскому, захочется посмотреть.
– Да, захочется, – согласился Томас, теперь уже уверенный, что отыщет там что‑то. Не стоило сердиться на управляющего. Очевидно, это касалось Урбана, помешавшегося на картинах и ради этого нанявшегося в мюзик‑холл вышибалой. Что ж, ничто не вынуждало его губить свою карьеру, и, конечно, этот неловко чувствующий себя, с багровым лицом и нер‑вными руками управляющий мюзик‑холла менее всего в этом повинен.
– Кстати, почему вы закрываете эту комнату на ключ? В ней нет ничего, что представляло бы хоть какую‑то ценность.
Этот вопрос снова привел управляющего в смятение.
– Э‑э‑э… по привычке, я думаю. Иногда здесь что‑то оставляют… – Он умолк. – Будете смотреть шкаф? Не хочу быть нелюбезным, сэр, но меня ждет работа…
– Разумеется. – Питт направился в угол и открыл дверь шкафа.
Там лежал большой плоский предмет двух футов в ширину и трех – в длину, обернутый в коричневую упаковочную бумагу. Инспектору не надо было его открывать, чтобы догадаться, что это.
На сей раз Колфилд хранил полное молчание. Он даже не удивился тому, что увидел.
– Он часто оставлял здесь картины? – спросил Питт.
Колфилд ответил не сразу.
– Отвечайте, – потребовал Томас.
– Он часто приносил с собой какие‑то пакеты, – ответил Колфилд, нервничая. – Он не говорил, что в них, а я не спрашивал. Я подумал, может, он художник и ему нужны деньги, вот он и подрабатывает по ночам.
– Художник, который зачем‑то ночью приносит свои картины в мюзик‑холл? – c сомнением произнес Питт.
– Да… – Колфилд широко открытыми глазами посмотрел на Питта. – Он приносил иногда с собой одну картину, а уносил другую.
– Как вы могли это определить? Ведь поначалу вы даже не знали, что это были картины. Вы говорили о каких‑то «пакетах».
– Я хочу сказать, что пакеты, с которыми он уходил, были другой формы и размера. – Управляющий повысил голос от раздражения. – И… он… очень осторожно обращался с ними. По тому, как он постоянно предупреждал о бережном обращении с пакетами, я понял, что они ему очень дороги. Что еще могло там быть?
Питт медленно стал развязывать бечевку на пакете, и вскоре перед его взором предстала большая резная позолоченная рама. Вместо картины в ней была гладкая доска.
– Рамы? – произнес он с мрачным удивлением.
– Кто бы мог подумать! – Изумление управляющего было явно наигранным. – Зачем он это сделал? Куда девалась картина? Похоже, что она была в раме.
– Да, похоже, – неохотно согласился Томас.
Сама рама была новой, а дерево задника потемнело от времени. Очевидно, рама и задняя доска к ней были от старой ценной картины. Питт провел пальцем по гладкой поверхности рамы. Он не был полностью уверен, но не исключал, что под верхней позолотой было, возможно, накладное золото.
– Думаю, она краденая, – промолвил за его спиной Колфилд.
– Краденая рама? – удивился Питт.
– Наверняка в ней была и картина тоже. Тот, кому он ее продал, не пожелал брать раму.
– А возможно, он подобрал для кого‑то раму и принес ее сюда? – размышлял Питт, сам в это не веря.
– Ну, это уже ваше дело решать, – как‑то отрешенно сказал Колфилд. – Делайте что хотите. У меня своих дел полно. Если вы нашли, что искали, так, может, заберете ее с собой и мы на этом покончим?
Питт снова упаковал раму.
– Да, я заберу ее с собой.
– Мне понадобится бумажка о том, что вы ее забрали, – предупредил Колфилд. – Так, для порядка, на всякий случай. Я не хочу, чтобы следующий полицейский обвинил меня в том, что я ее продал или присвоил. – На этот раз он не побоялся смело посмотреть инспектору в лицо.
Питт все понимал. Управляющий мюзик‑холлом хотел иметь доказательство того, что Питт обнаружил раму, а раз так, то инспектор по долгу службы доложит об этом своему начальству. Вот такую цель преследовала вся эта затея с рамой: обвинить Урбана. В чем? Кража предметов искусства, подлог, перепродажа краденого, подкуп офицера полиции, готового порой закрыть глаза на кражу предметов искусства? Питт почувствовал озноб. Опять рука «Узкого круга»? Урбан во второй раз отказался подчиниться, настояв на новом расследовании дела Осмара. Теперь он навлек на себя более суровую кару, чем «черный» список Уимса. Что же ждет его?
Томас почувствовал, как в нем растет отвращение к Колфилду, хотя и знал, что вести себя так безрассудно. Скорее всего, управляющий сам жертва «Круга» и попал к ним в лапы, сам того не ведая.
– Это вполне справедливо, – с широкой улыбкой согласился Питт. – Я доставлю раму в участок на Боу‑стрит и доложу обо всем мистеру Урбану. Он ведает личным составом. Я сообщу ему, что вы оказали нам содействие, и уверен, что теперь никто вас больше не побеспокоит.
Колфилд чуть не поперхнулся, втянув в себя слишком много воздуха. Его выпученные глаза испуганно глядели на Питта. Он хотел было протестовать, но вовремя вспомнил, что не должен знать, что вышибалой у него работал инспектор полиции Урбан. Он чуть не выдал себя. Колфилд постарался придать своему лицу спокойное выражение и даже улыбнуться Питту.
– Да, конечно. Я очень вам признателен. А теперь расписку, прошу вас! Для безопасности, сами понимаете.
– О, конечно, я понимаю вас, – злорадно подтвердил Томас. – Я прекрасно понимаю. Принесите бумагу и перо.
Колфилд поспешно кивнул:
– Конечно, офицер, сию минуту.
Пока Питт в Степни разбирался с делами Урбана и «Узкого круга», Шарлотта раздобыла адрес Фанни и переслала его Эмили для последующего вручения Фитцгерберту. Проведя день в напряженных заботах по дому – а их было немало; достаточно сказать, что надо было испечь хлеб и печенье, как всегда в количестве большем, чем требовалось, перегладить все, что под руку попало, стираное и нестираное, – она наконец смогла приступить к исполнению того, что обдумала еще накануне утром. Об этом Шарлотта посоветовалась с Грейси, а затем, надев свое лучшее летнее платье и прихватив пальто, поскольку было ветрено, наняла кэб и отправилась в городской суд, где заседал судья Эдисон Карсуэлл.
Она уже послала ему весьма тщательно составленное письмо, напомнив, кто она, и добавив, что является другом Фанни Хиллард. Шарлотта очень привязалась к ней за то время, что они встречались в свете, и их сближение было настолько искренним, что Фанни нашла возможным поделиться с ней своими неприятностями. Поэтому она была бы признательна, если бы из сострадания к ее подруге мистер Карсуэлл оказал бы ей честь позавтракать с ней и обсудить, как лучше можно помочь прелестной, но попавшей в беду молодой женщине, к которой она, Шарлотта Питт, и мистер Карсуэлл испытывают одинаковую симпатию.
Шарлотта не собиралась угрожать и, что бы там ни было, ни в коей мере не обманула бы доверие Фанни, но она не хотела получить от судьи вежливый письменный отказ с оговоркой, что он слишком занят, чтобы тратить время на ланчи.
Шарлотта без угрызений совести попросила Эмили оплатить как поездку в кэбе туда и обратно, так и сам ланч в одном из общественных ресторанов – на тот случай, если Карсуэлл примет ее приглашение, но откажется оплатить завтрак на двоих. Она написала подробное письмо сестре, которое Грейси отнесла на почту еще вчера вечером. Письмо было без всяких обиняков.

Дорогая Эмили!
Я уверена, что ты, так же как и я, должна приложить усилия, чтобы между Фитцем и Фанни все сложилось хорошо, хотя наши цели не совсем совпадают, но в чем‑то они очень близки. Я от всей души желаю Джеку пройти в парламент и уверена, что он преуспеет в своей работе там, если будет избран. Но тебе, как и мне, известно, как в процессе всех этих событий пострадала бедняжка Фанни. Она не заслуживает таких наветов, и здесь ты должна мне безо‑говорочно поверить.
Недалек тот день, когда я смогу рассказать тебе всю правду, которая столь же невероятна, сколь и горька. А теперь я собираюсь сделать все, чтобы поправить положение, но для этого мне нужна небольшая сумма денег, чтобы нанять кэб и съез‑дить в центр города, а затем вернуться обратно, и еще для того, чтобы пригласить на ланч некоего джентльмена. Я должна уговорить его помочь раскрыть эту печальную правду – по крайней мере, пока хотя бы Фитцу, если нельзя остальным.
Я полностью полагаюсь на твою помощь, поэтому не задумываясь беру сейчас нужную мне сумму из денег, оставленных на домашние расходы, и надеюсь, что ты мне их восполнишь.
Любящая тебя сестра
Шарлотта

Шарлотта ехала в кэбе, полная уверенности, что ее четко разработанный план должен помочь ей осуществить задуманное. Молодая женщина была не совсем уверена лишь в одном: найдет ли она такие слова, которые смогут убедить Эдисона Карсуэлла подвергнуть риску все, что он имеет, ради того, чтобы помочь Фанни, особенно если ни ей, ни Карсуэллу неизвестно, хочет ли этого сама девушка.
Дело кончилось тем, что, трясясь в кэбе, Шарлотта стала уже сомневаться в разумности того, что затеяла. Конечно, предсказать результаты невозможно, но одно она знала: Фанни и Фитц любят друг друга, – и поэтому страстно хотела, чтобы он узнал правду о Фанни и судье, ибо сама девушка никогда ему не расскажет.
Она подъехала к зданию суда слишком рано, поэтому, выйдя и расплатившись с возницей, оказалась на тротуаре, где могла только удивлять прохожих и мальчишек‑газетчиков или, еще хуже, стать объектом приставаний мелких торговцев или нищих, которым она все равно ничего не могла подать. Шарлотта решила укрыться в здании суда.
Запахнув поплотнее пальто – не потому, что ей было холодно, а инстинктивно, как бы защищаясь не только от холода, но и прочих случайностей, – она стала подниматься по широким ступеням.
В здании суда шла своя жизнь, все были заняты и равнодушны. Было много нервничающих женщин, кутающихся в пальто или шали; лица их были бледны, они с тревогой смотрели на проходящих мимо служащих, которых так и не решались ни о чем спросить. Бедно одетые мужчины ждали, глубоко засунув руки в карманы, глаза их были настороженны. Судебные исполнители и клерки торопливо сновали с кипами бумаг, фалды их сюртуков развевались, парики нетвердо держались на головах, придавая им важный и комичный вид. Все зависело от того, как на них смотреть: с надеждой или со страхом.
Шарлотта рискнула остановить одного из них, который, как ей показалось, бежал по коридору не так быстро, как остальные.
– Простите, сэр…
Клерк резко повернулся к ней, выражая всем своим видом высокомерие.
– Да, мэм? – Он смотрел на нее моргая через стек‑ла пенсне в металлической оправе.
– У меня срочное письмо к судье Карсуэллу, – не задумываясь, объяснила Шарлотта цель своего появления здесь. – Кому я могу его передать и быть уверенной в том, что он получит его до того, как начнется перерыв на ланч?
– Он в зале судебных заседаний, мэм.
– Я так и полагала, иначе сама постаралась бы передать ему это письмо. – Она, не дрогнув, выдержала его взгляд, и это озадачило клерка. Он не ожидал такой смелости от молодой дамы, да и вообще от женщины.
– Это важное письмо, – настойчиво повторила Шарлотта.
– Оно личное, мэм? – Клерк все еще сомневался.
– Да, для мистера Карсуэлла оно личное, – ответила Шарлотта немного категорично, чтобы удержать его от дальнейших вопросов. – Но не для меня.
– Вот как. Тогда я передам ему. – Он протянул руку за письмом.
– Но сделайте это до перерыва на ланч, – повторила Шарлотта, передавая письмо.
– Разумеется, – ответил клерк, кладя письмо в карман, и, кивнув, проследовал дальше по коридору.
Теперь оставалось только найти стул, чтобы усесться и ждать. Обычно Шарлотта с удовольствием разглядывала людей, их лица, одежду, наблюдала за их отношениями между собой – и мысленно гадала, кто они, чем занимаются, какие у них семьи, друзья. Но в коридорах суда, казалось, сам воздух был напоен тревогой, безнадежностью, еле скрываемым страхом. Поэтому она решила предаться раздумьям – например, о лорде и леди Байэм, о том, какие отношения у Элинор с Микой Драммондом и каким человеком оказался бы лорд Энстис, если бы с ним удалось по‑дружиться и более не испытывать в его присутствии благоговейного страха. Интересно, каким его видела Лора Энстис?
Возвращение клерка прервало мысли Шарлотты. На этот раз он был более почтителен с ней.
– Миссис Питт? Мистер Карсуэлл велел передать вам вот это. – Он протянул ей конверт.
– Благодарю вас. – Беря конверт, Шарлотта несколько удивилась тому, какими неловкими стали ее пальцы и что они начали дрожать. Шарлотта подождала, когда клерк уйдет, полный сознания выполненного важного поручения, и лишь тогда стянула с рук перчатки и вынула письмо из конверта.

Уважаемая миссис Питт!
Боюсь, я мало чем могу помочь мисс Хиллард, однако с удовольствием встречусь с вами, и, надеюсь, вы не откажетесь быть моей гостьей ровно в полдень за ланчем. Попросите любого из клерков проводить вас в мою комнату отдыха, а затем я позволю себе пригласить вас позавтракать со мной там, где мы спокойно сможем поговорить. Прошу вас быть пунк‑туальной, ибо я весьма ограничен во времени и завишу от расписания судебных заседаний.
С уважением,
ваш Эдисон Карсуэлл

Шарлотта сложила письмо вдвое и положила в сумочку. Она догадалась захватить с собой карманные часики, подарок отца, которыми пользовалась в тех случаях, когда знала, что поблизости не будет часов, а опаздывать нельзя.
Когда до полудня осталось пять минут, она остановила одного из клерков, который проводил ее в комнаты судьи. Ровно в двенадцать появился он сам, очень собранный и подтянутый, но чрезвычайно бледный. При виде Шарлотты судья сразу изменился в лице; черты его стали жестче, подбородок тверже, губы сжались в тонкую линию.
Это неприятно удивило Шарлотту. Возможно, ее письмо чем‑то насторожило судью и он решил, что она намерена шантажировать его. Если Уильям Уимс проделывал с ним такое, можно ли винить судью за его опасения, подумала она.
– Добрый день, миссис Питт, – ровным голосом поздоровался он. – Благодарю за точность. Могу я пригласить вас на завтрак? Рядом за углом есть очень неплохая харчевня, славящаяся мясными блюдами, где никто не помешает нашей беседе, да и обслужат нас очень быстро. – Он не предложил Шарлотте руку.
– Благодарю, это все, что нам нужно, – согласилась она.
Тем не менее его подозрения задели ее, хотя она сама только что их оправдывала. Поэтому Шарлотта, тоже высоко вскинув голову, старалась не отставать от него ни на шаг.
Харчевня оказалась, как предупредил судья, шумным, полным людей заведением; почти все столики были заняты мужчинами в темных строгих сюртуках. Официанты сновали между столами с полными подносами, ловко и быстро ставя на столы заказанные блюда и кружки с элем. Когда Шарлотта и Карсуэлл сели за столик, судья сам сделал заказ на двоих, даже не пытаясь быть с ней по‑светски вежливым. У Шарлотты не было времени оглядеться вокруг, хотя это могло бы быть интересным. Ей не доводилось бывать в таких местах. Вскоре она поняла, что соседние столики были заняты адвокатами и их клиентами. Все они о чем‑то оживленно говорили, низко склонившись над столом.
– Вы упомянули мисс Хиллард, – сказал судья холодно. – И еще сказали, что подружились с ней. Я знаю, какие недобрые сплетни распускают о ней, но я не хотел бы беседовать с вами об этом. Мне искренне жаль, что такое случилось. – В глазах его была боль, но на этот раз он не избегал ее взгляда. – Но я действительно не знаю, как этому помочь. Я уверен, что и вы будете согласны с тем, что простое опровержение ничего уже не исправит.
Шарлотте было жаль его, и она не испытывала к нему неприязни. Еще больше ей было жаль Регину Карсуэлл, эта женщина ей по‑настоящему нравилась. Шарлотта искренне сочувствовала ее трем дочерям. Создавшаяся ситуация угрожала их надеждам на столь желанный удачный брак. Однако ее не могла не беспокоить в равной мере судьба Фанни, которая, отвергнутая всеми, должна страдать ни за что.
Шарлотта решительно взяла себя в руки и отважилась на самый решительный шаг.
– Я и не ожидаю, мистер Карсуэлл, что опровержение клеветы будет для вас легким делом. – Она чуть улыбнулась. – Тем более что правда больно заденет вашу жену и дочерей, а также погубит репутацию мисс Хиллард в обществе, что, как я знаю, не самое главное для нее. Круг людей, слышавший эту сплетню, пока не так велик, а со временем Фанни обретет новых друзей и знакомых…
Она сделала глубокий вдох и продолжала:
– Как это ни ужасно, но это все же лучше, чем абсолютная правда. – Она увидела, как побледнел Карсуэлл, но он все так же, не отрываясь, продолжал смотреть ей в лицо. Холодный блеск в его глазах подтверждал: он все еще подозревает ее в том, что она встретилась с ним для того, чтобы потребовать у него денег. Шарлотта почти физически ощущала презрение, которое, подобно неким флюидам, достигало ее через этот стол с белоснежной скатертью и столовыми приборами.
Карсуэлл молчал. Шарлотта хотела продолжить беседу, но официант принес заказ и стал расставлять блюда на столе.
Судья мрачно поблагодарил его.
– Я подозреваю, миссис Питт, что вы к чему‑то клоните; не проще ли перейти прямо к делу?
Шарлотта почувствовала, что сейчас не на шутку рассердится.
– Я знаю, что Фанни ваша дочь, мистер Карсуэлл. Я не требую от вас, чтобы вы объявили об этом всему миру. Это погубит вас, вашу нынешнюю жену и ваших других дочерей. Фанни ни за что не захотела бы этого сделать. И вы прекрасно знаете, иначе она не убежала бы, обиженная и оскорбленная, отказавшись что‑либо объяснять в свою защиту, даже Герберту Фитцгерберту.
Судья окаменело уставился на нее застывшим взглядом. За соседним столиком молодой человек размахивал каким‑то документом с красной сургучной печатью и длинными лентами. Мимо пробежал официант с кружками эля на подносе.
– Чего вы хотите, миссис Питт? – наконец процедил сквозь стиснутые зубы Карсуэлл.
– Я хочу, чтобы вы подумали, как рассказать мистеру Фитцгерберту правду, – спокойно ответила Шарлотта. – Он любит Фанни и готов жениться на ней, несмотря на скандал, но она не поверит даже ему и не станет оправдываться. Я считаю несправедливым, если он будет всегда думать о ней как о падшей женщине; со временем его любовь будет отравлена горечью, и между ними возникнут недоверие и подозрительность. Он отказался от возможности баллотироваться в парламент, ибо по‑настоящему любит Фанни. Он дорожит этой любовью. Но я боюсь, что сама она никогда не скажет ему правды, оберегая вас, и никогда не выйдет за него замуж, пока он, не зная правды, продолжает считать ее вашей любовницей.
Она подняла свой бокал за ножку, но, передумав, снова поставила на стол.
– Ее брат тоже заслуживает того, чтобы ему сказали правду. Почему Фанни должна страдать от того, что родной брат презирает ее? Она окажется в полной изоляции, ее будут считать безнравственной самые близкие и дорогие ей люди – и все это только для того, чтобы защитить вас и вашу новую семью. Вы можете жить счастливо и спокойно, зная это, мистер Карсуэлл?
Лицо судьи залила краска; в глазах, глядевших на Шарлотту, застыло страдание. Мгновение назад он мучительно обдумывал самое страшное для себя решение, сейчас же перед ним был поставлен вопрос о меньшей жертве.
– Какова ваша цель, миссис Питт? Почему это вас так интересует? Вы совсем мало знаете Фанни. Мне трудно поверить, что вами руководят лишь чувства.
– Я знаю, о чем вы думаете, мистер Карсуэлл, и, учитывая ваши дела с Уимсом, понимаю ваше недоверие.
Шарлотта увидела, как побледнело его лицо и на нем появилось выражение недоумения. Затем медленно, но верно его осенила догадка:
– Миссис Питт? Может ли это быть, что вы?..
В его непроизнесенных словах сконцентрировалась вся колоссальная социальная разница между сестрой Эмили Рэдли, блистающей на приемах, балах, в опере, и миссис Питт, женой инспектора полиции, разыскивающего убийцу ростовщика в трущобах Кларкенуэлла.
Шарлотта удержалась от резких и беспощадных слов в свою защиту, уже готовых было сорваться с ее языка. С холодным достоинством она решила, что далее не позволит ему подозревать ее в такой гнусности, как шантаж.
– Да, я миссис Питт, жена инспектора Питта, – охотно призналась она. – И я искренне озабочена тем, что произошло с Фанни. Кого‑то же должна тронуть ее судьба? Если она не трогает вас.
Судья снова покраснел.
– Это несправедливо, миссис Питт! Вы должны понимать, как это отразится на моей нынешней семье, если все станет известно… Они так же не виноваты в этом, как и Фанни. У меня четыре дочери и сын. Вы хотите погубить их, чтобы помочь Фанни? – Голос его немного дрожал, и Шарлотта с внезапной жалостью поняла, как невыносимо трудно ему беседовать о сокровенном, личном с не только незнакомым, но и крайне неприятным ему человеком.
– Это полностью моя ошибка, – промолвил он, опустив глаза в тарелку. – Никто из них не притронулся к еде. – Я женился на матери Фанни, когда мне было двадцать, а ей – семнадцать. Нам казалось, что это любовь. Она была очень красивой, полной жизни хохотушкой… – На мгновение его суровое лицо просветлело. – Как Фанни сейчас. – Он вздохнул. – Мы были счастливы четыре года, потом родилась Фанни, затем Джеймс. Когда он был еще младенцем, Люси внезапно изменилась ко всему. И к тому же еще влюбилась в учителя танцев. А я был слишком погружен в свою работу. Я был молодым, подающим надеж‑ды адвокатом, берущимся за все дела, которые мог получить. Но денег все равно не хватало, чтобы жить прилично. Ко всему прочему, я был тщеславен.
Шарлотта механически взяла с тарелки кусочек мяса и, положив его в рот, стала жевать. Все ее внимание было поглощено рассказом судьи.
– Я слишком часто оставлял ее одну, признаюсь. К тому же мне не удалось достичь в обществе должного положения, и я не имел достаточно денег, чтобы дать ей все, что она хотела. – Он поежился, как от холода. – Она бросила меня и ушла к учителю танцев, забрав с собой детей.
Шарлотта застыла от удивления. Ей был известен закон, карающий нерадивых жен, и закон о детях.
– Почему же вы не настояли, чтобы детей оставили вам? – удивленно спросила она. – Даже если не хотели, чтобы жена вернулась?
Карсуэлл снова покраснел.
– Я много думал над этим. Жена сбежала с учителем танцев. Как мог я в этом признаться? Мне было тяжело расставаться с детьми, но что я мог им дать? Няньку, которая сидела бы с ними, пока я был на работе? Жена любила их и была хорошей матерью.
– А учитель танцев?
– Это длилось недолго. – В голосе судьи и в его глазах была печаль. – Через два года он умер от тифа, что, пожалуй, лучше, чем если бы он ее бросил. Она осталась жить в его доме на Кенсингтон‑роуд. Теперь это ее дом. – Судья опять покраснел – видимо, ему самому стало стыдно за все, что он рассказывал. – Конечно, мне надо было развестись с ней, но я боялся скандала. Поскольку я юрист, все сразу же стало бы известно моим коллегам, и я просто не вынес бы, если бы они принялись жалеть меня, как неудачника. Я не мог никого пригласить в гости, да и двое маленьких детей не позволили бы жене принимать приглашения. Кроме того, мы просто никогда не смогли бы ответить тем же. Поскольку никто не знал, что я женат, я ничего о себе не рассказывал.
– А ее родители? – не удержалась Шарлотта.
– Люси – сирота. Ее опекун, престарелый дядя, прекратил всякое общение с нею, когда она вышла замуж. Он считал, что поиски женихов не входят в его обязанности опекуна.
– Вы не захотели вернуть ее? А ваших детей?
– Ни я, ни Люси не испытывали желания жить под одной крышей. А с моей стороны было бы жестоко отобрать у нее детей. Тогда я был одинок, жены у меня не было, никто не мог бы заботиться о детях, и, как уже было сказано, я не хотел, чтобы кто‑то знал о моем неудачном браке. – Карсуэлл поднял на нее страдальческий взгляд, в котором Шарлотта уже не увидела неприязни и недоверия. – В это время я встретил Регину. Я полюбил ее так, как никогда не любил Люси. Я делал все, чтобы Регина не узнала о моем браке. Ее родители не благоволили ко мне. Было очень трудно убедить их, что я способен обеспечить их дочери достойную жизнь… – Карсуэлл умолк, глядя на Шарлотту.
Это была некрасивая история, и он мучительно сознавал это, но Шарлотта вполне понимала, как это могло случиться. Рассказанная в течение нескольких минут, она была лишена того шока, чувства унижения и одиночества, которые некогда испытывал Карсуэлл. Молодой человек с комплексом неполноценности, опасающийся насмешек, каждый вечер безумно усталый, возвращается в дом, где совсем недавно его встречали жена и дети, а теперь он видит перед собой лишь лица вежливой, но не испытывающей к нему сочувствия прислуги. Наконец он заставляет себя забыть обо всем, выбросить все из памяти и сердца, а когда судьба дарит ему счастье в виде Регины, хватается за это и, невзирая на цену, платит сполна. Но сейчас, двадцать три года спустя, цена неожиданно поднялась так высоко, что платить приходится не только ему, но и Фанни – или же Регине и ее детям от второго брака.
– Вы платили Уимсу? – неожиданно, без предупреждения спросила Шарлотта.
Лицо судьи обмякло и выражало лишь полное недоумение.
– Нет. Бог мне свидетель и судья, я никогда не знал этого человека.
– Однако же вы освободили от суда Горацио Осмара? Вы закрыли дело, даже не допросив свидетельницу Бьюлу Джайлс?
– Это не имеет никакого отношения к Фанни и моему первому браку или же к Уимсу и убийству.
– Да, не имеет, – согласилась Шарлотта и хотела было добавить, что это имеет прямое отношение к «Узкому кругу», но предупреждающие слова Питта о зловещем могуществе этой секретной организации, как набат прозвучавшие в памяти, заставили ее прикусить язык. – Нет, – снова повторила она. – Я так не думаю, но должна все же спросить вас, как вы намерены поступить с Фанни и Гербертом Фитцгербертом.
– А что вы собираетесь делать, миссис Питт?
– Ничего. Я уже сделала все, что могла. Теперь решение за вами.
– Фитцгерберт может предать меня ради Фанни и ради себя тоже.
– Возможно, но тогда он навсегда потеряет Фанни и ее любовь. Он достаточно умен, чтобы понимать это.
– Я должен подумать.
– Пожалуйста, поторопитесь. Как только Фанни откажет Фитцгерберту, он поверит в клевету и больше не попросит ее руки.
– Вы оказываете на меня давление, миссис Питт.
Шарлотта впервые улыбнулась.
– Да. Я понимаю, что это очень трудно сделать. Я уверена, что миссис Карсуэлл, я имею в виду Регину, будет очень трудно согласиться, что ее брак является незаконным. – Она видела, как Карсуэлл болезненно поморщился, но продолжал внимательно слушать. – Но, думаю, для нее не столь болезненной новостью окажется то, что у вас роман с девушкой примерно тех же лет, что и Фанни. Встав перед необходимостью выбирать между одинаково ужасными ситуациями, хотелось бы заступиться за правду, прежде чем ложь ужалит слишком сильно и будет слишком больно.
– Вы в это верите? Как бы вы себя чувствовали, миссис Питт, если бы узнали, что ваш муж вовсе не ваш муж, а ваши горячо любимые дети – незаконнорожденные?
– Мне трудно представить, мистер Карсуэлл, каким страшным ударом это было бы для меня. Я была бы взбешена, растеряна, чувствовала бы себя покинутой и преданной. Но, мне кажется, я бы легче смирилась с этим, чем с мыслью, что мой муж любит кого‑то и близок, скажем, с девушкой не старше моей дочери.
Судья печально улыбнулся.
– Весьма воодушевляющий пример для благочестивого среднего класса и, я бы добавил, низшего. Если говорить о втором варианте, то, что касается светской леди, она, скорее всего, способна воспринять его как часть образа жизни, и если ей не напоминать об этом, не говорить вслух и не ставить ее этим в неловкое положение, она едва ли станет придавать такое значение шалостям мужа. Более того, леди утонченного воспитания и изысканных вкусов будет даже рада, что ее муж удовлетворяет свои низменные желания где‑то в другом месте и не беспокоит ее, не заставляет рожать детей в большем количестве, чем она того хочет и чем позволяет ее здоровье.
– Судя по тому, что вы сказали, я явно отношу себя к низшим классам, – заявила Шарлотта с легким сарказмом. – Итак, если принять это за некий устойчивый ориентир в обществе, по которому можно судить о его мнении, я не удивлюсь, если миссис Карсуэлл согласится разделить его. И все же решение за вами. – С этими словами Шарлотта склонилась над тарелкой и принялась есть почти остывшую отбивную, отпив немного действительно очень хорошего вина.
– Я поговорю с Фитцгербертом, – наконец сказал судья, когда они уже готовились уходить. – И с Джейм‑сом тоже.
– Благодарю вас, – сказала Шарлотта так спокойно, будто попросила его передать ей солонку. Но в душе она все же испытывала радость, совсем небольшую, но легкую и светлую.

В дни, последовавшие за приемом в парке дома Рэдли, когда Фитцгерберт слишком откровенно дал понять, что не собирается жениться на Оделии Морден, и, отказавшись от помощи лорда Энстиса, фактически бросил ему вызов, Джек Рэдли медленно и мучительно стал осознавать, во что это обойдется его сопернику.
Никто не сказал ни слова. Никаких комментариев не последовало. Джек не слышал также, чтобы лорд Энстис хотя бы обмолвился словом о Герберте, а ведь Рэдли и Энстис встречались уже несколько раз на светских раутах. Однако в том, что вокруг имени Фитц‑герберта ходят разные слухи, Джек впервые убедился сам, когда в клубе случайно услышал разговор двух мало знакомых ему людей. Обсуждая Фитцгерберта, они сокрушенно качали головами по поводу того, что в клубе, членом которого состоял один из говоривших, Герберт при голосовании получил одни черные шары и был исключен из его членов.
– Силы небесные! Герберт Фитцгерберт? Невероятно. – Белесые брови говорившего высоко взлетели от изумления. – За что? Всегда считал его приличным человеком, одним из нас, и все такое прочее.
– Я тоже так думал, – согласился его друг. – Но я сам это слышал.
– Ты уверен, что речь шла о Фитцгерберте?
– Конечно, о нем. Ты принимаешь меня за идиота, что ли, Альберт?
– За что же его? Не из‑за того ли, что девица Морден расторгла помолвку? Мне плевать на это, за такое не исключают из клуба. Господи, если они начнут это делать, в клубах станет пусто.
– Нет, конечно, не из‑за этого. Тут что‑то другое. Я точно не знаю, но ходят всякие слухи. Это все, что я знаю. Но скажу тебе: если так проголосовали в Уайт‑клубе, то теперь проголосуют и во всех других приличных местах.
– Ты так считаешь? Но в чем он провинился?
– Это уже не имеет значения для бедняги. Можно уже не расспрашивать почему, а делать то, что делают другие. Неплохой был парень, всегда приветлив, к тому же не жаден…
– Может, это из‑за девицы Хиллард, как ты считаешь?
– Не будь ослом. Кому дело до того, что ты встречаешься с девицей с подмоченной репутацией? Если ты не оскорбляешь жену и не навязываешь любовницу своей семье…
– Перестань. Почему этого не знает принц Уэльский?
– Что? А, ты о миссис Лангтри… Ну, то, что делают Мальборо, не можешь делать ты. Нечего брать с них пример. Тебе это все равно не сойдет с рук. Все, что я слышал, так это то, что Фитцгерберт пофлиртовал немного с этой девицей. Не вижу в этом большого греха. Нет, тут что‑то другое, но что – ума не приложу.
Джек не знал, что это дело рук Энстиса, но подозрения пугали его. Он вспомнил гнев в его глазах, жесткую складку сжатых губ. Приятное умное лицо лорда внезапно перестало выражать что‑либо, кроме жестокости.
До Джека потом доходили и другие слухи; он замечал, как менялись лица, когда произносилось имя Фитцгерберта.
– Странное отношение к тому, кого все так хорошо знают, – сказал он Эмили и Шарлотте, когда однажды в полдень они сидели в саду у последней – супруги Рэдли зашли ненадолго, чтобы рассказать о некоторых изменениях в своих планах. Джек усмехнулся с несвойственным ему сарказмом. – Мне кажется, что всю эту публику по ее реакции на данную ситуацию можно разделить на две категории: на тех, кем я восхищаюсь, и на тех, за кого мне стыдно. Крайне огорчительно вдруг убедиться, как много людей готовы осуждать ближнего, даже не зная, в чем он провинился; более того, виновен ли он вообще!
– Ты не должен удивляться этому, дорогой, – с печальной гримаской сказала Эмили. – На общество мгновенно действуют две силы: личное влияние и мода. Человек, пользующийся влиянием, проголосовал против Фитца черными шарами, и Фитц более не в моде. Каждый, или почти каждый, изо всех сил карабкается вверх, чтобы стать хоть чуточку да повыше. А поскольку никто не знает, куда карабкается, то он, естественно, следует за влиятельными и авторитетными людьми.
Шарлотта бросила на сестру взгляд, чтобы убедиться, действительно ли та произнесла это с горечью, но увидела лукавые смешинки в глазах Эмили и поняла, что это просто разумная оценка действительности, без всякой попытки жаловаться на обстоятельства.
– Что вы намерены делать? – спросила Шарлотта, глядя на Джека.
– Скажу лорду Энстису, что буду добиваться избрания, но не собираюсь вступать в общество, куда он меня приглашал, – неожиданно серьезно произнес Джек.
Пристально взглянув на него, Шарлотта поняла, что он как никогда серьезен и даже напуган. Она догадалась: Джек уверен, что за всем тем, что случилось с Фитцем, стоит Энстис. Они все знали, что его огромная власть и авторитет держатся отнюдь не на деньгах, актах благотворительности, щедрых советах и покровительстве, а на его огромном влиянии, могущем как вознести человека, так и сломать его, если Энстису это заблагорассудится. Он был другом, без которого трудно обойтись, и врагом, которого следовало опасаться.
– Ему это не понравится, – тихо заметила Шарлотта, почувствовав огромное облегчение. Любая угроза служебной или общественной неудачи, которую мог причинить Энстис, не шла в сравнение с тем страхом, в котором держал своих членов «Узкий круг», как он калечил их души, отнимал право на совесть, искажая понятие лояльности, своей секретностью лишая свободы выбора, порождая у человека чувство неопределенности своего положения в обществе, внушая недоверие ко всему и в конце концов грозя полным одиночеством.
– Я знаю, – согласился Джек. – Та ли это организация, о которой говорил Томас, или нет, но на всякий случай я предпочел держаться от всех подальше.
– Ты по‑прежнему будешь баллотироваться?
– Конечно. Но в качестве независимого кандидата, если такова плата за непослушание. – Рэдли невесело улыбнулся. Возможно, он уже понял, что именно такую цену ему придется заплатить, ибо без протекции Энстиса и ему подобных у него будет не больше шансов, чем у Герберта.
Шарлотта с сожалением подумала, как много полезного он мог бы сделать, – и все же она гордилась тем, что Джек принял такое нелегкое решение. Взглянув на Эмили, она увидела гордость в ее взгляде и искреннюю радость, которая дороже тщеславия.
– Я рада, – тихо сказала Шарлотта. – Трудно угодить всем, но главное знать, чье одобрение нам всего дороже.

Глава 11

Питт находился в кабинете Мики Драммонда. Был жаркий полдень. Томас наконец пришел к выводу, что наступил тот момент, когда он больше не имеет права откладывать разговор с Драммондом о Байэме. Он тонет в трясине фактов и гипотез, и лишь немногие из них чего‑то стоят. Он даже толком не знает, как был убит Уимс, не говоря уже о том, кто убил его. Кто‑то навестил его в тот вечер, нашел аркебузу, порох, отыс‑кал или принес с собой золотые монеты, зарядил ими ружье и выстрелил.
Но почему Уимс спокойно дал ему проделать все это у себя на глазах? Из сведений о нем у Питта создалось впечатление, что ростовщик был осторожным человеком и хорошо знал, какими опасными могут быть его клиенты, доведенные до отчаяния.
Драммонд, как обычно, стоял у окна. Питт, сунув руки в карманы, занятый своими мыслями, прислонился к краю стола.
Профессия шантажиста должна была заставить ростовщика стать еще более осторожным. Прочные засовы на единственной двери, ведущей в его контору, свидетельствовали о том, что он принял дополнительные меры. Мог ли он позволить кому‑то навестить его в столь поздний час и почему сделал это?
Если получить ответы на эти вопросы, удалось бы хоть немного продвинуться вперед в поисках убийцы.
Почему тот пошел на убийство? Сильно задолжал? Эта причина казалась Питту все менее вероятной. Шантаж? Если это так, тогда под подозрением Байэм, Карсуэлл, Урбан и Латимер. Но у Урбана, пожалуй, нет мотивов. Или это он, Питт, так считает, потому что этот парень ему нравится? Томас никому еще не доложил о раме, найденной в мюзик‑холле в Степни.
Шарлотта убеждена, что Карсуэлл не мог убить Уимса, и Питт с ней согласен. Так что ж тогда – Латимер? Или все же Байэм, в конце концов?
А что, если убийство совершено не из‑за шантажа, а по другим мотивам – какая‑то тайная и ужасная причина, связанная с самим Уимсом? Или его смерть была лишь частью задуманного плана, а настоящей жертвой был кто‑то другой? Если это так, то они с Драммондом так же далеки от разгадки, как в тот первый день, когда Байэм послал за ними. Эта мысль напугала Питта.
– В чем дело? – громко спросил шеф, поморщившись. За последнее время мало какое дело тревожило его так сильно, как это, и по особой причине.
Питт понимал своего начальника, но ничем не мог ему помочь, ибо любое его вмешательство могло лишь навредить.
Он сел на краешек стола. В присутствии начальства это было явным непочтением, но оба этого не заметили. Сам Драммонд примостился на подоконнике, повернувшись спиной к солнцу.
– А что, если мотивами убийства являются не долги и не мошенничество, а что‑то совсем другое? – громко промолвил Питт. – Что, если это какая‑то часть личной драмы…
Драммонд нахмурился.
– Но, кажется, выяснением этого вопроса вы уже занимались – и не установили никаких родственных или личных связей. У Уимса не было ничего похожего на семью, его единственными служащими были посыльный и служанка, но никто из них не находится под подозрением. Связей с женщинами тоже как будто не было. Кто же мог быть так зол на него, что пошел на такое жестокое убийство? Уимс не оставил даже наследника.
– У него должен был быть соучастник, – решительно заявил Питт. – Он сам не мог собирать информацию для шантажа. Кто‑то снабжал его ею.
Драммонд посмотрел на Питта проницательным взглядом.
– Тот, кто делал ставки? Возможно, Уимс был лишь тем, кто находил жертвы, брал с них деньги, но отдавал их кому‑то другому… – Он чуть выпрямился, вдохновленный хоть маленькой, но надеждой. – И этот другой и прикончил Уимса? Возможно, процентщика обуяла жадность; может, он пригрозил ему?
– Обуяла жадность, – медленно повторил Питт. – Он был бы дураком, если бы стал выкручивать руки партнеру. Я не верю, что Уимс был глуп. Иначе он долго не продержался бы в своем бизнесе.
Драммонд прикусил губу.
– Да… но жадность… Без нее он тоже не смог бы стать ростовщиком.
Питт улыбнулся.
– Справедливое замечание.
– Если, как вы полагаете, Уимс получал свою информацию от кого‑то другого, мы должны узнать, кто это был, – задумчиво продолжил Драммонд. – Нам все равно придется этим заниматься. Некто, кого мы еще не знаем, наверняка продолжит шантажировать… – Драммонд умолк, у него было лицо человека, который внезапно что‑то вспомнил. Но он тут же вернулся к действительности.
Однако это не укрылось от наблюдательного Питта.
– Вы хотите сказать, начнет шантажировать, – уточнил он. – Вы так считаете? Кто‑то уже пострадал?
Драммонд не ответил.
Питт заметил в нем нерешительность и по‑своему понял ее. Он сочувствовал своему начальнику, его чувствам к Элинор и сложным переживаниям из‑за Байэма, но был решительно против того, чтобы это мешало поискам истины.
– Байэм, – громко произнес он, как бы помогая начальнику.
– Пожалуй, что так, – наконец подтвердил Драммонд, не глядя на Питта.
Томас на мгновение задумался.
– Байэм, – повторил он. – Не понимаю, почему только он, а не все те, кого мы теперь тоже знаем.
Драммонд поднял голову.
– У вас есть какие‑либо соображения?
– Возможно…
– Что же это? Ради всех святых, не говорите обиняками. Это на вас не похоже и делу не помогает.
Питт улыбнулся, но тут же посерьезнел.
– Что, если Энстис не простил Байэма так открыто и благородно, как тот думает? Если он так и не оправился после смерти Лоры, более того, не забыл ее предательства и теперь тайно и изощренно мстит Байэму?
– Но почему именно сейчас? – с сомнением воскликнул Драммонд, сдвигая брови в раздумье. – Прошло двадцать лет со смерти Лоры, и все это время Энстис знал причину ее смерти.
– Непонятно, – признался Питт. – Видимо, что‑то произошло, о чем они предпочитают нам не сообщать.
– Что же это? Ссора, о которой Байэм знает, но едва ли расскажет?
– Если он понял, что за всем стоит Энстис, – согласился Питт. – Возможно, Уимс был лишь прикрытием.
– Вы нашли какую‑нибудь связь между Энстисом и Уимсом? – медленно произнося слова, спросил Драммонд. – Любую связь?
– Нет, но мне кажется, что мы не так ищем убийцу Уимса. Нам надо поразмышлять над этим.
Драммонд какое‑то время молчал, лицо его помрачнело от неприятных раздумий.
Томас подождал еще немного и наконец решил нарушить молчание.
– Речь идет о деньгах? – спросил он.
– Что?
– С Байэма на этот раз тоже требуют деньги?
– Думаю, что нет, – промолвил расстроенный Драммонд. Он громко вздохнул. – На этот раз на него было оказано давление в его департаменте. Его заставили переменить свое решение относительно некоторых иностранных инвестиций и займов. Похоже, что так и было, если верить словам леди Байэм. Я точно не знаю.
– Вы его спрашивали?
– Конечно, спрашивал, – Драммонд слегка покрас‑нел. – Он утверждает, что это отчасти политическое решение, давление на него было оказано членами «Узкого круга», причину же он отказался назвать, но сказал, что его убедили в необходимости такого решения. Он отрицал, что это шантаж.
– Но вы ему не поверили?
– Не вполне. Но я не уверен. Вам придется доказать связь Энстиса и Уимса, чтобы в нее можно было поверить. Я лично не представляю лорда Энстиса мелким шантажистом, стоящим за спиной у такого негодяя, как Уимс. Даже не знаю, как они вообще могли сблизиться.
Питт поосновательнее умостился на краю стола.
– Уимс мог просто сам найти его. У него в руках было любовное письмо Лоры Энстис к Байэму. Возможно, он попытался продать его лорду.
– Тогда‑то Энстис и должен был его убить, если вообще намеревался это сделать, – вполне разумно предположил Драммонд. – Нет, Питт, это не подходит. Я понимаю, что у Уимса были сообщники помимо слуги, доставшего для него письмо. Кто‑то еще снабжал его информацией. – Он бросил быстрый взгляд на Питта. – Возможно, что это кто‑то из должников Уимса, как вы считаете? Какой‑то бедолага решил расплатиться за свой долг информацией…
Догадка была неплохая, к тому же вполне вероятная.
– Кто‑то из солидных должников, – подхватил мысль Питт. – Кто‑то, кто знал про Фанни Хиллард и Карсуэлла, про работу Урбана вышибалой в мюзик‑холле в Степни и про то, что Латимер берет взятки на кулачных боях и делает там ставки…
– Необязательно это должен быть один человек, – добавил Драммонд, оживляясь. – Информаторов могло быть несколько. Как только эта идея себя оправдала, Уимс мог предлагать многим из своих должников погашать долги таким образом. У него был постоянный источник нужной ему информации, а должники выплачивали не сам долг, а погашали набегавшие проценты.
– Странно, что его не прикончили еще раньше, – резко промолвил Питт.
– Но как найти эти источники информации или хотя бы доказательства, что они существуют на самом деле, а не прибегать к методу дедукции? – Драммонд скорчил гримасу. – Это не означает, что они приведут нас прямым ходом к убийце. Временами мне чертовски хочется бросить к черту это дело. Мне решительно все равно, кто убил скотину Уимса.
– Нам всем все равно, – мрачно изрек Томас. – Но мы взялись за это, чтобы доказать невиновность Байэма, не так ли?
Лицо Драммонда стало жестким, но это был скорее стыд, а не гнев. Ему нечего было сказать, тем более что‑либо отрицать. Он посмотрел на Питта:
– Что вы собираетесь делать?
– Пойду снова к Байэму, попытаюсь разузнать побольше об этом письме и о том, каким образом оно попало к Уимсу.
– Вы считаете, что это важно?
– Вполне возможно. Мне следовало с самого начала обратить на это большее внимание. Я хочу найти слугу, который дал письмо Уимсу, и постараюсь выяснить, кто еще о нем знает и почему Байэма не оказалось в бумагах Уимса. Тот слишком дорожил этим письмом, чтобы так просто с ним расстаться.
– Может, он продал его, – предположил Драммонд. – Оно стоило хороших денег. Или, вполне возможно, оно оказалось в руках убийцы вместе с прочими бумагами, компрометирующими Байэма. Убийца обязательно держал бы письмо и бумаги о Байэме вместе, поскольку они дополняют друг друга. – Он прикусил губу. – Я знаю, все снова указывает на Байэма.
– Кроме одного: если бы у него оказались письмо и записи Уимса, он бы не пришел к вам за помощью. И еще – кто шантажирует его сейчас и почему?
– Из‑за убийства Уимса, разумеется, – сказал Драммонд невесело. – Не ходите вокруг да около, Питт.
Томас, не ответив, соскочил со стола. Он оглянулся на Драммонда, лишь когда дошел до двери.
– Доло́жите мне потом? – спросил шеф.
– Доложу, – пообещал Питт и вышел.
Инспектор не рассчитывал застать Байэма дома до шести вечера, поэтому, когда в это время он прибыл на Белгрейв‑сквер, лакей без слов впустил его в дом. Байэм не заставил его ждать и тут же принял. Он даже не пытался делать вид, что у него есть дела поважнее.
Оба стояли в библиотеке – Питт у окна спиной к свету дня, Байэм – у камина, повернувшись лицом к инспектору. Даже лучи солнца, падавшие в окно, не рассеяли тени бессонницы и тревоги на лице хозяина дома. Под глазами у него залегли темные круги.
– Что вам удалось узнать? – спросил он с присущей ему вежливостью, хотя сам был напряжен и как бы застыл в своем безукоризненном костюме. Питт не мог не заметить, как он похудел.
– Довольно много, сэр. – Томас сочувствовал этому человеку, ибо тот уже не мог скрыть того, как страдает, хотя сам навлек на себя большинство своих несчастий и является прямым виновником многих из них. – Но все же мы не располагаем рядом фактов, чтобы иметь полную картину.
– Вы не знаете, кто убил Уимса? – В голосе Байэма трепетала надежда, но она умерла прежде, чем он закончил фразу.
– Я еще не уверен, но, мне кажется, я ближе к разгадке, чем когда‑либо.
Лорд опять насторожился, но не стал расспрашивать и вместо этого спросил:
– Чем я могу помочь?
– В самом начале наших встреч вы как‑то сказали мне – или, во всяком случае, мистеру Драммонду, – что главным оружием Уимса против вас было письмо леди Энстис к вам, которое, к сожалению, попало в руки горничной, родственницы Уимса.
– Это верно. Возможно, она показала его Уимсу или рассказала о нем, а тот сразу понял, что может использовать его для вымогательства денег.
– Итак, он взял у горничной письмо, и, вы полагаете, оно находилось у него, иначе вы бы не платили ему так регулярно, – продолжал выяснять Питт.
Байэм был очень бледен.
– Да. У него была половина этого письма. Он показал ее мне.
– Письма мы не нашли.
– Понимаю, иначе вы не задавали бы мне эти вопросы. Чем я еще могу помочь вам?
– Вы знаете, как зовут горничную?
Байэм словно застыл, но глаза его расширились от недоумения.
– Нет, а это важно?
– Возможно.
– Господи, почему?
– Вы верите, что тот, кто взял его, сделал это случайно?
От лица Байэма отлила последняя капля крови. Лорд пошатнулся и, казалось, вот‑вот рухнет на пол. Он с трудом провел языком по пересохшим губам, но продолжал молчать.
Питт ждал, гадая, какая ужасная догадка привела Байэма в почти полуобморочное состояние. Шли секунды, но тот не проронил ни слова.
– Горничная, – наконец напомнил ему Питт. – Она могла кому‑нибудь рассказать о письме. А если она замужем, то ее муж мог оказаться жестоким и алчным человеком.
– Я… я не знаю, – наконец промолвил Байэм. – Это было двадцать лет назад. Вам придется узнать о ней в доме лорда Энстиса. Возможно, у дворецкого остался список прежней прислуги… или у экономки. Вы действительно считаете, что это важно? Мне кажется… это несколько притянуто за уши.
– Настолько притянуто, что тип, подобный Уимсу, получил возможность шантажировать человека вашего положения и чина? – заметил Питт. Это было не очень честно, но Томас не хотел, чтобы у Байэма создалось впечатление, будто он подозревает Энстиса, пусть даже это наименее вероятная версия.
Байэм горько усмехнулся, но, похоже, решил довольствоваться этим ядовитым замечанием как ответом.
– В таком случае вам следует встретиться с дворецким лорда Энстиса, – сказал он как‑то вяло, словно от охватившей его безмерной усталости. – Надеюсь, адрес вам известен?
– У меня нет адреса загородного дома лорда, где, должно быть, находится дворецкий.
– Нет, только не в это время года. Часть прислуги остается в поместье – экономки, возможно, горничные, – а дворецкий и личный лакей всегда находятся с их светлостью. Дворецкого вы найдете в Лондоне.
– Спасибо. Я позвоню ему и узнаю, сохранился ли у него список прислуги.
– Молю Бога, чтобы вы разузнали что‑нибудь полезное. Это дело становится… – Байэм внезапно умолк, то ли не желая дальше говорить об этом, то ли не найдя достаточно сильных слов, чтобы выразить то, что он чувствует.
– Благодарю вас, сэр, – тихо промолвил Питт.
– Всё, я вам больше не нужен?
– Нет, сэр. Пока всё.
Питт попрощался и оставил лорда Байэма одного. Тот продолжал стоять у холодного камина, глядя в окно на сад, где уже начало смеркаться.
Томас предпочел нанести визит Энстису в утренние часы, когда его светлость с наибольшей вероятностью будет отсутствовать. Такие, как лорд Энстис, не терпят ни блефа, ни недомолвок.
Было всего лишь десять утра, но Энстис неожиданно оказался дома. Он принял Питта в малой гостиной величественного и красивого особняка, обставленного с роскошью и изяществом, отличавшими стиль эпохи королевы Анны, – зеленые, как свежая листва, бархатные портьеры, мебель красного дерева. Единственным предметом искусства, который успел заметить Питт, была ирландская серебряная чаша удивительной красоты и чистоты линий. Он не мог не полюбоваться ею, несмотря на срочность своего визита и общее состояние неуверенности перед встречей с лордом Энстисом.
Хозяин дома стоял у стола, на котором высилась большая бронзовая конная скульптура, и смотрел на вошедшего Питта с вежливым любопытством.
– Чем могу помочь, инспектор? – В спокойном взгляде его серо‑голубых глаз было легкое удивление и ни тени тревоги. Он был не более чем зрителем в чужой малоприятной трагедии.
Питт вынужден был делать вид, будто знает не больше того, что появилось в печати.
– Я расследую убийство ростовщика, милорд, – начал он.
– Неприятная обязанность. Но люди подобной профессии довольно часто так кончают. – Энстис, казалось, проявлял лишь вежливое любопытство. Питт знал, что учтивости и терпения лорда хватит ненадолго, если в их беседе не промелькнет хоть что‑то, в какой то мере могущее задеть и его самого.
– Они люди осторожные, нечасто испытывают судьбу и не переходят границы, за которыми их жизни может угрожать опасность, – пояснил Питт и удивился, почему у него так пересохло в горле. – Уимс преуспевал в течение долгого времени. Он получал свою информацию от слуг, которым удавалось разузнать что‑либо о личных делах своих господ, и старался использовать любые сведения в своих целях.
На лице Энстиса появилась гримаса брезгливости.
– Если вы ищете у меня сочувствия, инспектор, то напрасно, я вас разочарую. Это лишь справедливо, когда подобные негодяи становятся жертвами собственных козней.
– Дело не в этом, сэр, – покачал головой Питт. – Мне самому не хочется знать, кто с ним расправился. Но это мой долг, и мы не можем позволить каждому вершить суд, как ему захочется. В данном случае мы можем согласиться, а в остальных?
– Разделяю ваше мнение, инспектор, можете не убеждать меня. Но какое это имеет отношение ко мне?
– Одна из служанок, которой я интересуюсь, когда‑то служила в вашем доме. – Питт пристально следил за Энстисом, ожидая его реакции. Но таковой не последовало.
– Разве? Вы уверены в этом? Меня никто не шантажирует, инспектор. – Энстис не спорил и не возражал, на лице его была насмешливая улыбка и не замечалось никакого беспокойства.
– Я рад, что вы не стали жертвой шантажа, – также с улыбкой ответил Питт. – Но кое‑кому, кто был гостем в вашем доме много лет назад, не повезло.
– О, кто же это?
Это была первая ошибка Энстиса, хотя и не столь серьезная.
– Я уверен, милорд, вы поймете меня, если я не отвечу на ваш вопрос, – вежливо сказал Питт. – Это конфиденциальные сведения, и я должен именно так к ним относиться.
– Разумеется. – Энстис пожал плечами. – Глупо было с моей стороны спрашивать. Я не подумал. Да и чувство вины заставило. Я обязан отвечать за то, что кто‑то из моих гостей пострадал в моем доме от подобного оскорбления. – Он переменил позу и немного расслабился, но не предложил Питту сесть. Видимо, он считал, что не может принимать полицейского так, как своего знакомого. – Чем я могу быть вам полезен? Вы сказали, что это произошло много лет назад?
– Да. Если вы спросите вашего дворецкого, он может найти записи или просто вспомнить. Он даже может знать, где живут многие из старых слуг.
– Возможно, – согласился Энстис. – Но я мало надеюсь на успех, инспектор. Слуги иногда подолгу служат в одном доме, однако в большинстве своем они часто меняют место работы, и это очень прискорбно. Те, кто любит посплетничать, переходят из дома в дом, опускаясь все ниже, и вскоре вообще оказываются на панели. Многих уже нет в живых. Но все же попробуйте поговорить с Уотерсоном, если хотите. Я позову его. – И не ожидая, что ответит ему Питт, он дернул за шнур звонка.
Уотерсон оказался человеком, сознающим свое достоинство. Томас не сомневался, что у него есть чувство юмора, – это было написано на его лице. Инспектору он сразу понравился. Энстис велел ему провести Питта в свою каморку при кухне, где дворецкий тут же предложил Питту чай с печеньем – весьма не‑обычное проявление внимания к полицейскому. Затем он принялся вспоминать всю домашнюю прислугу, перебывавшую в поместье за последние двадцать лет.
Старый дворецкий был высок, худощав и сед как лунь. Если бы не почтительность и привычка держаться в тени, он вполне мог сойти за аристократа и владельца этого особняка. Тонкие черты лица облагораживали его, чего нельзя было сказать о грубоватой внешности Энстиса. Но у Уотерсона не было ни живости, ни воли, ни блестящего ума его господина. Посмотрев на них, стоящих рядом, каждый безошибочно угадал бы в Энстисе лидера. Таким создала его природа и сделало общество.
– Возможно, мне нужна горничная или, вернее, личная горничная госпожи, – подсказал дворецкому Питт, попивая чай. Тот был горячий, крепкой заварки и подан в фаянсовых чашках.
– Значит, вас интересуют времена, когда леди Энстис еще была жива, – медленно произнес Уотерсон, откидываясь на спинку стула и задумчиво глядя в потолок. – Это время непросто забыть. Давайте посмотрим… у нас тогда служила юная Дейзи Коттерил, она и сейчас у нас, только теперь в качестве главной прач‑ки. Затем Бесси Маркхэм. Она вышла замуж за лакея из другого дома и, заведя семью, покинула нас. Теперь здесь работает ее дочь, ей лет двадцать. – Он наморщил лоб, вспоминая далее. – Помню еще Лайзу Кобб. Она тоже вскоре ушла; сказала, что по семейным обстоятельствам. Такое тоже случается, но редко. Девушки не уходят с хорошего места только потому, что в семье что‑то неладно. – Он посмотрел на Питта. – Обычно для них работа дороже всего. Это постоянный заработок, свои деньги. Как помню, она не была особо прилежной девицей, голова ее была всегда занята чем‑то другим, а не работой. Все искала чего‑то получше. Да, Лайза Кобб – это та, кто вам нужен.
– Я вам очень признателен, мистер Уотерсон. Вы не подскажете мне, как ее найти?
Голубые глаза дворецкого удивленно округлились.
– Прямо сейчас?
– Да, если это возможно. – Питт взял последний бисквит. Они оказались удивительно вкусными.
– Попробую вспомнить… – Уотерсон снова посмотрел в потолок и сосредоточенно молчал несколько минут. – Сам я адреса ее не знаю, а вот Фозерхилл, экономка в доме номер 25, что напротив, возможно, скажет вам. Они двоюродные сестры или что‑то вроде этого. Если хотите, я черкну ей записочку и порекомендую вас.
– Это очень великодушно с вашей стороны. – Питт действительно был удивлен и благодарен. – Очень великодушно.
Он посидел для приличия еще минут пятнадцать, рассказывая Уотерсону невинные эпизоды из своей профессиональный жизни, ибо дворецкий проявил на сей раз интерес настоящего простолюдина к работе полицейского детектива, которая хотя и вызывала недоверие, но вместе с тем чертовски интересовала всех.
Наконец Томас откланялся и направился через улицу в дом номер 25.
Миссис Фозерхилл, качая головой и ахая, переправила его еще к одному возможному источнику информации о нынешнем местонахождении Лайзы Кобб.
Итак, лишь к полудню следующего дня Питт наконец нашел Лайзу в пропахшем рыбой магазинчике в Байлингсгейте. Он увидел за прилавком крупную женщину с натруженными красными руками и грубым лицом, которое, возможно, и было миловидным двадцать лет назад. Теперь же оно выглядело обветренным, обрюзгшим и неприветливым. Питт сразу догадался, что перед ним та, кого он ищет. Одного взгляда было достаточно, чтобы вспомнить более или менее не пострадавшую от выстрела половину лица ростовщика Уимса.
Питт находился перед прилавком, на котором с одной стороны стояли весы, а с другой лежали толстая деревянная доска и нож для рубки рыбы, и про себя гадал, как лучше начать разговор. Если он начнет с прямого вопроса, Лайза может повернуться и уйти внутрь магазина. Дверь за ее спиной была открыта, а между нею и Питтом был прилавок.
Возможно, она так же жадна до денег, как и ее покойный родственник?
– Добрый день, мэм, – вежливо начал Томас, чувствуя, как плохо у него это получается.
– Добрый, – ответила женщина, с некоторым недоверием глядя на него. Она не привыкла, чтобы ее покупатели были столь вежливы.
– Я представитель закона, – слукавил Питт и увидел неприязнь и подозрительность в ее выцветших глазах. – Я разыскиваю наследника или наследницу джентльмена, который недавно скончался, – на ходу импровизировал инспектор. – И если мне будет позволено заметить, вы так напоминаете мне покойного, что я, пожалуй, на вас и остановлюсь.
– Я никого не хоронила, – возразила женщина, но резкости в ее тоне поубавилось. – Кто умер?
– Некий мистер Уильямс Уимс из Кларкенуэлла.
На лице женщины опять появилось раздражение. Она бросила сердитый взгляд на очередь покупательниц, которая уже образовалась за спиной Питта. На лицах у всех было неподдельное любопытство.
– Да, его убили, – с упреком сказала она. – А вы кто? Я ничего об этом не знаю. Да и не ожидаю что‑либо получить после его смерти.
– А дом? – заявил Питт, изображая заинтересованность. – Может статься, вы его единственная наследница, мисс… э‑э‑э… миссис Кобб?
Она задумалась на несколько секунд; должно быть, мысль о доме показалась ей достаточно заманчивой.
– Да, я Лайза Кобб.
– Мне бы хотелось задать вам пару вопросов, – продолжил Питт.
– Я ничего не знаю о его смерти. – Ее сердитый взгляд был направлен не на Питта, а на покупательниц за его спиной. – Эй, вы, уже глаза и уши навострили! – громко прикрикнула она на женщин.
– Не беспокойтесь, я не собираюсь говорить о его смерти. Мне хотелось бы узнать от вас кое‑что о том, что произошло много лет назад. Можем мы поговорить без посторонних?
– Да, так будет лучше. Тут слишком много любительниц совать нос не в свои дела.
– Хочу сказать тебе, Лайза Кобб, что мне нет дела, родственница ли ты того, кого убили, – насмешливо фыркнула первая из женщин в очереди. – Не распускай язык и не забывай: я могу покупать рыбу и в другой лавке.
– Ты приходишь сюда, потому что я даю тебе в кредит, чего никто, кроме меня, не делает, Мейзи Стилуэлл. Советую тебе тоже не забывать это, – резко бросила в ее сторону Лайза Кобб, затем, повернувшись, громко крикнула в открытую дверь, чтобы кто‑нибудь вышел и заменил ее за прилавком.
После этого она провела Питта в душную, пахнущую рыбой заднюю комнату.
– Ну, говорите, что вам надо?
– Двадцать лет назад вы находились в услужении в загородном доме лорда Энстиса, не так ли?
– Да, я служила у них в эти годы, – осторожно согласилась она. – Ну и что из этого?
– Что там произошло? Только поподробней.
– Когда леди Энстис умерла, Роза, ее горничная, взяла кое‑что из вещей леди. Ей их дали на память, в этом нет ничего дурного, – ответила Лайза. – Когда Роза умерла, а это было три года назад, вещи перешли ко мне. В них оказалось письмо. Любовное, очень страстное, как говорят. – Толстые губы Лайзы скривились в насмешливой улыбке. – Не знала, что господа пишут друг другу такие письма.
– А как получилось, что вы отдали его Уимсу?
Глаза Лайзы были проницательны и много видели.
– Я не давала ему письмо. Во всяком случае, не всё. Там было две страницы. Я продала ему одну, а другую оставила себе.
Питт почувствовал волнение.
– Вы оставили вторую страницу у себя?
Лайза внимательно посмотрела на инспектора.
– Да, а что? Вы хотите ее видеть? Это будет стоить вам… можете получить копию за пять гиней.
– Столько же вам заплатил Уимс, не так ли?
– Почему вы спрашиваете?
– Странно. Это хорошая цена. Дайте мне взглянуть на письмо. Если оно чего‑либо стоит, я дам вам пять гиней.
– Покажите деньги. Что‑то не похоже, чтобы у вас нашлось столько.
Питт предполагал, что за информацию придется платить, хотя не думал, что все деньги придется отдать одному человеку. Однако он все больше убеждался, что это письмо – всему разгадка. Он выудил из карманов золотую гинею, шесть монет по полгинеи и пригоршню крон, шиллингов и шестипенсовиков. Он держал их в ладони так, чтобы она видела их, но дотянуться не могла.
– Я принесу вам письмо, – сказала Лайза Кобб, бросив на него острый взгляд, и исчезла в задней комнате.
Через несколько минут женщина вернулась. Письмо она держала в одной руке, а вторую протянула за деньгами.
Питт, предварительно пересчитав деньги, отдал их ей и сам быстро схватил письмо. Развернув его, он прежде всего обратил внимание на почерк – твердый, волевой. Бесспорно, письмо писал очень эмоциональный человек.

Шолто, любовь моя!
Мы познали редкую и возвышенную страсть, испытать которую не дано никому, кроме нас с тобой. Мы не можем ни потерять ее, ни позволить отнять ее у нас. Вспоминая часы, проведенные вместе, я осознаю всю ее утонченную изысканность для души и тела. Я никому не позволю лишить меня ее экстаза.
Будь смелым! Не бойся и храни нашу тайну глубоко в своем сердце. Вспоминай о ней, как вспоминаю я в долгие часы одиночества. Думай о том, что было и что будет.

На этом письмо обрывалось, никакой подписи. За этой страницей, бесспорно, должна была следовать по меньшей мере еще одна.
Питт сжал письмо в руке. Это было страстное любовное послание, лишенное стыдливой скромности и трепетных ожиданий. Казалось, Лора Энстис была женщиной, сжигаемой страстью, уверенной в себе, своевольной и не допускающей и мысли, что ее любовь может быть безответной.
Теперь Томас понимал, как потрясло женщину то, что Байэм отверг ее, как страшно воздействовал его отказ на психическое состояние Лоры Энстис и в какую тяжелую меланхолию он ее вверг. Получи Байэм это письмо, самоубийство леди Энстис не было бы для него такой неожиданностью.
– Эй, верните письмо. Вы уже прочитали его, хватит.
Неужели Лора Энстис была человеком, живущим в мире своих фантазий? Письмо свидетельствует о том, что они с Байэмом были любовниками, между ними была физическая близость. Любой, кто прочитает это послание, не поставит это под сомнение. Видел ли Энстис письмо и, возможно, другие, похожие на него?
– Нет, – ровным голосом ответил Лайзе Питт. – Это важная улика в деле об убийстве. Пока я подержу это у себя.
– Ах ты, подлый воришка! – Лайза бросилась на инспектора, но тот был выше и сильнее. Сжав свободную руку в кулак, он достойно встретил ее выпад. Со злобным удивлением Лайза отступила. – Оно мое, – процедила она сквозь зубы.
– Это письмо не было отправлено вам почтой, и поэтому оно продолжает оставаться собственностью леди Энстис, – возразил Питт. – Поскольку та мертва, оно предположительно является собственностью наследников.
Губы Лайзы недобро скривились в презрительной усмешке.
– Значит, вы отдадите его лорду, не так ли? И ручаюсь – за деньги. Не очень умно придумано. Думаете, я сама не смогла бы предложить письмо ему, если бы все было так просто? Я знаю его, а вы не знаете. Он никогда вам не заплатит. Скорее хлыста от него дождетесь.
– Я передам письмо в полицию. Я – полицейский, инспектор Питт. Когда расследование будет закончено и вы заглянете к нам на Боу‑стрит, можете попробовать получить его обратно.
Сказав это, Питт повернулся кругом и вышел, слыша, как вслед ему несутся нелестные эпитеты и брань.
Питт поспешил протиснуться сквозь возбужденную толпу любопытствующих покупательниц и был счастлив, увидев за углом неогороженный сквер. Тот напоминал ему, что, кроме человеческой алчности и ненависти, с которой он столкнулся в рыбной лавке, существуют такие простые и добрые вещи, как зеленая листва на фоне ясного неба.
Письмо Лоры Энстис позволило ему понять, почему Байэм более двух лет покорно платил Уимсу за молчание. Нет, это не была невинная влюбленность двух молодых людей, как он полагал, – во всяком случае, со стороны Лоры, – и любой беспристрастный человек, прочитав это письмо, тоже убедился бы в этом.
В возможной ненависти Энстиса к Байэму тоже нет ничего странного. Какую нечеловеческую выдержку и всепрощение надо было иметь, чтобы не считать себя преданным, – и кем же? Женой, охваченной неуемной страстью к твоему верному и самому близкому другу и гостю в твоем доме.
Сквер по диагонали пересекала дорожка. Впереди Питта шли две парочки, погруженные в разговор; третья же, остановившись, о чем‑то сердито спорила. У мужчины от гнева покраснело лицо, в руке он сжимал трость и, споря, взмахивал ею, разрезая воздух. Женщина тоже была в состоянии крайнего возбуждения, но чувствовалось, что ссора в какой‑то степени доставляет ей удовольствие и она намерена и далее сердить своего спутника. Но мужчина вдруг повернулся и пошел прочь. Проходя мимо распустившегося куста, он с яростью одним ударом трости словно срезал цветущую ветку. Его действия были столь неожиданны и непредсказуемы, что Питт остолбенел от удивления.
Перед его мысленным взором внезапно возникла картина. Уимс читает Энстису злополучное письмо Лоры. Энстис стоит перед его столом, слышит произносимые вслух страстные слова, видит презрительную ухмылку Уимса и знает, сколько тот потребует заплатить ему за молчание, и вдруг – в воздух взлетает палка и обрушивается на голову Уимса. Удар, пришедшийся в висок, достаточно силен, чтобы ростовщик на время потерял сознание. Это дает возможность Энстису зарядить аркебузу золотыми монетами и выстрелить.
Хотя это мог сделать не только Энстис, а любой другой, кто носит с собой трость или палку, а спровоцировать наказание могло не письмо, а что‑либо другое. Но мысль о письме упорно не покидала Питта, как и не шло из памяти лицо Энстиса.
Неужели после двухлетнего шантажа Байэма Уимс решил попробовать, не удастся ли то же самое проделать с Энстисом? Но здесь он встретился с совсем другим человеком. Лорда не мучила совесть, но была жива память о нанесенном оскорблении, об унижении и глубоко запрятанном чувстве ненависти.
Но зачем ему было скрывать свою ненависть, если она так переполняла его? Дружба умирает, друзья расстаются, и для этого не надо никаких объяснений. Такой человек, как Байэм, все понял бы. Ведь он никому не раскрыл истинную правду. Это было как в его интересах, так и в интересах Энстиса.
Питт ускорил шаг.
Или случилось так, что Энстис, слушая, как Уимс читает письмо, вдруг, как никогда, понял, как глубока вина его жены перед ним? Возможно, до тех пор его вполне удовлетворяли утверждения Байэма о невинности этого флирта и о том, что лишь впечатлительная Лора приняла его за любовь…
Никто пока не удосужился спросить Энстиса, где он был в тот вечер, когда убили Уимса. Его никто не подозревал, ведь он был пострадавшей стороной.
Пострадавшая сторона?
Питт непроизвольно замедлил шаги, решительность и энергия в его походке исчезли. Это так, Энстис пострадал более всех. Он не сделал ничего, что говорило бы о его ненависти к Байэму, о стремлении навредить ему. В нем было сильно одно желание – все забыть. Он не похож на человека, способного в гневе совершить такой поступок, как убийство.
Нет, если он ударил, а затем застрелил Уимса, то для этого должны были бы быть более веские мотивы, чем нежелание платить несколько гиней в месяц шантажисту, грозящему предать гласности письмо, которое изобличало его давно умершую жену в измене.
Питт давно покинул сквер и теперь быстро шел по улице к перекрестку, где надеялся сесть в омнибус. Было еще достаточно рано, и ему вдруг захотелось вернуться домой и поговорить с Шарлоттой.
Омнибуса долго не было, а когда он наконец подъехал, то был переполнен. Питт опять сидел на скамье, зажатый на этот раз между двумя крупными женщинами с кошелками на коленях. По привычке он, не обращая на них внимания, снова предался мыслям о лорде Энстисе и его уязвленной изменой гордости. Да, это было страстное и откровенное письмо. В нем сквозило что‑то своенравное, даже властное. Письмо решительно меняло представление Питта о Лоре Энстис. Томас представлял ее хрупкой, женственной, загадочно красивой, а ее самоубийство – свидетельством страданий замкнутой и страшно одинокой женщины. Письмо же было полно здоровой радости чувств, почти повелительное, словно она и помыслить не могла о том, что ей могут отказать; более того, она не допускала этого. Неужели она действительно была просто избалованной светской красавицей? Питт подумал, что, наверное, Лора не понравилась бы ему.
Возможно, Байэм, однажды поддавшись физическому влечению, потом испугался и довольно грубо прервал эту связь. Этим, очевидно, объясняется его чувство вины, не покидающее его уже столько лет. Он предал доверие Энстиса, вступив в любовную связь с его женой, а когда узнал ее ближе, то резко и неожиданно порвал с ней.
Когда Питт наконец добрался домой, эти мысли по‑прежнему донимали его. Открыв дверь, он громко окликнул Шарлотту, объявляя о своем приходе. Когда же ответа не последовало, прошел через кухню в сад.
– Томас! – удивленно воскликнула Шарлотта, повернувшись; она обрезала увядшие цветы с розового куста. – Что случилось? Ты здоров?
Питт оглянулся вокруг.
– А где дети?
– В школе, где же им быть. Сейчас всего три часа пополудни. В чем дело, Томас? – Она протянула ему плетеную корзинку для цветов, и он покорно взял ее. – Так что же произошло?
– Лорд Энстис.
Шарлотта по голосу мужа поняла, что он расстроен. Ее рука застыла над увядшим бутоном, и она внимательно посмотрела на мужа.
– Ты думаешь, за твоим секретным обществом стоит он? – Она решительно положила садовые ножницы в корзинку, давая понять, что более розами заниматься не будет. – Возможно, ты прав. Давай вернемся в дом и все хорошенько обсудим.
– Нет, не думаю, – честно признался Питт и, сказав это, вдруг сам засомневался. – У меня есть подозрение, что он мог убить Уимса, но я еще не уверен, что мне известна причина, почему он мог это сделать. Есть детали, но ни одна из них не может быть достаточно серьезным мотивом.
Шарлотта нахмурилась. Она все еще стояла у розового куста.
– Конечно, он не стал бы убивать кого‑либо ради того, чтобы дать возможность полиции найти список, порочащий Карсуэлла и офицеров полиции, даже если бы ему хотелось забрать бумаги, бросающие тень на лорда Байэма, его друга и к тому же полезного члена секретной организации. Лорд Энстис достаточно умен, чтобы для решения этой проблемы найти лучший выход. – Она покачала головой. – Менее опасный для него самого и не заставляющий его прибегать к крайностям. Все это кажется мне какой‑то истерической выходкой. А Энстису не свойственно впадать в панику, в этом я уверена больше, чем в чем‑либо другом. Я считаю его человеком хладнокровным и умеющим владеть собой при любых обстоятельствах. А как ты считаешь?
– Пожалуй, я о нем тоже такого мнения. Но мы можем ошибаться. Иногда спокойное лицо и отличные манеры умело скрывают бурю страстей.
Томас последовал за женой в дом. В кухне он поставил корзинку на стол. Шарлотта молча налила чайник и поставила на огонь, затем достала чашки и фарфоровый чайник для заваривания чая.
– Лорд Байэм может впасть в панику, – продолжила она размышлять. – А Энстис – нет. Я в этом уверена. Но ничего бесспорного, увы, не бывает, это я хорошо знаю. Однако, чтобы решиться на такой безумный шаг, нужны очень веские мотивы.
– Знаю, – согласился Питт и сел за стол.
– Ты ел что‑нибудь в полдень?
– Нет.
Шарлотта тут же почти автоматически стала ставить на стол все, что было под рукой, – хлеб, масло, сыр и даже аппетитные домашние соленья, вынув их из буфета.
– Байэма по‑прежнему шантажируют, – произнес Питт, раздумывая.
– Требуют деньги? – спросила Шарлотта, намазывая хлеб маслом.
– Не так прямолинейно, насколько я знаю. По словам леди Байэм, его вынудили радикально изменить свое мнение относительно правительственной политики займов некоторым малым странам Африки. Один из его близких друзей и коллега по работе на днях был обвинен в измене своим принципам. Лорд Байэм очень плохо себя чувствует, потерял сон и стал похож на привидение.
Руки Шарлотты, что‑то делавшей в эту минуту, замерли в воздухе.
– Питер Валериус… – неожиданно промолвила она.
– Ты хочешь сказать, что его шантажирует Питер Валериус? – не веря своим ушам, воскликнул Питт.
– Нет, нет! Валериус рассказывал мне о том, что такое ростовщический капитал.
– О чем ты, Шарлотта? Почему тебя интересует ростовщический капитал, да и что это такое?
– Меня это совсем не интересует, Томас, – категорически возразила Шарлотта и, сняв вскипевший чайник с огня, заварила чай. – Он рассказал мне об этом потому, что, кажется, готов был рассказывать об этом всякому, кто будет достаточно вежлив, чтобы выслушать его, или попросту не успеет вовремя убежать. Речь идет о деньгах, которые дают в долг под большие проценты, – ну как у ростовщиков, в тех случаях, когда никто другой тебе их дать не хочет, а они тебе нужны и положение просто отчаянное. Я имею в виду промышленное предприятие или страну, а не отдельных личностей. – Шарлотта повернулась к мужу и посмотрела на него. Ей нелегко было объяснять ему то, о чем она сама едва знала. – Например, у тебя большое промышленное предприятие, а капитал истрачен. Обычный банкир, как, скажем, Байэм, отказывает в кредите, и тебе приходится обращаться к кому‑то другому, который согласен дать деньги на ростовщических условиях, под высокий процент и вдобавок получить третью долю твоего предприятия, причем навечно. Вот где может появиться лорд Энстис. Возможно. А ты – маленькая страна, положение твое отчаянное, ты можешь все потерять, твои торговые связи ограничиваются только экспортом, народ голодает…
– Хорошо, – перебил ее Питт. – Я все понял. Но я понятия не имею, замешан ли Энстис в этих делах с ростовщическим капиталом.
– Если Байэма шантажируют именно по этому поводу, то не может же быть, чтобы в этом никто не был замешан!
Питт откусил солидный кусок от бутерброда со свежим огурцом – что бы там ни было, а голод давал себя знать. Однако мысль его работала бесперебойно и быстро.
– Мне следует побольше разузнать об Энстисе, – буркнул он с набитым ртом.
– Где он был в тот вечер, когда убили Уимса? – поинтересовалась Шарлотта, наливая мужу чай.
– Не знаю, но, кажется, пришло время встретиться с ним. – Питт доел бутерброд и протянул руку к кружке с чаем.
Покончив с чаепитием, он тут же решил отправиться на поиски Питера Валериуса. Ему не терпелось узнать, выиграл ли Энстис от того, что Казначейство, возглавляемое Байэмом, изменило свое решение.
– Где работает Валериус? – справился он у Шарлотты. – Я полагаю, он должен где‑то работать?
– Понятия не имею. Но Джек, должно быть, знает. Можешь спросить у него.
Томас поднялся.
– Я так и сделаю. Спасибо, – сказал он и поцеловал жену.

Наняв кэб, Питт направился к Эмили. К счастью, Джек был дома. От него инспектор узнал, где найти Питера Валериуса. В половине пятого он и Валериус уже шли по Пикадилли, обгоняя прогуливающихся прохожих, но пропуская спешащих, для чего им то и дело приходилось сходить на мостовую, да с оглядкой, чтобы не угодить ненароком под колеса проносившихся мимо экипажей.
– Разумеется, вам понадобятся доказательства, которых мне не достать, я слишком мелкая сошка, – весело предупредил инспектора Валериус. – В качестве доказательств вам нужны документы, не так ли?
– Если я окажусь прав в своих предположениях, то затребую их, – заверил его Питт, убыстряя шаг, чтобы не отставать от Валериуса, а тот опять едва увернулся от колес экипажа. Кучер разразился бранью.
– Приношу извинения! – крикнул ему вслед Валериус и, улыбнувшись, снова повернулся к Питту. – Энстис – фигура крупная, стоит за многими финансовыми сделками, главный держатель акций в нескольких торговых банках. Он и его дружки рассчитывают на солидный куш, а не на какую‑то мелочишку, если ряд африканских предприятий перейдет в собственность ростовщического капитала. Достаточно одного года для того, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. А чего стоят тридцать процентов акций в любой из таких компаний и все дивиденды с них… – Лицо Валериуса стало суровым, в глазах появилось что‑то, похожее на ярость. – Им плевать, что они грабят слабую и малую страну, попавшую в тиски долгов, возросших цен и постоянных торговых войн. А она слишком неопытна и не готова к ним.
Томас, схватив его за рукав, вовремя втащил Валериуса на тротуар, когда тот собрался перейти улицу под самым носом у выскочившего из‑за угла экипажа.
– Спасибо, – рассеянно поблагодарил его Питер. – Это одно из самых чудовищных преступлений нашего века, но, кажется, всем наплевать на это.
Питт ничего не мог сказать ему по этому поводу, а говорить банальности он себе не позволял.
Двухколесный экипаж наконец проехал, и Томас с Валериусом спокойно перешли улицу, но едва успели ступить на тротуар, как открытый экипаж на бешеной скорости промчался так близко к обочине, что чуть не задел их.
– Идиот, – не выдержав, сквозь зубы выругался Валериус. – Я уверен, что концы могут быть найдены, – продолжил он затем беседу о самом больном для него вопросе. – Доказательства я вам достану. – Он вдруг зашагал так быстро, что полы его сюртука стали разлетаться, а не спеша прогуливающиеся лондонцы в испуге уступали ему дорогу. Денди с моноклем и две молодые миловидные леди посмотрели на него с явным любопытством.
– Благодарю вас. – Питт был искренне признателен своему собеседнику. – Вы не могли бы принести их мне в участок на Боу‑стрит?
– Конечно, могу. Как долго вы будете там?
– Сегодня?
Валериус улыбнулся.
– Конечно, сегодня. Ведь вам надо поторапливаться, не так ли?
– Да.
– Чудесно. Увидимся на Боу‑стрит. – И, махнув Питту рукой, Валериус поспешно зашагал вниз по боковой улице и вскоре исчез из виду.
Окрыленный надеждой, Питт продолжил свой путь в сторону своего участка.

Придя в участок, Томас немедля поднялся в кабинет Драммонда и постучался в дверь. Войдя, он сразу же почувствовал, что что‑то случилось. Вид у шефа был неважный, лицо бледное, осунувшееся, но в каждом его движении чувствовалась какая‑то злая энергия.
– Что случилось? – тут же встревоженно спросил Питт. – Байэм?
– Нет, Латимер. Свинья! Приблудень! Ему не место в полиции.
Из уст такого человека, как Драммонд, это было подобно приговору. На таком человеке можно было уже поставить крест. Питт был озадачен.
– Что сделал Латимер? – Он мысленно перебрал в памяти все возможные проступки, заслуживающие такой суровой оценки.
Драммонд меж тем сердито смотрел на Питта и ждал.
– Где вы были? – наконец, не выдержав, спросил он.
– Мне кажется, в деле Уимса мы близки к разгадке, – сказал Питт. – И Латимер не имеет к этому отношения.
– Я и не думал, что он имеет к этому отношение, – буркнул Драммонд и отошел к окну. – Черт бы его побрал!
– Вы имеете в виду его увлечение кулачными боями?
Драммонд быстро обернулся, в глазах его мелькнула надежда.
– Он посещает запрещенные кулачные бои, делает там ставки. Вот откуда у него лишние денежки, а совсем не от ростовщика. Уимс здесь ни при чем. Разве я вам не говорил?
– Нет, вы мне ничего не говорили. Забавно получается, Питт. Вы мне также ничего не сказали об Урбане, подрабатывающем вышибалой в мюзик‑холле в Степни и, возможно, занимающемся перепродажей краденых предметов искусства.
У Томаса екнуло сердце.
– Как вы об этом узнали?
– Мне рассказал об этом Латимер, вот как.
– Об Урбане? Почему… – Но Питт уже понял. «Узкий круг». Латимер выслужился, заложив Урбана; он стал его «палачом», исполнителем наказания по велению «Круга». Драммонд знал это, чем и объясняется, почему он так взбешен. – Понимаю, – сказал инспектор.
– Неужели? – Лицо Драммонда от гнева побелело еще больше, глаза метали молнии. – Неужели и вы изволили понять? Да, все это дела проклятого «Узкого круга».
– Я знаю.
Какое‑то мгновение оба молча смотрели друг на друга. Постепенно гнев шефа улегся, в его глазах теперь были лишь боль и печаль.
– Да, конечно, вы знаете… – Драммонд опустился в кресло и жестом пригласил Питта тоже сесть. – Хотя бы это меня радует. Кстати, этот напыщенный болван Осмар снова попался – на этот раз открыто, в вагоне городской железной дороги, на станции Ватерлоо. – В глазах у него появилось что‑то похожее на искорки юмора. – На этот раз его поймала престарелая леди безупречной репутации и доверия. Никто не поставит под сомнения слова вдовствующей леди Уэббер; она же утверждает, что его поведение было непозволительным, а одежда – в недопустимом беспорядке. Так же выглядела молодая особа, род занятий которой очевиден. На этот раз Осмара едва ли кто‑то станет защищать.
В других обстоятельствах Питт охотно бы посмеялся, но сейчас было не до смеха, и он только скупо улыбнулся.
– Зачем вы пришли, инспектор? – наконец спросил Драммонд.
Томас постарался доложить начальнику все, что он знал – или полагал, что знает, – о лорде Энстисе, свои предположения об Уимсе и письме, почерпнутые у Шарлотты сведения о ростовщическом капитале и о недавней встрече с Питером Валериусом.
– Письмо у вас с собой? – нахмурившись, спросил Драммонд.
Питт извлек письмо из кармана и передал ему.
Шеф медленно читал его и все больше хмурил лоб и сдвигал брови. Когда он дочитал письмо до конца, то окончательно помрачнел. Его взгляд выражал недоумение и даже разочарование.
– Я совсем не такой представлял себе Лору Энстис, – произнес он и улыбнулся, но тут же смутился и посерьезнел. – Конечно, глупо так говорить. Теперь это не имеет значения, но я… – Видимо, ему трудно было подобрать нужные слова, или он был слишком смущен своей человеческой реакцией на письмо.
– И я тоже, – поддержал его Томас. – Письмо очень эмоциональное и, я бы сказал, слишком откровенное.
– Да, именно откровенное, – быстро согласился Драммонд. – Выходит, Байэм не был полностью честен с нами. Из письма бесспорно явствует, что они все же были любовниками, он же отрицал это. Немудрено, что его до сих пор мучает совесть.
Томас продолжал смотреть на шефа. Письмо лежало между ними на столе. Он понимал, что на душе у его начальника так же скверно, как и у него самого, поэтому ничего не говорил.
– Я полагаю, Уимс попытался проделать то же самое с Энстисом, – наконец нарушил он молчание. – В конце концов, с Байэмом у него все прошло отлично – за два года он добавил кругленькую сумму к своим доходам.
Драммонд смотрел на Питта, не прерывая его.
– Но здесь он столкнулся с человеком совсем другого склада, – продолжал развивать свою мысль Томас. – Энстис вышел из себя и ударил Уимса тростью. Если мы наведаемся к нему в дом, то найдем ее и, я думаю, увидим на ней кровь и волосы убитого.
Драммонд поджал губы, но по его глазам Питт понял, что начальник согласен с его ходом мыслей.
– Пока Уимс был без сознания, Энстис воспользовался этим. Видимо, он уже знал от Байэма, что Уимс того шантажирует. Он зарядил аркебузу и выстрелил в ростовщика. Затем забрал бумаги, компрометирующие Байэма, и первую страницу письма, которая была у Уимса, возможно даже не зная, у кого находится вторая. А у Уимса он оставляет второй список, в котором значатся провинившиеся члены «Узкого круга». Он их «хозяин» и должен подвергнуть наказанию. В сложившейся ситуации он берет на себя шантаж Байэма и заставляет того изменить прежнее политическое решение Казначейства о займах африканским странам таким образом, чтобы в этом мог участвовать ростовщический капитал Энстиса. Прибыли ожидаются небывалые.
Драммонд молчал в течение нескольких минут, затем поднял взгляд на Томаса. В глазах его не было прежней убежденности.
– Мне кажется, Питт, вы слишком сгустили краски. У Энстиса есть немало мотивов, но все они недостаточны для того, чтобы побудить интеллигентного, уравновешенного человека решиться на убийство, особенно если он достиг многого – власти, денег, положения. Я легко могу поверить в то, что он воспользовался смертью Уимса и уязвимостью Байэма, продолжил и даже расширил границы шантажа, заставив Байэма изменить свое прежнее решение о займах странам Африки. Но я не могу представить, что ради этого он способен хладнокровно убить человека. Даже тот факт, что Энстис мог извлечь из этого выгоду, едва ли убедит суд присяжных. Я не уверен, что нам удастся найти общественного обвинителя, чтобы выдвинуть обвинение.
Но Питт не собирался сдаваться.
– Энстис не знал о письме, пока Уимс не показал его ему. Мы к тому же не знаем, что содержит вторая половина письма. Если то же самое, то Энстис вполне мог прийти в ярость и ударить ростовщика палкой по голове, в отместку за Байэма. Особенно если он знал лишь то, что сказал нам Байэм, а именно: он не был любовником леди Энстис, это был лишь невинный флирт, принятый Лорой слишком серьезно. Как только Байэм понял это, он тут же прекратил его. Если Энстис все эти годы знал лишь эту правду и великодушно простил друга, то узнать другую правду, рассказанную в письме собственной женой, а он вполне мог все еще любить ее…
Питт не стал продолжать дальше, да это и не нужно было. Невинное увлечение – это одно, а наставленные рога, да еще в собственном доме, – совсем другое. Он видел, как напряглись мускулы на лице Драммонда.
– Я могу понять его. Если он все эти годы верил в невиновность Байэма, верил если не в любовь, то, во всяком случае, в добродетель и верность своей жены, то письмо было тяжким ударом для него, и ухмыляющееся лицо Уимса могло взбесить его настолько, что он убил его. Таким образом он избавился от того, кто знал о письме, а Байэма решил уничтожить, как главного виновника. Сможем ли мы хоть что‑то из этого доказать?
– Не знаю, – покачал головой Питт. – Валериус может достать доказательства финансовых сделок, что будет вполне достаточным поводом для допроса. Затем постараемся найти палку или докажем, что она у него была, но он недавно ее потерял. Я не уверен в том, что нам удастся найти аркебузу или что Энстис сохранит ту часть письма, которую он, конечно, забрал у Уимса.
– Главное для нас – доказать, что он был на Сайрус‑стрит, – подчеркнул Драммонд. – Или получить от него доказательство, что в час убийства он был в другом месте. Когда вы ждете Валериуса?
– Сегодня вечером; когда точно, не знаю.
– И это все?
– Он говорил, что это не займет у него много времени, но я не настаивал, чтобы это произошло в какой‑то определенный час.
Драммонд медленно встал. Казалось, что мускулы его тела одеревенели.
– В таком случае я еду к Байэму. Хотя бы скажу бедняге, что он более не подозревается в убийстве. Для него будет шоком узнать, что убийцей оказался Энстис. Они дружили всю жизнь.
– Это поможет ему легче перенести известие о том, что Энстис читал письмо Лоры, – сухо заметил Питт.
Шеф промолчал, так же молча снял с крюка вешалки шляпу и вынул трость из подставки для зонтов.

Лишь пройдя милю, Драммонд окликнет кэб и попросит отвезти его на Белгрейв‑сквер. А пока он неторопливо шел. Вечер был довольно прохладный, с реки дул ветерок, поднимался туман. Когда опустятся сумерки, туман усилится. Драммонду нужно было время подумать, но сколько бы он ни думал, факты – упрямая вещь. Однако он был рад, что принесет Элинор ту весть, которую она хотела услышать и которую так ждала: ее муж невиновен и теперь никто не станет шантажировать его. Сам же Драммонд никогда не забудет содержание письма, как свидетельство того, что отношения Байэма и Лоры Энстис не носили столь невинного характера, как утверждал муж Элинор. Но ей он об этом ничего не скажет.
Драммонд вежливо приподнял шляпу, здороваясь со стайкой леди, ответивших ему кивком.
Что Байэм скажет Элинор – это его дело, и если она поймет, что он солгал ей, это останется между ними. Возможно, она постарается забыть обо всем и простит его. Ведь это произошло двадцать лет назад, когда они с мужем еще не были знакомы.
Теперь у Драммонда более не будет возможности видеться с Элинор – разве что случайные встречи в свете. Он даже не был уверен, хочется ему этого или нет. Об этом он подумает потом.
В открытой коляске проехал кто‑то из знакомых; он и Драммонд вежливо раскланялись. Странно, когда человеку хочется побыть одному, внезапно вы‑ясняется, что у него масса знакомых.
Это и побудило Драммонда окликнуть кэб. Тот доставил его на Белгрейв‑сквер неожиданно быстро. Ни решить что‑либо, ни подумать уже не было времени. Поднявшись на крыльцо, полицейский позвонил.
Лакей, впустив его и увидев серьезное лицо гостя, тут же решил, что господ ждут плохие вести.
– Вам нужен лорд Байэм, сэр? – не дожидаясь, мрачно спросил он.
Драммонд заставил себя улыбнуться.
– Пожалуйста, доложите его светлости обо мне. Ему будет приятно услышать то, что я ему сообщу.
– Неужели, сэр? – Брови лакея поднялись. – Я так рад.
Он тут же провел Драммонда в библиотеку и удалился.
В камине горел огонь, несмотря на лето и не особенно поздний час. Туман усилился, и в воздухе чувствовалась сырость. Огонь камина приятно согревал. Драммонд невольно подошел к нему поближе.
Байэм пришел почти немедленно. Драммонд был рад, что с ним нет Элинор. То, что он хотел сказать, ему будет сделать проще и легче без нее.
– Что вы узнали? – Байэм даже не пытался выполнять роль хозяина. Он был бледен, на скулах горели яркие пятна, глаза лихорадочно блестели. Закрыв за собой дверь, он как бы отрезал себя и гостя от остального дома и Элинор. – Вам уже известно, кто убил Уимса?
– Да, кажется, я знаю, – ответил Драммонд. Вопрос был задан прямо, в лоб, и это несколько озадачило полицейского. Он сам собирался начать разговор и вести его, как ему было нужно, подбирая нужные слова и ставя нужные вопросы.
Хотя Байэм и пытался казаться спокойным, все его тело словно застыло в неестественном напряжении. Этого не могли скрыть мягкие складки его элегантного костюма. Он дышал прерывисто и с трудом, в горле пересохло.
– Кто он… я его знаю… слышал о нем? – Лорд откашлялся. – Это кто‑то, кого он тоже шантажировал? Или из обычных его должников? – Он сделал слабое движение к столику, где стоял графин с серебряной пробкой, но тут же остановился.
– Кажется, это один из тех, кого он шантажировал, – ответил Драммонд. – Вы должны правильно отнестись к тому, что мы пока не арестовали его, поэтому я предпочитаю больше ничего не говорить. Я при‑ехал, как только смог, чтобы сообщить вам, что больше ничто не угрожает вашей безопасности и репутации.
– Прекрасно. Я… я очень вам обязан. – Байэм сглотнул слюну. – Вы были очень внимательны, Драммонд. Я ценю вашу доброжелательность.
Полицейский был смущен и мучительно осознавал как собственные эмоции и действия, так и свою осведомленность о вещах, о которых, он надеялся, Байэм пока ничего не знает.
– Я полагаю, вы все же его арестуете? – продолжал расспрашивать лорд, но, казалось, скорее для того, чтобы заполнить возникающие паузы, а не из истинного интереса.
– Завтра, – ответил Драммонд. – Нам нужны некоторые документы в качестве доказательств.
Движения Байэма были нервны и резки, он порывался что‑то сказать, но тут же останавливал себя. Сообщение Драммонда, снимающее с него груз всех тревог, казалось, было не главным для него.
– Вы знаете, что невиновны, – снова повторил Драммонд, опасаясь, что хозяин дома почему‑то так и не понял, что все уже позади.
Байэм натянуто улыбнулся. Видеть это было ужасно.
– Да, да, я вам очень признателен.
– И с шантажистом тоже покончено, – добавил Драммонд, пытаясь как‑то помочь ему выйти из состояния нервного напряжения, в котором он продолжал находиться.
– Да, конечно. Уимс…
– Нет, теперь я имел в виду продолжение шантажа уже другого рода. Давление, оказанное на вас в связи с политикой ссуд и займов странам Африки, и вмешательство в нее ростовщического капитала. Это делалось с ведома того же человека, который убил Уимса. Его арест покончит со всем этим.
Байэм словно застыл.
– Я… я думал, что шантажировал кто‑то из подручных Уимса, – очень тихо промолвил он. – Тот, кому для собственной гарантии ростовщик оставил все свои записи.
– Нет, это сделал убийца, – утонил Драммонд. – Убив Уимса, он взял письмо, чтобы и далее шантажировать вас. Только на сей раз ему не были нужны ваши несколько гиней. Он заставил вас пойти на служебное преступление, которое должно было принести ему неизмеримо большие дивиденды.
Говоря это, полицейский вдруг понял, что собственная свобода от подозрения в убийстве и тот факт, что никто более не посмеет оказывать на него давление в его служебных делах, – это еще не все, что нужно Байэму. Ему никогда уже не исправить того, что он сделал в отношении африканских стран, и никогда не забыть, как он поставил свою политическую репутацию выше политической честности.
– Мне очень жаль, – тихо промолвил Драммонд, но это не было извинением.
Лицо Байэма стало пепельно‑серым, словно вся кровь отлила от него.
– Вы сказали, что Уимс шантажировал убийцу?
– Да.
– Ему нужны были деньги?
– Возможно. Но афера ему не удалась. Шантажируемый прикончил его.
Байэм покачнулся.
– И взял… письмо? – с усилием промолвил он.
– Да. – Драммонд опасался, что Байэму станет дурно. Он выглядел совсем больным.
– Как… как… вы это узнали? – заикаясь, спросил лорд.
– Это письмо отыскал Питт. Вернее, половину письма… Разрешите мне налить вам чего‑нибудь? Коньяка?
– Нет, нет, не надо. Пожалуйста, оставьте меня одного. Я… – Он сильно закашлялся и стал ловить ртом воздух. – Я вам очень обязан…
Драммонд постоял еще несколько секунд в полной растерянности, потом подошел к двери и открыл ее. В холле, к счастью, оказался дворецкий.
– Мне кажется, лорд Байэм плохо себя чувствует, – быстро сказал он дворецкому. – Возможно, вам следует помочь ему.
– Да, сэр. – Оставив гостя на попечение лакея, дворецкий отправился выполнять приказание Драммонда. Приняв шляпу и трость, полицейский покинул дом на Белгрейв‑сквер. Уже смеркалось, и по‑прежнему стоял туман.

На следующий день Питт и Драммонд встретились в восемь утра. Туман не рассеялся, и мостовые были влажны. В тишине пустынной улицы глухо звучали их шаги, когда они, отпустив кэб, шли к дому Энстиса. Драммонд позвонил в дверь.
Они прождали несколько холодных минут, прежде чем лакей открыл им. Он был удивлен и напуган, увидев двух незнакомых людей на крыльце.
– Простите, – извинился он, – лорд Энстис еще не принимает.
Питт протянул ему свое удостоверение.
– Он примет нас, – сказал он, осторожно протискиваясь мимо лакея в холл.
– Нельзя, сэр, – не на шутку разволновался растерявшийся слуга. – Не в этот же час!
Драммонд последовал за Питтом и, войдя в холл, непроизвольно бросил взгляд на подставку для зонтов и тростей. Там, кроме одного зонта, действительно стояли еще две трости. Питт вынул их и стал вертеть в руках, осматривая концы.
– Эй! – испуганно воскликнул слуга. – Вы не можете этого делать, сэр! Это трости его светлости лорда. Отдайте их мне!
– Так, значит, это трости лорда Энстиса? – уточнил Питт, держа их в руках. – Вы в этом уверены?
– Разумеется, уверен. Отдайте их мне, сэр, прошу вас.
Драммонд смотрел на эту сцену и чувствовал себя ужасно. Он уже представлял свое увольнение и позор, когда их с Питтом догадки не подтвердятся.
Но Томас был уверен в себе.
– Не беспокойтесь, – вежливо сказал он лакею. – Это улики – во всяком случае, одна из них.
– Это действительно так? – внезапно оживившись, спросил Драммонд. – Вы что‑то обнаружили? Уверены?
Лицо инспектора по‑прежнему было мрачно‑серьезным, но складки у рта чуть разгладились.
– Да… темное пятно на ручке, красно‑коричневого цвета. – Он посмотрел на лакея. – Нам надо видеть лорда Энстиса. Вы ни в чем не виноваты, – успокоил он слугу. – Мы из полиции, и у вас нет выхода, вы должны разбудить их светлость. Мы будем ждать внизу, на ступеньках крыльца.
– Черт побери, Питт! – воскликнул с придыханием от волнения Драммонд. – Вы думаете, он может сбежать?
Томас окинул его мрачным взглядом, но ничего не ответил.
После минутного колебания лакей перевел свой вопрошающий взгляд на Драммонда.
– Да, вам лучше разбудить его, – согласился Драммонд. Жребий брошен, отступать нельзя.
Слуга послушно поднялся по лестнице в спальню лорда, но через пару минут спустился вниз. Лицо его порозовело от волнения и растерянности.
– Я не могу попасть в спальню, она заперта, а на стук лорд не отвечает. Что‑то неладное, сэр. Может, лучше позвать мистера Уотерсона, сэр?
– Нет, мы сами поднимемся, – сказал Питт, не дав Драммонду предложить что‑либо другое. Он окинул взглядом лакея. – Вы мужчина крупный; составите нам компанию на тот случай, если придется вышибать дверь.
– Я не могу этого сделать, сэр! – окончательно перетрусил слуга.
– Можете, если я прикажу вам. – Питт быстро, шагая через две ступени, стал подниматься по лестнице, за ним последовали Драммонд и лакей. – Куда повернуть? – крикнул он, не оборачиваясь.
– Налево, сэр. – Лакей поспешил протиснуться вперед и подвел их к первой двери в восточном крыле дома. – Вот эта дверь, сэр. Она заперта.
Питт потрогал ручку. Дверь действительно была заперта.
– Лорд Энстис! – громко крикнул он.
Ответа не последовало.
– Откройте! – еще раз крикнул Питт.
Он, лакей и Драммонд налегли на дверь. После четвертой попытки замок не выдержал, выбитая дверь упала, и все трое с трудом удержались на ногах. В сумраке комнаты слуга ощупью пробрался к плотно зашторенным окнам и раздвинул шторы. Обернувшись, он посмотрел на постель лорда и, издав крик ужаса, рухнул на пол в глубоком обмороке.
– Боже праведный! – промолвил Драммонд сдавленным голосом.
Питт почувствовал себя так, словно его ударили под ложечку, но устоял и подошел к постели.
Шолто Байэм и Фредерик Энстис, совершенно нагие, лежали на широкой кровати с пологом. Энстис раскинулся в луже крови, его горло было перерезано от уха до уха, голова неловко откинута набок, в открытых мертвых глазах застыл ужас. Лицо Байэма, лежавшего рядом, было почти спокойным, словно он ждал смерть, даже встречал ее с благодарностью. Следы страданий и тревоги исчезли с его лица, оно разгладилось. Рядом с ним на подушке лежал нож с широким лезвием, вены на обоих запястьях Байэма были вскрыты. Постель залита кровью, которая, пропитав простыни, уже застыла. Казалось, что тот, кто сделал это, долго лежал не двигаясь, дожидаясь покоя, когда последняя капля жизни покинет его тело.
За дверью, где‑то в коридоре, истерически кричала горничная, то затихая в причитаниях, то снова переходя на крик. Лакей тщетно пытался ее успокоить. Во внезапно разбуженном доме слышался топот ног.
На подушке рядом с головой Байэма лежало письмо, адресованное почему‑то не Драммонду, а Питту. Инспектор наклонился и взял его.

К этому времени правда будет уже известна. Мика Драммонд сказал мне, что вы нашли вторую страницу письма, адресованного мне, и теперь знаете, что его писала не Лора, а Фредерик. Бедная Лора никогда не любила меня. В моей памяти навсегда запечатлелся тот вечер, когда она, войдя в спальню, увидела нас с Фредериком в постели.
Немало женщин предпочли бы сохранить это в тайне, но не Лора. Энстис и я, мы убили ее и сочинили версию о несчастном случае. Мы приберегли и второй вариант – самоубийство, если не поверят, что она оступилась и упала с балкона. Все это казалось нам лучшим выходом, нежели сказать правду. Я воспользовался вариантом о самоубийстве, когда рассказывал Драммонду, почему Уимс шантажировал меня.
Когда же он попробовал проделать это с Фредериком, у него ничего не вышло. Письмо оказалось в руках Фредерика. Уимс, очевидно, пытался достигнуть какого‑то соглашения, и Фредерик был вынужден убить его. Уимс знал правду не только о нас двоих, но, очевидно, догадывался, что мы убили Лору.
Не знаю, предал бы меня Фредерик, если бы его арестовали; я в этом не уверен. Но это уже не имело значения. Я любил его все эти годы, и он, кажется, тоже любил меня. Но то, что он заставил меня отказаться от решения по Африке и превратил дело, которому я служил и которым дорожил более всего, в грязную сделку, – этого я не мог ни понять, ни простить.
Он погубил меня, разрушив все, во что я верил, отнял у меня любовь и честь. Я постараюсь, чтобы его смерть была таким громким скандалом, какой Лондону никогда не забыть.
Вот и все, что я хотел сказать. Это конец. Конец всему.
Шолто Байэм

Питт молча протянул письмо Драммонду. Тот читал его медленно, а когда поднял посеревшее лицо на Томаса, то только и смог промолвить:
– Боже, какой ужас…
В проеме двери застыл старый дворецкий с бледным как мел лицом. Кто‑то увел наконец причитавшую горничную. Лакей все еще лежал на полу в беспамятстве.
– Вам лучше поехать к леди Байэм и рассказать ей все, – тихо сказал Томас. – Лучше, если это сделаете вы, а не кто‑то другой. Я же распоряжусь, чтобы здесь всё привели в порядок.
Драммонд на мгновение засомневался. В нем смешалось все – чувство вины, понимание трагичности обстоятельств и простая человеческая жалость.
– Нам здесь больше нечего делать, – успокоил его инспектор. – Здесь все кончено, пора подумать и о живых.
Драммонд неожиданно схватил Питта за руку, судорожно сжал ее и тряхнул с такой силой, что причинил Томасу боль, а затем повернулся и быстро вышел из спальни.
Питт постоял около постели еще несколько секунд. Наконец, осторожно высвободив край покрывала, он закрыл им мертвые лица.