Энн Перри
Пожар на Хайгейт‑райз

Томас Питт – 11

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6880647
«Перри, Энн. Пожар на Хайгейт‑райз»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978‑5‑699‑71558‑9

Аннотация 

Обычно инспектор лондонской полиции Томас Питт не занимался пожарами, тем более за пределами своего участка. Но только не в случае поджога. А именно поджог произошел в Хайгейте, весьма благополучном пригороде столицы. Картина преступления была ясна – дом доктора Шоу загорелся сразу в четырех местах. Сам доктор в это время находился у очередного пациента и не пострадал, а вот его жена Клеменси погибла. Высокое начальство поручило это дело Питту. Как обычно, не смогла остаться в стороне и его жена Шарлотта…

Энн Перри
Пожар на Хайгейт‑райз

Посвящается Мег Макдональд в благодарность за ее дружбу и неизменную веру в меня, а также Мег Дэвис за ее дружескую помощь, советы и труды

Anne Perry
HIGHGATE RISE
Copyright © 1991 by Anne Perry
© Данилов И., перевод на русский язык, 2014
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Инспектор Томас Питт смотрел на дымящиеся руины дома, не замечая потоков дождя, от которых уже весь промок насквозь, так что даже волосы прилипли ко лбу, а капли просачивались между поднятым воротником и толстым вязаным шарфом и леденили спину, стекая вниз. Он все еще чувствовал жар, исходящий от развалин почерневших кирпичей. Дождевая вода капала с разрушившихся арок и шипела, попав на угли, от которых поднимались завитки пара.
Даже по тому, что осталось от дома, было видно, что это было красивое здание, чье‑то жилище, добротно построенное и изящное. Теперь от него мало что осталось, разве что помещения для слуг.
Стоявший рядом с ним констебль Джеймс Мёрдо неуклюже переступил с ноги на ногу. Он служил в местном полицейском участке, хайгейтском, и его возмущало решение начальства вызвать инспектора из города, из главного уголовного полицейского участка на Боу‑стрит, пусть даже такого знаменитого, как Питт. У хайгейтских полицейских едва ли были шансы самим заняться расследованием этого дела; но, по мнению констебля, не было никакой надобности уже сейчас посылать за помощью, чем бы ни обернулось впоследствии это дело. Но его мнение было проигнорировано – и вот он, Питт, стоит тут, неряшливый, непричесанный, плохо одетый, если не считать отличных сапог. Карманы раздуты от набитого в них разнообразного барахла, перчатки старые и поношенные, а лицо перемазано сажей и все в горестных морщинах.
– Думаю, это где‑то в полночь началось, сэр, – произнес Мёрдо, желая показать, что ребята из его участка уже проделали все, что от них можно было ожидать. – Пожар заметила некая мисс Долтон, она живет дальше, на Сент‑Олбанс‑роуд. Заметила пламя, когда проснулась ночью, примерно в четверть второго. Тут уже все здорово горело, и она подняла тревогу, послала свою горничную к соседу, полковнику Анстратеру. У него имеется этот… телефонный аппарат. Они были застрахованы, так что пожарная команда прибыла примерно через двадцать минут, но уже ничего не смогла сделать. К тому времени главная часть дома уже пылала вовсю. Воду они брали из хайгейтских прудов, – он махнул рукой в сторону, – это вон там, за полями.
Питт кивнул, стараясь запомнить развернувшуюся перед ним картину. Страх и обжигающий жар, вынудивший собравшихся отступить подальше от огня, беспокойно ржущие лошади, брезентовые ведра с водой, что передавали из рук в руки, – все это было совершенно бессмысленно и безнадежно. Скоро все здесь будет охвачено дымом и пламенем, вздымающимся до небес, балки с грохотом обрушатся, рассыпая вокруг искры, улетающие в темноту. Запах горелого плотно стоял в воздухе, от него слезились глаза и першило в горле.
Неосознанным движением Томас стер со щеки клок сажи, чем сделал только хуже.
– А что насчет тела? – спросил он.
Чувство обиды и соперничества исчезло, как только Мёрдо вспомнил пошатывающихся пожарных, вытаскивающих из развалин носилки. У всех у них были бледные лица. На носилках лежали жуткие останки погибшей, обгоревшие так страшно, что это уже не было целым телом – и тем не менее как ни странно и ужасно, еще узнаваемые как человеческие. Отвечая инспектору, Мёрдо вдруг обнаружил, что голос у него дрожит.
– Мы считаем, что это миссис Шоу, сэр; жена местного врача, он же владелец дома. Он также служит полицейским хирургом. Мы вызвали врача общей практики из Хэмпстеда, но он немногое смог сообщить. Да я и не думаю, что кто‑то на его месте сделал бы лучше. Доктор Шоу сейчас у соседей, у мистера Эймоса Линдси. – И он кивком указал в сторону Хайгейт‑райз и Уэст‑Хилл. – Вон в том доме.
– А он не пострадал?
– Нет, сэр. Он был на выезде, по вызову. Женщина рожала, и доктор Шоу пробыл там бо льшую часть ночи. И узнал о пожаре, только когда возвращался домой.
– Слуги? – Питт отвернулся наконец от пожара и посмотрел на Мёрдо. – Кажется, та часть дома пострадала менее всего.
– Да, сэр. Все слуги успели выбраться, но у дворецкого сильные ожоги, он сейчас в больнице. В лазарете Святого Панкраса, это сразу к югу от кладбища. Кухарка в шоке, за ней присматривает родственница, она живет на Севен‑Систерз‑роуд. Горничная все время плачет и говорит, что ей ни за что не следовало приезжать сюда из Дорсета и что она хочет вернуться обратно домой. Повседневная же прислуга приходит только днем.
– И с ними все в порядке? Никто, кроме дворецкого, не пострадал? – еще раз спросил инспектор.
– Совершенно верно, сэр. Пожар возник в главной части дома. Крыло, где обитают слуги, занялось в последнюю очередь, так что пожарные успели всех их вывести. – Констебль передернулся, несмотря на жар, исходящий от тлеющего дерева и раскаленных руин перед ними.
Слабый сентябрьский дождичек уже стихал, на небе появилось водянистое послеполуденное солнце, осветив деревья за полями, лесок, именуемый Бишопс‑вуд. Ветер дул слабый, с южной стороны, от огромного города Лондона, где расстилались Кенсингтон‑гарденз, в которых вовсю цвели цветы, гуляли гувернантки в накрахмаленных фартуках, ведя по дорожкам своих подопечных детишек, а оркестры исполняли завлекательные мелодии. По Мэллу катили экипажи, и роскошно одетые леди махали друг другу ручками и демонстрировали последние модели шляпок, а любящие порисоваться леди с менее незапятнанной репутацией скакали легким галопом по Роттен‑роу и строили глазки джентльменам. Королева, по‑прежнему одетая во все черное, заперлась в Виндзорском замке и продолжала скорбеть и оплакивать принца Альберта, умершего двадцать семь лет назад. А в темных переулках Уайтчепела какой‑то безумец расчленял женщин, уродовал им лица, оставляя их тела на тротуарах в ужасном виде, все в крови. Пресса скоро окрестит его Джеком Потрошителем.
Мёрдо сгорбился и надвинул свой шлем поглубже.
– Только миссис Шоу погибла, инспектор. А пожар, как представляется из того, что нам известно, начался одновременно по крайней мере в четырех разных местах – и сразу же охватил весь дом, словно портьеры облили ламповым маслом или керосином. – Его юное лицо напряглось и застыло. – Можно, конечно, случайно пролить масло на портьеры, но не в четырех же разных комнатах, чтобы все они загорелись в одно и то же время и чтобы никто об этом не знал. Видимо, это был преднамеренный поджог.
Питт ничего на это не сказал. Все потому, что это было для него просто невыносимо – стоять здесь, в изуродованном садике, рядом с этим ретивым и недовольным юным констеблем с испачканным сажей лицом и глазами, широко распахнутыми от шока и жалости в результате того, что он тут увидел.
– Вопрос в том, – произнес Мёрдо, – кого намеревались убить – миссис Шоу или самого доктора?
– Тут, видимо, имеется и множество других вопросов, на которые нам придется искать ответы, – мрачно ответил Питт. – А начнем мы с пожарного начальства.
– У нас есть его рапорт, сэр, он в полицейском участке. Это примерно в полумиле вверх по дороге. – Мёрдо говорил немного скованно, снова вспомнив своих коллег и их недовольство.
Томас последовал за ним, и они в молчании двинулись в путь. Несколько бледных листьев пролетели по вымостке, мимо проехал двухколесный кеб с кучером сзади. Дома здесь были солидные. В них жили весьма респектабельные люди с деньгами – жили в уюте и со значительными удобствами, – на западной стороне дороги, ведущей к центру Хайгейта с его общественными зданиями, конторами адвокатов, магазинами, водоочистной станцией, Понд‑сквер и огромным аккуратным кладбищем, простирающимся далеко к юго‑востоку. Позади домов с обеих сторон виднелись поля, зеленые и молчаливые.
В полицейском участке Питта встретили очень вежливо, но по усталым лицам полицейских и по тому, как молодые, как прежде Мёрдо, избегали встречаться с ним взглядами, Томас сразу понял: они недовольны тем, что пришлось его сюда вызвать. Во всех полицейских участках Лондона не хватало людей, и всем полицейским отменили отпуска с целью собрать и направить в Уайтчепел как можно больше людей, чтобы наконец разобраться с чудовищными убийствами, которые потрясали весь Лондон и занимали первые полосы газет по всей Европе.
Рапорт брандмейстера был уже выложен на стол суперинтенданта, расчищенный специально для Питта. Тут же стоял и сам суперинтендант – седовласый, спокойный, уравновешенный и такой вежливый, что это только усиливало, но никак не скрывало его недовольство. На нем был чистенький мундир, но лицо носило явные следы усталости, а на руках были заметны ожоги, которыми у него не было времени заняться.
Питт поблагодарил его – не слишком усердно, дабы не привлекать лишнего внимания к этой внезапной перемене их ролей, – и взял со стола рапорт. Тот был написан аккуратным, каллиграфическим почерком. Все изложенные в нем факты выглядели четко и просто, это была всего лишь расширенная версия того, что уже сообщил ему Мёрдо. Пожар начался одновременно в четырех местах – на портьерах в кабинете, библиотеке, столовой и гостиной – и занялся очень быстро, словно ткань портьер была пропитана ламповым маслом или керосином. Подобно всем прочим в этом районе, дом освещался газовыми рожками, и как только огонь добрался до подводных трубок, они взорвались. У обитателей дома было мало шансов выбраться из пламени, если бы только их не разбудили в самом начале пожара и если бы они не выскочили наружу через служебное крыло.
Как следует полагать, миссис Шоу, по всей вероятности, задохнулась в дыму, прежде чем сгорела; а доктор Стивен Шоу был на вызове, у пациентки, в миле от дома. Слуги ничего не почувствовали, пока не прибыла пожарная команда и не разбудила их звоном своих колоколов, а потом пожарные приставили к их окнам лестницы и помогли всем вылезти наружу.
Было уже почти три часа дня, и дождь прекратился, когда Питт и Мёрдо постучались в дверь соседа, проживавшего справа от сгоревшего дома. Дверь отворили менее чем через минуту; открыл ее сам владелец, меленький человечек с аккуратно причесанными седыми волосами, откинутыми со лба и лежащими волнистой львиной гривой. Выражение его лица было весьма серьезным. Между бровей залегла складка, выдававшая озабоченность и беспокойство, а очертания рта, мягкие и четкие, не носили ни намека на чувство юмора.
– Добрый день, добрый день, – торопливо произнес он. – Вы ведь из полиции? Да, конечно, из полиции. – Мундир Мёрдо делал это его наблюдение ненужным, хотя он искоса смотрел на Питта. Человек обычно не помнит лица полицейских, точно так, как не помнит лица кондукторов или чистильщиков уличных канав, но отсутствие мундира было для него необъяснимым явлением.
Он отступил назад и чуть в сторону, давая им возможность войти внутрь.
– Заходите. Вы, конечно, хотите узнать, не видел ли я чего‑нибудь. Естественно. Не могу понять, как это случилось. Такая аккуратная женщина! Ужасно! Газ, надо полагать. Я частенько думаю, что, наверное, лучше было бы не расставаться со свечами. Это гораздо приятнее и удобнее. – Он повернулся и повел их через довольно мрачный холл в большую гостиную, которая на протяжении многих лет явно служила ему кабинетом.
Питт с интересом огляделся вокруг. Комната носила явный отпечаток личности своего хозяина и многое могла о нем рассказать. Здесь имелись четыре очень неаккуратные книжные полки, наверняка заполненные так, как это было удобно хозяину, а вовсе не в целях украшения. На них царил полный беспорядок – свидетельство частого использования. Стопы бумаг были засунуты рядом с томами в кожаных переплетах, маленькие томики рядом с огромными фолиантами. Весьма романтическая картина в золоченой раме, изображающая сэра Галахада, опустившегося в молитве на колени, висела над камином, а напротив размещалась еще одна – леди Шаллотт с цветами в волосах, плывущая по реке. На маленьком круглом деревянном столике рядом с кожаным креслом стояла изящная статуэтка конного крестоносца, по письменному столу были разбросаны распечатанные письма. На подлокотнике дивана в опасном равновесии покоились три газеты, по сиденью же были разбросаны газетные вырезки.
– Куинтон Паскоу, – торопливо представился хозяин. – Но вы, конечно, уже знаете, кто я. Проходите сюда. – Он нырнул к газетным вырезкам и убрал их в открытый ящик письменного стола, куда они свалились в хаотичном беспорядке, все смятые. – Присаживайтесь, джентльмены. Это просто ужасно! Просто ужасно! Миссис Шоу была прекрасная женщина. Ужасная утрата! Настоящая трагедия!
Томас осторожно присел на диван, не обращая внимания на шорох смятых газет, засунутых за спинку. Мёрдо остался стоять.
– Инспектор Питт. И констебль Мёрдо, – сказал он, представляя их обоих. – В какое время вы легли спать, мистер Паскоу?
У хозяина дома удивленно взлетели брови, но он тут же понял смысл вопроса.
– Да‑да, я понимаю… Незадолго до полуночи. Боюсь, что я ничего не видел и не слышал, пока меня не разбудили колокола пожарной команды. Потом, конечно, шум самого пожара… Ужасно! – Он помотал головой, кидая на Питта извиняющийся взгляд. – Боюсь, я сплю довольно крепко. И теперь чувствую себя очень виноватым… Ох, боже мой! – Он засопел и заморгал, отвернувшись к окну, за которым был еще вполне виден дикий, запущенный и заросший сад, полный темно‑желтых цветов ранней осени. – Если бы лег немного пораньше, даже на пятнадцать минут, я бы, наверное, увидел первые язычки пламени и поднял бы тревогу. – Он весь скривился, словно это видение ясно предстало перед его внутренним взором. – Мне ужасно жаль. Хотя что в нем пользы, в этом сожалении? Поздно уже сожалеть.
– А вы случайно не выглядывали на улицу в последние полчаса перед тем, как лечь в постель? – продолжил расспросы Питт.
– Я не видел пожар, инспектор, – сказал Паскоу чуть более резко. – И не вижу причин, чтобы вы меня так дотошно допрашивали. Я оплакиваю покойную миссис Шоу. Она была просто прекрасная женщина. Но никто из нас теперь ничего уже поделать не может, разве что… – Тут он снова засопел и надул губы. – Разве что сделать все, что в наших силах, для бедного доктора Шоу. Так я полагаю.
Мёрдо все переминался с ноги на ногу, а его глаза то и дело перебегали с Паскоу на Питта и обратно.
О трагедии очень скоро станет известно всем, так что Питт не видел никаких плюсов в том, чтобы соблюдать тайну. Он наклонился вперед, и газета за спинкой дивана снова зашуршала.
– Пожар вовсе не был несчастным случаем, мистер Паскоу. Конечно, взрыв газа еще более ухудшил положение, но отнюдь не был источником возгорания. Огонь занялся в нескольких местах одновременно. По всей видимости, возле окон.
– Возле окон? Что вы хотите этим сказать? Окна ведь не горят, инспектор! Вы вообще кто такой?
– Инспектор Томас Питт из участка на Боу‑стрит, сэр.
– Боу‑стрит? – Седые брови Паскоу снова удивленно поднялись. – Но Боу‑стрит в Лондоне, далеко отсюда. Разве местная полиция не могла с этим справиться? С ней что‑то не так?
– Все с ней так, – сказал Томас, с трудом сдерживая раздражение. Видимо, будет достаточно трудно поддерживать дружественную атмосферу при таких‑то комментариях, да еще в присутствии Мёрдо. – Но суперинтендант полагает, что дело очень серьезное, и желает расследовать его как можно скорее. Начальник пожарной команды считает, что пожар вспыхнул возле окон, так, словно портьеры загорелись первыми, а тяжелые портьеры хорошо горят, особенно если пропитать их ламповым маслом или керосином.
– Бог ты мой! – Лицо Паскоу стало совершенно белым. – Вы хотите сказать, что кто‑то намеренно устроил поджог… чтобы погубить… Нет! – Он яростно замотал головой. – Вздор! Полная чушь! Никому это не нужно – убивать Клеменси Шоу. Должно быть, они нацелились на доктора Шоу. А сам‑то он где был, кстати? Почему его не было дома? – Он замолчал и с несчастным видом уставился в пол.
– Так вы видели кого‑нибудь, мистер Паскоу? – повторил свой вопрос Питт, изучая сгорбленную фигуру хозяина. – Может, кто‑то шел по дороге; может, какой‑то экипаж проехал или телега? Может, свет мелькнул? Или еще что‑то?
– Я… – Паскоу вздохнул. – Я вышел прогуляться в саду, прежде чем отправиться наверх. Я работал над одним докладом, и мне встретились некоторые затруднения. – Он прокашлялся, поколебался минутку, но тут эмоции пересилили, и слова потоком полились из его рта. – Этот доклад – опровержение нелепых и абсурдных утверждений Далгетти о короле Ричарде Львиное Сердце. – Тон его сразу смягчился при упоминании этого имени, стал прямо‑таки романтически‑нежным. – Вы ведь не знаете Джона Далгетти, да и откуда вам его знать… Это крайне безответственный человек, совершенно не умеющий сдерживаться, абсолютно лишенный должного чувства благопристойности и приличия. – Его лицо при этих словах даже сморщилось от отвращения. – У литературных критиков есть такая обязанность, понимаете? – Он посмотрел Томасу прямо в глаза. – Мы создаем определенное общественное мнение. Это имеет огромное значение – что именно мы предлагаем и продаем публике, что мы хвалим, а что критикуем. А Далгетти готов игнорировать или даже высмеивать все ценности истинного рыцарства и чести – и все это, видите ли, во имя свободы… Но на самом деле он ратует за полную распущенность, за излишнюю вольность, за нарушение всех и всяческих правил и норм. – Паскоу подскочил и замахал руками в воздухе, вроде как изображая эту самую вольность. – Он выступил в поддержку этой ужасной монографии Эймоса Линдси по поводу этой новой политической философии. Фабианское общество, так они себя именуют… Но то, что он пишет, – это призыв к настоящему анархизму! К сущему хаосу! Отнять собственность у людей, которые владеют ею по праву… Это воровство! Прямой и откровенный грабеж! Никто на такое не пойдет! Это означает кровопролитие прямо на улицах, если у этого общества появится достаточное число сторонников. – Он сжал челюсти в попытке унять свое возмущение. – Тогда англичане будут сражаться с англичанами на нашей собственной земле! А Линдси утверждает, что в этом есть некая естественная справедливость: отнять у одних частную собственность и поделить ее между другими, независимо от их усердия или честности. Даже вне зависимости от того, уважают ли они эту собственность, ценят ли ее, умеют ли ее сохранять… – Он пристально уставился на Питта. – Только подумайте, какие это принесет разрушения. И потери. И о чудовищной несправедливости подумайте. Все, для чего мы трудились, что мы берегли и о чем так заботились… – Его голос взлетел куда‑то очень высоко, у него даже горло перехватило от избытка эмоций. – Все, что мы унаследовали от прежних поколений, вся эта красота, все эти сокровища прошлого, – все это, по мнению этого идиота Шоу, конечно же, должно пропасть!
Паскоу судорожно сцепил пальцы, все тело его напряглось, но тут вдруг он вспомнил, что Питт – полицейский, у которого, видимо, нет никакой особой собственности, а потом еще вспомнил, зачем тот здесь оказался. И снова сгорбился, опустил плечи.
– Извините. Не следовало мне так резко критиковать человека, только что потерявшего жену. Стыд какой…
– Итак, вы вышли погулять в сад, – напомнил ему Питт.
– О да. У меня устали глаза, и я решил немного освежиться, восстановить внутренний мир, душевное равновесие. И вышел в сад. – Он улыбнулся доброй улыбкой при этом воспоминании. – Вечер был просто чудесный, луна светила, ее лишь изредка закрывали клочки облаков, с юга дул легкий ветерок. И, знаете, я даже соловья услышал! Просто великолепно. Прямо плакать хотелось от восторга. Такая красота! Такая красота! Спать я отправился полностью успокоившимся, с миром в душе. – Он поморгал. – Ужасно! Всего в двадцати ярдах отсюда происходит нечто жуткое, и женщина пытается спастись, борется за жизнь, хотя у нее, наверное, почти нет шансов, – а я ничего об этом не знаю…
Питт смотрел на виноватое выражение его возбужденного лица.
– Видите ли, мистер Паскоу, даже если бы вы не спали всю ночь, то наверняка ничего бы не увидели и не услышали, пока уже не стало слишком поздно. Пожар занимается очень быстро, особенно если поджог преднамеренный. А миссис Шоу могла задохнуться в дыму, так и не проснувшись.
– Могла? – У Паскоу широко раскрылись глаза. – В самом деле? Очень надеюсь, что так и было. Бедное создание! Такая была прекрасная женщина, вы знаете… Слишком хороша для Шоу. Он человек бесчувственный, без высоких идеалов. Нельзя сказать, что он не слишком хорош как практикующий врач или как джентльмен, – торопливо добавил Паскоу. – Но нет у него тонкости восприятия, глубокого понимания вещей. Он считает умным и прогрессивным насмехаться над человеческими ценностями… Ох, боже мой, не следует все же так говорить о человеке, только что перенесшем такую потерю. Но правду все равно не скроешь, не так ли? Мне очень жаль, я глубоко сожалею, что ничем не могу вам помочь.
– Вы разрешите мне опросить ваших домашних слуг, мистер Паскоу? – Томас задал этот вопрос всего лишь в виде формальности. Он бы в любом случае их опросил, что бы Паскоу ему на это ни ответил.
– Конечно‑конечно! Но, пожалуйста, постарайтесь их не пугать. Приличную кухарку найти чрезвычайно трудно, особенно в холостяцкое хозяйство вроде моего. Если это хорошая повариха, она непременно хочет готовить для торжественных обедов и вечеринок и прочего в том же роде, а у меня такое бывает редко. Собираются иной раз несколько коллег‑литераторов и критиков, вот и всё.
Питт поднялся, и Мёрдо тут же встал по стойке «смирно».
Но ни кухарка, ни камердинер не видели вообще ничего, а судомойке и горничной было двенадцать и четырнадцать соответственно, и они были слишком напуганы, чтобы что‑то ответить; они лишь тискали в пальцах свои передники и утверждали, что спали мертвым сном. А принимая во внимание то, что их обязанности требовали раннего подъема – в пять часов утра, – Питт без труда им поверил.

После Паскоу они нанесли визит в дом к югу от сгоревшего. На этом участке дороги через Хайгейт‑райз поля прорезала дорожка, по словам Мёрдо называвшаяся Бромвич‑уок, которая тянулась на юг от церкви Святой Анны и дома приходского священника, параллельно холму, и заканчивалась в самом Хайгейте.
– Отличная дорога, сэр, – мрачно заметил Мёрдо. – В такое время ночи сюда легко может добраться добрая сотня людей с карманами, набитыми спичками, и никто их не заметит. – Он уже начинал думать, что все это предприятие – лишь пустая трата времени, и это было заметно по откровенному выражению его лица.
Питт сухо улыбнулся.
– А вам не кажется, что они в таком случае непременно налетели бы друг на друга?
Мёрдо юмора не понял. Он просто пребывал в саркастическом настроении. Да разве может настоящий инспектор с Боу‑стрит быть таким неинтеллигентным на вид? Констебль более внимательно рассмотрел и изучил довольно грубое и простецкое лицо Питта – длинный нос, немного выщербленный передний зуб, непричесанные волосы; потом отметил горящий в глазах огонек, а также юмор и уверенность, таящиеся в очертаниях его рта.
– В темноте, – добавил Томас. – На небе вполне могла быть луна, которой любовался мистер Паскоу, однако ночь‑то была облачная, и никакого света в домах вокруг не горело – занавеси задернуты, лампы погашены. Полночь все‑таки.
– Ага. – Мёрдо наконец понял, о чем речь. – Кто бы это ни был, ему потребовался бы фонарь, а в этот час ночи даже зажженную спичку видно издали, если кто‑то случайно бросит взгляд в ту сторону.
– Вот именно. – Инспектор пожал плечами. – Конечно, не то чтобы этот свет хоть как‑то нам помог, если только кто‑нибудь не заметил, с какой стороны он появился… Давайте теперь попробуем посетить мистера Альфреда Латтеруорта и его домашних.
Это было великолепное здание, расходов на него явно не жалели. Оно стояло последним на этом участке дороги и было в два раза больше остальных. Питт, по своему обыкновению, постучался в парадную дверь. Он всегда отказывался заходить с заднего хода, предназначенного для торговцев, как следовало поступать полицейским, лицам, стоящим достаточно низко на социальной лестнице, и прочим нежелательным элементам. Дверь через несколько секунд открыла весьма представительная и опрятная горничная в сером шерстяном платье, в хрустящем накрахмаленном чепце с кружевами и таком же переднике. Выражение ее лица тут же сообщило Питу, что, по ее твердому убеждению, он должен заходить через судомойню, а он так не сделал.
– Торговцы – со двора, – заявила она, чуть приподняв подбородок.
– Я пришел побеседовать с мистером Латтеруортом, а не с дворецким, – ядовитым тоном сообщил ей Питт. – Полагаю, визитеров он принимает с парадного хода?
– Полицейских он вообще не принимает, – так же быстро ответила она.
– Сегодня примет. – Томас вошел внутрь, и ей пришлось отступить назад, чтобы не уткнуться лицом ему в грудь. Мёрдо испытал одновременно ужас и восхищение. – Уверен, он пожелает помочь нам выяснить, кто убил миссис Шоу прошедшей ночью. – Инспектор снял шляпу.
Лицо горничной сделалось таким же белым, как ее фартук; Питту крупно повезло, что она не грохнулась тут же в обморок. Талия у нее была такая тонкая, а корсет, должно быть, был затянут настолько туго, что вполне мог бы удушить девицу с менее решительным характером.
– О боже! – Она с усилием взяла себя в руки. – А я думала, что это был несчастный случай.
– Боюсь, что нет. – Томас всеми силами старался сгладить неприятное впечатление от неудачного начала разговора. Ему уже давно следовало бы не обращать внимания на подобные уколы, наносимые его гордости всякими там горничными. – Вы случайно не выглядывали в окно около полуночи? Может быть, что‑нибудь заметили? Движущийся свет, например? Или что‑то услышали?
– Нет, я не выглядывала… – Девушка помолчала. – Но вот Элис, кухонная прислуга, была еще на ногах, и она сказала мне нынче утром, что видела ночью на улице привидение. Только она немного тупая, вроде как полоумная. Ну, не знаю, может, сон ей такой приснился…
– Я поговорю с Элис, – ответил Питт с улыбкой. – Это может оказаться важным. Спасибо.
Горничная улыбнулась в ответ – правда, не сразу.
– Не угодно ли подождать в утренней гостиной, я доложу мистеру Латтеруорту о вашем приходе… сэр.
Комната, в которую она их провела, оказалась неожиданно изящной и не просто демонстрировала, что у хозяина полно денег, но свидетельствовала также о том, что у него гораздо более тонкий вкус, чем, возможно, он сам догадывается. У Питта хватило времени только бросить взгляд на акварели, украшавшие стены. Они, несомненно, были ценными, и продажа любой из них могла бы прокормить какое‑нибудь семейство в течение целой недели; но, кроме того, они были истинно красивы и абсолютно правильно размещены, привлекая взгляд, но не навязываясь.
Альфред Латтеруорт оказался мужчиной далеко за пятьдесят, со свежим лицом, в данный момент сильно покрасневшим, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг сияющей лысины. Он был приличного роста и солидного телосложения и имел уверенный вид человека, который всеми своими успехами обязан только самому себе. Сильное лицо с крупными чертами. У истинного джентльмена его можно было бы счесть красивым, но было что‑то воинственное и одновременно неуверенное в его выражении, что выдавало его ощущение непринадлежности к высшим классам, несмотря ни на какое богатство.
– Горничная доложила мне, что вы пришли по поводу убийства миссис Шоу и пожара, – произнес Латтеруорт с сильным ланкаширским акцентом. – Эт’ правда? Эти девицы вечно читают всяк’ дешевые ужасные истории, сидя в кладовке под лестницей, а воображение у ‘их как у самых худших писак.
– Да, сэр, боюсь, что это именно так, – ответил Питт. Он представил себя и Мёрдо и объяснил причины их прихода.
– Скверн’ дело, – мрачно заявил Латтеруорт. – Она была добрая женщина. Слишком добрая, слишком хорошая для большей части этих, которые тут проживают. ‘Сключая Мод Далгетти. Эта не такая – совсем другая, совсем. Вежливая со всеми. – Он покачал головой. – Тольк’ я‑т’ ничего не видел. Сидел наверху, дожидался, пока Флора вернется, а она пришла без двадцати двенадцать. И я тогда погасил свет и лег спать. И спал, пока меня колокола пожарников не разбудили. Мимо вполне могла бы промаршировать цел’ армия, и я б’ вовсе не услышал их топот.
– Флора – это мисс Латтеруорт? – спросил Питт, хотя уже узнал это в хайгейтском полицейском участке.
– Точно, эт’ моя дочка. Она ходила с друзьями на какую‑то лекцию с показом диапозитивов, эт’ было где‑то на Сент‑Олбанс‑роуд. К югу отсюда, сразу за церковью.
Мёрдо замер, весь обратившись в слух.
– Она возвращалась домой пешком, сэр? – спросил Питт.
– Да эт’ всего несколько шагов. – Глубоко посаженные и вполне добродушные глаза Латтеруорта смотрели на Томаса острым взглядом – видимо, он ожидал осуждения. – Ничего, она здоровая девица.
– Я бы хотел узнать, не заметила ли она что‑то по дороге. – Питт говорил спокойно, ровным тоном. – Женщины иной раз бывают весьма наблюдательны.
– Хотите сказать, любопытны. Любят повсюд’ нос совать, – удрученно заметил Латтеруорт. – Да‑да. Моя покойная жена, упокой Господь ее душу, вечно замечала в людях тыщи вещей, которых я вабще не замечал. И почти всегда была права, в девяти случаях из десяти. – Воспоминания на минутку закрыли от него настоящее – присутствие полицейских в его доме, сильный и едкий запах горелого дерева и воды, испаряющейся с раскаленных кирпичей, который все еще стоял в воздухе, несмотря на плотно закрытые окна. В глазах его на секунду появилось нежное выражение, губы тронула мягкая улыбка. Но он тут же вернулся к реальности. – Да‑да… если вам будет угодно. – Он дотянулся до каминной полки и нажал кнопку звонка, установленную на стене. Кнопка была фарфоровая, расписанная миниатюрными цветочками. Секунду спустя в дверях появилась горничная.
– Скажи мисс Флоре, что я хочу ее видеть, Полли, – приказал он. – С ней хочет побеседовать полиция.
– Да, сэр. – И она быстро удалилась, прошуршав юбками у двери, которую снова за собой прикрыла.
– Дерзкая она, эт’ девчонка, – тихо сказал Латтеруорт. – Всегда имеет собственное мнение. Но привлекательна, а горничные и должны такими быть. И, видимо, вряд ли стоит ее за эт’ судить слишком строго.
Флору Латтеруорт, должно быть, не меньше чем слуг донимало любопытство, потому что она тут же послушно явилась, хотя вздернутый подбородок и явное нежелание встречаться с отцом глазами, вкупе с горевшим на щечках румянцем, таким же, как у него, заставляло предположить, что они недавно горячо и возбужденно спорили о чем‑то, наверняка разойдясь во мнениях, и этот спор еще не был завершен.
Выглядела Флора просто прелестно – высокая и стройная девушка с широко поставленными огромными глазами и гривой темных волос. Под обычные мерки красоты она не подходила: слишком выступающие скулы и на удивление искривленные передние зубы портили всю картину. Лицо свидетельствовало о твердом характере, и Питта нисколько не удивило то, что она поссорилась с отцом. Томас вполне мог себе представить добрую сотню тем и сюжетов, по которым они могли яростно спорить, расходясь во мнениях, – все, что угодно, начиная с газетных статей, которые ей разрешалось читать, и кончая ценами на шляпки, или же поздним часом, в который она явилась домой, и с кем при этом была.
– Добрый день, мисс Латтеруорт, – вежливо поздоровался инспектор. – Вы, несомненно, уже знаете о трагедии, что произошла прошлой ночью. Можно вас спросить, не заметили ли вы кого‑нибудь на пути домой, когда возвращались с лекции? Незнакомца какого‑нибудь или, напротив, кого‑то знакомого?
– Знакомого? – Эта мысль явно ее удивила и озадачила.
– Если так, нам хотелось бы побеседовать с ними и узнать, не видели и не слышали ли они чего‑то. – Это, по крайней мере, было отчасти правдой. Не имело смысла внушать Флоре, что она таким образом автоматически может кого‑то в чем‑то обвинить.
– Ах! – Ее лицо прояснилось. – Я видела двуколку доктора Шоу; она проехала мимо, когда мы выходили от Хауардов.
– Откуда вам известно, что это его двуколка?
– А в нашей округе больше ни у кого такой нет. – Никаких следов ланкаширского акцента в ее речи заметно не было. По всей вероятности, папочка оплатил ей уроки дикции, чтобы ее речь звучала как речь настоящей леди, какой он хотел ее видеть; да и сейчас, даже несмотря на явное недовольство дочерью, он очень тепло смотрел на нее, пока ее внимание было отвлечено на посетителей. – А кроме того, – продолжила она, – я рассмотрела его лицо в свете каретного фонаря.
– Что‑нибудь еще? – спросил Питт.
– Вы имеете в виду, по дороге сюда? Ну, мистер Линдси вышел почти сразу за нами – я шла вместе с мистером Эрроуэем и сестрами Баркинг. Потом они пошли дальше, до самой рощи Гроув в Хайгейте. А прямо перед нами шли мистер и миссис Далгетти. Больше я никого не помню. Извините.
Томас еще порасспрашивал Флору о деталях событий того вечера и именах всех, кто присутствовал на лекции, но не узнал ничего, что могло бы оказаться полезным. Лекция закончилась слишком рано, чтобы поджигатель успел сделать свое черное дело; по всей видимости, он (или она) должен был подождать, пока это мероприятие завершится, прежде чем выбраться из своего укрытия. Вероятно, в распоряжении у него было по меньшей мере несколько часов.
Питт поблагодарил ее и попросил разрешения побеседовать с кухонной прислугой и остальными слугами, после чего их с Мёрдо проводили в комнату экономки, где они и выслушали рассказ двенадцатилетней служанки о том, как она видела привидение с горящими желтыми глазами, которое мелькнуло между кустами в соседнем саду. Она слышала, как часы в холле пробили много‑много раз, а рядом совсем никого‑никого не было, и газовые фонари на лестнице были погашены, и она не осмелилась никого позвать, так сильно была испугана. Она забралась в постель и укрылась одеялом с головой, и это все, что она может рассказать, готова поклясться.
Питт мягко ее поблагодарил – девчушка была всего на пару лет старше его собственной дочери, Джемаймы, – и сообщил, что она ему здорово помогла. Служанка закраснелась и неуклюже изобразила реверанс, чуть не потеряв при этом равновесие, после чего удалилась в некотором замешательстве. Впервые в ее жизни взрослый человек выслушал ее рассказ с совершенно серьезным выражением на лице.
– Как вы считаете, инспектор, это был убийца? – спросил Мёрдо, когда они вышли обратно на дорогу. – Это привидение, что видела девочка?
– Движущийся свет в саду у доктора Шоу? Возможно. Нам нужно опросить всех людей, которых видела Флора Латтеруорт, когда возвращалась после лекции. Кто‑нибудь из них мог заметить еще кого‑то.
– Весьма наблюдательная молодая леди, весьма разумная, как мне показалось, – заметил Мёрдо и слегка покраснел. – Я что хочу сказать: она все очень подробно и четко рассказала. И никаких… э‑э‑э… мелодрам.
– Точно, никаких, – согласно кивнул Томас и чуть улыбнулся. – Юная леди с характером, мне кажется. Возможно, у нее было еще что нам рассказать, если бы там не было ее отца. Как мне представляется, они вообще не сходятся друг с другом во мнениях ни по каким вопросам.
Мёрдо открыл было рот, чтобы что‑то ответить, но тут же сконфузился, когда понял, что  намерен сказать, и с трудом сглотнул, не произнеся ни слова.
Питт улыбнулся еще шире и ускорил довольно размеренный шаг, направляясь к дому Эймоса Линдси, где сейчас нашел убежище овдовевший доктор Шоу, который не только потерял близкого человека, но и оказался бездомным.
Дом был гораздо меньше, чем имение Латтеруорта, и как только они оказались внутри, то не могли не поразиться, насколько эксцентрично он был отделан и обставлен. Владелец, по всей видимости, был раньше путешественником и антропологом. Стены украшали многочисленные резные изделия самого разнообразного вида и происхождения; они теснились на полках и столиках, даже стояли во множестве на полу. Питт, не обладая широкими познаниями в этой области, решил, что они либо африканские, либо из Центральной Азии. Ничего египетского, ближневосточного или американского он среди них не заметил – ничего, что имело бы хотя бы слабые, но знакомые черты классического искусства, наследия европейской культуры. Во всем этом было что‑то чуждое, этакая варварская дикость и грубость, не совместимая с принятыми понятиями и стандартами обычного внутреннего убранства жилища среднего класса викторианской Англии.
Слуга, у которого был странный акцент, который Питту так и не удалось определить, и внешний облик, неотличимый от внешности многих англичан, но с необычайно гладкой кожей и волосами, которые, как вполне могло оказаться, нарисованы китайской тушью, провел их в гостиную. Манеры у него были просто безупречные.
Внешность же самого Эймоса Линдси оказалась в высшей степени английской – короткого роста, коренастый, с седыми волосами, и все же совершенно не такой, как Паскоу. Если последний по сути своей был идеалист, склонный все время обращаться ко временам европейского средневекового рыцарства, то Линдси был человеком неутолимого и неразборчивого любопытства, при этом наплевательски относящийся к истеблишменту, ко всем нормам и правилам, что наглядно демонстрировали мебель и украшения в его доме. Его мысли явно блуждали где‑то далеко, их больше привлекали тайны дикого и непознанного. Кожу его испещряли глубокие морщины – явное свидетельство ярости тропического солнца. Глазки маленькие и хитрые – глаза реалиста, а не мечтателя. Весь его облик свидетельствовал о здоровом чувстве юмора, особенно по отношению к абсурдностям жизни.
Но сейчас Линдси был весьма мрачен и встретил Питта и Мёрдо у себя в кабинете, не воспользовавшись гостиной.
– Добрый вечер, – вежливо поздоровался он. – Доктор Шоу в гостиной. Надеюсь, вы не станете засыпать его кучей идиотских вопросов, на которые может ответить кто угодно другой.
– Не станем, сэр, – уверил его Питт. – Может быть, вы сами ответите на некоторые, прежде чем мы встретимся с доктором?
– Конечно. Хотя не могу себе представить, что, по‑вашему, можно от нас узнать. Но раз вы оказались здесь, то, видимо, полагаете – несмотря на всю несостоятельность такого предположения, – что это каким‑то образом связано с чем‑то уголовным. – Он пристально уставился на Питта. – Я лег спать в девять; я рано встаю. Я ничего не видел и не слышал, равно как и мои домашние слуги. Я уже расспрашивал их, потому что, вполне естественно, они были встревожены и обеспокоены поднявшимся ночью шумом и пожаром. Я не имею ни малейшего представления, что это была за личность, которая могла преднамеренно устроить такое, и какая здравая причина могла за этим стоять. Однако мозги человека могут свихнуться самым неожиданным образом или поддаться любому самообману.
– Вы хорошо знаете доктора и миссис Шоу?
Линдси ничуть не удивился такому вопросу.
– Я хорошо его знаю. Он один из немногих местных обитателей, с которыми мне легко общаться. Человек открытых взглядов, не закостеневший в древних традициях, как большинство здешних жителей. Человек мудрый, интеллигентный, большого ума. Это не самые широко распространенные качества – и не всегда ценимые.
– А миссис Шоу? – продолжал расспрашивать Питт.
– Ее я знал не так хорошо. Да это и невозможно, конечно. Ведь нельзя обсуждать с женщиной те же проблемы, что обычно обсуждают с мужчинами. Но она была превосходная женщина: здравомыслящая, способная сочувствовать и сопереживать, скромная, но без елейности, никакого вздора, никакой лжи. Женщина самых высоких достоинств.
– А как она выглядела?
– Что? – Линдси явно был удивлен. Потом его лицо сморщилось, на нем появилось какое‑то комическое выражение – этакая смесь юмора и неуверенности. – Ну, это дело вкуса, я полагаю. Темноволосая, правильные черты лица. Но тяжеловата в… – Он покраснел и руками изобразил в воздухе нечто малопонятное. Питт решил, что Линдси хотел таким образом описать изгиб бедер, если бы его не остановило чувство неуместности подобного. – Красивые глаза, мягкая в обращении, умная, интеллигентная. Звучит прямо как описание лошади… прошу прощения. Красивая женщина, таково мое суждение. И ходила она красиво. Вы, конечно же, еще побеседуете с сестрами Уорлингэм, это ее тетки; Клеменси была немного похожа на Селесту, но не на Анжелину.
– Благодарю вас. Может, теперь нам следует поговорить с доктором Шоу?
– Конечно. – И он, не произнеся больше ни слова, повел их в холл, а затем, предварительно постучав, открыл дверь в гостиную.
Питт не обратил никакого внимания на замечательные антикварные предметы на стенах – его взгляд немедленно привлек мужчина, стоявший возле камина. Его лицо было лишено какого‑либо выражения чувств, но тело напряглось, словно в ожидании некоего действия или потребности в таковом. Услышав щелчок дверного замка, он обернулся, но в глазах его не вспыхнуло никакого интереса, появилось всего лишь осознание неизбежного долга. Кожа у него была бледная от переживаний, губы плотно сжаты, вокруг глаз – красные пятна от бесконечного вытирания. Черты лица свидетельствовали о сильном характере, и даже такая ужасная потеря, да еще и при столь жутких обстоятельствах, не могла стереть ни отпечатка ума и интеллигентности, ни язвительности сильной личности, о которой Питт уже так много слышал от других людей.
– Добрый вечер, доктор Шоу, – поздоровался с ним Питт. – Я – инспектор Питт с Боу‑стрит, а это – констебль Мёрдо из местного участка. Сожалею, но мне необходимо задать вам несколько не совсем удобных вопросов…
– Конечно, – перебил Шоу его объяснения. Как говорил Мёрдо, он служил полицейским хирургом и все понимал. – Задавайте свои вопросы. Но сперва скажите, что вам уже известно. Вы уверены, что это поджог?
– Да, сэр. Невозможно представить, что пожар начался одновременно в четырех разных местах, причем ко всем им имеется доступ снаружи, а никаких причин в самом доме для этого не было – ни искры из камина, ни упавшей свечи в спальне или на лестнице.
– Где он начался? – Шоу теперь проявлял любопытство и уже не мог оставаться на одном месте. Он начал расхаживать, сначала прошел к одному столу, потом к другому, автоматическим движением что‑то поправляя и приводя в порядок.
Питт остался стоять там, где встал, около дивана.
– Брандмейстер считает, что первыми загорелись портьеры, – ответил он. – Во всех четырех случаях.
На лице доктора появилось скептическое выражение – быстрый промельк, не лишенный, однако, даже сейчас примеси юмора и критического отношения ко всему на свете, которое, видимо, было характерным для него в обычных условиях.
– А откуда это ему известно? Там немного осталось… – тут он с трудом сглотнул, – от нашего дома.
– Он сделал такое заключение, основываясь на анализе распространения огня, – мрачно сообщил Питт. – Что сгорело полностью, что отчасти, что было повреждено, но сильно не пострадало; а еще выпавшие из кладки кирпичи и битое стекло – они указывают места, где жар на первом этапе был наиболее сильным.
Шоу нетерпеливо помотал головой.
– Да, конечно. Глупый вопрос. Извините. – Он провел сильной, красивой формы ладонью по лбу, откидывая с него прядь прямых волос. – И чего вы хотите от меня?
– В котором часу вас вызвали, сэр, и кто вызвал? – Краем глаза Томас видел Мёрдо, застывшего у дверей с карандашом и блокнотом в руках.
– Я не смотрел на часы, – ответил Шоу. – Где‑то в четверть двенадцатого. У миссис Уолкотт начались роды – ее муж позвонил мне от соседа.
– Где они живут?
– В Кентиш‑таун. – У него был превосходный, очень красивый голос, четкая дикция и тембр достаточно редкий и приятный. – Я сел в свою двуколку и поехал. И пробыл там всю ночь, пока ребенок не появился на свет. Я уже ехал домой, когда встретил полицейских – это было в пять утра, – и они сообщили мне о случившемся. И что Клеменси погибла.
Питт видел множество людей в первые часы после подобной утраты; это нередко входило в круг его обязанностей – сообщать им печальную новость. И всякий раз это выводило его из равновесия и мучило.
– Какая злая ирония судьбы, – продолжал Шоу, ни на кого не глядя. – Она собиралась ехать с Мод Далгетти к друзьям в Кенсингтоне и провести вечер у них. Поездка была отменена в самый последний момент. А миссис Уолкотт, как ожидалось, должна была рожать еще через неделю. То есть я должен был оставаться дома, а Клеменси собиралась уехать…
Он не стал добавлять очевидное заключение – оно так и повисло в воздухе во вдруг воцарившейся тишине. Линдси стоял неподвижно, с суровым выражением на лице. Мёрдо поглядел на Питта, и его мысли на минуту явно отразились на лице. Инспектор прекрасно знал, что это за мысли.
– Кто знал, что миссис Шоу изменила планы на вечер, сэр? – спросил он.
Шоу встретил его взгляд.
– Никто, кроме Мод Далгетти и меня, – ответил он. – И, как я понимаю, Джона Далгетти. Не знаю, кому еще они могли об этом сказать. Но они ничего не знали про миссис Уолкотт. Да и никто не знал.
Линдси уже стоял рядом с ним. Он положил руку на плечо Шоу – дружеский жест помощи и поддержки.
– У вас очень заметная двуколка, Стивен. Кто угодно мог видеть, как вы уезжаете, и решил, что в доме никого не осталось.
– Но зачем его поджигать? – мрачно спросил Шоу.
Линдси сильнее сжал его плечо.
– Бог знает… Почему пироманы вообще устраивают поджоги? Из ненависти к тем, у кого добра больше, чем у них? Чтоб насладиться властью над другими людьми? Или просто чтоб полюбоваться пламенем пожара? Не знаю.
Питт не стал спрашивать, был ли застрахован дом и на какую сумму; легче узнать это в страховой компании и получить точные цифры. Кроме того, подобный вопрос может быть сочтен оскорбительным.
Тут раздался стук в дверь и на пороге появился слуга.
– Да? – раздраженно осведомился Линдси.
– Там пришли викарий с женой, чтобы выразить свои соболезнования доктору Шоу, сэр. И предложить помощь и утешение. Попросить их подождать?
Линдси повернулся к Питту – не за разрешением, конечно, а чтобы убедиться, что тот покончил со своими неприятными расспросами и уже может удалиться.
Томас секунду колебался, неуверенный в том, удастся ли ему еще что‑то узнать у доктора Шоу или же следует сейчас уступить место соображениям человечности и предоставить доктору возможность получить какое‑то религиозное утешение; в конце концов, вопросы можно оставить и на потом. Возможно, ему гораздо больше удастся узнать о докторе Шоу, просто наблюдая за ним и за теми, кто хорошо знал его и его жену.
– Как вы полагаете, инспектор? – спросил Линдси.
– Конечно, – согласился Питт, хотя, судя по вызывающему выражению лица Шоу, на котором также появилось нечто вроде тревоги, можно было догадаться, что он с большим сомнением относится к религиозным утешениям викария и вообще вряд ли стремится сейчас их получить.
Линдси кивнул, и слуга вышел, а минуту спустя ввел в гостиную милого, кроткого на вид человека в одежде священнослужителя с очень серьезным выражением лица. Внешность у него была такая, словно в юности он занимался спортом, но теперь, когда ему перевалило за сорок, несколько распустился. В нем было слишком много застенчивости и даже робости, чтобы он смотрелся красивым, но в правильных чертах его лица не имелось ничего злобного или высокомерного, равно как и в мягких очертаниях рта, говоривших о неуверенности в себе. Попытка выглядеть хотя бы внешне спокойным прикрывала нервозность: в сложившейся ситуации он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
Его сопровождала женщина с простым, интеллигентным лицом, с немного слишком тяжелым лбом и слишком мощным носом, чтобы это могло понравиться большинству людей, но с мягко очерченным ртом, выдававшим добродушие. В отличие от своего мужа, она прямо‑таки источала мощную энергию, которая целиком была направлена на доктора Шоу. Линдси или Питта она едва заметила и ничем не дала понять, что принимает их во внимание. Мёрдо же остался для нее невидимым.
– Э‑э‑э… гм! – произнес викарий, явно очень смущенный, заметив, что полицейские все еще здесь. Он заранее приготовил то, что будет говорить, а теперь это не соответствовало обстановке, а у него ничего не оказалось в запасе. – Э‑э‑э… я преподобный Гектор Клитридж, – неуклюже представился он. – Моя жена Юлейлия. – Он кивнул в сторону стоящей рядом женщины и махнул рукой с толстым запястьем в рукаве со слишком свободно болтающейся белой манжетой.
После чего викарий обернулся к Шоу, и выражение его лица изменилось. Он явно пытался справиться с неким затруднением. Его точно раздирали противоречия, колебания между естественным отвращением и тревогой и с трудом достигнутой решимостью.
– Мой дорогой Шоу, у меня нет слов, чтобы выразить свои чувства в связи с этой трагедией! – Тут он сделал полшага вперед. – Ужасное происшествие! В расцвете жизни нас всех подстерегает смерть… Как же хрупка человеческая жизнь в этой юдоли плачевной! Удары падают на нас так внезапно… Где найти слова утешения?
– Только не нужно этих пошлостей, черт побери! – резко сказал Шоу.
– Да, конечно, мы, несомненно… – заюлил Клитридж, пытаясь выпутаться из неудобного положения. Его лицо порозовело.
– Люди произносят эти слова так часто, потому что это истинная правда, доктор Шоу, – сказала миссис Клитридж с искренней улыбкой, не сводя глаз с доктора. – Каким же иным образом можем мы выразить свое сочувствие вам и наше желание вас как‑то утешить?
– Да‑да, конечно, конечно… – забормотал Клитридж. – Я займусь любыми… любыми делами… приготовлениями, какие только вам угодно будет… э‑э‑э… Конечно, пока еще рано… – Тут он окончательно замолк и уставился на дверь.
– Спасибо, – прервал его Шоу. – Я дам вам знать.
– Конечно. Конечно. – Клитридж испытал явное облегчение.
– А пока что, дорогой доктор… – Миссис Клитридж сделала шаг вперед, ее глаза засверкали, лицо вспыхнуло, спина под темным бомбазином выпрямилась, словно женщина приближалась к какому‑то очень волнующему и несколько опасному моменту. – А пока что примите наши соболезнования. И, пожалуйста, обращайтесь к нам по любому поводу – мы выполним любое ваше поручение, сделаем любое дело, каким вам не захочется заниматься самому. Все мое время в вашем распоряжении.
Шоу посмотрел на нее, и на его губах появилась тень улыбки.
– Спасибо, Юлейлия. Вы очень добры.
Она еще больше покраснела, но больше ничего не сказала. То, что он назвал ее по имени, свидетельствовало об известной близости между ними, даже фамильярности, особенно в свете того, что произнесено это было в присутствии полицейских, стоящих явно ниже на социальной лестнице. По тому, как Шоу при этом приподнял брови, Питт догадался, что сделано это было намеренно, чисто автоматически; он как будто инстинктивно отбросил любое притворство.
И Томас тут же увидел всех их совершенно в другом свете – всех шестерых, находящихся сейчас в этой комнате; всех их, озабоченных внезапной и трагической гибелью женщины, хорошо и близко им знакомой; все они пытались найти утешения и для самих себя, и для остальных, но все между тем соблюдали все приличия и нормы поведения в обществе, старались маскировать простоту своих истинных чувств, разговаривая о правилах и традициях. Но эти старые привычки и традиции все равно давали о себе знать: привычка Клитриджа вполне ожидаемо цитировать Священное Писание, стремление Юлейлии всегда приходить ему на помощь. Личность Шоу определенно вызывала у нее некие попытки более остро реагировать на события, и это ее и радовало, и беспокоило. Но верх одерживало чувство долга. Вероятно, оно всегда одерживало верх.
По напряженной позе Шоу и его бесконечным передвижениям можно было понять, что ничто из всего этого не проникало глубже самой поверхности, не затрагивало его ума и чувств. Боль, что мучила его, сидела глубоко внутри, и он будет терпеть ее в полном одиночестве – если, конечно, Линдси не придумает что‑то, что позволит ему закрыть разделяющую их сейчас пропасть.
Питт отступил назад, покинув середину комнаты, встал рядом с узорчатыми гардинами, наблюдая за остальными, и поглядел на Мёрдо, давая тому понять, чтобы он занялся тем же самым.
– Вы намерены оставаться здесь, у мистера Линдси? – осведомилась Юлейлия, вопросительно глядя на Шоу. – Уверяю вас, вы можете рассчитывать и на наше гостеприимство; дом приходского священника в вашем распоряжении, если пожелаете. И вы можете оставаться у нас столько, сколько вам будет угодно, пока… конечно, вы же купите себе новый дом…
– Пока что нет, моя дорогая, пока что нет, – громким шепотом сказал Клитридж. – Сперва мы должны, э‑э‑э, организовать… заняться, э‑э‑э, духовными…
– Ерунда! – прошипела она в ответ. – Бедняге же нужно где‑то спать! Нельзя все время заниматься одними только эмоциями, надо же сперва куда‑то пристроить человека!
– Это совершенно иная сторона дела, Лелли! – Викарий уже начинал сердиться. – Пожалуйста, позволь мне…
– Спасибо, – перебил его Шоу, оборачиваясь от маленького столика, где стоял, теребя пальцами орнамент. – Я останусь у Эймоса. Но я благодарен вам за сочувствие и доброту. Вы совершенно правы, Юлейлия, как обычно, правы. Гораздо лучше справляться с горем, живя в комфортабельных условиях. Нет ничего хорошего в тревогах и волнениях по поводу того, где спать или что есть.
Клитридж явно возмутился, но никаких возражений не выразил: справиться с такой оппозицией ему было точно не по силам.
Выручило его из этого положения новое появление слуги, который объявил о приходе новых визитеров.
– Мистер и миссис Хэтч, сэр. – Вопрос о том, следует или не следует их принимать, так и не прозвучал. Питта уже разбирало любопытство.
– Конечно. – Линдси кивнул.
Пара, которую слуга ввел в гостиную минуту спустя, была одета весьма сдержанно и скромно, даже слишком скромно. Она была во всем черном, а он носил высокий воротничок, черный галстук и костюм с высокой застежкой какого‑то неопределенно‑темного оттенка. На его лице застыло чрезвычайно важное и серьезное выражение; оно было бледное, губы плотно сжаты, а глаза сверкали от сдерживаемых эмоций. Такое его выражение тут же привлекло внимание Томаса – его резкость выдавала такую же страстность характера, как у Шоу, хотя, судя по всему, природные склонности этого человека были иными; он был явно сдержан и осторожен в своих суждениях, более обращен внутрь самого себя, тогда как Шоу был откровенен, быстр и резок в выражении своих чувств; в этом типе преобладала умеренность и воздержанность, даже меланхолия, в то время как Шоу был полон жизненной энергии и живого юмора; и тем не менее здесь точно имела место такая же глубина и такая же мощь чувств.
Но первой вперед вышла миссис Хэтч; не обращая внимания на всех остальных, она направилась прямо к доктору Шоу, и он, кажется, именно этого и ожидал: обнял ее и прижал к себе.
– Моя дорогая Пруденс!
– Ох, Стивен, это так ужасно! – Она восприняла его объятия без всяких колебаний. – И как такое могло случиться?! Я была уверена, что Клеменси в Лондоне, у Бозинни. Слава богу, хоть вы не были дома!
Шоу ничего ей не ответил. На эти слова у него ответа не нашлось.
Воцарилось неловкое молчание, поскольку остальные, кто не мог похвастаться столь же глубокими эмоциями, были поражены и сконфужены этим заявлением и тем, что на них не обратили никакого внимания и вообще явно желали, чтобы их тут вообще не было.
– Это сестра миссис Шоу, – прошептал Мёрдо, наклонившись поближе к Питту. – Обе дамы – дочери покойного Теофилиуса Уорлингэма.
Питт никогда не слыхал ни о каком Теофилиусе Уорлингэме, но, по всей вероятности, этот человек пользовался здесь известностью и авторитетом, если судить по тому почтению, с которым Мёрдо произнес его имя.
Джозайя Хэтч прочистил горло, чтобы обратить на себя внимание и завершить этот эпизод. Приличия надо соблюдать, а он уже разглядел неясные фигуры Питта и Мёрдо в неосвещенном углу гостиной, которые не вписывались в привычный антураж, не участвовали в происходящем, и тем не менее присутствовали здесь, выделяясь своей чужеродностью.
– Нам следует утешать себя верой и молитвами, – заявил он. При этом он косо глянул в сторону Клитриджа. – Я уверен, что викарий уже выразил вам свою духовную поддержку. – Его слова прозвучали почти как вызов, как обвинение, словно он ни в чем не был уверен. – В подобные моменты мы обращаемся к своим внутренним ресурсам и помним, что Господь пребывает с нами даже в мрачных долинах смертной тени, и Его воля пребудет вовеки.
Заявление было одновременно банальным и таким, на которое нечего возразить, а он тем не менее был болезненно искренен.
Словно заметив в этих словах искренность и честность, Шоу мягко отстранил от себя Пруденс и ответил ему:
– Спасибо, Джозайя. Для меня это огромное облегчение, что вы здесь и сможете поддержать Пруденс.
– Конечно, – согласно кивнул Хэтч. – Это же святой долг любого мужчины – поддержать женщину в дни горя и бедствий. Они по природе своей слабее и более чувствительны к подобным вещам. Именно эта их нежность и чистота помыслов делают их столь пригодными и готовыми к материнству и воспитанию юного поколения, так что мы должны благодарить за это Бога. Я помню, как наш дорогой епископ Уорлингэм говорил примерно то же самое, когда я еще был молодым.
Он обращался не к кому‑то конкретному, а вроде как заглядывал куда‑то в глубины собственной памяти.
– Я никогда не перестану благодарить Бога за то время, что в молодости провел с дорогим епископом. – Его лицо исказилось, как от боли. – Обучение у этого великого человека, его руководство в обретении духовного совершенства и осознании пути истинного христианина в значительной мере компенсировало боль от отказа отца позволить мне принять духовный сан.
Он посмотрел на жену.
– Ваш дедушка, моя дорогая, был почти святой; такие люди редко встречаются в нашем несчастном мире. Его нам ужасно не хватает, и это очень печально. Он бы точно знал, как действовать, что делать при подобной утрате, что сказать каждому из нас, как объяснить божественную мудрость, дабы все мы обрели мир и душевное спокойствие, смирились с этим.
– Воистину, воистину так, – не к месту произнес Клитридж.
Хэтч посмотрел на Линдси.
– Это было до вас, сэр, вам очень не повезло. Епископ Огастес Уорлингэм был замечательный человек, истинный христианин, великий проповедник; он облагодетельствовал бесчисленное множество мужчин и женщин и материально, и духовно. – От чуть наклонился вперед, его лицо напряглось и сморщилось, словно подчеркивая серьезность и искренность его высказываний. – Никто теперь не может сказать, сколь многие следуют ныне праведными путями благодаря его трудам на сей земле. Лично я знаю десятки таких. – Он пристально уставился на Линдси. – Сестры Уайкомб, все трое, поступили медсестрами в больницу, дабы заботиться о страждущих, исключительно по его наущению. А мистер Бартфорд принял сан и отправился миссионером в Африку. Никому не дано измерить всю меру семейного счастья, достигнутого благодаря его советам на предмет должного места женщины в доме и ее долга и обязанностей. Его деятельность охватывала огромную территорию, не один только Хайгейт был осчастливлен и благословлен его трудами…
Линдси явно пребывал в замешательстве, но не перебивал – возможно, просто не мог придумать ничего подходящего, что можно было бы сейчас сказать. Шоу плотно сжал зубы и смотрел в потолок. Миссис Хэтч прикусила нижнюю губу и нервно посмотрела на Шоу. А Хэтч стремительно двинулся дальше, с новой силой и искренностью в голосе:
– Вам, несомненно, известно о новом витраже, посвященном его памяти, который мы собираемся открыть в церкви Святой Анны? Он уже почти готов, нам нужно лишь собрать еще немного денег. Он будет представлен как воплощение пророка Иеремии, обучающего людей основам Ветхого Завета; он будет изображен с ангелами, сидящими на его плечах.
Шоу сжал зубы и с явным трудом воздержался от каких‑либо комментариев.
– Да‑да… я слышал, – поспешно сказал Линдси. Пребывая в замешательстве, он оглянулся на Шоу, который теперь ходил, словно не в силах сдержать внутреннее волнение. – Уверен, это будет прекрасный витраж, и он многим понравится.
– Дело вовсе не в этом, – резко сказал Хэтч; он насупился и в гневе сжал губы. – Дело отнюдь не в красоте, мой дорогой сэр, а в духовном подъеме, в стремлении к возвышенному. В спасении душ от греха и невежества, в том, чтобы напомнить верующим о пути, которым мы должны идти, и о цели, к которой следует стремиться. – Он покачал головой, точно хотел избавиться от настоятельных требований окружающего его огромного материального мира. – Епископ Уорлингэм был праведником, он превосходно понимал порядок вещей и наше место в предначертаниях Господних. Мы, к несчастью нашему, пока что не используем влияние его авторитета. Но теперь этот витраж станет памятником ему, и люди каждое воскресенье будут возводить очи горе, любоваться им, и благодать Господня, Божий свет будут нисходить на них.
– Да бросьте вы, мой милый, свет будет нисходить на них из любых окон, что там имеются в стенах, – резко бросил Шоу. – А по сути дела, больше всего этого света можно заполучить, стоя снаружи, на кладбище, на свежем воздухе.
– Я выражаюсь фигурально, – ответил Хэтч с затаенной яростью во взгляде. – Разве можно относиться к подобным вещам с такими приземленными понятиями? По крайней мере, в этот час горя от потери вы могли бы вознести душу свою к более высоким, вечным материям. – Он яростно заморгал, губы побелели, голос задрожал. – Все это и без того Бог знает как ужасно!
Эта мимолетная ссора погасла, и горе заняло место взаимной ярости. Шоу теперь стоял неподвижно, наконец замерев на месте, в первый раз с момента появления здесь Питта.
– Да‑да, я… – Он никак не мог заставить себя извиниться. – Да, конечно. Вот, полиция явилась. Это был поджог.
– Что?!
Хэтч был поражен. От лица его отлила кровь, он даже покачнулся. Линдси придвинулся ближе к нему на случай, если он упадет. Пруденс метнулась назад и протянула руки, но тут до нее дошел смысл сказанного Шоу, и она также замерла в ужасе на месте.
– Поджог! Вы хотите сказать, что кто‑то намеренно поджег дом?
– Совершенно верно.
– Значит, – она с трудом сглотнула, стараясь взять себя в руки, – значит, это было убийство!
– Да. – Шоу опустил ладонь на ее плечо. – Извини, моя дорогая. Но именно поэтому сюда и явилась полиция.
Тут она и Хэтч впервые обратили внимание на Питта. Их взгляды выражали одновременно тревогу и неприязнь. Хэтч распрямил плечи и, пересилив себя, обратился к Питту, полностью игнорируя Мёрдо:
– Сэр, мы ничего не в состоянии вам сообщить. Если это и в самом деле было преднамеренное преступление, тогда ищите какого‑нибудь бродягу. А пока что оставьте нас в покое, дайте возможность побыть наедине с нашим горем – во имя гуманности.
Было поздно; Питт устал, проголодался, вымотался и уже изнемогал от увиденного горя, боли, от едкого запаха застоялого дыма, от пепла, засыпавшегося ему за шиворот. Вопросов у него больше не было. Он видел результаты судебно‑медицинской экспертизы и выяснил то немногое, что можно было из них узнать. Нет, это дело рук не какого‑нибудь бродяги, это было тщательно подготовленное преступление с намерением уничтожить – а скорее всего, убить. Но кем подготовленное? В любом случае ответ таится в сердцах людей, хорошо знавших Стивена и Клеменси Шоу, и, вполне возможно, Томас уже видел этого человека или слышал его имя.
– Да, сэр, – сказал он с некоторым облегчением. – Спасибо за время, которое вы нам уделили. – Последнее он адресовал доктору Шоу и Линдси. – Как только я узнаю что‑то еще, то сообщу вам.
– Что? – Шоу даже скривился. – Ах да, конечно… Спокойной ночи… э‑э‑э, инспектор.
Питт и Мёрдо направились к выходу и через несколько минут уже шли по притихшей улице, освещая себе путь фонарем констебля и направляясь обратно к хайгейтскому полицейскому участку. Питт же жаждал наконец сесть в кеб и отправиться домой.
– Как вы считаете, они охотились за доктором или за миссис Шоу? – спросил Мёрдо, когда они прошли пару сотен ярдов. Ночной ветерок гнал им в лица холодный воздух с первыми признаками морозца.
– Могло быть и то, и другое, – ответил Томас. – Но если их целью являлась миссис Шоу, тогда, кажется, о ее присутствии дома знали только мистер и миссис Далгетти и сам наш добрый доктор.
– Надо полагать, нашлось бы немало таких, кто хотел бы убить доктора, – задумчиво сообщил Мёрдо. – Мне кажется, врачи вообще всегда тем или иным образом узнают множество людских тайн и секретов.
– Действительно, – согласился с ним Питт, передергиваясь от холода и ускоряя шаг. – И если так, то доктор может знать, кто стоит за этим. А они могут сделать еще одну попытку.

Глава 2

Шарлотта Питт перегладила половину белья, и рука ее устала от тяжелого утюга. Еще она сшила три наволочки и заштопала лучшее платье Джемаймы. Потом засунула его в корзинку с шитьем и отставила подальше, где ее не было видно – по крайней мере, при случайном взгляде; а это было самое большее, на что будет способен Томас, заглянув в этот угол комнаты, когда придет.
Было уже почти девять вечера, и Шарлотта давно прислушивалась к любому скрипу и иному шуму, дожидаясь его. Сейчас же она старалась отвлечься от этого занятия, уселась на пол в самом неудобном и неподобающем положении и стала читать «Джейн Эйр». Когда же муж наконец явился домой, она не слышала его до тех пор, пока он не снял пальто, повесил его и появился в дверях.
– Ох, Томас! – Шарлотта отложила книгу и поспешно поднялась на ноги, с некоторым трудом расправляя юбку. – Томас, где это тебя носило? От тебя просто ужасно пахнет!
– Пожар, – ответил он, целуя ее, лишь чуть касаясь ее лица губами, но не привлекая к себе, чтобы не испачкать ей платье сажей и грязью.
Шарлотта отметила в тоне его ответа признаки усталости и еще кое‑что, явный отзвук какой‑то трагедии.
– Пожар? – переспросила она, задержав на нем взгляд. – И кто‑то погиб в огне?
– Женщина.
Она подняла взгляд:
– Убийство?
– Да.
Шарлотта помедлила, обозревая его помятую и запачканную одежду, местами еще мокрую от послеполуденного дождя, потом изучила выражение его глаз.
– Хочешь есть? Или сперва помоешься? Или сначала все мне расскажешь?
Томас улыбнулся. Было нечто немного нелепое в ее прямоте и откровенности, особенно после сдержанных, тщательно выверенных манер Клитриджей и Хэтчей.
– Чашку чаю, потом снять сапоги, а уж потом, попозже, горячей воды, – честно ответил он.
Шарлотта восприняла это как отказ разговаривать и поспешила на кухню. Ее ноги в чулках бесшумно скользили по линолеуму коридора, по тщательно вымытым доскам пола в кухне. Плита была горячая, как всегда; Шарлотта поставила чайник на огонь, отрезала ломоть хлеба и намазала его маслом и джемом. Она была уверена, что муж захочет именно такой бутерброд, едва увидит его.
Томас последовал за ней на кухню и невольно встал на ее пути.
– Где это случилось? – спросила Шарлотта.
– В Хайгейте, – сказал он, и она обошла его, чтобы достать кружки.
– В Хайгейте? Это же не твой район.
– Не мой, но они уверены, что это поджог, так что местные полицейские сразу послали за нами.
Шарлотта уже поняла это по запаху дыма и пятнам сажи на его одежде.
– Это дом одного врача, – продолжал Питт. – Тот был на вызове, его позвали к рожающей женщине, причем неожиданно, до срока, но его жена оставалась дома. Она в последний момент отменила поездку в город. И погибла. Сгорела.
Чайник закипел, и Шарлотта плеснула кипятку в заварочный чайничек, заварила чай и поставила его доходить до готовности. Томас наконец уселся, и она села напротив, тихо спросив:
– Молодая?
– Около сорока.
– Как ее звали?
– Клеменси Шоу.
– А это не могло быть несчастным случаем? Ведь все время случается множество пожаров – искра из ничем не прикрытого камина, или кто‑то курил сигару и не затушил ее как следует… – Шарлотта разлила чай и придвинула одну из кружек поближе к нему.
– Чтобы огонь занялся на портьерах сразу в четырех разных комнатах, на первом этаже и посреди ночи? – Томас взял свою кружку, отпил и обжег себе язык. И быстро впился зубами в хлеб с джемом.
– Ох! – Шарлотта подумала, как это страшно – проснуться посреди ночи от рева пламени и жара, сразу понять, что это такое, и осознать, что ты заперта в ловушке. И еще более страшно понимать, что кто‑то сделал это намеренно, зная, что ты внутри, и имея целью сжечь тебя живьем. Мысль была такой ужасной, что на секунду ей стало плохо.
Питт слишком устал, чтобы это заметить.
– Мы пока что не знаем, кого они хотели погубить – миссис Шоу или ее мужа. – Он снова отпил чаю.
Шарлотта догадалась, что Томас, должно быть, чувствовал то же самое, что и она сама сейчас чувствовала. Он наверняка воображал себе те же самые картины, только более живо: он ведь воочию видел обгоревшие руины, от которых еще исходил жар, дым все еще наполнял воздух, и от него щипало в глазах и в горле.
– Ты уже ничего не можешь сделать нынче, Томас. Ей теперь уже не больно, не стоит так расстраиваться, – тихо и нежно сказала она. – Это же вечная история: всегда кто‑то кому‑то причиняет боль, но мы не можем взять эту боль на себя. – Шарлотта поднялась на ноги. – Тут ничем не поможешь. – Она погладила мужа по руке. – Я сейчас нагрею воды, и ты можешь вымыться. А потом сразу в постель. Скоро уже утро.

Питт ушел из дому, как только покончил с завтраком, и Шарлотта занялась рутинными домашними делами и заботами. Проводила Джемайму и Дэниела на уроки – они учились в одной школе недалеко от их дома; потом Грейси, горничная, начала убирать, вытирать пыль и подметать. Тяжелую работу – мыть и скрести полы, выбивать ковры, приносить уголь и кокс для кухонной плиты – выполняла миссис Хор, которая приходила три раза в неделю.
Шарлотта снова занялась глажкой, а когда закончила, стала месить тесто для ежедневной выпечки хлеба. Потом начала было мыть банки для джема, но тут раздался стук в дверь. Грейси отбросила швабру и побежала открывать. Минуту спустя она вернулась, запыхавшись, вся сияя от возбуждения.
– Ох, мэм, это леди Эшворд вернулась… я хочу сказать, миссис Рэдли, она вернулась из свадебного путешествия! И вся такая красивая и счастливая!
И в самом деле, следом за ней вошла Эмили, вся увешанная красивыми пакетами, завернутыми в упаковочную бумагу и перевязанными лентами, – крутящийся водоворот юбок из шумно шелестящей тафты роскошного бледно‑зеленого цвета. Она вывалила всё на кухонный стол, не обращая внимания на банки, и обняла Шарлотту, так яростно прижав ее к себе, что та чуть не потеряла равновесие.
– Ох, как же я по тебе соскучилась! – жизнерадостно воскликнула она. – Как здорово снова оказаться в Лондоне! Мне тебе надо очень многое рассказать, я бы просто не вынесла, если бы тебя не оказалось дома. Я от тебя сто лет никаких писем не получала – конечно, я вообще не получала никаких писем с тех пор, как мы уехали из Рима. На море так скучно, если, конечно, не возникнет какой‑нибудь скандал или не случится что‑то между пассажирами. А ничего такого не было… Шарлотта, как это человек может провести всю жизнь, играя в безик или в баккара, или обмениваясь какими‑то глупыми историями, или высматривая, у кого самый модный турнюр или самая элегантная прическа? – Тут она отступила назад и уселась на один из кухонных стульев.
Грейси стояла столбом, словно приросла к месту, широко раскрыв глаза; ее воображение бурлило, представляя корабли, полные играющих в карты аристократов в роскошных одеждах. Ее швабра все еще стояла, прислоненная к стене в коридоре, а пылевая тряпка торчала из‑за пояса фартука.
– Вот! – Эмили схватила самый маленький пакет и протянула его ей. – Грейси, я привезла тебе шаль из Неаполя!
Девушка была вне себя от восторга. Она смотрела на Эмили, словно та вдруг материализовалась перед нею по какому‑то волшебству. Чувства так переполняли ее, что она не могла произнести ни слова. Ее маленькие ладошки сомкнулись на пакете, стиснув его сильно‑сильно… Слава богу, это была материя, а не то содержимое пакета непременно разбилось бы.
– Открывай! – скомандовала Эмили.
Грейси наконец обрела дар речи.
– Это что ж, мне, миледи? Мне?!
– Конечно, тебе, – ответила ей Эмили. – Когда пойдешь в церковь или просто выйдешь на улицу, ты должна набрасывать ее на плечи, а если шаль кому‑то понравится, скажешь, что ее тебе привезла подруга с Неаполитанского залива.
– Ох! – Грейси трясущимися пальцами развернула бумагу, а когда из нее выпал волнистый поток красно‑сине‑золотого шелка, выдохнула в полном экстазе. Тут она вдруг вспомнила о своих обязанностях и бросилась в коридор к своей швабре, прижимая к груди только что обретенное сокровище.
Шарлотта улыбнулась, ощутив прилив радостного возбуждения, который, видимо, не будет превзойден восхищением от любых других подарков, которые Эмили могла привезти Джемайме и Дэниелу.
– Это очень мило с твоей стороны, – спокойно сказала она.
– Чепуха! – отмахнулась Эмили, сама слегка сконфуженная. Она унаследовала немаленькое состояние от своего первого мужа, а шаль стоила сущую ерунду; такая маленькая вещица, а сколько от нее радости! Она разложила по столу остальные пакеты и нашла тот, на котором было написано имя Шарлотты. – Вот. Пожалуйста, разверни. Остальное – для Томаса и детей. А теперь рассказывай. Чем ты занималась все время после последнего отправленного мне письма? Приключения или происшествия какие‑нибудь случались? С кем‑нибудь интересным познакомилась? Или со скандально известным? Занимаешься каким‑нибудь расследованием?
Шарлотта улыбнулась радостной и благожелательной улыбкой и, игнорируя этот поток вопросов, открыла пакет, аккуратно отложив в сторону оберточную бумагу – и чтобы помучить и подразнить Эмили, и потому, что бумага была слишком красивая, чтобы ее просто разорвать; она решила приберечь ее для подарков на Рождество. Внутри оказались великолепные букетики цветов ручной работы из роскошного шелка – для украшения шляпок. Они были столь великолепны, что Шарлотта даже ахнула, пораженная, когда их рассмотрела. С их помощью любая, самая обычная шляпка будет смотреться вполне достойной какой‑нибудь герцогини, а если приколоть такой к юбке, то платье из обычной тафты тут же превратится в бальное. Один букетик был пастельно‑розовых тонов, другой – кричаще‑красный, а третий имел совершенно необычный оттенок, нечто среднее между розовым фламинго и пламенеющим костром.
– Ох, Эмили! Ты просто гений! – Шарлотта сразу же мысленно перебрала все новые возможности, которые открывались перед нею при наличии этих роскошных подарков, не говоря уж о самом удовольствии и наслаждении от их ощупывания, рассматривания и мечтания, что само по себе уже доставляло огромную радость, даже если не думать ни о чем другом. – Ох, спасибо тебе! Они такие изящные!
Эмили вся расплылась от удовольствия, более чем удовлетворенная.
– В следующий раз привезу зарисовки Флоренции. А тут вот дюжина платков для Томаса, шелковых и с его инициалами.
– Он будет в восхищении, – сказала Шарлотта с полной уверенностью. – А теперь расскажи о своем путешествии – все, что можешь, за исключением самых ужасно личных моментов.
Она вовсе не собиралась расспрашивать сестру, насколько та счастлива, да ей и не пришлось бы этого делать. Брак с Джеком Рэдли был совершенно внезапным, безумным и очень личным решением. У него не было ни денег, ни перспектив; кроме того, для Эмили это была весьма радикальная перемена в общественном положении. Особенно после Джорджа Эшворда, у кого были и деньги, и положение в обществе, да еще и титул в придачу. А она действительно любила Джорджа и очень переживала его смерть. Но Джек, при всей его сомнительной репутации, доказал все же, что его очаровательная внешность и прочие прекрасные качества оказались не такими уж поверхностными, как это казалось вначале. Он умел быть преданным другом, был смел, не лишен чувства юмора и с богатым воображением; был готов идти на любой риск ради дела, которое считал правым и справедливым.
– Поставь чайник, – велела Эмили. – А у тебя выпечка есть, печенье какое‑нибудь? – Она понюхала воздух. – Пахнет просто восхитительно!
Шарлотта послушно поставила на плиту чайник и села, готовая слушать.
Эмили писала ей регулярно, если не считать последние пару недель, которые провела в море, в длинном путешествии из Неаполя в Лондон. Плыли они намеренно медленно, заходя по пути во множество портов, но оттуда она писем не посылала, полагая, что они не доберутся до Шарлотты раньше, чем доберется домой она сама. И теперь слова лились из ее рта сплошным потоком – описания Сардинии, Балеарских островов, Северной Африки, Гибралтара, Португалии, Северной Испании и атлантического побережья Франции.
Для Шарлотты все это были места, полные магии, неизмеримо далекие от Блумсбери и деловых улиц Лондона, от ее домашних дел, детей и рассказов мужа о том, как прошел очередной его день. Она никогда их не увидит, и частью сознания Шарлотта очень жалела об этом; ей ужасно хотелось увидеть эти освещенные ярким светом разноцветные стены, почувствовать ароматы специй и фруктов, даже пыли, ощутить горячие солнечные лучи и услышать непривычные ритмы чужих наречий. Они бы дали пищу для ее воображения, на многие годы обогатили бы ее память. Но кое‑что она, несомненно, могла почерпнуть из рассказов Эмили и обогатиться таким образом, не испытав приступов морской болезни, тягостных переездов в переполненных дилижансах, крайне неудовлетворительных санитарно‑гигиенических условий и огромного множества разнообразных насекомых, которых Эмили описывала с отталкивающими подробностями.
Из всего этого вырисовывалась более яркая и впечатляющая картинка – очень добрый и хороший, остроумный, хотя и гораздо менее романтичный Джек, так что Шарлотта в итоге обнаружила, что многие ее тревоги исчезли без следа.
– Ну вот, теперь ты дома. Собираешься жить в городе? – спросила она, глядя прямо в лицо Эмили, загорелое от солнца и ветра, но с темными пятнами усталости под глазами. – Или поедешь в деревню? – От брака с лордом Эшвордом Эмили унаследовала большой загородный дом с собственным парком; этим имуществом она управляла на правах опекунши своего сына.
– О нет! – быстро ответила сестра. – По крайней мере… – Тут она состроила удрученную гримаску. – Ну, не знаю. Теперь все совсем иначе, мы уже никуда не планируем ехать, не нужно каждый день ничего разглядывать и стремиться успеть куда‑то к ночи. Это начало новой, реальной жизни. – Она опустила взгляд на свои руки, маленькие и сильные, без морщин, лежащие на столе. – Я немного пугаюсь того, что нам скоро нечего будет сказать друг другу… и пытаюсь определить, чем мне заняться, чтобы заполнить день. Теперь все будет настолько по‑другому… Никаких кризисов, никаких критических ситуаций. – Она изящно понюхала воздух и улыбнулась Шарлотте. – До того, как мы поженились, на нас то и дело давило какое‑нибудь ужасное событие, которое требовало немедленных действий, – сначала смерть Джорджа, потом эти убийства в Хановер‑клоуз. – Она чуть приподняла свои красивые брови с выражением надежды на лице, и ее синие глаза широко раскрылись; но сестры слишком хорошо знали друг друга, чтобы Эмили стала разыгрывать невинность. – Может, у Томаса найдется новое дело, в расследовании которого мы могли бы ему помочь, а?
Шарлотта разразилась смехом, хотя отлично знала, что Эмили говорит совершенно серьезно, и все прошлые дела, в расследовании которых они принимали участие, были чреваты трагедиями, опасностями, равно как и приключениями, которые они могли в себе таить.
– Нет. Хотя, пока тебя не было, случилось одно ужасное происшествие.
– А ты мне ничего не сказала! – Лицо Эмили выражало ужасное осуждение и недоумение. – И что? Что за происшествие? И почему ты мне про него не написала?
– Потому что ты стала бы волноваться и беспокоиться, и это испортило бы тебе все удовольствия от медового месяца, а мне хотелось бы, чтобы ты побольше радовалась, изучая все прелести Парижа и Италии и не думая о людях, которым перерезали глотку в лондонском тумане. – Шарлотта говорила совершенно честно. – Но теперь я, конечно, все тебе расскажу, если хочешь.
– Конечно, хочу! Но сперва налей мне еще чаю.
– Мы можем и поесть, ланч готов, – предложила Шарлотта. – У меня есть холодное мясо и свежие пикули. Пойдет?
– Очень хорошо, только рассказывай, пока накрываешь на стол, – велела Эмили.
Она не предложила помочь; они обе воспитывались в ожидании брака с настоящим джентльменом из их же социального круга, который сможет обеспечить их хорошо устроенным домом и соответствующей домашней прислугой, которая будет заботиться о хозяйстве и о кухне. Однако Шарлотта вышла замуж за человека, стоящего сильно ниже на социальной лестнице – за полицейского, – и научилась сама заботиться о доме. Эмили же, наоборот, выскочила за более высокого по статусу аристократа с хорошим состоянием, так что годами вообще не бывала в кухне, если не считать кухни Шарлотты. И хотя отлично разбиралась в кулинарии и вполне могла одобрить или раскритиковать любую стряпню, начиная от дома деревенского сквайра и кончая кухней во дворце королевы, но не имела ни малейшего понятия (да и не желала его иметь) о том, как и что готовится.
– Ты уже была у тетушки Веспасии? – спросила Шарлотта, нарезая мясо.
Тетушка Веспасия на самом деле была двоюродной бабкой Джорджа и не имела к обеим сестрам прямого родственного отношения, но они всегда восхищались ею и любили гораздо больше и нежнее, чем кто‑либо из ее семьи. В свое время леди Камминг‑Гульд была одной из самых известных красавиц Лондона. Теперь же она приближалась к восьмидесяти и в силу богатства и социального статуса, коими обладала, пользовалась немалым влиянием и всегда имела независимое мнение, чтобы вести себя так, как ей нравилось, поддерживать и отстаивать любое начинание, как того требовала ее совесть или призывали ее симпатии. Она очень модно одевалась и могла очаровать и премьер‑министра, и уборщика – или заставить обоих замереть на месте в двадцати шагах от нее, остановив одним своим ледяным взглядом.
– Нет, – ответила Эмили. – Собиралась навестить ее нынче ближе к вечеру. А тетушка Веспасия знает об этом последнем вашем деле?
Шарлотта хитро улыбнулась.
– О да! Она принимала в нем участие. Вообще‑то, это она предоставила мне свой экипаж и лакея, чтобы я поехала на окончательный разбор дела. – Тут она намеренно замолчала, и ее последние слова повисли в воздухе.
Эмили выжидательно уставилась на нее. Шарлотта, игнорируя ее любопытство, наполнила водой чайник и открыла кухонный шкаф, ища соленья. Она даже решила чуть слышно напеть какую‑то мелодию, но потом передумала по той причине, что пела не слишком хорошо, а вот Эмили петь умела.
Младшая сестра начала нетерпеливо постукивать пальцами по дочиста выскобленной деревянной столешнице.
– Одного члена парламента нашли привязанным к фонарному столбу на Вестминстерском мосту… – И Шарлотта начала рассказывать всю эту историю, сначала с удовольствием, потом с трепетом, а в конце с ужасом и жалостью. А когда закончила рассказ, на столе уже было все готово, а за окном был уже поздний полдень.
Эмили почти ничего не сказала, лишь протянула руки через стол и сжала ладони Шарлотты своими пальцами.
– Тебя же могли убить! – сердито сказала она, но в глазах у нее стояли слезы. – Тебе никогда не следует заниматься подобными вещами, это чистое безумие! Полагаю, что все, что мне хотелось бы тебе сказать по этому поводу, тебе уже сообщил Томас, не так ли? Уверена, он тебя как следует отругал!
– В этом не было никакой необходимости, – честно призналась Шарлотта. – Я и сама все прекрасно поняла. Ну, ты готова ехать к тетушке Веспасии?
– Конечно. А вот ты не готова. Тебе следует переодеться, сменить это простенькое платьице и надеть что‑нибудь более привлекательное.
– Чтобы продолжить глажку?
– Ерунда! Ты едешь со мной. Так будет лучше. День сегодня чудесный, так что прокатимся с удовольствием.
Шарлотта на секунду задумалась о своих домашних обязанностях, но потом уступила искушению.
– Ладно, если ты так хочешь. Мне только нужно несколько минут, чтобы переодеться. Грейси! – И она торопливо вышла из кухни, чтобы найти горничную и попросить ее приготовить чай для детей, когда те вернутся из школы, и почистить овощи для ужина.
Леди Веспасия Камминг‑Гульд жила в просторном фешенебельном доме. Дверь им открыла горничная в хрустящем от крахмала платье, в отделанном кружевами чепчике и переднике. Она тут же узнала Шарлотту и Эмили и ввела их в гостиную без обычных предварительных формальностей и увиливаний. Вопрос о том, примет ли леди этих гостей, даже не возникал. Ее милость не только любила их обеих, но еще и пребывала в данный момент в жуткой скуке, утомившись от навязшей в зубах светской болтовни и бесконечных тонкостей этикета.
Веспасия сидела в своей личной гостиной, весьма скромно обставленной в соответствии с нынешними требованиями вкуса и принятых стандартов: никаких тяжелых дубовых столов, никаких чрезмерно мягких диванов, никакой бахромы на занавесях. Все здесь напоминало о более ранней эпохе, о времени, когда родилась сама Веспасия, о великой империи Наполеона Бонапарта до битвы при Ватерлоо; здесь доминировали чистые линии георгианского стиля, строгость и суровость времен той долгой, отчаянной войны за выживание. Один из ее дядьев погиб под командой Нельсона в битве при Трафальгаре. А теперь даже Железный Герцог уже умер, и само имя Веллингтона стало достоянием лишь книг по истории. Даже те, кто воевал в Крыму через сорок лет после него, тоже состарились.
Веспасия сидела очень прямо в чиппендейловском кресле с жесткой спинкой. На ней было домашнее платье цвета голубиного крыла с высоким воротом, застегнутым у самого горла, и чуть отделанное французским кружевом, а четыре нитки жемчуга свешивались почти до талии. Она не стала притворяться, что ей безразличен их приход. Ее улыбка была полна радости.
– Эмили, моя дорогая! Как отлично ты выглядишь! Я так рада, что вы ко мне заехали… Тебе непременно нужно будет рассказать все, что ты там видела, чем наслаждалась. Всякие скучные подробности можешь опустить – несомненно, они точно такие же, как тогда, когда я сама там была, так что нет никакой надобности снова все это слышать и переживать. Шарлотта, тебе придется выслушать все это еще раз, и тогда задашь все соответствующие вопросы. Идите сюда и садитесь.
Они подошли к ней, по очереди поцеловали, после чего заняли места, как она им указала.
– Агата, – велела она горничной, – приготовьте чай. И сэндвичи с огурцом, пожалуйста. И скажите повару, чтобы испек свежих пшеничных лепешек с… ну, скажем, с малиновым джемом. И, конечно, со сливками.
– Да, миледи, – послушно кивнула Агата.
– Подайте через полтора часа, – добавила Веспасия. – Нам многое предстоит выслушать.
Задержатся ли они столь надолго, обсуждению не подлежало, пусть даже сюда явится еще какой‑нибудь случайный визитер. Леди Веспасии сейчас нет дома – ни для кого.
– Можешь начинать, – сказала Веспасия, и ее глаза ярко заблестели в предвкушении интересного рассказа.
Почти два часа спустя чайный столик был снова пуст и чист, а Эмили уже не в силах была придумать, что еще рассказать или добавить к уже сказанному.
– А теперь что ты собираешься делать? – с большим интересом осведомилась Веспасия.
Эмили опустила глаза в пол, на ковер.
– Не знаю. Полагаю, я могла бы заняться какой‑нибудь благотворительной работой. Например, патронировать наш местный комитет помощи падшим женщинам…
– Сомневаюсь, – сухо сказала Шарлотта. – Ты уже больше не леди Эшворд. Тебе придется стать там рядовым членом.
Эмили состроила недовольную гримаску.
– Не имею намерения им становиться! Не имею ничего против заботы о падших женщинах, но эти члены комитета, которых я не выношу… Мне нужно хорошее, нужное дело, что‑нибудь получше, чем с важным видом вещать о положении других. А ты так и не ответила мне, когда я спросила тебя, чем Томас занимается в данный момент.
– И в самом деле. – Веспасия с надеждой повернулась к Шарлотте. – Чем он занят? Надеюсь, он не в Уайтчепеле? Газеты нынче очень критически пишут о работе полиции. В прошлом году они громко хвалили ее, а всю вину сваливали на эти толпы на Трафальгарской площади, что начали беспорядки, почти мятеж. А теперь мяч уже на другой половине поля, и они требуют отставки министра, сэра Чарлза Уоррена.
Эмили вздрогнула.
– Мне кажется, они просто напуганы. Я бы и сама испугалась, если бы жила в подобном районе. Они критикуют всех – даже королеву. Все говорят, что она слишком редко появляется на людях, а принц Уэльский слишком легкомыслен и слишком много тратит. И, конечно, что герцог Кларенс ведет себя как осел, но если его отец проживет так же долго, как королева, бедный Кларенс кончит жизнь в инвалидной коляске, так и не увидев трона.
– Это недостаточно удовлетворительная отговорка. – Губы Веспасии сложились в самую тонкую улыбку, потом она снова повернулась к Шарлотте. – Ты так и не сказала нам, занимается ли Томас этим уайтчепелским делом.
– Нет. Он в Хайгейте, но об этом деле я почти ничего не знаю, – призналась Шарлотта. – И вообще расследование только что начато…
– Самое лучшее местечко, с которым нам сейчас же надо познакомиться, – с вернувшимся энтузиазмом провозгласила Эмили. – Так что там случилось?
Шарлотта посмотрела на их лица, полные ожидания, и пожалела, что ей почти нечего им рассказать.
– Там был пожар, – уныло сказала она. – Сгорел дом, в нем погибла женщина. Ее муж был на выезде, на вызове – он врач, – а служебное крыло занялось последним, и всех слуг спасли.
– И это все? – Эмили была явно разочарована.
– Я же сказала, расследование только началось, – извиняющимся тоном произнесла Шарлотта. – Томас явился домой весь пропахший дымом и с засыпанной сажей и пеплом одеждой. Выглядел он совершенно вымотанным и ужасно грустным. Эта женщина собиралась куда‑то поехать, но в последний момент отменила поездку.
– Стало быть, это ее муж должен был оставаться дома, – заключила Веспасия. – Полагаю, это был поджог, иначе Томаса не вызвали бы. Так что же, предполагаемой жертвой должен был стать муж? Или же это он устроил поджог?
– Такое впечатление, что жертвой должен был стать именно он, – согласно кивнула Шарлотта. – И даже при самом сильном напряжении воображения я не могу придумать, каким образом в это дело вмешаться. – Тут она улыбнулась. Улыбка была с примесью насмешки над самой собой.
– Кто она такая? – тихо спросила Эмили. – Тебе о ней что‑нибудь известно?
– Нет, ничего, разве что люди о ней очень хорошо отзываются. Но так обычно и бывает в отношении умерших. Таких отзывов ожидают, даже требуют ото всех.
– Это всё одни пустые слова, – устало произнесла Веспасия. – И ни Томасу, ни нам они ничего о ней не сообщают. Разве только то, что ее друзья – вполне приличные, светские люди. Как ее звали?
– Клеменси Шоу.
– Клеменси Шоу? – переспросила Веспасия; судя по тону ее голоса, ей было известно это имя. – Звучит, кажется, очень знакомо. Если это та самая женщина, тогда она и впрямь очень хороший человек… была очень хорошим человеком. И ее смерть – настоящая трагедия, и если кто‑то не заменит ее, не возьмет на себя ее работу, пострадают очень многие люди.
– Томас ничего не говорил о том, чем она занималась. – Шарлотта теперь и сама очень заинтересовалась. – Возможно, он просто не знает. А что это была за работа?
Эмили придвинулась вперед, жадно ожидая рассказа.
– Возможно, это вовсе не та женщина, – предупредила Веспасия.
– А если та?
– Тогда это именно она начала борьбу за изменение некоторых законов касательно владельцев трущоб, – мрачно ответила Веспасия, и на ее лице отразилась ее собственная неудача в почти невозможной борьбе против имущественных интересов слишком многих влиятельных лиц. – Большинство трущоб, где царит жуткая теснота, а санитарно‑гигиенические условия вообще отсутствуют, принадлежит богатым людям, занимающим высокое социальное положение. Если бы это стало достоянием широкой общественности, тогда многое стало бы возможным изменить в лучшую сторону.
– И кто этому мешает? – Эмили, как обычно, подходила к проблеме с практической стороны.
– Не могу дать тебе точный и подробный ответ, – ответила Веспасия. – Но если ты намерена заняться этим всерьез, тогда следует посетить Сомерсета Карлайла, он может все тебе рассказать. – Говоря это, она поднялась.
Шарлотта перехватила взгляд Эмили, в котором блеснул веселый огонек.
– Замечательная идея! – согласилась она с этим предложением.
Эмили колебалась только секунду.
– Но ведь сейчас не совсем подходящее время для каких‑либо визитов, тетушка Веспасия, – заметила она.
– Самое неподходящее, – согласилась с нею Веспасия. – И именно поэтому все пройдет просто отлично. Мы вряд ли застанем там кого‑то лишнего. – И, прекратив обсуждение, позвонила горничной, чтобы та вызвала экипаж Эмили, в котором они могли бы поехать все вместе.
Шарлотта секунду колебалась: она была недостаточно хорошо одета, чтобы ехать с визитом к члену парламента. Обычно в прошлом для чего‑то столь приближающегося к официальному протокольному визиту она брала взаймы парадное платье у Эмили или даже у самой Веспасии, и платье соответствующим образом подгонялось ей по фигуре с помощью стратегически закрепленных там и сям булавок. Но она уже несколько лет была хорошо знакома с Сомерсетом Карлайлом и всегда встречалась с ним в связи с некоторыми весьма важными делами, когда им было не до светских тонкостей и они занимались только самой проблемой. В любом случае ни Эмили, ни Веспасия не обратили ни малейшего внимания на ее слабые протесты; к тому же если она не поедет с ними, то останется в полном неведении, а Шарлотта скорее была готова ехать в кухонном переднике, только бы не оставаться в стороне.
Сомерсет Карлайл был у себя дома, сидя в кабинете и работая над каким‑то важным политическим документом, и любому другому, не такой важной персоне, как Веспасия, его лакей отказал бы в приеме, но только не ей. Однако лакей этот имел представление о том, какие бывают в жизни драматические моменты, и мог их оценить, а также помнил о прошлых крестовых походах своего хозяина в защиту той или иной идеи, а также отлично знал, что леди Веспасия Камминг‑Гульд нередко оказывалась тем или иным образом вовлечена в эту его борьбу; она и в самом деле была для него надежным и полезным союзником, и мистер Карлайл испытывал к ней огромное уважение.
И вот, в полном соответствии с этой диспозицией, лакей проводил всех трех леди до двери в кабинет, постучался, прежде чем ее открыть, и объявил об их приезде.
Сомерсет Карлайл был уже немолод, но и человеком среднего возраста его трудно было назвать; вполне возможно, он никогда таковым не станет, но трансформируется напрямую из того, кем является сейчас, в старика, жилистого, несмягчившегося, непреклонного. Он был переполнен нервной энергией; его брови вразлет и подвижное, как ртуть, лицо, казалось, никогда не пребывали в полном покое.
Кабинет Карлайла отражал его сущность. Он был полон книг по любым предметам и вопросам, они служили ему и для работы, и для удовлетворения разнообразных личных интересов. Немногочисленные оставшиеся свободными места на стенах были забиты картинами и антикварными вещицами, красивыми и, видимо, немалой ценности. Сквозь огромные окна в георгианском стиле в кабинет поступало много света, а для зимних вечеров и вообще для работы в темное время здесь имелось несколько газовых рожков, как на стенах, так и свисавших с потолка. В самом лучшем кресле перед камином спал, раскинувшись в позе полного экстаза, длиннолапый рыжий кот. Письменный стол был завален бумагами, перемешанными в немыслимом беспорядке.
Cомерсет Карлайл положил ручку на подставку и с видимым удовольствием поднялся, чтобы приветствовать их, обошел вокруг стола, сбросив при этом пачку писем и совершенно не обратив внимания на то, как они рассыпались по полу. Кот даже не пошевелился.
Он взял протянутую Веспасией руку, затянутую в безукоризненную перчатку.
– Леди Камминг‑Гульд. Как я рад вас видеть! – Он встретил ее взгляд, и в его глазах блеснула искра юмора. – Несомненно, вы столкнулись с некоей чудовищной несправедливостью, с которой следует немедленно сразиться, иначе не приехали бы без предупреждения. Леди Эшворд, миссис Питт, я уже понял, случилось что‑то серьезное…
Карлайл огляделся по сторонам, ища удобное место, чтобы предложить им присесть, но не нашел. Тогда он аккуратно снял кота с кресла перед камином и положил его на сиденье собственного кресла за письменным столом. Тот с удовольствием потянулся и расположился поудобнее.
Веспасия села в кресло, а Шарлотта и Эмили – на прямые стулья напротив. Сомерсет остался стоять. Никто не озаботился поправить его, сказать, что Эмили теперь не леди Эшворд, а просто миссис Джек Рэдли. Будет еще время это исправить.
Веспасия тут же перешла к делу.
– При пожаре погибла одна женщина, и пожар не был случайным. Нам немногое известно помимо этого, разве только то, что ее звали Клеменси Шоу… – Леди Камминг‑Гульд замолчала, увидев выражение боли на лице Карлайла, лишь только она произнесла это имя. – Вы знали ее?
– Да, только в основном понаслышке, – ответил он, понизив голос и обшаривая глазами их лица и отмечая на них удивленное и напряженное выражение. – Я лишь дважды встречался с нею лично. Это была тихая и спокойная женщина, все еще не совсем уверенная в том, как лучше добиться того, к чему она стремилась, и непривычная к тонкостям сражений на поле гражданского права, но она была решительно предана своему делу и честна, что меня в ней особенно восхищало. Я думаю, она выступала за реформы, которых желала добиться больше, чем заботиться о собственном достоинстве или потакать мнениям своих друзей и знакомых. Я воистину горько сожалею, что она погибла. Вы знаете, как это случилось? – Последний вопрос был адресован Шарлотте. Карлайл уже много лет знал Питта – по сути дела, с тех самых пор, когда сам оказался связан с делом о жутком убийстве.
– Это был поджог, – ответила она. – Миссис Шоу была дома, потому что поездка в город была неожиданно отменена, а ее муж был на срочном вызове. В противном случае погиб бы именно он, а не она.
– Стало быть, ее смерть была случайной. – Это был почти вопрос, но не совсем.
– Кто‑то мог наблюдать за домом. – Шарлотта не хотела сразу же оставить эту версию. – А за что она выступала, за что боролась? За какие реформы? И кто бы мог желать, чтобы она не преуспела?
Карлайл горько улыбнулся.
– Практически все, кто вложил деньги в приобретение трущоб и имел возможность грести огромные доходы, сдавая по одной комнате на семью, а иной раз даже на две или три семьи. – Он скривился. – Или сдавал помещения под мастерские с потогонной системой труда, пивнушки, бордели, даже опиекурильни. Очень доходное дело. Вы очень удивились бы, узнав, какие люди делают таким образом огромные деньги.
– И чем же миссис Шоу им угрожала? – спросила Веспасия. – Чего именно она добивалась и какие меры предпринимала в этой связи? Или, возможно, следовало бы спросить, какие реальные цели она преследовала?
– Она хотела таким образом изменить закон, чтобы имена владельцев подобных заведений нетрудно было бы узнать, чтобы они не скрывались за разными компаниями или адвокатами, оставаясь в буквальном смысле анонимными.
– А разве не лучше было бы подготовить какой‑нибудь закон касательно норм расселения и санитарии? – рассудительно осведомилась Эмили.
Карлайл рассмеялся.
– Если ограничить число проживающих в одной комнате, то количество людей на улице увеличится еще больше. И как полиция будет потом с этим справляться?
– Ох!..
– И вам ни за что не провести в парламенте закон о нормах санитарии. – Тон его голоса стал жестче. – Люди во власти склонны полагать, что бедные имеют те санитарно‑гигиенические условия, которых заслуживают, и если дать им что‑то получше, то через месяц они доведут все это до прежнего состояния. Им гораздо проще наслаждаться собственными удобствами и роскошью, не испытывая никаких угрызений совести. Но даже при всем при этом подобное начинание потребовало бы миллионы фунтов…
– Но каждый отдельный владелец… – начала спорить Эмили. – У них же имеются миллионы. По крайней мере, с течением времени…
– Такой закон никогда не пройдет через парламент. – Карлайл улыбнулся при этих словах, но в глазах его стоял гнев, а руки сжались в кулаки. – Вы забываете, кто там голосует.
Эмили снова ничего не сказала. В стране действуют всего две политические партии, имеющие возможность формировать правительство, и ни одна из них не станет просто так поддерживать подобный закон; женщины не имеют права голоса, бедные плохо организованы и по большей части неграмотны. Все понятно и без лишних слов.
Карлайл чуть кашлянул, и это прозвучало почти как смешок.
– Вот поэтому миссис Шоу и пыталась создать такие возможности, чтобы имена владельцев подобных заведений было нетрудно выяснить. Если бы они стали достоянием широкой публики, общественное мнение оказалось бы гораздо сильнее, нежели любой закон.
– Но разве общественное мнение создают не те же самые люди, что голосуют? – спросила Шарлотта.
Однако, уже говоря это, она осознала, что дело обстоит совсем не так. Женщины в голосовании не участвовали, а бо льшая часть общества, как бы это ни было незаметно, тем или иным образом управлялась именно женщинами. Мужчины могли делать все, что угодно, если умели сохранить это в тайне, даже предаваться порокам, о которых никогда не стали бы сообщать друзьям. Но на публике и в спокойствии своего домашнего очага они всегда будут осуждать подобные оскорбления общественной морали, самой сути цивилизованного общества.
Карлайл заметил по ее лицу, что она уже все поняла, и не стал пускаться в дальнейшие разъяснения.
– Как близко к сердцу миссис Шоу принимала эти проблемы! – тихо сказала Веспасия. – Наверное, она нажила себе немало врагов?
– Да, были такие… опасения, – согласился Сомерсет. – Но я не думаю, что она успела добиться каких‑то реальных успехов, чтобы вызвать чье‑то беспокойство.
– А могла бы, если б осталась в живых? – спросила Шарлотта очень напряженным и серьезным тоном.
Она вдруг обнаружила, что очень сожалеет о смерти Клеменси Шоу, и не только обычной жалостью постороннего человека по поводу любой смерти, но и потому, что никогда с нею не встречалась, а чем больше о ней узнавала, тем сильнее подозревала, что миссис Шоу ей очень понравилась бы.
Карлайл задумался на минутку, прежде чем ответить. Для пустых комплиментов момент был малоподходящий. Он достаточно хорошо разбирался в политической жизни и знал, что такое власть финансовых интересов, да и сам не раз соприкасался с убийствами на этой почве, так что не исключал такой возможности, что Клеменси Шоу уничтожили с помощью поджога, чтобы не дать ей продолжать этот ее крестовый поход за справедливостью, каким бы невероятным ни казалось то, что ей удастся изменить закон или воздействовать на общественное мнение.
Шарлотта, Эмили и Веспасия молча ждали.
– Да, – наконец сказал он. – Это была выдающаяся женщина. Она страстно верила в правоту того дела, которым занималась, а подобная честность и прямота нередко подвигают людей на свершения, недоступные при обычных логических поступках. Никакого лицемерия, никакого ханжества в ней не было, никакого… – Карлайл чуть нахмурился, ища подходящее слово, чтобы передать то впечатление, которое на него произвела эта женщина, с которой он встречался и беседовал всего два раза и которая тем не менее оставила в его душе неизгладимый след. – Она ничего не хотела для себя, но всем сердцем стремилась облегчить участь людей, мучающихся в грязных и переполненных жилищах.
Он заметил, как поморщилась Веспасия, и понял, что это скорее жалость, нежели отвращение.
– Миссис Шоу ненавидела трущобы и их хозяев; она их так презирала, что это могло бы заставить вас чувствовать вину за то, что вы имеете крышу над головой. – Сомерсет неуклюже улыбнулся; улыбка выглядела совершенно очаровательно на его скривившемся лице. – Мне очень жаль, что она погибла. Такое горе! – Он обернулся к Шарлотте: – Как я понимаю, Томас расследует это дело, именно поэтому вам о нем известно?
– Да.
– И вы намерены вмешаться? Влезть в это дело? – Последнее замечание было адресовано всем трем женщинам.
Веспасия недовольно засопела – ей не слишком понравился его выбор слов, – но не стала возражать против сути.
– Вы могли бы выразиться более удачно, – заметила она, чуть приподняв плечи.
– Да, намерены, – прямо ответила ему Эмили. В отличие от Клеменси Шоу она пока еще только искала себе достойное занятие, но это вовсе не означало, что она не может заниматься таким делом хорошо, с полной самоотдачей. – Правда, я пока что не знаю, с чего начать.
– Хорошо. – У Карлайла не оставалось никаких сомнений. – Если я могу чем‑то помочь, пожалуйста, обращайтесь. Я всегда восхищался Клеменси Шоу. И намерен добиваться, чтобы тот, кто ее убил, гнил заживо на каторге – в каменоломнях или в подобных им местах.
– Его повесят, – резко бросила Веспасия. Она знала, что Карлайл не одобряет смертную казнь через повешение: это было, как он считал, слишком бесчеловечное наказание, к тому же при этом допускалось слишком много ошибок. Она и сама так считала, но оставалась при этом реалисткой.
Он спокойно взглянул на нее, но ничего не ответил. Этот вопрос не раз обсуждался и прежде, и им обоим было отлично известно мнение каждого. В основе такого взаимопонимания лежал огромный опыт, другие подобные трагедии, ошибки и понимание того, что такое боль. Преступление – это редко единичный акт или вина одного человека.
– Это отнюдь не причина не заниматься расследованием, – Шарлотта поднялась на ноги. – Как только я узнаю что‑то еще, сразу сообщу вам.
– Будьте осторожны, – предупредил Карлайл, идя впереди нее к двери и открывая ее перед нею.
Они вышли из кабинета – впереди Веспасия, высоко подняв голову и очень прямо держа спину, затем Эмили, сразу за нею, и последней, Шарлотта. Когда она проходила мимо Сомерсета, он положил ей руку на локоть.
– Вы намерены нарушить планы очень могущественных людей, которые слишком много поставили на карту. Если это они убили Клеменси, то не пощадят и вас.
– Я буду действовать очень осторожно, – убежденно сказала Шарлотта, хотя пока что не имела понятия, какие ее действия могли бы оказаться хоть чуточку полезными. – Пока что я буду просто собирать информацию.
Карлайл посмотрел на нее скептическим взглядом, поскольку не раз в прошлом сам был свидетелем ее вмешательств в подобные дела. Однако он не стал более ее задерживать и проводил их до дверей, а потом – на залитую солнцем улицу, где ждала карета Эмили.
Миссис Рэдли заговорила сразу же, как только лошади тронулись с места.
– Я разузнаю все, что можно узнать, про миссис Шоу и ее борьбу за принятие новых законов, чтобы выявить имена тех, кто владеет этими заброшенными и разваливающимися домами. Уверена, если хорошо подумать, то наверняка можно будет отыскать таких знакомых, кто был бы в курсе подобных дел.
– Вы же новобрачная, – мягко заметила Веспасия. – И у вашего мужа, вероятно, совсем другие намерения на предмет первых недель дома после медового месяца.
– Ах! – Эмили легко вздохнула, но это была лишь мимолетная задержка в полете ее мыслей. – Да ну, мы это как‑нибудь обойдем… Я справлюсь. Шарлотта, ты лучше никому про это ничего не говори, но постарайся все разузнать у Томаса. Нам нужно знать все факты.
Сестры не стали задерживаться у дома Веспасии, а распрощались с ней, лишь посмотрев, как она легко поднимается по ступеням к парадной двери, которую перед нею тут же распахнула горничная. Леди Камминг‑Гульд прошла внутрь, рассеянно поблагодарив, все еще погруженная в размышления. За долгие годы вдовства она не раз выступала против разных социальных зол – и наслаждалась этими сражениями, и была готова идти на риск. Что же до всех остальных, ее не слишком сильно заботило их мнение, если сама она считала, что борется за правое дело. Правда, это не означало, что ее не волновала потеря друзей или их негативное отношение к ее действиям.
Но сейчас ее мысли занимала Эмили. Та была гораздо более уязвима, и дело было не только в чувствах ее молодого мужа, который вполне мог ожидать от нее более светского, более чинного и благопристойного поведения, но также и подчинения капризам общества, которое любило новшества в моде, нечто, чем можно было любоваться и восхищаться, о чем шептаться, – но ненавидело все, что угрожало разрушить установившийся порядок и повредить стабильности исключительно комфортабельной и привычной жизни его членов.

Шарлотта рассталась с Эмили у своей двери, быстро обняв ее, поднялась по чисто выметенным ступеням и вошла в холл, успев услышать за спиной стук колес отъезжающего экипажа. В доме было чисто и тепло; доносившиеся с улицы звуки были едва слышны, здесь царила почти полная тишина. С минуту Шарлотта стояла неподвижно. Ей было слышно, как Грейси шинкует что‑то на кухне и тихонько напевает себе под нос. Здесь она чувствовала себя в полнейшей безопасности. Ее вдруг охватило ощущение глубокой благодарности. Это было ее – все, целиком и полностью. Ей не нужно было с кем‑то все это делить, кроме собственной семьи. Никто не станет требовать с нее арендной платы или угрожать выселением. В кухне из крана текла вода, плита топилась, а в гостиной и в спальнях горели дрова в каминах. Канализация работала, невидимая и незаметная, сад зеленел травой и пестрел цветами.
Здесь было легко жить и не думать о бесчисленных несчастных людях, у которых не было ни теплого крова, ни чистого, без гнусной вони и грязи, дома, в котором они могли бы пребывать в полной безопасности и достаточной уединенности от окружающего мира.
Клеменси Шоу, должно быть, была весьма необычной женщиной, чтобы озаботиться судьбой людей, живущих в съемных квартирках в трущобах. По сути дела, примечательным являлся даже сам тот факт, что ей было известно об их существовании. Большинство женщин из хороших семей знали только то, что им говорили, или то, что можно было прочесть в газетах или журналах, считавшихся подходящими для их чтения. Шарлотта и сама не имела об этом ни малейшего представления, пока Томас не познакомил ее с некоторыми острыми проблемами совершенно иного для нее мира, – и вначале она даже возненавидела его за это.
А потом она начала злиться и негодовать. В этом происшествии была какая‑то злобная ирония судьбы – то, что Клеменси Шоу убили и при этом сожгли ее дом. И теперь Шарлотта была твердо намерена выяснить, кто это сделал, и предъявить его обществу вместе с его жадностью и прочими гнусными мотивами, что им двигали. Если жизнь Клеменси Шоу не смогла привлечь внимание к этому злу, к мерзости владельцев трущоб, наживающихся на этом грязном деле, значит, Шарлотте следует использовать все средства, чтобы это сделала ее смерть.

Эмили тоже решительно взялась за эту проблему, хотя и по несколько иным причинам и совершенно другим манером. Она влетела в холл своего просторного и чрезвычайно элегантного дома, крутя и шурша многочисленными юбками, сбросила шляпку и привела в порядок волосы, чтобы выглядеть еще более привлекательной – светлые колечки и завитки вились теперь вокруг щек и шеи и придавали ее прелестному личику выражение нежности, чуть приправленной горестью.
Ее молодой муж был уже дома, что она сразу же поняла по присутствию его лакея, который открыл ей дверь. Если бы Джек куда‑то уехал, Артур уехал бы вместе с ним.
Эмили толчком распахнула двери в гостиную и совершила абсолютно театральный вход.
Джек сидел у камина, перед ним на низком столике стоял поднос с чайным сервизом. Ноги он положил на табурет. Печенье и сдобные лепешки с подноса уже исчезли, там одиноко лежал лишь кусочек сливочного масла.
Он тепло улыбнулся, заслышав ее шаги, и галантно встал. Потом, увидев выражение ее лица, спросил озабоченно:
– Эмили, в чем дело? Что‑то случилось с Шарлоттой? Она заболела? Или Томас…
– Нет‑нет, ничего такого.
Она бросилась ему в объятия и прижалась головкой к его плечу, отчасти для того, чтобы он не видел выражения ее глаз. Эмили не была до конца уверена, насколько успешно ей удастся провести мужа. Он был вроде нее самой: своими успехами Джек также был обязан умению очаровывать и своей весьма красивой внешности, и ему были отлично известны все подобные увертки и ухищрения, равно как и способы их применения. И еще потому, что Эмили по‑прежнему была в него здорово влюблена, и это было очень уютное, комфортное ощущение. Но все же лучше объясниться, прежде чем он начнет беспокоиться.
– Нет, Шарлотта совершенно здорова. Но вот Томас, он занят расследованием одного дела, которое сильно расстроило сестру. Да и меня, как оказалось, тоже. Женщина погибла при пожаре – смелая и очень добрая женщина, которая выступала за раскрытие и уничтожение всяких социальных зол. Тетушка Веспасия тоже очень расстроена. – Вот теперь можно уже было забыть про увертки и увиливания и посмотреть ему прямо в лицо. – Джек, я считаю, что мы должны сделать все возможное, чтобы помочь…
Рэдли нежно погладил ее по волосам, поцеловал, потом, широко раскрыв глаза и уже начав улыбаться, посмотрел ей прямо в лицо.
– Неужели? И как же мы будем это делать?
Эмили быстро сменила тактику. Драматический подход успеха не принесет. Она улыбнулась ему в ответ.
– Я еще не знаю… – Она прикусила губу. – А ты что думаешь?
– Какое именно социальное зло? – осторожно спросил Джек. Он знал Эмили лучше, чем она предполагала.
– Дело во владельцах трущоб, которые взимают непомерную арендную плату за эти грязные и переполненные помещения. Клеменси Шоу хотела заставить их нести ответственность перед обществом и общественным мнением, раскрыть их анонимность, их привычку прятаться за спину сборщиков квартплаты, разных компаний и прочего.
Муж так надолго замолчал, что она даже начала сомневаться, что он ее услышал.
– Джек?
– Да‑да, – произнес он наконец. – Да, мы этим займемся – но вместе. Одна ты ничего не добьешься, Эмили. Мы ведь станем угрозой для очень влиятельных и властных людей – речь идет о миллионах фунтов! Ты будешь поражена, когда узнаешь, сколько состояний нажито на бедах и несчастьях тех, кто обитает в этих трущобах в таких районах, как Сент‑Джайлз или Девилз‑акр.
Эмили улыбнулась, чуть‑чуть; мысль об этом была очень неудобной, и перед ее мысленным взором проскользнули лица людей, с которыми она была знакома, пока была замужем за Джорджем. У некоторых людей просто есть деньги; такое положение дел существовало всегда. Но теперь Эмили была уже менее невинной, и понимание этого не доставляло ей никакого удовольствия.
Джек все еще держал ее в своих объятиях. Он нежно провел пальцем по ее лбу, отведя в сторону непослушный локон.
– По‑прежнему хочешь этим заняться? – спросил он.
Эмили была поражена, как четко он определил ее настроение, ее мысли и уколы совести, чувство вины и опасения, которые они вызвали.
– Конечно. – Она не двинулась с места; ей было необычайно приятно оставаться в его объятиях. – Пути назад уже нет. Что я скажу тете Веспасии или Шарлотте? И что еще более важно, что я скажу самой себе?
Мужнина улыбка стала совсем широкой, и он нежно поцеловал ее, а потом и более страстно.
Когда Эмили вновь подумала о деньгах, это показалось ей таким далеким от них делом, которым можно будет заняться как‑нибудь в другой раз; это, несомненно, важные и реальные дела, но потом, а сейчас есть и другие, более приятные.

Глава 3

Поскольку Питта вызвали с Боу‑стрит и он не был сотрудником хайгейтского участка, инспектор доложил о происшествии своему собственному начальнику – человеку, которого уважал за его профессиональные качества и который нравился ему своей прямотой и отсутствием каких‑либо претензий и притворства. Вероятно, поскольку Мика Драммонд был джентльменом по рождению и владел значительными финансовыми средствами, чтобы не заботиться о доходах, он не видел и необходимости как‑то утверждать свое положение.
Драммонд радостно приветствовал Питта; на его худом лице горел неподдельный интерес.
– Итак? – спросил он, вставая из‑за стола; это был отнюдь не жест вежливости, что было бы просто абсурдно по отношению к подчиненному, даже при том, что он уже предлагал Томасу значительное повышение по службе. Питт тогда отказался, поскольку, хотя и с удовольствием поимел бы дополнительные деньги, все же ненавидел бумажную волокиту за столом, начальствование над другими людьми, указывая им, как вести то или иное расследование. Он хотел работать с живыми людьми, видеть их лица, прислушиваться к переменам в модуляциях голоса, присматриваться к невольным движениям тела и жестам. Именно живые люди были для него источником и радости, и боли, именно они составляли реальный смысл его работы. Если бы Томас сидел, раздавая инструкции и перебирая рапорты на столе, это лишило бы его возможности использовать свой опыт и искусство, которым он отлично владел. Отказ от повышения был решением Шарлотты, равно как и его самого, и решение это было принято, поскольку она достаточно хорошо его знала, чтобы понимать, что приносит ему истинное счастье, и поэтому предпочла такой выбор, а не более высокое жалованье. Это было одно из тех редко обсуждаемых вслух проявлений ее доброты и щедрости, которое еще больше углубило его чувство общности с нею, понимания того, что она готова делить с ним все, а также уверенности, что ее преданность ему по‑прежнему проистекает от любви.
Мика Драммонд продолжал с любопытством смотреть на него.
– Поджог, – сказал Питт. – Я осмотрел и исследовал все вещественные улики, какие там только были, так что никаких сомнений больше нет. От тела мало что осталось, чтобы узнать еще что‑то полезное, но по тому, что осталось от здания, пожарные заключили, что пожар начался по крайней мере в четырех разных местах и одновременно, так что тот, кто это сделал, был твердо намерен преуспеть.
Драммонд поморщился, и в его глазах появилось недовольное выражение.
– И вы говорите, что это было тело женщины, что они там нашли?
– Кажется, почти никаких сомнений, что это некая миссис Клеменси Шоу.
И Питт пересказал, что им удалось узнать при коротком расследовании и опросе членов местной общины и от полицейских из хайгейтского участка, включая, естественно, опрос всех зевак, собравшихся в небольшую толпу, что появилась при сигналах тревоги и шуме, и стоявших потом, сбившись в кучку подальше от огня, и глазевших на пожар. Может быть, среди сочувствующих и готовых помочь был и тот, кому доставляет удовольствие и у кого вызывает радостный трепет великолепие ревущего пламени, кто с восторгом ощущает его жуткую власть и стремление все пожирать и уничтожать? Поджигатели обычно не остаются на месте преступления, но вот люди с некоторыми психическими отклонениями продолжают стоять и смотреть.
Драммонд уселся обратно на свой стул за столом и жестом указал Питту на самое удобное, обитое кожей кресло напротив. Кабинет у него был отличный, полный света и воздуха, проникающих внутрь сквозь большое окно. Стены уставлены полками с книгами, за исключением зоны возле камина и письменного стола полированного дуба, в равной степени красивого и функционального.
– А не было ли там намерения убить мужа, а не жену? – Драммонд сразу приступил к сути дела. – И что вообще о нем известно?
Томас откинулся на спинку кресла и скрестил ноги.
– Он врач. Интеллигентный, четко выражает свои мысли; по всей видимости, с открытым умом и широким кругозором, прямой и откровенный. Но у меня не было времени познакомиться с его врачебной деятельностью и репутацией как медика.
– И какие у вас возникли ощущения? – Драммонд посмотрел на него чуть искоса.
– Мне он понравился, – улыбнулся Питт. – Но мне не раз при первом знакомстве нравились люди, совершившие убийство – когда попадали в отчаянное положение, были напуганы или достаточно серьезно ранены. Нам было бы гораздо легче разбираться с людьми, если бы можно было судить по тому, нравится нам человек или не нравится; это помогало бы решить многие вопросы. Но я вот всякий раз меняю свое отношение и осложняю положение тем, что испытываю и положительные, и отрицательные чувства одновременно, хотя и в меняющихся пропорциях, как только на свет появляется новый факт или новое объяснение. Тяжелая это работа. – Тут его улыбка стала еще шире.
Драммонд вздохнул и закатил глаза под лоб, шутливо имитируя раздражение.
– Короче, Питт! Ваше мнение!
– Можно считать, что это прекрасный кандидат в жертвы убийства, – ответил Томас. – Можно привести добрую дюжину причин, по которым могло понадобиться заставить доктора молчать, особенно этого.
– Врачебная тайна? – Драммонд высоко поднял брови. – Но врачи вообще‑то всегда владеют какими‑то тайнами, верно? Вы полагаете, что ему что‑то такое стало случайно известно и он не был связан подобным этическим кодексом? Ну, к примеру…
– Тут имеется много разных возможностей, – пожал плечами инспектор, предлагая наугад. – Заразная болезнь, о которой он был обязан доложить, – чума, желтая лихорадка…
– Вздор, – перебил его Драммонд. – Желтая лихорадка в Хайгейте? Но даже если бы это было так, к нынешнему моменту он уже сообщил бы о ней кому следует. Возможно, заразная болезнь, сифилис, например, хотя это вряд ли. Как насчет сумасшествия? Человека вполне можно убить, чтобы такое не стало достоянием публики или даже стало не известно непосредственно его семье или будущим родственникам, если он планировал удачно жениться. Займитесь этим, Питт.
– Займусь.
Драммонд уже вдохновился этой темой; он откинулся назад, на спинку стула, положил локти на подлокотники и сложил пальцы домиком.
– Может быть, он узнал о каком‑нибудь незаконнорожденном ребенке или об аборте. И, коли на то пошло, сам мог сделать аборт!
– Но зачем ждать так долго? – рассудительно заметил Томас. – Если он только что его сделал, пациентка должна была оказаться среди тех, кого он посетил в последние день‑два. Зачем это нужно? Если это было незаконно, он с еще меньшей вероятностью стал бы об этом распространяться или как‑то регистрировать, да и сама эта женщина не стала бы ничего такого делать. Он при этом потерял бы гораздо больше.
– Тогда как насчет мужа или отца?
Питт покачал головой.
– Вряд ли. Если он не знал об этом заранее, тогда она всеми силами стремилась бы сохранить это от него в тайне. Если он узнал об этом потом или она сама ему об этом сообщила, последнее, что он стал бы предпринимать, так это убивать врача и подвергать себя такой опасности – ведь полиция наверняка занялась бы расследованием всех его дел.
– Да бросьте вы, Питт, – сухо сказал Драммонд. – Сами ведь прекрасно знаете, равно как и я сам, что люди под воздействием столь мощных эмоций так не думают. Иначе половина преступлений под влиянием минутного импульса, порыва, никогда бы не была совершена – даже, возможно, три четверти. Они не думают; они ощущают – всеохватывающую ярость, или ненависть, или страх; или просто настолько запутываются, что страстно желают обрушиться на кого‑то, обвинив его в несчастьях, которые с ними случились.
– Ну, хорошо, – согласился с ним Питт, зная, что начальник прав. – Но я все же думаю, что тут могут быть и различные другие мотивы. Шоу – человек страстных убеждений. Я думаю, он вполне мог действовать в соответствии с ними, и черт с ними, с последствиями.
– Он вам действительно понравился, – снова заметил Драммонд с кривой усмешкой, вспомнив при этом кое‑что из собственного прошлого.
Это замечание не требовало никакого ответа.
– Ему могло стать известно о каком‑то преступлении, – продолжал Томас, следуя собственным мыслям. – О чьей‑то смерти, возможно, или о чьей‑то болезни в последней стадии, сопровождаемой страшными болями…
– И об убийстве с целью прекратить страдания? – спросил Драммонд с интересом. – Возможно. И тут мне как человеку, который не испытывает к нему подобных симпатий и, вероятно, имеет при этом более независимое мнение, представляется, что он мог стать сообщником при таком убийстве, не имея в виду никакой личной выгоды, а тот, кто это затеял, потом начал нервничать, опасаясь, что его сообщник может проговориться или, что более вероятно – если судить по вашим описаниям доктора Шоу как человека нервного и подверженного страстям, – начнет его шантажировать. Это могло стать превосходной причиной убийства.
Питт предпочел бы сразу же отвергнуть подобное предположение, однако оно было совершенно логичным, так что было бы неумно тут же от него отказываться.
Драммонд с интересом наблюдал за ним.
– Что ж, и такое возможно, – согласился с ним Томас и тотчас заметил слабую улыбку, искривившую губы шефа. – Но информация, которую он получил просто благодаря своим профессиональным занятиям, по‑моему, более вероятный мотив.
– А как насчет чисто личных мотивов? – спросил Драммонд. – Ревность, жадность, месть? Не могла ли там быть замешана еще какая‑то женщина или другой мужчина, завязавший роман с его женой? Вы же сами сказали, что он должен был оставаться дома, а она намеревалась уехать.
– Да. – Мысли Питта были заняты множеством самых разнообразных возможностей, и самыми мрачными были мысли об Уорлингэмах с их деньгами и воспоминания о прелестном личике Флоры Латтеруорт, чей папаша был недоволен ее частыми приватными визитами к доктору Шоу.
– Вам придется собрать гораздо больше информации. – Драммонд встал и подошел к окну, засунув руки в карманы, потом повернулся лицом к инспектору. – Возможных причин множество – либо для убийства жены, которое произошло, либо для убийства Шоу, попытка совершить которое вполне могла иметь место. Это может оказаться очень длительная и очень печальная работа. Одному богу известно, сколько еще грехов и трагедий вы обнаружите – или попыток их спрятать. Именно это я больше всего ненавижу в наших расследованиях – все эти жизни, которые мы безжалостно переезжаем и коверкаем по пути. – Он еще глубже засунул руки в карманы. – С чего вы собираетесь начать?
– С хайгейтского полицейского участка, – ответил Томас, также поднимаясь на ноги. – Шоу служил еще и местным полицейским хирургом…
– Вы об этом не упомянули.
Питт широко улыбнулся:
– Лишняя информация может только запутать и усугубить подозрения, не так ли?
– Допустим, – снисходительно согласился Драммонд. – Только не слишком увлекайтесь этим. А затем?
– Затем отправлюсь в местную больницу, поговорю с его коллегами, посмотрю, узнаю, что они там о нем думают.
– Многое вы там не узнаете, – пожал плечами Драммонд. – Они обычно хорошо отзываются друг о друге вне зависимости от обстоятельств. Подразумевая, что любой из них может совершить ошибку, и тогда они тесно смыкают ряды, как солдаты перед лицом врага.
– Всегда можно что‑то прочесть между строк. – Томас понимал, что Драммонд имел в виду, но ведь всегда можно заметить неудачный словесный оборот, уклончивость, чрезмерную откровенность и вроде как беспристрастность, что может выдать все эмоции и стремления, скрытые под этим, противоречивые суждения или старинную вражду. – Потом переговорю с его слугами. У них могут оказаться какие‑нибудь прямые свидетельства, хотя на это не следует слишком уж рассчитывать. Но они могли также что‑то видеть или слышать, что поможет нам выявить ложь, несоответствие, что‑то тщательно скрываемое, кого‑то, кого они ни в коем случае не должны были видеть.
Говоря это, он припомнил все слабые места в показаниях, которые ему когда‑либо удавалось выявить, все глупости и мелкие злобные наветы, которые имели мало или вообще ничего общего с преступлением, но которые тем не менее разрушали прежние отношения между людьми, способствовали возникновению новых, наносили кому‑то ущерб, ставили кого‑то в затруднительное положение, изменяли чью‑то жизнь. Были случаи, когда он всей душой ненавидел подобные вторжения в чужую жизнь. Но альтернатива была еще хуже.
– Держите меня в курсе дела, Питт. – Шеф продолжал смотреть на него, возможно догадываясь, о чем он думает. – Я хочу знать все.
– Хорошо, сэр. Постараюсь.
Драммонд улыбнулся при этом необычном проявлении официальности, потом кивнул, отпуская Томаса. Тот вышел из кабинета, спустился вниз, выбрался на тротуар Боу‑стрит, поймал кеб и поехал на север, в Хайгейт. Это было экстравагантным поступком, но полиция оплатит и этот расход. Питт откинулся на спинку сиденья кеба и вытянул ноги, насколько это было возможно. Приятное ощущение – ехать куда‑то в наемном экипаже, не думая о стоимости такой поездки.
Кеб вез его через путаницу улиц, все более удаляясь от реки, через Верхний Холборн до Грейз‑Инн‑роуд, потом далее на север через Блумсбери и Кентиш‑таун до самого Хайгейта.
В полицейском участке Питт обнаружил Мёрдо, который нетерпеливо его дожидался, уже успев просмотреть все рапорты полицейских за последние два года и отложив те, в которых фигурировал Шоу. Теперь же он стоял в центре комнаты, в которой не было ковра, а мебель составляли лишь деревянный стол и три жестких стула с прямыми спинками. Его светлые волосы были взъерошены, мундир расстегнут у горла. Он очень старался получше выполнить полученное задание, и, по правде сказать, это дело его глубоко затронуло, но в глубине сознания он отдавал себе отчет в том, что когда все будет закончено, Питт вернется на Боу‑стрит – а сам он останется здесь, в Хайгейте, и снова будет работать вместе со своими местными коллегами, которые по‑прежнему косо посматривали на чужака и страдали от неудовольствия, что подобное было сочтено необходимым.
– Вот они все, сэр, – сказал констебль, как только Питт появился в дверях. – Все дела, с которыми он был хоть как‑то связан, все, что может как‑нибудь пригодиться, даже дела о нарушении общественного порядка. – Он указал пальцем на одну из стопок. – Это вон те. Несколько случаев разбитых носов, сломанное ребро, один случай со сломанной ногой, когда ее переехало колесом кареты, а еще о последовавшей за этим драке между мужчиной, которому повредило ногу, и кучером. Не вижу я тут никого, кто хотел бы его убить, разве что какой‑нибудь псих.
– Я тоже не вижу, – согласился с ним Питт. – И не думаю, что мы имеем дело с психом или безумцем. Поджог был слишком хорошо осуществлен: преступник запалил четыре портьеры, и все подальше от крыла, где живут слуги; в окна никто не выглядывал – и лакей, и горничные уже спали; все комнаты, которые обычно запирались после того, как хозяин и хозяйка ушли спать, оставались открытыми, двери в коридоры и на лестничные площадки тоже заперты не были, никто из слуг их не проверял, горничная никому не подавала вечернюю чашку чая в постель… Нет, Мёрдо, думаю, что наш поджигатель с керосином и спичками был в здравом уме.
Констебль передернулся, и от лица у него немного отлила кровь.
– Жуткое дело, мистер Питт. У кого‑то, видать, сильная ненависть возникла.
– И я сомневаюсь, что мы найдем его в этой стопке. – Томас поднял несколько папок с делами, которые Мёрдо отобрал для него. – Если это только не чья‑то смерть, обстоятельства которой могли показаться доктору странными. Кстати, вы уже успели выяснить, от чего умер покойный Теофилиус Уорлингэм?
– О да, сэр. – Мёрдо снова напустил на лицо старательное выражение. Очевидно, это задание он выполнил очень хорошо и теперь ждал момента, чтобы доложить о своих успехах.
Инспектор в ожидании чуть приподнял брови. Констебль начал отчитываться, а Питт уселся за стол и скрестил ноги.
– Очень внезапно он умер, – начал Мёрдо, по‑прежнему стоя и сгорбившись, чуть драматизируя момент и свою сосредоточенность. – Он всегда был человеком очень энергичным и физически сильным. И отличного здоровья. Таким, мне кажется, какого можно назвать «мощным христианином»… – Он чуть покраснел от этой своей смелости, от использования такого выражения в отношении вышестоящего, а также потому, что это было выражение, которое он прежде слышал всего два раза. – Он очень гордился своей активностью и бодростью, – добавил полицейский в качестве пояснения, словно ему внезапно пришло в голову, что Питт это выражение, возможно, никогда не слыхал.
Томас кивнул, стараясь скрыть улыбку.
Мёрдо чуть расслабился и продолжил:
– Он внезапно заболел, и сперва все подумали, что это просто легкая простуда. Никто не стал особо беспокоиться, хотя, по‑видимому, сам мистер Уорлингэм был очень недоволен и раздражен тем, что так ослаб. Его посетил доктор Шоу и прописал ему ароматические масла для вдыхания, чтобы уменьшить застой в крови, и более легкую диету, что ему не понравилось, а также велел соблюдать постельный режим – и бросить курить сигары, что его также очень рассердило. Мистер Уорлингэм никак не комментировал прописанные ему горчичники, – тут Мёрдо скривился и помотал головой. – Моя мамаша тоже всегда нас ими потчевала. Как бы то ни было, лучше больному не стало, но Шоу у него больше не появлялся. И через три дня его дочь Клеменси – та, которая погибла при пожаре, – посетила его и обнаружила мертвым, лежащим в кабинете на первом этаже. Французские окна кабинета были распахнуты. Он лежал, раскинувшись на ковре, и, по словам бобби, которого туда вызвали, на лице у него было ужасное выражение.
– А почему вызвали полицию? – спросил Томас. В конце концов, это была, по всей видимости, обычная внутрисемейная трагедия. Смерть вообще явление нередкое.
Мёрдо не требовалось заглядывать в свои записи.
– О, да все из‑за этого ужасного выражения его лица. И французские окна были открыты настежь, а в доме было довольно много денег, даже у него в руке были зажаты казначейские билеты на двадцать фунтов стерлингов, да так, что никто не мог разжать его пальцы! – Лицо Мёрдо даже порозовело от возбуждения.
– Как интересно! – похвалил его Питт. – И это Клеменси Шоу его обнаружила?
– Да, сэр!
– Кто‑нибудь заметил, что из дома пропали какие‑нибудь деньги?
– Нет, сэр, и это самое странное. А он снял со счета в банке семь тысяч четыреста восемьдесят три фунта. – Лицо Мёрдо снова побледнело и чуть сморщилось при мысли о таком богатстве. За такие деньги констебль мог бы купить себе дом, в котором можно было бы жить в полном комфорте до самой старости, даже если он больше не заработает ни единого пенни. – И все деньги были на месте! В казначейских билетах, связанные в пачки, лежали в ящике письменного стола, который даже не был заперт. Это требует объяснений, сэр.
– И в самом деле требует, – с чувством произнес Питт. – Можно лишь предположить, что он намеревался совершить очень крупную покупку и расплатиться наличными. Или заплатить долг очень значительного размера, чего ему не хотелось делать обычным порядком, с помощью чека. А вот почему – не имею понятия.
– Как вы полагаете, сэр, его дочь знала про это? Я имею в виду миссис Шоу.
– Возможно, – предположил Питт. – Но разве Теофилиус умер не два года назад?
Победное выражение исчезло с лица Мёрдо.
– Да, сэр, два года и три месяца назад.
– Какая причина была указана в свидетельстве о смерти?
– Апоплексический удар, сэр.
– И кто его подписал?
– Не Шоу. – Мёрдо чуть качнул головой. – Он, естественно, появился там первым, поскольку Теофилиус был его свекром и это его жена нашла его мертвым. Но именно по этой же причине он вызвал какого‑то другого врача, чтобы тот подтвердил его диагноз и подписал свидетельство.
– Весьма предусмотрительно с его стороны, – сухо заметил Питт. – Наследство, я думаю, было немаленьким. Куча денег. Снятая со счета сумма была всего лишь малой частью его состояния. Это еще один момент, которым вам, вероятно, нужно будет заняться, то есть точным списком наследников и тем, как было между ними распределено состояние Уорлингэма.
– Хорошо, сэр. Я немедленно этим займусь.
Томас поднял руку:
– А как насчет других дел, с которыми был связан Шоу? Вам что‑нибудь известно о них?
– Было только три, в которых он был как‑то замешан, но ни одно из них не выходит за рамки обычного. Одно было по поводу ссоры между мистером Фримантлом, который слегка перебрал на рождественском обеде у мэра, и мистером Типлейди, которого тот столкнул с лестницы в пабе «Красный лев». – Он старался сохранять на лице уважительное выражение, но это ему не удалось.
– Ага… – Питт удовлетворенно выдохнул. – И Шоу вызвали, чтобы он занялся полученными повреждениями?
– Да, сэр. Мистер Фримантл и сам свалился, так что ему потребовалась помощь, чтоб добраться домой. Я так думаю, что если б он был менее важной персоной, его бы посадили на ночь в камеру, чтоб немного остыл. У мистера Типлейди оказалось несколько царапин и глубокая рана на лбу. Он там все кровью залил, и все здорово перепугались. И выглядел он скверно, был весь белый, как привидение, точно‑точно. Но от этого быстренько протрезвел, скорее, чем если бы на него вылили ведро холодной воды! – Губы констебля скривились в неописуемо довольную улыбку, глаза заблестели. Потом он вспомнил дальнейшее, и этот блеск сразу погас. – Был в самом поганом настроении на следующее утро. Явился сюда, кричал без конца, обвинял доктора Шоу в том, что у него жутко болит голова, заявил, что его плохо и неправильно лечили, но, как я думаю, он просто был в ярости, потому что все видели, как он показал себя полным дураком прямо на глазах у всех. Доктор Шоу сказал ему, чтоб он в следующий раз посильнее разбавлял виски водой, а сейчас чтобы шел домой и проспался.
Питт не стал углубляться дальше в это дело. Никто не станет убивать врача, даже если доктор простыми словами описывает его собственное мерзкое поведение и устроенный им дебош, а также его последствия.
– А другие дела?
– Дело мистера Паркинсона. Мистер Обедайя Паркинсон был однажды вечером ограблен на Суон‑лейн. Это рядом с кладбищем, – добавил он на тот случай, если Питт не знал. – Его довольно сильно ударили по голове, и бобби вызвал доктора Шоу, но там ничего серьезного не было. Доктор его хорошенько осмотрел, сказал, что это сотрясение мозга, и отвез его домой в своей двуколке. Мистер Паркинсон был ему очень признателен.
Питт отложил эти две папки в сторону и взял третью.
– Смерть мальчика в семье Эрмитедж, – сказал Мёрдо. – Весьма печальный случай, да‑да. Ломовая лошадь испугалась чего‑то и понесла. И этот мальчишка, Альберт, погиб на месте. Очень печальная история. Хороший был парнишка, ему и четырнадцати не исполнилось.
Томас поблагодарил его и послал разузнавать подробности о наследстве Уорлингэма, а сам принялся читать остальные дела, оставшиеся на столе. Все это были похожие друг на друга дела – некоторые трагические, другие с элементами фарса, случаи напыщенного самомнения и выпендрежа, выставленные на всеобщее обозрение по причине плотских слабостей. Возможно, за всеми этими рапортами о телесных повреждениях и переломанных костях стояли какие‑то семейные трагедии; возможно было также, что некоторые результаты вскрытия, зафиксированные как пневмония или сердечный приступ, скрывали более мрачные причины смерти, даже акты насилия; но в документах, лежащих сейчас перед ним, не было ничего, что могло бы на это указывать. Даже если Шоу заметил что‑то, то никак не отразил это в своих официальных отчетах. Всего там было семь рапортов о смерти, но даже при втором и третьем их прочтении Питт ни в одном из них не обнаружил ничего подозрительного.
В конце концов он оставил это занятие и, предупредив дежурного сержанта, вышел на уже начинающую быстро холодеть послеполуденную улицу и направился к лазарету Святого Панкраса, бросив быстрый взгляд на стоявшее на противоположной стороне улицы здание оспенной лечебницы, после чего поднялся на крыльцо перед главным входом лазарета. Он уже вошел внутрь, когда вспомнил о необходимости привести в порядок свой костюм, одернул пиджак и почистил носки сапог о заднюю часть брючин и переложил половину мотков веревки, кусочек воска, мелкие монеты, сложенные листочки бумаги и шелковый платок, подаренный Эмили, из одного кармана в другой, чтобы хоть как‑то уравновесить выпирающие наружу бугры. Пальцы задержались на мягкой и тонкой текстуре изящного платочка, но лишь на секунду дольше, чем следовало. Потом Томас поправил галстук, пристроив его поближе к середине груди, и провел ладонью по волосам, приведя их в еще больший беспорядок. После чего прошествовал к кабинету управляющего и резко постучал в дверь.
Дверь открыл молодой человек со светлыми волосами и узким озабоченным лицом.
– Да? – спросил он, уставившись на Питта.
Томас достал свою карточку – экстравагантный жест, который всегда доставлял ему некоторое удовольствие.
– Инспектор Томас Питт, полицейский участок на Боу‑стрит, – прочитал вслух молодой человек. – Боже мой! И что вам здесь нужно? У нас никаких происшествий не было, могу вас уверить, вообще ничего такого. Все в самом что ни на есть полном порядке. – У него явно не возникло намерения пригласить Питта в кабинет, так что они остались стоять в дверях.
– Не сомневаюсь, – успокоил его Томас. – Я пришел, чтобы кое‑что разузнать в конфиденциальном порядке об одном враче, который, как мне стало известно, здесь работал…
– Все наши врачи – прекрасные люди. – Протест вырвался у него невольно, сразу же. – Если случилась какая‑то неприятность…
– Никаких, насколько мне известно, – перебил его Питт. Драммонд был прав: ему будет чрезвычайно трудно чего‑то добиться от них, кроме как совместной панической обороны. – Возникла весьма серьезная угроза его жизни. – Это была правда, по сути дела, даже если он и не стал обозначать эту угрозу точно. – Вы могли бы помочь нам выяснить, кто несет за это ответственность.
– Угроза его жизни? Ох, боже мой, как ужасно! Но здесь у нас никто никогда не стал бы даже думать о подобном! Мы тут спасаем жизни. – Молодой человек нервно подергал свой галстук, который, кажется, угрожал ему удушением.
– Но и у вас иной раз бывают неудачи, – подтолкнул его Томас.
– Ну… да, конечно. Мы не умеем творить чудеса. Подобное предположение совершенно необоснованно. Но смею вас уверить…
– Да, да, – снова перебил его Питт. – Могу я поговорить с управляющим?
Молодой человек негодующе уставился на него:
– Ну, если вам так нужно… Но, уверяю вас, нам ничего не известно о подобной угрозе, иначе мы сразу же сообщили бы в полицию. Управляющий – человек очень занятый, очень занятый!
– Не сомневаюсь, – солгал Томас. – Однако если этот человек сумеет выполнить свою угрозу и убьет доктора, как убил свою предыдущую жертву, тогда ваш управляющий станет еще более занятым человеком. Потому что у него останется меньше врачей, чтобы заниматься больными… – Последние его слова повисли в воздухе, тогда как стоящий перед ним молодой человек то краснел от неудовольствия, то бледнел от ужаса.
Как бы то ни было, но перепуганный и загнанный в угол управляющий, мрачный мужчина с длинными усами и редеющими волосами, был не в состоянии сообщить Питту что‑то стоящее, что хоть на шаг продвинуло бы расследование. Он был гораздо более расположен вести беседу, чем ожидал Томас, не слишком преувеличивал собственную важность и значение и прекрасно осознавал огромность стоящих перед ним задач в борьбе с болезнями, которые он не умел лечить; понимал, как невежество губит даже малые успехи просвещения; имел представление о чистоте и гигиене в ситуации, когда люди практически не имеют доступа к чистой воде, к достойным условиям санитарии и хоть какой‑либо канализации, все системы которой заполоняли полчища крыс. Уж если принц‑консорт, супруг королевы, умер от тифа в результате скверного водоснабжения, хотя и жил в собственном дворце, что можно было сделать в жилищах простых людей, не говоря уж о бедняках и несчастных, проживающих в трущобах?
Управляющий провел Питта в маленький неубранный кабинет, в котором пахло мылом и лежалыми бумагами. Окно здесь было очень маленькое, оба газовых рожка были зажжены и горели, издавая легкое шипение. Он пригласил Питта присесть и огорченно сообщил:
– Ничем не могу вам помочь. Шоу – чертовски хороший врач, можно сказать, одаренный. Не раз видел, как он сутками напролет сидел у постели больного; как он плакал, если терял при родах мать и ребенка. – Тут на его худом лице промелькнула улыбка. – И еще видел, как он орал на какого‑то надутого старого идиота за то, что тот заставляет его впустую тратить на него время. – Он вздохнул. – И еще больше орал на типа, который вполне мог бы кормить своих детей и молоком, и фруктами, но не делал этого. И бедняжки росли все кривые от рахита. Никогда не видел, чтоб человек впадал в такую ярость, как Шоу в тот день. Его аж трясло от негодования, он весь побелел. – Управляющий глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула и поглядел на Питта на удивление острым взглядом. – Мне он нравится. Мне ужасно жаль, что такое случилось с его женой. Вы ведь именно поэтому ко мне пришли? Потому что думаете, что этот пожар был устроен, чтобы его погубить?
– Это представляется вполне возможным, – ответил Питт. – У него не было каких‑то крупных разногласий с коллегами, о которых вам известно?
– Ха! – Управляющий взорвался смехом. – Ха! Если вы задаете такой вопрос, значит, вы совершенно не знаете Шоу. Конечно, были! Причем со всеми – с коллегами, с медсестрами, с администрацией – то есть со мной. – В его глазах светилось мрачное довольство. – И раз уж я обо всем этом знал – могу себе представить, что это всем тут было известно, все это могли слышать. Он вообще не имеет понятия об осторожности и осмотрительности – по крайней мере, когда взыгрывает его темперамент. – Он чуть съехал вперед на своем стуле и выпрямился, глядя на Питта более напряженным взглядом. – Я, конечно, не имею в виду дела чисто медицинские. Здесь он нем как рыба – сплошная врачебная тайна. Никогда не выдавал никаких секретов своих больных, даже на консилиумах с участием других специалистов. Сомневаюсь, что он хоть раз в жизни слушал или передавал какие‑то сплетни. Но вот темперамент у него – это же прямо порох, индийский карри, особенно когда он видит несправедливость или жульничество. – Управляющий пожал плечами. – Он не всегда бывает прав, но когда выяснялось, что был не прав, он обычно менял свою точку зрения, хотя и не сразу.
– Его здесь любят?
Управляющий улыбнулся.
– Я не стану оскорблять вас всякими выдумками. Те, кто его любит, любят его очень сильно. И я – один из них. Но есть и немало таких, кого он обидел тем, что они считают беспричинной резкостью или же откровенностью, доходящей до грубости, вмешательством в их дела или подрывом их авторитета. – Его худое и добродушное лицо демонстрировало способность к толерантности, наработанную за долгие годы битв и поражений. – Есть немало людей, которые очень не любят, когда другие доказывают, что те не правы, и высказывают более справедливое мнение, особенно если это происходит на публике. И чем дольше и упорнее они придерживаются своей первоначальной позиции, тем большими дураками выглядят, когда им в конечном итоге приходится от этой позиции отказываться и признавать правильное мнение. – Его улыбка стала еще шире. – И Шоу нередко бывает менее чем тактичен, когда сталкивается с подобным. Его ум часто действует быстрее, чем его понимание чувств окружающих людей. Я неоднократно наблюдал, как он заставлял собрание смеяться над кем‑то, и видел по лицу этого человека, что однажды наш доктор дорого за это заплатит. Немногие любят, когда их выставляют на всеобщее посмешище; они предпочли бы получить удар в лицо, но не насмешки.
Питт постарался, чтобы его голос звучал нормально, но тут же понял, что не преуспел в этом.
– А кто именно? – спросил он.
– Таких, кто стал бы поджигать его дом, среди них нет, – ответил управляющий, глядя на Питта широко открытыми честными глазами.
Не имело смысла продолжать этот фехтовальный поединок, и Томас вовсе не оскорбил его, спросив:
– Вы дадите мне имена тех, кого доктор обидел более всего? Этих, по крайней мере, можно будет сразу же исключить из числа подозреваемых. Но дом‑то сгорел дотла, а миссис Шоу погибла. Кто‑то совершил поджог.
Лицо управляющего утратило юмористическое выражение, словно это выражение стерли с него губкой; вместо этого оно стало строгим и суровым. Он не стал более сопротивляться.
– Феннеди его терпеть не мог, – сказал он, откидываясь назад и начиная зачитывать нечто вроде каталога, но в его голосе звучало больше понимания, чем уверенности. – Они ссорились по любому поводу, начиная с состояния монархии и кончая состоянием сточных канав, а также всем, что находится между этими двумя темами. И еще Ниммондс. Старик, он привержен старым понятиям и идеям, от которых не имеет намерения отказываться. Шоу доказывал ему, что теперь существуют более прогрессивные методы лечения, но, к сожалению, делал это в присутствии пациента, который быстренько переходил к другому лечащему врачу, прихватив с собой свое немаленькое семейство.
– Бестактность, – согласился Питт.
– Это его второе имя. – Управляющий вздохнул. – Но он спас жизнь этому человеку. И есть еще Хэншоу – он молод и полон новых идей, но Шоу и с ним не желает считаться; говорит, что это еще толком не опробовано и рискованно. Он упрям, как последний мул, вот Хэншоу и потерял всякое терпение. Но я не думаю, что он затаил обиду. Вот и всё, что я могу вам сообщить.
– Итак, никакого такта, никакой сдержанности при общении с коллегами, а вот как насчет неуместного или непристойного поведения с пациентами? – Питт все еще не был намерен сдаваться.
– У Шоу? – Брови управляющего взлетели вверх. – Черт бы побрал ваш натуралистический подход, но, надо полагать, так и нужно… Нет, я ни о чем подобном не знаю, он вообще‑то милый и энергичный человек. Можно вполне представить, что некоторые женщины могли вообразить себе то, чего на самом деле не было.
Его прервал резкий стук в дверь.
– Войдите! – сказал управляющий, бросив в сторону Питта извиняющийся взгляд.
В дверь просунул голову тот самый молодой человек, которому так не понравился Питт. На его лице по‑прежнему было выражение полного отвращения.
– Пришел мистер Маршан, сэр. – Он намеренно игнорировал Питта. – Из ратуши.
– Передайте ему, что я освобожусь через несколько минут, – без какой‑либо спешки ответил управляющий.
– Из ратуши, – повторил молодой человек. – Это очень важно… сэр.
– Это тоже важно, – четко и твердо сказал управляющий, не меняя положения. – От этого может зависеть жизнь человека. – Потом он скорбно улыбнулся, осознав некоторую двусмысленность последнего заявления. – И чем дольше вы будете там стоять, Спунер, тем больше времени пройдет, прежде чем я закончу здесь и смогу встретиться с мистером Маршаном! Ступайте, молодой человек, и передайте ему, что я скоро буду.
Обиженный Спунер убрался, закрыв дверь довольно резко, насколько у него хватило смелости. Управляющий снова повернулся к Питту и чуть покачал головой.
– Шоу… – напомнил ему инспектор.
– Некоторые женщины вполне могли в него влюбиться, вполне, – продолжил управляющий, снова покачав головой. – Такое случается. Странные это отношения – врач и пациентка; они настолько личные, но одновременно и практические, так что в какой‑то мере в них соблюдается определенная дистанция. Не единожды бывало и такое, что эти отношения выходили из‑под контроля или кто‑то неправильно их понял – например, муж или отец пациентки. – Он вытянул губы. – Ни для кого не секрет, что Альфред Латтеруорт считает, что его дочь слишком высокого мнения о Шоу и настаивает на том, чтобы посещать его одной, без сопровождения, а также отказывается обсуждать то, что происходит между ними и какой у нее может быть недуг. Красивая девушка, многообещающая. Старина Латтеруорт сделал себе состояние на хлопке. Не знаю, кто еще мог положить на нее глаз. Сам‑то я живу не в Хайгейте.
– Благодарю вас, сэр, – искренне поблагодарил его Питт. – Вы потратили на меня столько времени и очень помогли мне – по крайней мере, в исключении некоторых возможных подозреваемых.
– Не завидую я вам с этой вашей работой, – ответил управляющий. – Я‑то полагал, что это у меня трудная работенка, однако, боюсь, ваша будет потруднее. Доброго вам дня.
Когда Томас вышел из здания больницы, осенний вечер уже опустил на землю мрак, и газовые фонари уже были зажжены. На дворе стоял октябрь, и первые опавшие листья похрустывали под ногами, когда инспектор направлялся к перекрестку, где можно было поймать кеб. Воздух был прозрачен и чист, и это заставляло предполагать, что через неделю‑две ударят морозы. Бесконечно далекие звезды посверкивали в небе, блестели и подмигивали в холодном воздухе. Здесь, в Хайгейте, не было ни тумана, поднимавшегося от реки, ни дымов от заводов и фабрик, не было и плотно населенных домов, тесно прижавшихся друг к другу. Томас ощущал порывы ветерка, дующего с полей, чувствовал приносимые им запахи, слышал лай собак в отдалении. Надо бы как‑нибудь забрать Шарлотту и детей и выехать на недельку в деревню. Она уже давно никуда не выбиралась из Блумсбери. Ей это понравится. И Питт начал размышлять о том, как бы что‑нибудь сэкономить, хоть немного, чтобы собрать достаточно деньжат для осуществления этой идеи, и представил себе ее лицо, когда он ей об этом скажет. Пока что надо держать это при себе, пока не придет время.
Он шел по протоптанной тропинке и так глубоко задумался, что первый встреченный кеб проехал мимо и успел перевалить через вершину холма и исчезнуть из виду, прежде чем он это осознал.

На следующее утро Томас вернулся в Хайгейт в надежде узнать, не удалось ли Мёрдо выяснить что‑нибудь интересное; но того не было на месте, он явно уже шел по горячему следу и оставил на столе лишь краткие заметки. Питт поблагодарил дежурного сержанта, который все еще злился на него за вторжение в дела их участка, с которыми, как он полагал, они вполне могли бы справиться и сами. Инспектор вышел на улицу и отправился обратно в больницу с целью побеседовать с дворецким доктора Шоу.
Тот полусидел в кровати и выглядел изможденным и измученным. Глаза глубоко ушли в глазницы от шока и боли, он был небрит, а левая его рука была вся в бинтах. На лице были заметны царапины, на одной уже образовался струп. Врач мог бы и не сообщать Питту, что этот человек получил сильные ожоги.
Томас остановился возле кровати и, несмотря на царящие здесь мощные запахи крови, карболки, пота и слабого аромата хлороформа, вдруг почувствовал вонь дыма и мокрых угольев, словно вновь оказался перед обгоревшими руинами дома, а потом видел, как вытаскивали на носилках обгоревшее тело Клеменси Шоу, в котором с трудом можно было опознать что‑то человеческое, и отправляли его в морг. Злость и гнев, возникшие где‑то внутри, съежились в комок в районе желудка и груди, а Питт все никак не мог найти нужные слова, не мог их произнести, не мог заставить себя заговорить.
– Мистер Бердин?
Дворецкий открыл глаза и посмотрел на вошедшего безразличным взглядом.
– Мистер Бердин, я инспектор Томас Питт из столичной полиции. Меня направили в Хайгейт с целью выяснить, кто поджег и сжег дотла дом доктора Шоу… – Он не стал упоминать имя Клеменси. Может быть, ему про это еще не говорили. Таким жестоким сообщением можно вызвать никому не нужный шок. Его проинформируют позже, в мягкой форме, когда с ним кто‑то сможет побыть, возможно, даже сможет утешить, если такое сообщение ухудшит его состояние.
– Ничего я не знаю, – хрипло сказал Бердин – его легкие сильно пострадали от дыма. – Я ничего не видел и ничего не слышал, пока Дженни не начала орать и визжать. Дженни – это наша горничная. Ее спальня ближе всего к хозяйским апартаментам.
– Мы и не думаем, что вы видели, как начался пожар. – Питт старался говорить ободряющим тоном. – Или что заметили что‑то странное. Но у вас могут оказаться – если вспомните – какие‑нибудь сведения, которые могут быть важными, возможно, когда их сопоставят с другой информацией. Могу я задать вам несколько вопросов? – Это был лишь вежливый подход – получить такое разрешение, – но дворецкий был по‑прежнему в шоковом состоянии, и ему было больно.
– Конечно. – Голос Бердина упал до хриплого карканья. – Я уже думал над этим, крутил и вертел в мозгах разные соображения. – Его лицо собралось складками от этого усилия. – Но не помню ничего странного, совершенно ничего. Все было совсем как… – Тут у него словно воздух застрял в горле, и он начал кашлять, снова потревожив едва поджившие ожоги в легких.
Питт немного сконфузился, даже запаниковал, когда лицо мужчины посинело от прилива крови, от усилий глотнуть воздуху, а из глаз потекли слезы. Он огляделся по сторонам, надеясь позвать кого‑то на помощь, но никого не увидел. Потом заметил на столике в углу кувшин с водой и неуклюже, в спешке налил воды в чашку. Обнял Бердина за плечи, приподнял и поднес ему чашку к губам. Тот сперва поперхнулся, закашлялся, обрызгав всего себя спереди, но потом немного воды все же просочилось ему в горящее, воспаленное горло и остудило его. Боль утихла, и он, обессиленный, откинулся назад. Было жестоко и бессмысленно требовать, чтобы он продолжал отвечать. Но вопросы требовали ответов, и их нужно было задать.
– Ничего не говорите, – твердо сказал Питт. – Поверните руку ладонью вверх, если хотите сказать «да», и ладонью вниз, если «нет».
Бердин слабо улыбнулся и поднял руку ладонью вверх.
– Хорошо. Кто‑нибудь приходил к доктору домой в тот день помимо его обычных назначенных больных?
Ладонь вверх.
– Торговцы или бизнесмены?
Ладонь вниз.
– Личные знакомые?
Ладонь боком.
– Кто‑то из семьи?
Ладонь вверх.
– Сестры Уорлингэм?
Ладонь вниз, очень отчетливо.
– Мистер или миссис Хэтч?
Ладонь вверх.
– Миссис Хэтч?
Ладонь вниз.
– Мистер Хэтч? Может, имела место ссора, разговор на повышенных тонах, неприятные высказывания? – Хотя Питт не представлял себе причин, которые могли бы превратить темпераментный обмен мнениями в убийство.
Бердин чуть пожал плечами и повернул ладонь боком.
– Ничего сверх обычного? – догадался Томас.
Бердин улыбнулся, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на юмористическое выражение, но потом дворецкий снова пожал плечами. Он не знал.
– Кто‑нибудь еще приходил?
Ладонь вверх.
– Местный?
Ладонь вверх и чуть выше.
– Сосед? Мистер Линдси?
Лицо Бердина расплылось в улыбке, ладонь осталась обращенной вверх.
– Кто‑нибудь еще, кого вы знаете?
Ладонь вниз.
Питт подумал было спросить, не было ли почты, которая могла оказаться необычной или представлять интерес, но что бы это такое могло быть? И как можно это определить?
– По виду доктора Шоу в тот день можно было понять, что он чем‑то озабочен или обеспокоен?
Ладонь вниз, но неуверенно, она повисла над постелью.
Питт решил высказать догадку, исходя из того, что он узнал о темпераменте Шоу.
– Он злился? Негодовал на что‑то?
Рука быстро повернулась ладонью вверх.
– Спасибо, мистер Бердин. Если вспомните еще что‑нибудь – разговоры, письма, необычные приготовления, – пожалуйста, сообщите персоналу и запишите на листке бумаги. Я немедленно явлюсь к вам. Надеюсь, вы быстро поправитесь.
Дворецкий улыбнулся и закрыл глаза. Даже это небольшое усилие его здорово утомило.
Питт вышел, злясь на себя за причиненную боль и собственное бессилие, поскольку ничего не мог с этим поделать, ничем не мог помочь, да и узнал он очень немногое, что могло бы пригодиться. Как он представлял себе, Шоу и Хэтч могли ссориться и ругаться достаточно часто, поскольку их взгляды и мнения были диаметрально противоположны. Вне всяких сомнений, любой вопрос они рассматривали с противоположных позиций.
Кухарка доктора Шоу была в гораздо менее критическом состоянии, так что Томас покинул больницу, взял кеб и поехал вниз по Хайгейт‑райз и через Холлоуэй по направлению к Севен‑Систерз‑роуд, к дому ее родственников, где она нашла приют. Адрес ему сообщил Мёрдо. Дом оказался маленьким, опрятным и ветхим, точно таким, каким он и ожидал его увидеть, и внутрь его впустили с неудовольствием, только после продолжительных пререканий.
Кухарку он обнаружил сидящей на постели в самой лучшей спальне дома, всю завернутую в покрывала, скорее ввиду непристойности того, что ее посещает незнакомый мужчина, нежели для защиты от холода. У нее обгорела одна рука, и еще она потеряла часть волос, отчего выглядела какой‑то скособоченной и ощипанной; если бы не эта трагедия, женщина выглядела бы даже забавно и смешно. А в такой ситуации Питту было очень трудно сохранять на лице серьезное выражение.
Ее родственница, племянница, вся кипя от раздражения и негодования, упорно и назойливо оставалась в комнате.
– Миссис Бэббедж? – начал Питт. Всех кухарок всегда именовали «миссис», независимо от того, были они замужем или нет.
Она с тревогой посмотрела на него, и ее ладонь взлетела ко рту, подавляя вскрик.
– Я не причиню вам никакого вреда, миссис Бэббедж…
– Хто вы такой? Чиво вам нада? Я вас ни знаю. – Она нагнулась вперед, словно его присутствие грозило ей физической опасностью.
Томас быстро сел на маленький стул, стоявший прямо позади него, и попытался ее успокоить. Она была явно все еще под воздействием сильного шока, скорее эмоционального, чем от полученных ожогов, которые, по всей видимости, были незначительными.
– Я инспектор Питт, – сказал он, представляясь и избегая при этом слова «полиция». Томас отлично знал, как слуги из респектабельных домов не любят даже малейших упоминаний о преступлениях и терпеть не могут общаться с полицией. – Это мой долг – сделать все, чтобы выяснить, как начался пожар.
– Ток’ ни у меня в кухне! – заявила она столь громким голосом, что испугала свою племянницу, которая охнула и с шумом вдохнула. – Ни удумайти обвинять мине или Дорис! Уж я‑то знаю, как обращацца с плитой. Никада у мине даже уголек из ние ни выпадал, никада! Ни гаваря уж о том, чтоб поджечь наш дом!
– Нам это известно, миссис Бэббедж, – успокаивающе сказал инспектор. – Пожар начался не в кухне.
Она вроде как немного успокоилась, но ее глаза оставались широко открытыми, и в них сохранялось испуганное выражение, а пальцами она продолжала мять и тискать тряпку, изображавшую носовой платок, пока пальцы не покраснели от беспрерывного трения. Она боялась поверить ему, подозревая, что это какая‑то ловушка.
– Пожар начался от преднамеренного поджога портьер в четырех разных комнатах первого этажа, – развил он свое заявление.
– Как тока эта в голову каму магло прийти! – прошептала она, еще сильнее стискивая платок. – Зачем вы пришли к мине?
– Потому что вы могли заметить в тот день что‑то странное, кого‑то незнакомого, болтающегося рядом с домом…
Еще произнося это, Питт понял, что дело тут безнадежное. Кухарка была слишком шокирована, чтобы хоть что‑то вспомнить, да и сам он не верил, что это мог оказаться какой‑нибудь случайный бродяга или бездомный. Нет, преступление было слишком тщательно продумано; это свидетельствовало о жуткой ненависти или о неутолимой жадности или о боязни каких‑то немыслимых потерь. Прежняя мысль снова вернулась к нему с новой силой: что такого знал доктор Стивен Шоу – и о ком?
– Я ничё ни видала. – Она начала плакать, вытирая глаза; потом сказала, снова громко: – Я сваими дилами занимаюсь, в чужии ни лезу; ни задаю лишних вопросов и ни подслухиваю у дверей. И никада ни позволяю сибе думать или гаварить что‑та про хозяина или про хозяйку…
– Неужели? – тут же спросил Питт. – Это весьма похвально. Надо полагать, другие кухарки это любят?
– Канешшна, любють!
– Правда? И что они говорят, к примеру? – Он притворился удивленным. – Если бы вы были из таких, что бы вас больше всего удивило?
Она вся подтянулась и выпрямилась в порыве добродетельного возмущения и уставилась на него поверх своей крупной ладони, обмотанной промокшим платком.
– Ну, ежли б я была того сорту… а я вовси ни такая! Тада я б, канешшна, удивилась бы и стала спрошать, пач’му эта мы отпустили одну из горнишных, ежли за ей ни числилось ничего плохого, и пач’му пиристали покупать семгу, как покупали раньши, и еще не заказываим теперь харошие свиныи ножки… И ище я магла б спрошать у Бердина, пач’му за последнии шесть месяцев в дом ни даставили ни аднаго ящика приличнава кларету.
– Но вы, конечно, ничего такого не спрашивали, – рассудительно заметил Питт, пряча улыбку. – Доктору Шоу здорово повезло, что у него в хозяйстве такая здравомыслящая и сдержанная кухарка!
– Ох, я уж и ни знаю, буду ли ишшо у ниго гатовить! – Она снова начала хлюпать носом. – Дженни уже уведомила его об уходи, она как тока паправицца, сразу уедет домой, в Сомерсет, она аттуда родом. А Дорис ишшо робенык, ей, кажись, всего тринадцыть. А бедный миста Бердин так плох, нихто не знаит, сдюжит ли он… Нет, мне нада устроиться в респектабельный дом, чтоб нервы сберечь.
Спорить с нею не имело никакого смысла, а Шоу пока что не нуждался ни в каких слугах – у него не было теперь дома, где они могли бы жить и который могли бы обслуживать. Но помимо этого мысли Питта крутились вокруг весьма интересного факта, что Шоу, видимо, сократили в последнее время свои расходы, причем до такой степени, что кухарка это заметила и очень удивилась – про себя.
Томас встал, пожелал ей всего хорошего, поблагодарил племянницу и покинул этот дом. После чего отправился на поиски Дженни и Дорис, которые почти не пострадали, разве что получили незначительные поверхностные ожоги и мучились более от шока и испуга, так что не было опасности, что их состояние может как‑то ухудшиться, как в случае с Бердином.
Питт нашел их в доме приходского священника под опекой Лелли Клитридж, которой не нужно было объяснять причину его визита. Но даже при осторожном и тщательном опросе женщины не сообщили ему ничего полезного. Они не видели возле дома ничего и никого необычного; и в доме было все точно так, как было всегда. День этот был совершенно заурядный, пока их не разбудили; Дженни выскочила из постели, почувствовав запах дыма, поскольку еще не спала, а думала о некоей проблеме, которую отказалась назвать, но сильно при этом покраснела; а Дорис проснулась от криков Дженни.
Томас поблагодарил их и вышел на темнеющую улицу и быстро пошел в южную сторону, к Вудсом‑роуд и дому женщины, которая ежедневно приходила в дом и занималась самой тяжелой работой, некоей миссис Колтер. Это оказался маленький домик, но окна были чисто вымыты, а ступеньки крыльца выскоблены так безукоризненно, что из уважения к таким трудам Питт постеснялся топтать их своими ботинками.
Дверь ему открыла крупная, спокойная женщина с широким лицом, выдающейся грудью и в фартуке, плотно облегающем талию, карманы которого были битком набиты всякой всячиной. Волосы ее висели сзади, наскоро увязанные в узел.
– Вы хто? – удивленно спросила она, но без враждебности. – Я вас не знаю, точно?
– Миссис Колтер? – Питт снял свою довольно потрепанную шляпу с уже немного замявшейся тульей.
– Это я. Но вы не сказали, хто вы такой.
– Томас Питт, столичная полиция…
– Ох! – У нее расширились глаза. – Вы, значицца, насчет пожара у бедного дохтура Шоу. Жуткий случай! Такая была прекрасная женщина, миссис Шоу! Ужасно, ужасно! Мне ее жуть как жалко! Входите. Надо думать, вы озябли. И небось голодны?
Питт вошел внутрь, тщательно вытерев ноги о коврик, прежде чем ступить на покрытый отполированным линолеумом пол. Он даже чуть не начал, нагнувшись, стаскивать ботинки, как сделал бы дома. И на него тут же буквально навалился мощный запах готового рагу, отдающий жареным луком и сладостью свежей моркови и репы.
– Да, – с чувством сказал он. – Голоден.
– Ну, я уж не знаю, чем могу вам помочь. – Миссис Колтер повела инспектора в заднюю часть дома, и он последовал за нею. Сидеть в комнате, наполненной подобными ароматами, и ничего не есть было бы слишком затруднительно. Ее обширная фигура вплыла впереди него в маленькую чистенькую кухоньку. На дальней конфорке плиты булькал на медленном огне огромный горшок, наполняя воздух паром и теплом. – Но я попробую, – добавила она.
– Спасибо. – Питт сел на один из стульев, надеясь, что она имела в виду рагу, а не информацию.
– Грят, эта было нарочно сделано, – сказала она, сняв с горшка крышку и помешав его содержимое деревянным черпаком. – Хотя как эт’ можно было надумать такое исделать, не разумею!
– Вы сказали «как», но не «почему», – заметил Томас, глубоко вдохнув насыщенный ароматами воздух и со свистом выдохнув. – А можете привести причины почему?
– Тут не больно много мяса, – с сомнением в голосе сказала она. – Это всего лишь кусочек бараньей пашины.
– У вас есть какие‑то соображения почему, миссис Колтер?
– Потому как денежек у меня больше не было, почему ж еще, – ответила она, глядя на него так, словно он был сущий простак, но все же добродушно.
Томас покраснел. Он имел большую практику общения с бедняками, чтобы не делать таких идиотских замечаний – или таких снисходительных.
– Я хотел сказать, почему кто‑то поджег дом мистера и миссис Шоу!
– Хотите спробовать? – Миссис Колтер подняла черпак.
– Да, пожалуйста, с удовольствием.
– По многим причинам. – Она стала щедро накладывать рагу на большое блюдо. – Из мести, к примеру. Тут есть такие, хто все твердят, шо ему следовало бы получше лечить мисту Теофилиуса Уорлингэма, чем он это делал. Хотя сама‑то я завсегда считала, шо миста Теофилиус вполне мог однажды сам себя довести до такого состояния, шо его трахнул бы удар, от которого он тут же бы и помер. Так оно и вышло. Но, вааще‑то, это вовсе ни значит, шо хто‑то думает именно так.
Она поставила блюдо на стол перед ним и протянула ему ложку, которой он мог это есть. Рагу в основном состояло из картошки, лука, морковки и некоторого количества кусочков сладкой репы, среди которых виднелись несколько ломтиков мяса, но блюдо было горячее и пахло просто замечательно.
– Очень вам благодарен, – сказал Питт, придвигая к себе блюдо.
– Тока не думайте, шо это имело какое‑то отношение к делу. – Она резким жестом отвергла это предположение. – Миста Латтеруорт тож’ оченно ярился на дохтура Шоу – по поводу своей дочуры, мисс Флоры, она ить то и дело удирала из дому, шобы посетить дохтура, в любое время и вроде как очень осторожно, секретно, и не в его врачебном кабинете. Но миссис Шоу совсем не беспокоилась по этому поводу, так шо я не думаю, шо в этом что‑то такое было, как и не должно было быть. Ну, в крайней мере, не слишком. Думаю, дохтур Шоу и миссис Шоу по большей части жили так, как им самим ндравилось. Дружили вроде как со многими, но, кажись, не слишком близко общались.
– Вы очень наблюдательны, миссис Колтер, – с сомнением заметил Питт.
– Соли добавить, не? – спросила она.
– Нет, спасибо, и так очень вкусно.
– Ну, не так уж шобы… – Она покачала головой.
– Да‑да, просто отлично. Ничего больше добавлять не требуется, – уверил ее Томас.
– Тут не надыть никаких особых талантов, шоб видеть, шо люди привыкли друг к другу и уважають друг друга, но не против, ежели кому‑то из них пондравился хто‑то еще.
– А доктору или миссис Шоу нравился кто‑то еще? – Ложка Питта замерла в воздухе, он даже забыл про рагу.
– Ежели да, так я про то не знаю. Но миссис Шоу каженный день уежжала в город, и он желал ей доброго пути и никогда не беспокоилси и не волновалси о том, с кем она уежжает; или когда женка викария слишком уж выходила из себе всякий раз, когда дохтур Шоу ей улыбалси.
На сей раз Питт не смог скрыть удивления и пониже наклонил голову, к самому блюду, чтобы хоть как‑то скрыть это.
– В самом деле? – спросил он, положив в рот очередную ложку рагу. – И как вы думаете, доктор Шоу замечал это?
– Бог с вами, канешшна, нет! Он же слепой, как крот, никогда не замечает, что чуйствуют другие в таких случаях. Но вот миссис Шоу, она‑то все эта видела, и, думаю, преподобный тоже. Он‑то всем желает добра. Но он не мужик, особливо в сравнении с дохтуром. И все ж таки, – тут миссис Колтер вздохнула, – так уж оно случилось, точно? – Она осмотрела его пустое блюдо. – Добавить вам еще?
Томас вспомнил про ее семейство, которое ей надо было кормить, и отодвинул блюдо подальше от себя.
– Нет, спасибо, миссис Колтер. Мне вполне достаточно. Вкус просто замечательный.
Женщина чуть порозовела. Ей явно редко приходилось слышать комплименты в свой адрес, она была польщена и чувствовала себя немного неловко.
– Да ничего особенного, обычное рагу. – Миссис Колтер отвернулась, чтобы еще раз яростно помешать в горшке.
– Для вас, может быть, и обычное. – Питт встал из‑за стола и задвинул стул обратно – дома он не озаботился бы ничем подобным. – Но я весьма признателен вам. Может, вы что‑нибудь еще вспомнили, что могло быть как‑то связано с пожаром?
Она пожала плечами.
– Ну, тут завсегда вспоминают про наследство Уорлингэма, про его деньжата. Тока уж не знаю, как это с ним завязано. Не думаю, шоб дохтур оченно уж стремилси их заполучить, ведь деток‑то у них, у бедняг, нетути.
– Спасибо, миссис Колтер. Вы мне очень помогли.
– Не думаю, шоб уж оченно. Любой дурак мог бы рассказать вам то же самое, но ежели вам это пригодицца, я рада. Надеюсь, вы споймаете этого, хто это устроил. – Она тяжело засопела и снова отвернулась, чтобы помешать рагу. – Она такая была прекрасная женщина, я прям убиваюсь, как мне жалко, шо она померла – да еще так жутко!
– Я его поймаю, миссис Колтер, – сказал инспектор довольно беспечно, но потом, когда вышел из дома на тропинку и вдохнул холодного вечернего воздуху, пожалел, что не сдержался. Он не имел ни малейшего представления, кто это резал оконное стекло и лил керосин на портьеры, а потом поджигал их.

Утром Томас первым делом снова вернулся в Хайгейт, а по пути туда все крутил и вертел в уме все, что ему уже известно по этому делу. Он успел рассказать Шарлотте, что ему удалось узнать, в основном это были отрицательнее сведения. Она сама его об этом попросила. Ей стало интересно, чего Питт совсем не ожидал, потому что до сего времени дело не выделялось какой‑то особой человеческой драмой; оно было не того типа, что обычно захватывали жену. Шарлотта не стала ничего ему объяснять, только сказала, что ей очень жалко погибшую женщину. Погибнуть таким образом – просто ужасно!
Томас уверил ее, что, по всей вероятности, Клеменси Шоу задохнулась в дыму задолго до того, как до нее добрался огонь. Возможно даже, что она вообще не успела проснуться.
Шарлотту это немного успокоило, и поскольку он уже сообщил ей, что прогресс в расследовании пока что минимальный, она не задавала больше вопросов, а вместо этого обратилась к своим домашним делам, засыпав Грейси залпом инструкций; та же стояла в дверях кухни с широко распахнутыми глазами и терялась в догадках, с чего бы это.
Питт остановил кеб возле дома Эймоса Линдси, расплатился и пошел к парадной двери. Ее опять открыл черноволосый лакей, и Томас спросил, можно ли ему побеседовать с доктором Шоу.
– Доктора Шоу нет, он на вызове, – ответил тот и после короткого колебания добавил: – Сэр.
– А мистер Линдси дома?
– Если вам угодно будет зайти, я осведомлюсь, примет ли он вас. – Лакей отступил в сторону. – Как мне сообщить ему, кто пришел с визитом?
Интересно, он что, и в самом деле не запомнил Питта? Или намеренно проявляет нечто вроде снисхождения?
– Инспектор Томас Питт, столичная полиция, – ответил Томас довольно ядовитым тоном.
– Да‑да, конечно. – Лакей поклонился – едва заметно, только блик света, промелькнувший по его блестящей прилизанной голове, позволил это заметить. – Не угодно ли вам подождать здесь? Я сию минуту вернусь. – И не удосужившись посмотреть, принял ли Питт его приглашение, он быстро и почти бесшумно удалился в заднюю часть дома.
У Томаса появилась возможность обозреть все вокруг, рассмотреть весь холл с его жуткими и экзотическими предметами, этакой смесью произведений искусства и сувениров. Картин здесь не было, да и вообще ничего из европейского культурного наследия. Статуэтки были деревянные или из слоновой кости, чуждых очертаний; они выглядели неуместно в традиционном антураже обычной комнаты с ее деревянными панелями на стенах и квадратными окнами, пропускавшими сюда тусклый свет октябрьского утра. Эти копья должны были держать темнокожие руки, эти головные уборы должны были двигаться, а не торчать, пришпиленные неподвижно к традиционному английскому дубу. Питт обнаружил, что упорно размышляет о той невообразимо иной жизни, которую Эймос Линдси вел в странах, столь непохожих на что‑либо вроде Хайгейта или на то, что могли себе представить его обитатели. Что он там видел, что делал? Кого там знал? Неужели то, что он там узнал, так повлияло на его политические взгляды, которые приводят в ужас мистера Паскоу?
Размышления Томаса прервало возвращение лакея, который уставился на него с немым неодобрением.
– Мистер Линдси примет вас в кабинете. Прошу вас, вот сюда. – На этот раз он вообще опустил слово «сэр».
Эймос Линдси стоял посреди кабинета спиной к камину, где пылал огонь. Его лицо было розовым под шапкой роскошных седых волос. И на нем не было заметно никакого неудовольствия при виде Питта.
– Входите, – сказал он, не обращая внимания на лакея, который бесшумно исчез. – Чем могу быть вам полезен? Шоу на вызове. Не знаю, надолго ли, не могу судить о больных. Что я могу добавить к тому, что вы уже узнали? Жаль, что мне известно лишь немногое. А то, что известно, почти ничего не стоит.
Питт оглянулся назад, на холл с его сувенирами и реликвиями.
– Вы, должно быть, видели много жестокости и насилия в тех местах, где бывали. – Это было в большей мере замечание, чем вопрос. Он вспомнил старую приятельницу тетушки Веспасии, Зенобию Ганн, которая много путешествовала по Африке в фургоне, плавала по неисследованным рекам и жила в странных диких селениях с людьми, которых ни один европеец до нее не видел.
Линдси с любопытством наблюдал за ним.
– Да, видел, – кивнул он. – Но это так и не стало для меня обычным явлением, и я отнюдь не перестал считать насильственную смерть шокирующим событием. Когда живешь в чужой стране, мистер Питт, неважно, какой бы странной она ни казалась поначалу, через очень короткое время тамошние люди становятся близкими и понятными, и их горе и их радость глубоко вас затрагивают. Все существующие на земле различия – это лишь тень, если сравнить их с тем, что у нас общего. И, сказать вам по правде, я чувствовал себя гораздо более близким этим чернокожим, танцующим под луной голыми, если не считать их боевой раскраски, или желтым женщинам, прижимающих к себе своих перепуганных детишек, чем когда‑либо ощущал подобное в обществе Джозайи Хэтча и ему подобных, высокопарно рассуждающих о месте женщины, о том, что на то есть воля Божья, чтобы они страдали при деторождении. – Он скорчил рожу, и его примечательно подвижное лицо стало совсем жутким. – И доктор, если он истинный христианин, не должен в это вмешиваться! Это наказание, ниспосланное Еве, и все такое прочее. Ну, хорошо, я знаю, что таких здесь большинство. – Он посмотрел прямо Питту в лицо, уставился своими глазами цвета небесной лазури, почти скрытыми под тяжелыми веками, словно все еще прищуривал их, оберегая от яркого тропического солнца.
Томас улыбнулся. Он считал, что, вполне возможно, и сам бы пришел к такому мнению, если бы когда‑нибудь выбрался из Англии.
– Вы в своих путешествиях никогда не встречались с леди по имени Зенобия Ганн… – Дальше ему ничего сказать не удалось, поскольку лицо Линдси при этом засветилось радостью и недоверием.
– Нобби Ганн! Конечно, я ее встречал! Мы познакомились в одном селении племени ашанти – давно это было, в шестьдесят девятом. Удивительная женщина! А вы‑то ее откуда знаете? – Счастливое выражение исчезло с его лица, вместо него появилось тревожное. – Бог ты мой! С ней ничего?..
– Нет‑нет! – торопливо сказал Питт. – Я познакомился с ней через родственников своей свояченицы. По крайней мере, несколько месяцев назад она прекрасно себя чувствовала и физически, и духовно.
– Ну, слава богу! – Линдси взмахом руки пригласил Питта садиться. – Итак, что нам теперь делать с беднягой Стивеном Шоу? Он в скверном состоянии. – Яростно помешал кочергой в камине, потом повесил ее на крюк и сел в кресло. – Он очень любил Клеменси, понимаете ли. Не то чтоб это была пылкая страсть – если она вообще когда‑то была, то давно прошла, – но она ему нравилась, очень нравилась. А это немногим мужчинам дано – чтобы им нравились их жены. Она была женщина редкого ума и интеллигентности, вам это известно? – Он вопросительно поднял брови, и его маленькие живые глазки уставились на Питта, словно ища подтверждения своим словам.
Томас подумал о Шарлотте. Ее лицо тут же всплыло перед его мысленным взором, и всего его заполнило чувство любви – ему ведь тоже очень нравилась его жена. Их дружеские отношения были некоторым образом не менее драгоценны, чем любовь, и, возможно, даже более ценным даром, чем‑то родившимся за долгие годы совместной жизни, в результате постоянного общения и совпадения взглядов; они прекрасно понимали друг друга, умели ценить шутку, помогали друг другу в заботах и огорчениях, отлично видели сильные и слабые стороны друг друга и всегда заботились друг о друге.
Но если для Стивена Шоу страсть давно прошла – а он ведь был человеком страстным! – тогда, возможно, она вспыхнула где‑то в другом месте? Может ли дружба, какой бы крепкой и глубокой она ни была, выжить в водовороте чувств? Томас хотел бы верить, что может. Шоу ему понравился, это было совершенно интуитивное чувство.
Но вот его жена, какой бы они ни была, вряд ли стала бы подчиняться каким‑то правилам или ограничениям. На самом деле она вполне могла кипеть от ревности, а тот факт, что Шоу все еще нравилась его жена и он уважал ее, почти наверняка мог разрушить этот хрупкий, чисто внешний сдерживающий барьер. И в результате привести к убийству.
Линдси все смотрел на него, ожидая ответной реакции, более ощутимой и понятной, нежели задумчивое выражение лица.
– И в самом деле, – вслух произнес Питт, вновь поднимая взгляд. – Вполне естественно, что сейчас он с трудом мог бы сказать, кто мог питать к нему такую вражду или полагал бы, что может получить какие‑то выгоды от смерти его самого или его жены. Но поскольку вы хорошо его знаете, вы могли бы высказать какие‑то предположения, какими бы неприятными они ни были. Мы тогда, по крайней мере, могли бы исключить некоторых людей… – Томас оставил предложение незавершенным, и его слова повисли в воздухе. Он надеялся, что продолжать настаивать не имеет смысла.
Линдси был достаточно умен, чтобы нуждаться в подталкивании со стороны. Его взгляд прошелся по сувенирам на стенах. Возможно, сейчас он вспоминал другие страны и других людей, не меньше подверженных подобным страстям, но менее затронутых и испорченных гримасами цивилизации.
– Стивен, несомненно, умел создавать себе врагов, – тихо начал он. – Так нередко бывает с людьми твердых убеждений, особенно если те четко сформулированы и они недвусмысленно их выражают, как это обычно делал он. Боюсь, у него никогда не хватало терпения на дураков, а еще меньше – на ханжей, каковых, в том или ином виде, наше общество поставляет в огромных количествах. – Он покачал головой. Угли в камине осели, разбросав сноп искр. – Чем больше мы полагаем, что стали достаточно умны и образованны, тем глупее иногда выглядим. И, конечно же, чем больше вокруг бездельников, которым нечем себя занять, кроме как конструированием моральных норм для всех остальных, тем больше ханжества и лицемерия по поводу того, кто эти нормы соблюдает и кто нет.
Питт тут же представил себе какое‑нибудь дикое племя, живущее под жгучим солнцем на огромных равнинах с редкими деревцами с плоскими кронами, какие он видел на картинах, соломенные хижины, грохот барабанов и жуткую жару – и культуру, которая не менялась с незапамятных времен. Что Линдси там делал, чем занимался, как он там жил? Может, взял себе жену‑африканку и любил ее? И что привело его назад в Хайгейт на окраине Лондона, в сердце империи с ее белыми перчатками, гравированными визитными карточками, газовыми фонарями, горничными в накрахмаленных фартуках, милыми старыми леди, портретами епископов, витражами… и убийствами?
– Кого, в частности, он мог обидеть или оскорбить? – Томас с любопытством ждал ответа Линдси.
Лицо того вдруг расплылось в улыбке.
– Бог ты мой, да любого! Селеста и Анжелина считают, что он плохо лечил Теофилиуса, не уделял ему должного внимания, потому что если бы это было не так, старый болван был бы еще жив…
– Действительно был бы?
Брови Линдси взлетели вверх.
– Да бог его знает… Лично я в этом сомневаюсь. Что можно сделать при апоплексическом ударе? Не мог же доктор сидеть с ним круглыми сутками!
– Кто еще?
– Альфред Латтеруорт считает, что Флора в него влюблена, – что вполне возможно. Она достаточно часто бывает у него в доме и видится со Стивеном наедине, причем не в его обычные приемные часы. Она, возможно, полагает, что об этом никто не знает, но люди‑то все видят, никаких сомнений. Латтеруорт считает, что Стивен соблазняет ее, нацеливаясь на его деньги, которых у него и в самом деле очень много…
Выражение легкой задумчивости на его лице привело Питта к мысли о том, что самому ему идея о том, что Шоу мог убить свою жену, потому что та была препятствием на пути к подобному последующему браку, даже не приходила в голову. Лицо Линдси, такое морщинистое, что отражало любые его эмоции, сейчас выражало печаль с легким оттенком презрения, но не жестокость; да и страха на нем заметно не было.
– И, конечно, Лелли Клитридж всегда приходила в ужас от его высказываний, – продолжал Линдси с более широкой улыбкой. – Ее также поражала его жизненная сила и энергия. Этого у него раз в десять больше, чем у бедного старого Гектора – у того ничего подобного никогда не будет. Пруденс Хэтч его любит, но Шоу пугает ее – по каким причинам, я так и не понял. Джозайя его терпеть не может – по тысячам причин, свойственных его природе. И природе Стивена тоже. Куинтон Паскоу, который продает прекрасные и романтические книги, пишет на них критические обзоры и вполне искренне их ценит и любит, считает Стивена безответственным бунтарем, противником общепринятых традиций, норм и верований, потому что тот поддерживает Джона Далгетти и разделяет его авангардистские взгляды на литературу или, по крайней мере, выступает в поддержку его права эти взгляды высказывать – вне зависимости от того, что эти взгляды кого‑то оскорбляют.
– А они и впрямь кого‑то оскорбляют? – спросил Питт, сам пытаясь с любопытством понять их и в расчете, что эта информация может оказаться важной. Несомненно, никакие литературные взгляды и разногласия не могут стать достаточным поводом и мотивировкой для убийства, не так ли? Пусть там имеют место скверный характер, взрывной темперамент, нелюбовь, презрение, но только безумец станет убивать из‑за расхождений во вкусах.
– И очень сильно. – Линдси заметил скептицизм инспектора, и в его глазах появилось ироничное выражение. – Вам бы следовало получше понимать таких людей, как Паскоу и Далгетти. Идеалы, выражение собственных идей, искусство, творчество, человеческое общение – в этом вся их жизнь. – Он пожал плечами. – Но вы спрашиваете, у кого Стивен возбуждал чувство ненависти, хотя бы иногда, а не о том, я думаю, кто действительно поджег его дом с намерением его погубить, чтобы он сгорел в этом огне. Если бы я знал кого‑то, способного, по моему мнению, на нечто подобное, то давно его вам назвал бы, еще до того, как вы явились ко мне с расспросами.
Томас кивнул и сделал соответствующую гримасу, соглашаясь с ним, и был уже готов продолжить расспросы на эту тему, когда вновь появился лакей и сообщил о приходе мистера Далгетти, который спрашивает, не может ли мистер Линдси его принять. Тот бросил на Питта взгляд, в котором блеснул веселый огонек, и согласно кивнул.
Минуту спустя в кабинет вошел Джон Далгетти, видимо уверенный, что Линдси один. Он тут же начал говорить, и его голос звенел от неподдельного энтузиазма. Это был смуглый человек среднего сложения с высоким, почти вертикальным лбом, красивыми глазами и шапкой волос, уже начавших немного редеть. Одет он был довольно небрежно – черный галстук, ранее завязанный в нечто вроде бабочки, распущен; сейчас он представлял собой просто узел. Пиджак слишком длинный и свободный, это производило общее впечатление неряшливости, но все же отдавало некоторым щегольством.
– Просто великолепно! – Он взмахнул руками. – Именно то, что необходимо Хайгейту – даже всему Лондону! Стряхнуть некоторые из этих надоевших старых идей, заставить людей думать. Именно это имеет значение, понимаете – свобода от жестких, суровых, ортодоксальных и закостеневших норм и правил, что перекрывают путь изобретательности и новым открытиям. – Он нахмурился, чуть наклонившись вперед, весь захваченный вдохновением. – Человек есть существо, полное сил и интеллектуальной мощи, если только освободить его от оков страха. А так он ужасается при виде чего‑то нового, трясется при мысли совершить ошибку. Да что они значат, несколько ошибок? – Он высоко приподнял плечи. – Если в конце мы откроем что‑то новое, установим какую‑то новую истину… Трусы! – вот во что мы столь быстро превращаемся. В нацию интеллектуальных трусов – слишком робких, чтоб пуститься в авантюру, в непознанные глубины знания и мысли. – Он широко махнул одной рукой, задев одно из копий туземцев из племени ашанти, висевшее на стене. – Чем бы сегодня была наша империя, если бы все наши мореплаватели и исследователи неведомых земель слишком боялись нового, чтобы совершить кругосветное плавание или пуститься в неизведанные темные глубины Африки или Индии? – Он ткнул пальцем в пол. – Они остались бы сидеть здесь, в Англии, вот где! А мир, – тут он драматическим жестом взмахнул руками, – принадлежал бы французам, или испанцам, или бог знает кому еще. А что же теперь? Теперь мы оставляем все путешествия в умственные сферы немцам или кому‑то еще, потому что боимся сделать новые шаги в неизвестное. Вы виделись с Паскоу? Он буквально с пеной у рта проклинает вашу новую монографию о несправедливости и вредности нынешних законов о владении средствами производства. Конечно, это блестящая монография! Полная новых идей, новых концепций структуры общества и правильного распределения богатства. Я напишу на нее рецензию, такую обширную… Ох! – Тут он внезапно заметил Питта, и его лицо тут же отразило удивление, которое сразу же сменилось любопытством. – Прошу прощения, сэр, я не знал, что у мистера Линдси гости. Джон Далгетти. – Он чуть поклонился. – Торговец редкими книгами и литературный критик, а также, надеюсь, распространитель новых идей.
– Томас Питт, – ответил Питт. – Инспектор полиции и, надеюсь, открыватель правды или, по крайней мере, ощутимой ее части. Всего ведь мы, конечно, все равно никогда не узнаем, но иногда все же узнаем достаточно, чтобы помочь осуществлению правосудия.
– Боже мой! – Далгетти громко рассмеялся, но этот смех звучал достаточно нервозно, хотя и с доброй долей юмора. – Полицейский с такими неожиданными оборотами речи! Вы смеетесь надо мной, сэр?
– Вовсе нет, – искренне ответил Томас. – Выяснить всю правду о преступлении, его причинах и последствиях, увы, не в наших силах. Но мы способны, если будем прилежно трудиться и если нам повезет, выяснить, кто это преступление совершил и, по крайней мере, хоть часть причин, толкнувших его на это.
– Ох! Да! Конечно! Это ужасно! – Далгетти сдвинул брови и покачал головой. – Прекрасная женщина. Сам я не был близко с нею знаком, она всегда вроде как была очень занята своими делами, благотворительностью и прочим. Но у нее превосходная репутация! – Он посмотрел на Питта почти с вызовом. – Никогда ни от кого не слышал о ней плохого слова. Большая подруга моей жены, вечно они что‑то обсуждали… Такая трагическая утрата! Очень хотел бы вам помочь, но я ничего не знаю, абсолютно ничего.
Питт был склонен поверить ему, но все же задал несколько вопросов на случай, если среди эмоциональных высказываний и идей критика обнаружится какой‑нибудь фактик. Но не узнал ничего, а минут через пятнадцать после того, как Далгетти откланялся, все еще бормоча хвалебные эпитеты в адрес монографии, вернулся и сам Стивен Шоу, полный энергии. Он ворвался прямо как ураган, настежь распахивая по пути все двери и оставляя их открытыми. Но Питт заметил темные тени у него под глазами и напряженно сжатый рот.
– Добрый день, доктор Шоу, – спокойно сказал он. – Извините за новое вторжение, но у меня имеется много вопросов, которые я хотел бы вам задать.
– Да‑да, конечно. – Шоу рассеянно поправил висевшее на стене копье ашанти, потом подошел к книжному шкафу и получше поставил пару томов. – Но я уже рассказал вам все, что мог вспомнить.
– Кто‑то поджег ваш дом намеренно, доктор Шоу, – напомнил ему Питт.
Тот скривился и посмотрел на Пита.
– Я это знаю. Если бы у меня возникла малейшая идея, кто это, неужели вы думаете, что я бы вам это не сообщил?
– А как насчет ваших пациентов? Может быть, вы лечили кого‑то от болезни, которую он предпочел бы скрыть…
– Да что такое, бог ты мой! – Шоу уставился на него широко раскрытыми глазами. – Если это было что‑то заразное, я бы сообщил об этом, невзирая на чьи‑то желания! Если это сумасшествие, я должен был бы такого пациента изолировать!
– А если сифилис?
Шоу замер, не довершив движения, с руками, застывшими в воздухе.
– Touche, – тихо сказал он. – Болезнь и заразная, и в конце приводящая к безумию. И я, по всей вероятности, стал бы хранить молчание. И, уж конечно, никому бы об этом не рассказал. – Ироничная улыбка чуть скользнула по его лицу. – Но это не передается при рукопожатии или если отпить вина из одного бокала, да и сумасшествие ни для кого не секрет и не приводит к убийству.
– А у вас были подобные пациенты? – Томас слабо улыбнулся, но решил не позволить Шоу уклониться от ответа.
– Если и были, я не стану раскрывать теперь тайну такого пациента. – Шоу смотрел на него с выражением полной откровенности, но и с некоторым вызовом. – И также не стану обсуждать с вами никакие другие врачебные тайны, о которых мне может быть известно. Никакие.
– Тогда это займет у нас значительное время – выяснить, кто убил вашу жену, доктор Шоу. – Питт смотрел на него холодным взглядом. – Но я не прекращу своих попыток, что бы мне ни пришлось преодолеть, чтобы отыскать правду. Кроме того, что в этом и заключается моя работа, чем больше я узнаю о вашей жене, тем больше считаю, что она этого заслуживает.
Шоу побледнел, на шее напряглись мышцы, рот сжался в тонкую линию, словно его поразил приступ внутренней боли, но ничего на это не ответил.
Томас видел, что он заводится; ему было это крайне неприятно, но воздержаться от вопросов сейчас означало бы еще более осложнить себе работу в будущем.
– И если, как представляется вполне вероятным, вовсе не ваша жена была целью убийцы, – продолжил он, – но вы сами, тогда он – или она, – по всей вероятности, предпримет новую попытку. Полагаю, вы учитываете подобную возможность?
Лицо Шоу стало совершенно белым.
– Учитываю, мистер Питт, – тихо сказал он. – Но не могу нарушить кодекс врачебной этики даже при наличии подобной возможности, даже если это непременная вероятность. Если я предам своего пациента, это вовсе не обязательно спасет меня, да это и не подлежит обсуждению. На подобную сделку я не пойду. Что бы вам ни хотелось выяснить, вам придется выяснять это другими, своими средствами.
Томас не удивился. Именно этого он и ожидал от такого человека, и, несмотря на свое разочарование, он был бы хотя бы немного удивлен, если бы узнал от него больше.
Инспектор бросил взгляд на лицо Линдси, розовое в отблесках пламени камина, и отметил его выражение – глубокого, искреннего расположения и уважения и некоторого удовлетворения. Он также, несомненно, испытал бы чувство утраты, если бы Шоу пожелал заговорить.
– Тогда мне, видимо, и впрямь придется заниматься этим другими, своими методами, – сказал Питт, поднимаясь на ноги и выпрямляясь. – Доброго дня, мистер Линдси, спасибо за вашу откровенность. Доброго дня, доктор Шоу.
– Доброго дня, сэр, – ответил Линдси с необычной вежливостью. Шоу молча стоял возле книжного шкафа.
Вернувшийся лакей проводил Питта до выхода и выпустил его на осеннее солнце, неяркое, золотистое. По дорожке ветер гнал и трепал сухие листья. Инспектору потребовалось полчаса быстрой ходьбы, прежде чем он нашел свободный кеб, который отвез его обратно в город.

Глава 4

Шарлотта не слишком любила ездить в омнибусе, но нанять кеб, чтобы проехать весь путь от Блумсбери до дома матери на Кейтер‑стрит, было бы неоправданной расточительностью; даже если бы у нее оказались какие‑то лишние деньги, она вполне могла бы их потратить на что‑нибудь получше. В частности, Шарлотта уже имела в виду приобретение нового парадного платья, с которым могла бы носить шелковые букетики, что ей подарила Эмили. Нет, конечно, на стоимость проезда в кебе нельзя было бы купить даже один рукав такого платья, но это ведь только начало… А раз уж Эмили вернулась домой, то вскоре может представиться и возможность куда‑то выйти в таком платье.
А пока что Шарлотта влезла в омнибус, заплатила кондуктору за проезд и протиснулась мимо примечательно толстой женщины, тяжело, с присвистом дышавшей, напоминая кузнечные мехи; потом мимо коротышки‑мужчины, мрачно глядевшего куда‑то в пространство и погруженного в мысли, которые явно угрожали увезти его дальше нужной ему остановки, если, конечно, он не ехал до конца маршрута.
– Извините. – Шарлотта решительно уселась на сиденье, и оба они были вынуждены подвинуться: толстая женщина – со скрипом китового уса в своем корсете и шорохом тафты, мужчина – в полном молчании.
На своей остановке Шарлотта вышла из омнибуса и прошла по улице, овеваемая легким, но шумным ветром, – те двести ярдов, что отделяли ее от дома, где она родилась и выросла, где семь лет назад познакомилась с Томасом и скандализировала всех соседей, выйдя за него замуж. Ее мать, которая безуспешно старалась найти для нее подходящего мужа, едва Шарлотте исполнилось семнадцать, примирилась с этим браком с большей благосклонностью, нежели та могла себе представить. Может быть, это сопровождалось неким чувством облегчения? И хотя Кэролайн Эллисон была до мозга костей сторонницей традиций, хотя она в равной мере имела также и определенные амбициозные планы в отношении дочери, да к тому же очень чувствительно относилась ко мнениям старших, ничуть не меньше, чем все общество, к которому она принадлежала, но при этом она все же любила своих детей и в конечном итоге осознала, что их представление о счастье может выглядеть совершенно иначе, чем ее собственное понимание того, что приемлемо, а что нет.
Теперь же она даже снисходила до значительной терпимости и даже нежности в отношении Томаса Питта, даже при том, что по‑прежнему предпочитала не сообщать своим знакомым, чем он на самом деле занимается. А вот ее свекровь, бабушка Шарлотты, наоборот, не переставала считать это настоящей трагедией и не упускала случая сообщить об этом всем, кто подвернется под руку.
Шарлотта поднялась по ступеням и позвонила в колокольчик. И едва успела чуть отступить назад, когда дверь распахнулась и Мэддок, дворецкий, впустил ее внутрь.
– Добрый день, мисс Шарлотта. Как приятно вас видеть. Миссис Эллисон будет счастлива. Она в гостиной, и в данный момент у нее нет визитеров. Позвольте ваше пальто.
– Добрый день, Мэддок. Да, пожалуйста. Все здоровы?
– О да, вполне, благодарю вас, – автоматически ответствовал он.
От него и не ожидалось ответа; кому какое дело, что у кухарки приступ ревматизма в колене или что горничная простудилась и чихает, а судомойка и кухонная прислуга повредила щиколотку, поскользнувшись, когда тащила ведерко кокса для печки. Настоящую леди не волнуют подобные происшествия внизу. Мэддок так никогда и не понял до конца, что Шарлотта больше не «леди», уже не в том статусе, в каком родилась и выросла в этом доме.
Кэролайн сидела в знакомой с детства гостиной, лениво тыкая иглой в вышивку, но ее мысли были где‑то очень далеко, а бабушка раздраженно пялилась на нее, пытаясь придумать какое‑нибудь особенно ядовитое замечание. Когда сама она была девочкой, вышивку выполняли с особой тщательностью, а если какая‑то дама оказывалась столь несчастлива, что становилась вдовой, лишенной мужа, которого могла бы порадовать своим искусством, то эту скорбную участь следовало нести с достоинством и даже с благоговением и при этом выполнять свои обязанности с должным вниманием и прилежанием.
– Если ты будешь продолжать в том же духе, то исколешь себе пальцы и запачкаешь ткань кровью, – говорила она как раз в тот момент, когда дверь отворилась и дворецкий объявил о приезде Шарлотты. – И тогда это уже ни на что не будет пригодно.
– Оно и так мало на что пригодно, – ответила Кэролайн. И только потом поняла, что кто‑то пришел.
– Шарлотта! – Она уронила все вышивальные принадлежности – иголку, кусок льняной ткани, пяльцы, нитки – на пол и поднялась на ноги, радостно и облегченно улыбаясь. – Дорогая моя, как я рада тебя видеть! Ты очень хорошо выглядишь. Как дети?
– Отлично себя чувствуют, мама. – Шарлотта обняла мать. – А ты как? – Она повернулась к бабушке: – Бабушка? Как вы себя чувствуете? – Она отлично знала весь каталог жалоб, который будет ей сейчас зачитан, но было гораздо менее опасным спросить об этом, нежели не спросить.
– Я болею. Страдаю, – ответила старая леди, оглядывая Шарлотту с головы до ног своими острыми черными глазками. Потом недовольно засопела. Это была маленькая толстенькая женщина с крючковатым носом, который в юности считался аристократическим – по крайней мере, теми, кто относился к ней наиболее благожелательно. – Я хромаю. И глохну. Если бы ты посещала нас почаще, то знала бы это и так и не задавала подобных вопросов.
– Я знаю, бабушка, – ответила Шарлотта, решившая со всем соглашаться. – А спросила только потому, чтобы показать, что мне не все равно.
– И впрямь! – проворчала старуха. – Ну, садись и расскажи что‑нибудь интересное. Мне еще и скучно. Хотя мне было скучно с тех самых пор, как умер твой дедушка – да и некоторое время до этого. Твоя мать тоже скучает, хотя так и не научилась мириться с этим, как научилась я. Никаких навыков в этом деле. Вышивает плохо и невнимательно. Сама‑то я уже слишком плохо вижу, чтоб заниматься вышивкой, но когда могла, то вышивала прекрасно.
– Давайте выпьем чаю. – Кэролайн улыбнулась Шарлотте через голову свекрови.
Подобные разговоры вот уже двадцать лет были неотъемлемой частью ее жизни, и она воспринимала их с должным смирением. Вообще‑то ей редко бывало скучно; когда миновал первый период горя после того, как она овдовела, Кэролайн открыла для себя новые интересные занятия. Теперь она имела возможность свободно читать газеты – впервые за всю жизнь любые страницы по собственному выбору. Она стала немного разбираться в политике и в текущих делах, в социальных вопросах, о которых шли споры, и вступила в несколько обществ, в которых обсуждался самый широкий круг проблем. Сегодня ей приходилось трудновато, поскольку Кэролайн решила провести вечер дома, в компании старой леди, а до сего момента к ним не заехал ни один визитер.
– Да, давайте, – приняла предложение Шарлотта, усаживаясь в свое любимое кресло.
Ее мать позвонила горничной и приказала подать чай, сэндвичи, пирожные, свежие пшеничные лепешки и джем, а потом уселась слушать новости, которые могла привезти Шарлотта; еще ей хотелось рассказать той о философской группе, к которой она недавно присоединилась.
Принесли чай, разлили и раздали чашки, и горничная удалилась.
– Ты уже, несомненно, виделась с Эмили, – сделала заявление бабушка, и ее лицо выразило полное неодобрение. – В мое время вдовы не выходили замуж вторично, да еще и сразу же, едва их мужья оказывались в могиле. Неуместная спешка. Совершенно неуместная. И это даже не тот случай, когда она заняла более высокое положение в обществе. Глупая девчонка… Ладно, это я, по крайней мере, могу понять. Но Джек Рэдли! Кто они такие, эти Рэдли, я вас спрашиваю!
Шарлотта полностью проигнорировала эту вспышку. Она‑то была уверена, что Джеку Рэдли удалось бы тут же без усилий так польстить старой леди, что та немедленно расплавилась бы, как масло на горячей сковородке. Так что не имело вообще никакого смысла пытаться спорить с нею по этому поводу. И, конечно, она раскритиковала бы все, что Эмили привезла ей из Европы, но все равно была бы страшно довольна и стала бы всем это без конца демонстрировать.
Словно вспомнив о том, что Шарлотта отлично умеет держать себя в руках, старая леди развернулась в своем кресле и уставилась на нее поверх очков.
– А ты чем теперь занимаешься, мисс? Все еще вмешиваешься в делишки своего мужа? Вот что есть в этом мире совершенно и непростительно вульгарного, так это любопытство по поводу семейных трагедий посторонних людей. Я тебе в свое время не раз говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет. – Она снова неодобрительно засопела и поудобнее устроилась в кресле. – Тоже мне, детектив!
– Я не вмешиваюсь в нынешнее дело Томаса, бабушка. – Шарлотта принялась уже за пятый сэндвич с огурцом. Сэндвичи и впрямь был вкусные – тоненькие, как вафли, и хрустящие.
– Вот и хорошо, – с удовлетворением заметила старая леди. – Ты слишком много ешь. Это недостойно настоящей леди. Ты растеряла все манеры, которым тебя здесь учили. Это ты виновата, Кэролайн! Тебе никогда не следовало позволять, чтобы подобное случилось! Если бы это была моя дочь, я бы ни за что не разрешила ей выходить замуж за человека ниже ее по статусу!
Кэролайн уже давно перестала защищаться от подобных нападок, да ей и не хотелось ссориться, даже когда старуха ее на это провоцировала. На самом же деле это даже приносило ей некоторое удовлетворение – перехватить взгляд маленьких, как бусинки, глазок свекрови, нежно ей улыбнуться и видеть ее раздражение.
– К сожалению, я не обладала вашими способностями и не имела вашего опыта, – мягко сказала она. – Вот с Эмили мне удалось справиться, а с Шарлоттой – увы!
Старая леди временно отступила.
– Ха! – только и высказалась она – на большее ее не хватило.
Шарлотта спрятала улыбку и отпила еще чаю.
– Стало быть, ты перестала вмешиваться в чужие дела, не так ли? – возобновила старуха свои нападки. – Эмили будет ужасно разочарована!
Шарлотта отпила еще чаю.
– Опять эти воры и грабители, надо полагать, – продолжала бабушка. – Его еще не понизили, а?
Шарлотте поневоле пришлось вступить в разговор, несмотря на решение молчать.
– Нет. Он сейчас занимается делом о поджоге и убийстве. В Хайгейте был пожар, и в нем погибла весьма уважаемая женщина. Вообще‑то ее дедушка был епископ, – добавила она тоном, в котором звучало нечто неприятно напоминающее торжество.
Старая леди осторожно посмотрела на нее.
– Это какой же епископ? Что‑то мне не верится!
– Епископ Уорлингэм, – немедленно ответила Шарлотта.
– Епископ Уорлингэм! Огастес Уорлингэм, да? – Глаза старой леди загорелись неподдельным интересом; она наклонилась вперед и постучала по полу своей тростью. – Отвечай же, девочка! Огастес Уорлингэм?
– Кажется, да. – Шарлотта не помнила, чтобы Питт называл имя епископа. – Вряд ли их было двое.
– Не смей дерзить! – Но старая леди была слишком возбуждена, чтобы продолжать свои критические высказывания. – Я знавала его дочерей, Селесту и Анжелину. Значит, они по‑прежнему живут в Хайгейте… Да почему бы и нет? Очень приличный район. Надо бы съездить навестить их, выразить соболезнования по поводу этой утраты.
– Вам не следует этого делать. – Кэролайн была крайне удивлена. – Вы же про них никогда раньше не вспоминали – вы их уже много лет не навещали!
– А разве это причина, чтобы не заехать и не утешить их в горе и несчастье? – требовательным тоном осведомилась старая леди, негодующе подняв брови, словно ища признаки разумного в этом неблагоразумном доме. – Я поеду сегодня же. Еще совсем рано. Можете составить мне компанию, если желаете. – Она с трудом поднялась на ноги. – При условии, что вы ни при каких обстоятельствах не станете проявлять вульгарное любопытство. – И она с топотом проследовала мимо передвижного столика с чайными принадлежностями и вышла из гостиной, даже не удосужившись оглянуться и посмотреть, какую реакцию вызвало ее заявление.
Шарлотта бросила взгляд на мать, не уверенная, стоит ли сообщать ей о своем намерении. Мысль о том, чтобы познакомиться с людьми, столь близко знавшими Клеменси Шоу, была крайне привлекательной, хотя она была уверена, что человек, который поджег портьеры в доме Шоу и таким образом подстроил ее смерть, боялся именно ее деятельности по выявлению владельцев трущоб, на которых те наживались, и обнародованию их имен.
Кэролайн вздохнула, потом недоверчивое выражение на ее лице уступило место задумчивости, сменившейся, в свою очередь, робкой заинтересованностью.
– Ах! – она снова вдохнула и медленно выдохнула. – Ну, я, право, не знаю, можем ли мы позволить ей ехать одной… А ты как считаешь? Понятия не имею, что она там может сказать… – Она прикусила нижнюю губу, подавляя улыбку. – А любопытство – это так вульгарно…
– Просто ужасно, – согласно кивнула Шарлотта, вставая и прихватывая свой ридикюль, готовая к выходу.
Довольно долгий путь до Хайгейта они проделали почти в полном молчании. Только раз Шарлотта спросила у старой леди, давно ли она знакома с сестрами Уорлингэм и что они нынче себой представляют, но ответ был короткий и выдан таким резким тоном, который отбивал всякую охоту к дальнейшим расспросам.
– Они не были ни красивее, ни уродливее большинства остальных, – сообщила старая леди, словно вопрос был бессмысленный и глупый. – Ни разу не слыхала ни о каких скандалах, связанных с ними, – а это может означать, что они либо весьма добродетельны, либо просто им никогда не представилась возможность дурно себя вести. В конце концов, они же были дочерьми епископа!
– Я не спрашиваю про скандалы. – Шарлотту чуть не взбесил намек старухи. – Меня просто интересует, что это за люди.
– Люди, потерявшие близкого человека, – последовал ответ. – Именно поэтому я и еду к ним с визитом. Подозреваю, что ты увязалась со мной просто из любопытства, что есть проявление слабохарактерности самого отвратительного свойства. Надеюсь, ты не поставишь меня у них в неловкое положение?
Шарлотта даже задохнулась от такой откровенной и грубой бесцеремонности. Ей было прекрасно известно, что старая леди не посещала Уорлингэмов уже лет тридцать и совершенно точно не поехала бы к ним сейчас, если бы Клеменси не погибла столь ужасным образом. Но в этот момент ей не пришел в голову никакой колкий или язвительный ответ, так что остальную часть пути они проделали в молчании.
Дом Уорлингэмов располагался в Хайгейте, в Фитцрой‑парк; снаружи он выглядел весьма впечатляюще – солидный особняк с изысканно украшенными дверью и окнами, достаточно большой, чтобы вмещать весьма обширную семью и полный штат домашних слуг.
Внутри, когда их туда ввела горничная с фигуркой статуэтки, дом оказался еще более роскошным и пышно украшенным, хотя и несколько запущенным, особенно в некоторых углах. Шарлотта, следуя позади матери и бабушки, имела возможность неспешно и хорошенько рассмотреть все вокруг. Холл был необычно просторный, отделанный по стенам дубовыми панелями и увешанный портретами разных эпох, но без табличек внизу, поясняющих, кто на них изображен. У Шарлотты тут же мелькнуло подозрение, что это вовсе не предки Уорлингэмов, а просто украшения, предназначенные производить впечатление на посетителей. На почетном месте, где он лучше всего освещался, красовался самый большой портрет – пожилого джентльмена в весьма современной одежде. Его широкое лицо было розовым, серебряно‑седые волосы отступали далеко назад от возвышающегося лба и чуть вились возле ушей, создавая вокруг головы нечто вроде светящегося ореола. Глаза синие, под тяжелыми веками, подбородок широкий; но самой выдающейся чертой была благосклонная, самодовольная и чрезвычайно самоуверенная улыбка, кривившая его губы. Под этим портретом имелась табличка, вполне читаемая, даже при том, что Шарлотта довольно быстро прошла мимо него к двери в утреннюю гостиную. ЕПИСКОП ОГАСТЕС Т. УОРЛИНГЭМ.
Горничная вышла узнать, примут ли их, и бабушка с трудом наклонилась и села в одно из кресел, критическим взглядом обозревая все вокруг. Висевшие здесь картины представляли собой мрачные пейзажи и заключенные в рамки изречения вроде «Суета сует и всяческая суета», вышитые крестиком, а также «Цена доброй женщины превыше рубинов» в деревянной рамке и «Господь все видит» с вышитым на атласе гладью изображением глаза.
Кэролайн скорчила недовольную гримасу.
Шарлотта представляла себе сестер Уорлингэм как двух девиц, сидящих в воскресный вечер в молчании и аккуратно вышивающих подобные штучки, работая всеми пальцами и ненавидя все это и высчитывая, сколько еще времени осталось до чая, когда папочка прочтет им избранный отрывок из Священного Писания; они должным образом ответят ему все, что следует, а потом, после молитвы, их наконец отпустят спать.
Бабушка прочистила горло и с неудовольствием посмотрела на гигантский стеклянный шкаф, заполненный чучелами птиц. Салфеточки на подлокотниках и спинках кресел были из белого полотна с вышивкой коричневыми нитками и немного мятыми.
Горничная вернулась и объявила, что обе мисс Уорлингэм будут счастливы их принять, и они, соответственно, проследовали за нею обратно через холл в пещерообразную гостиную, украшенную пятью канделябрами. Только в двух из них горели свечи. Паркетный пол был застелен разнообразными восточными коврами самых разных цветов и рисунков, все чуть светлее в местах, где подверглись наибольшему износу от постоянного хождения – от двери к дивану и креслам, по отчетливо видимой дорожке к камину, словно кто‑то занимал там привычное место. Шарлотта со странной смесью злости и утраты припомнила, как ее отец любил зимой постоять возле камина, греясь сам и не обращая внимания на то, что закрывает его от остальных. Покойный епископ Уорлингэм, несомненно, проделывал то же самое, а его дочери не осмеливались поднять голос протеста, да и его жена тоже, пока была жива. Эта мысль принесла острое ностальгическое воспоминание о юности, о доме, о родителях и сестрах, молодых и неопытных, о чувстве безопасности возле домашнего очага. Тогда это воспринималось как должное. Она взглянула на мать, но та наблюдала за бабушкой, которая как раз подплывала к старшей из сестер Уорлингэм.
– Моя дорогая мисс Уорлингэм, мне так ужасно жаль было узнать о вашей утрате! Я решила заехать и лично выразить вам мои соболезнования, а не направлять их письмом. Вам, должно быть, ужасно больно!
Селеста Уорлингэм, женщина далеко за пятьдесят, с крупными чертами лица, темно‑карими глазами и лицом, которое в юности было скорее милым, нежели красивым, сейчас выглядела и сконфуженной, и сгорающей от любопытства. В застывших вокруг рта жестких морщинах и напряженно выпрямленной шее угадывались следы перенесенного горя, но держалась она великолепно, словно не собиралась поддаваться неподобающим горестным припадкам, по крайней мере, на публике, – а это для нее уже была публика. Очевидно, она не в силах была припомнить даже случайных встреч с кем‑то из явившихся к ней посетителей, но длинная жизнь в обществе, где всегда соблюдались хорошие манеры, помогла ей преодолеть первые затруднения.
– Вы так добры, миссис Эллисон! Конечно, мы с Анжелиной очень горюем, но, как добрые христианки, умеем переносить подобные утраты с должной твердостью. И верой.
– Естественно, – согласилась с нею бабушка чуть небрежным тоном. – Позвольте представить вам мою невестку, миссис Кэролайн Эллисон, и мою внучку, миссис Питт.
Все обменялись обычными любезностями, и бабушка уставилась на Селесту, но потом перевела взгляд на Анжелину, младшую сестру, более красивую, с более светлыми волосами и мягкими чертами лица, явно предпочитающую домашний уют и комфорт. Старая леди немного покачалась на месте, потом уперла свою трость в ковер и оперлась на нее.
– Пожалуйста, присядьте, миссис Эллисон, – немедленно предложила Анжелина. – Могу я предложить вам чего‑нибудь освежающего? Фруктовые напитки, например?
– Вы очень добры, – с живостью и готовностью приняла ее предложение бабушка, резко потянув Кэролайн за юбку, так что та была вынуждена сесть на пышный красный диван на шаг позади нее. – Вы, как всегда, очень заботливы, – добавила старая леди для полного счета.
Анжелина протянула руку за колокольчиком и позвонила. Колокольчик издал резкий высокий звук, и едва она успела поставить его обратно на стол, как появилась горничная. Хозяйка попросила принести фруктовые напитки, но потом передумала и потребовала чаю.
Бабушка поудобнее устроилась в кресле, откинулась назад, поставила трость между своими весьма пышными юбками и юбками Кэролайн и довольно запоздало сменила выражение лица с удовлетворенного на снова озабоченное.
– Полагаю, ваш дорогой брат помогает вам укрепить свой дух, и, конечно же, вы так же помогаете ему, – заявила она елейным голосом. – Он, должно быть, в большом расстройстве чувств. В такие моменты в семье все должны поддерживать друг друга.
– Именно так всегда говорил наш отец, епископ, – согласно покивала Анжелина, чуть наклоняясь вперед, так что ее черное платье собралось складками на пышной груди. – Он был такой замечательный человек! Семья – опора нации, вот как он всегда говорил. А добродетельная и послушная женщина – это само сердце семьи. И наша дорогая Клеменси, несомненно, была именно такой.
– Бедный Теофилиус ушел от нас, – сообщила Селеста с резкой ноткой в голосе. – Я удивляюсь, что вы этого не знаете. Об этом было сообщение в «Таймс».
Бабушка на секунду смутилась. Не было смысла утверждать, что она не читает помещенных в газетах некрологов; ей бы все равно никто не поверил. Рождения, смерти, браки и придворный календарь – вот что всегда должна была читать всякая дама из высшего общества. А большая часть всего остального – это пустые сенсации, вздорные или иным образом неподходящие.
– Я крайне сожалею, – пробормотала Кэролайн. – Когда это случилось?
– Два года назад, – отвечала Селеста, чуть передернувшись. – Это так неожиданно произошло, это был для нас такой шок!
Кэролайн посмотрела на бабушку.
– Это, видимо, случилось, когда вы сами болели, и мы не хотели вас огорчать. Полагаю, что к тому моменту, когда вы поправились, мы просто забыли, что не сообщили вам об этом.
Бабушке явно не очень хотелось принимать подобную помощь и потом чувствовать себя за это обязанной. Шарлотту же тронула эта попытка матери. Она‑то предоставила бы старой леди самой выпутываться из этого неловкого положения.
– Это первое объяснение, что приходит в голову, – заявила бабушка, глядя прямо на Селесту, словно бросая той вызов: дескать, не веришь, и не надо.
В глазах Селесты мелькнула какая‑то искорка – мрачного юмора и уважения.
– Несомненно, – сказала она.
– Это произошло и в самом деле очень неожиданно. – Анжелина словно вообще не заметила прошедшего обмена репликами. – Боюсь, мы были склонны винить бедного Стивена, то есть доктора Шоу. Он нам родственником приходится, вы знаете? Я и вправду так говорила, что он недостаточно хорошо лечил Теофилиуса. А теперь мне за себя стыдно, когда он, бедняжка, сам овдовел, да еще и при таких ужасных обстоятельствах!..
– Пожар. – Бабушка покачала головой. – И как такое могло случиться? Может, это небрежность кого‑то из слуг? Я всегда говорила, что слуги нынче совсем не такие, как раньше, – они неряшливы, дерзки и небрежны. Ужасно! Уж и не знаю, куда катится мир. Не думаю, что у них было это новое электрическое освещение, вы не знаете? Я этому совершенно не доверяю. Опасная штука. Вмешательство в силы природы.
– Ох, нет, конечно, нет, – быстро сказала Анжелина. – У них был газ, как и у нас. – Она искоса глянула на канделябр, после чего ее лицо приняло тоскливое и чуть смущенное выражение. – Хотя я видела на днях объявление, рекламирующее электрический корсет, и еще подумала, что это такое может быть. – Она с надеждой посмотрела на Шарлотту.
Шарлотта не имела об этом никакого понятия; ее мысли были заняты Теофилиусом и его неожиданной смертью.
– Извините меня, мисс Уорлингэм, я его не видела. Но звучит это весьма неприятно…
– Не говоря уж о том, что это может быть опасно, – резко бросила бабушка. Она не только неодобрительно относилась к электричеству; еще большее неодобрение у нее вызвало то, что ее перебили, прервали беседу, которую она считала своей собственной. – И вообще это абсурдно, – добавила она. – Нам было вполне достаточно столбика балдахина над кроватью, чтобы ухватиться, и горничной с сильными руками, чтоб хорошенько затянуть корсет; и у нас были такие талии, что мужчина мог бы обхватить их пальцами! Или, по крайней мере, представить себе такое. – Она развернулась лицом к Селесте и заявила с совершенно невинным выражением лица, ничуточки не покраснев: – Какое счастье, что ее муж тоже не погиб!.. Как это случилось?
Кэролайн закрыла глаза, и бабушка незаметно ткнула ее своей тростью, чтобы не позволить ей вмешаться. Шарлотта тяжко вздохнула.
Селеста даже отшатнулась.
– Он был на вызове, – ответила Анжелина с полной откровенностью. – Там преждевременные роды случились. Он же врач, вы понимаете, и во многих отношениях прекрасный человек, несмотря на… – Она резко остановилась, точно так же, как начала свою речь, и на щеках у нее немного выступила краска. – Ох, боже мой! Простите меня! Не следует говорить о людях плохо, так всегда утверждал наш дорогой отец. Такой прекрасный человек! – Она вздохнула и улыбнулась, глядя куда‑то вдаль затуманенным взглядом. – Это же такая честь – жить с ним в одном доме, служить ему, заботиться о нем, смотреть, чтобы у него всегда все было в порядке, как и должно быть у человека его положения.
Шарлотта посмотрела на пухлую, расплывшуюся фигуру, на милое и кроткое выражение лица, на эту испорченную копию старшей сестры – более мягкую и, безусловно, более уязвимую. У нее наверняка были в молодости поклонники. И, конечно же, она скорее приняла бы предложение одного из них, чем провести всю жизнь, обслуживая своего папочку, если бы ей это разрешили, если бы ей дали такой шанс. Но родители держали своих дочерей дома в качестве вечных служанок, неоплачиваемых, если не считать стола и крова, и, естественно, не имевших возможности подать заявление об уходе, поскольку у них не было собственных средств для существования; всегда послушных, верных дочернему долгу, даже любящих – хотя одновременно и ненавидящих, как только может ненавидеть любой узник, – пока не стало слишком поздно этих родителей покинуть, когда их смерть открыла наконец двери узилища. Верно, Анжелина Уорлингэм была одной из таких несчастных? Или, может быть, они обе?
– Ваш брат тоже был прекрасный человек. – Бабушку было невозможно остановить; ее глазки‑бусинки сияли, она выпрямилась. – Да‑да, тоже был прекрасный человек. Трагично, что он умер таким молодым. Что было причиной его смерти?
– Мама! – Кэролайн была ошеломлена. – Мне кажется, нам не… Ох! – Она вскрикнула, когда трость старой леди воткнулась ей в ногу, причинив острую боль.
– У тебя что, икота? – вкрадчиво осведомилась бабушка. – Выпей немного чаю. – Она повернулась к Селесте. – Вы говорили нам о смерти бедного Теофилиуса. Какая утрата!
– Причину мы не знаем, – ледяным тоном сообщила Селеста. – Как представляется, это мог быть какой‑то апоплексический удар, но до конца мы в этом не уверены.
– Это бедная Клеменси его обнаружила, – добавила Анжелина. – Вот еще одно, за что я считаю Стивена ответственным. Иной раз он придерживается немного слишком свободных идей. И ожидает от людей слишком многого.
– Все мужчины ожидают от других слишком многого, – заявила бабушка непререкаемым и нравоучительным тоном.
Анжелина вся вспыхнула и опустила глаза в пол; даже Селесте явно было не по себе.
На этот раз Кэролайн, забыв про учтивость и вежливость, заговорила:
– Это была не самая удачная фраза, – извиняющимся тоном сказала она. – Я уверена, вы имели в виду, что это было неправильно, несправедливо – ожидать, что Клеменси сумеет справиться с таким ударом, когда она обнаружила своего отца мертвым, особенно при том, что его смерть была совершенно неожиданной.
– О да! Конечно! – Анжелина уже взяла себя в руки и облегченно вздохнула. – Он несколько дней болел, но мы не считали это чем‑то серьезным. Стивен почти не обращал на это внимания. Конечно, – тут она опустила взгляд и понизила голос почти до конфиденциального шепота, – они не были так уж близки, несмотря на то что это были тесть и зять. Теофилиус не одобрял кое‑какие идеи Шоу.
– Мы все их не одобряем, – резко бросила Селеста. – Но это все были идеи социальные и теологические, они не имели отношения к проблемам медицины. А он очень компетентный врач. Все так говорят.
– У него и вправду много пациентов, – живо добавила Анжелина, ощупывая своими толстенькими пальчиками бусинки на груди. – Молодая мисс Латтеруорт не хочет иметь дело ни с кем другим.
– Флора Латтеруорт ведет себя не самым лучшим образом, – мрачно сообщила Селеста. – Консультируется с ним по любому поводу, будь то приступ или припадок, но у меня есть собственное мнение на этот счет: она была бы в гораздо меньшей степени подвержена всем этим болезням, если бы у Стивена была бородавка на носу или один глаз косил.
– Никто не может понять, что с нею, – прошептала Анжелина. – Внешне она здорова, как лошадь, как мне кажется. Конечно, они nouveau riche, – добавила она, объясняя ситуацию Кэролайн и Шарлотте. – Рабочий класс, в сущности, хотя и при деньгах. Альфред Латтеруорт сделал себе состояние на хлопковых фабриках в Ланкашире, а сюда переехал, только когда их продал. Пытается вести себя как джентльмен, но все, конечно, знают…
Шарлотту ни с того ни с сего все это начало сильно раздражать; но, в конце концов, это же был тот самый мир, в котором она выросла, и какое‑то время назад вполне могла думать точно так же.
– Знают что? – осведомилась она немного резковато.
– Ну, как же! Знают, что он сделал деньги на торговле, – удивленно ответила Анжелина. – Это же совершенно очевидно, моя дорогая! Он воспитал свою дочь, чтобы она разговаривала как настоящая леди, но ведь речь – это еще не все, не так ли?
– Конечно, нет, – сухо ответила Шарлотта. – Многие разговаривающие как истинные леди на самом деле могут быть кем угодно, только не леди.
Анжелина не поняла намека и с удовлетворенным видом отодвинулась назад в своем кресле, расправляя юбки.
– Может быть, еще чаю? – предложила она, поднимая серебряный заварочный чайничек с изукрашенным носиком в форме лебединой шеи.
Но тут их беседу прервало возвращение горничной, которая доложила о приходе викария и миссис Клитридж.
Селеста бросила взгляд на бабушку и поняла, что та не имеет ни малейшего намерения уходить.
– Пожалуйста, пригласите их сюда, – приказала она служанке, чуть приподняв одну густую бровь. Старая леди не посмотрела в сторону Анжелины: чувство юмора явно не было свойственно им обеим, к тому же их взгляды слишком различались, и они по‑разному воспринимали происходящее. – И принесите еще чаю.
Гектор Клитридж был солиден и вкрадчив, у него было лицо того типа, которое в молодости, видимо, смотрелось красивым, но теперь выглядело усталым, испещренным следами забот, беспокойств и вечной нервозности, которые оставили морщины на щеках и лишили его способности смотреть легко и прямо. Он торопливо вошел в комнату, явно стремясь поскорее принести свои соболезнования, и тут же резко остановился, обнаружив в гостиной еще трех женщин, с которыми не был знаком.
Его жена, напротив, чувствовала себя как дома. Такое впечатление, что даже в свои лучшие годы она, вероятно, не могла похвастаться особой красотой и очарованием, разве что свежестью лица и прекрасными волосами. Но у нее была абсолютно прямая спина, она вполне могла шествовать с целой кипой книг на голове, не уронив ни единой, взгляд был спокойный, манеры сдержанные. Голос у нее был необычно низкий и приятный.
– Моя дорогая Селеста… и Анжелина! Я помню, мы уже выражали вам свои соболезнования и предлагали свои услуги, но викарий полагает, что мы должны еще раз посетить вас, просто чтобы уверить, что говорили это совершенно искренне. Люди так часто говорят подобное – просто по привычке, по обычаю, но никто не принимает это всерьез – именно по такой причине. Некоторые избегают посещать тех, кто понес подобную утрату, а это едва ли по‑христиански.
– Да‑да, вот именно, – подхватил ее муж, и его лицо выразило огромное облегчение. – Если есть что‑то, что мы могли бы для вас сделать… – Он переводил взгляд с одной сестры на другую, ожидая их реакции.
Селеста представила их уже сидевшим в гостиной, и все обменялись приветствиями.
– Как это мило с вашей стороны, – сказал викарий, улыбаясь бабушке. Его пальцы теребили плохо повязанный галстук, приводя его в еще более дурное состояние. – Несомненно, это свидетельствует об истинно дружеских чувствах, когда к тебе приходят в час горя. Вы давно знакомы с сестрами Уорлингэм? Я что‑то не помню, чтобы видел вас у них раньше.
– Сорок лет, – быстро ответила бабушка.
– Ох, не может быть, как это прекрасно! Вы, должно быть, чрезвычайно сильно любите друг друга!
– И прошло уже тридцать из этих сорока, как мы видели вас в последний раз. – Селеста наконец потеряла терпение. По ее лицу было видно, что бабушка ее лишь слегка забавляет, но льстивые слова викария и его бесконечное размахивание руками окончательно вывели ее из себя. – Было так любезно с вашей стороны заехать к нам в момент, когда мы так переживаем эту трагическую утрату.
Шарлотта отлично слышала сарказм в ее тоне, а по ее властному и умному лицу было видно, что никакие из приведенных мотиваций и объяснений не могли ее провести.
Бабушка раздраженно и негодующе засопела.
– Я же сказала вам, что не читала про смерть бедного Теофилиуса. Если бы я знала, то, безусловно, приехала бы тотчас же. Это самое малое, что следует делать в подобных случаях.
– И когда умер папа, несомненно, тоже, – сказала Селеста с очень слабой улыбкой. – Разве что вы и про это не читали?
– Ох, Селеста! Это просто глупо и нелепо! – У Анжелины широко раскрылись глаза. – Все знали о смерти папы. В конце концов, он же был епископ, весьма заслуженный и известный человек! Его абсолютно все уважали!
Кэролайн попыталась прийти на помощь бабушке.
– Мне кажется, что когда человек уходит от нас, прожив долгую жизнь, то это совсем не такая беда, как когда умирает молодой, – мягко предположила она.
Бабушка резко повернулась и злобно уставилась на нее, и Кэролайн чуть покраснела, более из недовольства собой, нежели от раскаяния за свои слова.
Викарий переступил с ноги на ногу, открыл рот, намереваясь что‑то сказать, но тут же понял, что это семейная сцена, и быстренько ретировался.
Тут наконец заговорила Шарлотта:
– Я приехала выразить вам свои соболезнования, потому что слышала о замечательной деятельности миссис Шоу, которая старалась улучшить жилищные условия бедных, – произнесла она в полном молчании. – У меня есть несколько друзей, которые весьма высоко ценили и уважали ее. Они полагают, что это огромная потеря для всего общества. Это была прекрасная женщина.
Наступила полная тишина. Викарий нервно прочистил горло. Анжелина чуть слышно охнула, потом поднесла ко рту платочек и прикрыла его. Бабушка развернулась в своем кресле с треском и шорохом тафты и уставилась теперь на Шарлотту.
– Прошу прощения? – хрипло произнесла Селеста.
Тут только Шарлотта поняла – с приливом крови к щекам, – что, по всей видимости, ни семье, ни викарию о деятельности Клеменси ничего не было известно. Но отступать уже было невозможно: путей отступления она себе не оставила. Делать было нечего, лишь понадеяться на лучшее.
– Я сказала, что это была прекрасная женщина, – повторила она с довольно напряженной, деланой улыбкой. – Все восхищались ее работой по улучшению жилищных условий бедняков.
– Боюсь, у вас неверные сведения, миссис… э‑э‑э, Питт, – ответила Селеста, как только восстановила самообладание. – Клеменси никогда не занималась подобными делами. Она выполняла свои обычные обязанности, как и положено истинной христианке. Она занималась раздачей у нас в округе бесплатного супа и прочего всем, кто в этом нуждался, но мы все этим занимаемся. И больше всех Анжелина. Она вечно занята чем‑то в этом роде. Да и я сама работаю в нескольких комитетах, что помогают молодым женщинам, оказавшимся… в сложных обстоятельствах и потерявшим положение в обществе. Вы, мне кажется, спутали бедную Клеменси с кем‑то другим – не имею понятия, с кем именно.
– И я тоже, – добавила Анжелина.
– Это представляется весьма добродетельным делом, – осторожно влезла в разговор миссис Клитридж. – И весьма смелым предприятием.
– Но совершенно неподходящим, моя дорогая. – Викарий покачал головой. – Я уверен, наша дорогая Клеменси ничем подобным не занималась.
– Я тоже уверена в этом. – И Селеста закрыла тему, бросив на Шарлотту ледяной взгляд. Ее густые и тяжелые брови при этом чуть‑чуть приподнялись. – Тем не менее это было очень любезно с вашей стороны – заехать к нам. Я уверена, что ваша ошибка проистекает от совершенно искреннего порыва.
– Совершенно верно, – уверила ее Шарлотта. – Мне об этом сообщили дочь герцога и член парламента.
Селеста была ошеломлена.
– В самом деле? У вас такие высокородные знакомые?..
– Да, благодарю вас. – Шарлотта чуть наклонила голову, словно принимая комплимент.
– Видимо, есть какая‑то другая леди, носящая то же имя, – успокаивающим тоном предположил викарий. – Маловероятно, конечно, но какое еще можно найти объяснение?
– Вы, вероятно, правы, мой дорогой. – Его жена коснулась его рукава в знак одобрения. – Теперь это представляется очевидным. Именно так, конечно же, все и было.
– Мне это кажется совершенно неважным, – заявила бабушка, восстанавливая свою ведущую роль в разговоре. – Я знакома с вами с самой юности. Я хотела бы присутствовать на похоронах, в знак уважения, и была бы крайне признательна, если бы вы информировали меня, когда они состоятся.
– Ох, несомненно, – сказал викарий, прежде чем любая из сестер Уорлингэм имела возможность ответить. – Очень любезно с вашей стороны. Да, служба будет в церкви Святой Анны в следующий четверг, в два часа пополудни.
– Весьма признательна. – Бабушка внезапно стала очень вежливой.
Тут снова отворилась дверь, и горничная доложила о приходе мистера и миссис Хэтч. Немедленно за ней в гостиную вошла женщина примерно того же роста, что и Анжелина, и очень похожая на нее чертами лица. Нос, правда, был чуточку более длинный, а глаза не утратили былой цвет, равно как и волосы, и она была явно на поколение моложе, но тем не менее в их манере держаться было много общего, и она тоже была во всем черном в знак траура.
Ее муж, следовавший на шаг позади нее, был среднего роста и чрезвычайно важного вида. Он здорово напомнил Шарлотте фотографии мистера Гладстона, великого либерального премьер‑министра, только в его более ранние годы. В его взгляде была точно такая же целеустремленность, такая же незыблемая и непререкаемая уверенность в правоте своих взглядов. Правда, его бакенбарды были не столь пушисты, а нос не отличался такими же грандиозными пропорциями, но все равно их похожесть сразу бросалась в глаза.
– Моя дорогая Пруденс! – приветствовала Селеста миссис Хэтч, раскрывая объятия.
– Тетушка Селеста! – Пруденс подошла к ней, и они поцеловались, чуть касаясь друг друга губами, после чего она проследовала к своей тетушке Анжелине и тоже получила поцелуй, но более существенный, да и в объятиях та держала ее чуть дольше.
Джозайя Хэтч вел себя более официально, но его соболезнования были ничуть не менее искренними. Он вообще был совершенно явно очень огорчен и печален; лицо его было бледно, губы плотно сжаты, так что вокруг рта залегли жесткие складки. По всей видимости, он испытывал глубокое чувство горя и утраты, но старался держать себя в руках, и не без успеха.
– Положение дел поистине ужасное, – заявил он решительно, ни на кого конкретно не глядя. – Моральное разложение буквально повсюду, сплошное падение нравов. Молодое поколение в затруднениях, в замешательстве, не понимая, кем и чем теперь восхищаться, с кого брать пример, женщины совершенно беззащитны… – Его голос дрожал от душевных страданий. – Поглядите только на эти гнусные дела в Уайтчепеле! Дикость! Скотство! Знак приближающегося хаоса, поднимающейся анархии. Королева же заперлась в Осборне, оставив всех нас на произвол судьбы; принц Уэльский проматывает время и деньги в азартных играх и безнравственных занятиях, а герцог Кларенс – и того хуже… – Хэтч по‑прежнему не смотрел ни на кого конкретно, полностью погруженный в свои внутренние переживания; он стоял совершенно неподвижно, но в этой позе ощущалась огромная сила, чувствовалась затаенная властность. – Пропагандируются и распространяются самые гнусные и абсурдные идеи, трагедии следуют одна за другой. Все идет прахом и соскальзывает в пропасть с тех пор, как скончался наш дорогой епископ. Какая это была ужасная потеря! – Его лицо на мгновение исказила гримаса истинного страдания, словно он увидел перед собой конец золотого века и понял, что все, что за этим последует, будет сплошной мрак и одиночество. Хэтч судорожно сцепил огромные, мощные ладони перед грудью. – И никто, даже те, кто хоть в малой степени обладает достойными моральными качествами, не восстанет, не понесет свет Божий всем остальным.
– Теофилиус… – осторожно начала Анжелина, но тут же замолкла. Его презрительный взгляд заморозил уже готовые было вырваться у нее слова.
– Он был добрый человек, – заметила Пруденс.
– Конечно, – согласно кивнул ее муж. – Но не чета своему отцу, далеко не чета. По сравнению с епископом он был просто пигмей. – На его лице появилось странное выражение – странная смесь печали и презрения, – но оно тут же сменилось энтузиазмом, рвением, да таким ярко выраженным, что обрело даже какую‑то дикую прелесть, как у пророка или ясновидящего. – Епископ был святой! Он обладал мудростью, не сравнимой с тем, что имеет каждый из нас. Он понимал суть и ход вещей, знал, как все должно быть, он имел способность проникать в замысел Божий, знал, как мы должны жить, чтобы оставаться благочестивыми и верными слову Божьему. – Он чуть улыбнулся. – Как часто я слышал, как он помогал советом мужчинам и женщинам! И всегда его совет был мудр и всегда способствовал и духовному, и моральному подъему человека!
Анжелина тихонько вздохнула и потянулась за своим носовым платком – лоскутом батиста с кружевами.
– Человек должен быть честен и прям, – продолжал мистер Хэтч. – Быть абсолютно искренним в своих делах, возглавлять свою семью, учить свою жену и детей слову Божьему. Женщина должна быть послушна и добродетельна, прилежна и усердна в своих трудах и за это будет вознаграждена в раю.
Шарлотта неловко подвинулась в своем кресле. Сила его очень эмоциональных высказываний была такой огромной, что от нее нельзя было просто так отмахнуться, но вот идеи, которые он излагал, вызывали у нее желание с ним спорить.
– Люби детей своих и поучай их своим примером, – продолжал Хэтч, не видя ни ее, ни кого‑либо еще. – Будь добродетельна и целомудренна и, что превыше всего, будь верна долгу и предана своей семье; в этом и заключается твое счастье и счастье всего мира.
– Аминь, – произнесла Анжелина со сладкой улыбкой, подняв глаза, словно видела отца где‑то высоко в небесах над собой. – Спасибо, Джозайя, вы вновь напомнили мне о цели и смысле жизни. Не знаю, что бы мы делали без вас. Я не хочу плохо говорить о Теофилиусе, но я не раз думала, что вы – истинный духовный наследник нашего папы.
По ее щекам разлился румянец, и на секунду даже возникло ощущение, что она вот‑вот заплачет.
– Спасибо, моя дорогая Анжелина. Никто из еще живущих не может рассчитывать на более изысканный комплимент. И, клянусь вам, я не буду жалеть усилий, чтобы стать достойным его.
Она радостно улыбнулась ему и вся расплылась в улыбке.
– А как витраж? – тихо спросила Селеста. Выражение ее лица сейчас немного смягчилось, а в глазах даже появился довольный блеск. – Как обстоят дела с ним?
– Очень хорошо, – ответил Хэтч, резко вдохнув воздуху и помотав головой. – Правда, и в самом деле очень хорошо. Весьма радостно и приятно видеть, как все в Хайгейте и даже за его пределами желают увековечить его память и жертвуют кто сколько может. Я думаю, они воистину осознают, что нынче настали мрачные времена, полные сомнений и вводящих в заблуждение философий, которые утверждают, что ведут к истинной и полной свободе. И если мы не покажем всем, очень твердо и очень четко, где лежит путь праведный, Божий путь, тогда многие души погибнут и потянут за собой других, невинных.
– Вы так правы, Джозайя, – успела вставить Селеста.
– Да, действительно, – кивнула Анжелина. – И в самом деле, очень правы.
– А витраж будет оказывать на людей огромное воздействие. – Джозайя не собирался позволять перебивать себя, пока не высказал полностью все мысли, что у него накопились, даже выражениям полного согласия. – Люди будут смотреть на него и вспоминать, каким великим человеком был епископ Уорлингэм, и следовать его учениям. Это будет одним из главных достижений моей жизни, если мне позволено будет так выразиться, если я смогу увековечить его имя и память о нем и о достойных трудах, что он совершил за время своего земного существования.
– Мы все в огромном долгу перед вами, – с чувством произнесла Анжелина. – И папины труды и идеи не будут забыты, пока вы живы.
– И в самом деле, мы вам весьма благодарны, – подхватила Селеста. – Уверена, что Теофилиус выразил бы те же чувства, будь он сегодня жив.
– Такая потеря, – неловко пробормотал Клитридж, и у него на щеках выступили пятна румянца.
Его жена положила ему руку на плечо и сжала его на удивление сильно: Шарлотте было видно, как побелели у нее костяшки пальцев.
По лицу Джозайи Хэтча скользнуло выражение страдания, углы губ стянулись и опустились, и он несколько раз моргнул. Казалось, в нем борются чувства зависти и неодобрения.
– Э‑э‑э, я… я вообще‑то ожидал, что Теофилиус сам выступит инициатором такого начинания, – заявил он с широко открытыми глазами. – У меня иной раз возникает соблазн думать – и я никак не могу от этой мысли избавиться, – что Теофилиус не мог в полной мере оценить, каким выдающимся человеком был его отец. Возможно, он был к нему слишком близок, чтобы понять, насколько выше он был всех других в своих мыслях и идеях, насколько глубока была его проницательность.
Казалось, никто уже ничего не мог к этому добавить, так что на несколько минут в комнате воцарилось неловкое молчание.
– Гм! – Это викарий прочистил горло. – Мне кажется, если вы меня извините, нам пора ехать. Мы должны нанести визит миссис Харди. При подобных печальных обстоятельствах человеку трудно найти подходящие слова, которые могли бы принести утешение. Всего доброго, леди. – Он поклонился всем вообще и никому конкретно. – Доброго вам дня, Джозайя. Идемте, Юлейлия.
Взяв жену за руку, он довольно поспешно вышел в холл, и они услышали, как открылась, а потом закрылась входная дверь.
– Такой добрый человек, такой добрый! – сказала Анжелина таким голосом, словно читала заклинание. – И дорогая Лелли тоже, конечно. И какая в нем сила! Это и нам придает сил!
Шарлотте пришло в голову, что без помощи жены викарий легко впал бы в полную невразумительность, но она воздержалась от того, чтобы произнести это вслух.
– Гектор произносит очень хорошие проповеди, – с легким удивлением сообщила Селеста. – Он очень начитан, знаете ли. Это не слишком заметно в разговоре с ним, но, возможно, так даже лучше. Не следует подавлять людей более значительными и сложными познаниями, нежели они в состоянии усвоить. Это не приносит ни утешения, ни должных указаний.
– Как это верно! Как это правильно! – согласно закивала Пруденс. – По правде говоря, должна признаться, что иной раз вообще не понимаю, о чем он говорит. Но Джозайя уверяет меня, что все это весьма разумно и верно, не так ли, дорогой?
– Именно так, – решительно подтвердил тот, чуть кивнув, но в его голосе не было никакой теплоты. – Он всегда в курсе всего нового, что говорят ведущие доктора теологии, и часто цитирует их работы. И всегда цитирует правильно. Я имел смелость проверить. – Он бросил быстрый взгляд на дам. – У меня обширная библиотека, знаете ли. И я взял за правило выписывать такие периодические издания, которые обогащают и просвещают ум, расширяют кругозор.
– Весьма похвально. – Бабушка была раздражена столь долгим вынужденным молчанием. – Как я понимаю, Теофилиус унаследовал библиотеку епископа?
– Нет, не унаследовал, – тотчас же поправила ее Селеста. – Это я ее унаследовала.
– Селеста всегда писала для папы все проповеди и тезисы выступлений, – пояснила Анжелина. – И, конечно же, Теофилиуса эти книги не интересовали, – продолжала она, нервно поглядывая на Пруденс. – Он предпочитал живопись. У него было много прекрасных картин, по большей части пейзажи, знаете ли. Коровки, вода, деревья и всякое прочее. Очень приятные, успокаивающие.
– Очаровательно, – сказала Кэролайн, просто чтобы внести свою лепту в беседу. – Это масло или акварели?
– Акварели, мне кажется. У него был прекрасный вкус, как мне говорили. Его коллекция стоит очень дорого.
Шарлотте было интересно узнать, кто унаследовал эту коллекцию, Клеменси или Пруденс, но ее семейство уже успело наделать достаточно бестактностей. К тому же она не верила, что убийство Клеменси, о котором все здесь старательно избегали упоминать – из деликатности, несомненно, – было связано с деньгами. Гораздо более вероятно, что причиной его послужили опасные и радикальные реформы, которых она с такой страстью добивалась, и, кроме всего прочего, с такими мерами предосторожности и секретности. Почему она ничего не говорила об этом своим теткам и сестре? Этой деятельностью, несомненно, следовало гордиться, особенно в свете исторических заслуг ее деда.
Размышления Шарлотты прервало новое появление горничной, объявившей о приходе доктора Стивена Шоу. И снова он возник сразу за ее спиной, так что она чуть не влепилась в него, когда повернулась, чтобы выйти. Он был невысок, не выше среднего роста, но в нем чувствовалась мощная жизненная сила, особенно в лице, которое доминировало надо всем остальным и словно бы принижало всех находящихся в этой комнате и состоящих из сплошных серых и коричневых тонов. Даже недавняя трагедия, безусловно оставившая след на этом лице – тени под глазами, более глубокие морщины по углам рта, – не лишила его этой внутренней энергии.
– Добрый день, тетя Селеста, тетя Анжелина. – У него был прекрасный голос, глубокий и звучный, четкая дикция, выдающая сильный характер, но без признаков эксцентричности. – Джозайя, Пруденс, здравствуйте. – Он легко поцеловал ее в щеку – скорее жест вежливости, чем что‑то еще, – но по лицу Хэтча при этом скользнула тень раздражения. В глазах Шоу мелькнуло едва заметное удивление, когда он повернулся и посмотрел на бабушку, Кэролайн и Шарлотту.
– Миссис Эллисон, – сказала Селеста, представляя бабушку. – Она дружила с нами, это было лет сорок назад. И приехала, чтобы выразить свои соболезнования.
– Неужели? – Тень улыбки на его губах теперь стала более заметной. – По поводу епископа, Теофилиуса или Клеменси?
– Стивен! Нельзя столь непочтительно говорить о подобных делах! – резко бросила Селеста. – Это совершенно недопустимо! Люди могут прийти к неверным выводам.
Не дожидаясь приглашения, доктор уселся в самое большое кресло.
– Дорогая моя тетушка, нет на белом свете ничего такого, что я мог бы сделать, чтобы уберечь людей от неверных выводов. – Он повернулся лицом к бабушке. – Весьма любезно с вашей стороны. Вам, должно быть, пришлось здорово потрудиться, чтобы угнаться за всеми событиями, случившимися за столь длительный срок, и наверстать упущенное.
Ни его намек, ни сарказм не ускользнули от бабушки, но она явно решила не показывать виду, что все отлично поняла, и принять их даже в качестве оправдания.
– Моя невестка, миссис Кэролайн Эллисон, – холодно сказала она. – И моя внучка, миссис Питт.
– Рад познакомиться. – Шоу вежливо поклонился Кэролайн. Потом, при взгляде на Шарлотту, на его лице мелькнуло выражение заинтересованности, словно он заметил в ней нечто необычное. – Рад с вами познакомиться, миссис Питт. Вы, несомненно, до сего времени не были знакомы с сестрами Уорлингэм, не так ли?
Хэтч открыл было рот, собираясь что‑то сказать, но Шарлотта успела раньше:
– Нет, не была. До сегодняшнего дня. Но, конечно же, была наслышана о епископе и всегда восхищалась им.
– Превосходный выбор слов, миссис Питт! Следует полагать, лично вы с ним знакомы не были?
– Конечно, не была! – раздраженно и резко высказался Хэтч. – Он же умер почти десять лет назад! К нашему несчастью.
– Ну, будем надеяться, что не к его несчастью. – Шоу улыбнулся Шарлотте и повернулся к зятю спиной.
– Да как вы смеете! – Хэтч был в ярости, на щеках выступили красные пятна. Он все еще стоял и гневным взглядом пялился на Шоу сверху вниз. – Нам всем уже надоело слушать ваши неуместные критические замечания! Вы, конечно, можете воображать, что эти ваши убогие упражнения в том, что вам угодно считать юмором, все извиняют и оправдывают, но это не так! Вы насмехаетесь буквально надо всем! Вы поощряете тех легкомысленных людей, кто издевается над понятиями, которые следует ценить превыше всего! То, что вы не способны оценить величие епископа Уорлингэма, больше свидетельствует о вашей ограниченности и примитивности вашего мышления, нежели умаляет величие этого человека!
– Мне кажется, ты чересчур резок, Джозайя, – успокаивающе заметила его жена. – Смею утверждать, Стивен не имел в виду ничего подобного.
– Нет, имел! – Хэтча невозможно было остановить. – Он всегда выступает с уничижительными высказываниями, которые считает забавными! – Он повысил голос и посмотрел на Селесту. – Даже не проявил никаких намерений пожертвовать на установку витража! Можете себе представить? И еще поддерживает этого испорченного человека, Линдси, в его революционных писаниях, которые подрывают самые устои приличного общества!
– Да нет, вовсе не подрывает, – сказал Шоу. – Он просто выдвигает некоторые идеи реформ, которые помогут распределять богатства более справедливо.
– Более справедливо, чем что?! – заорал Хэтч. – Чем наша нынешняя система? Это равносильно свержению правительства, даже революции, как я уже сказал!
– Ничего подобного. – Шоу был уже явно раздражен. Он развернулся в кресле, обернувшись лицом к Хэтчу. – Эти люди верят в постепенные изменения, через законодательные акты, в переход к системе коллективной, государственной собственности на средства производства при рабочем контроле над ними. Плюс полная занятость и изъятие незаслуженной прибыли, непроизводственного, рентного дохода…
– Я не понимаю, о чем вы говорите, Стивен, – заметила Анжелина, и ее лицо все сморщилось от усилий сконцентрировать внимание.
– И я не понимаю, – согласилась с нею Селеста. – Вы говорите о Джордже Бернарде Шоу и об этих ужасных Уэббах?
– Он говорит об анархии и полном изменении или даже потере всего, что у нас есть! – заявил Хэтч в сильном гневе.
Это было нечто гораздо большее, чем возобновление старой семейной ссоры. Тут были замешаны кардинальные вопросы морали. Повернувшись к Шоу и глядя ему в глаза, Шарлотта была уверена, что видит в них огонь уверенности в своих идеях, таящийся под внешним покровом кажущейся абсурдности. Чувство юмора его явно никогда не покидало, оно было заметно даже в чертах его лица, но это был всего лишь внешний покров страстного и уверенного в себе ума.
– Людям нынче все сходит с рук, – заявила бабушка, и это не принесло никакой пользы. – Во времена моей юности людей, подобных Бернарду Шоу и мистеру Уэббу, сразу посадили бы в тюрьму, прежде чем они успели начать пропагандировать эти свои идеи. Но вот сегодня их цитируют совершенно свободно. И, конечно, миссис Уэбб не признает никаких норм и правил.
– Успокойтесь, – резко бросила Кэролайн. – Вы делаете только хуже.
– Да хуже уже некуда! – огрызнулась старая леди жутким театральным шепотом, который был отлично слышен всем присутствующим.
– Ох, боже мой! – Анжелина нервно стиснула руки, переводя взгляд с одного родственника на другого.
Шарлотта попыталась хоть как‑то подправить создавшееся положение:
– Мистер Хэтч, а вам не кажется, что когда люди знакомятся с этими идеями, опубликованными в газетах и брошюрах, то они получают возможность сперва изучить и обдумать их, и если это действительно дурные и нелепые мысли, противоречащие здравому смыслу, тогда они видят всю их сущность и отвергают их с порога? В конце концов, даже лучше будет, если они сами осознают, за что им выступать, и поэтому будут считать эти идеи еще более отвратительными и пугающими, чем если мы будем их просто перечислять? Истина не может не выиграть при подобном сравнении.
Хэтч замер с открытым ртом, у него даже перехватило дыхание. Высказанное ею положение он не мог так просто отмести, но промолчать означало бы потерять все аргументы против Шоу.
Несколько секунд в гостиной царило молчание. За окном прогремела карета, едущая вверх, на Хайгейтский холм. Откуда‑то донесся обрывок какой‑то песни, но тут же заглох, по всей вероятности, какой‑то юной служанке сделали выговор за неуместную веселость.
– Вы еще очень молоды, миссис Питт, – наконец сказал Хэтч. – Боюсь, вы не в полной мере осознаете, насколько люди слабы, как легко жадность, невежество и зависть влекут их к ценностям, которые тем из нас, кто получил должное нравственное воспитание, представляются совершенно очевидно фальшивыми. К сожалению, все время растет число таких людей, – тут он бросил тяжелый взгляд на Шоу, – кто путает свободу с излишней вольностью и распущенностью и ведет себя совершенно безответственно. У нас тут рядом имеется именно такой человек по имени Джон Далгетти; он держит какой‑то магазин, продает книги и брошюры, которые возбуждают неокрепшие умы и направляют их на мысли о таких предметах и темах, с которыми они не в состоянии совладать, на философские идеи, способные разрушить общество и погубить личность.
– Джозайя не прочь учредить для нас цензора, который будет указывать, что можно читать, а что нельзя. – Шоу повернулся к Шарлотте, широко развел руки и поднял брови. – И тогда никто не будет выступать с новыми идеями или подвергать сомнению старые, возникшие еще когда Ной высадился на гору Арарат. Не будет никаких изобретателей, никаких исследований, ничего, что может бросить вызов уже существующему или возбудить умы, ничего, что могло бы расширить границы сознания. Никто не будет делать ничего нового, чего не делалось ранее. И тогда, несомненно, у нас не будет никакой империи.
– Какой ужас! – откровенно выразилась Шарлотта и тут же побледнела от собственной безрассудной смелости. Тетушке Веспасии подобное откровенное высказывание еще могло бы сойти с рук, но у нее самой был совсем не тот социальный статус, да и особой красотой Шарлотта не обладала. Но было уже поздно. – Я хотела сказать, что невозможно запретить людям знакомиться с радикальными идеями или говорить о них вслух…
Шоу засмеялся. Это был удивительно громкий и добродушный смех; даже в этом окружении черного крепа и печальных лиц он звучал очень радостно.
– Разве я могу с вами спорить? – Он с трудом подавил смех. Гостиная, казалось, вся сейчас светилась от его присутствия. – Вы сами – самый лучший аргумент в пользу и поддержку этой точки зрения. Очевидно, что даже личное присутствие Джозайи не может остановить вас, – вы все равно высказываете именно те мысли, что приходят вам на ум.
– Я прошу прощения, – сказала она, не совсем уверенная, стоит ли считать себя обиженной, сконфуженной или рассмеяться вместе с ним. Бабушка была возмущена, вероятно, тем, что Шарлотта вдруг оказалась в центре внимания; Кэролайн явно чувствовала себя оскорбленной, а Анжелина, Селеста и Пруденс просто онемели. Джозайя Хэтч боролся с заполнившими его противоречивыми чувствами, столь мощными, что не осмеливался высказать их вслух. – Я была чрезвычайно бестактна и невежлива, – добавила она. – Каково бы ни было мое мнение, меня никто не просил его выказывать, да и мне не стоило выражать его столь откровенно.
– Тебе вообще не следовало его выражать! – резко высказалась бабушка, сев совершенно прямо и испепеляя ее взглядом. – Я всегда говорила, что твой брак ни к чему хорошему не приведет – и, Господь свидетель, ты всегда была капризной и своенравной. А теперь ты вообще сущее несчастье, мне не следовало брать тебя сюда.
Шарлотте очень хотелось огрызнуться, сообщить, что ей самой не следовало сюда приезжать, но это было в данный момент совершенно неуместно, да и в любой момент тоже.
Шоу пришел на помощь Кэролайн:
– Я очень рад, что вы приехали, миссис Эллисон. Я ужасно устал от вежливых, но бессмысленных разговоров людей, которые желают высказать свое сочувствие, но лишь без конца повторяют одни и те же слова, копируя друг друга просто потому, что никто не может найти и высказать ничего более значимого, более глубокого. – Его лицо озарилось внутренним светом. – Словами это не выразишь, они не в силах закрыть брешь, разрыв между людьми, которые действительно горюют, и теми, кому это безразлично. Это большое утешение – поговорить с человеком и впрямь сочувствующим.
Шарлотта вдруг вспомнила горестное выражение на лице Сомерсета Карлайла, и он появился перед ее мысленным взором, так, словно сейчас находился здесь, в этой самой гостиной.
– Можно мне поговорить с вами наедине, доктор Шоу? – вдруг спросила она.
– Вон даже как! – пробормотала пораженная Пруденс.
– Ну… – Анжелина замахала руками, словно отмахиваясь от чего‑то.
– Шарлотта! – предостерегающим тоном сказала Кэролайн.
На губах Шоу появилась все та же веселая улыбка.
– Конечно. Мы удалимся в библиотеку. – Он посмотрел на Селесту и намеренно добавил, видя, как она скривилась от раздражения и неудовольствия: – И оставим дверь открытой.
Селеста уже готова была протестовать, но возражения так и не сорвались с ее уст, она остановила себя; объясняться в том, что она могла подумать или предположить, было бы еще хуже, чем молчание. Она лишь бросила на него взгляд, полный самого откровенного недовольства.
Доктор придержал перед Шарлоттой дверь и, когда она вышла, высоко подняв подбородок, проследовал за нею, потом обогнал и пошел впереди. Поскольку она не знала, куда идти, он показал ей дорогу в библиотеку, которая оказалась весьма впечатляющей и такой же помпезной, как и холл, со множеством шкафов, заполненных переплетенными в коричневую, темно‑красную и темно‑зеленую кожу томами с тисненными золотом названиями. Благочестивые цитаты и высказывания в рамках красного дерева висели в свободных от книг простенках, а над каминной полкой красовался огромный портрет какого‑то высокопоставленного священнослужителя. Сама полка была из резного мрамора, ее поддерживали колонны из кварца. Массивные, обитые кожей кресла занимали большую часть пространства пола, застеленного темно‑зеленым ковром, от чего в комнате невольно возникало чувство клаустрофобии. Единственный стол украшала огромная бронзовая статуя льва. Портьеры, подобно тем, что висели в гостиной, были отделаны тяжелой бахромой, подвязаны толстыми шнурами, также украшенными бахромой, и мощными складками падали на пол и волочились по нему.
– Не совсем то помещение, где можно было бы свободно себя чувствовать. – Шоу посмотрел ей прямо в глаза. Углы его губ чуть скривились в улыбке. – Производит впечатление?
– А таково было намерение? – Она улыбнулась в ответ.
– О, несомненно! Так вас это впечатлило?
– Впечатлило то, сколько денег у него, видимо, было. – Она говорила совершенно откровенно, даже не задумываясь об этом. Перед ней был человек, чья честность требовала от нее точно того же. – Все эти книги в кожаных переплетах. Это, должно быть, обошлось в сотни фунтов в каждом случае. Содержимым этой комнаты можно было бы оплатить жизнь среднего семейства по меньшей мере в течение двух лет – еда, газовое освещение, новое платье к каждому новому сезону, достаточно угля, чтобы жить в тепле, жареный бифштекс каждое воскресенье и гусь на Рождество. А еще и оплата услуг горничной.
– И в самом деле, могло бы, но наш добрый епископ смотрел на это дело с другой стороны. Книги – не только источник знания, но и его символ. – Он сделал легкое движение плечами, выражая отвращение, и прошел к камину, а потом обратно, поправив на ходу бронзовую статую.
– Он вам не слишком нравился, – заметила она с полуулыбкой.
И снова на его лице появилось и застыло выражение прямоты и неуступчивости. У какого‑нибудь другого человека оно могло бы показаться дерзким, даже нахальным, но у него это, видимо, составляло часть характера, и лишь самая высокомерная и придирчивая женщина могла бы так подумать.
– Я расходился с ним во мнениях почти по всем вопросам. – Шоу махнул рукой. – Нет, конечно, это не одно и то же. Я вовсе не был намерен уходить от вашего вопроса. Простите. Да, я его не любил. Некоторые понятия, которых придерживается мужчина, фундаментальны, и именно они определяют то, чем этот мужчина является.
– Или женщина, – добавила Шарлотта.
Его улыбка вспыхнула внезапно и осветила все лицо.
– Конечно. Я еще раз прошу прощения. Это весьма передовое суждение, что женщина вообще умеет мыслить; меня удивило, что вы об этом упомянули. У вас, вероятно, весьма необычные друзья. Вы не родственница полицейского Питта, который расследует обстоятельства пожара?
Шарлотта отметила, что он не сказал «смерть Клеменси», и мелькнувшее в его глазах выражение боли в ту секунду, когда он заколебался, тоже не осталось незамеченным. Он может как‑то скрывать свое горе, но этот мимолетный промельк, выдавший его чувства, представил его такой стороной, которая ей понравилась еще больше.
– Да. Это мой муж.
Это был единственный раз, когда Шарлотта призналась, что как‑то связана с этим делом. Все остальное время она пользовалась своей вроде как анонимностью, чтобы собрать какую‑то информацию. Кроме того, жен полицейских не принимают в высшем обществе, точно так же, как не принимают жен торговцев. Коммерция считается делом вульгарным, а торговля – вообще не предмет для обсуждения. По сути дела, сама необходимость зарабатывать деньги вообще не обсуждается в высоких сферах общества. Труд – дело чести, это полезно для спасения души и поддержания нравственных устоев; но чем больше у человека свободного времени, тем более высоким статусом он обладает.
Шоу с минуту стоял неподвижно, и сама неестественность для него подобного состояния говорила о боли, которую он испытывает.
– Видимо, вы приехали именно из‑за этого? Собрать о нас побольше сведений? И привезли с собой свою матушку и даже бабушку!
Единственным ответом ему могла быть только правда. Любые альтернативные варианты, как угодно приправленные честными взглядами, будут резать ему ухо и унизит их обоих.
– Думаю, это было именно любопытство, что привело сюда бабушку. Мама, мне кажется, приехала с нею, чтобы сделать этот визит менее… ужасным. – Она стояла, глядя на него через стол с этим вставшим на дыбы бронзовым львом. – Я же приехала, потому что узнала от леди Веспасии Камминг‑Гульд и мистера Сомерсета Карлайла, что миссис Шоу была замечательной женщиной, которая отдавала много времени и сил борьбе против власти хозяев трущоб, и что она стремилась изменить законы, чтобы заставить их стать более открытыми и доступными для проверок.
Они стояли едва ли в ярде друг от друга, и Шарлотта чувствовала, как он напряжен и внимателен.
– Мистер Карлайл сказал, что она необычайно упорно занималась этой проблемой, с полной самоотдачей, – продолжала она. – При этом не стремилась добиться общественного признания и взялась за это вовсе не с целью лишь найти себе какое‑то занятие, – просто ей было не все равно. Я считаю, что смерть такой женщины не должна пройти незамеченной и нераскрытой и что те, кто ее убил во имя защиты и сокрытия собственных гнусных доходов, должны быть выявлены. И, возможно, подобный скандал мог бы даже помочь решить проблему, которой она занималась. Но ваши тетушки утверждают, что она ничем подобным не занималась. Стало быть, я, вероятно, имела в виду совсем другую Клеменси Шоу.
– Нет, не так. – Теперь его голос звучал спокойно, и он наконец сдвинулся с места, чуть отвернувшись от нее к камину. – Она не считала необходимым сообщать кому‑то, чем занимается. У нее были на это причины.
– Но вы‑то знали?
– О да. Мне она доверяла. Мы были… – Шоу помолчал немного, тщательно подбирая нужное слово, – друзьями… с давних пор.
Шарлотта удивилась, что доктор выбрал именно этот термин. Неужели он хотел сказать, что они были не просто любовниками? Или, может быть, чем‑то менее значительным? Или и тем, и другим?
Шоу снова повернулся к ней и взглянул прямо ей в глаза, уже не стараясь скрыть ни свое горе и печаль, ни их причины. И она решила, что он хотел сказать именно «друзьями», и ничего более.
– Она была замечательная женщина. – Он повторил ее собственные слова. – Я ею всегда восхищался, я обожал ее. В ней таилась огромная внутренняя сила и мужество. Она умела многое видеть и понимать. И смотреть на это открытыми глазами, что могло бы сломать большинство других людей. – Он вздохнул и медленно выдохнул. – Теперь это какое‑то ужасно пустое место, там, где она раньше была. И вместе с нею ушли радость и доброта.
Шарлотте хотелось шагнуть вперед и прикоснуться к нему, обнять его, выразить ему свое сочувствие самым непосредственным образом. Но такой жест был бы слишком дерзким, слишком навязчиво‑интимным, особенно между мужчиной и женщиной, которые только что познакомились. Все, что она могла сейчас предпринять, это стоять на месте и повторять слова, которые мог бы произнести любой.
– Мне очень жаль, правда очень жаль.
Шоу широко развел руками и снова начал расхаживать взад‑вперед. Он не стал ее благодарить; подобные банальности можно было считать чем‑то само собой разумеющимся.
– Буду очень рад, если вам удастся что‑то разузнать. – Автоматическим движением он поправил тяжелую портьеру, расправив складку, потом повернулся лицом к ней. – Если я могу чем‑то помочь, скажите как – и я сделаю все, что в моих силах.
– Хорошо, скажу.
Улыбка на мгновение снова появилась у него на лице, добрая и теплая.
– Спасибо. А теперь давайте вернемся в гостиную. Джозайя и тетушки, несомненно, были страшно скандализированы. Или, может быть, вы хотели еще о чем‑то спросить?
– Нет, вовсе нет. Я просто хотела выяснить, не ошиблась ли я в своих предположениях, не существовало ли двух женщин с одинаковыми именами.
– Ну, тогда мы можем покинуть соблазнительный приют и покой библиотеки епископа. – Он огляделся вокруг с унылой улыбкой на губах. – И вернуться в гостиную, в достойное и приличное окружение. А вообще‑то, миссис Питт, нам следовало бы удалиться для этой беседы в оранжерею. У них тут великолепная оранжерея, там полно кованых железных подставок с пальмами и папоротниками, цветы в горшках. Это дало бы им еще больше поводов чувствовать себя шокированными.
Она с новым интересом посмотрела на него.
– Вам нравится их шокировать, не правда ли?
Выражение его лица являло собой смесь нетерпения и жалости.
– Я врач, миссис Питт. Я вижу очень много страданий. И меня бесит, когда человек из‑за ханжества и чьих‑то праздных и больных фантазий испытывает боль, которой можно было избежать. Эти бездельники не способны ни на что хорошее, умеют разве только недобро отзываться обо всем новом; они причиняют людям боль, которой вообще не должно быть. Да, я ненавижу идиотские претензии и притворство и отметаю их везде, где могу.
– А что вашим тетушкам известно о вашей реальной работе?
– Ничего, – признался Шоу, снова печально улыбаясь. – Они выросли здесь. Ни одна из них никогда не покидала этот дом, разве что выезжала куда‑то с официальным визитом или чтобы присутствовать на каком‑нибудь подходящем мероприятии или на заседании какого‑нибудь благотворительного комитета, члены которого никогда не видят, не замечают предмета своих забот и усилий. Старый епископ после смерти жены держал их здесь; Селесте полагалось писать для него письма, читать ему, выискивать ссылки и цитаты для его проповедей и лекций и составлять компанию, когда ему хотелось поговорить. Еще она играет на рояле – громко, когда не в духе, и довольно скверно, – но он в этом не разбирался. Ему нравилась сама идея слушать музыку, а воплощение этой идеи его ничуть не интересовало.
Даже уже стоя в дверях, он не мог скрыть свою мощную внутреннюю энергию, под ее воздействием он никак не мог устоять на одном месте.
– Анжелина должна была следить за домом и заботиться обо всех его потребностях, а еще она почитывала дешевые романтические книжонки, эти, что в коричневых бумажных переплетах, но только когда никто ее не видел. Экономки у них никогда не было. Епископ считал, что истинное призвание и место женщины – содержать дом для мужчины и превратить его в сущий рай, обитель мира и безопасности. – Он помахал руками, сильными и красивыми. – Дом, защищенный от всех зол и от грязи внешнего мира с его вульгарностью и жадностью. И Анжелина именно этим и занималась – всю свою жизнь. Полагаю, вряд ли следует ее винить за то, что она ничего другого не знает. Мне очень жаль, но ее невежество, ее иной раз откровенная глупость – все это не ее вина.
– У них, вероятно, были поклонники? – спросила Шарлотта, не подумав.
– Конечно. Но он быстренько с ними разделался, выпроводил всех и постарался, чтобы чувство долга у его дочерей возобладало надо всем остальным.
Перед Шарлоттой раскрылся целый мир разочарований и семейных неурядиц, подавленных и затоптанных страстей, навсегда погребенных под лавиной благочестивых слов и под неодолимым давлением невежества, страха и чувства вины, когда в конечном итоге надо всем возобладал долг. Чем бы ни занимались сестры Уорлингэм, чтобы занять ум и как‑то оправдать бесплодные годы своей жизни, их следовало пожалеть, а не винить в этом их самих.
– Не думаю, что следует особо винить и самого епископа, – сказала она с едва заметной улыбкой. – Хотя, полагаю, он был ничуть не хуже многих других. Это не единственные дочери, чья жизнь прошла именно так – при папе или при маме. Я лично знаю нескольких подобных.
– Я тоже, – согласно кивнул Шоу.
Возможно, этот разговор пошел бы и дальше, если бы в дверях гостиной по другую сторону холла не появились Кэролайн и бабушка и не увидели их.
– Ага, вот и хорошо, – тут же сказала Кэролайн. – Мы тоже готовы уезжать. Мы как раз попрощались с сестрами Уорлингэм. Мистер и миссис Хэтч уже уехали. – Она посмотрела на Шоу. – Мы хотели бы еще раз выразить вам, доктор Шоу, свои соболезнования и извиниться за свой приезд и вмешательство в ваши семейные дела. Вы были очень любезны. Идем, Шарлотта.
– Всего хорошего, доктор Шоу. – Шарлотта протянула ему руку, и он немедленно взял ее в свою и не отпускал, пока она не почувствовала сквозь перчатку тепло его ладони.
– Спасибо, что приехали, миссис Питт. С нетерпением жду новой встречи с вами. Доброго вам дня.
– Вероятно, мне следовало бы… – Она посмотрела в сторону двери в гостиную.
– Вздор, – резко бросила бабушка. – Мы уже сказали все, что было нужно. Пора уезжать. – И она вышла через парадную дверь, открытую для нее лакеем; горничная, по всей вероятности, была занята на кухне.
– Ну? – требовательным тоном осведомилась бабушка, когда они сели в карету.
– Прошу прощения? – Шарлотта притворилась, что не понимает вопроса.
– О чем ты спрашивала Шоу и что он тебе ответил? – нетерпеливо спросила бабушка. – Не притворяйся глупой. Может, ты неуклюжа и, несомненно, тебе здорово не хватает тонкости и изысканности, но мозги‑то у тебя с рождения имеются. Что он тебе рассказал?
– Что Клеменси была именно тем, кем я ее считала, – ответила Шарлотта. – Но предпочитала держать свою работу на благо бедных в тайне ото всех, даже от собственной семьи, и что он будет весьма признателен, если мне удастся что‑то узнать о том, кто ее убил.
– Ну, вот еще! – с сомнением сказала бабушка. – Ему потребовалось необычайно много времени, чтобы сказать так мало. Я ни в малой мере не была бы удивлена, если бы оказалось, что это сделал он сам. У семейства Уорлингэм полным‑полно денег, тебе об этом известно? И наследство Теофилиуса, как единственного, сына в равных долях отошло его дочерям. Шоу должен унаследовать все, что было у бедной Клеменси. – Она тщательно расправила складки юбки. – А по словам Селесты, ему и этого недостаточно. Он положил глаз на юную Флору Латтеруорт, а та тоже хороша – бегает за ним, видится с ним наедине бог знает сколько раз в месяц… Ее отец в ярости. У него в ее отношении весьма амбициозные планы, значительно более привлекательные, нежели замужество за овдовевшим врачом, который вдвое ее старше и без особого состояния. Кэролайн, будь добра, сдвинься чуть дальше, мне так мало места. Спасибо. – И она уселась посвободнее. – Они уже здорово поссорились по этому поводу, это нетрудно заметить, особенно мне. И смею думать, что миссис Клитридж уже пыталась ее образумить, чисто по‑матерински. Это же долг викария – заботиться о нравственном благополучии своей паствы.
– Отчего вы так решили? – хмурясь, спросила Кэролайн.
– Бог ты мой! Да думайте мозгами! – Бабушка яростно уставилась на нее. – Вы же сами слышали, как Анжелина говорила, что Лелли Клитридж и Флора Латтеруорт здорово разругались, обменявшись весьма неприятными высказываниями в адрес друг друга, и с тех пор едва здороваются. Несомненно, любому нетрудно будет именно по этому поводу сделать такой вывод, даже не будучи детективом. – Она перевела злобный взгляд на Шарлотту. – Нет! У твоего приятеля доктора были все причины, чтобы разделаться со своей женой, – и он, без сомнений, это сделал. Запомни мои слова.

Глава 5

Шарлотта с ужасом думала о том, как бабушка заявится на похороны Клеменси Шоу, но сколько бы она ни изобретала способов воспрепятствовать этому, так ничего и не придумала. Когда она навестила мать с бабушкой на следующий день, то все же осторожно заметила, что, вероятно, в столь трагических обстоятельствах было бы лучше, если бы это оставалось частным делом, в узком семейном кругу. Но старая леди с презрением отвергла это предложение, чего и следовало ожидать.
– Не говори ерунды, дитя мое. – Она поглядела на Шарлотту сверху вниз. Это уже было приличным достижением, поскольку она была значительно ниже ростом, даже когда они обе сидели, как сейчас – в гостиной перед камином. – Я иной раз просто в отчаяние прихожу от твоей глупости! – добавила она для полной ясности. – Ты нередко не демонстрируешь ни капли ума. Все там будут! Неужто ты и впрямь полагаешь, что люди пропустят такую возможность посплетничать по поводу этой семейной трагедии и злобно понавыдумывать разных гадостей? Именно в подобные моменты все твои друзья просто обязаны набраться мужества и дать всем понять, что они на твоей стороне и поддерживают тебя в этом несчастье – и верят к тому же, что ты в нем ничуть не виновата. И вообще ни в чем не виновата!
Против такого странного аргумента у Шарлотты не нашлось никаких возражений. Ясно было, что все ее попытки ничего не изменят, разве что приведут бабушку в бешенство, а это будет еще хуже.
Эмили на похороны поехать не смогла – к собственному большому огорчению. Но как бы она ни желала там присутствовать, все же признавала, что двигало ею лишь чистое любопытство, и она сама же сочла, что это будет неприлично и бестактно. Чем больше Эмили думала о деятельности Клеменси Шоу, тем более решительно намеревалась сделать все, что в ее силах, чтобы ее работа продолжалась, и это будет самой лучшей данью памяти покойной, так что не следует все портить в угоду собственным сиюминутным капризам.
Тем не менее она предложила Шарлотте свое черное платье. Оно, несомненно, соответствовало прошлогодней моде, но все же было очень красиво – черный бархат, расшитый узорами в виде листьев и папоротников на груди и по подолу юбки. На спине имелась нашивка с названием самого фешенебельного модельного дома Европы – «Мэзон Уорт».
Боже, благослови Эмили!
Также ею было предложено воспользоваться ее экипажем, так что Шарлотте не нужно было нанимать карету или ехать омнибусом до Кейтер‑стрит и далее в одной карете с Кэролайн и бабушкой.
Шарлотта поделилась с Питтом крохами сегодняшней информации, а также носившими самый общий характер впечатлениями от посещения сестер Уорлингэм.
Томас сидел в кресле в гостиной возле камина, вытянув ноги на его решетку, и полуприкрытыми глазами смотрел на языки пламени, плясавшего в его чреве.
– Я поеду на похороны, – добавила Шарлотта таким тоном, в котором звучала твердая решимость, но и оставалось место для возражений, если у него таковые возникнут, – но не потому, что она ожидала, что они возникнут, а по соображениям чисто политическим.
Муж поднял взгляд, и насколько она могла понять в отблесках пламени, его глаза заблестели, а их выражение скорее говорило о его терпимости и даже о некоем потаенном интересе, интересе заговорщика.
– Я в некотором отношении буду в более выгодном положении, чем ты, чтобы вести какие‑то наблюдения, – продолжала Шарлотта. – В конце концов, для большинства присутствующих я буду всего лишь еще одной плакальщицей, и они наверняка решат, что я пришла просто попечалиться – что вообще‑то так и есть: чем больше я узнаю о Клеменси Шоу, тем более горько оплакиваю ее гибель. Тогда как те, кто знает тебя, будут думать только о полиции и все время помнить, что это было убийство и что впереди их всех ждет много чрезвычайно неприятного, если не трагического.
– Нет нужды меня так уж убеждать, – заметил Томас с улыбкой, и Шарлотта поняла, что он чуть‑чуть над нею подсмеивается. Напряжение покинуло ее, и она откинулась на спинку кресла, вытянув ногу и коснувшись его носком.
– Спасибо.
– Будь осторожна, – предупредил Питт. – Помни, что это не просто горе, это еще и убийство.
– Буду, – пообещала она. – Я поеду в экипаже Эмили.
Он улыбнулся:
– Ну конечно.
Шарлотта оказалась далеко не первой из приехавших. Когда она вышла из кареты – с помощью лакея Эмили, – то сразу увидела Джозайю и Пруденс Хэтч, проходивших через ворота и направлявшихся ко входу в ризницу. Оба они, как и следовало ожидать, были одеты в черное; Джозайя держал шляпу в руке, и холодный ветер трепал ему волосы. Они шли рядышком, глядя прямо перед собой и держа спины очень прямо. Даже глядя на них сзади, Шарлотта могла уверенно сказать, что они только что поссорились и теперь как бы злобно отгородились друг от друга, укрывшись каждый в свой кокон.
Когда Шарлотта пересекала улицу, еще дальше, впереди них, в двери прошел Альфред Латтеруорт, один. Флора либо вообще не приехала, либо прибыла в сопровождении кого‑то другого. Шарлотта удивилась – в этом было что‑то необычное. Придется выяснить, что послужило тому причиной – выяснить, конечно, так незаметно, насколько это возможно.
В дверях ее приветствовал младший священник, молодой, моложе тридцати, тощий, с довольно приятным, милым лицом, но со столь оживленным и озабоченным выражением на нем, что она тут же расположилась к нему всей душой.
– Доброе утро, мадам. – Он говорил тихо и спокойно, без всякой аффектации и преувеличенного почтения, которое она всегда считала более делом показушным, нежели признаком искренности. – Где бы вы хотели сидеть? Вы одна или ждете еще кого‑то?
У Шарлотты мелькнула мысль заявить, что она приехала одна, но она подавила это искушение.
– Я ожидаю приезда моих матушки и бабушки…
Он ввел ее внутрь.
– Тогда, может быть, вам будет удобно вот здесь, на этих скамьях справа? Вы были хорошо знакомы с миссис Шоу? – Вопрос был совершенно невинный, а его лицо отражало такое искреннее горе, что это снимало любые подозрения.
– Нет, – ответила она совершенно честно. – Я знала ее только понаслышке, но все, что я о ней слышала, лишь заставило меня еще больше ею восхищаться. – Шарлотта заметила удивление, появившееся в глазах священника, и поспешила пояснить свои слова, причем настолько подробно, что даже сама поразилась: – Мой муж возглавляет расследование причин пожара. Я заинтересовалась этим, а потом узнала от одного своего друга – он член Парламента – о борьбе миссис Шоу против эксплуатации бедных. Сама она из скромности очень мало об этом рассказывала, но она обладала и смелостью, и умением сочувствовать, и в весьма значительной степени. И мне захотелось приехать, чтобы выразить свое уважение…
Она вдруг замолчала, видя выражение искренней печали на его лице. Священник и в самом деле был гораздо более опечален и огорчен, нежели любая из теток Клеменси или ее сестра, когда Шарлотта посетила их двумя днями раньше.
Он с трудом справился со своими чувствами и не стал извиняться – и этим понравился ей еще больше. С чего бы это человеку извиняться за проявление горя и печали на похоронах? Священник молча провел ее к ряду скамеек, посмотрел ей в глаза таким взглядом, к которому уже не нужно было прилагать никаких слов, и вернулся к дверям, высоко подняв голову.
Он подошел к ним как раз вовремя, чтобы встретить Сомерсета Карлайла, который выглядел каким‑то исхудавшим и даже несколько усталым, и тетушку Веспасию в роскошном черном одеянии и шляпке, украшенной перьями скопы, приколотыми удивительно красиво. Покрой ее черного парадного платья из шелка и баратеи лишь подчеркивал ее высокий рост и элегантную осанку. Покрой был асимметричный, что в этом сезоне было последним писком моды. В руке у нее была трость эбенового дерева с серебряным набалдашником, но она на нее не опиралась. Веспасия накоротке переговорила со священником, объяснила, кто она такая, но не почему решила приехать, после чего проследовала мимо него с великой важностью, достала лорнет и стала изучать внутренность церкви. Через секунду леди Камминг‑Гульд заметила Шарлотту и тут же потеряла интерес ко всему остальному. Она взяла под руку Сомерсета Карлайла и велела ему проводить ее к тому ряду скамей, где сидела Шарлотта, перекрыв таким образом дорогу туда Кэролайн и бабушке, когда те вошли в церковь минуту спустя.
Шарлотта не стала ничего объяснять. Она просто улыбнулась и тут же наклонила голову, притворившись, что молится, – чтобы скрыть улыбку. А когда через несколько минут снова ее подняла, то увидела сразу впереди себя седую голову Эймоса Линдси, а рядом с ним – Стивена Шоу. Она вполне могла себе представить, какая буря эмоций бушует сейчас у него в душе, когда он увидел возбужденного Гектора Клитриджа, бегающего и размахивающего руками, словно подбитая ворона. Его жена была в красивом и вполне приличном платье; она сидела в первом ряду, пытаясь успокоить супруга, то и дело улыбаясь, и, судя по виду, вполне владела собой. Орган играл что‑то медленное – либо потому, что органистка считала это самой подходящей по темпу музыкой для похорон, либо просто не смогла найти другие ноты. В результате возникало ощущение какой‑то неопределенности и потери ритма.
Ряды скамей потихоньку заполнялись. По проходу прошествовал Куинтон Паскоу, он нашел себе место как можно дальше от Джона Далгетти и его жены. В образовавшемся лесе черных шляпок всех видов, фасонов и украшений Шарлотта никак не могла обнаружить ни одной, которая могла бы принадлежать Селесте или Анжелине Уорлингэм.
Орган заиграл другую мелодию, резко сменив тональность. Началась заупокойная служба. Клитридж впал в крайне нервное состояние; его голос сорвался на фальцет, потом вдруг снова стал нормальным. Он дважды терялся в пространстве того, что должно было быть давно знакомыми проходами, и подолгу тыкался по сторонам, пытаясь выбраться назад, отчего его блуждания становились еще более заметными. Шарлотте было его искренне жаль, и она слышала, как сидевшая рядом Веспасия вздыхает от неудовольствия. Сомерсет Карлайл спрятал лицо в ладонях, но она так и не поняла, о чем он думал – о Клеменси или о викарии.
Сама же Шарлотта блуждала взглядом по церкви. Вероятно, это было самое безопасное поведение; смотреть на Клитриджа не хватало ни сил, ни терпения, а младший священник был настолько переполнен искренней печалью и горем, что она не могла без мучительного страдания смотреть на него. Вместо этого ее взгляд скользнул вверх, на каменные узоры, на таблички с именами давно умерших достойных людей и в конце концов – с резким ударом сердца и вернувшимся воспоминанием – остановился на витраже, посвященном памяти епископа Уорлингэма с его почти законченным портретом, на котором он был слегка закамуфлирован под пророка Иеремию, окруженного другими патриархами и осененного парящим над ним ангелом. Епископа она узнала легко. Само лицо еще не было закончено, кое‑где еще виднелась грунтовка, но крупные кудри седых волос, напоминавшие ореол, даже нимб, слегка просвечивающий насквозь, были точно такие, как на портрете в холле семейного дома Уорлингэмов, так что ошибиться было невозможно. Мемориальный витраж был очень красив и, вероятно, стоил немалых денег. Ничего удивительного, что Джозайя Хэтч так им гордился.
Наконец официальная часть службы закончилась, а финальный «аминь» произнесен с чувством огромного облегчения, и вся конгрегация поднялась со скамей, чтобы следовать за гробом в церковный двор и далее на кладбище, где все столпились и сгорбились под ледяным западным ветром, пока шло погребение.
Шарлотта вся дрожала, она даже придвинулась поближе к Веспасии и встала на полшага позади нее, чтобы та загораживала ее от налетавших порывов ветра, которые – если бы небо было не так затянуто тучами, – несомненно, принесли бы снег. Она смотрела на разверстую могилу, на Клитриджа, стоящего на ее краю в бьющейся и треплющейся о щиколотки рясе с напряженным лицом, выражающим полное замешательство и страх. В паре шагов от него, плотно утвердившись на земле, стоял Альфред Латтеруорт; он не обращал внимания на холод, о чем‑то глубоко задумавшись, с холодным выражением лица, по которому его мысли невозможно было прочитать. Невдалеке от него, в нескольких футах, стоял Стивен Шоу с выражением злости и горя, таким эмоционально сильным, что даже самый грубый и недогадливый не посмел бы к нему приблизиться. Рядом с ним молча замер Эймос Линдси.
Джозайя Хэтч распоряжался могильщиками. Он был в церкви своим человеком и привык к ответственности. Он был мрачен, но обязанности свои выполнял тщательно, так что церемония шла по всем правилам, не было упущено ни единого слова или жеста. Все проходило с точностью, которая делала честь любому умершему и утверждала важность прежде всего самой литании, а также всех церковных традиций. Клитридж, хотя и был педантом, явно радовался тому, что ему облегчили жизнь, забрав у него кое‑какие обязанности. Только молодой священник не был этим доволен. Его костистое лицо и широкий рот демонстрировали некоторое нетерпение, и это только усиливало его печаль.
Шарлотта не ошиблась: в церкви собралось около пятидесяти человек, по большей части мужчин, а вот Анжелины и Селесты среди них точно не было; не было и Флоры Латтеруорт.
– А почему сестры Уорлингэм не приехали? – шепотом спросила она у Веспасии, когда они, промерзшие до костей, наконец развернулись и направились обратно к каретам, которые должны были отвезти их на поминальный обед. Шарлотту туда специально не приглашали, но она твердо вознамерилась там быть. Они прошли мимо Питта, который стоял у ворот, совершенно незаметный, почти невидимый. Он вполне мог оказаться одним из могильщиков или помощником гробовщика, если не видеть того, что перчатки у него старые, один карман пальто оттопырился, а ботинки коричневые. Шарлотта быстро улыбнулась ему, проходя мимо, и увидела ответную добрую улыбку, после чего проследовала дальше к экипажу.
– Могу предположить, что покойный епископ не считал это необходимым и уместным, – ответила ей Веспасия. – Многие так считают. Идиотизм, конечно. Женщины ничуть не менее сильны, чем мужчины, они тоже вполне могут справиться с подобными трагическими происшествиями и с еще более мучительными слабостями плоти. По сути дела, во многих случаях они даже сильнее – им и приходится быть такими, иначе ни одна из нас не имела бы больше одного ребенка и, конечно, не могла бы ухаживать за больными.
– Но епископ давно умер, – возразила Шарлотта. – Уже лет десять назад.
– Епископ никогда не будет мертв, моя дорогая, – во всяком случае, во всем, что касается его дочерей. Они прожили под его крышей более сорока лет и повиновались всем правилам поведения, которые он для них установил. А он, как я полагаю, имел весьма четкое мнение на любой счет и по любому поводу. Вряд ли они теперь избавятся от этой привычки, и еще менее вероятно, в минуту горя, когда любой человек старается придерживаться привычной линии поведения.
– Ох! – Шарлотта о таком не подумала, но сейчас ей вспомнились некоторые другие семьи, в которых считалось, что внимание, уделяемое тонким чувствам, влечет за собой слишком большое нервное напряжение. Считалось, что приступы меланхолии и хандры довольно здорово отвлекают от истинной торжественности, полагающейся при проводах усопшего в последний путь. – Именно поэтому и Флора Латтеруорт тоже не приехала? – Подобное предположение ей самой казалось сомнительным, но не невозможным. У Альфреда Латтеруорта, по всей вероятности, имелись грандиозные планы насчет того, чтобы породниться с дворянством и со всем прочим высокородным.
– Думаю, да, – ответила Веспасия, едва заметно улыбнувшись.
Они уже вышли к каретам. Кэролайн и бабушка шли где‑то позади них. Шарлотта оглянулась через плечо и увидела, что мать с очень сосредоточенным и озабоченным видом разговаривает с Джозайей Хэтчем, а бабушка смотрит на саму Шарлотту, и у нее вид громовержца.
– Дождетесь их? – спросила Веспасия, приподняв свои серебряные брови.
– Конечно, нет! – Шарлотта повелительно махнула рукой, и кучер Эмили тронул лошадей. – У них есть свой экипаж. – Ей доставило почти детское удовольствие произнести это вслух. – Я еду следом за вами. Полагаю, сестры Уорлингэм все же появятся на поминальном обеде?
– Конечно. – Сейчас Веспасия не стала прятать улыбку. – Это уже светское мероприятие. А то, что было, – всего лишь необходимая преамбула.
Она оперлась на руку своего лакея, встала на подножку и влезла в карету, успев сунуть полпенни пробегавшему мимо уборщику, мальчику не более десяти‑одиннадцати лет, который ее громко поблагодарил и начал сметать своей метлой очередную кучу навоза. Дверца за нею захлопнулась, и минуту спустя она отъехала.
Шарлотта проделала то же самое и так же следом за нею сошла перед впечатляющим, уже знакомым домом Уорлингэмов. Все окна в нем были закрыты жалюзи, а дверь украшена черным крепом. Подъездную дорожку обильно завалили соломой, чтобы заглушать стук лошадиных подков – из уважения к умершей, – и грохот каретных колес был едва слышен, когда кучер отгонял экипаж на стоянку.
Внутри все было готово – до последней детали. Огромная столовая была вся завешана черным крепом и выглядела сейчас так, словно какой‑то гигантский паук заплел ее целиком своей паутиной. Букеты белых лилий – их стоимость могла бы прокормить обычную семью в течение недели – были с определенным артистизмом расставлены на столе и в фарфоровых вазах на жардиньерке. Сам стол был уставлен великолепным набором блюд с копченым мясом, сэндвичами, фруктами и сладостями, бутылками вина в корзинах, должным образом запыленными от долгого хранения в погребе и с соответствующими этикетками, способными удовлетворить самого придирчивого знатока. Некоторые бутылки портвейна были и впрямь очень старыми. Епископ, по всей видимости, упрятал их туда еще в молодости и напрочь про них забыл.
Селеста и Анжелина стояли рядом друг с другом, обе в платьях из черного бомбазина. Платье Селесты было расшито гагатовыми бусинками и имело ниспадающий бархатный воротник, закрывающий грудь и присобранный над турнюром. Платье было ей немного тесно в груди. Платье Анжелины было изукрашено по плечам тяжелыми черными кружевами, застегнутыми гагатовыми булавками с маленькими жемчужинами – весьма традиционное украшение на похоронах. Кружевные вставки повторялись также на животе и под бомбазиновым турнюром; только очень придирчивый наблюдатель мог помнить, что это прошлогодняя мода – так собирать складки. У нее оно еще более тесно стягивало грудь. Шарлотта догадалась, что эти траурные одежды уже раз выполняли свою функцию – на похоронах Теофилиуса, – а также, вполне возможно, и на похоронах самого епископа. Умный и пронырливый портной может творить настоящие чудеса, а судя по этому виду, невольно казалось, что сестры Уорлингэм – подобно многим богатым людям – не прочь сэкономить.
Селеста приветствовала их очень торжественно, словно герцогиня, принимающая визитеров. Она стояла с напряженно выпрямленной спиной, чуть наклоняя голову и повторяя имена всех прибывающих, словно те были очень важными персонами. Анжелина сжимала в пальцах украшенный кружевом платочек и то и дело промокала им щеки, повторяя последние два слова из всего, что произносила Селеста.
– Добрый день, миссис Питт. – Селеста чуть двинула рукой, всего на дюйм, обозначив таким образом, что данная посетительница – относительно чужая здесь и вообще не слишком высокого социального статуса.
– Миссис Питт, – повторила за ней Анжелина, неопределенно улыбнувшись.
– Как любезно с вашей стороны прийти, чтобы выразить свои соболезнования.
– Как любезно. – На сей раз Анжелина выбрала первые два слова.
– Леди Веспасия Камминг‑Гульд. – Селеста была поражена, и в этот момент – впервые! – тот факт, что сама она дочь епископа, оказался совсем неважным. – Как… как это великодушно с вашей стороны. Уверена, что наш покойный отец был бы весьма тронут.
– Весьма тронут, – с готовностью повторила Анжелина.
– У него не было бы для этого никаких оснований, – заявила Веспасия с ледяной улыбкой, глядя на них прямо в упор. – Я приехала исключительно из уважения к Клеменси Шоу. Это была прекрасная женщина – и мужественная, и совестливая, – а это достаточно редкое сочетание. Я очень опечалена, что ее больше нет.
Селеста не могла найти нужных слов для достойного ответа. Она не знала о Клеменси ничего такого, что заслуживало столь высокой похвалы.
– Ох! – воскликнула Анжелина и сжала свой платочек еще крепче, потом вытерла слезинку, скатившуюся по ее розовой щечке. – Бедная Клеменси! – прошептала она едва слышно.
Веспасия не стала задерживаться и выслушивать дальнейшие банальности, которые могли лишь причинить боль, и проследовала в столовую. Сомерсет Карлайл, следовавший сразу за нею, был настолько привычен к тому, чтобы мягко и спокойно разговаривать с людьми, не умеющими ясно выражать свои мысли, что без труда пробормотал что‑то успокаивающее, хотя и бессмысленное, и проследовал дальше.
В столовой уже собралось человек тридцать. Шарлотта узнала некоторых, она встречалась с ними раньше во время своих коротких визитов к Уорлингэмам; об остальных она догадалась по описаниям Томаса, как уже с нею было в церкви.
Она посмотрела на стол, притворяясь, что пребывает в полном восхищении, и тут в столовую вошли Кэролайн и бабушка. Последняя бросала по сторонам злобные взгляды и так крутила перед собой своей тростью, что подвергала серьезной опасности всех оказавшихся поблизости. Она отнюдь не стремилась заполучить Шарлотту и держать ее рядом, но злилась, что ее оставили позади. Это, как она считала, было явным неуважением по отношению к ней.
Столовая была огромная и красиво оформленная, с большими окнами в обрамлении изысканно украшенных портьер, с камином темного мрамора, дубовым буфетом и сервировочным столиком и шкафом для посуды с выставленным в нем на всеобщее обозрение чайным сервизом «Краун‑Дерби» XVIII века – сплошь красное, синее и золотое.
Обеденный стол был оформлен весьма изысканно: весь хрусталь с фамильными гербами, выгравированными на стенке каждого бокала, столовое серебро было так отполировано, что отражало все лучи света от канделябров, и было также украшено гербами и монограммами в виде готического «У», а скатерть и салфетки отделаны вышивкой белым шелком – та же монограмма и тот же герб. Сервировочные блюда были минтоновского фарфора; Шарлотта помнила этот узор – знала его по давним рассказам матери, когда еще посещала подобные приемы, на которых знания подобного рода необходимо было иметь каждой заневестившейся девушке из благородного семейства.
– Они никогда не выставляли все это в ее честь, пока она была жива, – сказал Шоу, оказавшийся рядом. – Но в те времена, слава богу, к нам никогда не являлось на обед все соседское общество, особенно все разом.
– Это иногда помогает, чтобы хоть на время забыть о своем горе – когда чем‑то себя займешь, – тихонько ответила ему Шарлотта. – Даже, может быть, если немного переборщить. Не всем удается справиться со своими бедами одним и тем же способом.
– Какое у вас все же благостное к этому отношение, – мрачно сказал он. – Если бы я не был уже с вами знаком и не был уверен в вашей полной искренности, то вполне мог бы заподозрить вас в ханжестве.
– И это было бы несправедливо по отношению ко мне, – быстро сказала Шарлотта. – Я сказала именно то, что хотела сказать. Если бы мне захотелось высказать какие‑то критические замечания, я вполне могла бы найти здесь немало вещей, заслуживающих критики, но сказанное мною к этому не относится.
– Ох! – Брови доктора взлетели вверх. – А что бы вы тогда выбрали? – Его глаза осветила слабая улыбка. – Если, конечно, вам захотелось высказать какие‑то критические замечания?
– Если бы мне этого захотелось и если бы это продолжало вас интересовать, я бы, несомненно, вам это сообщила, – ответила Шарлотта без малейшего намека на мстительность. Потом, вспомнив, что именно он, а не кто‑то другой, потерял самого близкого человека, и не желая его никак и ничем обижать, даже в самой малой степени, она наклонилась чуть ближе к нему и прошептала: – Платье Селесты ей тесно, его следовало бы немного распустить под мышками. Вон тому джентльмену – насколько я понимаю, это мистер Далгетти – не мешало бы подстричься, а у миссис Хэтч старые перчатки; видимо, именно поэтому она сняла одну и держит ее в руке.
Его улыбка появилась на губах немедленно, теплая и дружеская.
– Какая потрясающая наблюдательность! Вы этому научились, будучи замужем за офицером полиции, или это у вас природный дар?
– Думаю, это проистекает от моей женской сущности, – ответила Шарлотта. – Когда я еще не была замужем, то была так мало занята, что подобные наблюдения составляли для меня основную часть ежедневных занятий. Это более интересно, нежели вышивка или рисование скверных акварелей.
– А я полагал, что женщины проводят время за сплетнями и благотворительными делами, – прошептал он в ответ, в его глазах продолжала плясать насмешливая, саркастическая улыбка. Она не маскировала его горе, но контрастировала с ним, поэтому Шоу выглядел очень живым и очень ранимым.
– Это так, – уверила она его. – Но надо же иметь что‑то, о чем можно посплетничать, если уж хочется заполучить хоть какое‑то развлечение. А вот благотворительность – занятие смертельно, убийственно скучное, потому что тот, кто этим занимается, делает это с таким снисходительным видом, что сразу видно, что он скорее старается оправдаться перед самим собой, нежели кому‑то помочь, кого‑то облагодетельствовать. Нужно попасть в действительно отчаянное положение, чтобы визит леди из общества, принесшей баночку меда, заставил меня желать чего‑то большего, чем плюнуть ей в лицо, – чего я, несомненно, никогда не позволила бы себе сделать. – Шарлотта ничуть не преувеличивала, но его улыбка была для нее достойной наградой, и она была совершенно уверена, что Шоу отлично понял, что истинное ее отношение к этому на самом деле гораздо добрее и мягче, по крайней мере, в большинстве подобных случаев.
Прежде чем он успел ей ответить, всеобщее внимание было привлечено к Селесте, стоявшей в нескольких шагах от них и все еще изображавшей герцогиню. Прямо перед нею стоял Альфред Латтеруорт, а рядом с ним – Флора. Селеста только что сделала вид, что совершенно их не замечает, – встретилась с ними взглядом и затем двинулась прочь, словно это были слуги, с которыми вообще не стоит разговаривать. У Латтеруорта лицо запылало красным, а у Флоры сделалось такое выражение, словно она вот‑вот заплачет.
– Черт бы ее побрал! – свирепо пробормотал Шоу себе под нос, потом добавил к этому улыбочку, настолько ядовитую, что ее не заслужил бы никакой даже самый гнусный негодяй. Не извинившись перед Шарлоттой, доктор стремительно прошел вперед, наступив при этом на юбку какой‑то тощей дамы и не обратив на нее никакого внимания.
– Добрый день, Латтеруорт, – громко сказал он. – Очень любезно с вашей стороны, что вы заехали. Я высоко это ценю. Добрый день, мисс Латтеруорт. Спасибо, что приехали, – это не то событие, ради которого приезжают с визитом. Разве что из дружеских чувств.
Флора неуверенно улыбнулась, потом заметила, что он говорит совершенно искренне, и взяла себя в руки.
– Это самое малое, что мы могли бы сделать, доктор Шоу. Мы очень вам сочувствуем.
– Вы знакомы с миссис Питт? – Шоу представил им Шарлотту, и они с официальным видом пожали друг другу руки.
Напряжение исчезло, но Селеста, которая не могла не слышать их обмен репликами, как и все, кто находился в этой половине столовой, стояла с застывшим лицом и плотно сжатыми губами. Шоу полностью игнорировал ее и продолжал громкий, непоследовательный разговор, вовлекая в него Шарлотту в качестве своего союзника, хотела она того или нет.
Десять минут спустя состав их группы и тема разговора изменились. К ним присоединились Кэролайн и бабушка, и Шарлотта теперь слушала чрезвычайно красивую женщину лет сорока с лишним со сверкающими волосами, высоко взбитыми и очень модно причесанными, с великолепными темными глазами и в черной шляпке, которая пару лет назад выглядела бы очень смело, даже вызывающе. Ее лицо уже начинало терять красоту цветущей юности, но продолжало оставаться достаточно красивым, чтобы заставить некоторых мужчин посмотреть на нее еще раз, хотя это был тот тип красоты, что более свойствен теплым южным странам, нежели сдержанное обаяние обычной английской розы, особенно выращенной в жеманно‑скромных садиках Хайгейта. Ее представили как Мод Далгетти, и Шарлотте она нравилась все больше, чем дольше та говорила. Она казалась женщиной слишком довольной самой собой, чтобы кому‑то желать зла, и в ее высказываниях и замечаниях не прослеживалось никаких колкостей, проистекающих от бессердечия или праздности.
Шарлотта удивилась, когда к ним присоединился Джозайя Хэтч, и по его лицу, уже не такому мрачному, но ставшему сейчас более добрым и мягким, сразу стало понятно, как он уважает и высоко ценит эту женщину. На Шарлотту он взглянул лишь мельком, без всякого интереса, и даже в этом взгляде было заметно осуждение. Он уже подозревал, что она приехала либо из простого любопытства, что он считал неприемлемым, либо потому, что была в дружеских отношениях с доктором Шоу, что он должен был осуждать. Однако когда Хэтч повернулся лицом к Мод Далгетти, то даже слегка утратил строгую выправку, чуть расслабился и даже его жесткий воротничок, казалось, стал меньше его душить.
– Миссис Далгетти, я очень рад видеть вас здесь. – Он поискал, что бы еще добавить к этому, возможно, что‑то более личное, но так и не нашел.
– Конечно, мистер Хэтч, я тоже рада, что приехала. – Она улыбнулась ему, и он еще более расслабился и повеселел, даже выдавил из себя слабую улыбку. – Я очень любила Клеменси; по‑моему, это была одна из самых лучших женщин, которых я знала.
Хэтч снова побледнел, кровь полностью отлила от его лица.
– Да‑да, несомненно, – хрипло произнес он, потом прокашлялся и со свистом вдохнул. – Она обладала многими достойными качествами – добродетельная женщина, никакой нескромности, всегда сознающая свои обязанности и при этом с хорошим чувством юмора в любых обстоятельствах. Это огромная трагедия, что ее жизнь… – Тут его лицо снова напряглось и отвердело, и он бросил взгляд через стол туда, где виднелась светловолосая голова Шоу, – в этот момент доктор чуть наклонился, он слушал, что ему говорит полная женщина в маленькой шляпке. – Ее жизнь во многих отношениях пропала даром. Она могла бы сделать гораздо больше. – Хэтч оставил эту последнюю фразу висеть в воздухе, так и не прояснив ее двусмысленности: то ли это относилось к Шоу, то ли к недолгой жизни самой Клеменси.
Мод Далгетти решила обсудить именно последнее.
– Да, и в самом деле, – согласно кивнула она и грустно покачала головой. – Бедный доктор Шоу! Это просто ужасная трагедия для него, а я так и не могу ничего придумать, чем бы ему помочь. Грустное ощущение – видеть чье‑то горе и не знать, как хотя бы повлиять на него, отвлечь, не говоря уж о том, чтобы как‑то его утешить.
– Ваша способность сочувствовать делает вам честь, – быстро сказал Джозайя. – Но не надо слишком расстраиваться на его счет; он этого не стоит. – Он снова весь распрямился и напрягся, плечи приподнялись, натягивая ткань пиджака – та, казалось, начала растягиваться в швах. – Его душевные качества таковы, что я не считаю возможным говорить о них в вашем присутствии, дорогая леди, но, уверяю вас, я знаю, о чем говорю. – Его голос чуть дрогнул, то ли от усталости, то ли от избытка эмоций – точно сказать было невозможно. – Он насмехается и оскорбляет все, что в нашем обществе считается достойным самого глубокого уважения. Он готов распространять грязные слухи и клевету о любом, самом достойном человеке, если кто‑нибудь из нас, включая вашего мужа, ему не помешает. – Он пристально посмотрел на Мод. – Я, как вам хорошо известно, не разделяю те принципы, которые исповедует ваш муж относительно этих нынешних публикаций; но я вместе с ним готов защищать доброе имя леди…
Великолепные, изогнутые дугой брови Мод Далгетти удивленно и заинтересованно поползли вверх.
– Доброе имя леди! Боже мой, разве доктор Шоу плохо о ком‑то отзывался? Вы меня удивляете.
– Это потому, что вы его не знаете. – Хэтч пытался сгладить неловкость. – Вы слишком добры, чтобы представить себе скверного человека, пока это не будет вам доказано. – Его щеки сделались очень розовыми. – Но я скоро поставлю его на место, и ваш муж поможет мне, причем весьма красноречиво, хотя я, наверное, льщу себе, полагая, что сказанного мною было достаточно, чтобы его убедить.
– Джон вам поможет? – От удивления она даже чуть повысила голос. – Как это необычно! Вы почти заставили меня думать, что это обо мне доктор Шоу плохо отозвался.
Хэтч весь покраснел и быстро задышал, пальцы сжались в кулаки.
Слышавшая все это Шарлотта была уверена, что это и в самом деле была Мод Далгетти, о ком плохо отзывался доктор Шоу, справедливо или нет, и страстно желала услышать больше – как это произошло и почему.
Хэтч чуть сдвинулся с места, повернувшись наполовину спиной к Шарлотте. Поскольку она не хотела, чтобы ее интерес был замечен, то решила удалиться и направилась в сторону Лелли Клитридж и Селесты. Но прежде чем Шарлотта до них добралась, они разделились, и Лелли пристала к Флоре Латтеруорт вроде бы случайно, но решительно.
– Как это мило с вашей стороны, что вы приехали, дорогая Флора! – Ее тон был одновременно и теплым, и снисходительным, как у герцогини, расспрашивающей кандидатку в невестки. – У вас удивительно доброе сердце – добродетель, достойная хорошей девушки, если, конечно, это не ведет к неблагоразумным поступкам.
Флора удивленно уставилась на нее, открыла было рот, чтобы ответить, но не нашла подходящих слов, чтобы выразить свои чувства.
– И вы скромная к тому же, – продолжала Лелли. – Я рада, что вы не возражаете, моя дорогая. Неблагоразумие может погубить девушку, такое и в самом деле не раз случалось. Но я уверена, ваш отец предупреждал вас об этом.
Флора вспыхнула. По всей видимости, ссора с отцом еще не была забыта.
– Знаете, вы должны о нем очень заботиться. – Лелли достаточно хорошо оценила ее состояние. Она даже доверительно положила руку на плечо Флоры. – Он всем сердцем желает вам добра. Вы ведь очень молоды и неопытны в свете, не знаете, как здесь оценивают друг друга. Один неосторожный шаг, и вас легко могут принять за недостаточно добродетельную девицу – а это лишит вас всех имеющихся у вас прекрасных надежд на успешное будущее. – Она чуть покивала. – Надеюсь, вы понимаете меня, моя дорогая.
Флора недоуменно уставилась на нее.
– Нет, не думаю, что я вас понимаю, – холодно ответила она, но ее лицо застыло в напряженном выражении, а костяшки пальцев побелели, так крепко она сжала свой платок.
– Тогда я вам сейчас объясню. – Лелли наклонилась к ней поближе. – Доктор Шоу – очаровательный, прекрасный человек, но он иногда слишком откровенно и прямо высказывает свои мнения и проявляет поспешность и нетерпимость в отношении суждений других. Такое вполне приемлемо для мужчины, особенно занимающегося профессиональной деятельностью…
– Я считаю доктора Шоу в высшей степени хорошим и добрым человеком, – горячо возразила ей Флора. – Ничего, кроме добра, я от него не видела. Если вы не согласны с моим суждением, это ваше дело, миссис Клитридж. Тогда скажите это ему сами. И прошу вас более не беспокоить меня этим вопросом.
– Вы неверно меня поняли. – Лелли была явно раздражена. – Меня заботит ваша репутация, моя дорогая, которая, откровенно говоря, нуждается в некотором исправлении.
– Тогда вам следует разобраться с теми, кто дурно говорит обо мне, – резко бросила Флора. – Я не совершила никаких порочащих меня поступков, чтобы это заслужить.
– Конечно, нет! – громко воскликнула Лелли. – Мне отлично это известно! Дело вовсе не в том, что вы совершили, дело в некоторых неблагоразумных поступках. Я вас предупреждаю как жена вашего викария. Для него это достаточно трудная задача – обсуждать подобные вопросы с молодой леди, но он тоже озабочен вашим благополучием.
– Тогда, пожалуйста, поблагодарите его от моего имени. – Флора смотрела на нее очень прямым взглядом, щеки у нее раскраснелись, глаза блестели. – И убедите его, что мне не угрожает никакая опасность – ни телу, ни душе. И можете считать, что полностью выполнили свой долг. – И с натянутой улыбкой она вежливо наклонила голову и пошла прочь, оставив Лелли стоять в центре столовой со сжатыми от ярости в тонкую линию губами.
Шарлотта поспешно отошла назад, чтобы Лелли не догадалась, что она все слышала. А когда повернулась, то оказалась лицом к лицу с Веспасией, которая только и ждала, когда она обратит на нее внимание. Леди Камминг‑Гульд просто сгорала от любопытства – брови приподняты, губы кривит ироническая усмешка.
– Подслушиваешь? – тихонько спросила она.
– Да, – призналась Шарлотта. – Очень интересно. Флора Латтеруорт и жена викария разругались из‑за доктора Шоу.
– Да неужели? И кто был за него, а кто против?
– Ох, да обе были за него и очень горячо выступали. Я склонна думать, что в этом‑то вся и беда.
Улыбка Веспасии стала совсем широкой, но в ней просматривалась и жалость.
– Как интересно! И совершенно не к месту. Бедная миссис Клитридж; она, кажется, достойна лучшего, нежели викарий. Меня едва ли удивляет, что ее привлекает кто‑то другой, даже если ее добродетели не дают ей такой возможности. – Леди Камминг‑Гульд взяла Шарлотту под руку и повела подальше от двух дам, подошедших сзади. Отойдя, она снова получила возможность говорить нормальным голосом. – Как тебе кажется, удалось узнать что‑нибудь важное? Вряд ли можно предположить, что это жена викария устроила пожар в доме доктора по причине безответной любви к Шоу. Хотя в этом нет ничего невозможного.
– Или что его устроила Флора Латтеруорт, коли на то пошло, – добавила Шарлотта. – И, возможно, любовь не была безответной. У Флоры будет очень много денег, когда ее отец умрет.
– А ты полагаешь, что денег Уорлингэмов доктору Шоу недостаточно? И он положил глаз еще и на деньги Латтеруорта? – спросила Веспасия.
Шарлотта вспомнила свой разговор с доктором Шоу, вспомнила, какая в нем кипит энергия, какое у него чувство юмора, внутренняя твердость и честность. Все это отлично отложилось у нее в памяти. Замечание тетушки Веспасии больно ее укололо. Она не желала думать, что Клеменси Шоу всю свою замужнюю жизнь провела с подобным человеком. И если бы так оно и было, она, несомненно, об этом знала бы.
– Нет, – вслух сказала Шарлотта. – Мне кажется, причина пожара кроется в деятельности Клеменси, направленной против владельцев трущоб. Но вот Томас считает, что все нити ведут в Хайгейт и что на самом деле предполагаемой жертвой был сам доктор Шоу. Так что, естественно, я стараюсь наблюдать за всем происходящим вокруг. И все расскажу ему – независимо от того, вижу я в этом какой‑то смысл или нет.
– И очень правильно. – Теперь Веспасия даже не пыталась скрыть свое удовольствие. – А может быть, это сам доктор Шоу убил свою жену – я полагаю, Томасу такая мысль уже в голову приходила, если ты до такого не додумалась.
– Почему это я не могла до такого додуматься? – резко спросила Шарлотта, но тихим голосом.
– Да потому, что он нравится тебе, моя милая; и, как я полагаю, он отвечает тебе еще большей взаимностью… Добрый день, доктор Шоу. – Пока они разговаривали, доктор вернулся и теперь встал перед ними, вежливо поклонившись Веспасии, но его внимание было целиком сосредоточено на Шарлотте.
Помня последнюю реплику Веспасии, та обнаружила, что покраснела. Щеки запылали.
– Леди Камминг‑Гульд. – Доктор вежливо поклонился. – Я ценю, что вы приехали. Уверен, что Клеменси была бы рада. – Он поморщился, словно произнесенное вслух ее имя задело обнаженный нерв. – Вы одна из немногих, кто приехал сюда не из любопытства и не для того, чтобы общество вас здесь заметило. И отнюдь не из жадного желания отведать яств на самом роскошном обеде, который Уорлингэмы дают со времени смерти Теофилиуса.
Рядом с Шоу вдруг материализовался Эймос Линдси.
– Послушайте, Стивен, вы иной раз показываете себя не с лучшей стороны, откровенно выражая свои мысли. Очень многие из присутствующих приехали сюда по гораздо более достойным причинам. – Эти его слова были предназначены не едва сдерживающемуся Шоу, но Веспасии и Шарлотте – в виде извинения за слова доктора.
– И тем не менее мы должны поесть, – заявил Шоу довольно нелюбезным тоном. – Миссис Питт, могу я предложить вам кусочек заливного из фазана? Выглядит отвратительно, но меня уверяли, что это очень вкусно.
– Нет, спасибо, – ответила Шарлотта довольно сухо. – Я как‑то не ощущаю никакой необходимости есть, да и никакого желания тоже.
– Прошу меня извинить, – немедленно сказал доктор, и его улыбка при этом была столь естественной, что ее неудовольствие тут же испарилось.
Шарлотта очень сочувствовала ему независимо от природы его любви к Клеменси. Для него это были дни горя и печали, и он, скорее всего, предпочел бы остаться в одиночестве, чем стоять здесь и вежливо раскланиваться с толпой гостей, испытывающих самые разные чувства – от семейной скорби, как Пруденс, до непременной обязанности, как Альфред Латтуруорт, или даже до вульгарного любопытства, плохо скрываемого и отчетливо заметного на лицах нескольких людей, имен которых Шарлотта не знала. И, вполне возможно, один из них мог быть убийцей Клеменси.
– Не надо извинений, – сказала она, отвечая на его улыбку. – У вас есть все основания считать нас незваными и ужасно навязчивыми гостями. Это нам нужно извиняться.
Шоу протянул руку, словно хотел к ней прикоснуться, установить более тесную связь, нежели это возможно с помощью одних слов. Потом вспомнил – в самый последний момент, – что это здесь неуместно, и отдернул руку назад, но у Шарлотты было такое чувство, что прикосновение все же имело место – желание прикоснуться было отчетливо видно в его глазах. Этот жест должен был означать благодарность и понимание. Шоу на мгновение почувствовал себя не одиноким.
– Вы очень любезны, миссис Питт, – сказал он вслух. – Леди Камминг‑Гульд, могу я предложить вам что‑нибудь? Или вы тоже совсем не голодны?
Веспасия протянула ему свой бокал.
– Вы можете принести мне еще бокал кларета, – любезно сказала она. – Полагаю, он хранился в подвале со времен епископа. Превосходное вино.
– С удовольствием. – Доктор взял бокал и удалился.
Его тут же заменили Селеста и Анжелина, все еще продолжающие руководить собранием, словно герцогиня и ее фрейлина. Их шествие замыкала Пруденс Хэтч. Лицо у нее было бледное, глаза покраснели. Тут Шарлотта вспомнила, ощутив острый укол жалости, что Клеменси – ее сестра. Если бы жертвой, погибшей в пожаре, оказалась Эмили, она была уверена, что ни за что не оказалась бы в таком обществе, несмотря на любые старания держать себя в руках; скорее всего, она сидела бы дома, не в силах унять слезы, а сама мысль о соблюдении светских норм и правил поведения в присутствии относительно чужих людей была просто невыносимой. Шарлотта улыбнулась Пруденс, стараясь, чтобы улыбка была сочувствующей и понимающей, насколько это возможно, но встретила в ответ лишь тупой и измученный взгляд. Может быть, шок от этой утраты пока что оказывал на нее анестезирующее действие, хотя бы отчасти смягчая боль? Полностью она ощутит всю полноту несчастья позднее, когда наступят дни одиночества, утренние минуты после пробуждения, когда она проснется и все вспомнит.
А Селеста была ужасно занята, продолжая играть роль дочери епископа и руководя поминальным обедом в соответствии со всеми традициями. Разговор за столом должен идти на возвышенные темы, подходящие к такому случаю. Мод Далгетти упомянула в беседе какой‑то новый романтический роман без каких‑либо литературных изысков и претензий, ее следовало немедленно поставить на место.
– Я не возражаю против того, чтобы слуги читали подобные вещи, коль скоро они удовлетворительно выполняют свои обязанности; однако полагаю, что такие книги не имеют на самом деле никакой ценности.
На лице сидевшей рядом с нею Пруденс промелькнула целая гамма противоречивых выражений: сперва тревога, потом замешательство, затем что‑то вроде смутного удовлетворения.
– А леди достаточно высокого происхождения вполне может без них обойтись, – продолжала Селеста. – Все это банальные, тривиальные вещи, они пробуждают лишь самые поверхностные чувства.
Анжелина порозовела.
– Мне кажется, ты слишком критически настроена, Селеста. Далеко не все романы такие пустые и поверхностные. Я вот недавно… я хочу сказать, недавно слышала про один такой, он называется «Тайна леди Памелы». Очень трогательная вещь, и написана с весьма большим чувством.
– Что‑что? – Брови Селесты взлетели на лоб, изображая крайнее презрение.
– Некоторые из них отражают то, что чувствуют многие люди… – И Анжелина умолкла под ледяным взглядом Селесты.
– Я уверена, что не знаю ни единой женщины, которая чувствовала бы нечто в этом роде. – Селеста явно не собиралась оставить эту тему в покое. – Подобные фантазии насквозь фальшивы. – Она повернулась к Мод, совершенно не замечая покрасневшего лица и широко распахнутых глаз Пруденс. – Миссис Далгетти, я уверена, что вы с вашими литературными познаниями и вкусом вашего мужа разделяете это мнение? Девушки вроде Флоры Латтеруорт, к примеру, могут… Но она в Хайгейте недавно; у нее, у бедной девушки, торговое происхождение – конечно, она с этим ничего поделать не может, как не может и изменить это.
Миссис Далгетти встретила взгляд Селесты и ответила совершенно откровенно:
– Вообще‑то, мисс Уорлингэм, роман «Тайна леди Памелы» напомнил мне мою собственную юность. И мне он очень понравился, я читала его с удовольствием. Кроме того, я считаю, что он очень хорошо написан – без претензий и с хорошим знанием дела.
Пруденс жутко покраснела, до корней волос, и уставилась в пол.
– Бог ты мой! – решительным, категорическим тоном произнесла Селеста, давая всем ясно понять, что хотела бы выразиться гораздо менее цивилизованным образом. – Какой ужас!
Шоу вернулся с бокалом Веспасии, полным кларета, и она взяла его у него, кивнув в знак благодарности. Он поглядел на всех, осмотрел с головы до ног и заметил, какое красное лицо у миссис Хэтч.
– Пруденс, с тобой все в порядке? – спросил он более с сочувствием, нежели с тактом.
– Ах! – Она нервно подскочила и с тревогой посмотрела на него, встретив его озабоченный взгляд. И покраснела еще сильнее.
– С тобой все в порядке? – повторил он свой вопрос. – Может, тебе лучше удалиться ненадолго, может, прилечь?
– Нет‑нет, я совершенно… ох! – Она громко всхлипнула. – Ох, боже мой!
Эймос Линдси приблизился к ней сзади, посмотрел на Шоу, потом взял ее под руку.
– Пойдемте, моя дорогая, – тихо и мягко сказал он. – Вероятно, вам нужно на свежий воздух. Позвольте мне вам помочь. – И не дожидаясь, пока она на что‑то решится, Линдси вывел ее из толпы гостей и повел к двери, а затем куда‑то во внутреннюю часть дома.
– Бедняжка, – тихо сказала Анжелина. – Они с Клеменси очень любили друг друга.
– Мы все ее любили, – добавила Селеста и на минуту тоже уставилась взглядом куда‑то вдаль или в собственные воспоминания, и на ее лице отразились грусть и боль.
Шарлотта задумалась, в какой мере ее привычки домоправительницы, ее резкость и презрительно‑снисходительное отношение к людям были для нее способом справиться с этой утратой – утратой не просто племянницы, но, возможно, предмета любви и заботы, которого ей так не хватало все эти годы и которого она была лишена. Она, вероятно, любила в свое время своего отца, обожала его, была ему благодарна за прекрасные условия жизни – роскошный дом, платья, слуги, высокий социальный статус; но и ненавидела его за все, чего была лишена во имя исполнения дочернего долга.
– Я имею в виду нашу семью, – добавила Селеста, глядя на Шоу с внезапно возникшим отвращением. – Это кровная связь, которую никто другой понять не может, в особенности в семье с таким наследием и такими давними традициями, как в нашей. – Шоу скривился, но она не обратила на это внимания. – Я никогда не перестану благодарить Бога за те блага, которые Он нам даровал, и за ту ответственность, которая из них проистекает. Наш дорогой отец, дедушка Клеменси, был одним из великих людей нашего мира. Мне кажется, что за пределами нашей семьи, кроме тех, кто унаследовал его кровь, только Джозайя действительно понимает, каким замечательным человеком он был.
– Вы совершенно правы, – резко сказал Шоу. – Я и впрямь никогда не понимал этого, да и сейчас тоже… По‑моему, это был самоуверенный, деспотически‑властный, напыщенный и чудовищно эгоистичный старый ханжа…
– Да как вы смеете! – Селеста пришла в ярость. Ее лицо приобрело лилово‑пурпурный оттенок, она вся затряслась, бусинки на груди запрыгали и заискрились в свете канделябров. – Если вы немедленно не извинитесь, я потребую, чтоб вы покинули наш дом!
– Ох, Стивен, действительно… – Анжелина нервно переступила ногами. – Вы слишком далеко заходите, знаете ли. Это непростительно. Папа был настоящий святой!
Шарлотта тщетно пыталась придумать, что сказать, что угодно, лишь бы разрядить эту ужасную обстановку. Про себя она уже решила, что Шоу, скорее всего, прав, но ему не следовало говорить это здесь и сейчас. Она все еще судорожно искала подходящие слова, когда на помощь пришла тетушка Веспасия.
– Со святыми редко удается легко ужиться, – сказала она в полнейшей тишине. – И труднее всего приходится тем, кому выпало общаться с ними ежедневно. Я не то чтобы считаю, что епископ Уорлингэм непременно был святым, – добавила она, видя, как потемнело лицо Шоу, подняла руку в элегантном жесте, и выражения ее лица оказалось достаточно, чтобы готовые возражения застыли у него на губах. – Однако, несомненно, это был человек твердых убеждений – а такие люди, видит Бог, всегда вызывают противоречивое к себе отношение. Кому это нужно, чтобы вся нация состояла из овец, с готовностью блеющих, выражая свое согласие со всем, что им говорят?
Шоу уже успокоился, а Селеста с Анжелиной, кажется, решили, что это была похвала в адрес их родителя. Шарлотта же ухватилась за первую пришедшую в голову мысль и разразилась комплиментами Селесте за то, что лилии были столь удачно расставлены на столе, а не положены на гроб.
– Великолепные цветы, – глупо и бессмысленно повторяла она. – Где вы достали такие прелестные?
– О, мы их сами выращиваем, – вмешалась Анжелина, облегченно выдохнув. – В оранжерее, понимаете? Они требуют огромного внимания и заботы… – И она пустилась в длинные объяснения, подробно рассказывая, как их сажать, удобрять и вообще о них заботиться. Все слушали ее с чувством глубокой благодарности за эту передышку в обмене неприятными репликами.
Когда Анжелина наконец выбилась из сил, все разошлись, бормоча вежливые слова и притворяясь, что увидели кого‑то знакомого. Шарлотта обнаружила, что снова оказалась рядом с Мод Далгетти, а затем, когда отправилась посмотреть, не пришла ли в себя Пруденс, то оказалась перед Джоном Далгетти, и ей пришлось выслушать его рассказ о последней статье по проблеме свободы слова, которую ему пришлось рецензировать.
– Это один из самых святых принципов цивилизованного человека, миссис Питт, – завил он, наклоняясь к ней с напряженно‑сосредоточенным лицом. – Но трагедия в том, что на свете существует слишком много людей вроде бы с добрыми намерениями, но невежественных и всего боящихся, кто хотел бы навсегда оставить нас в оковах старых идей и понятий. Возьмите, к примеру, Куинтона Паскоу. – Он чуть кивнул в сторону Паскоу, желая увериться, что Шарлотта понимает, о ком идет речь. – Добрый человек, в своем роде, но приходит в ужас от любых новых идей. – Далгетти взмахнул рукой. – Это не имело бы никакого значения, если бы он таким образом ограничивал себя одного, но он желает запереть умы всех в границах того, что считает самым лучшим для всех нас. – Его голос гневно возвысился при одном только упоминании подобного стремления.
Шарлотта уже чувствовала к нему большую симпатию. Она и сама легко вспомнила собственное возмущение, когда отец запретил ей читать газеты, как запретил это всем своим дочерям, и она решила, что все интересное и занимательное, что происходит в мире, проходит мимо нее, а она ото всего этого прочно отгорожена. Шарлотта тогда подкупила дворецкого, дабы он тайно, чтобы не узнали родители, передавал ей страницы с политическими материалами, и запоем читала их, каждое слово, воочию представляя себе людей и события в малейших деталях и подробностях. Если бы ее этого лишили, она точно чувствовала бы себя обворованной; это было бы подобно тому, что в доме закрыли все окна и плотно задернули все портьеры.
– Я вполне согласна с вами, – с чувством сказала Шарлотта. – Мысль никогда нельзя заключать в какие‑то границы, и никому нельзя запрещать верить в то, во что он хочет верить.
– Вы совершенно правы, миссис Питт! К сожалению, далеко не все способны смотреть на это так, как вы. Паскоу и другие вроде него готовы сами себя поставить надо всеми и решать, что людям можно изучать, а что нет. Сам по себе он вовсе не неприятный человек – далеко не так, его вполне можно считать очаровательным, – однако его высокомерие и заносчивость переходят все границы.
Паскоу, видимо, услышал, что кто‑то произнес его имя. Он протиснулся между двумя мужчинами, обсуждавшими финансы, и с горящими от злости глазами встал перед Далгетти.
– Это не высокомерие, Далгетти! – Его голос звучал низко и глухо, он едва сдерживался. – Это чувство ответственности. Если вы публикуете все, что только приходит вам в голову, вне зависимости от того, что это такое и кого это может оскорбить, это не свобода, а злоупотребление искусством печати. Это ничуть не лучше того, что всякий дурак будет вылезать на улицу и орать все, что придет в его башку, безразлично, правда это или ложь…
– А кто будет судить, правда это или ложь? – требовательным тоном осведомился Далгетти. – Вы? Вы что же, желаете стать единственным арбитром в вопросе о том, во что должен верить мир? А кто вы такой, чтобы судить о том, на что мы можем надеяться и чего хотим достичь? Как вы смеете? – Его глаза пылали гневом, как будто он уже представил себе такое чудовищное положение вещей, при котором какой‑то смертный ограничивает мечты всего человечества.
Паскоу тоже взъярился. Он весь трясся от едва сдерживаемой ярости – его бесила тупость Далгетти, его нежелание понять то, что он имел в виду.
– Вы заблуждаетесь! – выкрикнул он, и его лицо залил ужасный румянец. – Это не имеет абсолютно ничего общего с ограничением мечтаний и устремлений человечества! И вам это отлично известно! Но это имеет прямое отношение к тому, чтобы не изобретать, не создавать кошмары… – Он дико замахал руками, задев за тулью украшенной перьями шляпы стоявшей рядом женщины и сбив ее ей на один глаз, но вообще этого не заметил. – Чего вы не имеете никакого права делать, так это гробить мечтания других людей, насмехаясь над ними – да‑да! – это вы высокомерны и заносчивы, а не я!
– Вы пигмей! – заорал в ответ Далгетти. – Вы ничтожество! То, что вы несете, – полный вздор! И это отлично выражает ваши убогие и запутанные мысли. Я говорю о вашей неспособности выдвинуть хоть какую‑то новую идею, разве что отчасти за счет какой‑то старой, вашей неспособности вообще придумать что‑то новое!
– А что, если эта ваша новая идея уродлива и опасна? – яростно выкрикнул в ответ Паскоу, рубя ладонью воздух. – И ничего не прибавляет к знаниям и счастью человечества? А? Ничтожество! А вы – сущий ребенок в интеллектуальном смысле. Вы духовный и моральный урод! Варвар! Вы…
К этому моменту их разгоряченные вопли привлекли внимание окружающих, все другие разговоры стихли, и Гектор Клитридж уже продвигался к ним, сам чрезвычайно возбужденный. Его одежды развевались, руки мелькали в воздухе, а лицо выражало сильнейшее волнение, а еще отчаянное замешательство.
– Мистер Паскоу! – умоляюще воскликнул он. – Джентльмены! – Он повернулся к Далгетти. – Пожалуйста, не забывайте про бедного доктора Шоу…
Вот этого ему говорить не следовало. Само это имя было для Паскоу как красная тряпка для быка.
– Отличный пример, просто прекрасный! – тоном триумфатора провозгласил он. – Именно он! Он всегда бросается…
– Вот именно! – Далгетти в возбуждении тоже рубанул ладонью воздух. – Он честный человек, он ненавидит идолопоклонничество! Особенно превозношение недостойного, бесчестного, бесполезного…
– Кто это утверждает, что это бесполезно?! – Паскоу даже подпрыгнул на месте, его голос теперь звучал фальцетом, но по‑прежнему триумфально. – Это вы ставите себя судьей, это вы решаете, что нам следует сохранить, а что разрушить? А?
Тут Далгетти окончательно утратил контроль над собой.
– Вы некомпетентны! – выкрикнул он. Щеки его стали пунцовыми. – Вы двуличный осел! Вы…
– Мистер Далгетти! – тщетно умолял Клитридж. – Мистер…
Тут на помощь ему явилась Юлейлия. На ее лице были написаны осуждение и твердая решимость прекратить эту склоку. В этот момент она напомнила Шарлотте очень строгую няньку. На Далгетти она не обратила никакого внимания, разве что бросила на него мимоходом недовольный взгляд.
– Мистер Паскоу! – Голос ее звучал очень решительно, но она полностью держала себя в руках. – Вы ведете себя отвратительно! Это поминальный обед, вы не забыли? Обычно вы не выходите за рамки здравого смысла и помните, что соответствует моменту, а что нет. А сейчас вы явно забыли, что можете своим поведением оскорбить невинных людей, которые и без того находятся в печальном положении.
Паскоу сразу остыл и умолк. Сейчас он выглядел смущенным и даже удрученным. Она же явно не собиралась оставить его в покое, не нанеся последний удар.
– Вы только представьте себе, как себя чувствует бедная Пруденс! Вам что, одной трагедии мало?
– Ох, извините меня. – Паскоу был шокирован собственной несдержанностью, и его искреннее раскаяние было отчетливо видно. Далгетти его больше не занимал и не интересовал. – Мне ужасно жаль, что я вел себя столь безобразно. Прошу меня простить.
– Это непростительно! – Юлейлия была неумолима. – Но хотя бы теперь попытайтесь вести себя прилично. – Она повернулась к Далгетти, который уже опасливо на нее посматривал. – Ну, конечно! От вас я и не ждала проявлений сочувствия и понимания чувств других людей. Свобода – ваш бог, и я иной раз думаю, что вы готовы принести на его алтарь любого – в качестве жертвы.
– Это несправедливое обвинение. – Тот был искренне расстроен. – Совершенно несправедливое. Да, я выступаю за свободу, но вовсе не желаю кого‑то обидеть… Я только добра желаю.
– Неужели? – Ее брови взлетели на лоб. – Тогда вы однозначно неуспешны. Вам следует крайне решительно пересмотреть свои принципы и притязания. И, соответственно, свое поведение. Вы неумно себя ведете.
Высказавшись таким образом, выплеснув из себя эту замечательно грозную тираду, миссис Клитридж покраснела и вдруг стала гораздо красивее, чем была все эти последние годы, с тех пор как была невестой. И еще она была даже напугана тем, что осмелилась произнести вслух, а тот факт, что ей удалось избавить всех присутствующих от ужасной и чрезвычайно затруднительной ситуации, лишь только сейчас дошел до ее сознания. Она вспыхнула, заметив, что глаза всех вокруг обращены на нее, и поспешно отошла в сторонку. Теперь уж было бы совсем нелепо притворяться, что она всего лишь помогала своему мужу. А он стоял, подняв руки и с открытым ртом, но ощущал ужасное облегчение, правда смешанное с тревогой и немного с обидой.
– Браво, Лелли, – спокойно сказал Шоу. – Вы были просто великолепны. И всех нас привели в чувство. – Он слегка поклонился ей, очень изящно и вежливо, потом отошел и остановился рядом с Шарлоттой.
Юлейлия снова сильно покраснела. Теперь, это было очевидно, от удовольствия, но так резко и явно для нее непривычно, что было больно на это смотреть.
– Нет, погодите… – протестующим тоном произнес Клитридж. Никто не понял, что он хотел сказать дальше, да он и сам, видимо, этого не знал. Но его перебил Шоу:
– Вы заставляете меня думать, что мы вновь оказались в детской. Вероятно, нам всем там самое место.
Он посмотрел на Далгетти и Паскоу. На его лице было насмешливое выражение, а вовсе не злость. Даже если он был недоволен тем, что только что произошло на поминальном обеде в честь Клеменси, это было незаметно. По сути дела, подумалось Шарлотте, это хоть немного отвлекло его от горя, от болезненного восприятия реальности. И сейчас он выглядел так, словно вознамерился продолжить эту ссору и еще более ухудшить ситуацию.
– Мне представляется, что мы давно уже выросли из всего этого, – резко сказала она, беря Шоу за руку. – Вам так не кажется, доктор Шоу? Склоки и перебранки – неплохое развлечение временами, но это занятие лишь для того, чтобы лишний раз потешить собственное самолюбие. А здесь совсем неподходящее для этого место. Нам всем следует быть достаточно взрослыми, чтобы помнить о чувствах других, а не только о себе. Надеюсь, вы с этим согласны? – Она совсем не была в этом уверена, но отнюдь не собиралась давать ему возможность сказать «нет». – Вы уже говорили мне о великолепной оранжерее сестер Уорлингэм, и я видела эти лилии на столе. Может быть, вы окажете любезность и покажете мне теперь эту оранжерею?
– С огромным удовольствием, – с энтузиазмом отозвался Шоу. – Другого занятии я все равно не могу себе сейчас придумать.
Он взял ее руку и положил поверх своей, потом повел ее через всю комнату, к двери в противоположной стене. Шарлотта лишь один раз оглянулась и увидела выражение ярости и неудовольствия на лице Лелли Клитридж, настолько заметное, что оно так и застряло у нее в памяти на весь оставшийся день. Оно все еще здорово досаждало ей, когда Шарлотта вернулась домой, в Блумсбери, и дала Томасу полный отчет обо всех событиях этого дня и о своих впечатлениях от них.

Глава 6

Питт проснулся в середине ночи, услышав громкий повторяющийся стук. Едва выбравшись из запутанных снов, он с трудом сообразил, что стучат в парадную дверь. Томас вылез из постели, услышав, что Шарлотта зашевелилась рядом.
– Стучат в дверь, – пробормотал он, протягивая руку к одежде.
Не было никаких оснований надеяться, что это просто кто‑то явился к нему с какой‑то информацией, которую можно выслушать и снова отправиться спать. Тот, кто стучался столь сильно и непрерывно, явно хотел его куда‑то увести. Томас натянул брюки и носки; ботинки остались сушиться перед кухонной плитой. Потом он попытался запихнуть в штаны рубашку, но не справился с этим, потопал вниз, зажег газовую лампу в холле и отпер входную дверь.
От промозглого холода улицы его тут же затрясло, но это было не слишком значительное неудобство по сравнению с видом Мёрдо, его пепельно‑бледным лицом и сигнальным фонарем в его руке, который отбрасывал желтоватый свет на камни мостовой и чуть рассеивал туман вокруг. И еще он высвечивал темный силуэт кеба, ожидающего у тротуара, влажные бока запряженной в него лошади и кебмена, закутанного в плащ.
Питт не успел ничего сказать, когда Мёрдо выпалил хриплым голосом:
– Опять пожар! – Констебль забыл добавить «сэр». Он сейчас выглядел очень юным, веснушки были отчетливо видны на его бледной коже. – Дом Эймоса Линдси горит.
– Сильно горит? – спросил Питт, хотя уже все понял.
– Ужасно! – Мёрдо с трудом пытался говорить спокойно. – Никогда ничего подобного не видел – жар чувствуется в ста ярдах, еще на дороге. Смотреть – глаза режет. Боже, как такое можно устроить?!
– Заходите, – быстро сказал Томас. Ночной воздух был очень холоден.
Мёрдо заколебался.
– У меня ботинки в кухне. – Инспектор повернулся и оставил его самому принимать решение. Потом услышал, как щелкнул замок, и Мёрдо на цыпочках прошел следом за ним.
В кухне Питт зажег газ, сел на стул с жесткой спинкой, натянул ботинки и туго их зашнуровал. Мёрдо дошел до плиты и остановился, наслаждаясь исходящим от нее теплом. Его взгляд скользнул по чисто вымытому дереву, по фарфору, сверкающему в шкафу; он уловил запах выстиранного белья, сохнущего на решетке, закрепленной под потолком над его головой. Черты его юного лица невольно немного разгладились.
В дверях появилась Шарлотта в своем домашнем халате. Ее босые ноги не издавали никаких звуков, неслышно ступая по линолеуму.
Питт слабо ей улыбнулся.
– Что стряслось? – спросила она, глянув на Мёрдо, потом снова на мужа.
– Пожар, – односложно ответил Томас.
– Где?
– У Эймоса Линдси. Иди спать, – мягко сказал он. – Простудишься.
Шарлотта стояла с побледневшим лицом. Ее волосы казались темными на плечах и медно‑рыжими там, куда падал свет газовой лампы.
– Кто был в доме? – спросила она у Мёрдо.
– Не знаю, мадам. Мы еще ничего не знаем. Ребята пытались вывести слуг, но там такой жар, что волосы вспыхивают… – Он замолк, осознав, что говорит это женщине и что этого вообще не следовало говорить.
– Что‑что? – переспросила она.
Констебль выглядел совершенно несчастным и виноватым, так ему было неудобно за свою оплошность. Он посмотрел на Питта, который уже был готов к выходу.
– Брови, мадам, – ответил он жалким голосом, и она поняла, что он слишком шокирован, чтобы прикрываться экивоками.
Томас быстро поцеловал Шарлотту в щеку и подтолкнул к выходу из кухни.
– Иди спать, – повторил он. – Торчать тут и простужаться – от этого никому проку не будет.
– А ты не мог бы мне сообщить… – Тут она поняла, чего просит. Отрядить кого‑то, чтобы просто что‑то ей сообщить, чтобы просто ее успокоить, унять ее страхи или подтвердить их, когда нужно заниматься совсем другими, срочными делами, было бы бессмысленной тратой времени и сил, а ведь там могут быть раненые и обожженные люди, а то и потерявшие близких, и им требуется помощь. – Извини.
Питт улыбнулся, тут же поняв ее, потом повернулся и вышел вместе с Мёрдо и плотно прикрыл за собой парадную дверь.
– Что известно насчет Шоу? – спросил он, как только они влезли в кеб и тут же поехали. Не было, видимо, никакой необходимости говорить кебмену, куда ехать. Через минуту лошадь сменила рысь на легкий галоп, и ее копыта быстро застучали по камням мостовой, а кеб начало мотать из стороны в сторону, и их теперь здорово бросало от одной его стенки к другой, а еще и друг на друга.
– Не знаю, сэр, пока невозможно сказать. Дом превратился в сущий ад. Мы его вообще не видели – кажется, дело плохо.
– А Линдси?
– Его тоже никто не видел.
– Боже ты мой, ну и каша! – произнес Питт себе под нос, когда кеб, мотаясь, завернул за угол. Внешние колеса на секунду зависли в воздухе, после чего с грохотом опустились обратно на мостовую. Удар был такой силы, что их обоих здорово тряхнуло.
Путь в Хайгейт был долгий и трудный, и они больше не разговаривали. Да и говорить‑то было нечего; каждый углубился в собственные мысли, дал волю собственному воображению, представляя себе огненную печь, к которой они приближались, а еще вспоминая обгоревшее тело Клеменси Шоу, когда его выносили совсем недавно из других обугленных развалин.
Красное зарево они увидели издалека сквозь окошко кеба, как только экипаж завернул за угол Кентиш‑Таун‑роуд и выехали на Хайгейт‑роуд. На Хайгейт‑райз лошадь резко встала, кебби соскочил на землю и отворил дверцу.
– Я не могу заставить ее идти дальше!
Питт выбрался наружу, и на него тотчас же навалилась волна жара, окутав его удушающим, ядовитым, ревущим и полным сажи облаком. Все небо казалось красным, и в него уходил яркий огненный столб. Искры сыпались вокруг дождем, разлетаясь в воздухе; белые и желтые, они взлетали вверх на сотни футов, потом падали вниз, дотлевая на лету. Улица была заполнена пожарными насосами, лошади бились и ржали в ужасе, когда рядом с ними падали горящие обломки. Люди сдерживали их, пытались успокоить. Вокруг царила полная неразбериха. На земле лежали пожарные шланги, подсоединенные к Хайгейтским прудам; люди бегали с кожаными ведрами, полными воды, передавали их по цепочке, но все, чего им удавалось добиться, это только защитить ближайшие соседние дома. Дом Линдси уже ничто не могло спасти. Питт и Мёрдо остановились на дороге, и тут огромная часть верхнего этажа обвалилась и с жутким грохотом рухнула вниз. За ней начали один за другим падать и разбиваться о землю балки и стропила, и вверх футов на пятьдесят с ревом и грохотом рванула гигантская вспышка пламени; жар от нее заставил полицейских отскочить назад, на противоположный тротуар, за живую изгородь, хотя они стояли достаточно далеко от горящего дома.
Одна из лошадей пожарных дико заржала, когда ей поперек спины упала горящая доска, и воздух немедленно наполнился запахом паленой шерсти и плоти. Лошадь рванулась вперед, вырвав вожжи из рук пожарного. Другой пожарный так быстро, что никто не успел подумать, схватил ведро с водой и выплеснул его на спину животному, погасив одним движением и огонь, и боль.
Питт бросился вперед и схватил лошадь под уздцы, повиснув на ней всем своим весом, та задрожала и встала. Мёрдо, который вырос на ферме, снял пальто, обмакнул его в другое ведро с водой, набросил на спину животного и крепко прижал.
Брандмейстер уже шел к Питту. Его лицо было все в полосах сажи; только глаза просвечивали сквозь эту маску, покрасневшие и полные отчаяния. Брови у него обгорели, а под черной пленкой на лице виднелись жуткие красные рубцы и ожоги. Одежда его была порвана, пропитана водой и перепачкана так, что невозможно было определить, какой она была раньше.
– Слуг мы вытащили! – выкрикнул брандмейстер, и его тут же одолел такой приступ кашля, что он с трудом сумел с ним справиться.
Он махнул им рукой, чтобы отошли еще подальше, и полицейские последовали за ним, пока не нашли место, где ощущалась хоть какая‑то ночная прохлада, уменьшающая наплывы жара и горелой вони, а рев пламени, грохот рушащихся стен и треск горящего дерева были менее слышны. Лицо пожарного осунулось, он выглядел измученным; его снедали не только горестные мысли, но и понимание того, что он ничего не успел и не смог сделать.
– Ни того, ни другого джентльмена мы не обнаружили! – Не было смысла добавлять, что теперь на это уже нет никакой надежды, это было и так всем ясно. В таком чудовищном пожаре не мог выжить никто.
Питт хорошо это понимал, и тем не менее слышать это от человека, говорившего на основании многолетнего опыта, бесконечных надежд и борьбы, заставило его ощутить внутри себя некую зияющую пустоту, что стало для него полной неожиданностью. Он только сейчас понял, как привлекал его доктор Шоу, даже при том, что Томас не забывал о версии, что именно доктор убил Клеменси Шоу. Или, возможно, он принимал эту версию только умом, но, по его внутреннему суждению, это было невозможно. А что до Эймоса Линдси, то в отношении него вообще не было никаких подозрений, один лишь интерес и некоторое теплое чувство, поскольку он был знаком с Зенобией Ганн. А теперь осталось только чувство острой боли от этой потери. Злость и гнев появятся позже, когда рана хоть немного заживет.
Питт повернулся к Мёрдо и увидел, как тот потрясен и несчастен. Он был молод, убийства еще не стали для него привычным явлением, так же как и внезапные трагические утраты. Томас взял его за руку.
– Перестаньте, – тихо сказал он. – Нам не удалось это предотвратить, но нужно поймать его до того, как он проделает это еще раз. Или ее, – добавил он. – Это могла быть и женщина.
Мёрдо все еще не мог прийти в себя.
– Какая женщина способна на такое?! – Он махнул рукой назад, но оборачиваться не стал.
– Женщины ничуть не менее мужчин способны на страсть и ненависть, – ответил инспектор. – И на насильственные действия, если у них есть соответствующие средства.
– О нет, сэр!.. – инстинктивно начал возражать Мёрдо.
Аргументы ему давали его собственные воспоминания. Острый язычок – да, конечно; или, может быть, пощечина; несомненно, жадность, иногда; а еще холодность, сварливость, стремление всегда командовать и все критиковать; и поразительная, лишающая дара речи нечестность и несправедливость. Но насилие, да еще вот такое…
На Питта тоже нахлынули воспоминания, и он заговорил снова.
– Некоторые из самых гнусных убийств, которые мне приходилось расследовать, были совершены женщинами. И некоторых из них я очень хорошо понимал – когда узнавал, почему они на это пошли, – и жалел. Мы еще так мало знаем об этом деле – нам неизвестны реальные причины и страсти, разыгравшиеся под поверхностью…
– Нам известно, что у Уорлингэмов полным‑полно денег, и у старого Латтеруорта тоже. – Мёрдо старался собрать в памяти все, что ему удалось узнать. – Мы знаем… мы знаем, что Паскоу и Далгетти ненавидят друг друга, хотя какое это имеет отношение к гибели миссис Шоу… – Он замолчал, пытаясь вспомнить что‑нибудь более важное. – Мы знаем, что Линдси писал статьи и эссе о фабианском социализме, хотя это тоже не имеет отношения к миссис Шоу. Но доктор эти идеи поддерживал.
– Нет, вряд ли то были чувства и страсти, чтобы устроить погребальный костер вроде этого, – горько сказал Питт. – Нет, Мёрдо. Мы не слишком много знаем. Однако, клянусь Господом, мы все выясним! – Он развернулся и пошел обратно к брандмейстеру, который сейчас распределял своих людей, направляя их на защиту соседних домов. – У вас уже есть какие‑то соображения? Пожар начался таким же образом, как и в прошлый раз?
Брандмейстер повернул к нему свое перемазанное и несчастное лицо.
– Вероятно. Очень уж быстро все занялось. Нас уведомили двое – один заметил огонь с улицы спереди дома, вон оттуда, со стороны городка, а второй – с подножия холма, сзади, со стороны Холли‑Виллидж. Значит, он возник сразу в двух местах. А если судить по скорости его распространения, то, думаю, мест возгорания было больше.
– Но вы же вывели слуг? Как? Почему не Линдси и Шоу? Или горели только хозяйские помещения?
– Да, так оно и было. Хотя к тому времени, когда мы сюда приехали, огонь уже охватил почти весь дом. У меня один пожарный здорово обгорел, а другой сломал ногу, вытаскивая оттуда слуг.
– А где они сейчас?
– Не знаю. Один малый носился тут вокруг в ночной рубашке и рясе, пытался помочь, да только мешался под ногами. Добрый самаритянин, надо полагать, только всем мешал. С ним была женщина, она действовала более разумно. Потом еще одна пара появилась, вон оттуда, оба в белом, смотрелись как привидения – но они притащили одеяла. Я слишком занят был, чтоб смотреть за ними, – вывели, значит, теперь в безопасности. Я лучше завтра на ваши вопросы отвечу…
– А лошадь вы вывели? – Питт и сам не знал, почему задал этот вопрос, разве что в памяти всплыла картина перепуганных животных – давно это было, в его юности.
– Лошадь? – переспросил брандмейстер, нахмурившись. – Какую лошадь?
– Лошадь доктора, которая возила его двуколку.
– Чарли! – заорал брандмейстер, обращаясь к промокшему насквозь и перепачканному грязью пожарному, проходившему, сильно хромая, в нескольких шагах от них. – Чарли!
– Да, сэр? – Чарли остановился, потом подошел к ним. Брови у него были сожжены, глаза покраснели, он был здорово вымотан.
– Ты был там, сзади, – ты лошадь вывел?
– Не было там никакой лошади, сэр. Я специально глядел. Нельзя ж было допустить, чтоб животное погорело.
– Да нет же, была там лошадь! – возразил Питт. – У доктора Шоу имеется двуколка, он на ней на вызовы ездит…
– И двуколки там не было, сэр. – Чарли был непреклонен. – Конюшня была еще цела, когда я туда добрался. Ни лошади, ни двуколки. Или их держали где‑то в другом месте, или он уехал.
Уехал! Может, доктора Шоу и на самом деле здесь вообще не было и в пожар он и на сей раз не угодил? И в этом огненном аду погиб один только Эймос Линдси?
Кто может сказать? И кого спросить? Томас повернулся обратно к пылающему в ночи пожару, ко все еще громко потрескивающим обломкам и искрам, к ревущему пламени. В дальнем конце тесной толпы – повозок с насосами, лошадей, множества ведер с водой, лестниц, усталых и обгоревших людей – он заметил две темные фигуры, Джозайю и Пруденс Хэтч; они стояли чуть поодаль друг от друга, сгорбленные, погруженные каждый в свои горестные переживания. Фигура в рясе – Клитридж, конечно, – металась поодаль, ряса развевалась, в вытянутой руке – фляжка с водой; Лелли тем временем заворачивала в одеяло совсем юную девушку, кухонную служанку, которую так сильно трясло, что Питту было это видно даже во всей этой суете и дыму. Лакей Линдси – тот, с прилизанными волосами, – стоял один, совершенно ошеломленный, словно человек, заснувший стоя.
Томас обошел это скопление лошадей и ведер и еще работающих пожарных и направился в другой конец толпы. Он был уже на противоположном тротуаре, когда услышал стук копыт. Инспектор автоматически оглянулся в ту сторону, к центру Хайгейта, желая увидеть, кто это приехал. Больше пожарных насосов здесь уже не требовалось, к тому же никакого звона колоколов слышно не было.
Это была двуколка; лошадь шла почти галопом, колеса бешено вертелись и подскакивали при такой быстрой, отчаянной езде. Питт сразу понял, что это доктор Шоу, еще до того, как разглядел его, и почувствовал огромное облегчение, за которым, правда, сразу же последовали мрачные раздумья. Если Шоу остался жив, значит, по‑прежнему вполне возможно, что именно он устроил эти два пожара: первый – чтобы убить Клеменси, второй – чтобы прикончить Линдси. Но почему именно его? Может быть, за те несколько дней, пока он оставался в доме Линдси, Шоу каким‑то образом выдал себя – неудачной фразой, случайным словом, даже, возможно, чем‑то невысказанным, когда оно должно было прозвучать? Мысль была болезненно‑горькая, но если по‑честному, ее нельзя было отринуть прямо с порога.
– Питт! – Шоу чуть не свалился с подножки двуколки, он даже не подумал о том, чтобы привязать лошадь, оставив ту идти куда вздумается. Он схватил Томаса за руку, едва не сбив его с ног. – Питт! Бога ради, что тут произошло? Где Эймос? Где слуги? – Лицо у него было такое несчастное и мрачное, что было просто невозможно ему не посочувствовать.
Инспектор протянул руку и поддержал его.
– Со слугами все в порядке. А вот Линдси, боюсь, оттуда не вытащили. Мне очень жаль.
– Нет! Нет! – хриплый выкрик вырвался из глотки Шоу, и он бросился вперед, налетая на людей, расталкивая их в своем стремительном рывке прямо к ревущему пламени.
После секундной задержки Томас бросился за ним, перепрыгнув через шланг и случайно задев пожарного, который отлетел в сторону. Шоу он поймал совсем близко от горящего дома, где стоял невыносимый жар, а рев пламени оглушал, словно слышался со всех сторон; схватил доктора, сбил его с ног, повалил на землю.
– Вы ничего там не сможете сделать! – крикнул он, перекрывая рев и грохот. – Вы только погибнете!
Шоу закашлялся и попытался встать на ноги.
– Но там же Эймос! – Он был близок к истерике. – Я должен… – Тут он замолчал, уперев руки в колени, и уставился в пламя. До него наконец дошло, что его попытка совершенно ничего не даст. И что‑то у него внутри сломалось; он уже не сопротивлялся, когда Питт поставил его на ноги и мягко сказал:
– Давайте отойдем, не то вы обгорите.
– Что? – Шоу, по‑прежнему не отрываясь, смотрел на бушующее пламя. Они стояли так близко к нему, что жар жег им лица, а яркость огня заставляла щуриться, но он, кажется, едва ощущал и понимал это.
– Пошли назад! – крикнул Томас, когда рядом с грохотом и в снопе искр упала горящая балка. Более не раздумывая, он ухватил Шоу за руку и потащил прочь, словно это было испуганное животное. В первый момент инспектор испугался, что доктор вот‑вот упадет, но тот все же наконец подчинился ему и, шатаясь и спотыкаясь, пошел, не заботясь, ушибся он или нет.
Питт хотел сказать ему что‑то утешительное, но что можно было сказать? Эймос Линдси был мертв – единственный, кажется, человек, который понимал Шоу и кого не оскорбляли его резкости и колкости, кто видел за словами доктора незаурядный ум и добрые намерения. Это была уже вторая ужасная утрата для Шоу менее чем за две недели. В такой ситуации невозможно было отыскать слова, которые не звучали бы глупо, бессмысленно и даже оскорбительно; любые выражения могли лишь выдать полную неспособность хотя бы отчасти понять его боль. Молчание, по крайней мере, ничем не могло повредить, но Питт все равно чувствовал себя бессильным, неспособным справиться с положением.
Клитридж, спотыкаясь, уже пробирался к ним; на его лице были написаны решимость и отчаянный ужас. Он явно не имел ни малейшего представления, что следует сейчас сказать и что сделать, разве что никоим образом не желал уклоняться от исполнения своих пастырских обязанностей. Но в последний момент его выручило дальнейшее развитие событий. Лошадь, запряженная в двуколку, испугалась, когда рядом упали какие‑то горящие обломки, отпрыгнула в сторону и рванула прочь.
Это, по крайней мере, Клитридж мог понять. Он покинул Шоу, для которого ничего не мог сделать и горе которого ужасало и смущало его, бросился к лошади, ухватился за вожжи возле самой ее морды и повис на них всем своим значительным весом, не давая ей вырваться.
– Тихо! Стоять! Спокойно! Все в порядке, не надо бояться, моя девочка. Стой на месте! – И – вот чудо‑то! – на сей раз добился полного успеха. Животное замерло на месте и больше не дергалось, только все дрожало и закатывало глаза. – Спокойно, – еще раз повторил он с облегчением и повел лошадь через улицу, подальше от ревущего пламени и подальше от Шоу.
– А слуги как? – наконец заговорил доктор. Он развернулся на каблуках и чуть покачнулся. – Что со слугами? Где они? Они не пострадали?
– Не слишком серьезно, – ответил Питт. – С ними все в порядке.
Клитридж еще находился через дорогу от них, возле лошади и двуколки, отводя их подальше, но теперь к ним направлялся Олифант, младший священник. Его юное лицо было освещено пламенем пожара, фигура казалась какой‑то дурацкой в пальто, которое было ему слишком велико в плечах. Он остановился перед ними и заговорил тихо и уверенно:
– Доктор Шоу, я снимаю комнату у миссис Тернер на Уэст‑Хилл. У нее есть еще свободные комнаты, и вы можете переехать туда на сколь угодно долгое время. Здесь вы ничем и никому не можете помочь, и я думаю, что чашечка крепкого чаю, горячая ванна, а потом добрый сон помогут вам в преддверии завтрашнего дня.
Шоу открыл было рот, собираясь возразить, но понял, что слова Олифанта вовсе не свидетельство поспешного желания как‑то его утешить. Это было предложение практической помощи, оно напомнило ему, что завтра будет новый день, так что независимо от боли и шока, которые он сейчас испытывает, у него остаются долг и обязанности, а также и другие вещи, которые следует делать, которые будут необходимы и полезны, будут иметь смысл и значение.
– Я… – Он старался подойти к делу практически. – У меня… ничего нет… не осталось. Все пропало… опять…
– Конечно, – согласно кивнул Олифант. – У меня найдется для вас лишняя ночная рубашка, а также бритва, мыло и чистая сорочка. Все, что у меня имеется, в вашем распоряжении.
Шоу еще пытался удержаться в настоящем, как будто что‑то еще можно было вернуть, избавиться от ужаса, который так и останется теперь при нем, если он сейчас отсюда уедет. У него, кажется, было такое ощущение, что если он со всем этим смирится, то оно станет действительностью. Питту это чувство было знакомо – иррациональное, но такое сильное, что удерживает человека на месте трагедии, потому что уйти оттуда будет означать ее признание, позволит ей стать реальностью.
– Слуги, – снова повторил Шоу. – Как быть с ними? Где они будут ночевать? Я должен… – Он пытался найти какой‑то выход из положения, отчаянно старался придумать, чем можно помочь, и ничего не мог сообразить.
Олифант кивнул. Его лицо было красным в отблесках пламени, но голос звучал ровно:
– Мэри и миссис Уиггинс побудут у мистера и миссис Хэтч, а Джонс – у мистера Клитриджа.
Шоу посмотрел на него. Мимо прошли двое пожарных, поддерживая третьего.
– Утром будем искать им новое пристанище. – Олифант протянул руку. – Рядом полно людей, творящих добро и оказывающих реальную помощь, людей хорошо подготовленных и умелых. Так что не беспокойтесь. Они напуганы, но не пострадали. Им нужно выспаться и заручиться обещанием, что их не выставят на улицу.
Шоу недоверчиво уставился на него.
– Идемте, – повторил Олифант. – Здесь вы ничем не поможете…
– Но я не могу просто… просто уйти! – протестующе воскликнул Шоу. – Мой друг остался в этом… – Он беспомощно уставился в огонь, который теперь стал красным и потихоньку угасал, когда остатки деревянных перекрытий завалились внутрь, а за ними последовала кирпичная кладка. Он искал подходящие слова, хотел как‑то объясниться, выразить тот водоворот эмоций, что бушевал у него в душе, – и не мог их найти. По лицу его текли слезы, смывая копоть. Руки были судорожно сжаты в кулаки, и он подергивал ими, словно все еще отчаянно хотел куда‑то бежать, но не знал, куда и зачем.
– Можете уезжать, – продолжал настаивать Олифант. – Здесь уже никого не осталось, кому нужна помощь; но завтра вы снова понадобитесь людям – больным, испуганным людям, которые верят, что вы будете на месте и поможете им своими знаниями.
Шоу смотрел на него, и выражение ужаса на его лице постепенно сменялось замешательством и удивлением. В конце концов, не сказав ни слова, он послушно последовал за Олифантом, медленно переставляя ноги, словно был ранен и полностью, до боли вымотан.
Питт смотрел ему вслед и ощущал в душе странную смесь эмоций: жалость к доктору, сочувствие его горю и той страшной боли, которую тот явно сейчас испытывал, ярость по поводу бессмысленности всего этого и некую злость, потому что не знал, кого во всем этом винить, кого оберегать и за кем охотиться, чтобы поймать и наказать. Ощущение было такое, как будто где‑то у него внутри поставили плотину и на нее давят накопившиеся проблемы, давят больно, готовые прорваться и вылиться в какое‑нибудь нетрудное и мощное действие, – но никак не прорываются и не выливаются.
В горящем здании снова что‑то рухнуло, выбросив тучу искр, – обвалилась еще одна стена. Пожарные что‑то кричали друг другу.
В конце концов он ушел оттуда, вернулся по собственным следам и стал высматривать Мёрдо, а потом принялся за опрос несчастных свидетелей и ближайших соседей в надежде узнать, не видел или не слышал ли кто‑то из них чего‑то подозрительного перед тем, как вспыхнул пожар, кого‑нибудь, кто торчал бы поблизости от дома Линдси; может, какой‑то проблеск огня или какое‑то движение.
Мёрдо был здорово поражен смятением собственных чувств по поводу того, что ему предстояло сопутствовать Питту во время визита к Латтеруортам. Помимо жара от продолжавшего пылать дома, у него еще и пощипывало кожу лица там, где она была немного обожжена. Глаза тоже щипало, из них текли слезы от едкого дыма, даже горло от него побаливало, а на руке красовался большой и болезненный ожог, куда угодил горящий уголек. Зато сам он замерз, так что, даже закутавшись в пальто, которое где‑то нашел для него Олифант, весь дрожал и ежился от холода.
Констебль вспомнил, каким огромным и темным выглядит сейчас дом Латтеруортов, какие там роскошные интерьеры, ковры, картины, бархатные портьеры, стянутые изящными шнурами и ниспадающие волной на пол, как непомерно длинные юбки. Такую роскошь он видел только однажды, у Уорлингэмов, но их дом был гораздо более старый и в некоторых местах уже довольно обветшалый и обшарпанный. А дом Латтеруортов был совсем новенький.
Но еще острее в его памяти – отчего Мёрдо еще сильнее сцепил пальцы, совсем забыв про ожог, – было воспоминание о Флоре Латтеруорт с ее огромными темными глазами, с такой очень прямой и гордой посадкой головы и высоко поднятым подбородком. Особое внимание констебль тогда обратил на ее руки; он всегда внимательно смотрел на руки разных людей, а у нее были самые красивые, какие он когда‑либо видел, – тонкие, изящные, с длинными узкими пальцами и великолепными ногтями; не толстые и неумело‑бесполезные, как у большинства леди из высшего общества, – например, у сестер Уорлингэм.
Чем больше Мёрдо думал о Флоре, тем легче ступал по промерзшему тротуару и тем сильнее бунтовал его желудок при мысли о том, что вот сейчас Питт постучится в парадную дверь, украшенную бронзовой львиной мордой, и перебудит весь дом, заставит злобного и полного ненависти лакея открыть им дверь и впустить внутрь, и они будут стоять там, и с них на чистый ковер будет капать грязная вода, пока сам Латтеруорт не проснется и не спустится вниз. После чего Питт станет назойливо задавать ему разные вопросы, в конечном итоге совершенно бессмысленные и в любом случае вполне могущие подождать и до утра.
Они уже поднялись на крыльцо, когда Мёрдо наконец заговорил.
– Может, будет лучше подождать до утра? – запыхавшись, спросил он.
Констебль все еще немного опасался Питта. Временами он им восхищался, но иногда его раздирали противоречия, верность товарищам по участку, этакое местническое чувство – глубокое, полностью оправдывающее недовольство коллег и их злость, что их вроде бы недооценили и обошли. Но бо́льшую часть времени он был поглощен неудержимым стремлением раскрыть это дело и думал только о том, как помочь в расследовании, как дополнить то, что им уже известно. Он уже начинал уважать терпение Питта и его умение наблюдать и все замечать. Некоторые его умозаключения были такими, до каких сам Мёрдо ни за что бы не додумался. Он так и не понял, каким образом инспектор догадался о том, что произошло между Паскоу и Далгетти, – пока Питт вполне открыто не передал ему рассказ своей жены о ее посещении поминального обеда и не сообщил ему обо всех ее впечатлениях. В этот момент Мёрдо перестал испытывать к инспектору с Боу‑стрит какую‑либо неприязнь; невозможно не уважать человека, столь откровенно рассказывающего о своих наблюдениях и выводах. Он ведь легко мог изобразить высокомудрого и всезнающего, а Мёрдо знавал многих, кто так и поступил бы.
Питту не нужно было отвечать – потому что Мёрдо и сам отлично понимал, что лучше это сделать именно сейчас, и еще потому, что входная дверь распахнулась настежь, едва Томас успел постучать. В освещенном холле стоял сам Альфред Латтуруорт, наспех, но полностью одетый. Лишь отсутствие галстука и не подходящие друг к другу пиджак и брюки свидетельствовали о том, что он одевался впопыхах. Вероятно, он был одним из тех многих, кто толпился рядом с пожаром – обеспокоенных, любопытствующих, желающих помочь, озабоченных – или же просто желающих досмотреть все до конца.
– Дом Линдси. – Латтеруорт выпалил это скорее как утверждение, нежели как вопрос. – Бедняга! Хорош’ был человек. А что насчет Шоу? Его на эт’ раз достали?
– Вы считаете, что идет охота за Шоу, сэр? – Питт вошел внутрь, Мёрдо последовал за ним.
Латтеруорт закрыл за ними дверь.
– Вы чё, дураком меня считаете, а? За кем еще они, по‑вашему, охотятся? Сперва эт’ был его собственный дом, теперь дом Линдси… Не стойте тут. Лучш’ проходите внутрь, хотя я вряд ли чего могу вам рассказать. – Его северный акцент был сейчас слышен более явственно – он здорово волновался. – Если б я кого‑т’ видел, вам не пришлось бы миня разыскивать, я б и сам к вам заявился.
Питт проследовал за ним, Мёрдо шел на шаг позади. В гостиной было холодно, угли в камине уже погасли и почернели, но возле него стояла Флора. Она также была полностью одета – в сером, теплом зимнем домашнем платье, ее лицо было бледно, а волосы убраны назад и повязаны шелковым платком. Мёрдо вдруг почувствовал себя ужасно неловко; он никак не мог куда‑нибудь пристроить собственные ноги, не знал и куда девать грязные, обожженные руки.
– Добрый вечер, инспектор. – Девушка вежливо кивнула Питту, потом Мёрдо и даже, кажется, чуть улыбнулась. – Добрый вечер, констебль Мёрдо.
Она даже запомнила его имя! У него аж сердце подпрыгнуло. И она ему улыбнулась, не так ли?
– Добрый вечер, мисс Латтеруорт. – Его голос звучал хрипло, в конце он даже дал петуха.
– Чем мы можем вам помочь, инспектор? – Флора снова повернулась к Питту. – Может, кому‑то нужен… кров? – Ее глаза умоляли его ответить на вопрос, который она так и не задала.
Мёрдо набрал воздуху, чтобы ей ответить, но Томас успел раньше, так что констебль остался стоять с открытым ртом.
– Ваш отец считает, что пожар был организован преднамеренно, с целью убить доктора Шоу. – Он внимательно наблюдал за нею, дожидаясь ее реакции.
Мёрдо пришел в ярость. Он видел, как ее лицо лишилось последних остатков какого‑либо цвета, и уже был готов броситься вперед и подхватить ее, если она начнет падать, но не осмелился. В этот момент он ненавидел инспектора за подобную жестокость, да и Латтеруорта тоже – за то, что тот ее не защитил, а ведь это его прямая обязанность и преимущественное право.
Флора прикусила губу, унимая дрожь, глаза наполнились слезами. И она отвернулась, чтобы их скрыть.
– Не над’ по нем плакать, девочка, – мягко сказал Латтеруорт. – Он тебе ни подходил. Да и своей бедной жене тож’. Он был жадный и честолюбивый человек, ни понимающий, что хорошо и что плохо. Поплачь лучш’ по бедному Эймосу Линдси. Хороший был малый, по‑своему хороший. Туповат и грубоват немного, но ничего страшного. Не надо реветь. – Он повернулся к Питту. – А вы могли б получше выбирать время для своих визитов и свои выражения! Болван неуклюжий!
Мёрдо страшно возмутился и никак не мог решить, что делать. Предложить ей носовой платок? Утром он был вполне чистый, как всегда по утрам, но сейчас он наверняка ужасно воняет дымом; и не сочтет ли она его слишком нахальным, слишком много себе позволяющим?
У Флоры тряслись плечи, она беззвучно рыдала и выглядела такой убитой, что была похожа на смертельно обиженного ребенка.
Констебль не мог больше этого выносить. Он достал из кармана платок, выронив при этом ключи и карандаш, подошел к девушке и протянул руку, чтобы ей его передать. Ему уже было наплевать, что может подумать Питт и какую детективную стратегию он осуществляет. И еще он сейчас ненавидел Шоу – это было совершенно новое чувство, какого никогда раньше не испытывал, потому что Флора так оплакивала доктора, что просто сердце разрывалось.
– Он не погиб, мисс, – тупо сказал он. – Он был на вызове, а теперь ужасно расстроен. Но он никак не пострадал. Мистер Олифант, младший священник, забрал его к себе, он там переночует. Пожалуйста, не плачьте так…
У Латтеруорта даже лицо потемнело от гнева.
– Вы же сказали, что он погиб! – Он резко повернулся, сверля Питта осуждающим взглядом.
– Нет, мистер Латтеруорт, – возразил Питт. – Вы сами пришли к такому выводу. Мне очень жаль это сообщать, но погиб мистер Линдси. А доктор Шоу в полном порядке.
– Опять был на вызове? – Латтеруорт уставился на дочь. Брови у него нахмурились, рот плотно сжался. – Готов спорить, что эт’ прохвост сам чиркнул спичкой!
Флора резко дернулась, выпрямившись. Все лицо у нее было залито слезами. Пальцы судорожно сжимали платок Мёрдо, но теперь ее глаза сверкали от гнева.
– Ужасно так думать, и ты не имеешь никакого права даже думать такое, не говоря уж о том, чтобы произносить это вслух. Это совершенно безответственно!
– Ох, и ты, канешна, хорошо знаешь, что эт’ такое, ответственность, девочка моя, – ядовито заметил Латтеруорт, не обращая никакого внимания на Питта и Мёрдо. Его лицо налилось красным, голос звенел от обуревавших его эмоций. – Таскаисси к нему в любое время дня и ночи, ток’ чтоб его увидить, воображаишь, что я ничего не знаю… Да все я знаю, клянусь богом! И весь Хайгейт знаит! И сплетничаит про эт’ за чашечкой чаю, как будто ты какая‑то дешевая шлюха…
Мёрдо, услышав это слово, ахнул, как будто его ударили в живот. Он бы скорее позволил какому‑нибудь вору или пьянице нанести ему целую дюжину ударов, чем слышать это обвинение в адрес Флоры. Будь на месте Латтеруорта кто‑нибудь другой, он бы тут же сбил его с ног – но тут он был бессилен.
– …и я дажи никак не могу назвать их лжецами! – Латтеруорт задыхался от бессильной ярости, так что все готовы были его пожалеть – все, исключая Мёрдо. – Бог ты мой, если б твоя мать была жива, она б все глаза себе выплакала, если бы эт’ видела! Я впервыи за все время, прошедшее с ее смерти, ни жалею и ни горюю, что ее больше с нами нет, – впервыи!
Флора пристально смотрела на него, еще сильнее выпрямившись. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали, и она набрала в грудь воздуху, чтобы ответить ему. Но потом на ее лице появилось совершенно несчастное выражение, и она ничего не сказала.
– Что, ответить‑то нечиво? – требовательным тоном осведомился он. – Никаких оправданий ни найти? Да уж, чиво нет, тово нет. Можешь ток’ утверждать, какой эт’ замичатильный человек, если б ток’ я ни знал его так же хорошо, как ты, так?
– Ты несправедлив ко мне, папа, – ожесточенно ответила она. – И к себе тоже. Мне очень жаль, что ты столь дурно обо мне думаешь. Но можешь думать все, что угодно.
– Ток’ ни нада вот так воображать и заноситься, девочка. – Лицо Латтеруорта отражало одновременно гнев и боль. Если бы она посмотрела на него более внимательно, то могла бы разглядеть в его взгляде еще и гордость и остатки разбитых надежд. Но он выразился явно неудачно. – Я твой отец, а не какой‑нибудь юный болван, что волочится за тобой. Ты ищще ни слишком взрослая, чтоб я ни мог посадить тебя под замок, если придется. Я готов принять любого парня, жилающего на тебе жениться, хотя сама ты на таких и внимания не обращаишь. Ты слышь миня, девочка?
Флора вся дрожала.
– Не сомневаюсь, что тебя слышат все в этом доме, папа. Включая служанок в мансарде под крышей…
Его лицо от гнева налилось красно‑лиловым цветом.
– …но если кто‑то окажет мне такую честь и станет за мною ухаживать, – продолжала она, прежде чем отец успел что‑то ей возразить, – то я, несомненно, буду рассчитывать на твое одобрение и благословение. Но если я полюблю его, то выйду за него замуж, что бы ты о нем ни думал.
Флора повернулась к Мёрдо и чуть дрожащим голосом поблагодарила его за информацию, что доктор Шоу жив и здоров. Потом, по‑прежнему сжимая в руке его платок, вылетела вон из комнаты, и они услышали ее шаги через холл и вверх по лестнице.
Латтеруорт был слишком взволнован и обескуражен, чтобы искать оправдания и извинения за эту сцену.
– Ни магу сообщить вам ничиво такого, что вы б уже ни знали сами, – резко сказал он, когда в гостиной восстановилась тишина. – Я услышал колокола и пошел посмотреть, точно так, как половина соседей, но до эт’ ничиво ни видел и ничиво ни слышал. А теперь я намерен вернуться обратно в постель, а вам лучш’ заняться собственными делами. Спокойной вам ночи.
– Спокойной ночи, сэр, – тихонько ответили полицейские и пошли к выходу.

Это была не единственная ссора, свидетелями которой они стали в ту ночь.
Паскоу был слишком расстроен, чтобы принять их; его слуга отказался их впустить, ссылаясь на приказание хозяина. Полицейские молча побрели прочь, сохранив еще какие‑то надежды разузнать хоть что‑то полезное, и направились к дому Хэтчей, чтобы опросить горничную Линдси, а та, вся завернутая в одеяла, тряслась так безудержно, что не могла удержать в руках чашку. Она ничего не могла им сообщить, разве только то, что была разбужена колоколами пожарных и так напугалась, что не знала, что делать. Потом в окне появился пожарный и вытащил ее наружу, через крышу, а потом по длинной лестнице на землю и в сад, где она насквозь промокла, попав под струю из шланга – видимо, случайно.
Зубы ее громко стучали о край чашки, и Питт понял, что она вряд ли может сообщить что‑нибудь полезное, и вообще не способна что‑либо сообщить. Так что даже надежда выяснить хоть что‑нибудь касательно того, кто поджег эти два дома со всеми их обитателями внутри, не заставила Томаса расспрашивать ее и дальше.
Когда ее увели наверх и уложили там в постель, он обратился к Джозайе Хэтчу, который сидел с осунувшимся лицом и с затуманенным взором, обращенным внутрь себя, продолжая в ужасе вспоминать это страшное происшествие.
Питт некоторое время озабоченно наблюдал за ним – тот, казалось, сейчас вообще уйдет в себя, погрузится в созерцание собственного шока. Так что, вероятно, заставить его говорить и думать, как ответить на вопросы, будет меньшей пыткой, чем можно было бы предположить. Это, по крайней мере, отвлечет его от мрачных мыслей о чудовищных разрушениях и потерях и от страха перед злодеем, который, несомненно, находился где‑то рядом. Этот страх был весьма заметен по подергиванию его век и дрожанию уголков рта.
– В какое время вы сегодня легли спать, мистер Хэтч? – начал Томас.
– А? – Хэтч с трудом вернулся к действительности. – Ох, поздно… я не глядел на часы. Я обдумывал то, что только что прочитал.
– Я слышала, как ты поднимался по лестнице в четверть второго ночи, – вклинилась в разговор Пруденс, очень тихо и спокойно, поглядев сперва на мужа, потом на Питта.
Хэтч повернул к ней застывшее лицо.
– Я тебя разбудил? Извини, я не хотел.
– Ох, нет, мой дорогой. Меня дети разбудили. Элизабет приснился кошмар. Я едва успела лечь обратно в постель.
– А сейчас с нею все в порядке?
Лицо Пруденс чуть расслабилось в некоем подобии улыбки.
– Конечно. Это был просто дурной сон. У детей часто так бывает, сам ведь знаешь, весьма часто. Так что ей просто требовалось, чтоб кто‑то ее успокоил.
– А кто‑то из старших детей разве не мог ее успокоить, не тревожа тебя? – Ее муж нахмурился, озабоченный этим вопросом, словно это было крайне важно. – Нэн уже пятнадцать. Через несколько лет у нее вполне уже могут быть свои дети!
– Между пятнадцатью и двадцатью огромный срок, Джозайя. Я хорошо помню, какой сама была в пятнадцать. – На ее губах снова появилась едва заметная улыбка, мягкая и грустная. – Я тогда ничего не знала, а воображала, что уже знаю все на свете. А на самом деле существовали огромные пласты, целые океаны знания, о которых я не имела ни малейшего преставления.
Питт на секунду задумался, в каких именно сферах познания она проявляла полное невежество. Возможно, в вопросах брака, ответственности, наступающей после того, как схлынули первые романтические чувства, о послушании и, возможно, о рождении детей. Но тут он вполне мог ошибаться. Это могли быть и совершенно практические, приземленные проблемы, возникающие за пределами семейного очага, совсем другие кризисные ситуации и трагедии, с которыми она сталкивалась и была вынуждена им противостоять.
Хэтч, по‑видимому, тоже ничего не знал о том, что она имела в виду. Он нахмурился, некоторое время смотрел на нее непонимающим взглядом, потом снова обернулся к Питту.
– Я не видел ничего заслуживающего внимания. – Он ответил на вопрос, который еще не был задан. – Я был у себя в кабинете, читал труды святого Августина. – Мышцы его шеи и нижней челюсти вдруг напряглись, его явно посетила какая‑то мысль. – Слова людей, которые искали путь к Богу в прошлые века, имеют огромное значение, они просвещают нас и дают утешение. В мире всегда существовало огромное зло, и оно будет существовать, поскольку душа человека слаба и подвержена искушениям. – Он снова посмотрел на инспектора. – И я боюсь, что ничем не могу вам помочь. Я был целиком, всеми мыслями и чувствами погружен в чтение и осмысление того, что прочитал.
– Как это ужасно! – заметила Пруденс, не обращаясь ни к кому конкретно. – Ты не спал, сидел у себя в кабинете, читал, думал о самой сути конфликта между добром и злом… – Она вздрогнула и сжала руки. – А всего в сотне ярдов от нас кто‑то поджигал дом бедного мистера Линдси, и тот погиб. И если бы не удачное стечение обстоятельств, бедный Стивен тоже погиб бы.
– Могучие силы зла поселились у нас в Хайгейте. – Хэтч снова уставился куда‑то в пространство перед собой, словно мог разглядеть что‑то в промежутке между жардиньеркой с золотистыми хризантемами и вышитой салфеткой со словами из двадцать третьего псалма. – Грех и порок явились сюда и обрели обитель среди нас, – добавил он.
– Вам известно, кто их сюда призвал? – Вопрос был, конечно, бессмысленный, но Томас все же чувствовал себя обязанным его задать. Стоявший позади него Мёрдо, до сего момента не издававший ни звука, неловко переступил с ноги на ногу.
Хэтч удивленно посмотрел по сторонам.
– Прости его, Господи, и ниспошли мир и покой его душе. И душе самого Линдси. Он распространял мерзкие идеи о революции и анархии, желал уничтожить существующий порядок вещей. Он желал создать некое новое общество, в котором будет уничтожено право частной собственности, а люди больше не будут получать вознаграждение за труд в соответствии со своими способностями и затраченными усилиями, но станут получать одинаковые зарплаты, вне зависимости от чего бы то ни было. Новое общество, в котором будет покончено с уверенностью в себе и своих силах, с прилежанием и усердием в труде, с предприимчивостью и ответственностью – со всеми добродетелями, которые создали нашу империю и нацию на зависть всему остальному христианскому миру. – Его лицо было искажено гневом и печалью о том, что в таком случае будет утрачено и потеряно. – А Джон Далгетти публиковал это – к собственному бесчестью! – но он просто глупец, выступающий за то, что считает справедливым, за какую‑то свободу мысли, что стало для него самым важным в жизни и лишило его способности судить разумно. И в своем безумном неистовстве он вводит в заблуждение и других.
Хэтч посмотрел на Питта.
– Бедный Паскоу делал все, что в его силах, чтобы его разубедить, потом чтобы запретить его деятельность с помощью общественного мнения, а потом и с помощью закона; но он не в силах противостоять этому мощному потоку назойливого любопытства, любознательности и стремления к неповиновению, столь присущего человеку, этой страсти ко всему новому, жажды этого нового. – Он весь сгорбился и сжался, болезненно напрягся. – Новое любой ценой! Новые науки, новый социальный порядок, новое искусство – мы ненасытны! Едва завидев что‑то новое, мы тут же желаем отбросить это прочь и найти что‑то другое, еще более новое. Мы молимся свободе, словно это некое бесконечное добро. Но от понятия нравственности никуда не скроешься! Свобода от ответственности за свои действия – это чудовищный самообман, и именно он лежит в основе всего этого! – Тут Джозайя резко взмахнул руками. – Всей этой свободы и погони за новым. И безответственности. Мы с самого начала были расой людей, страстно жаждущих заполучить запретное знание, но обреченных в итоге питаться плодами греха и смерти. Господь заповедал нашим прародителям воздержание, но они Его не послушались. И какие шансы теперь у бедного Куинтона Паскоу?!
На его лице застыло выражение боли и подавленности, придав ему вид потерпевшего поражение.
– А Стивен в своем упрямстве и высокомерии поддерживает Далгетти и насмехается над Паскоу и над его попытками защитить слабых и чувствительных людей от этих жестоких высказываний, от этих мерзких идей, которые в лучшем случае могут лишь обидеть, оскорбить и испугать. А в худшем – развратить. Насмешки над истиной, надо всеми устремлениями человека к идеалу, к высокому смыслу добра – это одно из самых страшных орудий Нечистого, Врага рода человеческого, а Стивен, спаси Господь его душу, более чем готов воспользоваться этим оружием.
– Джозайя, мне кажется, ты слишком грубо выражаешься, – протестующе воскликнула Пруденс. – Я знаю, Стивен иногда говорит глупости, но в нем нет жестокости…
Он резко повернулся в ее сторону, лицо его было мрачно, глаза горели.
– Ты его совсем мало знаешь, моя дорогая. Ты видишь в нем только самое лучшее. Это делает тебе честь, но я твердо намерен продолжать разоблачать его; я слыхал от него такие вещи, которых никогда не повторю в твоем присутствии, настолько это жестоко и унизительно. Он презирает добродетели, которыми ты более всего восхищаешься и которые почитаешь.
– Ох, Джозайя, ты в этом уверен? Может быть, ты его просто неверно понял? У него не слишком удачное чувство юмора; к сожалению, он иной раз…
– Не мог я неверно его понять! – Хэтч был абсолютно уверен в своей правоте. – Я прекрасно могу разобраться, когда он пытается просто шутить, а когда говорит именно то, что думает, как бы он ни старался хотя бы внешне прикрыть свое легкомыслие. Суть его насмешек, Пруденс, в том, чтобы заставить добрых людей смеяться над тем, к чему они в ином случае относились бы вполне серьезно и с любовью – выставить моральные ценности, нравственную чистоту, труд, надежду и веру на посмешище, представить их в смехотворном виде, достойными поношения и издевательств.
Пруденс открыла было рот, чтобы возразить; но потом, видимо вспомнив что‑то еще, какие‑то факты, до сего момента не занимавшие ее внимания, покраснела и смешалась и уставилась взглядом в пол. Питту было понятно ее жалкое состояние, но он так и не понял, чем оно вызвано. Да, она хотела защитить Шоу, но почему? Привязанность? Искреннее расположение? Простое сочувствие ему в его горе, которое она считала искренним и естественным, или какая‑то иная причина, о которой он еще не догадался? И что заставило ее смешаться и смолчать?
– Мне очень жаль, что мы ничем не можем вам помочь, – произнес Хэтч уже вполне спокойно и вежливо, но так и не смог хоть как‑то скрыть свои изнеможение и шок. Он был на грани обморока, а было уже около четырех часов утра.
Питт сдался.
– Спасибо, что вы были столь любезны и уделили нам столько времени. Доброй вам ночи, сэр. И вам, миссис Хэтч.
Они вышли на улицу. Ночь была черным‑черна, во тьме завывал ветер, руины дома Линдси еще вспыхивали и светились красным. На улице все еще было полно пожарных повозок с насосами, пожарные водили своих лошадей туда‑сюда, чтобы те не замерзли.
– Ступайте домой, – сказал Питт Мёрдо, громко ступая по покрывавшему мостовую льду. – Поспите хоть немного. Увидимся в участке в десять.
– Хорошо, сэр. Как вы думаете, это сделал сам Шоу? Чтоб прикрыть убийство жены?
Питт посмотрел на обожженное и несчастное лицо констебля. Он знал, о чем тот думает.
– Из‑за Флоры Латтеруорт? Возможно. Она красивая девушка и может получить в наследство много денег. Но сомневаюсь, что Флора хоть как‑то к этому причастна. А теперь ступайте домой и поспите – и позаботьтесь о своей обожженной руке. Бог знает, какую инфекцию вы можете подцепить. Спокойной ночи, Мёрдо.
– Спокойной ночи, сэр. – Молодой полицейский повернулся и торопливо пошел через улицу, мимо пожарных, направляясь в сторону Хайгейта.
Питту потребовалось почти полчаса, чтобы найти кеб, да и то повезло только потому, что какой‑то припозднившийся кутила не расплатился за проезд и кебби стоял на мостовой и кричал ему вослед, вместо того чтобы быстренько возвращаться домой, в собственную постель. Он покряхтел, запросил лишнего, но поскольку Блумсбери был ему более или менее по пути, сопоставил свою усталость с возможной выгодой и в итоге склонился в пользу выгоды.
Шарлотта стремительно слетела вниз по лестнице еще до того, как Питт успел закрыть за собой дверь. Она едва успела прикрыть плечи шалью и даже не надела шлепанцы. И уставилась на него в ожидании ответа на невысказанный вопрос.
– Погиб Эймос Линдси, – сказал Томас, снимая ботинки и шевеля замерзшими пальцами. Вообще‑то следовало отнести носки в кухню, повесить сушиться. – Шоу снова был на вызове. Вернулся вскоре после того, как мы туда прибыли. – Пальто сорвалось с крючка и упало на пол позади него. Питт слишком устал, чтобы озаботиться этим. – Со слугами все в порядке.
Шарлотта помолчала секунду, переваривая услышанное. Потом преодолела несколько оставшихся ступенек и обняла мужа, положив голову ему на плечо. Говорить что‑то не было нужды; все, о чем она могла сейчас думать, было чувство облегчения, и еще что Томас совсем замерз, устал и весь перепачкался. Ей хотелось так и держать его в объятиях, чтобы помочь ему прийти в себя от пережитого ужаса, согреть его, уложить спать, словно он был маленький ребенок.
– Постель еще теплая, – наконец сказала Шарлотта.
– Я весь в саже и воняю дымом, – ответил Томас и погладил ее по волосам.
– Я потом постираю простыни, – сказала она, не двигаясь с места.
– Тебе придется их надолго замочить, – предупредил он.
– Знаю. Когда тебе вставать?
– Я договорился с Мёрдо на десять.
– Тогда не стой тут. Ты весь дрожишь. – Шарлотта отступила назад и протянула ему руку.
Томас молча проследовал наверх и как только снял верхнюю одежду, тут же рухнул в благодатное тепло постели и прижал жену к себе. И через несколько минут заснул.

Спал он долго, а когда проснулся, Шарлотта уже была на ногах. Томас быстро оделся и спустился вниз. Горячая вода была наготове; он быстро, за пять минут побрился, еще за десять позавтракал вместе с детьми. Это было редкое удовольствие, поскольку слишком часто его уже не было дома, когда они садились за стол.
– Доброе утро, Джемайма, – официально поздоровался он. – Доброе утро, Дэниел.
– Доброе утро, папа, – ответили они, и Питт уселся за стол.
Дэниел тут же перестал есть свою овсянку, ложка застыла в воздухе. На его щеке повисла капля молока. Лицо у него было детское, пухлое, его черты еще окончательно не оформились. Молочные зубы были ровные, хорошо сформированные. У мальчика были темные кудри Питта – в отличие от Джемаймы, которая была на два года старше и пошла в мать – у нее волосы были рыжеватые, но их нужно было на всю ночь перевязывать ленточками, чтобы они завивались.
– Ешь свою кашу, – велела ему Джемайма, сама зачерпывая полную ложку овсянки. Она была девочка любознательная, любившая покомандовать, причем всегда яростно защищала брата, а еще любила все время что‑нибудь говорить, не переставая. – Не будешь кушать, простудишься и заболеешь.
Томас спрятал улыбку. Интересно, где она почерпнула такие сведения?
Дэниел подчинился. За четыре года своей жизни он уже успел понять, что это в конечном счете гораздо лучше, чем затевать спор, да и по природе своей он не был склонен к ссорам или упрямству, исключая случаи, когда это имело для него особую важность. Например, кому сколько положено пудинга или что игрушечный насос принадлежит ему, а не ей, и что поскольку он мальчик, то имеет право ходить с краю, а не посередке. И что обруч тоже его, вместе с клюшкой, что к нему прилагается.
Джемайма по большей части с ним соглашалась, уступала, если не считать хождения с краю – она была старше и выше ростом, стало быть, разумнее было бы, если бы с краю шла она.
– Ты работаешь над важным делом, папа? – спросила дочь, широко раскрывая глаза. Она очень гордилась отцом; для нее все, что он делал, было важным.
Томас улыбнулся ей. Иной раз она выглядела настолько похожей на Шарлотту, какой та, должно быть, выглядела в ее возрасте, – такой же маленький, упрямо сжатый рот и требовательный взгляд.
– Да. В Хайгейте.
– Кто‑то погиб? – спросила Джемайма. Она имела очень отдаленное представление о том, что такое «погиб», но много раз слышала это слово, а еще они вместе с Шарлоттой и Дэниелом похоронили в саду нескольких погибших птичек. Но она не запомнила ничего из того, что говорила ей Шарлотта, разве только что это вполне нормальное явление и имеет какое‑то отношение к небесам.
Питт встретил взгляд Шарлотты, брошенный на него поверх головы Джемаймы. Она кивнула.
– Да, – ответил он.
– Ты намерен раскрыть это дело? – продолжала дочь.
– Надеюсь.
– Я тоже стану детективом, когда вырасту, – заявила она, набирая еще ложку каши. – И тоже буду раскрывать дела.
– И я, – добавил Дэниел.
Шарлотта протянула мужу тарелку с овсянкой, и они продолжали тихий разговор, пока ему не пришло время уходить. Он поцеловал детей – Дэниел был еще достаточно мал, чтобы не возражать, – поцеловал Шарлотту, которая уж точно не возражала, натянул ботинки, которые она не забыла принести в кухню, чтобы они согрелись, и отправился по своим делам.
Осеннее утро выдалось свежим и бодрящим, когда воздух так холоден, что обжигает ноздри, но небо было голубое, а морозный хруст под ногами казался резким и приятным.
Сначала Томас отправился на Боу‑стрит, чтобы сделать доклад Мике Драммонду.
– Еще один пожар? – Шеф нахмурился. Он стоял у окна и смотрел на мокрые крыши домов возле реки. Свет утреннего солнца заставлял все блестеть, отдавая серым и серебряным, туман стоял только над самой водой. – И Шоу они опять так и не достали? – Он повернулся и встретил взгляд Питта. – Это наводит на некоторое интересные мысли.
– Он был очень расстроен, – припомнил инспектор прошлую ночь и почувствовал укол жалости.
Драммонд ничего на это не ответил. Он знал, что Питт считает эту версию спорной, и оба они хорошо представляли себе, какие возможности могут вытекать из подобной ситуации.
– Надо полагать, хайгейтская полиция изучает всех известных в их округе поджигателей, сравнивает их методы и способы поджогов и все прочее? И зафиксировала всех, кто там собрался поглазеть, на тот случай, если это действует пироман, устраивающий пожары для собственного удовольствия?
– И очень тщательно, – уныло подтвердил Питт.
– Но вы полагаете, что это преднамеренное убийство? – Драммонд с любопытством его разглядывал.
– Да, я так думаю.
– Поднапрягитесь и ускорьте расследование. – Шеф сел за свой стол и стал вертеть в руках нож с медной ручкой для разрезания бумаг. – Вы нужны мне здесь. У меня полдюжины людей забрали в Уайтчепел, ловить этого Потрошителя. Вы газеты видели?
– Я видел письмо мистеру Ласку, – мрачно подтвердил Питт. – С человеческой почкой в конверте и с подписью, что это «послание из ада». Думаю, автор прав. Любой, кто способен то и дело убивать и разделывать тела своих жертв подобно мяснику, видимо, и впрямь проживает в аду и сам является исчадием ада.
– Отставим жалость в сторону, – очень серьезно сказал Драммонд. – Паника продолжает нарастать. Уайтчепел пустеет, как только опускаются сумерки, люди требуют отставки комиссара столичной полиции, газеты полны все более и более сенсационных материалов. Одна женщина умерла от сердечного приступа с вечерним выпуском в руках. – Шеф тяжко вздохнул с совершенно несчастным видом, не отводя взгляда от Питта. – Даже в мюзик‑холлах не шутят и не острят по этому поводу. Вы же знаете, люди обычно склонны шутить по поводу того, что их пугает, – это один из способов снять напряжение. Но сейчас такого совершенно нет, и это очень плохо.
– Неужели не шутят? – Это было любопытное явление – и оно значило для Питта гораздо больше, нежели все газеты и плакаты. Это указывало на то, какой страх овладел населением, обычными людьми, рядовыми горожанами. Он криво усмехнулся. – Ну, я в последнее время как‑то в мюзик‑холлах не бываю.
Драммонд принял это насмешливое замечание вполне добродушно и кивнул, давая понять, что понял его суть.
– Ну, делайте все, что положено, и разберитесь с этим делом, Питт. Держите меня в курсе.
– Хорошо, сэр.

На этот раз Томас не стал брать кеб, а пошел быстрым шагом по набережной, а затем сел в поезд. Вышел он на станции «Хайгейт‑роуд», сэкономив таким образом несколько пенсов и отложив их на подарок Шарлотте – на ее день рождения. Это было только начало. Со станции он направился на Хайгейт‑райз, в полицейский участок.
Его встретили с очень осторожной вежливостью.
– Доброе утро, сэр. – Лица у всех были мрачные и напряженно‑осуждающие, в их выражении была заметна еще и некоторая доля удовлетворения.
– Доброе утро, – ответил Питт в ожидании объяснений. – Обнаружили что‑нибудь?
– Да, сэр. Мы нашли поджигателя, который и раньше проделывал подобные штучки. Тогда никто не погиб, но, кажется, это было скорее счастливое стечение обстоятельств, чем что‑то еще. Метод тот же самый – керосин для лампы. Действовал всегда в Кентиш‑таун до этих случаев, но это ж совсем рядом, в двух шагах отсюда. Надо думать, там для него стало жарковато, и он переместился сюда, к северу.
Томас был здорово удивлен и безуспешно пытался убрать с лица недоверчивое выражение.
– Вы его арестовали?
– Нет еще, сэр, но обязательно арестуем. Нам известно его имя и где он проживает. Это только вопрос времени. – Полисмен улыбнулся, глядя Питту в глаза. – Наверное, не было никакой нужды присылать сюда старшего офицера с Боу‑стрит, чтобы нам помогать. Мы и сами бы справились: обычная тщательная полицейская работа – проверки и знание собственной территории. Может, вам теперь лучше отправиться в Уайтчепел, помогать там – этот Джек Потрошитель вроде как на весь город страху нагнал.
– Они там сделали фотографию глаз мертвой женщины, – неудачно добавил кто‑то из его коллег‑констеблей. – Потому что считается, что последнее, что видела жертва, остается у нее на задней стенке глаз, если только умеешь это разглядеть. А вот у нас нету ни одного целого трупа, который можно было бы исследовать. Сгорели, бедолаги.
– И еще у нас нет никакого убийцы, которого можно было бы допросить, – жестко добавил Питт. Тут он вовремя вспомнил, что нужно проявлять хоть немного такта. Ему еще с этими людьми работать и работать. – Полагаю, вы уже выяснили, кто был владельцем той недвижимости, которую сжег ваш поджигатель? На тот случай, если это мошенничество с целью получить страховку.
Полисмен покраснел.
– Нет еще, сэр, но сегодня выясним.
– Так я и думал. – Питт смотрел на него не мигая. – У поджигателей нередко имеются и иные причины помимо удовольствия от наблюдения за огнем и наслаждения своей властью. А я пока что займусь другими версиями. Где Мёрдо?
– В дежурке, сэр.
– Спасибо.
Томас нашел Мёрдо, который дожидался его в дежурке. Он выглядел усталым. Руку в бинтах констебль осторожно держал на отлете, чуть сбоку. Он все еще так и не пришел к окончательному выводу, нравится ему Питт или нет, и еще не мог забыть, как инспектор обращался с Флорой Латтеруорт и собственную неспособность ему помешать. Все эти его чувства были прямо‑таки написаны у него на лице, и Томас снова подумал, как же он молод.
– Есть что‑нибудь новенькое, не считая поджигателя? – автоматически спросил Питт.
– Нет, сэр. Разве что брандмейстер говорит, что все было как в прошлый раз. Но вы, наверное, это уже знаете.
– Керосин?
– Да, сэр, это наиболее вероятно. И загорелось сразу по крайней мере в трех местах.
– Тогда пошли. Поглядим, в состоянии ли Паскоу разговаривать нынче утром.
– Да, сэр.

Куинтон Паскоу уже встал и был одет. Он сидел в гостиной перед ревущим в камине пламенем, но по‑прежнему имел вид промерзшего до костей человека, по‑видимому, от усталости. Под глазами у него виднелись темные круги, руки были судорожно стиснуты на коленях. Сейчас он казался старше, чем Питт решил при их первой встрече, и, несмотря на плотное телосложение, менее крепким и здоровым.
– Заходите, инспектор, констебль, – сказал он, не вставая с места. – Извините, я не смог поговорить с вами вчера, но я и на самом деле ничего не могу вам сообщить. Я принял на ночь настойку опия – меня очень расстроили все эти последние события, и мне хотелось хорошенько выспаться и отдохнуть. – Он с надеждой взглянул на Питта, выискивая признаки того, что тот правильно его понял. – Такая череда несчастий! – добавил он, качая головой. – И я, кажется, все время в горе и печали. Напоминает конец историй о короле Артуре. Все рыцари, один за другим, отправляются на поиски Святого Грааля, и никто не возвращается назад. И вся былая честь и слава, все их товарищество разваливается и уходит. Былые связи, былая верность и преданность – все пропало. Мне даже кажется, что вместе с рыцарством умерло само понятие о чести и благородстве, о мужестве ради самого мужества; умерли все идеалы, истинные добродетели, готовность сражаться и умирать за то, чтобы их сохранить; умерли все, кто единственной достойной наградой для себя считал честь и привилегию идти в бой.
Мёрдо стоял совершенно растерянный, в полном замешательстве.
Питт пытался припомнить сюжеты из «Смерти короля Артура» Томаса Мэлори и «Королевских идиллий» Альфреда Теннисона и в итоге решил, что, кажется, что‑то понял из речей Паскоу.
– Вы были так расстроены смертью миссис Шоу? – спросил он. – Или вас еще что‑то беспокоит? Вы говорили о зле – в общем значении этого слова…
– Все это просто ужасно. – Лицо Паскоу, казалось, утратило нормальный цвет, как будто последние события ввергли его в полное замешательство, поставили в тупик. – Да, есть и другие вещи… – Он чуть покачал головой и нахмурился. – Я знаю, что все время твержу о Джоне Далгетти, но его пренебрежительное отношение к истинным ценностям и добродетелям, его стремление все это разломать и уничтожить, чтобы построить новое… – Он поднял глаза на Питта. – Я вовсе не осуждаю все эти новые идеи, вовсе нет. Но многое из того, что он пропагандирует, носит деструктивный характер.
Томас ничего ему не ответил, понимая, что должного ответа все равно не найдет, и решил просто послушать дальше.
Паскоу прищурился.
– Он ставит под сомнение фундаментальные ценности, которые мы создавали столетиями, он усомнился даже в самой сути отношений между человеком и Богом; он заставляет молодых думать, что они неуязвимы перед лицом зла или к воздействию фальшивых идей, перед угрозой разложения и гибели под влиянием цинизма и безответственности. И одновременно лишает их той брони, той защиты, которую дает вера. Он и ему подобные желают все разрушить и все изменить, не задумываясь о последствиях. Они полагают, что могут приобрести все, но без всяких трудов. – Паскоу прикусил губу и скривился. – Что же нам делать, мистер Питт? Я ночью лежал без сна, все думал об этом. И ничего не придумал. И теперь уже ни в чем не уверен; сейчас я понимаю меньше, чем когда впервые об этом задумался.
Он встал и прошел к окну, потом повернулся и возвратился на прежнее место.
– Я не раз был у него, убеждал, умолял придержать кое‑какие публикации, которые он распространяет, просил не расхваливать, не рекламировать некоторые свои произведения, особенно эту политическую философию фабианского социализма. Бесполезно. – Он взмахнул руками. – Все, что он говорит, это то, что право иметь информацию священно и все люди должны иметь право ее получать и сами судить о том, во что им верить. И, аналогичным образом, всякий человек должен иметь свободу и право высказывать любые идеи, какие ему нравятся, истинные они или фальшивые, добро они несут или зло, созидательные они или разрушительные. И ничто из того, что я ему говорю, не может его разубедить. И, конечно же, Шоу его одобряет и поддерживает собственным пониманием того, что достойно юмора и насмешки, хотя все эти его насмешки лишь обижают и оскорбляют других.
Мёрдо не привык к подобным страстным высказываниям насчет идей и их одобрения или неодобрения. И лишь неуклюже переступал с ноги на ногу.
– Дело в том, – настойчиво продолжал Паскоу, – что люди не всегда понимают, когда он шутит, а когда нет. Возьмите, к примеру, случай с несчастным Линдси. Я по‑настоящему опечален его смертью – лично я к нему неплохо относился, вы понимаете, – но я всегда считал, что он глубоко заблуждался и был не прав, когда написал ту монографию. Есть ведь глупые люди, вы сами знаете, – тут он внимательно вгляделся в лицо Питта, ища подтверждения, – которые верят в этот вздор относительно нового политического устройства, обещающего справедливость через отъем частной собственности и выплаты всем и каждому одинаковых сумм вне зависимости от того, насколько человек умен или прилежен. Не думаю, что вы читали работы этого жалкого ирландца – Джорджа Бернарда Шоу, верно? Он такие вещи пишет, которые лишь ведут к разногласиям и сеют рознь; он как будто старается вызвать раздоры и заставить людей чувствовать себя несправедливо обиженными и обделенными. Он пишет о голодных, которым нечем пообедать, и, с другой стороны, о тех, у кого на обед подают великое множество блюд, а у них и аппетита никакого нет. И, конечно же, он выступает за свободу слова. – Паскоу резко рассмеялся. – Да и должен за нее выступать, не так ли? Он же желает иметь возможность высказывать все, что ему нравится. А Линдси его публиковал.
Он вдруг остановился.
– Извините меня. Я не знаю ничего такого, чем мог бы вам помочь, и мне не хотелось бы дурно говорить о людях, особенно о мертвых, когда на кон поставлено так много. Я крепко спал, пока меня не разбудили колокола пожарных, а дом бедного Линдси к тому времени уже вовсю пылал, как праздничный костер.
Питт и Мёрдо вышли от него, оба погруженные в собственные мысли, выбрались на улицу, сошли с крыльца и попали под порывы ледяного ветра. В течение всего бесполезного визита к Клитриджам они не обменялись ни словом. Лакей Линдси тоже ничем не мог им помочь – он не знал, где и как начался пожар; сообщил только, что проснулся от запаха дыма, проникшего в его комнату в задней части дома, а к этому времени главная часть дома уже вовсю горела, так что все его попытки спасти хозяина были тщетны. Он открыл дверь в комнаты Линдси, но был встречен стеной пламени. И теперь, когда он, сгорбившись, сидел в кресле Клитриджа, на его лице была написана невыразимая словами преданность покойному. Кожа у него вся покраснела и была покрыта волдырями, руки перевязаны бинтами и полотном и пока что были для него совершенно бесполезны.
– Доктор Шоу был у нас нынче рано утром, смазал ему все ожоги мазью и перевязал, – сообщила Лелли, сияя глазами от восхищения профессиональными действиями врача. – Уж не знаю, откуда у него берутся силы после этой новой трагедии. Он так любил и уважал Эймоса Линдси, не говоря уж об ужасе этого происшествия… Мне кажется, он самый сильный человек из всех, кого я знаю.
На лице самого Клитриджа было унылое выражение человека, потерпевшего полное поражение. Когда он заговорил, Питт понял, что за этим стоит целый мир разочарований и рухнувших надежд, мелких бед от неспособности должным образом выполнять свою миссию, страх перед грубыми проявлениями чувств других людей – то есть все то, что составляет долю викария. Гектор был не из тех, кто легко поддается страсти; скорее, он принадлежал к той категории людей, кто закипает очень медленно и медленно же горит, переживая внутреннее смятение и наплыв подавленных чувств, задавленный слишком мощным потоком мыслей и слишком большой неуверенностью в себе. В настоящий момент Питт чувствовал огромную жалость к этому человеку; а потом, повернувшись и увидев исполненное пыла и страсти лицо Лелли, пожалел и ее. Шоу явно притягивал ее к себе; несмотря на все ее усилия, она старалась объяснить это с помощью приемлемых выражений, говоря о своем восхищении его добродетелями и достоинствами, но сама прекрасно понимала, что это ее чувство гораздо глубже и вообще совершенно другого рода.
Полицейские вышли от Клитриджей, не выяснив ничего нового – разве что адрес Олифанта, где узнали, что Шоу нет дома: он опять уехал на вызов.
В пабе «Красный лев» они съели по горячему бифштексу и пудингу из почек с толстой жирной корочкой, нежной, как пена, и со свежими овощами, а потом закусили огромными ломтями фруктового пирога и выпили по стакану сидра. После чего Питт поднялся на ноги – к неудовольствию и огорчению Мёрдо.
– Теперь к двум мисс Уорлингэм, – объявил Питт. – Кстати, вам известно, кто первым поднял тревогу по поводу пожара? Как мне представляется, ни один из тех, кого мы опрашивали, не видел пламени до того момента, когда на место уже прибыли пожарные. За исключением лакея Линдси – но тот был слишком занят, пытаясь вытащить хозяина из огня.
– Да, сэр, это был один мужчина из Холли‑Виллидж, он возвращался домой из Холлоуэя. – Мёрдо чуть покраснел, стараясь подобрать нужное слово. – Свидание у него было. Он заметил зарево и, помня о недавнем пожаре, сразу понял, что это такое. И вызвал пожарных. – Констебль неохотно последовал за Питтом на улицу, на ледяной ветер. – Сэр, что вы ожидаете выяснить у сестер Уорлингэм?
– Сам не знаю. Что‑нибудь еще о Шоу и Клеменси, возможно. Или о смерти Теофилиуса.
– Вы думаете, Теофилиус был убит? – Голос Мёрдо дрогнул, и он споткнулся, когда эта мысль пришла ему в голову. – Думаете, Шоу убил его, чтобы его жена поскорее получила наследство? А потом и жену убил? Но это ж ужасно! Сэр, но тогда зачем было убивать Линдси? С этого‑то он что поимел? Да не стал бы он этого делать – это ж бессмысленно! – От этой сумасшедшей мысли Мёрдо даже вздрогнул и чуть не свалился с дорожки.
– В этом я сильно сомневаюсь, – ответил Томас, идя теперь более широким шагом в надежде согреться и потуже затянув шарф вокруг шеи. Было достаточно холодно, вполне мог пойти снег. – Но он несколько дней оставался у Линдси. А тот был отнюдь не дурак. Если Шоу сделал какую‑то ошибку, чем‑то себя выдал – словом, умолчанием, – Линдси наверняка это заметил бы и понял, что это означает. Он мог ничего не сказать по этому поводу, но Шоу, зная за собой этот грешок, мог опасаться чего угодно, даже самой малости, и тут же стал действовать, чтобы защититься.
Мёрдо сгорбился, его лицо застыло при гнусности такого предположения, заставившего его задуматься. Он выглядел замерзшим и несчастным, несмотря на обожженное лицо.
– Вы так считаете, сэр?
– Не знаю. Но это возможно, так что не следует эту версию игнорировать.
– Это ужасно жестоко!
– Гибель людей в огне тоже очень жестокая штука. – Томас сжал зубы, отворачиваясь от ветра, секущего кожу и забирающегося во все недостаточно прикрытые щели – под шарф на шее, в рукава, в брючины. – Мы ведь охотимся не на скромного и брезгливого мужчину. Или женщину.
Мёрдо отвернулся, не желая встречаться с инспектором глазами и даже пытаться понять его мысли, когда тот упомянул женщину в связи с этими преступлениями.
– Должны быть и другие мотивы, – упрямо заметил он. – Шоу ведь врач. Он может иметь дело с самыми разными болезнями, со смертями, которые кому‑то требуется скрыть. Или, по крайней мере, скрыть причины, от которых эти смерти произошли. Что, если кто‑то убил Теофилиуса Уорлингэма?
– Кто именно?
– Миссис Шоу, например. Она же ему наследовала.
– А потом сама себя сожгла? И Линдси тоже? – саркастически усмехнулся Томас.
Мёрдо с трудом подавил желание ответить резко и зло. Питт все же был старшим по рангу, и он не решился на открытую грубость, но скопившееся в его душе неудовольствие требовало выхода. Всякий раз, когда инспектор заговаривал о мотивах этих преступлений, ему вспоминалось лицо Флоры, вспыхнувшее от гнева, прелестное, полное страстного желания защитить Шоу.
Голос Питта ворвался в его мысли.
– Но вы правы: там имеется огромное количество мотивов, которые мы даже еще не начали выявлять и исследовать. Одному Господу известны все эти трагические и гнусные тайны. Надо как‑то заставить Шоу все это нам рассказать.
Они уже почти добрались до дома Уорлингэмов, так что больше ничего друг другу не сказали, пока не оказались в утренней гостиной возле камина. Анжелина сидела в большом кресле, строго выпрямившись, а Селеста стояла позади нее.
– Я уверена, что мы ничего не можем вам сообщить, мистер Питт, – спокойно заявила Селеста.
Сейчас она выглядела старше, чем в прошлый раз, когда они ее видели; вокруг глаз и рта залегли явственные морщинки от усталости и напряжения, а волосы были стянуты назад более сильно и как‑то совершенно некрасиво. Но от этого ее внутренняя сила и уверенность в себе были еще более заметны. Анжелина же, напротив, выглядела бледной и опухшей, и более мягкий овал ее нижней челюсти, сейчас чуть опущенной, выдавал ее нерешительность. Глаза выглядели заплаканными и покрасневшими, да и вся она смотрелась такой нервной и робкой, что, казалось, вот‑вот заплачет снова.
– Мы спали, – добавила Анжелина. – Это просто ужасно! Что тут происходит?! Кто все это делает?!
– Возможно, если мы выясним, почему это произошло, то узнаем также, кто это сделал. – Питт направил разговор в нужное ему русло.
– Почему? – Анжелина заморгала. – Но мы же не знаем!
– А можете и знать, мисс Уорлингэм, сами того не сознавая. Это дело связано с деньгами, с правами наследования…
– С нашими деньгами? – невольно спросила Селеста.
– С деньгами вашего брата Теофилиуса, если точнее, – поправил ее Питт. – Но – да, с деньгами Уорлингэмов. Я понимаю, это вмешательство в ваши семейные дела, но нам необходимо это выяснить. Вы можете, мисс Уорлингэм, сообщить нам все, что помните о смерти вашего брата? – Он перевел взгляд с одной сестры на другую, желая удостовериться, что они поняли, что он обращается к ним обеим.
– Это произошло очень неожиданно. – У Селесты напряглось и погрубело лицо, рот сжался в тонкую линию и приобрел суровое и осуждающее выражение. – Боюсь, я согласна с Анжелиной: Стивен не слишком внимательно к нему отнесся, не так, как нам хотелось бы. Теофилиус до этого был совершенно здоров и прекрасно себя чувствовал.
– Если бы вы были с ним знакомы, – добавила Анжелина, – вы были бы точно так же шокированы, как мы. Он был такой… – Она попыталась отыскать в памяти достойное определение того, каким он был. – Он был такой активный и энергичный. – Женщина жалко улыбнулась. – Такой живой, жизнерадостный. Всегда знал, что нужно делать. Очень решительный, понимаете, лидер от природы, как папа. Он верил в то, что дух всегда должен быть здоров, а для тела требуется свежий воздух и физические упражнения – для мужчин, конечно, не для леди. Теофилиус всегда знал правильный ответ на любые вопросы, точно знал, во что человек должен верить. Конечно, он был не ровня папе, однако тем не менее я ни разу не видела, чтобы он ошибался по поводу действительно важных вещей. – Она всхлипнула и потянулась за совершенно не соответствующим ее потребностям платочком, вернее, крохотным клочком ткани. – Мы всегда сомневались в том, что его смерть произошла от естественных причин, я и сейчас могу это повторить. Неестественная это была смерть, совершенно не соотносимая с Теофилиусом.
– Что было признано ее причиной, мисс Уорлингэм?
– Стивен сказал, что это был апоплексический удар, – холодно сказала Селеста. – Но, конечно, это только его утверждение.
– Кто нашел тело? – продолжал нажимать Питт, хотя уже знал это.
– Клеменси. – Селеста вдруг широко раскрыла глаза. – Неужели вы думаете, что это Стивен его убил, а когда понял, что Клеменси про это узнала, то убил и ее? А потом и бедного мистера Линдси… Боже мой! – Она конвульсивно содрогнулась. – Как это ужасно, какое это чудовищное преступление! Всё, ноги его больше не будет в нашем доме! Никогда!
– Конечно, никогда, дорогая. – Анжелина шумно всхлипнула. – Мистер Питт арестует его, и его посадят в тюрьму.
– Повесят, – мрачно поправила ее Селеста.
– Ох, боже мой! – Анжелина пришла в ужас. – Как ужасно! Слава богу, папа не дожил до этого! Чтобы кого‑то из нашей семьи повесили… – Она начала плакать, плечи ее опустились, тело скрючилось; она была напугана и совершенно несчастна.
– Стивен Шоу не из нашей семьи! – резко провозгласила Селеста. – Он не Уорлингэм и никогда им не был! Это несчастная судьба Клеменси, что она вышла за него и стала миссис Шоу. А он не из нашей семьи!
– Все равно, это просто ужасно… Никогда с нами не происходило таких постыдных событий, даже близко ничего подобного не было! – протестующе воскликнула Анжелина. – Имя Уорлингэмов всегда было синонимом чести и достоинства самого высшего порядка! Ты только представь себе, что чувствовал бы бедный папа, если бы хоть малейшая тень бесчестья пала на его имя! Он никогда за всю свою жизнь не совершал ничего такого, что могло бы заслужить такое название. А теперь его сын убит – а его внучка тоже, и ее муж будет повешен! Он бы умер от стыда!
Питт дал ей высказаться, потому что ему было любопытно, как легко и полностью обе они приняли мысль, что Шоу преступник. А теперь ему предстояло довести до их сведения, что это только одна из возможностей.
– Пока что нет никакой необходимости так расстраиваться, мисс Уорлингэм. Смерть вашего брата вполне могла произойти в результате апоплексии, именно так, как заявил доктор Шоу, и мы пока еще вовсе не уверены, что он в чем‑то виновен. Кроме того, это может не иметь никакого отношения к деньгам. Вполне может оказаться, что все дело в каком‑то случае из его врачебной практики, который, как он понял, был связан с преступлением или же с некоей болезнью, которую страдавший ею хотел скрыть, и поэтому пошел на убийство.
Анжелина резко подняла голову и посмотрела на него.
– Вы хотите сказать, это было чье‑то безумие? Сумасшествие? Кто‑то сошел с ума и Стивен знает об этом? Тогда почему он ничего про это не говорит? Таких надо запирать в Бедламе, вместе с прочими безумцами. Им нельзя позволять свободно расхаживать по городу, где они могут устраивать пожары и живьем жечь людей!
Питт открыл рот, желая объяснить ей, что этот человек, возможно, только полагал, что Шоу известна его тайна. Но потом, убедившись, что Анжелина полностью поддалась приступу истерии, а Селеста тем временем напряженно и пристально смотрит на него, решил, что это будет пустая трата времени.
– Это только одна из возможностей, – ровным тоном сказал инспектор. – Могло также случиться, что чья‑то смерть оказалась неестественной, а доктор Шоу знал об этом или подозревал такое. Может быть и много разных других мотивов, о которых мы пока что ничего не знаем.
– Вы меня пугаете, – слабым, дрожащим голосом произнесла Анжелина. – И я совсем запуталась. Так убил Стивен кого‑то или нет?
– Никто этого не знает, – ответила ей Селеста. – Это дело полиции – разобраться и все выяснить.
Томас задал им еще несколько вопросов, не в лоб, не напрямую, касающихся Шоу и Теофилиуса, но не узнал ничего нового.
Когда они вышли на улицу, оказалось, что небо расчистилось, а ветер стал еще более холодным. Питт и Мёрдо в молчании шагали рядом, пока не добрались до дома, где Олифант снимал меблированную комнату, и наконец нашли доктора Шоу, который сидел в общей гостиной у камина и писал что‑то, разложив бумаги на бюро с убирающейся крышкой. Он выглядел усталым, под глазами темнели синяки; лицо было настолько бледно, что скорее напоминало бумагу. Плечи были печально опущены, а его обычный энергический нервный подъем сменился напряжением и подрагиванием пальцев.
– Нет никакого смысла расспрашивать меня, кого я лечил и от какого заболевания, – коротко бросил он, как только увидел Питта. – Даже если бы мне было известно о какой‑то болезни, которая могла бы вынудить кого‑то меня убить, ничего такого, несомненно, не было, чтобы кто‑то пожелал убить бедного Эймоса. Кроме того, я уверен, что он погиб только потому, что я находился в его доме. – Тут его голос сорвался, ему стало трудно говорить. – Сначала Клеменси, а теперь еще и Эймос… Да, полагаю, что вы правы: если бы я действительно знал, кто это сделал, то и сам предпринял бы в этой связи какие‑то меры. Не знаю, какие именно. Возможно, не сообщил бы вам, но что‑то непременно сделал бы.
Питт сел в ближайшее к нему кресло, хотя его и не приглашали, а Мёрдо остался стоять возле двери, никем не замеченный.
– Подумайте хорошенько, доктор Шоу, – тихо и спокойно сказал инспектор, глядя на измотанного и утомленного врача, сидящего напротив, и ненавидя себя за то, что напоминает тому о его месте и роли в разыгравшейся трагедии. – Пожалуйста, подумайте и вспомните, о чем вы говорили, что обсуждали с Эймосом Линдси, пока находились в его доме. Весьма возможно, что вам был известен некий факт, который, если бы вы понимали его значение, дал возможность понять, кто совершил первый поджог.
Шоу поднял взгляд, и в его глазах – впервые за все то время, что прошло с их прихода, – вспыхнул огонек заинтересованности.
– И вы полагаете, что Эймос, возможно, понял это его значение? И убийца узнал об этом?
– Вполне возможно, – осторожно ответил Питт. – Вы ведь хорошо его знали, не правда ли? Может, он был человек такого сорта, который вполне мог отправиться к ним сам – возможно, в поисках подтверждения?
Глаза Шоу внезапно наполнились слезами, и он отвернулся. Голос его звучал глухо от переполнявших его чувств.
– Да, – ответил он так тихо, что Питт едва его расслышал. – Да, он был из таких. И, боже сохрани, я не имею ни малейшего понятия, с кем он виделся и куда ходил, пока я был там. Я был настолько поглощен собственным горем и злостью, что вообще ничего не видел вокруг. И вопросов никаких не задавал.
– Тогда подумайте еще раз, сейчас. – Томас поднялся на ноги, движимый более желанием не ковыряться и дальше в явно еще не зажившей ране, нежели неким безличным любопытством, которое диктовала ему его профессия. – И если что‑то вспомните, все, что угодно, немедленно сообщите мне. И никому больше.
– Сообщу. – Шоу, кажется, снова ушел в себя, как будто Питт и Мёрдо уже его покинули.
Они вышли на улицу, на послеполуденное солнце, бледное и уже затронутое умирающим пламенем осени. Мёрдо посмотрел на Питта, чуть прищурившись от холода.
– Вы считаете, что именно так оно все и произошло, сэр? Что мистер Линдси понял, кто это сделал, и отправился за подтверждением?
– Одному богу это известно, – ответил Питт. – Что он такое видел, чего не видели мы?
Мёрдо помотал головой, и они, сунув руки поглубже в карманы, побрели обратно по дорожке по направлению к хайгейтскому полицейскому участку.

Глава 7

Шарлотта страшно расстроилась, узнав, что Линдси погиб в еще одном пожаре. И испытала огромное облегчение, выяснив, что Шоу избежал смерти; это было как бальзам на душу, истерзанную первой бедой и страхом. Но под поверхностью этого внезапного чувства облегчения скрывалась боль от утраты, потери человека, с которым она так недавно познакомилась и который ей так понравился. Женщина отметила в нем доброту, особенно его доброе отношение к Шоу, даже когда тот бывал резок и невыносим. Вероятно, он был единственным, кто понимал всю глубину горя доктора в связи с гибелью Клеменси и осознавал тот неприятный факт, что она, возможно, погибла вместо него; что некая вражда, которую доктор у кого‑то возбудил, стала той искрой, которая и привела к пожару.
А теперь Эймос Линдси тоже погиб, сгорел так, что тело невозможно опознать…
Как должен себя чувствовать Шоу нынче утром? Поражен, погружен в горе и печаль, борется с чувством вины за то, что кто‑то еще пострадал и погиб вместо него, напуган, что это еще не конец? Неужели будут еще новые пожары, смерти других людей, прежде чем придет его собственная? Может быть, он сейчас роется в памяти и в своих архивах, пытаясь догадаться, чья тайна оказалась столь опасной и разрушительной, что этот некто пошел на убийство, чтобы ее скрыть? Или, может быть, он уже знает, но считает себя обязанным в силу профессиональной этики это скрывать – даже такой ценой?
Шарлотта ощущала настоятельную потребность в каких‑то активных действиях, но пока что в голове ее мелькали лишь самые разнообразные мысли и вопросы. Она сняла с кроватей постельное белье и швырнула простыни и наволочки вниз по лестнице, добавив к ним ночные рубашки всей семьи и полотенца; потом снесла всю эту кучу в прачечную при кухне, где налила воды в два больших таза, добавила в один мыло, прикрутила между ними отжимной каток и начала стирку. Она была одета в самое старое свое платье, рукава закатала повыше, а потом надела и фартук, и принялась яростно тереть и скрести, а мысли ее между тем снова вернулись все к той же проблеме.
Отставив в сторону все возможные мотивы, стоявшие за попытками убить доктора Шоу, включая деньги, любовь, ненависть и месть (если и в самом деле кто‑то был уверен, что тот виновен в небрежности, допущенной при лечении Теофилиуса Уорлингэма или кого‑то еще), Шарлотта мысленно вновь вернулась к работе Клеменси Шоу и ее борьбе с владельцами трущоб, наживающимися на бедняках.
Она была до локтей перемазана мыльной пеной, фартук промок насквозь, а волосы рассыпались, теряя заколки, когда раздался звонок в парадную дверь. Мальчик из рыбной лавки, подумала она. Грейси сама им займется.
Через минуту служанка пролетела назад по коридору, стуча каблучками по линолеуму. Проскочила в кухонную дверь, задыхаясь, с широко раскрытыми от удивления глазами, с выражением благоговейного ужаса и почтения на лице.
– Леди Веспасия Камминг‑Гульд! – пропищала она. – Она уже тут, позади меня, мэм! Я не могла увести ее в гостиную, мэм, она не захотела!
И в самом деле, тетушка Веспасия уже стояла за спиной Грейси, элегантная и с совершенно прямой спиной, в темно‑синем платье, украшенном серебром по воротнику, и с тростью с серебряной ручкой. Теперь она редко появлялась без этой трости. Леди Камминг‑Гульд обвела глазами кухню, вымытый и выскобленный стол, заново выкрашенную в черный цвет кухонную плиту, ряды белого с синим фарфора на полке шкафа, глазированную фаянсовую посуду, коричневую с белым, окутанные паром тазы в прачечной позади кухни и Шарлотту, похожую сейчас на особенно расхристанную и неопрятную портомойку.
Шарлотта замерла на месте. Грейси уже стояла столбом, застыв, как статуя. Веспасия прошла мимо нее.
– Во имя Господа, что это за сооружение? – осведомилась она, удивленно подняв брови. – Выглядит так, словно оно из арсенала испанской инквизиции.
– Это отжимной каток, – ответила Шарлотта, отводя ладонью волосы со лба. – Через него протягивают белье, и он выжимает из него мыло и воду.
– Рада это слышать. – Веспасия уселась возле стола, автоматически расправляя юбки одной рукой, и снова посмотрела на каток. – Весьма полезное устройство, вполне достойное одобрения. Так что ты намерена предпринять в связи со вторым пожаром в Хайгейте? Как я полагаю, ты уже что‑то придумала? Каковы бы ни были его причины, они ничего не меняют. Клеменси Шоу погибла, а она заслуживает лучшей эпитафии, нежели та, что ее убили по ошибке, вместо ее мужа.
Шарлотта вытерла руки и подошла к столу, оставив простыни, по‑прежнему мокнувшие в тазу.
– Я в этом не уверена. Хотите чашечку чаю?
– Хочу. А почему ты так считаешь? Зачем было убивать бедного Эймоса Линдси, если не при попытке избавиться от Шоу более успешно, чем в первый раз?
Шарлотта бросила взгляд на Грейси, которая наконец сдвинулась с места, отошла от двери и потянулась за чайником.
– Может быть, они опасались, что Шоу уже догадался, кто они такие, или что может догадаться? – предположила миссис Питт, садясь напротив Веспасии. – У него вполне могла уже быть вся нужная информация, он сложил все данные, свел их воедино и все понял. В конце концов, он знал, чем занимается Клеменси; после нее могли остаться всякие бумаги, и он их прочел. И именно это могло послужить причиной того, что его враги выбрали такой метод – устроить пожар. Чтобы устранить не только Клеменси, но и все документы, которые она успела собрать.
Веспасия чуть выпрямилась.
– Да, ты права, я об этом не подумала. Только это глупо – для нее‑то это не имело никакого значения, для бедняжки. Впрочем, я предпочла бы не верить в то, что она погибла за свои собственные дела. Если Шоу знает, кто это сделал, то почему не говорит? Нет, конечно же, он еще до этого не додумался, и у него, несомненно, нет никаких доказательств и улик… А у тебя не возникало мысли, что он каким‑то образом оказался в тайном сговоре с этими людьми?
– Нет…
Грейси, стоя позади Шарлотты и явно здорово нервничая, нагрела заварочный чайник и теперь насыпа́ла в него чай из чайницы. Она никогда в жизни не готовила ничего для таких важных лиц, как тетушка Веспасия. И стремилась все сделать исключительно правильно, но не знала, как должно быть исключительно правильно. Ее всегда пугали профессия и занятия Питта, но она и гордилась этим, равно как и участием Шарлотты в его делах.
– Как я полагаю, Томас уже знает и обдумал все, что нам стало известно, – продолжала Веспасия. – Посему нам бесполезно продолжать эту линию расследования…
Грейси принесла чай и расставила на столе чашки, которые дрожали и постукивали у нее в руках, и чуть присела в реверансе перед Веспасией.
– Спасибо, – изящно выразила свою признательность леди Камминг‑Гульд. Она не имела привычки благодарить слуг, но сейчас ситуация была иной. Девочка явно впала в состояние нервного трепета и благоговейного страха.
Грейси вспыхнула и вышла, чтобы заняться стиркой, которую оставила Шарлотта. Веспасия вытерла блюдце салфеткой, которую протянула ей последняя.
А Шарлотта уже приняла решение.
– Я постараюсь узнать все о работе Клеменси. С кем она встречалась, на что рассчитывала с того момента, когда так активно занялась этим делом, и где‑нибудь непременно перейду дорогу тому, кто устроил эти пожары.
Веспасия отпила чаю.
– И как ты собираешься это проделать, чтобы уцелеть самой и поведать нам потом то, что тебе удастся узнать?
– Не говоря вообще ни слова ни о каких реформах, – ответила Шарлотта, поскольку ее план был еще не слишком хорошо составлен. – Я начну с местного прихода…
Тут ее мысли обратились к ее собственным юным годам, когда она вместе с сестрами таскалась следом за Кэролайн, занимавшейся «добрыми делами», посещала больных и стариков, раздавая тарелки супа и консервированные овощи, ободряя ласковыми словами. Это было частью жизни и обязанностей всякой женщины благородного происхождения. По всей вероятности, Клеменси занималась тем же, но потом разглядела более глубокую и болезненную проблему и не отвернулась от нее самодовольно или покорно, но начала расспрашивать, выяснять и бороться.
Веспасия смотрела на нее с критическим выражением.
– И ты считаешь, что этого будет достаточно, чтобы обеспечить себе безопасность?
– Если он готов убить любую женщину, которая посещает бедных в этом приходе или расспрашивает об их положении, ему понадобится более страшная катастрофа, чем Великий лондонский пожар, – решительно ответила Шарлотта. – В любом случае, – добавила она более практическим тоном, – я буду держаться очень далеко от любого, кто владеет недвижимостью. Просто начну с того, с чего начинала Клеменси. И задолго до того, как наткнусь на того, кто совершил эти убийства, я привлеку к делу других людей – вас, Эмили и, конечно, Томаса.
Тут она внезапно подумала, что слишком самоуверенна и бесцеремонна. Ведь Веспасия вовсе не говорила, что желает быть вовлеченной в эти расследования. Шарлотта озабоченно взглянула на тетушку.
Леди Камминг‑Гульд отпила еще чаю. Ее глаза ярко блестели над краешком чашки.
– У нас с Эмили уже есть конкретные планы, – заявила она и поставила чашку на блюдце, а потом посмотрела через плечо Шарлотты на Грейси, которая самозабвенно склонилась над стиральной доской, ссутулив плечи. – Если ты полагаешь целесообразным не пускаться в это дело в одиночестве, оставь детей на несколько дней у своей матери и возьми с собой горничную.
Грейси замерла над стиральной доской, согнув спину и держа руки на полпути к тазу. С белья в таз капала вода. Служанка издала глубокий вздох, выдавая свое искреннее нетерпение и предвкушение. Она будет заниматься расследованием! И вместе с хозяйкой! Это будет самое большое приключение за всю ее жизнь!
Шарлотта, пораженная этим зрелищем, уставилась на нее.
– Грейси! – воскликнула она.
– А почему бы и нет? – осведомилась Веспасия. – Это будет выглядеть вполне естественно. Я могу дать вам свой запасной экипаж и Персиваля, чтобы он вас повсюду возил. Нет смысла заниматься этим делом, если не делать его как следует. Меня это очень беспокоит. Я всегда весьма восхищалась Клеменси Шоу. И хочу, чтобы ты держала меня в курсе своих изысканий и выводов, если они появятся. Конечно, ты будешь информировать и Томаса. У меня нет намерения позволить, чтобы все это дело утонуло в общем признании того, что истинной намеченной жертвой был Стивен Шоу, а смерть Клеменси можно отбросить как чистую случайность, какой бы трагической она ни была. Ох! – У нее внезапно осунулось лицо – ей вдруг пришло в голову поистине ужасное предположение. – А тебе не кажется, что, вполне вероятно, именно поэтому и был убит бедный Линдси? Чтобы мы могли принять и смириться с тем, что смерть Клеменси была случайной, ненамеренной? Как это хладнокровно придумано, как предусмотрительно!
– Я это выясню, – тихо сказала Шарлотта, чуть вздрогнув. – Как только Персиваль подгонит экипаж, я отвезу детей к маме и начну действовать.
– Собери все, что им понадобится, – начала командовать Веспасия. – Я сама их отвезу – на обратном пути. У меня нет никаких дел до вечера, пока не закончится сессия Палаты общин.
Шарлотта поднялась на ноги.
– Хотите встретиться с Сомерсетом Карлайлом?
– Именно так. Если мы намерены бороться с теми, кто наживается на трущобах, нам необходимо точно знать, какие имеются на этот счет законы и чего мы наиболее вероятно можем ожидать. Вполне можно предположить, что Клеменси делала примерно то же самое и сумела обнаружить какое‑то слабое место в их позиции. И нам следует узнать, что это за слабое место.
Грейси так сильно терла белье о стиральную доску, что та тряслась и грохотала.
– Перестань, дитя мое! – приказала ей Веспасия. – Я совсем оглохла, даже думать не могу! Протяни все сквозь это жуткое устройство и повесь сушиться. Я уверена, что все уже достаточно чистое. Бога ради, это всего лишь простыни! А когда закончишь с этим, иди и приведи себя в порядок и надень пальто и шляпку, если она у тебя есть. Ты понадобишься своей хозяйке и вместе с нею поедешь в Хайгейт.
– Да, мадам! – Грейси схватила и подняла всю кучу выстиранного белья, встала на цыпочки, чтобы извлечь его из воды, опустила все в таз с чистой водой, а затем начала протягивать белье через выжимной каток, яростно крутя его в приступе возбуждения.
Веспасия явно не осознавала, что только что выдала полный набор инструкций чужой служанке. Ей это казалось совершенно разумным решением, и это уже было достаточным оправданием ее действий.
– Ступай наверх, в детскую, и собери все, что нужно, – продолжала она, обращаясь к Шарлотте практически тем же тоном. – На несколько дней. Тебе не нужно будет отвлекаться от дела и беспокоиться о детях, пока ты будешь заниматься этим расследованием.
Шарлотта, чуть улыбнувшись, пошла выполнять ее распоряжение. Она ничуть не возражала против того, чтобы кто‑то что‑то ей приказывал; она все равно намеревалась проделать все это в любом случае, а фамильярное обращение Веспасии свидетельствовало лишь о ее привязанности, а также о не высказанной вслух вере в то, что они теперь связаны одной задачей и желают добиться одного и того же.
Наверху Шарлотта обнаружила, что Джемайма с очень серьезным видом практикуется в письме. За это время она добилась немалого прогресса – уже покончила с этапом тщательного выведения отдельных букв и теперь писала их достаточно свободно, даже немного отвлеченно, уверенная в том, что правильно пишет целые слова и понимает их смысл. А вот к арифметике Джемайма испытывала значительно меньше любви.
Дэниел же продолжал борьбу с буквами, а сестра с непередаваемым видом превосходства то и дело помогала ему, подробно объясняя, что он должен делать и как. А он со своим добродушным природным спокойствием старался имитировать ее округлый почерк, пытаясь скрыть при этом свою неграмотность и восхищение сестрой, маскируя это хмурой внимательностью.
– Вы несколько дней побудете у бабушки, – сообщила им Шарлотта с веселой улыбкой. – Вам это очень понравится. Свои школьные задания можете взять с собой, если хотите, но не стоит заниматься ими больше, чем час или два по утрам. Я потом объясню в школе, почему вы несколько дней не будете посещать занятия. Если станете хорошо себя вести, бабушка, возможно, возьмет вас с собой покататься в карете. А может, и в зоопарк.
Дети тут же выразили полное согласие с этим предложением, чего она и добивалась.
– А сейчас вы поедете с тетей Веспасией; она заберет вас, как только будете готовы и вещи будут сложены. Она очень важная леди, так что вы должны в точности выполнять все, что она вам скажет.
– А кто это, тетя Веспасия? – с любопытством спросил Дэниел. Он весь наморщился, стараясь вспомнить. – Я помню только тетю Эмили.
– Она тетя тети Эмили. – Шарлотта упростила ответ, чтобы детям было понятнее и чтобы избежать упоминаний о Джордже, которого, по крайней мере Джемайма, вполне могли вспомнить. Она еще не понимала, что такое смерть, разве что по отношению к маленьким зверькам и птичкам, но уже знала, что такое утрата.
Дэниел же был вполне удовлетворен таким ответом, и Шарлотта принялась складывать детские вещи в большой кожаный саквояж, – все, что им может понадобиться. Когда все было собрано, она проверила, чисто ли у них вымыты руки, надела на них пальто, убедилась, что перчатки пришиты к рукавам, ботинки зашнурованы, волосы причесаны, а шарфы повязаны. После чего свела их вниз, где уже поджидала Веспасия, по‑прежнему сидя на стуле в кухне.
Они поздоровались с нею очень официально. Дэниел шел на полшага позади Джемаймы, но когда Веспасия достала свой лорнет и принялась их разглядывать, он был настолько очарован и пленен этим, что забыл засмущаться. Шарлотта не испытывала никаких угрызений совести, пока смотрела, как они садятся в карету при значительной помощи со стороны лакея и отъезжают от дома.

Грейси впала в такое возбуждение, что едва удерживала в руке гребень, которым расчесывала волосы; пальцы путались и соскальзывали с завязок капора, которые она в итоге затянула таким узлом, что его наверняка придется потом разрезать ножницами, чтобы снять капор. Но какое это имело значение? Она отправляется вместе с хозяйкой, чтобы помогать ей вести расследование! Грейси имела очень слабое представление о том, что может быть с этим связано, но это, безусловно, будет захватывающе интересно и очень важно. Она, возможно, узнает какие‑то секреты и сделает открытия, касающиеся вопросов такой огромной важности, что некоторые люди готовы ради них совершать убийства. И, возможно, это даже будет опасно!
Конечно, она будет ходить на пару шагов позади хозяйки и говорить только тогда, когда ее спросят; но она все время будет смотреть и слушать и замечать все, что кто‑то сказал или сделал, даже то, какое выражение у них было при этом на лицах. И, может быть, заметит нечто жизненно важное, чего не заметит никто другой…
Примерно через два часа Шарлотта и Грейси вышли из запасного экипажа тетушки Веспасии. Сойти им помог Персиваль – к великому удовольствию Грейси; она до этого никогда не ездила в таких роскошных каретах, и ей вообще никогда не помогал сойти никакой лакей. Они пошли рядышком по дорожке к церкви Святой Анны, по настоянию Шарлотты, в надежде найти там кого‑нибудь, кто мог бы рассказать им о благотворительной работе в приходе и таким образом подвести к более подробной информации об интересах и занятиях Клеменси Шоу.
Шарлотта заранее хорошенько обдумала этот вопрос. Она не хотела действовать в открытую и чем‑то выдать свои намерения, поэтому требовалось придумать какую‑нибудь достоверную историю. Она безуспешно возилась с этой проблемой, пока Грейси, прикусив губу и явно не желая быть назойливой, не предложила осведомиться о судьбе некоей родственницы, которая получает пособие от здешнего прихода после того, как овдовела, а они только что об этом узнали и хотели бы ей помочь.
Шарлотта сперва решила, что это слишком невероятная история, в которую не поверит даже Гектор Клитридж, но потом Грейси сообщила, что ее собственная тетка Берта не так давно оказалась точно в таком положении, а Грейси об этом узнала всего две недели назад. Тут Шарлотта поняла, что та имела в виду, и тут же ухватилась за эту идею.
– Конечно, моя тетка Берта вовсе не в Хайгейте живет, – честно призналась Грейси. – Она из Клеркенуэлла, так они ж тут про это не знают…
Так что, выяснив, что в доме священника никого нет, они отправились в саму церковь Святой Анны и обнаружили там Лелли Клитридж, расставлявшую цветы в ризнице. Та обернулась при скрипе открывающейся двери и сделала приветливое лицо, завидев пришедших. Но тут узнала Шарлотту, и улыбка на ее губах застыла, как примороженная. В руках она держала осенние маргаритки и не тронулась с места, оставшись стоять возле цветочной полки.
– Добрый день, миссис Питт. Вы кого‑то ищете?
– Я надеюсь, что вы сможете мне помочь, если это возможно, – ответила Шарлотта, с усилием подпустив теплоты в свой ответ, но ее голос все равно звучал несколько неестественно перед застывшим ледяным выражением на лице Лелли.
– В самом деле? – Она посмотрела ей за спину, на Грейси, и чуть приподняла бровь. – Эта леди с вами?
– Это моя горничная. – Шарлотта прекрасно сознавала, что это звучит несколько напыщенно, но другого приемлемого ответа у нее не нашлось.
– Боже мой! – Брови Лелли взлетели еще выше. – Вам нездоровится?
– Нет, я в полном порядке, спасибо. – Ей было все труднее и труднее сохранять дружелюбный тон. Очень хотелось сообщить Лелли, что она вовсе не обязана давать ей отчет в своих действиях и давать таковой никогда не станет; но это принесет лишь отрицательный результат и не поможет ей в ее изысканиях. Ей нужен был, по крайней мере, хоть один союзник, а еще лучше – друг. – Мы пришли сюда из‑за Грейси, – продолжала Шарлотта, с усилием сохраняя вежливый тон. – Она только что узнала, что ее дядя умер и оставил ее тетю на попечение прихода. Может быть, вы будете так любезны и сообщите нам, кто из важных дам вашего прихода более всего занимается благотворительной деятельностью и может знать о ее местонахождении?
Лелли совершенно очевидно разрывалась между своей неприязнью к Шарлотте и сочувствием к Грейси, которая смотрела на нее с воинственным видом, но Лелли, по‑видимому, приняла это за свидетельство подавленности и горя.
– Так вы не знаете ее нынешний адрес? – Она смотрела мимо Шарлотты, словно той здесь вообще не было. Это был для нее превосходный компромисс.
Грейси соображала очень быстро.
– Я знаю ейный старый адрес, мэм, но боюсь, что когда бедный дядя Альберт вдруг помер, почти ничего после себя не оставивши, так их могли выкинуть на улицу. А им не к кому обратиться, разве что в приход.
Лелли явно смягчилась.
– У нас в приходе не умирал никакой Альберт, дитя мое, – по крайней мере, за последний год. И можешь мне поверить, я записываю всё про все похороны. Это мой христианский долг и также мое желание. Ты уверена, что они жили здесь, в Хайгейте?
Грейси не оглядывалась на Шарлотту, но остро ощущала ее присутствие всего в шаге от себя.
– О да, мадам, – с честными глазами ответила она. – Я вааще уверена, они так всегда и говорили. Мож’ быть, если вы нам скажете имена других леди, которые помогают людям, которые попали в беду, мы могли б спросить у них, мож’ они знают, а? – Она просительно улыбнулась, хорошо помня о цели их прихода сюда; в конце концов, это было с ее стороны еще одно проявление преданности хозяйке. Вот так, видимо, и нужно вести расследование, вызнавать разные факты, которые люди не желают тебе сообщать.
Лелли была теперь полностью переубеждена, несмотря на свою неприязнь. По‑прежнему игнорируя Шарлотту, она адресовала свой ответ только Грейси:
– Конечно. Миссис Хэтч может вам помочь. Или миссис Далгетти, или миссис Симпсон. А еще миссис Брэйтуэйт или миссис Кромби. Дать тебе их адреса?
– О да, мэм, будьте такие любезные!
– Да, конечно. – Лелли достала из ридикюля листок бумаги, но карандаш не обнаружила.
Шарлотта достала свой и протянула ей. Миссис Клитридж молча взяла его, несколько минут писала на листке, потом передала листок Грейси, которая по‑прежнему не оборачивалась и не смотрела на Шарлотту. Девчушка схватила листок, сжала его в руке и поблагодарила Лелли, чуть присев в реверансе.
– Это оченно любезно с вашей стороны, мэм!
– Не стоит благодарности, – радушно ответила Лелли. Но на ее лицо тут же словно опустилась туча, как только она перевела взгляд на Шарлотту. – Доброго вам дня, миссис Питт. Надеюсь, вам повезет. – Она отдала ей карандаш. – А теперь прошу меня извинить – мне еще нужно закончить с расстановкой цветов, а потом предстоит сделать несколько визитов. – Она развернулась спиной к ним и начала яростно совать маргаритки в свернутую спиралью проволоку в вазе, втыкая их под разными углами.
Шарлотта и Грейси, двигаясь рядом, вышли из церкви, держа глаза опущенными в пол, пока не оказались снаружи. После чего Грейси немедленно передала листок Шарлотте, триумфально сияя.
Шарлотта взяла листок и прочла, что там было написано.
– Ты отлично справилась, Грейси, – искренне сказала она. – Я бы без тебя ничего не добилась.
Грейси вспыхнула и покраснела от удовольствия.
– Что там она нацарапала, мэм? Я не разбираю такие каракули.
Шарлотта поглядела на размашистые записи скорописью.
– Это именно то, что нам нужно, – одобрительно кивнула она. – Имена и адреса нескольких дам, которые могут знать, с чего начала тут работу Клеменси Шоу. Мы начнем немедленно – с Мод Далгетти. Мне, в общем, понравилось, как она держалась на похоронах. Думаю, она разумная женщина, добросердечная и энергичная. Мод дружила с Клеменси, так что, думаю, не откажется нам помочь.

Так оно и оказалось. Мод Далгетти была и разумной женщиной, и желала им помочь. Она пригласила их в свою гостиную, полную солнца и ваз с поздними осенними розами. Комната выглядела очень уютно, была элегантно обставлена и убрана, хотя многие предметы уже имели признаки износа. В бахроме, украшавшей лампы, и в лентах и шнурах на портьерах виднелись узелки и прорехи, в украшении канделябров не хватало нескольких хрустальных подвесок. Но теплая атмосфера чувствовалась отчетливо. Книги были потертые и потрепанные; одна из них лежала открытая на боковом столике. Здесь же стояла огромная корзина с шитьем и нитками для штопки и вышивания, ее было отлично видно. Картина над каминной полкой – портрет самой Мод, выполненный, вероятно, лет десять назад, – изображала ее сидящей в саду в солнечный день, освещенную яркими лучами солнца, падавшими ей на лицо и волосы. Она, несомненно, была женщиной редкой красоты, многое от которой еще сохранилось, пусть даже представленное теперь несколько более выпукло.
Две кошки, свернувшись вместе и слившись в один меховой шар, лежали возле камина и спали глубоким сном.
– Итак, чем я могу быть вам полезна? – спросила Мод, как только они расселись. Грейси она уделяла ничуть не меньше внимания, чем Шарлотте. – Хотите чаю?
Сказать по правде, для чая было еще рановато, но Шарлотта решила, что предложено это было вполне искренне, а поскольку ее мучила жажда, да и ланча она в этот день не имела – да и Грейси, как она предполагала, тоже ничего не ела, – то приняла это предложение.
Мод приказала горничной подать чай и снова осведомилась, чем может им помочь.
Шарлотта колебалась. Она удобно устроилась в этой теплой комнате и смотрела на умное, интеллигентное лицо Мод, но никак не могла решить, стоит ли рисковать и говорить правду – или же лучше сочинить какую‑нибудь ложь, пусть не слишком достоверную. Но потом вспомнила, какой смертью погибла Клеменси, а вскоре после нее и Линдси, – и решилась. Где бы ни пряталась тайна этих убийств, следы тянулись и сюда. И неудачное слово, оброненное невинным человеком, может вызвать новые преступления. Это было одним из самых гнусных результатов любого убийства, так что инстинктивная доверчивость пропадала напрочь. Человек в такой ситуации во всем усматривает предательство, подозревает в каждом слове ложь и обман, полагает любое небрежное или злобное высказывание фиговым листком, прикрывающим жадность или ненависть, а любое осторожное замечание – признаком скрываемой зависти.
– Грейси недавно узнала, что ее тетка, проживавшая в этой местности, овдовела, – начала объяснять Шарлотта. – И она опасается, что вдова могла попасть в стесненные обстоятельства, возможно, даже в настолько скверные, что ее вышвырнули на улицу.
Лицо Мод тут же выразило озабоченность, но она не стала перебивать Шарлотту.
– Если она получает вспомоществование от прихода, тогда, возможно, вы знаете, что с нею случилось? – Шарлотта старалась выразить настоятельную необходимость выяснить все подробности, чтобы голос ее звучал так, как если бы она и в самом деле говорила истинную правду. Увидев сочувствие на лице Мод, отчего ей стало крайне неприятно за это двуличие, она поспешила прикрыть это, продолжив: – А если вы про это ничего не знаете, тогда, может, знает кто‑то другой? Насколько мне известно, покойная миссис Шоу активно занималась подобными делами, не так ли? – Шарлотта чувствовала, как у нее пылают щеки. Подобный обман был ей особенно ненавистен.
Мод сжала губы и несколько раз моргнула, пытаясь скрыть печальное выражение, тут же появившееся у нее на лице.
– Да, Клеменси и впрямь этим занималась, – тихо и мягко ответила она. – Но если у нее были какие‑то списки лиц, которым она помогала, то они наверняка сгорели при пожаре. – Она повернулась к Грейси, поскольку речь шла именно о тетке Грейси. – Единственный человек, который мог это знать, – это наш младший священник, Мэтью Олифант. Думаю, она делилась с ним, и он давал ей советы, возможно, даже помогал. Вообще‑то она мало рассказывала о своей работе, но мне известно, что с течением времени она все больше занималась подобными делами. По большей части это касалось людей не из нашего прихода, вы это знаете? И я вовсе не уверена, что Клеменси была как‑то связана со смертями в нашей округе. Вам, наверное, лучше попробовать узнать об этом у миссис Хэтч или у миссис Уитерелл.
Горничная принесла чай и отличные, вкуснейшие сэндвичи, изготовленные из тончайших ломтиков хлеба с помидорами, нарезанными маленькими‑маленькими кубиками, так что там почти не осталось никакой мякоти и жесткой, волокнистой кожицы, способной смутить едока. Шарлотта отставила в сторону цель своего визита и некоторое время просто наслаждалась ими. Грейси, которая никогда даже не видела подобной роскоши, не говоря уж о том, чтобы это отведать, была на верху блаженства.

Было уже за полдень и небо начало затягиваться тучами, когда Персиваль остановил карету перед меблированными комнатами, где проживал Мэтью Олифант. Он помог сойти Шарлотте, потом Грейси и проследил за ними, пока они поднимались по дорожке к дому и стучали в дверь, прежде чем вернуться к экипажу, сесть на свое место и приготовиться ждать.
Дверь открыла горничная, которая сообщила им, что мистер Олифант сидит в гостиной и, несомненно, примет их, поскольку он вообще, кажется, принимает всех, кто к нему приходит. Они дошли до гостиной, непритязательной и безликой комнаты, обставленной чрезвычайно консервативно, – сплошные кресла с салфетками на спинках и подлокотниках, портрет королевы над каминной полкой и портрет мистера Гладстона на противоположной стене, несколько цитат из религиозных текстов, три чучела птиц под стеклом, букетик засушенных цветов, чучело ласки в ящике и пара аспидистр в горшках. Это тут же напомнило Шарлотте кучу ненужных вещей, которая всегда остается после того, как все уже забрали себе всё, что им нужно и что им нравится. Она просто не могла представить себе человека, который взял бы что‑то из этого добра. Конечно, только не Мэтью Олифант, человек с веселым, полным юмора, выразительным лицом. Он встал с кресла, приветствуя их и оставив на столике открытую Библию. И не Стивен Шоу, с занятым видом писавший что‑то, сидя за бюро у окна. Он тоже встал, когда увидел Шарлотту. На его лице были написаны удивление и удовольствие.
– Миссис Питт, как приятно вас видеть! – Он подошел к ней, протягивая руку. Посмотрел на Грейси, остановившуюся далеко сзади, пораженную приступом застенчивости, поскольку оказалась в обществе джентльменов.
– Добрый день, доктор Шоу, – ответила Шарлотта, торопливо пряча признаки досады. Как ей теперь расспрашивать священника, если здесь сидит сам Шоу? Надо срочно менять план действий. – Это Грейси, моя горничная… – Она никак не могла придумать, какие привести причины, объясняющие присутствие Грейси, так что не стала и пытаться. – Добрый день, мистер Олифант.
– Добрый день, миссис Питт. Если… если вы желаете остаться наедине с доктором, я вполне могу уйти. У меня в комнате не холодно; я и там могу продолжать свои занятия.
Судя по температуре в коридоре, это была почти наверняка выдумка.
– Этого вовсе не нужно, мистер Олифант. Пожалуйста, останьтесь. Это ваш дом, и я буду крайне неприятно себя чувствовать, если заставлю вас уйти от горящего камина.
– Что я могу для вас сделать, миссис Питт? – спросил Шоу, озабоченно нахмурившись. – Надеюсь, вы так же хорошо себя чувствуете, как выглядите? И ваша горничная тоже?
– Мы прекрасно себя чувствуем, спасибо. Наш визит не имеет отношения к вашей профессии, доктор Шоу. – Теперь уже не имело никакого смысла продолжать придерживаться истории о мифической тетке Грейси. Он сразу все поймет и станет презирать их обеих не столько за ложь, сколько за неспособность придумать что‑либо более достоверное. – Я пришла сюда не по поводу самой себя. – Шарлотта храбро посмотрела прямо ему в глаза, стойко встретила его взгляд и была здорово смущена его острым и умным взглядом, когда он тоже посмотрел на нее прямо и в упор. Она глубоко вздохнула и бросилась вперед, как головой в омут. – Я намерена продолжить работу, которой занималась ваша покойная жена в отношении жилищных условий бедняков и их состояния. И хотела бы узнать, с чего она начинала, чтобы начать с того же места.
Целую минуту в гостиной стояла полная тишина. Мэтью Олифант стоял у камина с Библией в руке. Костяшки его пальцев, которыми он ее сжимал, побелели, лицо побледнело, потом вспыхнуло ярким румянцем. Грейси приросла к месту. Выражение лица Шоу резко изменилось – от удивления к недоверию, потом к подозрительности.
– Зачем? – осторожно спросил он. – Если вы так сильно желаете работать с бедными или с выброшенными на улицу, почему бы не заняться бедняками в вашем собственном районе? – В его голосе уже чувствовалась нотка сарказма. – Там ведь, несомненно, имеются такие? Лондон просто кишит бедняками. Неужели вы живете в таком избранном месте, где их нет, и вам пришлось приехать в Хайгейт, чтобы их отыскать?
Шарлотта не могла придумать, что на это ответить.
– Вам не следует быть таким грубым, доктор Шоу. – Она обнаружила, что говорит тоном тетушки Веспасии, словно подражает ей, и на один ужасный момент даже решила, что это сейчас совершенно неуместно. Потом заметила, как снова изменилось выражение на лице Шоу, как на нем выступила краска стыда.
– Прошу прощенья, миссис Питт. Да, я, конечно, был груб. – Он сокрушенно покачал головой. – Пожалуйста, простите меня. – Он не стал говорить ни о собственной утрате, ни о потере лучшего друга; в качестве извинения это прозвучало бы бездарно и недостойно его самого.
Шарлотта улыбнулась ему, вложив в эту улыбку всю теплоту и добрые чувства, которые она к нему питала, а также и значительную симпатию.
– Ладно, забудем это. – Она с очаровательной улыбкой отмела эту проблему. – Вы можете мне помочь? Буду вам весьма признательна. Этот ее крестовый поход – я была бы рада и сама примкнуть к нему, и других привлечь. Было бы глупо не воспользоваться тем, что она уже сделала. И чем заслужила одобрение и огромное восхищение.
Мэтью Олифант молча и очень медленно опустился обратно в кресло и снова открыл Библию – вверх ногами.
– Хотели бы примкнуть? – Шоу на секунду нахмурился, словно собираясь с мыслями. – Не думаю, что это что‑то вам даст. Клеменси работала в одиночку, насколько мне известно. И, конечно, никак не кооперировалась с дамами из прихода или с викарием. – Он вздохнул. – Правда, бедный старина Клитридж не способен самостоятельно выбраться даже из мокрого бумажного мешка…
Доктор поглядел на Шарлотту мрачным взглядом, хотя в глазах у него плясал какой‑то веселый, юмористический огонек, отчего ей стало немного не по себе. В голове у нее промелькнуло несколько довольно абсурдных мыслей, и она быстренько прогнала их прочь, но щеки вспыхнули ярким красным пламенем.
– И тем не менее я хотела бы попытаться, – продолжала настаивать она.
– Миссис Питт, – мягко сказал он. – Я почти ничего не могу вам сообщить, разве только то, что Клеменси активно стремилась изменить, реформировать некоторые законы. Да и вообще, как я полагаю, эта проблема заботила ее более всего. – Его лицо чуть сморщилось. – Но если, как я сильно подозреваю, вы на самом деле стремитесь выяснить, кто устроил пожар в моем доме, таким путем вы ничего не добьетесь. Это мне было предназначено погибнуть в огне, равно как и в том пожаре, в котором погиб бедный Эймос.
Шарлотте было страшно его жалко, но одновременно она ужасно разозлилась.
– Да неужели? – Ее брови взлетели вверх. – Как это самонадеянно с вашей стороны! Неужели вы и впрямь считаете, что никто другой не заслуживает подобного преступного замысла, что только вы один способны пробудить такую ненависть или страх, чтобы кто‑то возжелал вас убить?!
Тут она явно перегнула палку. И Шоу взорвался.
– Клеменси была из самых лучших, самых прекрасных женщин на всем свете! Если бы вы были с нею знакомы, а не приехали к нам после того, как она уже погибла, вам бы не нужно было этого сообщать! – Он наклонился вперед, напряженно сгорбившись. – Она не делала ничего такого, что могло бы возбудить такую безумную ненависть, в результате которой горят дома и гибнут находящиеся в них люди. Бога ради, если вам так уж захотелось влезть в это дело, по крайней мере, ищите более эффективные и действенные методы и пути работы!
– Именно их‑то я и пытаюсь найти! – выкрикнула она в ответ. – Но вы, кажется, намерены мне помешать. Можно даже подумать, что вы просто не желаете, чтобы преступление было раскрыто! – Она яростно ткнула в него пальцем. – Значит, вы мне не поможете. Вы и полиции ничего не рассказываете. Вы носитесь со своими профессиональными тайнами, словно это какие‑то секреты государственной важности! Что, по вашему мнению, мы будем делать с этими тайнами? Да только ловить убийцу!
Он резко выпрямился, встал совершенно прямо и заорал:
– Я не знаю никаких тайн и секретов, которые могли бы помочь поймать кого угодно, разве что нескольких несчастных бедолаг, которые всего лишь хотели бы держать сведения о своих болезнях при себе, чтобы они не распространялись по всей округе, чтобы всякие любопытные бездельники не совали нос в их дела и не сплетничали о них! Бог ты мой! Неужели вы думаете, что я не желаю, чтобы его поймали, кто бы это ни был?! Он убил мою жену и моего лучшего друга – и я могу стать следующим!
– Не надо так возбуждаться, – холодно произнесла Шарлотта, потому что весь ее гнев вдруг куда‑то испарился и ей стало стыдно за свою безжалостность. Вот только она теперь не знала, как выбраться из ситуации, которую сама создала. – Может быть, конечно, вы уже знаете, кто это сделал, – как, кажется, это знал бедный мистер Линдси; но в таком случае вам ровным счетом ничего не грозит.
Грейси по‑прежнему стояла, словно приклеенная к одному месту, с глазами, скорее напоминавшими чайные блюдца.
Олифант поднял взгляд от Библии и только тут понял, что держит ее вверх ногами. Он быстренько закрыл ее, встал и мягко сказал:
– Миссис Питт, я знаю, с чего начинала миссис Шоу, а также отчасти знаю, куда это ее привело. Если хотите, я отведу вас туда.
Шарлотта посмотрела на его худое и приветливое лицо, заметила выражение тихой боли, затаившееся в его глазах, и ощутила прилив стыда за свою вспыльчивость, за поднятый шум и излишнюю самоуверенность.
– Благодарю вас, мистер Олифант. Я буду вам весьма признательна.

Персиваль повез их дальше; нужное им место находилось далеко за пределами Хайгейта, в границах Аппер‑Холлоуэй. Они остановились на узкой улочке и вышли из экипажа, снова оставив его дожидаться их возвращения. Шарлотта огляделась по сторонам. Дома здесь стояли тесно, маленькие, одна комната внизу, одна наверху, если судить по их малой ширине, но там могли быть и другие помещения, в задней части, не видимые с улицы. Все двери были закрыты, ступени чисто подметены. Район был не слишком бедный, не беднее той улицы, на которой они с Питтом поселились сразу после женитьбы.
– Идемте. – Олифант пошел по мостовой и почти сразу свернул в переулок, который Шарлотта сперва не заметила.
Здесь было сыро и в лицо дул холодный ветерок, неся с собой вонь открытой канализации и сточных канав. Шарлотта закашлялась и полезла за платком – даже Грейси прикрыла рот ладонью, – но они продолжали поспешно следовать за священником, пока тот не ввел их в маленький и темный дворик и не пересек его, предупредив их об осторожности, чтоб не наступили в открытую канаву. Добравшись до домика, он постучался в облезлую дверь и стал ждать.
Через несколько минут дверь открыла девушка лет четырнадцати или пятнадцати с бледно‑серым лицом и светлыми волосами, сальными и грязными. Глаза у нее были покрасневшие, и в них мелькал страх.
– Да? Вы хто? – с вызовом спросила она.
– Миссис Брэдли дома? – тихо спросил Олифант, распахивая пальто, чтобы был виден воротник священника.
Выражение ее лица смягчилось.
– Ага. Ма в постели. Опять ее прихватило. Дохтур вчерась был, дал ей какую‑то пилюлю, тока эт’ не памагло.
– Можно войти? – осведомился Олифант. – Я хотел бы с нею поговорить.
– Ага, заходьте. Тока не будите ие, ежели заснула.
– Не буду, – пообещал он и приоткрыл дверь, пропуская вперед Шарлотту и Грейси.
В узкой комнате было холодно. Обои от сырости отстали от стен, все испятнанные плесенью; в воздухе стоял кислый запах, застревавший в глотке. Раковины с краном или водопроводного стояка здесь не было, а в углу стояло ведро, прикрытое самодельной крышкой, служившее всем естественным отправлениям. Лестница с расшатанными ступеньками вела наверх, через проем в потолке. Олифант начал подниматься по ней первым, предупредив Шарлотту и Грейси, чтобы подождали на тот случай, если та не выдержит под весом более чем одного человека.
Шарлотта вошла в спальню с двумя деревянными кроватями, на которых кучами громоздились одеяла. На одной лежала женщина, на первый взгляд возраста матери Шарлотты. Лицо у нее было худое, изможденное, кожа иссохшая и тонкая, как бумага, а глаза настолько провалившиеся, что надбровные кости торчали вперед, как у голого черепа.
Приблизившись, Шарлотта рассмотрела ее светлые волосы и кожу на шее и груди, над вырезом заплатанной ночной рубашки, и поняла, что ей не больше тридцати. В руке она с трудом держала платок, испачканный пятнами крови.
Все трое молча стояли несколько минут, глядя на спящую женщину, охваченные чувством бессильной жалости.
Спустившись обратно вниз, Шарлотта сразу заявила Олифанту и девушке:
– Мы должны что‑то сделать! Кто владелец этой… этой развалюхи? Она даже для лошадей не годится, не то что для женщин, которые здесь ютятся! Его следует призвать к ответу! Начнем с самого начала. Кто здесь собирает квартирную плату?
Девушка страшно побледнела – лицо ее стало белым как мел – и вся затряслась.
– Не делайте этава, мисс, пжалста! Прашу вас, не выбрасывайте нас на улицу! Ма ить памрет, если акажится на улице! И я, и Эллис, и Бекки – нам ить придется тада в дом для бедных иттить. Пжалста, ни нада! Мы ж ничиго такова ни сделали, чесно, ничиго! Мы платим за жилье, клянуся вам!
– Я вовсе не хочу вас выселять. – Шарлотта была ошеломлена. – Я просто хочу заставить того, кто этим владеет, привести дом в нормальное состояние, чтобы в нем можно было жить!
Девушка недоверчиво уставилась на нее.
– Чево эта вы хотите сказать? Ежели мы будим вазникать, шум падымать, нас выкинут. Тут пално других, каторые тока радехоньки будут сюда въехать – а нам надо будет убирацца куда падальше, а там будит ищще хуже. Пжалста, мисс, ни нада!
– Еще хуже? – медленно повторила Шарлотта. – Но он же обязан сделать так, чтобы здесь можно было жить! По крайней мере, здесь должна быть вода и канализация. Ничего удивительного, что ваша мать болеет…
– Ей станит лучше́е! Нада тока, чтоб она малехо поспала. У нас тут все харашо, мисс. Лучши аставьти все как есь.
– Но если…
– Тада с нами будит так жи, как с Бесси Джонс! Ана пжалавалась и теперь пирибралась в раён Сент‑Джайлз, а там у ней тока угол, ничё больши. Аставьти все как есть, пжалста, мисс!
Ее страх был настолько ощутим, что Шарлотте ничего другого не оставалось, как только пообещать ничего никому не говорить, поклясться в этом в присутствии Мэтью Олифанта и уйти, дрожа всем телом и ощущая подступающую к горлу тошноту, а еще и злость, такую злость, от которой до боли сжимались и напрягались все мышцы тела.
– Завтра я отвезу вас в Сент‑Джайлз, – тихо сказал Олифант, когда они снова выбрались на здешнюю главную улицу. – Если вы хотите, конечно.
– Хочу! – ответила Шарлотта без малейших колебаний. Если бы у нее было время подумать над этим, то, возможно, она утратила бы всю свою решимость. – Вы тоже там бывали, вместе с Клеменси? – спросила она уже более спокойным тоном, пытаясь представить себе эту поездку, которую ей самой теперь предстояло повторить, а еще думая о том, какие душевные страдания должна была испытывать Клеменси, видя картины, подобные той, которую они сами только что наблюдали. – Надо думать, она была очень огорчена и расстроена увиденным?
Священник обернулся к ней, и его лицо осветилось странным внутренним светом при этом воспоминании, так что, несмотря на унылость, даже мрачность этих воспоминаний, на нем проступила некая красота, продолжавшая согревать его и сиять в памяти, пока он не вернулся к холоду и тьме, царившим на этой улице, о которых, кажется, на время забыл.
– Да… мы сюда приезжали, – ответил он с явно слышимой теплотой в голосе. – И в район Сент‑Джайлз тоже ездили – это к востоку отсюда, ближе к Майл‑Энду и Уайтчепелу… – С таким же восхищением он мог бы говорить о колоннах на развалинах Исфахана или о Шелковом пути, ведущем в Самарканд, – так нежно звучали в его устах эти названия.
Шарлотта колебалась лишь мгновение, потом сразу бросилась вперед, не обращая внимания на то, что ей вдруг открылось.
– В таком случае вы можете мне сказать, куда она ездила в последний раз?
– Если бы мог, миссис Питт, я бы уже это вам сообщил, – мрачно сказал Олифант, розовея лицом. – Я знаю лишь общее направление ее расследований, потому что не был с нею, когда она нашла Бесси Джонс. Мне известно только, что она ее нашла, потому что сама мне потом об этом рассказала. Мне ужасно жаль, клянусь Господом, что меня с нею тогда не было. – Он старался скрыть свою боль и почти преуспел в этом. – Может быть, мне тогда удалось бы ее спасти. – Его голос сорвался, и он закончил фразу хрипло и почти неразборчиво.
Шарлотта не могла с этим согласиться, хотя, возможно, к тому времени Клеменси уже успела перепугать хозяев этой недвижимости, чья жадность была настолько непреодолимой, что заставила их погубить бедную женщину.
Олифант отвернулся, стараясь взять себя в руки.
– Но если вы хотите туда поехать, я попытаюсь вам помочь. Если вы понимаете, какой это риск. Если мы найдем это место… – Он замолчал; заканчивать фразу не требовалось.
– Вы боитесь? – спросила она. Это прозвучало вовсе не как вызов, потому что она была уверена, что он не боится. Мэтью был взбудоражен от собственных переживаний, они его чуть ли не доконали, но тем не менее страха там не было; злость была, жалость, возмущение, чувство утраты, – но не страх.
Священник снова повернулся к ней, и его лицо стало почти красивым, так он был воодушевлен.
– Вы хотите продолжать дело, которым занималась Клеменси, миссис Питт. И я думаю, даже более того, – вы хотите выяснить, кто ее убил, и выставить их на всеобщее обозрение. Я тоже этого хочу.
Она не ответила, в этом не было никакой необходимости. Ей удалось мельком уловить признаки того, как он уважал и любил Клеменси. Он бы никогда не заговорил об этом; она все‑таки была замужняя женщина, старше его, занимала более высокое общественное положение… Ничего, кроме дружбы, между ними было не возможно. Но это никак не повлияло на его чувства и никак не уменьшило огромность его утраты.
Шарлотта улыбнулась Олифанту вежливо, словно это был обычный знакомый, и поблагодарила его за помощь. Они с Грейси были весьма ему признательны.

Шарлотта, естественно, рассказала Питту, чем занималась, что намерена делать дальше и с какой целью. Она могла бы избежать этого разговора, если бы Веспасия не отвезла детей к Кэролайн, но их отсутствие следовало как‑то объяснить, а она была не в том настроении, чтобы отделываться экивоками.
Шарлотта не сказала мужу, в какое именно место направляется, потому что предыдущий жизненный опыт ничего не мог ей подсказать, так что она и сама не могла предвидеть, где может оказаться в последующие пару дней. Персиваль повезет ее, Олифанта и Грейси по разным улицам, все более узким, все более вонючим, по следам несчастной Бесси Джонс. Грейси может оказать ей неоценимую помощь, потому что бывала раньше в подобных местах и знала то отчаяние, которое заставляет разных людей, и мужчин, и женщин, скорее смириться с таким обращением, чем потерять последнюю слабую надежду обрести наконец крышу над головой, пусть убогую, и быть выброшенными на улицу, чтобы ютиться в подворотнях, трясясь от холода, мокнуть под дождем и подвергаться опасности случайного насилия.
В конечном итоге, после полудня третьего дня поисков, они нашли Бесси Джонс, как это до них удалось сделать Клеменси Шоу. Это было в самом сердце района Майл‑Энд, рядом с Уайтчепел‑роуд. Там оказалось необычно много полицейских.

Бесси сидела, скрючившись, в углу маленькой комнаты – не более чем двенадцать футов на шестнадцать, – в которой обитали три семьи, по одной в каждом углу. Всего там было шестнадцать человек, включая двоих младенцев, которых матери держали на руках и которые беспрерывно кричали и плакали. У одной стены стояла почерневшая пузатая кухонная плита, но ее еще не топили. Тут же стояли два ведра для естественных надобностей, но рядом не было никакого слива, куда можно было бы их опорожнить, если не считать помойки во дворе, переполненной и воняющей на всю округу. Этот гнусный запах заполнял весь воздух вокруг, застревал в глотке, прилипал к одежде, к волосам, к коже. Проточной воды поблизости не было. Воду для мытья, готовки и питья нужно было таскать ведром из водоразборной колонки, расположенной в трех сотнях ярдов вверх по улице.
Никакой мебели, за исключением одного поломанного деревянного кресла, в комнате не было. Люди спали, завернувшись в тряпье и одеяла, которыми они только и могли укрыться для тепла; их ничего не отделяло друг от друга – мужчины, женщины, дети спали вповалку, прямо на половых досках, прикрытых разве что еще некоторым количеством всякого рванья, тряпками, пеньковыми оческами и отходами портновских мастерских, слишком истрепанных и грязных даже для того, чтобы пустить их на изготовление одежек для обитателей работных домов.
Несмотря на плач детей и храп старика, спавшего под разбитым окном, едва прикрытым куском линолеума, в комнате были отлично слышны писк и царапанье коготков крыс. С этажа ниже доносились пронзительные звуки, исходившие из пивной, – выкрики пьяных, сцепившихся в драке, ругань и обрывки похабных песенок. Рядом со входом в дом, в канаве валялись две бесчувственные женщины, да какой‑то матрос справлял нужду возле стены.
Ниже уровня улицы, в скверно освещаемом подвальном помещении тесно, плечом к плечу, сидели девяносто восемь женщин и девушек, работниц мастерской с явно потогонной системой труда, – они вручную шили рубашки за несколько пенсов в день. Но это было все же лучше, чем работа на спичечной фабрике с непременным отравлением фосфором в конечном итоге.
Расположенный наверху бордель готовился к вечерним трудам. А в двадцати ярдах от него плотными рядами на нарах валялось множество мужчин, разлагающихся живьем, дрейфующих в сладких снах, навеянных опиумом.
Бесси Джонс была до предела истощена и вымотана, обессилена безрезультатной борьбой и довольная теперь хотя бы тем, что нашла приют и кров, крышу, которая защитит ее от дождя, плиту, к которой ночью можно тесно прижаться, и обеспечила себе пару кусочков хлеба на ужин.
Шарлотта вывернула свой кошелек, хотя и понимала, что это вульгарно и бессмысленно, но деньги просто жгли ей руки.
В общем и целом она следовала по тому же пути, по которому шла Клеменси Шоу, и чувствовала себя при этом точно так, как и должна была себя чувствовать, но пока что так ничего и не узнала о том, кто ее убил, хотя почему ее убили, было теперь совершенно понятно. Если владельцы подобных мест будут публично изобличены, наверняка найдутся люди, которым это безразлично, – их репутация, их социальный статус при этом никак не пострадают. Но есть, несомненно, и такие, кто зарабатывает немалые деньги на таком вот ужасном существовании и страданиях людей и которые готовы дорого заплатить, чтобы сохранить это в тайне и вообще именовать это совершенно другими терминами. Когда говорят, что кто‑то владеет недвижимостью, обычно подразумеваются имения где‑то в провинции, в других графствах; перед мысленным взором невольно встают фермерские хозяйства, плодоносные земли, дающие богатые урожаи, тучные стада, запасы леса – но отнюдь не страдания, преступления и болезни, которых Шарлотта и Грейси за эти несколько дней насмотрелись вдоволь.
Когда она вернулась домой, то стащила с себя всю одежду, даже нижнюю сорочку и панталоны, велела Грейси сделать то же самое и сложила все это в стирку. Она не могла даже представить себе, что какое‑нибудь мыло способно отмыть платье и белье от этого мерзкого запаха – ее воображение теперь постоянно будет напоминать ей о нем, пока работает память, – но само действие, кипячение и стирка могут помочь.
– И чего мы теперича будем делать, мэм? – спросила Грейси. Глаза у нее были широко открыты, голос хриплый.
– Мы попытаемся выяснить, кто владелец этих ужасных мест, – мрачно ответила Шарлотта.
– И ктой‑то из них убил мисс Клеменси, – добавила Грейси, передавая ей свои одежки и заворачиваясь в старое домашнее платье Шарлотты. Его пояс съехал ей на бедра, а подол юбки волочился по полу. Она сейчас выглядела таким ребенком, что Шарлотта испытала укол вины за то, что вовлекла ее в это опасное предприятие.
– Да, надо полагать. Ты боишься?
– Да, мэм. – Тонкое личико Грейси напряглось и застыло. – Только я не остановлюсь. Я буду вам помогать, не сумлевайтесь, и никто меня не остановит. И я не позволю вам туда ездить одинешенькой.
Шарлотта крепко обняла ее, что стало для девчушки огромным сюрпризом, от которого она вспыхнула алым цветом – от удовольствия.
– Я и не собираюсь куда‑то ехать без тебя, – искренне сказала Шарлотта.
Пока Шарлотта и Грейси шли по следам Клеменси Шоу, Джек Рэдли отыскал одного из своих старых приятелей с не слишком приличной репутацией, оставшихся от прежних дней, когда он увлекался картами, – до того, как повстречался с Эмили. Джеку удалось убедить его приятеля, что это будет и интересное, и прибыльное предприятие – заняться исследованием самых скверных и мерзких жилищ Лондона, сдаваемых внаем. Антон пребывал в больших сомнениях по поводу того, какую прибыль это может принести, но поскольку Джек обещал подарить ему свою серебряную гильотинку для обрезания сигар – он все равно бросил курить, – то приятель тут же осознал всю привлекательность этого предложения и согласился помочь.
Джек решительно отказался взять Эмили с собой и в первый раз за все время их отношений не стал слушать никаких возражений.
– Ты никуда не поедешь, – заявил он с очаровательной улыбкой, глядя на нее твердым прямым взглядом.
– Но… – начала было Эмили, улыбаясь в ответ и тщетно ища на его лице признаки мягкости и уступчивости, которые позволили бы ей его переубедить, – и, к своему удивлению, ничего подобного не обнаружила. – Но… – еще раз начала она, все еще пытаясь найти аргументы в свою пользу.
– Ты никуда не поедешь, Эмили. – Никакой уступчивости она так и не увидела. – Это наверняка будет опасно, если нам удастся добиться каких‑то результатов, а ты только будешь мешаться под ногами. Помни о самой сути дела, которым мы занимаемся, и не спорь. Это бесполезная трата времени, поскольку, что бы ты ни сказала, ты все равно с нами не поедешь.
Она глубоко вздохнула.
– Ну, хорошо, – уступила она, приняв самый любезный вид, на который только была способна. – Если таково твое желание…
– Это не только желание, любовь моя, – сказал Джек, чуть улыбнувшись. – Это приказ.
Когда они с Антоном уехали, оставив ее в дверях, Эмили почувствовала себя полностью преданной и брошенной. Но потом, более трезво обдумав сложившуюся ситуацию, поняла, что муж принял такое решение, чтобы избавить ее как от малоприятных впечатлений от подобной поездки, так и от душевных страданий от того, что она непременно там увидит. Такая забота очень ее порадовала. Эмили очень не хотелось, чтобы с нею обращались как с вещью. Однако, хотя ей не нравилось, когда ей что‑то не разрешали или отменяли ее собственные решения, ей также было не по душе перечить его желаниям. Привычка слишком часто поступать по‑своему может оказаться крайне неудачным выходом из любого положения.
Эмили предстояло бездельничать все вторую половину дня, но в мозгу продолжали крутиться и вертеться разные надоедливые вопросы, так что в итоге она приказала подать экипаж и, очень тщательно одевшись в новое платье из парижского «Мэзон Уорт» – яркого, темно‑синего цвета, сильно подчеркивающее роскошный цвет ее волос и лица и щедро украшенное на груди и по подолу, – отправилась с визитом к некоей леди, чье богатство и семейные интересы всегда преобладали над возможными угрызениями совести. Об этом она знала от друзей из высшего общества, с которыми встречалась раньше в салонах, где происхождение и деньги значили гораздо больше, нежели личное расположение или любые вкусы, взгляды и мнения.
Эмили вышла из кареты на Парк‑лейн и поднялась по ступеням ко входной двери особняка. Когда ей открыли дверь, она протянула свою визитную карточку и осталась стоять на месте, пока несколько удивленная горничная ее изучала. Карточка была из старых запасов, напечатанная до ее второго брака, на ней все еще значилась «виконтесса Эшворд», что производило гораздо более сильное впечатление, чем «миссис Джек Рэдли».
При обычных условиях приехавшая леди оставляла свою визитную карточку, чтобы другая леди, хозяйка дома, могла потом оставить у нее свою, а потом они уже согласуют время и место будущей встречи. Но сейчас Эмили точно не собиралась уезжать. И горничная должна была либо просить ее уехать, либо пригласить в дом. Титул, обозначенный на карточке, не оставлял ей никакого выбора.
– Пожалуйста, проходите, миледи. Я сейчас узнаю у леди Присциллы, может ли она вас принять.
Эмили с высокомерным видом, высоко задрав подбородок, приняла приглашение и прошла в огромный холл, изукрашенный семейными портретами и даже стоящей на подставке фигурой рыцаря в латном облачении. Потом уселась в утренней гостиной перед камином и дождалась возвращения горничной, которая провела ее наверх, в будуар на втором этаже, помещение, специально предназначенное для приезжающих с визитом дам.
Будуар был изысканно обставлен и украшен в восточном стиле, который стал в последнее время особенно популярным, и полон разнообразных вещиц китайского происхождения: лаковых шкатулок, вышитых шелковых занавесей, картин с пейзажами, на которых горы плавали над облаками тумана и водопадами, с маленькими фигурками людей, скорее похожих на черные точки, двигавшихся куда‑то по бесконечным дорогам. У стены стоял застекленный шкаф со стеклянными же полками, на которых были расставлены по крайней мере двадцать статуэток из нефрита и слоновой кости и лежали два резных веера, тоже из слоновой кости, напоминавшие замороженное белое кружево.
Самой леди Присцилле было, вероятно, лет пятьдесят – тонкая, хрупкая, с черными волосами того неестественного оттенка, который только самые преданные ее друзья могли считать натуральным. На ней было платье в красно‑розовых тонах, также изукрашенное вышивкой, но исключительно симметричной. Она сразу поняла, что это было ошибкой, как только увидела Эмили.
– Леди Эшворд! – воскликнула она, изображая учтивое и любезное удивление. – Как мило с вашей стороны заехать ко мне! И как неожиданно!
Эмили преотлично понимала, что это в ее устах означает «как бестактно и без должного предупреждения», но она явилась сюда с весьма практической целью и не имела никакого желания осложнять свое положение неоправданно импульсивной реакцией на такие слова.
– Мне хотелось застать вас в одиночестве, без гостей, – ответила Эмили, чуть склоняя голову. – Мне необходим конфиденциальный совет, и мне вдруг пришло в голову, что никто во всем Лондоне не сможет мне его дать, только вы.
– Боже мой! Как вы мне льстите! – воскликнула леди Присцилла, но выражение ее лица выдавало скорее любопытство, нежели удовлетворенное тщеславие. – Что я такое знаю, чего точно так же отлично не знаете вы сами? – Она улыбнулась. – Может, случился какой‑то небольшой скандал? Но вы, несомненно, приехали в такой час дня вовсе не за этим?
– Я не прочь узнать о новых скандалах. – Эмили села в указанное ей кресло. – Но приехала я к вам не за этим. Мне нужен совет по поводу дел, которые я ныне свободна решать сама как полноправная хозяйка… – Она оставила фразу незавершенной и отметила, как лицо леди Присциллы напряглось и застыло в нескрываемом выражении интереса и любопытства.
– Как полноправная хозяйка? Конечно, я слышала о смерти лорда Эшворда… – Она изобразила на лице соответствующее сочувственное выражение. – Как это ужасно, моя дорогая! Мне так жаль…
– Прошло уже немало времени, – заметила Эмили, отставляя эту тему в сторону. – Я вторично вышла замуж, знаете ли…
– Но ваша визитка…
– Ох, я вам свою старую дала? Какая небрежность с моей стороны! Прошу меня простить. У меня в последнее время такая близорукость развилась…
У леди Присциллы уже вертелось на языке спросить: «А не завести ли вам очки?», но она не хотела выглядеть слишком настырной. К тому же если она так и не узнает причину, по которой Эмили к ней приехала за советом, то как она потом расскажет об этом своим знакомым?
– Это не имеет значения, – пробормотала она.
Эмили ослепительно улыбнулась в ответ:
– Это очень любезно с вашей стороны.
– Итак, я могу вам чем‑то помочь? – спросила Присцилла, пристально глядя на нее.
– Да‑да, я уверена, что можете. – Эмили уселась поглубже в кресло. Беседа могла оказаться весьма интересной, даже увлекательной, но она не должна была забывать о цели своего приезда. Смерть Клеменси Шоу была достаточно печальным событием, чтобы отрезвить любого. – У меня в распоряжении имеется некоторая сумма денег, и мне хотелось бы выгодно их куда‑нибудь поместить, и, если возможно, в такое дело, которое было бы и безопасным, и достаточно разумным и осторожным вложением.
– Ох! – Присцилла медленно выдохнула, и на ее лице появилось некоторое понимание. – Вы желаете, чтобы ваши деньги приносили какую‑то прибыль, но оставались недоступны вашей семье. И при этом вы снова замужем?
– Да, замужем. – Эмили подумала о Джеке и мысленно извинилась перед ним. – Отсюда и необходимость в соблюдении строгой… тайны.
– Абсолютная тайна гарантирована, – уверила ее Присцилла, сияя глазами. – Я действительно могу дать вам отличный совет; вы, несомненно, обратились к нужному человеку.
– Я так и знала! – победоносным тоном заявила Эмили, но обрадовалась она вовсе не предстоящему прибыльному вложению денег, но тому, что оказалась на пороге открытия секрета, за которым охотилась. – Я знала, что именно вы поможете мне лучше всех! Так что мне с ними делать? Это весьма значительная сумма, понимаете?
– Приобрести недвижимость, – без колебаний ответила Присцилла.
Эмили напустила на лицо выражение крайнего разочарования.
– Недвижимость? Но тогда любой, кому этого захочется, сможет точно выяснить, чем я владею и какой доход это мне приносит, – а именно этого я и хочу избежать!
– Ох, моя дорогая… не будьте такой наивной! – Присцилла замахала руками, отметая саму эту мысль. – Я вовсе не имею в виду домовладения где‑нибудь на Примроуз‑хилл. Я говорю о паре‑тройке кварталов старых жилых домов в Майл‑Энд, или в Уэппинге, или в Сент‑Джайлз.
– В Уэппинге? – с хорошо поставленным сомнением в голосе переспросила Эмили. – И что это может мне принести?
– Целое состояние, – ответила Присцилла. – Там всем заправляет очень дельный управляющий, который озаботится, чтобы жилье сдавалось по хорошим ценам и чтобы квартирная плата взималась еженедельно или ежемесячно, так что ваше капиталовложение очень быстро удвоится.
Эмили нахмурилась:
– Это действительно так? Как это может быть, чтобы квартирная плата в подобных местах была столь высокой? В этих районах живут только самые бедные, разве нет? Они вряд ли способны платить за жилье такие деньги, которые я хотела бы получать.
– Вполне способны, – уверила ее Присцилла. – Если их там достаточно много поселить, это будет крайне прибыльно, можете мне поверить.
– Прибыльно?
– Несомненно. Не задавайте никаких вопросов о том, чем эти люди занимаются и какие доходы получают, и тогда можете сдавать каждую комнату в доме хоть дюжине жильцов, а те будут сдавать их в субаренду, и так далее. Всегда найдутся такие, кто может заплатить больше, поверьте мне.
– Я не уверена, что мне хотелось бы связываться с жильем в подобных районах, – задумчиво пробормотала Эмили. – Это не совсем… не так…
– Ха! – громко рассмеялась Присцилла. – Да кто захотел бы?! Вот поэтому все дела вы будете вести через посредство управляющего и солиситора и его помощников, через сборщика квартплаты и так далее. И никто никогда не узнает, что это вы владеете этими домами, разве только ваш поверенный, а уж он‑то точно никогда никому об этом не расскажет. Такая у него должность.
– Вы уверены? – Эмили широко раскрыла глаза. – А кто‑нибудь еще так делает?
– Конечно. Десятки людей.
– Кто, например?
– О, моя дорогая, не будьте так любопытны. Это нескромно. Вы рискуете заслужить весьма неблагоприятную репутацию, если будете задавать подобные вопросы. Эти люди хорошо прикрыты и защищены, и вы окажетесь в таких же условиях. Я твердо обещаю вам, никто ничего не узнает.
– Ну, если дело только в… – Эмили пожала плечами и с невинным видом посмотрела на собеседницу широко распахнутыми глазами. – Нет, правда… люди ведь могут неправильно понять… Но это ведь законно, я полагаю? Или нет?
– Конечно, законно. Эти люди вовсе не имеют намерений нарушать закон, – Присцилла улыбнулась и вытянула губы трубочкой. – Кроме того, это все крайне уважаемые люди, имеющие положение в обществе и стремящиеся его сохранить. Да и вообще, это было бы сущей глупостью – нарушать закон. – Она элегантным жестом развела руки в стороны, держа их ладонями вверх и на секунду скрыв украшавшие их кольца и перстни. – В любом случае в этом нет никакой необходимости. Нет таких законов, которые запрещали бы делать то, что я вам предлагаю. И, поверьте мне, моя дорогая, доходы будут чрезвычайно высокие.
– А риски какие‑то в этом имеются? – легким тоном осведомилась Эмили. – Я что хочу сказать – ведь есть такие люди, которые агитируют за всякие реформы. Не может ли так случиться, что я потеряю все? Или, в ином случае, что меня подвергнут всеобщему осуждению, если…
– Ничего такого не будет, – со смехом ответила Присцилла. – Не знаю, о каких реформах вы слышали, но у них нет ни малейшего шанса привести к каким‑то реальным изменениям – только не в той сфере, о которой идет речь. Будут, конечно, строиться и новые дома, и там и тут, особенно в промышленных городах, но это никак не повлияет на недвижимость, с которой мы связаны. Трущобы будут существовать всегда, моя дорогая, и всегда найдутся люди, которым негде больше жить.
Эмили ощутила такой мощный прилив отвращения, что с трудом сумела его скрыть. Она опустила взгляд, чтобы спрятать лицо, и начала рыться в ридикюле в поисках носового платка, потом высморкалась, слишком громко и неделикатно для истинной леди. И только после этого решила, что достаточно взяла себя в руки, чтобы встретить взгляд леди Присциллы и попытаться придать лицу озабоченное выражение вместо отвращения и негодования.
– Я полагала, что это те самые трущобы, которыми так занимаются всякие реформаторы.
Теперь презрительное выражение на лице Присциллы стало вполне заметным.
– Вы совершенно беспричинно проявляете такую робость и нерешительность, Эмили. – То, что она назвала ее по имени, добавляло ее словам еще больше надменности и снисходительности. – С этими делами связаны весьма влиятельные и могущественные люди. И будет не только совершенно бессмысленно, но и крайне опасно пытаться их остановить. Нет, никто не станет вам мешать, ни в самой малой мере, это я вам обещаю, да и не будет вам никакой необходимости знать, что и как там делается, не говоря уж о том, чтобы лично в этом участвовать.
Эмили откинулась назад, на спинку кресла, и изобразила на лице улыбку, хотя это выглядело скорее как хищный оскал. И, не моргнув глазом, встретила и выдержала взгляд Присциллы, хотя в душе у нее бушевала ненависть, отчего хотелось тут же прибегнуть к самой грубой силе.
– Вы рассказали мне именно то, что я хотела узнать. И я уверена, что ваша информация совершенно надежна и вы сами абсолютно уверены в том, что мне сообщили. Мы, безусловно, еще встретимся по этому вопросу или, по крайней мере, я дам вам знать о своих намерениях. Спасибо, что уделили мне столько времени.
Присцилла улыбнулась еще шире, когда Эмили поднялась и собралась уходить.
– Я всегда рада оказать дружескую услугу. Когда вы все обдумаете и решите, во что вам вкладывать деньги, приходите ко мне снова, и я сведу вас с самым надежным человеком, который поможет вам и сохранит все в полной тайне.
О комиссионных речи не заходило, но Эмили отлично понимала, что это подразумевалось, а еще она была совершенно уверена, что Присцилла и сама имеет с этого свою долю.
– Конечно. – Эмили наклонила голову, совсем чуть‑чуть. – Вы были крайне любезны, я никогда этого не забуду.
Она откланялась и вышла из дома на холодный воздух улицы, где даже лежавший на мостовой навоз не мог отравить ее отличное настроение.
– Везите меня домой, – велела она кучеру, который помог ей сесть в экипаж. – Немедленно.

Когда вернулся Джек, усталый и грязный, с серым от усталости лицом, Эмили уже его ждала. Муж был точно в таком же состоянии, как она сама, – хмурый, в мрачном настроении и злой.
Он остановился в холле, куда она вышла, чтобы его встретить. Эмили снова обнаружила, что звук его шагов по черно‑белым плитам пола заставляет ее сердце учащенно биться, и улыбнулась, услышав его голос, пока лакей помогал ему снять пальто. Она посмотрела Джеку в лицо, прямо в его темно‑серые глаза, на кудрявые локоны, которыми всегда любовалась и которым завидовала – с самой первой их встречи. Она тогда решила, что он слишком уж полагается на свои неотразимые чары. Теперь, уже узнав его получше, Эмили по‑прежнему находила его ничуть не менее обаятельным и привлекательным, но отлично понимала, что за мужчина скрывается за всеми этими очаровательными манерами, и любила его все более страстно. Он был ей превосходным другом, а уж она‑то знала, какую огромную ценность имеют подобные отношения.
– Очень плохо было? – Эмили не стала тратить время на лишние и ненужные вопросы вроде «как ты?». Она видела его лицо и его состояние, понимала, что он здорово вымотан, уязвлен и ничуть не мене разозлен, чем она сама, а еще и точно так же бессилен изменить существующее положение и наказать негодяев или помочь их жертвам.
– Так скверно, что не выразить никакими словами, – ответил Джек. – Будет очень здорово, если мне удастся избавиться от этих гнусных запахов, которыми пропиталась вся одежда, и от этого мерзкого привкуса во рту. И еще мне кажется, что теперь я уже никогда полностью не избавлюсь от этих картин горя и несчастий. Стоит только закрыть глаза, и я снова вижу их лица, словно они нарисованы у меня на веках. – Он оглядел огромный холл, выложенный плитами пол, отделанные дубовыми панелями стены, широкую лестницу, ведущую на галерею второго этажа, высокие, в два и даже в три фута вазы с цветами, тяжелую резную мебель – сплошь сверкающее лаком полированное дерево – и подставку под зонтики с торчащими из нее пятью гнутыми серебряными ручками.
Эмили отлично понимала, о чем он сейчас думает; ее саму не раз посещали точно такие же мысли. Но это был дом Джорджа, наследственное владение Эшвордов, и он принадлежал ее сыну Эдварду, а не ей; дом всего лишь находился в ее доверительном управлении до совершеннолетия мальчика. Джек это тоже знал, но у них у обоих нередко возникало чувство вины за то, что они наслаждаются всей этой роскошью так, словно это их полная собственность, каковой она во всех практических смыслах вовсе не являлась.
– Проходи в гостиную и присядь, – мягко сказала она. – Альберт приготовит тебе ванну. Рассказывай, что тебе удалось узнать.
Муж взял ее за руку и провел в гостиную. Они уселись, и он тихим голосом и очень мрачным тоном рассказал ей о тех местах, куда его возил Антон. Он не пускался в подробности и тщательно выбирал слова, опасаясь напугать ее и не желая выплескивать наружу тот ужас и беспомощную жалость, которую испытывал сам, равно как и описывать тошнотворные, отвратительные детали. Рассказал об этом жутком жилье, зараженном насекомыми и заселенном полчищами крыс, где со стен капает вода и клочьями свисает плесень, об открытых канализационных канавах и помойках, о горах мусора и отбросов. Во многих комнатах проживало по пятнадцать‑двадцать человек всех возрастов, там не было никакой возможности уединиться, санитария и гигиена вообще отсутствовали, водоснабжения и отвода воды тоже не имелось. В некоторых домах крыши и окна были в таком плачевном состоянии, что дождь свободно заливался внутрь, и тем не менее квартирную плату с обитателей собирали еженедельно без каких‑либо исключений. Некоторые, уж совсем отчаянные, сдавали помещения в субаренду, даже те убогие несколько квадратных ярдов, что имелись в их распоряжении, чтобы самим платить за это жилье.
Джек воздержался от описания условий работы в потогонных мастерских, где женщины и девушки работали в подвальных помещениях при свете газовых ламп или свечей, без вентиляции, по восемнадцать часов в сутки, шили рубашки, перчатки или платья для людей, живущих в другом мире.
Он не стал вдаваться в подробности, рассказывая о борделях, пивнушках и узких, грязных и зловонных комнатушках, где посетители находили забвение, накурившись опиума; он лишь упомянул об их существовании. К тому времени, когда Рэдли выложил все, что хотел рассказать, чтобы Эмили разделила с ним это бремя, чтобы он почувствовал ее понимание, ее негодование, ее такое же, как у него самого, возмущение и бессильную злость, Альберт уже два раза приходил, чтобы сообщить, что ванна готова и вода остывает, а потом явился в третий раз и заявил, что готовит ванну снова.
Они уже легли в постель и почти заснули, тесно прижавшись друг к другу, когда Эмили в конце концов тоже рассказала ему, где была и что узнала.

Веспасия весь вечер расспрашивала Сомерсета Карлайла, встретившись с ним после окончания заседания парламента. Так что шел уже двенадцатый час ночи, стоял лютый холод и с реки поднимался туман, когда она наконец добралась до дому. Леди Камминг‑Гульд очень устала, но была слишком возбуждена и озабочена, чтобы сразу заснуть. Ее мысли лишь отчасти вращались вокруг проблем, которые она с ним обсуждала, а по большей части ее беспокойство относилось к Шарлотте. Оно осложнялось также чувством вины, пусть незначительным, за то, что она с готовностью и легкостью предложила той свой экипаж вместе с Персивалем, отвезла ее детей к Кэролайн Эллисон, что и позволило Шарлотте заняться этим делом, которое вполне могло оказаться очень для нее опасным. В то же время ее тревожили мысли о Клеменси Шоу и о чудовищной несправедливости ее смерти. Веспасия понимала, что в данном случае позволила злости возобладать над здравым смыслом и трезвыми суждениями, в результате чего и отправила женщину, которую так любила, на крайне рискованное предприятие. Да, так оно и было: она очень любила Шарлотту, особенно теперь, когда ее собственная дочь умерла. И даже более того: она ей ужасно нравилась, Веспасия буквально наслаждалась ее обществом, ее чувством юмора, восхищалась ее смелостью. Да, это было не только поспешное, но и безответственное решение. Она даже с Томасом не посоветовалась, а уж он‑то больше, чем кто бы то ни было, имел право все знать.
Но это было не в ее природе – тратить время на раздумья о том, чего уже не вернешь. Придется все это тащить на себе, все эти проблемы, а также и взять на себя вину, если будет за что. Теперь уже нет смысла разговаривать с Томасом или писать ему; Шарлотта сама ему все расскажет. Или не расскажет, если не захочет. А он, в свою очередь, может запретить ей продолжать эти расследования, а может и не запретить. Так что вмешательство Веспасии в данный момент может лишь ухудшить положение.
Но заснуть ей удалось с большим трудом.

Вечером следующего дня они все собрались на ужин в доме Веспасии, также с целью сравнить результаты своих расследований, но в первую очередь чтобы послушать, что им может сообщить Сомерсет Карлайл по поводу нынешнего состояния законов, с которыми им предстоит сражаться и которые следует по возможности изменить.
Эмили и Джек прибыли рано. Эмили была одета менее роскошно, чем обычно; Веспасия не припомнила случая, когда такое бывало, с тех пор как та перестала носить траур по Джорджу. Джек выглядел усталым; на его обычно красивом и привлекательном лице залегли морщины, в выражении глаз не было и намека на юмор. Он был привычно вежлив и обходителен, но от него было не дождаться обычных комплиментов.
Шарлотта приехала поздно, и Веспасия уже начала беспокоиться; ее мысли то и дело убегали куда‑то, отвлекаясь от пустого и банального разговора, который они пока что вели, прежде чем приступить к главному делу, ради которого собрались.
Приехал Сомерсет Карлайл, мрачный и невеселый. Глянул на Веспасию, потом на Эмили с Джеком, но воздержался от вопроса, где же Шарлотта.
Но та все же в конце концов приехала, ее привез Персиваль в предоставленном ей экипаже. Она задыхалась от спешки, очень усталая, с растрепанными волосами, гораздо менее хорошо убранными, чем обычно. Веспасия испытала такое облегчение, увидев ее, что только и позволила себе слегка пожурить ее за опоздание. Она не решилась демонстрировать свои чувства; это было бы неуместно.
Они перешли в столовую, где уже был накрыт ужин.
Каждый рассказал, что он или она успели сделать или узнать. Было интересно заметить, что ни один не стал пускаться в ненужные описания и подробности: сами голые факты выглядели достаточно страшно. Никто не говорил, как он устал, насколько ему неприятно или какой опасности он подвергался. То, что они увидели, делало всю жалость к себе или восхищение собственными достижениями просто ничтожными.
Когда последний доклад был закончен, все разом повернулись к Сомерсету Карлайлу. И тот с побледневшим лицом, явственно указывавшим на проблемы с сердцем, объяснил им все о действующих законах, насколько он их сам понимал. И лишь подтвердил то, что им уже было известно: что это абсолютно невозможно – выяснить, кто владеет данной собственностью, если владелец желает оставаться неизвестным, и что закон не требует от него никаких мер помощи квартиросъемщику и не предоставляет последнему никакой защиты. Не существует никаких установленных требований к соответствию жилья каким‑либо стандартам относительно водоснабжения, канализации, защиты от атмосферных явлений и прочих удобств. И нет никаких способов пересмотреть размер арендной платы или как‑то защитить людей от выселения.
– Значит, мы должны изменить закон, – заявила Веспасия, когда Карлайл закончил свои объяснения. – Мы продолжим дело с той точки, где убийцы остановили Клеменси Шоу.
– Это может быть опасным предприятием, – предупредил Сомерсет. – Это грозит ущербом влиятельным людям. То, что мне удалось пока что узнать, свидетельствует, что есть немало членов знатных семейств, которые по крайней мере часть своих доходов получают именно таким способом, а также некоторых промышленников, инвестирующих в подобные дела огромные средства. Это прибыльное дело затронуло также многих амбициозных и жадных людей, кто не может устоять перед подобным искушением и готов торговать своими услугами, – членов парламента, судей и так далее. Это будет очень трудная борьба, и легких побед в ней не предвидится.
– И очень жаль, – сказала Веспасия, не дожидаясь комментариев остальных и даже не оглянувшись на них. – Но это не имеет никакого значения.
– Нам нужна помощь людей, обладающих властью и влиянием. – Карлайл посмотрел на Джека. – Побольше членов парламента, готовых рискнуть своим теплым местечком во имя борьбы с этими частными интересами.
Джек ничего не ответил, но он вообще весь вечер по большей части молчал, равно как и по пути домой, погрузившись в глубокие размышления.

Глава 8

Питт и Мёрдо трудились с раннего утра и до позднего вечера, когда уже становилось совсем темно, собирая крохи информации и любые улики и свидетельства, пока не убедились окончательно, что ничего нового им уже не узнать. Хайгейтская полиция все еще продолжала поиски поджигателя, который, по их убеждению, и был виновен в этих пожарах, но пока еще его не нашла, хотя и была уверена, что с каждым днем расследований все больше к нему приближается. За это время случились и другие пожары при аналогичных обстоятельствах: сгорели брошенный дом в Кентиш‑таун, конюшня в Хэмпстеде, маленький загородный дом к северу от Крауч‑энд. Они опросили всех владельцев керосиновых лавок в радиусе трех миль от Хайгейта, но не обнаружили никаких неоправданно крупных приобретений, разве что обычные, для повседневных домашних нужд. Они опросили всех практикующих врачей в округе, не попадались ли тем пациенты с ожогами, происхождение которых они не могли толком объяснить. Они проконсультировались с другими полицейскими участками и пожарными бригадами по поводу всех других лиц, которые в прошлом, в последние десять лет, занимались поджогами, – выясняли их имена, места проживания, прошлые преступные дела и методы их осуществления. И ничего полезного не узнали.
Питт и Мёрдо занимались также проблемами оценки, страхования и прав владения на все сгоревшие дома и не обнаружили в них ничего общего. После этого они постарались выяснить подробности завещаний Клеменси Шоу и Эймоса Линдси. Клеменси завещала все свое состояние мужу, Стивену Роберту Шоу, за исключением нескольких лично ей принадлежавших вещей, которые отписала близким друзьям. Эймос Линдси оставил все свои произведения искусства, книги и сувениры, привезенные из путешествий, также Стивену Шоу, а сам дом, ко всеобщему удивлению, – Мэтью Олифанту; поразительно щедрый и неожиданный дар, который Питт полностью одобрил. Это было еще одним свидетельством того, каким необычным и добрым человеком был даритель.
Томас знал, что Шарлотта очень занята, но поскольку она ездила в карете Веспасии и в сопровождении ее лакея, он считал, что никакая опасность ей не угрожает. И еще он полагал, что ее расследования практически ничего не дадут, поскольку, судя по ее рассказам, она отслеживала последние поездки Клеменси Шоу; сам же Питт после смерти Линдси был уверен, что Клеменси погибла случайно, а истинной целью покушавшихся был Стивен Шоу.
Итак, наутро после ужина в доме Веспасии, в ходе которого они выяснили все о соответствующих законах, Шарлотта оделась прилично, но не слишком заметно. Это было ничуть не трудно, поскольку под это определение подпадала бо льшая часть ее гардероба. После чего села ждать приезда Эмили и Джека.
Они приехали на удивление рано. Шарлотта, говоря по совести, и не думала, что Эмили способна встать с постели в столь ранний час, но та появилась у ее двери еще до девяти утра, одетая по обыкновению очень модно. Джек следовал за нею, отстав всего на шаг, одетый просто, в нечто коричневое и малозаметное.
– Такое не подходит, – тут же заявила Шарлотта.
– Я и сама это знаю. – Эмили вошла в дом, клюнула ее в щеку и проследовала в кухню. – Я еще до конца не проснулась. Ради бога, прикажи Грейси поставить чайник. Я у тебя что‑нибудь возьму. Все мои одежки выглядят страшно дорого, как оно и есть на самом деле – такие уж были у меня намерения. У тебя найдется коричневое платье? В коричневом я выгляжу просто ужасно!
– Нет, ничего такого у меня нет, – чуть стесненно ответила Шарлотта. – Но есть два темно‑фиолетовых, ты и в них будешь смотреться не менее ужасно.
Эмили рассмеялась, ее лицо осветилось улыбкой, и следы усталости с него тут же исчезли.
– Спасибо, моя дорогая. Очень мило с твоей стороны. Они самой‑то тебе впору? Окажутся ли они достаточно узкими для меня?
– Ничего страшного. – Шарлотта с трудом сдержала улыбку, подпадая под ее настроение. – В талии будут как раз, но вот в груди точно окажутся слишком свободными.
– Врешь ты все! – выстрелила в ответ Эмили. – Они будут мешком сидеть на талии, так что я буду все время наступать на подол юбки… Вот и отлично. Пойду переоденусь, а ты пока приготовь чай. Грейси с собой возьмем? Эта поездка вряд ли будет для нее приятной.
– Возьмите меня с собой, мэм! Пожалуйста! – настойчиво попросила Грейси. – Я ж помочь могу! Я ж этих людёв лучше е понимаю!
– Несомненно, – быстро сказала Шарлотта. – Если уж ты так хочешь. Но ты должна все время держаться рядом с нами. Если не будешь, кто поручится за твою безопасность? Там с тобой все что угодно может случиться.
– Да‑а, я буду рядом, мэм, – пообещала Грейси с таким серьезным выражением личика, словно приносила торжественную клятву. – И я буду глядеть и слушать. Мне иной раз сразу понятно, когда люди брешут.
Полчаса спустя они выехали во второй карете Эмили и направились в Майл‑Энд с целью выяснить имя владельца того жилого дома, куда в последний раз ездила Клеменси Шоу. Первым делом они намеревались найти сборщика квартирной платы и узнать у него, для кого он выполняет эту гнусную обязанность.
Шарлотта записала себе для памяти точное местоположение этого дома. И тем не менее им потребовалось некоторое время, чтобы его найти; улицы здесь были узкие, требовалась большая осторожность и умение, чтобы пробраться сквозь нагромождения тачек уличных торговцев, тележек с подержанной одеждой, разносчиками, фургонами с овощами и толпами покупателей, продавцами и попрошайками. Все проезды выглядели почти одинаково: тротуары здесь были узкие, по ним мог пройти только один человек, а мостовые, часто с открытыми канавами по обеим сторонам, извивались самым причудливым образом и были заполнены скопившимися за ночь отбросами и нечистотами; далеко выступающие наружу эркеры и балкончики нависали над улицей, и некоторые подходили так близко друг к другу, что закрывали большую часть дневного света. Вполне можно было себе представить, как люди, проживающие на верхних этажах, пожимают друг другу руки через улицу, если, конечно, высунутся достаточно далеко и вообще желают это проделать.
Деревянные строения стояли перекошенные, особенно в тех местах, где дерево сгнило и вывалилось, штукатурка давно потемнела и была испятнана следами протечек, кое‑где сохранились древние орнаменты, наполовину обвалившиеся узоры или надписи.
В дверях стояли люди, темные силуэты, сгрудившиеся вместе, на их лица лишь иногда падал луч света, когда кто‑нибудь сдвигался с места.
Эмили протянула руку и нащупала ладонь Джека. Увиденное угнетало – надо всей этой округой словно повисли бесконечное отчаяние и несчастье, и это ее пугало. Она еще никогда не ощущала себя столь чужой, как сейчас в этом месте. Так много людей! Вон за каретой бежит ребенок, нищий. Он не старше ее собственного сына, который сейчас сидит дома в своей комнате для занятий, сражается с таблицей умножения, стараясь заучить ее наизусть, и с нетерпением ждет ланча, несмотря на то что там его ждет рисовый пудинг, который он терпеть не может. А потом он освободится и сможет играть.
Джек извлек из кармана монету и бросил ее мальчишке. Тот нырком бросился за ней, чуть не попал под колеса кареты, и Эмили на один страшный момент подумала, что его сейчас раздавит. Но мгновение спустя он возник снова, радостный и торжествующий, зажав монету в грязной ручонке и пробуя ее на зуб, чтобы убедиться, что это действительно металл, а не какая‑нибудь подделка.
Не прошло и пары секунд, как вокруг собралась целая группа таких же уличных мальчишек; они что‑то кричали, протягивали к ним ручонки, дрались, отпихивая друг друга, чтобы первыми добраться до кареты. Потом появились мужчины. Раздались свистки, насмешки, угрозы. Толпа все плотнее собиралась вокруг экипажа, и вскоре лошади уже едва могли продвигаться вперед, а кучер опасался их понукать, чтобы, не дай бог, не раздавить кого‑то из этой орущей, извивающейся, толкающейся массы человеческих тел.
– Боже мой! – Джек побледнел, внезапно осознав, что он наделал, и судорожно зашарил по карманам в поисках монет.
Эмили была ужасно напугана. Она сгорбилась, сжалась на сиденье и прижалась к боку мужа. Ей казалось, что отовсюду к ней тянутся чьи‑то руки, хватаются за нее, и лица у них искажены от ненависти и голода.
Грейси плотно завернулась в шаль и сидела неподвижно, как замороженная, с широко раскрытыми глазами.
Шарлотта не представляла себе, что собирался теперь делать Джек, чтобы как‑то исправить положение, но опустошила собственный кошелек, добавив к его монетам несколько своих. Он взял их без колебаний и, открыв окно, швырнул их как можно дальше от кареты.
Толпа немедленно распалась и бросилась туда, куда упали монеты. Кучер пустил лошадей вскачь, и они вылетели из толпы, гремя подковами по мостовой. Колеса с хлюпаньем катились по мокрой грязи.
Джек откинулся на спинку сиденья, все еще бледный, но на губах уже появилось подобие улыбки.
Эмили выпрямилась и повернулась к нему. Глаза ее сверкали, к лицу снова прилила кровь. Теперь наряду с выражением жалости и страха возникло еще и восхищение собственным мужем.
Шарлотта тоже ощущала немалое уважение к нему, какого раньше не испытывала.
Когда они добрались до нужного им жилого дома, было решено, что первыми внутрь пойдут Шарлотта и Грейси, поскольку они уже знакомы с тамошними обитателями. Если пойти всем вместе, это будет выглядеть как проявление силы и принесет совершенно противоположный результат, чем тот, на который они рассчитывают.
– Миста Тикит? – небольшая группа оборванных женщин начала удивленно переглядываться. – А мы и ни знаим, аткудава он приходит. Он просто приходит кажную ниделю и сабираит деньги.
– Это его дом? – спросила Шарлотта.
– Да аткудава нам знать, черт дери? – злобно ответила беззубая женщина. – А вам‑та какое дело? Чивой‑то он вам спанадабился? И ващще, хто вы такие? Приехали, панимашь, вапросы задают…
– Мы платим за свае жилье, ат нас никаковских ниприятнастей, – добавила вторая, складывая полные руки на еще более полной груди. Поза у нее была слегка угрожающая, хотя в руках она ничего не держала, что могло бы стать оружием, да и поблизости ничего такого не наблюдалось. Просто она чуть раскачивалась взад‑вперед, с ненавистью уставившись прямо в лицо Шарлотте. Она была из тех, кому нечего терять, и отлично это знала.
– Нам нада снять комнату, – быстро сказала Грейси. – Нас выкинули на улицу, где мы раньши жили, вот и нада по‑быстрому найти жилье. Мы ни можим ждать да того дня, када тут собирають квартплату, нам нада что‑та найти прямо чичас.
– Ох! Штож ты сразу ни сказала? – Женщина поглядела на Шарлотту со смесью жалости и озлобления в глазах. – Гордасть ни дает, да? Глупасть, вот ано чиво. Настали трудныи вримина, так, что ли? То жили сибе багатинько да ладнинько, а тут вдруг раз! – и пакатилися униз, так? Ниче, са многими так бываит. Ну, Тикит нынчи ни придет, а вот за вазнагражденье магу сказать, игде иго найтить…
– У нас жи дених нету, – жалобным тоном сказала Грейси. – Трудныи вримина…
– Да неужта? Ну, ваши трудныи вримина ни такие, как наши трудныи вримина. – Бледные губы женщины скривились в усмешке. – Так я дених и ни прашу. Канешна, дених у вас нету, иначи б вас тута не была. Тады я вазьму тваю шляпку. – Она посмотрела на Шарлотту, потом на ее руки, словно определяя их размер, потом перевела взгляд на Грейси и на ее коричневую шерстяную шаль. – И ище ейную шалю. Тады скажу, игде иго найтить.
– Шляпку могу отдать прямо сейчас. – Говоря это, Шарлотта сняла шляпку. – А шаль получите, если мы найдем Тикетта по вашим указаниям. А если не найдем… – Она помолчала, уже готовая высказать угрозу, потом еще раз посмотрела на насупленное и недовольное лицо женщины и поняла, что любые угрозы бесполезны. – Тогда вам придется обойтись без шали.
– Да ну?! – Женщина повысила голос, у нее явно имелся многолетний опыт склок и свар. – И када вы найдети Тикита, то сюда вирнетись и аддадити мне шалю? Да за каво вы миня держити?! Шаль прям чичас, а иначи никакова Тикита ни будет.
– Ну, ты даешь! – сказала Грейси с уничтожающим презрением. – Бири шляпу и будь давольна. Ни скажишь, где найти Тикита, и шляпы ни будит. Ана, можит, и выглидит как дворянка, а на самам дели злючия, как змия, када иё разозлить – а сичас ана как раз разазлилась! Бири шляпу и гавари, иде найти Тикита! – Ее личико раскраснелось от отвращения и напряжения. Она пустилась в рискованное дело и была готова рискнуть, но выиграть.
Женщина должным образом оценила ее темпераментную речь, а еще услышала знакомый малограмотный говор, так что поняла, что имеет дело с кем‑то из своих. И перестала выступать и блефовать, чуть пожав толстыми плечами. С ее стороны это была вполне ожидаемая и разумная попытка заработать, так что винить ее было не в чем.
– Тикита вы найдети на Септер‑стрит, такой б‑а‑альшой дом на углу Акс‑стрит. Идити ва двор и спрасити Тома Тикита и скажити, что принисли деньгу за квартиру. Тады вас впустят, а ежли скажити и иму пра деньгу, тады он вас станит слушать. – Она выхватила шляпу из рук Шарлотты, оценивающе погладила ее ладонью и с довольным видом вытянула губы. – Ежели у вас трудныи вримина настали, залажити нескалька таких в лабмард, вот у вас и будут денижки, шоб жрать, на многа дней… Трудныи вримина у них! Ха! Ни знаити вы, что такое трудныи вримина!
Никто не стал с нею больше спорить. Их якобы бедность была сплошным притворством, а ложь – извинительной уловкой, необходимой в таких условиях, когда понимаешь, какова она, реальная действительность.
Забравшись обратно в карету и съежившись от холода, они все так же медленно потащились на Септер‑стрит, как им указала та женщина. Здесь мостовая была пошире, дома по обе стороны улицы с более широкими фронтонами, без выступающих наружу эркеров и прочих пристроек, но сточные канавы были так же переполнены всякой дрянью и ужасно воняли, так что Шарлотта начала сомневаться, что ей хоть когда‑нибудь удастся вывести с юбок все грязные пятна. Эмили, по всей вероятности, свои просто выбросит. А ей еще придется как‑то компенсировать такие же потери Грейси. Шарлотта посмотрела на горничную, на ее тоненькую фигурку, выпрямленную и строгую, как спина тетушки Веспасии, но на целую голову ниже той. Ее личико, еще совсем детское, с тонкой нежной кожей, сияло сейчас от возбуждения, какого Шарлотта у нее никогда не видела.
Они вышли из экипажа на нужном углу, пересекли тротуар – он здесь был пошире – и постучались в дверь. Когда им открыла служанка со взъерошенными волосами, они спросили мистера Тикетта, заявив очень четко, что речь идет о деньгах и что дело срочное. Грейси добавила к этому еще и весьма драматический всхлип. Им позволили войти и провели в холодную комнату, по всей видимости предназначенную для хранения ненужной мебели, а также для подобного рода встреч случайных посетителей. Здесь стояли несколько комодов и старых кресел, небрежно сваленных друг на друга, а еще стол без одной ножки и свернутые в рулон гардины, в некоторых местах прогнившие насквозь. Все это воняло плесенью и затхлостью. Эмили тут же скорчила недовольную гримаску, едва они успели туда войти.
Сесть здесь было некуда и не на что, и Эмили с содроганием вспомнила, что они пришли сюда в качестве просителей, в надежде добиться помощи от этого человека, так что им не стоит выходить за рамки униженной вежливости. Лишь воспоминание о смерти Клеменси Шоу, о ее обугленном трупе заставило ее на это пойти.
– Он не скажет нам, кто владелец дома, – быстро прошептала она. – Он будет уверен, что имеет над нами власть, раз уж мы пришли просить сдать нам хоть половину комнаты.
– Вы правы, миледи, – шепотом ответила Грейси, не в силах даже здесь забыть ее титул. – Ежели уж он собирает квартплату, значит, хам и грубиян, они все такие, и еще какой бандит! Такой ничего ни для кого ни станет делать, разве только заставить его.
С минуту они пребывали в замешательстве. Здесь придуманная ими история не пройдет. Потом Джек улыбнулся, как раз когда они услышали тяжелые шаги в коридоре, после чего дверь распахнулась и вошел огромный мужчина с мощной грудью, похожей на бочку, резкими, словно топором вырубленными, чертами лица, торчащим вперед носом и маленькими, кругленькими и хитрыми глазками. Он засунул большие пальцы за проймы жилета, который когда‑то был бежевым, но теперь, после многолетнего небрежного обращения, вылинял и был весь в пятнах.
– Ну? – Он оглядел их с легким любопытством.
У него была только одна мерка для всех людей: могут они платить квартирную плату или нет. Платить либо из тех средств, которые уже имеются у них в распоряжении, либо из того, что они сумеют заработать или получить от субарендаторов. И на женщин Тикетт тоже смотрел не как на обладательниц денег или как на рабочую силу, которую можно принять во внимание, но с целью убедиться, что они достаточно красивы и молоды, чтобы зарабатывать на панели. Сейчас он решил, что все они достаточно красивы, но только Грейси реально подходит для подобного промысла. Двоим другим – это было ясно видно по их лицам – еще довольно долго предстояло скатываться вниз по социальной лестнице, прежде чем они дойдут до нужного состояния и будут готовы потрафить любому клиенту, желающему за это платить. Но ничего страшного, доброта и дружелюбное отношение помогут закрыть глаза на любые недостатки, за исключением разве что возраста.
А вот Джек смотрелся почти как денди, несмотря на поношенную одежду. Одежда, конечно, была старой, однако не могла скрыть изящество, с каким был повязан его галстук, отличный покрой костюма и качество материала. Да, перед ним стоял человек, знающий толк в хороших вещах и любящий их носить. Если он попал в трудное положение, никакой рабочий из него не выйдет: об этом свидетельствовали его руки, сейчас без перчаток – мягкие, нежные, с отличным маникюром. Он даже на первый взгляд смотрелся достаточно умным и хитрым, у него был привлекательный, даже чарующий вид. Из него мог выйти отличный мошенник, умелый ловкач, способный неплохо жить за счет своего мастерства. И это будет не первый джентльмен, ступивший на такую дорожку, далеко не первый.
– Значит, вам комната нужна? – мягко осведомился он. – Магу вам кой‑чего подобрать. Эт’ можно, ежли можити за ние платить, адну на вас всех. Как нащщет пяти шиллингов в ниделю?
Джек с отвращением скривил губы, потом протянул руку и взял Эмили за плечо.
– Вообще‑то, вы что‑то напутали. Мы здесь совсем не за этим, – заявил он очень твердо, глядя на Тикетта тяжелым взглядом. – Я представляю адвокатскую контору «Смерфитт, Тэйлор энд Мордью», меня зовут Джон Констердайн. – Он сразу заметил, что лицо Тикетта напряглось, на нем появилось выражение злости и неуверенности. – В суде вскоре будет рассматриваться иск касательно недвижимости, в отношении которой имели место халатность и небрежение, что влечет за собой ответственность за причиненный значительный ущерб. Поскольку вы собираете квартплату с проживающих в этом помещении, мы полагаем, что вы являетесь его владельцем и, следовательно, несете ответственность…
– Нет, не являюсь! – Глаза Тикетта сузились, и он весь напрягся, готовый защищаться. – Я сабираю плату, вот и все! Толька сабираю. Я чесна веду дила, и вам да миня нету никакова дела! Ничем ни магу вам памочь.
– Мне вовсе не нужна ваша помощь, мистер Тикетт, – с весьма значительным апломбом произнес Джек. – Это вы, если владеете этой собственностью, вскоре окажетесь в тюрьме за непогашенные долги…
– Ничиго падобнава! Ничем я тут ни владею, тока вот этай квартиркой, а с ней уже многа лет все в парядки! И кстати, – тут он сморщился, осознав до конца ситуацию, когда схлынул первый страх и в нем возобладало природное чувство осторожности и здравого смысла, – ежли вы адвокат, то эти кто? Тожи адвокаты или, можит, клерки? – Он ткнул толстым пальцем в Эмили, Шарлотту и Грейси.
Джек ответил ему четко и откровенно:
– Это моя жена, а это – моя невестка, а вот это – ее горничная. Я взял их с собой, поскольку знал, что вы вряд ли согласитесь встретиться со мной, если я приеду один, да еще и отлично понимая, кто я такой и зачем к вам явился. И ситуация подтверждает, что я был прав. Вы приняли нас за семью, попавшую в трудное положение и желающую снять у вас комнату. Закон требует, чтобы я вручил вам соответствующие бумаги… – Он сделал вид, что лезет во внутренний карман.
– Нет, эта ни ка мне, – быстро сказал Тикетт. – Я никакими дамами ни владею, я тока сабираю квартплату…
– И кладете ее себе в карман, – закончил за него Джек. – Отлично. Стало быть, у вас имеются неплохие денежки, запрятанные где‑то, и вы в состоянии оплатить издержки…
– Все, что у миня есть, эта мае жалованье, что мине платят за работу. Я все атдаю, ‘сключая сваю долю.
– Да неужели? – Брови Джека недоверчиво поднялись на лоб. – И кому же?
– Управителю, канешна! Каторый управляит всеми дилами за тех, кто владеит всеми дамами по Лисбон‑стрит.
– Да ну? И кто же это? – Недоверие не покидало лица Джека.
– Ни знаю. Вы аткудава свалились, черт вас пабери? Неужто вы думаити, что люди, каторые владеют тут такими дамами, пишут сваи имена на дверях? С луны вы свалились, што ли?
– Тогда кто управляющий? – понимающе кивнул Джек. – Конечно, настоящий владелец не станет сообщать свое имя таким, как вы, если вы ему лично не докладываетесь. Так кто управляющий? Я ему вручу все необходимые бумаги касательно того иска.
– Мистер Баффери, Фред Баффери. Он на Николас‑стрит живет, там иво и найдети, позади пиваварни, там он сваи дила видет. Вот иму сваи бумаги и вручити. Ка мне ани никакова атнашенья ни имеют. Я тока плату сабираю. Такая работа – как у вас самаво.
Джек не стал с ним спорить. Они узнали, что им было нужно, и не имели никакого желания оставаться здесь и дальше. Пренебрегая правилами вежливости, Рэдли открыл дверь, и они вышли наружу. Экипаж ждал их невдалеке, и они отправились по следующему адресу.
Там им сообщили, что мистер Баффери отправился на ланч в соседний паб, «Козерог и циркуль», и они решили, что это отличный предлог поесть самим. Особенно обрадовалась Эмили – она никогда еще не бывала в подобных заведениях. Шарлотта бывала, но в более приличных районах, да и то нечасто.
Внутри таверны было шумно, звучал громкий смех, слышались возбужденные голоса, доносились непристойные шуточки, звон стаканов и тарелок. Пахло здесь пролитым элем, потом, опилками, уксусом и вареными овощами.
Джек замешкался на входе. Это было не слишком подходящее место для дам, и эта мысль ясно отразилась у него на лице, словно он высказал ее вслух.
– Ерунда, – уверенно сказала Эмили, остановившись позади него. – Мы очень голодны. Ты что, намерен лишить нас ланча?
– Да, намерен… Только не в этой забегаловке, – твердо ответил он. – Найдем что‑нибудь получше, пусть это будет хоть лоточник с пирогами. А мистера Баффери прихватим, когда он вернется в свою контору.
– Лично я останусь здесь, – заявила Эмили. – Хочу все тут увидеть… это же часть того, чем мы занимаемся.
– Нет, никакая это не часть. – Джек взял ее за руку. – Нам нужен Баффери, чтобы он сообщил нам, от чьего имени он управляет этими домами; а эта забегаловка нам не нужна. Я не стану с тобой спорить, Эмили. Пошли отсюда.
– Но, Джек…
Прежде чем спор начал развиваться дальше, Грейси проскользнула вперед и ухватила за руку официанта, обслуживавшего ближайший столик, и стала тащить его за рукав, пока тот не обернулся, чтоб поглядеть, кто это чуть не сбил его с ног.
– Пжалста, миста, – жалобно обратилась к нему девчушка, широко распахнув глаза, – мистер Баффери тут? Я иво чтой‑та ни вижу, он тут? Эта мой дядюшка, мине ему нада срочно саабщенье пиридать.
– Давай иво мине, деушка, я иму пиридам, – не слишком нелюбезно отозвался официант.
– Ой, так нильзя, миста, эта мне жисти можит стоить! Папаша мине тада задаст!
– Ладна, пошли, отведу тибя. Он вон тама, в углу сидит. Тока ни нада иво биспокоить, панятна? Не люблю, када маих пасититилей биспакоют. Аддашь письмо и иди сибе, ладна?
– Да, миста. Спасибочки, миста.
Грейси позволила ему отвести себя в дальний конец, где за небольшим столом сидел мужчина с красным лицом и золотисто‑рыжими волосами. Перед ним стояло блюдо со щедро наваленными на него сочными кусками пирога, хрустящими маринованными овощами и огромным куском зрелого сыра. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стояли две большие кружки эля.
– Дядя Фред? – начала она – больше для официанта, отчаянно надеясь, что Шарлотта, а еще лучше и все остальные уже стоят за ее спиной.
Баффери раздраженно глянул на нее.
– Какой я тибе дядя? Иди сибе, приставай к кому другому. Мене такие ни интирисуют. Ежли мене нужна баба, я и сам ие сибе найду, палучши, пакрасивши, чем ты. И нищим я ни падаю.
– Ну нада же! – злобно воскликнул официант. – А ты гаваришь, он твой дядя!
– Так и есть! – в отчаянии заявила Грейси. – Папаша сказал, чтоб я иму сказала, что бабушка савсем плоха, и нам нужно дених, шоб ей памагли. Прастыла ана.
– Так что же? – требовательно осведомился официант, поворачиваясь к Баффери. – Ты эта от собственной мамаши бегаишь, да?
К этому моменту Шарлотта, Эмили и Джек уже стояли позади Грейси. Та почувствовала горячую волну облегчения, охватившую ее всю. Она яростно засопела и захлюпала, наполовину перепуганная, наполовину намеренная продолжать эту игру, чего бы это ей ни стоило.
– Ты ж владеишь всеми этими домами на Лисбон‑стрит, дядя Фред, ну, по больший части. И можишь найтить бабушки харошее мистечко, где ей будит тепло. Ей савсем плоха. Мама присмотрит за ей, если тока ты найдешь ей комнату палутше. У нас вада тичет па стенкам, а холод – просто ужас!
– Я тибе никакой ни дядя Фред! – яростно заорал Баффери. – Я тибе в жизни никада ни видел! Праваливай отсель. Вот, вазьми! – И он сунул ей в руку шестипенсовик. – А таперя – убирайся!
Грейси проигнорировала монету – правда, с трудом – и ударилась в слезы. Без особого труда.
– Эта на адну ночь ни хватит! И что мы тады будим делать? У тебя все дома на Лисбон‑стрит. Пачиму б тибе ни дать папаше и мамаше комнатку в адном из них, мы б тада в сухости жили, а? Я бы работала, чесно, работала бы! И мы б тибе платили.
– Эта ни маи дама, ты, дурачка! – Баффери был в полном замешательстве, потому что другие посетители повернулись в их сторону и теперь с интересом наблюдали за этим спектаклем. – Ты что эта сибе думаишь, рази ж я стал бы тут жрать этат халодный пирог и пить эль, если б вся квартплата за все те дома была мая? Я ж там проста управляющий! А типерь убирайся, аставь миня в пакое, ты, малинькая пьявка! Я тибя в жизни никада ни видел, и у мене нету бальной мамаши!
От дальнейшего развития драматических событий Грейси спас Джек, который снова выступил в роли секретаря из адвокатской конторы, не имеющего к ней никакого отношения. Он предложил свои услуги, чтобы избавить Баффери от ее приставаний. Тот охотно согласился, очень недовольный тем, что его соседи пристально на него смотрят. То, что он оказался сейчас в весьма неприятном положении, явилось для них гораздо более привлекательным зрелищем, нежели выступления многочисленных фигляров, исполнявших свои баллады на тему последних новостных сообщений или скандалов. Это было гораздо интереснее, да и касалось человека, всем им хорошо знакомого.
Теперь, когда они выяснили, кто такой Баффери, Джек велел Грейси исчезнуть, что она быстренько и проделала, да еще и со множеством благодарностей за выданный ей шестипенсовик. После чего Джек перешел к делу, угрожая Баффери грядущими исками как соучастнику умышленного мошенничества, и управляющий уже был готов поклясться чем угодно, что не является владельцем домов по Лисбон‑стрит и что готов, если необходимо, доказать это с помощью адвоката, который каждый месяц принимает у него собранную квартплату, не говоря уж о тех мизерных, жалких грошах, которые он получает за свою службу.
Потом они быстренько перекусили и после полудня очутились в конторе «Фулсом энд Сан, Пенроуз энд Фулсом» на Бетнал‑Грин‑роуд, в маленькой комнатке, куда вела узкая лестница. Джек настоял на том, что пойдет туда один. Он вернулся через полчаса. Они за это время совсем замерзли. Эмили, Шарлотта и Грейси завернулись во все коврики и пледы, имевшиеся в карете. Грейси все еще светилась после своего триумфального выступления в пабе и последовавших за этим поздравлений и похвал.
Все время до темноты они потратили на поиски управляющей компании, название которой Джек выпытал – с помощью вранья и хитрости – у жалкого маленького мистера Пенроуза. Но ничего так и не нашли и вынуждены были вернуться домой без каких‑либо результатов.

Шарлотта собиралась рассказать Питту обо всех событиях этого дня, но когда тот вернулся домой с серым от усталости и испещренным морщинами лицом и с озадаченным выражением на нем, она отставила в сторону свои сообщения и осведомилась, что удалось узнать ему.
Томас сел за кухонный стол, взял кружку с чаем, которую она автоматически поставила перед ним, но вместо того, чтобы отпить хоть глоток, сжал ее в ладонях, стараясь согреть руки, после чего начал рассказывать:
– Мы сегодня ходили к адвокатам Шоу и ознакомились с завещанием Клеменси. Все имущество завещано доктору, как нам уже говорили, – все, за исключением нескольких вещиц, отписанных друзьям. Самая примечательная вещь – это ее Библия, которую она завещала Мэтью Олифанту, младшему священнику.
Шарлотта не видела в этом ничего странного. Любой может оставить свою Библию своему священнику, особенно если это такой искренний и заботливый человек, как Олифант. Она почти совершенно точно не подозревала о тех чувствах, которые он к ней испытывал; он их отчаянно старался прятать, держать при себе. Она вспомнила тонкое, худое лицо легкоранимого человека, вспомнила так четко, как будто виделась с ним всего пару минут назад.
Интересно, почему Томас так обеспокоен? Все это казалось ей вполне нормальным. Шарлотта смотрела на него, ожидая объяснений.
– Конечно, Библия погибла в огне. – Он чуть наклонился вперед, положив локти на стол, лицо его собралось в складки от сосредоточенности. – Но адвокат ее видел – это была совершенно замечательная вещь, в кожаном переплете, с золотым обрезом, с застежкой и замочком… похоже, бронзовым, но он не уверен. – Глаза у него засверкали при этом воспоминании. – А внутри все первые заглавные буквы каждой главы выполнены в цвете и украшены миниатюрными золотыми листьями, чрезвычайно изящно. – Томас улыбнулся. – Она производила такое впечатление, что художник заглянул в рай сквозь освещенную замочную скважину и потом изобразил увиденное. Миссис Шоу показывала ему однажды эту книгу, так что он знал, с чем имеет дело, тут не может быть никакой ошибки. Библия принадлежала ее деду. – На его лицо на минутку упала тень неудовольствия. – Не Уорлингэму, деду с другой стороны. – Тут Питт наконец вернулся в настоящее со всеми его утратами и разрушениями. Лицо стало бесстрастным, в глазах угас огонек. – Видимо, это была превосходная вещь, и стоила она немало. Но, конечно же, она пропала, как и все остальное.
Он посмотрел на жену, озабоченный и обеспокоенный.
– Но почему она завещала ее Олифанту? Он ведь даже не викарий, всего лишь младший священник. Он почти несомненно не останется здесь, в Хайгейте. Если ему дадут место, то где‑то еще, вполне возможно, даже в другом графстве.
Шарлотта уже знала ответ на этот вопрос, ей даже не нужно было что‑то себе доказывать. Ей это было совершенно ясно, как было бы ясно любой женщине, которая любила, но не осмеливалась это показать, как это было с нею самой, давным‑давно, задолго до Питта. Она была без ума от Доминика, мужа своей старшей сестры Сары, когда та еще была жива и все они проживали на Кейтер‑стрит. Конечно, все это уже умерло, когда ее несбыточные мечты разбились о реальность, а невозможная, болезненная любовь перетекла в обычные простые и дружеские отношения. Но ей казалось, что в случае с Клеменси Шоу это чувство осталось пугающе реальным. В Мэтью Олифанте не было ничего от притворщика и обманщика, ничего поддельного, что могло бы произвести на нее такое впечатление, как когда‑то Доминик очаровал Шарлотту. Олифант не был ни красавцем, ни удальцом, не производил эффектного впечатления; он был по меньшей мере лет на пятнадцать моложе ее, бедный младший священник, едва сводящий концы с концами, и даже при самом добром к нему отношении все равно смотрелся несколько простовато и не так уж привлекательно.
И тем не менее в нем горел внутренний огонь высокой духовности. Викарий Клитридж перед лицом боли и несчастий других людей был совершенно не способен ни на что, ни на какую помощь, бездарен и нем; он всегда пребывал где‑то в стороне, его словно бы ничто не касалось. А вот в случае Олифанта сочувствие и сострадание лишали его всякой застенчивости и робости, потому что он чувствовал эту боль, как свою собственную, и жалость давала ему слова и заставляла действовать.
Ответ был вполне понятен. Клеменси любила его точно так, как он любил ее, и оба они не могли никоим образом эту любовь показать, ни малейшим намеком; разве что когда она умерла, то оставила ему вещь, представлявшую для нее бесконечную ценность, но тем не менее не столь заметную и не настолько ценную, чтобы повредить его репутации. Библия, а отнюдь не картина, или украшение, или что‑нибудь в том же роде, что могло бы выдать их неуместные чувства; просто Библия – младшему священнику. Лишь те, кто эту Библию видел, могли что‑то понять; возможно, это был адвокат. И Стивен Шоу.
Питт напряженно смотрел на нее через стол.
– Шарлотта?
Она подняла на него глаза, чуть улыбнулась, вдруг почувствовав, как у нее перехватило горло.
– Он тоже любил ее, понимаешь? – произнесла она, с трудом сглотнув. – Я поняла это, когда он вызвался помочь мне искать Бесси Джонс в тех ужасных трущобах. Он знал, куда она ездит.
Томас поставил кружку на стол и протянул руку, чтобы взять ее ладонь. И погладил ее пальцы, один за другим. Не было никакой нужды говорить что‑то еще, да ему этого и не хотелось.

Только на следующее утро, перед самым уходом Питт рассказал ей еще об одном, что его тревожило. Он сидел и зашнуровывал свои ботинки перед входной дверью, а она держала наготове его пальто.
– Адвокаты уже разобрались с наследством. Там все просто. Денег нет – после нее осталась всего пара сотен фунтов.
– Что‑что? – Шарлотте показалось, что она его неправильно поняла.
Он выпрямился, и она помогла ему надеть пальто.
– После нее не осталось почти никаких денег, – повторил он. – Все деньги Уорлингэма, которые она унаследовала, пропали, за исключением двухсот четырнадцати фунтов и пятнадцати шиллингов.
– Но я думала, что их у нее много… Я хочу сказать, разве Теофилиус не был богат?
– Чрезвычайно богат. И все это пошло двум его дочерям – Пруденс Хэтч и Клеменси Шоу. Но после Клеменси почти ничего не осталось.
У Шарлотты тут же возникла скверная мысль, которую требовалось немедленно высказать вслух, иначе она будет преследовать ее до бесконечности.
– Их истратил Шоу?
– Нет. Адвокат в этом абсолютно уверен. Клеменси сама снимала огромные суммы и раздавала их разным людям – и обществам.
– Для чего? – спросила Шарлотта, хотя ответ уже начал зарождаться у нее в голове и, насколько она могла судить, в его голове тоже. – Для реформы жилищного законодательства?
– Да. По большей части для этого, насколько это известно адвокату. Но там были и другие суммы, которые он не в состоянии отследить. Переданные отдельным людям, о которых он никогда не слыхал.
– Ты намерен их отыскать?
– Конечно. Хотя, думаю, к пожару это не имеет никакого отношения. Я по‑прежнему считаю, что целью покушения был Стивен Шоу, хотя у меня пока что нет никаких доказательств того, за что и почему.
– А как насчет Эймоса Линдси?
Томас пожал плечами.
– Наверное, потому что он что‑то знал или о чем‑то догадывался, подозревал, кто мог это сделать; возможно, сделал выводы из того, о чем обмолвился Шоу, сам не понимая значения сказанного. Или же все еще более гнусно, но и более вероятно: тот, кто это сделал, по‑прежнему охотится за Шоу, а пожар был лишь неудачной попыткой убить и его. – Он снял с крючка шарф и обернул им шею, оставив концы свободно болтаться на груди. – И, конечно же, по‑прежнему остается возможность, что оба пожара устроил сам Шоу: первый, чтобы покончить с Клеменси, а второй, чтобы избавиться от Линдси, потому что каким‑то образом выдал себя, а тот все понял, чего Шоу и опасался.
– Но это же дико, ужасно! – с чувством воскликнула Шарлотта. – Ведь Линдси был его ближайшим другом! И зачем? Зачем Шоу было убивать Клеменси? Ты же сам только что сказал, что у нее не осталось никаких денег. Ему нечего было наследовать.
Питту очень не хотелось это говорить, отвращение было ясно написано у него на лице, когда он это говорил.
– Именно потому, что денег там никаких нет. Если все они куда‑то делись, а ему нужно много денег, тогда его может выручить Флора Латтеруорт – юная, очень красивая, единственная наследница огромного состояния. А она, несомненно, очень к нему привязана, и Шоу ей очень нравится – настолько, что это уже стало предметом местных сплетен.
– Ох! – очень тихо произнесла Шарлотта, не в силах найти хоть что‑то, чтобы возразить ему, хотя сама она по‑прежнему отказывалась верить в подобную возможность, если ей не будут представлены неопровержимые доказательства.
Томас очень нежно поцеловал жену, и она поняла, что он понимает ее мысли и чувства и даже разделяет их. Потом он ушел, а она тут же развернулась и отправилась наверх – одеваться к предстоящей сегодня поездке с Эмили, Джеком и Грейси.

Они потратили все утро на поиски управляющей компании, а потом – огромные усилия на то, чтобы с помощью хитрости и экивоков вызнать там название адвокатской конторы, на сей раз весьма уважаемой и респектабельной, из Сити, которая занималась делами той компании, что на самом деле владела домами на Лисбон‑стрит и в нескольких других местах.
В два часа дня все они сидели в теплом и чрезвычайно комфортабельном офисе компании «Уарберг, Уарберг, Бодди энд Бодди», ожидая возвращения мистера Бодди‑старшего после затянувшегося ланча с клиентом. Вокруг них, взгромоздившись на высокие табуреты, сидели мрачные молодые клерки; они писали что‑то аккуратнейшим почерком, готовили документы на листах веленевой бумаги, увешанных печатями красного сургуча. Мальчики‑посыльные неслышно сновали туда‑сюда, послушные и осмотрительные, а морщинистый старик в твердом стоячем воротничке внимательно следил за ними, не слезая со своего деревянного стула за письменным столом. Грейси, которая никогда еще не бывала ни в каких офисах подобного рода, была так поражена и возбуждена, что отслеживала каждое движение.
В конечном итоге мистер Бодди вернулся. Это оказался мужчина с серебряной шевелюрой, гладким лицом и безукоризненно вежливый как голосом, так и манерами. Он игнорировал присутствие женщин и обращался исключительно к Джеку. Такое впечатление, что он отстал от времени и все еще не признает, что женщина тоже может быть юридическим лицом и субъектом права. Для него они по‑прежнему являлись приложением к имуществу мужчины: существовали, возможно, для его удовольствия, несомненно, являлись объектом его ответственности, но их не следовало ни о чем информировать и с ними советоваться.
Шарлотта рассвирепела, а Эмили сделала шаг вперед, но рука Джека остановила ее; жена поняла его тактику и подчинилась. В последние два дня она научилась совершенно по‑новому уважать и ценить его способность понимать характеры людей и пользоваться этим, чтобы получать нужную информацию.
Но мистер Бодди оказался человеком совершенно иного склада, чем те, с кем они имели дело до этого. Он был обходителен, вполне уверен в своей безопасности от любых исков, и его спокойное, вкрадчиво‑елейное выражение лица не менялось, пока он объяснял им с почти невежливой снисходительностью, что да, он ведет дела с недвижимостью и собирает квартплату для неких клиентов, но он не имеет права и возможности ни назвать их имена, ни раскрыть какие‑либо подробности касательно этих дел. Да, совершенно верно, миссис Шоу приезжала к нему с аналогичными вопросами, но он точно так же не имел возможности на эти вопросы ответить. Он глубоко сожалеет о том, что ее судьба сложилась столь трагически – его глаза при этом оставались совершенно безучастными, – пожалуйста, примите мои самые искренние соболезнования, но факты, к сожалению, именно таковы.
Ведется расследование убийства, объяснил ему Джек. И он действует от имени лиц, чьи имена также не может назвать, так что, может быть, мистер Бодди предпочитает, чтобы к нему с теми же вопросами явилась полиция?
Угрозы мистер Бодди воспринял не слишком добродушно. А известно ли Джеку, что лица, владеющие данной недвижимостью, принадлежат к самым могущественным кругам Сити и располагают друзьями, к которым в любой момент могут обратиться, если возникнет такая необходимость, с просьбой о защите своих интересов? Некоторые из этих вышеупомянутых лиц обладают высоким положением в обществе и способны оказывать услуги или, наоборот, воздерживаться от оказания оных, что может привести к значительным изменениям в приятной до сего момента жизни любого человека и отрицательно сказаться на его будущем продвижении по карьерной лестнице в любой профессиональной сфере – например, в финансовой, или на его социальном статусе?
Джек поднял брови и спросил с очень легким удивлением в голосе, не хочет ли мистер Бодди уверить его, что эти люди, о которых он говорит, настолько стесняются того, что владеют недвижимостью, о которой идет речь, что готовы причинить ущерб репутации или интересам любого, кто этим вопросом заинтересуется?
– Вы можете делать какие угодно выводы, мистер Рэдли, – отвечал мистер Бодди с натянутой улыбкой. – Я не несу никакой ответственности за создавшееся положение, и я уже выполнил свои обязанности по отношению к вам. А сейчас меня ждут другие клиенты. Доброго вам дня.
С этим они и вынуждены были уехать, не узнав ничего нового, кроме названия компании, которое они и без того выяснили у управляющего. Никаких конкретных имен им не сообщили, никаких доверителей не назвали; никаких подробностей какого‑либо сорта также выяснить не удалось, разве что получить довольно расплывчатые угрозы.

– Гнусная мелкая личность, – так прокомментировала Веспасия то, что они ей рассказали. – Но это именно то, чего нам и следовало ожидать. Если бы он имел привычку сообщать имена заинтересованных лиц любому, кто к нему заявится, он бы долго не продержался в качестве адвоката тех людей, кто владеет этими домами.
Она уже приказала подать чай, и они сидели у камина в гостиной, отогреваясь после уличного холода и оттаивая душой от уныния, навалившегося на них в результате разочаровывающих итогов их расследований и того, что, кажется, уперлись в тупик – по крайней мере, на данном этапе. Даже Грейси разрешили – исключительно по такому случаю – посидеть вместе с ними за чаем, но она не произнесла ни слова. Вместо этого девушка широко раскрытыми глазами пялилась на развешанные по стенам картины, на изящную мебель с атласной обивкой, а когда осмеливалась, то и на саму Веспасию, которая сидела совершенно прямо, с безукоризненно причесанными серебристыми волосами, короной возвышавшимися у нее на голове, с огромными каплями жемчуга в ушах, во французских кружевах серо‑бежевого оттенка вокруг горла и с длинными гофрированными манжетами, ниспадающими на ее тонкие изящные пальцы, на которых сверкали бриллианты. Грейси никогда в жизни не видела такого великолепия, а то, что она сейчас сидит в доме такой высокородной дамы и пьет с нею чай, наверняка останется в ее памяти как самое выдающееся и замечательное событие.
– Но он все же подтвердил, что встречался с Клеменси, – заметила Шарлотта. – И не делал ни малейшей попытки скрыть это. Он был бесстыдно нагл и уверен в себе и еще более увертлив. Вероятно, он сообщил о ее визите тому, кто владеет этой недвижимостью, и о том, что она хотела выяснить. Мне страшно хотелось его как следует ударить, прямо там.
– Это было бы непрактично, – сказала Эмили, покусывая губку. – Но мне тоже этого хотелось, предпочтительно зонтиком с очень острым наконечником. Однако как же нам выяснить, кто владелец этой компании? Ведь должен же быть какой‑то способ?
– Возможно, Томас сумеет это сделать, – предложила Веспасия, чуть хмурясь. – Коммерция – это сфера, с которой я очень мало знакома. В ситуации, подобной нынешней, я сожалею о недостатке познаний о некоторых сферах жизни общества. Как ты думаешь, Шарлотта?
– Не знаю, сумеет ли он это узнать. – Она вдруг вспомнила о вчерашнем вечере и рассказе Томаса. – Правда, сам он не считает, что это нужно. Он убежден, что истинной целью покушения был доктор Шоу, а не Клеменси.
– Он вполне может оказаться прав, – согласно кивнула Веспасия. – Но это не влияет на тот факт, что Клеменси вела борьбу за дело, в которое мы сами также искренне верим, а поскольку она умерла, других таких борцов больше не осталось, насколько нам известно. Это недопустимое преступление, гнуснейшее мошенничество, подлое унижение бедных и несчастных. Ничто меня так не бесит, как подобное ханжество. Я очень хочу сорвать маски с этих лицемерных рож, хотя бы просто чтобы получить удовольствие от этого акта.
– Мы всей душой с вами, – тут же сказал Джек. – Я и не подозревал, что способен так разозлиться, однако в данный момент ничего другого мне в голову не приходит.
Губы Веспасии чуть тронула слабая улыбка, и она одобрительно посмотрела на него. Рэдли, кажется, этого не заметил, но Эмили почувствовала прилив теплоты, который ее удивил, и тут она поняла, как много это для нее значило, что Веспасия хорошего о нем мнения. И обнаружила, что улыбается ей в ответ.
А Шарлотта размышляла о Питте, который все еще возится и разбирается с пациентами доктора Шоу, ища хоть какие‑то обрывки информации, которые могли оказаться настолько чудовищными, что уже привели к двум убийствам и могут привести еще к нескольким, пока сам Шоу не погибнет. Сама же она по‑прежнему считала, что именно Клеменси была целью покушения, именно ей предназначалось погибнуть в огне того, первого пожара, а второй должен был просто скрыть первый, чтобы запутать следы. Случайным убийцей вполне мог оказаться один из наемных поджигателей, но, судя по всему, здесь убийца действовал по злому умыслу – тот, кто владел этими ужасными гниющими, разваливающимися домами на Лисбон‑стрит, тот, кто опасался разоблачения и общественного осуждения и порицания, если бы Клеменси открыла его истинное лицо, чего она и добивалась в своей борьбе.
– Значит, мы не знаем, как выяснить, кто владеет этой компанией. – Шарлотта поставила чашку на стол и поглядела на Веспасию. – Но мистер Карлайл, я думаю, сумеет это узнать. Или же он знает людей, которые могут это сделать. Если нужно, можно даже кого‑то нанять.
– Я поговорю с ним, – пообещала Веспасия. – Думаю, он согласится, что дело не терпит отлагательства. Его даже можно убедить отложить в сторону все другие дела и заняться этим.
Карлайл так и сделал и на следующий вечер доложил им о результатах, снова в гостиной Веспасии. Когда лакей ввел его туда, он выглядел встревоженным и даже несколько смущенным. Правда, обычное чувство юмора его не покинуло – в глазах, как всегда, блестел этакий огонек, – но лицо было спокойное и гладкое, как будто от удивления все морщины вокруг рта куда‑то исчезли.
Сомерсет быстро и вежливо со всеми поздоровался и сел в указанное Веспасией кресло. Все уставились на него, понимая, что он принес чрезвычайно важные вести. Серо‑голубые глаза Веспасии словно бросали ему вызов, требуя не увлекаться театральными эффектами. Предупреждения об осторожности были излишни.
– Можете рассказывать, – уведомила она его.
– Компания, которая владеет этими домами, в свою очередь принадлежит другой компании. – Карлайл рассказывал просто, ничего не приукрашивая, излагая одни лишь сухие факты и детали, необходимые, чтобы создать полную картину, и поглядывая на всех по очереди, включая Грейси, чтобы и та чувствовала себя полноправной участницей разговора. – Я связался с несколькими людьми, которые мне кое‑чем обязаны или хотели бы заполучить мою поддержку в будущем, и сумел выяснить имена владельцев акций этой второй компании. Из них в живых остался только один – по сути дела, он один оставался в живых несколько последних лет. Даже тогда, когда эта компания была создана, – в 1873 году, на остатках еще одной такой же компании, а та, в свою очередь, на развалинах еще одной, созданной еще раньше, – даже тогда, в 1873 году остальные держатели ее акций либо выехали из страны на неопределенный срок, либо пребывали в таком возрасте и в таком состоянии здоровья, что утратили всякий интерес к ней.
Веспасия неотрывно смотрела на Сомерсета твердым, пронзительным взглядом, но он явно не замечал в своем рассказе ничего излишне драматического и продолжал тем же тоном.
– Этого единственного человека, который продолжал и все еще продолжает активно действовать и подписывать все необходимые документы, я успешно посетил. Это пожилая леди, незамужняя, и посему единственная владелица и хозяйка всего своего имущества, каким бы оно ни было; но она всего лишь посредница, лишь формальный держатель этих акций и не распоряжается ими. Ей вполне хватает собственных доходов, чтобы жить в полном комфорте, – правда, не в роскоши. Так что мне сразу стало понятно, как только я к ней явился, что основная часть этих поступлений – а сумма их доходит до нескольких тысяч в год – направляется куда‑то еще, совсем другим лицам.
Джек поерзал в кресле, Эмили нетерпеливо вздохнула.
– Я сообщил ей, кто я такой. – Тут Карлайл слегка покраснел. – На нее это произвело сильное впечатление. В представлении данной леди правительство, особенно когда оно выступает в качестве инструмента Ее Величества в делах управления страной и народом, а также церковь – это две неизменные и непосредственные силы, действующие во имя добра.
Тут воображение Шарлотты высвободилось и пустилось вскачь.
– Не хотите ли вы сказать, что тот человек, от имени которого она выступает и действует, тоже член парламента, как и вы?
Веспасия замерла на месте.
Эмили нетерпеливо наклонилась вперед.
Джек с трудом перевел дыхание, а Шарлотта крепко стиснула руки на коленях.
Карлайл широко улыбнулся, продемонстрировав отличные зубы.
– Нет, но вы почти правы. Он является – вернее, являлся – весьма высокопоставленным представителем церкви. Это епископ Огастес Уорлингэм, вот кто!
Эмили охнула. Даже Веспасия издала чуть слышный вопль удивления.
– Что?! – недоверчиво воскликнула Шарлотта.
Вдруг она начала смеяться, немного истерично. Внутри у нее бушевали самые разные чувства – ощущение безумного, абсурдного, дикого юмора ситуации, черного, как обгоревшие развалины дома доктора Шоу. Она едва ли могла понять всю глубину того ужаса, который, должно быть, ощутила Клеменси, когда добралась до этой информации. Ведь она же, безусловно, до нее добралась, не так ли? Она нашла эту ничего толком не знающую, невинную старую леди, которая переправляла все суммы арендной платы за те трущобы, все эти доходы от несчастий и горестей истинным их владельцам, в сундуки ее собственной семьи, чтобы в доме епископа всегда было тепло и уютно, чтобы семья жила в богатстве и добре, могла закупать мясо и вино, которым наслаждались она сама и ее сестра, роскошную одежду, шелка и бархат, чтобы их обслуживали многочисленные слуги.
Ничего удивительного, что Клеменси истратила все свое наследство, по нескольку сотен всякий раз, не считаясь ни с чем, чтобы хоть как‑то искупить причиненное людям зло.
Знал ли об этом Теофилиус? Знали ли Анжелина и Селеста? Знали ли они, откуда в семью поступают эти деньги, когда выпрашивали у жителей Хайгейта пожертвования на устройство витража в память епископа?
Шарлотта представила себе реакцию доктора Шоу, когда он узнает об этом. Он ведь, несомненно, однажды об этом узнает, не так ли? Это станет достоянием общественности, когда убийца Клеменси пойдет под суд. Но тут она заставила себя остановиться. Ведь если истинный владелец трущоб – епископ Уорлингэм – умер десять лет назад, а потом умер и Теофилиус, значит, эти доходы шли Клеменси, а также Пруденс, Анжелине и Селесте. Неужели это они убили собственную сестру и племянницу, чтобы сохранить эти доходы? Ведь Клеменси наверняка не делилась с ними своими открытиями, верно? Или все же поделилась?
Так или не так? Может, там разразилась ужасная ссора, и она, вполне возможно, рассказала им об истинной цене их благополучия и о том, что намерена бороться за принятие такого закона, который позволил бы раскрыть имена всех людей, таких как епископ, выставить их на публичный позор и поношение, чего они точно заслужили?
Да, подобное было вполне вероятно, что по крайней мере Селеста могла пойти на убийство, чтобы предотвратить подобный исход дела. Вся ее жизнь была посвящена заботам о епископе. Она осталась без мужа, отказала себе в праве иметь семью и детей, чтобы быть рядом с ним и исполнять любое его приказание, писать его письма, готовить его проповеди, искать нужные ссылки и цитаты, играть ему на рояле, читать ему вслух, когда у него уставали глаза, быть всегда его послушной и неоплачиваемой служанкой. Селеста принесла в жертву всю свою жизнь, свою волю, все ее желания поглотили его воля и капризы. Она, должно быть, целиком оправдывала такое положение дел – отец, по ее представлениям, был достоин такой жертвы, иначе ее собственную жизнь следует считать растраченной совершенно бездарно, выброшенной на помойку неизвестно для какой цели.
Возможно, Питт прав, все дело в самой семье.
Все смотрели на Шарлотту, видя по ее глазам, какие мысли галопом проносятся в ее голове, отмечали их тени на ее лице, замечали, как злость сменяется жалостью, а потом ужасающим пониманием.
– Епископ Огастес Уорлингэм, – повторил Сомерсет Карлайл, подчеркнуто четко произнося каждое слово. – Вся Лисбон‑стрит принадлежала – при соблюдении весьма сложных и чрезвычайно запутанных мер секретности – нашему «доброму» епископу, а когда он умер, перешла по наследству Теофилиусу, Селесте и Анжелине. Полагаю, что он столь щедро распорядился в пользу своих дочерей, потому что те всю свою жизнь были ему преданными служанками и потому что, конечно же, после его смерти не могли иметь иных источников средств существования и никаких надежд – обоснованных или необоснованных – на то, что они в таком возрасте когда‑нибудь выйдут замуж, да и сомнительно, захотят ли. Кстати, я ознакомился с его завещанием. Две трети наследства отходили Теофилиусу, оставшаяся треть плюс дом, который, конечно, стоит очень дорого, – сестрам. Этого, по его мнению, будет вполне достаточно для обеспеченного и комфортабельного существования до самого конца их жизни.
– Значит, Теофилиус обладал огромным состоянием! – удивленно заметила Эмили.
– Да, он получил его в наследство, – согласился с нею Карлайл. – И жил он на широкую ногу, как я слышал – отлично ел, имел один из лучших винных подвалов в Лондоне, коллекционировал картины, некоторые из которых успел подарить местным музеям и другим организациям. В то же время он оставил весьма значительную сумму каждой из своих дочерей, когда столь неожиданно умер.
– Значит, Клеменси имела много денег, – сказала Веспасия, словно про себя. – Пока не начала их раздавать. Вам известно, когда это началось? – Она поглядела на Джека, потом на Карлайла.
– Адвокат не сообщил нам, когда миссис Шоу была у него, – ответил Джек, и его губы сжались в тонкую полоску, когда он вспомнил это наглое, презрительно‑высокомерное лицо.
– Примерно шесть месяцев назад она начала бороться за то, чтобы изменить существующее положение и обнародовать имена владельцев недвижимости, – хмуро сказал Карлайл. – И тогда же сделала первое крупное пожертвование в фонд благотворительного общества, содержащего приют для бедных. Могу высказать догадку, что именно тогда она выяснила, что владельцем трущоб, которого она разыскивала, был ее собственный дед.
– Бедная Клеменси! – Шарлотта вспомнила печальных и больных женщин и детей, тощих и безнадежно усталых мужчин, которых сама отследила, руководствуясь списками пациентов доктора Шоу, нашла, где они живут, переходя от одного убогого дома к другому, еще более убогому, пока не обнаружила Бесси Джонс, съежившуюся в углу переполненной людьми грязной комнаты. Клеменси прошла тем же путем, видела те же исхудалые, несчастные лица, болезни, отчаяние. И тогда начала двигаться выше, разыскивая владельцев, как теперь двигались они сами.
– Мы не должны позволить, чтобы эта борьба заглохла после ее смерти, – заявил Джек, сев в кресле чуть более прямо. – Уорлингэм, конечно, уже мертв, но есть множество других таких же; может быть, их сотни. Она это знала и готова была жизнь положить, чтобы вывести их на чистую воду… – Он немного помолчал, потом продолжил: – И я по‑прежнему считаю, что она погибла именно из‑за этого. Нас тоже предупредили, весьма конкретно, что есть могущественные люди, которые могут нас облагодетельствовать, если мы все сохраним в тайне и вообще не будем более заниматься этими расследованиями, – но которые могут нас сломать, если мы их продолжим. Конечно, никто из Уорлингэмов не убивал ее сам. Но тот или иной из других таких же владельцев вполне мог. Они могут очень многое потерять, а я не думаю, что Клеменси проявляла хоть какую‑то осторожность со своими угрозами. Она была слишком страстная натура, а кроме того, питала особое отвращение к этому делу, поскольку сама входила в число наследников состояния Уорлингэма. И ничто не могло ее остановить, разве что смерть.
– И что мы теперь можем сделать? – Эмили посмотрела на Веспасию, потом на Карлайла.
Лицо последнего было очень мрачным, он глубоко задумался, нахмурив брови.
– Я пока не знаю. Силы, что нам противостоят, весьма могущественные. Здесь замешаны значительные финансовые интересы, огромные деньги. Есть много весьма знатных и влиятельных семейств, которые вполне могут и не знать, откуда к ним текут доходы. Но и они не станут спешить с тем, чтобы поставить своих друзей в неприятное положение.
– Нам нужен голос в парламенте, – сказала Веспасия решительным тоном. – И я знаю, что один у нас есть. – И она бросила взгляд на Карлайла. – Но нам нужно больше. Нужен кто‑то новый, кто займется этим конкретным делом. Джек, вы ничем не занимаетесь, только радуетесь жизни. Ваш медовый месяц кончился. Настал момент, когда вы можете принести конкретную пользу.
Рэдли уставился на нее, словно она вдруг выскочила, как чертик из табакерки, и встала прямо перед ним. Их взгляды встретились, твердый взгляд ее серо‑голубых глаз, абсолютно немигающий, и его темно‑синих, с длинными ресницами и широко раскрытых в удивлении. Затем удивление постепенно исчезло, он начал понимать, что она имеет в виду. Его пальцы крепко сжали подлокотники кресла, взгляд по‑прежнему был прикован к леди Камминг‑Гульд; ее же взгляд ни на мгновение не отклонялся в сторону.
Остальные сидели не шевелясь, не издавая ни малейшего звука. Эмили почти не дышала.
– Да, – наконец отозвался Джек. – Отличная мысль. С чего мне следует начать?

Глава 9

Шарлотта пересказала Томасу по крайней мере наиболее существенные подробности своих хождений в поисках владельцев трущоб на Лисбон‑стрит, а также огорошила его сногсшибательным открытием, которое им удалось сделать, – что настоящими их владельцами является само семейство Уорлингэмов и что Клеменси выяснила это за несколько месяцев до смерти. Она вывалила все это на него, едва вернувшись домой. Она сразу увидела его пальто на вешалке в холле и бросилась по коридору в кухню, даже не сняв свое.
– Томас! Томас! Дома на Лисбон‑стрит принадлежали самому епископу Уорлингэму! И теперь всю квартплату получает его семейство! Клеменси удалось это выяснить! Она знала это!
– Что такое? – Питт уставился на нее, наполовину повернувшись на стуле и широко открыв глаза.
– Епископ Уорлингэм владел всей Лисбон‑стрит, – повторила она. – Всеми этими трущобами и потогонными мастерскими, они все принадлежали ему! А теперь перешли во владение всего семейства – и Клеменси это узнала! Вот почему она была в таком подавленном состоянии. – Шарлотта села, вернее, упала на стул – юбки свернулись набок – и наклонилась над столом в его сторону. – Вероятно, именно поэтому она не жалела усилий, чтобы все это порушить. Ты только представь себе, что она при этом должна была чувствовать! – Шарлотта закрыла глаза и уронила голову на руки, уперев локти в стол. – Ох, боже мой!
– Бедная Клеменси, – очень тихо произнес Питт. – Какая это была замечательная женщина… Жаль, что я не был с нею знаком.
– Мне тоже очень жаль, – сказала его жена сквозь закрывавшие лицо пальцы. – Почему оно так бывает, что мы узнаем о хороших людях только после того, как они умерли?
Ответа на свой вопрос она, конечно, не ждала. Ответа не требовалось. Они оба прекрасно знали, что у них не было никакой возможности раньше узнать о Клеменси Шоу, и так ничего и не узнали бы, если бы ее не убили, так что не требовалось никаких слов, чтобы признать это.
Прошло не менее получаса, прежде чем она вспомнила, что нужно рассказать ему, что Джек серьезно обдумывает свои шансы быть избранным в парламент.
– Неужели? – Томас даже повысил голос от удивления и внимательно поглядел на нее, стараясь убедиться, что это не какая‑нибудь заумная шутка.
– Да‑да! Мне кажется, это отличная мысль. Нужно же ему чем‑то заняться, а не то они оба просто умрут от скуки. – Шарлотта улыбнулась. – Не можем же мы вмешиваться во все твои расследования.
Питт лишь фыркнул, но воздержался от иных комментариев. Однако сам он испытал мощный прилив теплых чувств – жена разделяет с ним все жизненные перипетии и его чувства, разделяет его ужас, его торжество и ликование, жалость, гнев, иной раз страх; она разделяет с ним его стремление к конкретной цели, и это соединяет их неразрывной связью.
Вследствие всего этого на следующий день, когда инспектор встретился с Мёрдо в хайгейтском полицейском участке, то сразу же сообщил ему кое‑что, и это лишь усилило и без того растущее беспокойство констебля по поводу Флоры Латтеруорт. Он вспомнил все их короткие и довольно бессмысленные разговоры, свое неуклюжее молчание, неловкость, которую он явственно ощущал, находясь в ее роскошном доме; свои сверкающие ботинки, больше похожие на огромные обломки угля, сияющие пуговицы своего мундира, столь явственно свидетельствующие о том, что он всего лишь рядовой полисмен, непрошеным ворвавшийся в этот дом. Ему все время мерещилось ее лицо с огромными глазами, белой кожей, потрясающий румянец на ее щечках, такое гордое и смелое лицо. Несомненно, мисс Флора одна из самых прекрасных девушек, каких он когда‑либо встречал. Но в ней была не только одна красота, в ней было нечто большее – высокий дух и доброта. Она такая нежная, так живо все воспринимает; она, наверное, чувствует все запахи, что приносит ветер, она наверняка различает все ароматы цветов, что самому ему недоступно. Она способна видеть далеко за обычные горизонты, ей доступно видеть дальние, яркие миры, более значительные, чем этот; она слышит музыку, тогда как ему доступен лишь барабанный бой.
Но еще ему было известно, что она боится. Мёрдо страстно желал защитить ее и с мучительной болью сознавал, что не может. Он не понимал, что ей угрожает, – знал лишь, что это как‑то связано со смертью Клеменси Шоу, а теперь еще и с гибелью Линдси.
И хотя частью своего сознания он отказывался даже прислушиваться к холодному и уверенному внутреннему голосу, который твердил ему, что роль Флоры во всех этих делах вполне может оказаться не столь невинной, он все же сознавал это. Он не осмеливался думать, что она была связана с ними прямо и непосредственно, чтобы ее можно было в чем‑то обвинять. Ему были известны все местные сплетни и пересуды, он замечал все эти взгляды, краску стыда на лицах, таинственные перешептывания. Он понимал, что между Флорой и Стивеном Шоу существовали какие‑то особые отношения, причем столь определенные, что ее отец просто бесился по этому поводу; она же тем не менее считала их такими ценными для себя, что была готова храбро противостоять его гневу и открыто ему не повиноваться.
Мёрдо пребывал в полном замешательстве. Ему никогда прежде не приходилось испытывать ревность столь странного, запутанного свойства; он был совершенно уверен, что она не замешана ни в чем постыдном и предосудительном, но в то же время никак не мог отрицать, что она питает к Шоу настоящее, глубокое чувство.
И, конечно же, его ко всему прочему снедал страх; возможно, именно этот огромный страх закрывал от него еще более чудовищное подозрение – что за покушениями на жизнь доктора Шоу стоял Альфред Латтеруорт. Для этого были две возможные причины, в которые вполне можно было поверить и которые могли бы обернуться страшной катастрофой.
Одна, о которой он отказывался даже думать, заключалась в том, что Шоу обесчестил Флору или же узнал какие‑то постыдные факты из ее жизни – возможно, о наличии незаконнорожденного ребенка или, что еще хуже, об аборте; и поэтому Латтеруорт пытался его убить, когда каким‑то образом про это прознал, – убить, чтобы заставить молчать. Если о чем‑то подобном станет известно, он уже не мог рассчитывать на хороший брак для дочери – по сути дела, вообще ни на какой брак, это было бы просто невозможно устроить. И Флоре предстояло состариться в одиночестве – богатой, отверженной, о которой шепчутся по углам, навсегда стать объектом жалости и презрения.
При этой мысли Мёрдо был готов убить Шоу собственными руками. У него так сжимались кулаки, что ногти, хотя и очень коротко подстриженные, вонзались в ладони. Эту мысль следует выбросить из головы, стереть из памяти. Это настоящее предательство, что он позволил ей вообще возникнуть, пусть даже на мгновение!
Мёрдо сам себя ненавидел, что вообще посмел так думать. Шоу изводил ее своими приставаниями, а она так молода и так красива! Он испытывал к ней вожделение, а она слишком невинна, чтобы видеть, какой он гнусный и мерзкий. Это было больше похоже на правду. И, конечно, здесь были замешаны еще и деньги ее отца. Шоу уже успел потратить наследство своей жены, тому было множество свидетельств. Инспектор Питт только вчера обнаружил, что все деньги Клеменси Шоу исчезли. Да, это совершенно разумный вывод: доктор охотился за деньгами Флоры!
А у Альфреда Латтеруорта много денег. Эта мысль тоже была отвратительной, крайне неприятной. Мёрдо был простым констеблем и, по всей вероятности, еще долго будет оставаться в этом статусе; ему было всего двадцать четыре года. Его жалованья вполне хватало ему самому на то, что он полагал приличной жизнью; он ел три раза в день, у него была хорошая комната и чистая одежда, но это было так далеко от роскоши и изобилия дома Альфреда Латтеруорта, как сам этот дом был далек от того, каким Мёрдо представлял себе замок королевы в Виндзоре. Латтеруорт с таким же успехом мог положить глаз на одну из принцесс, как Мёрдо – на Флору.
Так что он в полном отчаянии заставил себя выбросить из головы последнюю мысль об этом, ту, что принесло ему открытие, сделанное женой инспектора Питта, – о том, что владельцем самых жутких трущоб был покойный епископ Уорлингэм. Мёрдо не слишком этому удивился. Он уже давно знал, что некоторые крайне уважаемые люди могут скрывать самые отвратительные тайны, особенно если это связано с деньгами. Но о чем не упомянул инспектор с Боу‑стрит, так это о том, что если миссис Шоу, несчастная леди, выяснила, кто владеет этими конкретными домами, она вполне могла также узнать, кто владеет и другими такими же. Питт что‑то говорил о членах парламента, о титулованных семействах, даже о судьях. А не мог ли он при этом подумать и об отошедших от дел промышленниках, желающих пробиться в высшее общество, которым требовались хорошие и постоянные доходы и которых не особенно заботило, во что именно инвестированы их денежки?
Альфред Латтеруорт вполне мог оказаться точно в таком же опасном положении в результате открытий Клеменси Шоу, в каком оказались Уорлингэмы, – даже в более опасном. Клеменси могла как‑то позаботиться о своих родственниках; и, кажется, даже успела позаботиться. Но зачем ей покрывать Латтеруорта? У того были все основания ее убить; а ежели Линдси догадался об этом, то и его тоже.
Но это только в том случае, если он тоже владел трущобами. И как им доискаться до истины? Они вряд ли сумеют выследить владельцев каждой лондонской развалины с осыпающейся штукатуркой и сгнившими деревянными перекрытиями, исследовать все тупики и переулки с их открытыми канализационными стоками, обрушивающимися и рассыпающимися кирпичными строениями, все квартирки, битком набитые замерзающими, голодными и перепуганными людьми. Мёрдо знал это, потому что уже не раз пытался. Он даже покраснел и весь вспотел при этом воспоминании; это было очень похоже на предательство, что он позволил этой мысли укорениться в своем сознании и задавал вопросы о финансовом положении Латтеруорта, об источниках его доходов и о том, не связаны ли они как‑то с получением квартплаты с жителей трущоб. Это оказалось не так просто, как он себе раньше представлял. Деньги поступали от разных компаний, но чем эти компании занимались? Времени у него было мало, к тому же не было официальных инструкций и права подкрепить эти расследования силой закона.
В итоге констебль так и не пришел ни к какому решению; он продолжал пребывать в неуверенности и еще чувствовал себя ужасно виноватым. Что бы он ни делал, какие бы шаги ни предпринимал, ничто не могло освободить его от страха и воображаемых бед, терзавших его мозг.
Перед его глазами все время стояло лицо Флоры, и вся боль и стыд, которые на нее обрушились, огнем жгли его душу, так что он едва мог это выносить. Мёрдо был даже рад, заслышав шаги Питта, когда тот появился в участке и сообщил ему программу действий на предстоящее утро. Частью сознания констебль еще продолжал возмущаться, что к ним прислали этого чужака. Неужто наверху и впрямь считают, что полицейские в Хайгейте такие некомпетентные и беспомощные?! Но другая часть его сознания испытывала безграничное удовлетворение, потому что ответственность за расследование лежит не на них. Дело‑то оказалось уж очень мерзким, и его раскрытие все еще представлялось ничуть не более близким, чем когда они стояли на мокрой улице и смотрели на обугленные руины дома Шоу, еще до того, как кто‑то чиркнул спичкой и поджег дом Линдси.
– Да, сэр? – автоматически сказал он, когда Питт, обойдя угол, появился в холле, где Мёрдо его дожидался. – Куда направляемся, сэр?
– К мистеру Альфреду Латтеруорту, я полагаю.
Томас не стал задерживаться и сразу пошел к выходу. Он уже посетил местного суперинтенданта – долг вежливости, не более, но также в надежде на мизерный шанс, что за это время тому пришло в голову что‑то новое, появилась какая‑нибудь новая ниточка, которую стоило отследить.
Но суперинтендант посмотрел на него своим обычным недовольным и неприязненным взглядом и сообщил с некоторым удовлетворением о еще одном пожаре, в Кентиш‑таун, что, возможно, может их привести к поджигателю, который, как он совершенно уверен, и есть виновник всех предыдущих пожаров. Еще суперинтендант сообщил об отрицательных результатах, полученных при выяснении вопроса, были ли сгоревшие дома застрахованы, и, следовательно, о необоснованности предположения, что Шоу или Линдси сами их подожгли с целью мошеннического получения страховки.
– Ну, я вряд ли стал бы предполагать, что Линдси сам себя сжег, чтобы получить страховку, – резко бросил в ответ Питт.
– Я тоже, сэр, – холодно ответил суперинтендант, глядя на него широко открытыми глазами. – Мы тоже так не считали. Но мы все же уверены, что пожары, устроенные поджигателем в Кентиш‑таун…
– Конечно‑конечно, – неопределенно заметил Питт. – Странно только, что из всех сгоревших домов только в двух не было людей.
– Ну, он же не знал, что Шоу был на вызове, не так ли? – раздраженно сказал суперинтендант. – Доктора не было дома, и все думали, что миссис Шоу тоже уехала. Она же только в последний момент отменила поездку.
– Единственными, кто полагал, что миссис Шоу уехала, были те, кто хорошо ее знал, – с некоторым удовлетворением заметил Томас.
Суперинтендант бросил на него бешеный взгляд и вернулся за свой стол. Питт молча вышел из его кабинета.
Теперь он был готов к бою – идти и опрашивать людей, внимательно смотреть и выслушивать их ответы; в этой области он был настоящий специалист. Томас уже несколько дней как оставил надежду, что что‑то может появиться само собой, просто по ходу дела. У Мёрдо упало сердце, но избежать дальнейших расследований было невозможно, этого требовал долг. Он последовал за Питтом, нагнал его, и они вместе пошли по мокрому, засыпанному листьями тротуару к дому Латтеруорта.
Горничная встретила их, впустила внутрь и провела в утреннюю гостиную, где в камине ярко пылал огонь, а в вазе на тяжелом комоде в стиле Тюдоров стояли желтые хризантемы. Они не стали присаживаться, хотя прошло не менее четверти часа, прежде чем в комнате появился Латтеруорт, за которым следовала Флора, одетая в темно‑синее шерстяное домашнее платье, бледная, но собранная. Она лишь раз взглянула на Мёрдо, и ее взгляд тут же скользнул прочь, а на щеках вспыхнул едва заметный румянец.
Констебль хранил молчание, ему было больно и неприятно. Он очень хотел ей помочь, ему даже хотелось кого‑нибудь ударить… Шоу и Латтеруорта – за все то, что случилось, за то, что они никак ее не защищают, а еще и Питта – за то, что слепо прет вперед со своим чувством долга, невзирая на хаос, который эти его действия оставляют за собой.
На секунду у него в душе возникла даже ненависть к инспектору – за то, что тот причинял людям такую боль, словно не замечая того, что делает. Но потом он глянул в его сторону, всего на секунду, и увидел, что был не прав. Лицо у Питта было очень напряженное, синяки под глазами, черты лица выражают бесконечную усталость и глубокое понимание того моря страданий и слез, что возникло в прошлом и еще предстоит увидеть в будущем, а еще и осознание того, что он не в силах это остановить.
Мёрдо тяжко вздохнул и остался стоять молча.
Латтеруорт остановился на краю дорогого турецкого ковра и уставился на них.
– Ну а теперь вы с чем пожаловали? – осведомился он. – Я ж ничего не знаю, разве я вам эт’ не говорил? Не имею понятия, почему кто‑то убил бедолагу Линдси, если это тольк’ был не Шоу, потому что старина Линдси видел его насквозь и ему над’ был’ заткнуть рот. Или эт’ проделал тот идиот Паскоу, потому что считал Линдси анархистом… Вон, посмотрите на ту лошадь. – Он указал на великолепную статуэтку на каминной полке. – Купил ее с первого крупного полученного дохода, когда фабрика начала хорошо работать и приносить прибыль. Мы тогда произвели отличную партию одежды и продали ее всю сами – там, на Мысе. Эт’ принесло нам кругленькую сумму, вот так. Купил эт’ лошадку, чтоб напоминала мне про те дни, в сам’ начале, когда мы с Эллен – эт’ мать Флоры, – тут он глубоко вздохнул и медленно выдохнул, выигрывая время, чтобы взять себя в руки, – когда мы с Эллен еще не поженились. Кареты у нас не было. Вот так и ездили на одной лошадке – она впереди меня, а я в седле, позади, обняв ее руками. Хорошие были деньки! Всякий раз, как гляну на эт’ лошадь, вспоминаю их – и как будто снов’ вижу солнце сквозь кроны деревьев и эту иссушенную землю и чувствую запах разогретого лошадиного пота и аромат сена в налетевшем ветерке, вижу белые цветы на живой изгороди, как тольк’ что выпавший снег; они пахнут сладко, как мед, и вижу волосы моей Эллен, сверкающие, каштановые, и слышу ее смех…
Он стоял неподвижно, погруженный в прошлое. И никому не хотелось вторгаться в это его прошлое со всеми этими мерзкими и настоятельными проблемами настоящего.
Питт был первым, кто рассеял эти чары словами, которых Мёрдо не ожидал от него услышать.
– Как по‑вашему, мистер Латтеруорт, зачем мистеру Линдси были нужны все эти африканские сувениры? О чем они могли ему напоминать?
– Не знаю. – Латтеруорт печально улыбнулся. – Может, о его жене. Это то, что мужчины обычн’ вспоминают.
– О его жене! – Питт был поражен. – А я и не знал, что Линдси был женат.
– Естесcно. Откуда вам эт’ знать. – Латтеруорт, кажется, уже сожалел о сказанном. – Он почти никому про эт’ и не говорил. Она давно умерла, лет двадцать назад или даже больше. Думаю, именно поэтому Линдси и вернулся домой. Заметьте, он эт’ не говорил.
– Дети были?
– Несколько, насколько мне известно.
– А где они теперь? Они ведь так и не появились. И в его завещании они не упоминаются.
– И не должны были упоминаться. Они в Африке.
– Но это не причина, чтоб они не получили наследство.
– Какое наследство?! Дом в ‘Айгейте, несколько книжек и сувенирчики из Африки?! – Латтеруорт улыбнулся с неподдельным изумлением.
– А почему бы и нет? – осведомился Питт. – Там было очень много книг, некоторые по антропологии, которые, должно быть, очень дорого стоили.
– Не для них, – мрачно улыбнулся Латтеруорт.
– Почему? И дом ведь тоже чего‑то стоил!
– От всего эт’ мало толку чернокожим, которые живут в джунглях. – Латтеруорт взглянул на Томаса с кислым, но довольным выражением лица, любуясь крайним удивлением инспектора. – Ага, вот так вот. Жена Линдси была африканка, прелестная женщина, тольк’ черная, как ваша шляпа. Я раз видел ее портрет. Он сам мне показал. Я рассказывал о своей Эллен, и он мне его показал. Никогда в жизни не видел более прекрасного и нежного лица! Имя ее выговорить не могу, даже когда он медленно его произносил, я не мог повторить; он тольк’ сказал, что это означает название какой‑то речной птички.
– Кто‑нибудь еще об этом знает?
– Понятия не имею. Может, он Шоу сказал. Вы его, надо полагать, еще не арестовали?
– Папа! – Флора впервые нарушила молчание – этот вскрик протеста вырвался у нее помимо воли.
– Чтоб я больше ничего такого от тебя не слышал, девочка! – яростно вымолвил Латтеруорт. – Он тебе уже достаточно вреда причинил! Твое имя так и треплют по углам, по всей округе, а ты бегаешь за ним, как втрескавшаяся горничная!
Флора вся вспыхнула, лицо стало совершенно алого цвета, она пыталась отыскать слова, чтоб как‑то себя защитить, но не могла их найти.
Мёрдо страдал от бессилия. Если бы Латтеруорт посмотрел на него, его бы поразило яростное выражение его глаз, но он был поглощен проблемами собственной дочери, ее безответственным, по его мнению, поведением.
– Итак, что же вам от меня нужно? – резко обратился он к Питту. – Конечно, не сведения о покойной жене этого бедолаги Эймоса Линдси.
– Нет, – кивнул Питт. – Вообще‑то я пришел, чтобы выяснить, какая у вас имеется собственность в городе.
– Что‑о? – Латтеруорт был так ужасно ошеломлен, что было трудно не поверить, что он и впрямь здорово удивился такому вопросу. – О чем эт’ вы, милейший? Какая еще собственность?
– Недвижимость, если точнее. – Томас внимательно наблюдал за ним, но даже Мёрдо, которого этот вопрос заботил гораздо сильнее, чем что‑либо другое, не заметил на лице Латтеруорта никаких признаков страха или беспокойства.
– Я владею вот эт’ домом, целиком и полностью, и участком земли, на котором он стоит. – Латтеруорт неосознанно напрягся и чуть выпрямился. – Еще я владею парой улиц террасных домов в пригороде Манчестера. Построил их для моих рабочих, да‑да. И эт’ хорошие дома, крепкие и прочные, как и земля под ними. Воду не пропускают, трубы не дымят, сортир при каждом, на заднем дворе, водопровод в каждом доме. Лучше и не придумаешь.
– И это вся недвижимость, которой вы владеете, мистер Латтеруорт? – спросил Питт уже менее строгим тоном, в нем даже звучало некоторое облегчение. – И вы можете это доказать?
– Мог бы, если б захотел. – Латтеруорт с любопытством смотрел на инспектора, глубоко засунув руки в карманы. – Только зачем мне эт’?
– Затем, что в деле об убийстве миссис Шоу и мистера Линдси могут быть замешаны вопросы собственности в Лондоне, – ответил Питт, на секунду переведя взгляд на Флору, потом обратно.
– Вздор! Чушь! – резко бросил Латтеруорт. – Если хотите знать мое мнение, Шоу убил свою жену, чтоб освободиться и заняться моей Флорой, а потом убил и Линдси, потому что тот понял, что он задумал. Он чем‑то себя выдал – похвалялся, наверное, я б эт’ ничуть не удивился, и дело зашло слишком далеко. Ну, на Флоре‑то он, черт бы его побрал, никогда не женится, и денежек моих ему не заполучить, ничего ему не достанется. Я ей такого не позволю, а он не станет ждать, пока я копыта откину, это уж точно!
– Папа! – Флора окончательно потеряла выдержку, ее уже было не остановить; ее больше не могли смутить ни осторожность и осмотрительность, ни дочерний долг, ни даже охватившее ее смятение, от которого ее щеки запылали, как маков цвет. – Ты говоришь мерзости, которые не имеют совершенно никакого отношения к истинному положению!
– Ничего не желаю слышать! – Он резко повернулся к ней, сам весь красный. – Можешь ты утверждать, что не виделась с ним то и дело, в любое время, не прокрадывалась к нему, когда полагала, что тебя никто не видит?
Она уже чуть не плакала, и Мёрдо весь сжался и напрягся, почти готовый броситься вперед, но Питт бросил на него ледяной взгляд и остановил его порыв.
Мёрдо так отчаянно хотел броситься ей на помощь, что у него все мышцы свело от боли, такие жуткие усилия он прилагал, чтобы сдержаться, но не имел представления, что сейчас следует сказать или сделать. Все происходящее имело силу полной неизбежности, словно камень уже начал катиться с горы вниз и точно должен закончить этот свой путь.
– Там не было ничего незаконного или недозволенного! – Флора тщательно подбирала слова, прилагая все усилия, чтобы не принимать во внимание присутствие Питта и Мёрдо, которые стояли столбами, как лишняя мебель; все ее внимание было обращено на отца. – Это было… было просто личное дело, это никого не касается.
Лицо Латтеруорта было искажено болью и яростью. Дочь была для него единственным в мире человеком, которого он любил, а она предала и его, и себя, она ранила его в самое сердце, и он не мог этого вынести.
– Секреты! Тайны! – заорал Латтеруорт, стуча кулаком по спинке кресла, оказавшегося рядом. – Честная, порядочная женщина не станет тайно пробираться в дом мужчины через заднюю дверь, чтобы с ним встречаться! Разве миссис Шоу была дома? А? Была? И не ври мне, девочка! Была она в комнате вместе с тобой… все время?
Голос Флоры был едва слышен, в таком напряжении она сейчас пребывала.
– Нет.
– Конечно, ее там не было! – Слова слетали с губ отца в ярости и муке, он понимал, что это истинная правда, и для него стало чем‑то вроде триумфа в этой отчаянной схватке; по крайней мере, она ему не солгала. – Так я и знал! Знал, что ее там не было, что она уехала – половина ‘Айгейта об эт’ знала! Но вот что я тебе скажу, моя милая: мне наплевать, что говорят в ‘Айгейте или даже во всем лондонском обществе. Они могут обзывать тебя как угодно, если у них язык поворачивается. Но я не позволю тебе выйти замуж за Шоу, и эт’ мое последнее слово!
– Я вовсе не желаю выйти за него замуж! – По щекам Флоры уже текли слезы. Она прикрыла ладонью рот и впилась зубами в палец, словно физическая боль могла помочь снять напряжение и муку. – Он мой врач!
– Он и мой врач тоже! – Латтеруорт еще не понял, какая перемена в ней произошла. – Но я ж не пробираюсь к нему тайно, в заднюю дверь! Я иду к нему открыто, как честный человек!
– У тебя не такие неприятности, как у меня. – Ее голос прерывался, она задыхалась от слез, не поднимая глаз ни на кого из них, в первую очередь на Мёрдо. – Он разрешил мне приходить всякий раз, когда у меня начинаются боли, и я… и он…
– Боли?! – Латтеруорт пришел в ужас, его гнев испарился, оставив его бледным и перепуганным. – Какие боли? Что с тобой? Что у тебя болит? – Он уже приблизился к ней, словно опасался, что она вот‑вот упадет. – Флора! Флора, что с тобой? Я приведу лучших докторов во всей Англии! Почему ты мне ничего не говорила, девочка моя?!
Она отвернулась от него и сгорбилась, вся съежилась.
– Это не болезнь. Это просто… прошу тебя, оставь меня! Надо же иметь хоть капельку порядочности! И приличия! Неужели я должна рассказывать о своих совершенно личных недомоганиях, да еще и в присутствии полицейских?!
Латтеруорт совсем забыл про Питта и Мёрдо. И теперь обернулся к ним, готовый наброситься на них со всей злостью и страстностью, и лишь в самый последний момент вспомнил, что это он требовал от нее откровенных объяснений, а вовсе не они.
– У меня нет недвижимости в Лондоне, мистер Питт. Если хотите, смею надеяться, я могу это доказать. – Лицо его было хмуро, но он твердо стоял, широко расставив ноги. – Мои финансовые дела всегда открыты для вас, вы можете ознакомиться с ними в любое время. Моей дочери нечего вам рассказать о ее взаимоотношениях с ее врачом. Тут все в полном порядке, это ее личное дело, ее право – и так будет оставаться всегда. Так требуют правила приличия. – Он с вызовом посмотрел на Питта. – Уверен, вам бы не захотелось, чтобы медицинские проблемы вашей жены стали предметом обсуждения среди посторонних мужчин. Я же не знаю более ничего, что могло бы вам помочь. Так что доброго дня, джентльмены. – И он позвонил горничной, чтобы та проводила их к выходу.

Питт послал Мёрдо еще раз опросить бывших слуг доктора Шоу. Дворецкий потихоньку поправлялся, так что уже мог говорить более внятно. Может быть, он припомнит какие‑нибудь подробности, о которых забыл, потому что был в шоке и испытывал сильные боли? И еще лакей Линдси тоже может оказаться более разговорчивым при второй попытке его расспросить. Томас особенно хотел выяснить, что этому малому известно о последних двух днях жизни Линдси перед пожаром. Что‑то такое этому должно было предшествовать, какое‑то слово или действие, что ускорило такое развитие событий. Так что все клочки информации, собранные там и сям, могут принести нужный ответ.
Сам же Питт вернулся в меблированные комнаты, где рассчитывал дождаться Шоу, готовый ждать столько, сколько потребуется, и расспрашивать его до тех пор, пока не услышит ответы хотя бы на некоторые вопросы, сколько бы времени это ни заняло и каким бы жестоким ему при этом ни пришлось быть.
Хозяйка меблирашек уже привыкла к тому, что к ней все время являются какие‑то люди, желающие видеть доктора Шоу и просящие позволения посидеть у нее в гостиной и дождаться его возвращения. К Питту она отнеслась с сочувствием и симпатией, забыв, кто он такой, и решив, что это один из пациентов доктора, которому не помешают ласковое слово и чашечка горячего чаю.
Томас принял и то, и другое с некоторыми угрызениями совести и минут двадцать сидел у камина, стараясь согреться, пока не пришел доктор Шоу, создав некоторый переполох. Он поставил свой саквояж на стул у письменного стола, трость запихнул в угол, забыв сунуть ее в подставку у дверей холла, шляпу бросил на стол, а пальто приняла у него хозяйка, дожидавшаяся, когда он его снимет. Она забрала у него и остальные вещи – шарф, перчатки, потом шляпу и трость – и вынесла все это, словно уже привыкла так делать и это доставляло ей удовольствие. Вероятно, она даже за эти несколько дней уже успела проникнуться к нему самыми теплыми чувствами.
Шоу смотрел на Томаса с некоторым удивлением и с настороженностью, но без неудовольствия.
– Доброе утро, Питт. И что теперь? Вы что‑нибудь узнали? – Он стоял почти в середине комнаты, руки в карманах, устойчиво и неподвижно, но производил между тем впечатление человека, готового к самым активным действиям и только и дожидающегося чего‑то, чтобы понять, что это могут быть за действия. – Так что произошло? Что вы выяснили?
Питт пожалел, что ему нечего сообщить доктору, чтобы хоть как‑то его успокоить; ему было очень неудобно, что он до сих пор не имеет представления о том, кто учинил эти пожары и почему, не говоря уж о том, кто был истинной целью покушения – сам Шоу или Клеменси. Сначала он полагал, что это был Шоу; теперь же, после того как Шарлотта убедила его, что причиной пожаров стала деятельность Клеменси, вознамерившейся вывести на чистую воду тех, кто наживался на трущобах, его прежняя уверенность заколебалась. Но смысла лгать доктору не было никакого; это было бы мелко, да и оба они заслуживали лучшего.
– Боюсь, я больше ничего не узнал. – Инспектор заметил, как напряглось лицо Шоу и из глаз его исчезло настороженно‑саркастическое выражение. – Извините, – с несчастным видом добавил он. – Эксперты не сообщили мне ничего нового, разве что, по их мнению, пожар начался одновременно в четырех разных местах вашего дома и в трех в доме мистера Линдси. Он был подожжен с помощью какой‑то горючей жидкости, вероятно, обычного керосина для ламп; им облили портьеры в комнатах нижнего этажа, где огонь должен был быстро разгореться, устремиться наверх, охватить весь оконный проем, а затем и деревянную мебель.
Шоу нахмурился.
– Но как они попали внутрь? Мы бы услышали звон разбитого стекла. А я точно не оставлял окна первого этажа открытыми.
– Стекло нетрудно вырезать, – заметил Питт. – И это несложно проделать бесшумно, если налепить на него с помощью клея лист бумаги. В криминальном сообществе это называется «навести глянец». Конечно, они пользуются таким приемом, чтобы пролезть внутрь и открыть замок на двери, а вовсе не для того, чтобы облить все керосином и бросить туда зажженную спичку.
– Так вы считаете, что это был обычный вор, который стал убийцей? – Шоу недоверчиво приподнял бровь. – Зачем, черт возьми? Это же не имеет никакого смысла! – Он был явно разочарован в первую очередь самим инспектором, поскольку у того нечего было ему сообщить, ни нового, ни примечательного.
Питт был уязвлен. Даже при том, что Шоу вполне мог оказаться убийцей – хотя ему была ненавистна подобная мысль, – он по‑прежнему относился к доктору с большим уважением и стремился добиться, чтобы и тот относился к нему по‑доброму.
– Я вовсе не считаю, что это был обычный вор, – быстро сказал он. – Я просто говорю, что это самый обычный способ вы резать стекло бесшумно. К сожалению, в этой куче битого стекла, кирпичей и обломков дерева было невозможно найти что‑то, что подтверждало бы эту версию или опровергало ее. Там все истоптали пожарники, а остальное было завалено рухнувшей кладкой. Если и были осколки разрезанного, а не разбитого стекла, они давно уничтожены. Не то чтобы это нам что‑то дало, если бы мы их нашли, разве что подтвердило бы, что поджигатель туда явился хорошо подготовленный – опытный и с нужными для поджога материалами. А это и так совершенно очевидно.
– И что? – Шоу уставился на Томаса через пространство, застеленное потрепанным скромным ковром и уставленное удобными креслами. – Если вы не узнали ничего нового, зачем пришли? Вы же не затем заявились, чтобы просто мне это сообщить, не так ли?
Питт с усилием подавил раздражение и попытался привести мысли в порядок.
– Произошло нечто такое, что ускорило развитие событий и привело к пожару в доме Линдси, – начал он ровным тоном, фиксируя глазами взгляд доктора и усаживаясь в одно из огромных мягких кресел. Таким образом он давал Шоу понять, что настроен на долгий разговор со всеми необходимыми подробностями. – Вы жили у него в течение нескольких дней, предшествовавших пожару; что бы за это время ни случилось, вы не могли этого не заметить. И можете теперь это вспомнить, если постараетесь.
Скептическое выражение пропало с лица Шоу, вместо него появилась задумчивость, которая быстро превратилась в сосредоточенность. Он сел в кресло напротив, скрестил ноги и, прищурившись, взглянул на Питта.
– Вы полагаете, что это был Линдси, кого они намеревались убить? – По его лицу скользнула тень печали и боли, наполовину проблеск надежды на освобождение от чувства вины, наполовину страх перед новой темной бездной неизвестности, страх перед мрачной силой непонятного происхождения. – Линдси, а не меня?
– Не знаю. – Томас собрал губы в гримасу, долженствующую изобразить кривую улыбку, но она тут же исчезла, еще до того, как в ней проявился хоть какой‑то юмор. – Тут имеется несколько возможностей. – Он решил рискнуть и быть честным. Ему пришло в голову усомниться в том, какую пользу вообще может принести обман. Шоу – человек не легковерный, но и не невинный младенец, чтобы его можно было легко провести. – Возможно, при первом пожаре их целью была миссис Шоу, а второй они устроили, потому что либо вы, либо Линдси догадались, кто за этим стоял. Или боялись, что догадаетесь…
– Да нет же, никаких догадок у меня не было! – перебил его Шоу. – Если бы что‑то появилось, я бы вам сказал. Ради бога, инспектор, чего вы от меня… Ох! – Он как‑то сразу весь съежился и сгорбился в кресле. – Ну, конечно! Вы же должны меня подозревать! Сбросить меня со счетов – это было бы просто непрофессионально, некомпетентно. – Доктор произнес это таким тоном, словно сам не верил в подобную возможность, словно повторял чью‑то довольно скверную шутку. – Но зачем мне было убивать беднягу Эймоса? Он был практически моим лучшим другом…
Тут его голос вдруг сорвался, и он отвернулся, чтобы спрятать лицо. Если он играл, что‑то изображал, это была отличная игра. Но Питт не раз видел людей, которые убили кого‑то из своих близких, кого они любили, но все же убили, чтобы спасти свою собственную жизнь. И он не мог позволить себе избавить Шоу от вопроса, ответ на который был для него так важен.
– Потому что, пока вы у него жили, вы что‑то такое сказали или сделали, чем выдали себя, – ответил инспектор. – А когда поняли, что он догадался, вам пришлось его убить, потому что вы не верили, что он вечно будет хранить молчание; а это означало для вас виселицу.
Шоу открыл было рот, чтобы запротестовать, но тут с его лица сошла вся краска – он понял, как ужасно рациональна и правдоподобна эта версия. Он не мог откреститься от нее как от нелепой и противоречащей здравому смыслу и вообще не мог сейчас найти нужных слов.
– Есть и другие возможные объяснения происшедшего, – продолжал Питт. – Например, что вы что‑то такое сказали, что привело его к пониманию или к догадке о том, кто это сделал, но вам он об этом не сказал. Но тот человек узнал, что Линдси знает его тайну – возможно, он сам провел какие‑то расследования или предъявил этому человеку свои выводы, – и он убил Линдси, чтобы защитить себя.
– Что?! Господи, помилуй! – Шоу сел совершенно прямо и уставился на Томаса. – Если я сказал что‑то, что могло пролить свет на причины происшедшего, он бы тут же сообщил мне это! А потом мы бы сообщили об этом вам!
– Сообщили бы? – переспросил Питт с таким сомнением в голосе, что это прозвучало даже не как вопрос. – Даже если это касалось одного из ваших пациентов? Или кого‑то еще, кого вы считали близким другом… или даже членом семьи? – Ему не нужно было добавлять, что Шоу в той или иной степени связан узами родства с семейством Уорлингэмов.
Шоу неловко пошевелился в своем кресле, сменив положение; его сильные, чисто вымытые руки по‑прежнему лежали на подлокотниках. Оба они молчали, продолжая смотреть друг на друга. Все их прежние беседы и споры стояли между ними, разделяли их подобно живым существам: Питт стремился заставить Шоу поделиться какими‑то врачебными тайнами, которые могли бы указать на возможный мотив преступления, а доктор категорически отказывался это сделать.
В конце концов Шоу заговорил – медленно, тихо и мягко, явно очень осторожно, контролируя себя.
– Значит, вы полагаете, что я мог сказать Эймосу нечто такое, что ни при каких условиях не сообщил бы вам?
– Я сомневаюсь, что вы сообщили бы ему нечто такое, что считали врачебной тайной, – ответил Питт совершенно откровенно. – Но вы могли рассказать ему гораздо больше, чем мне; вы же были гостем в его доме, и вы с ним были друзьями. – Он заметил выражение боли, снова скользнувшее по лицу Шоу, и обнаружил, что с трудом может поверить, что это проявление чувств неискреннее. Но эмоции – дело сложное, иной раз проблема собственного выживания может пересилить все остальные, самые глубокие чувства, боль от которых продолжает терзать человека. – В самом обычном разговоре вы могли ненароком обмолвиться, сболтнуть лишнее слово, рассказывая о событиях прошедшего дня, сообщить об успешном лечении какого‑то пациента, который выздоровел, или, наоборот, его состояние ухудшилось, или же упомянуть о каких‑то местах, где вы нынче были, – это мог оказаться любой набор сведений, которые все вместе могли привести его к какой‑то догадке. Возможно, это даже не была еще догадка, а просто сведения, которые он вознамерился проверить; но при этом он умудрился предупредить убийцу, что ему что‑то известно.
Шоу поежился, по его лицу пробежало выражение неприязни.
– Мне кажется, я любил Эймоса больше всех других, – сказал он очень тихо и спокойно. – Если бы я узнал, кто устроил этот пожар и убил его, я бы подвел его под любое наказание, предусматриваемое законом. – От посмотрел в сторону, словно стараясь скрыть выражение нежности, мелькнувшее на лице. – Он был хороший и добрый человек; мудрый, терпеливый, честный не только с другими, но и с самим собой, что встречается гораздо реже; он был щедр и справедлив в своих суждениях. Никогда я не слышал от него поспешных или злонамеренных суждений в отношении какого‑либо человека. И в нем не было ни капли ханжества.
Он снова посмотрел на Питта, прямым и открытым взглядом.
– Он ненавидел всех этих нытиков и лицемеров и не боялся выставить их на всеобщее посмешище. Бог ты мой, как же мне будет его не хватать! Он был единственный человек во всей здешней округе, с кем можно было разговаривать часами на любую тему, какая только придет в голову, – о новых идеях в медицине, о прежних идеях в искусстве, о политических теориях, о социальном устройстве и его изменении. – Он вдруг улыбнулся, его лицо осветилось радостью, слабой и хрупкой, как первый луч солнца. – О хорошем вине или сыре, о красивой женщине, об опере, даже о лошадях… о других религиях и о традициях других народов… И не опасаться при этом, что скажешь что‑то не то.
Он чуть сдвинулся вперед в своем кресле и сложил руки на коленях, сведя вместе кончики пальцев.
– Ни с кем другим из местных у меня так не получалось. Клитридж – полный идиот, он не может даже толком выразить собственное мнение или какую‑либо иную мысль. – Доктор недовольно фыркнул. – Боится кого‑либо обидеть. Джозайя всегда высказывает свое мнение по любому вопросу, особенно любит говорить о покойном епископе Уорлингэме. Он ведь хотел принять духовный сан, знаете? – Шоу вопросительно посмотрел на Питта, желая понять, какое это на того произвело впечатление, понял ли он значение этого факта. – Учился под руководством этого старого ублюдка, принимал все, что тот ему вещал, как святую истину, воспринял всю его философию, словно готовый костюм на себя напялил… Должен заметить, костюмчик ему пришелся как раз впору. – Он скорчил гримасу. – Но он был единственным сыном в семье, а у его отца был процветающий бизнес, и он потребовал, чтобы бедняга Джозайя взял управление им в свои руки, когда сам заболел. На его иждивении оказались мать и сестры; они ведь были просто нахлебницами, так что ему ничего другого не оставалось, как выполнить волю папаши. Но он так и не расстался со своей страстной мечтой о церкви. Когда он умрет, его призрак будет являться нам, преследовать нас, одетый в митру и сутану или, возможно, в рясу доминиканского монаха. Он считает ересью любые аргументы, противоречащие его точке зрения.
Шоу вздохнул, не сводя глаз с Питта.
– Паскоу – достаточно милое и безвредное ископаемое. Но все его идеи и понятия заимствованы из Средних веков, окутаны их романтическим флером или, если быть более точным, идеями эпохи короля Артура, Ланселота, «Песни о Роланде» и прочими прекрасными, но недостоверными эпическими произведениями. Далгетти полон всяческих идей, но он настоящий крестоносец; он столь страстно ратует за свободу мысли, что я невольно начинаю выступать за противоположную точку зрения, просто чтобы вернуть его хотя бы к некоторому подобию умеренности и сдержанности. У Мод здравого смысла больше. Вы с ней встречались? Превосходная женщина! – У доктора чуть скривились уголки губ, словно он наконец обнаружил нечто для него истинно приятное, что‑то чистое и доброе. – Она когда‑то работала моделью для художников, знаете ли, в юности. Великолепное тело и полное отсутствие застенчивости или стыда по этому поводу. Это было задолго до того, как она познакомилась с Далгетти и превратилась в уважаемую даму; только, я считаю, в душе она всегда была такой. Мод никогда не теряет благоразумия и чувства юмора, никогда не отворачивается от прежних друзей. И по‑прежнему постоянно ездит в Майл‑Энд, возит беднякам всякие подарки.
Питт был поражен – не столько самим этим фактом, сколько тем, что Шоу знал про это, а теперь еще и ему рассказал.
Доктор наблюдал за ним, внутренне посмеиваясь над тем, как его поразило это сообщение.
– А Далгетти об этом знает? – спросил Питт через минуту или даже две.
– Ох, конечно! И его это совершенно не волнует, надо отдать ему должное. Конечно, он не болтает об этом тут и там – чтоб не портить ей репутацию. Мод очень желает быть респектабельной дамой, какой внешне представляется. Но если общество в Хайгейте узнает про это, оно ее распнет. И это для них станет большой потерей. Она стоит десятка таких, как они. Смешно, но Джозайя – при всей его убогости и узколобости – тоже про это знает. И восхищается ею, словно это статуя святой. Значит, иногда, хоть и редко, он может верно судить о людях и хорошо к ним относиться.
– А как вы узнали про ее модельное прошлое? – спросил Питт, теряясь в поисках разумного объяснения и пытаясь как‑то пристроить этот новый кусочек информации в общую картину, чтобы та выглядела разумной, но безуспешно.
Можно ли было вообразить, что Далгетти хотел убить Шоу, чтобы сохранить это в тайне? Он едва ли смотрелся как человек, отчаянно старающийся повысить свой социальный статус, – он сам, собственными усилиями, преднамеренно делал все, чтобы поставить под угрозу свой нынешний статус, проповедуя все эти либеральные идеи. Конечно, эти идеи модны и популярны сейчас в некоторых литературных кругах, но это отнюдь не то же самое, что позировать обнаженной перед молодыми людьми, чтобы тебя рисовали, а потом чтобы весь мир любовался на твое тело. Может ли быть такое, что он так любит свою жену, что готов убить любого, чтобы сохранить ее статус, ее нынешнюю респектабельность?
– Случайно. – Шоу смотрел на инспектора честными, широко открытыми, сияющими глазами, полными веселья – его это явно забавляло. – Я лечил одного художника, который в тот момент переживал трудные времена, и он пытался расплатиться со мною за визит портретом Мод. Я тогда его не взял, хотя мне этого очень хотелось. Помимо забавности ситуации портрет был чертовски хорош – но его мог кто‑нибудь увидеть. Бог ты мой, она была красивейшая женщина! И остается таковой, коль на то пошло.
– Далгетти знает, что вам об этом известно? – Питту было просто любопытно, независимо от того, сможет он поверить ответу или нет.
– Понятия не имею, – ответил Шоу, явно совершенно искренне. – Мод знает, ей я сказал.
– Она расстроилась?
– Немного смутилась сначала, но потом увидела в этом и юмористическую сторону; к тому же она знала, что я никому не скажу.
– Но вы сказали мне, – заметил Питт.
– Вас вряд ли можно считать членом хайгейтского общества. – Шоу был откровенно прям, но жестокости в его тоне не было. Хайгейтское общество отнюдь не было для него чем‑то, чем можно было восхищаться; кроме того, он не считал исключение из этого общества каким‑то недостатком. – К тому же, насколько я могу судить, вы не из тех, кто стал бы рушить ее репутацию просто по злобе, без всяких на то причин. Или просто из болтливости.
Томас улыбнулся, невзирая на свое настроение.
– Спасибо, доктор, – сказал он, не скрывая иронии. – А теперь не угодно ли вам будет обратиться к нескольким последним дням, когда вы жили в доме мистера Линдси, особенно к последним сорока восьми часам перед пожаром? Можете припомнить, о чем вы с ним разговаривали – по поводу первого пожара, о миссис Шоу или о тех, кто мог иметь отношение к попытке убить ее… Или вас самого.
Шоу сразу помрачнел, опечалился, все следы веселья исчезли с его лица.
– Это может касаться почти всех, поскольку я не имею представления, по какой причине кто‑то мог меня так ненавидеть, чтобы обречь на смерть в огне. Конечно, я то и дело ссорюсь с разными людьми – да кто не ссорится? Но ни один нормальный человек не станет ненавидеть другого по причине расхождения во мнениях.
– Мне не нужны общие философские рассуждения, доктор. – Питт старался подвести его ближе к сути дела. Ответ вполне может отыскаться у него в памяти. Что‑то ведь подстрекнуло убийцу, заставило его – или ее – принять оборонительные меры, причем такие серьезные, что он (или она) решился пойти на второе убийство. – Припомните, каких именно пациентов вы посещали в те последние два дня; у вас, вероятно, имеются записи, если вы так не помните. В какое время вы уходили и возвращались? Когда вы ели? Что вы говорили друг другу за столом? Думайте! Вспоминайте!
Шоу сгорбился в кресле, лицо приобрело задумчивое выражение, он пытался сосредоточиться. Питт не прерывал его раздумья, не подгонял его.
– Я помню, что в четверг приходил Клитридж, – наконец сказал Шоу. – Ранним вечером, когда мы как раз собирались ужинать. Я уезжал на вызов, у меня был пациент с камнями в почках. У него были сильные боли. Я, конечно, понимал, что со временем это пройдет, но мне хотелось сделать что‑то еще, чтобы облегчить его страдания. Я вернулся домой очень усталый, так что мне менее всего хотелось слышать всякие обычные банальности от викария. Боюсь, я грубо с ним обошелся. Он, конечно, желает добра, но никогда не доходит до сути дела; все болтается вокруг да около, не в силах сформулировать и вымолвить, что хочет сообщить. Я уже начал подозревать, что он вообще ничего не хочет мне сказать или же просто мыслит такими же идиотскими штампами, из которых обычно состоят его проповеди и наставления. Может, он вообще пустой внутри? Может, у него в башке вообще ничего нет? – Он вздохнул. – Бедная Лелли!
Питт дал ему возможность не торопиться.
– Эймос был с ним весьма вежлив, – продолжил Шоу через минуту. – Надо полагать, он достаточно часто замечал мои ошибки и недочеты, особенно в последние несколько недель. – И снова на лице его отразилась глубокая боль, и Питт вдруг почувствовал себя непрошеным чужаком, вторгшимся в его переживания. Шоу глубоко вздохнул. – Клитридж ушел сразу, как только счел свою миссию выполненной. Не помню, о чем конкретно мы говорили. Я вообще‑то не очень прислушивался к беседе. Но точно помню, что на следующий день, то есть за день до пожара, к нам заходили Паскоу и Далгетти – Эймос потом сообщил мне об этом, за ужином. По поводу той самой проклятой монографии, конечно. Далгетти хотел, чтобы Эймос написал еще одну, более объемную, чем первая, касательно социального переустройства общества, чтобы в новой непременно разрабатывался такой насущный вопрос, как то, что свобода мысли, свобода исследований есть самое святое из всего прочего, а само познание есть самое священное право, данное человеку самим Господом.
Шоу снова чуть наклонился вперед, шаря глазами по лицу Питта, пытаясь понять его реакцию на сказанное, – и, по‑видимому, ничего так и не обнаружил, разве что заинтересованность, поэтому продолжал уже более спокойным тоном:
– Паскоу, конечно же, заявил, что он ведет себя безответственно, что подрывает основы христианства и пропагандирует опасные и пугающие идеи среди людей, которым эти идеи вовсе не нужны, которые попросту не знают, что с ними делать. У него, кажется, зародилась мысль, что Эймос сеет семена революции и анархии. В этом была доля истины. Думаю, Далгетти интересуется деятельностью Фабианского общества и его идеями по поводу общественной собственности на средства производства, – тут он резко рассмеялся, – конечно, за исключением уникальных, выдающихся умов; под этим, как мне представляется, они имеют в виду философов и художников.
Питт и тут был вынужден улыбнуться.
– И Линдси интересовали подобные идеи? – спросил он.
– Интересовали – да, но вот насчет согласия с ними – тут я сильно сомневаюсь. Однако он действительно одобрял их намерение остановить незаконное присвоение богатыми огромной части национального достояния, что влечет за собой крайнее углубление разрыва между классом собственников и рабочими.
– И он поссорился с Паскоу? – Этот мотив казался не слишком реальным, но Томас не мог оставить его незатронутым.
– Да. Только я думаю, что это была просто вспышка, не настоящая ссора. Паскоу – урожденный боец, прямо‑таки крестоносец; он вечно с чем‑то сражается – по большей части с ветряными мельницами. Если бы он не сцепился с беднягой Эймосом, то сцепился бы с кем‑нибудь другим.
Едва заметная тень возможного мотива исчезла.
– А еще кто‑нибудь к вам заходил, насколько это вам известно?
– Только Олифант, младший священник. Он пришел ко мне. Сделал вид, что это просто визит вежливости, забота о моем благополучии. Думаю, так оно и было. Он хороший и порядочный малый. Мне он, кажется, раз от разу нравится все больше. Раньше я его почти не замечал, но большая часть прихожан очень хорошо о нем отзывается.
– Вы сказали «сделал вид», – подсказал ему Питт.
– Ох, да! Он задал несколько вопросов о Клеменси, о ее благотворительной деятельности, о выяснении имен владельцев трущоб. Хотел узнать, не говорила ли она мне что‑то по поводу того, каких успехов ей удалось добиться. Да, конечно, кое‑чего она добилась. Немногого, надо признать, – удачи у нее случались не каждый день, не то чтобы то и дело. Вообще‑то она не слишком много успела выяснить. В этой сфере действуют некие чрезвычайно влиятельные люди, кто владеет самыми отвратительными – и самыми доходными! – домами и целыми улицами. Финансисты, промышленники, члены высшего общества из старинных фамилий…
– Она не упоминала при вас никаких имен, которые вы могли бы потом повторить Олифанту и, таким образом, и Линдси? – Питт аж подскочил при этой мысли, какой бы маловероятной она ни была, и перед его внутренним взором тут же возникло лицо Шарлотты – глаза сверкают, подбородок решительно задран вверх, – когда она отправилась по следам Клеменси.
Шоу бледно улыбнулся.
– Честно, я не помню. Извините. Я не особенно внимательно следил за беседой. Пытался оставаться вежливым, потому что он был так искренен и явно обеспокоен, но я‑то считал, что он лишь попусту тратит время – и свое, и мое. – Доктор нахмурил брови. – Неужели вы и впрямь думаете, что Клеменси могла для кого‑то представлять угрозу? У нее не было ни малейших шансов провести закон, чтобы обнародовать имена тех, кто наживается на сдаче в аренду жилья в трущобах, сами ведь понимаете. Самое худшее, чего она могла добиться в итоге, это заполучить иск по обвинению в клевете от какого‑нибудь осатаневшего от злости промышленника…
– Что вам крайне не понравилось бы, – тихо заметил Питт. – Это стоило бы вам всего вашего состояния, включая вашу репутацию и, надо думать, средств к существованию.
Шоу хрипло рассмеялся.
– Touche, инспектор. В моем случае это вполне может выглядеть как мотив для убийства. Но если вы полагаете, что она могла такое проделать и оставить меня под подобной угрозой, то вы совсем не поняли, какой она была, моя Клем. Глупостью она не страдала, кроме того, отлично понимала, что такое деньги и репутация. – Его глаза ярко засверкали – в них была печаль, почти слезы. – Гораздо лучше понимала, чем теперь можно представить. Вы и представить себе не можете, как мне ее теперь не хватает. Да и зачем мне пытаться вам это объяснить? Я давно прекратил с нею любовные отношения, однако полагаю, что Клем нравилась мне больше, чем кто‑либо другой из всех моих знакомых, даже Эймос. Они с Мод были близкими подругами. Клем знала все о модельном прошлом Мод – и ей было на это наплевать…
Шоу медленно поднялся на ноги, словно у него болело все тело.
– Извините, Питт. Я не имею представления, кто убил Клем. И Эймоса. Но если бы знал, то сообщил бы вам немедленно – хоть посреди ночи, если бы меня вдруг осенило. А теперь уходите. Идите и копайте дальше, но в другом месте. Мне надо хоть что‑то съесть, а потом ехать на следующие вызовы. Больные ждать не могут.

На следующее утро Питта поднял из‑за стола громкий стук в парадную дверь, такой настойчивый, что он выронил кусок тоста с джемом, вскочил со стула и бросился по коридору, преодолев его несколькими огромными шагами. Мысленно инспектор уже представлял себе еще один пожар, и его всего проняло ужасом, кошмарным предчувствием, что на сей раз горят меблированные комнаты и в огне гибнет скромный младший священник, который так умел находить нужные слова, чтобы утешить страдающего человека. В сердце возникла страшная боль, почти непереносимая.
Томас рывком распахнул дверь и увидел Мёрдо, который стоял на крыльце, весь мокрый и несчастный, освещенный предутренней зарей. Газовый фонарь, горевший чуть над ним и левее, придавал ему в тумане облик святого в сиянии нимба.
– Извините, сэр, но я подумал, что это надо сразу сообщить вам – на тот случай, если это имеет отношение к нашему делу… сэр, – произнес он с усилием. Его слова ничего не объясняли, но, по всей видимости, имели для него определенный смысл.
– О чем это вы? – осведомился Питт, надеясь, что это все‑таки не пожар.
– О драке, сэр. – Мёрдо переместился с одной ноги на другую, уже явно сожалея, что пришел сюда. То, что сперва показалось ему хорошей мыслью, на самом деле было неудачным решением. – Мистер Паскоу и мистер Далгетти. Миссис Далгетти сообщила вчера вечером дежурному сержанту, но я только что узнал об этом, всего час назад. Кажется, в полиции не считают это чем‑то серьезным.
– Что за драка? – Питт снял с вешалки пальто. – Если они подрались вчера вечером, это вполне могло бы подождать до после завтрака, не так ли? – Он скривился. – И что это была за драка? Они что, поранили друг друга? – Он и сам понимал, что эта мысль абсурдна и даже несколько смешна. – Это имеет какое‑то значение? Они же вечно ссорятся – это, кажется, часть их обычного образа жизни. Это вроде как придает им обоим вес.
– Нет, сэр. – Мёрдо теперь выглядел еще более несчастным. – Только они вознамерились драться нынче утром – на заре, сэр.
– Не говорите вздор! – резко бросил Питт. – Кто это в целом свете вылезет на заре из теплой постели, только чтобы продолжить ссору? Над вами кто‑то подшутил, и очень неудачно. – Он повернулся и повесил пальто обратно на вешалку.
– Нет, сэр, – упрямо заявил Мёрдо. – Ссора у них была вчера. А нынче утром, на восходе солнца, они собрались драться – в поле между Хайгейт‑роуд и кладбищем. На шпагах.
Еще одну секунду, в диком метании мыслей, Питт продолжал думать, что это глупая шутка, но по лицу Мёрдо понял, что это совсем не так, и окончательно вышел из себя.
– Черт бы их всех побрал! – яростно рявкнул он. – У нас тут два дома сгорели и рухнули, у нас тут два обгорелых тела хороших, добрых людей да еще куча обожженных, раненых и перепуганных – и тут же два идиота собрались драться на дуэли из‑за какого‑то проклятого клочка бумаги! – Он снова схватил пальто и вытолкал Мёрдо с крыльца на тротуар, с грохотом захлопнув за собой дверь. Кеб, в котором приехал констебль, стоял всего в нескольких шагах. – Поехали! – Питт рывком распахнул дверцу кеба и забрался внутрь. – Хайгейт‑роуд! – крикнул он кебмену. – Вот я сейчас покажу этим двум распетушившимся идиотам, что такое настоящая драка! Арестую их именем королевы за нарушение общественного порядка!
Мёрдо влез в кеб следом за ним – и тут же свалился набок, когда кеб резко взял с места, и едва успел ухватить дверь, которая при этом распахнулась настежь.
– Не думаю, что они поранят друг друга, – запинаясь, пробормотал он.
– А жаль! – ответил Томас без капли сочувствия. – Это сослужило бы им обоим неплохую службу, если бы они истыкали друг друга, как подушку для иголок!
Остальной путь он проделал в яростном молчании. Мёрдо не посмел выступать с какими‑нибудь еще предположениями.
В конце концов кеб резко остановился, Питт распахнул дверцу, выпрыгнул наружу, оставив Мёрдо расплачиваться за проезд, и побежал по дорожке через поле. Хайгейт‑роуд осталась слева от него, а стена старого и очень красивого кладбища – справа. В трех сотнях ярдах впереди, посреди густой травы виднелись пять человек. Их фигуры на таком расстоянии казались приземистыми, почти квадратными.
Среди них выделялся своей солидной фигурой Куинтон Паскоу. Он стоял, слегка расставив ноги, перекинув через плечо полу плаща. Холодное утреннее солнце чистым, как вода источника, отблеском играло на его белой шевелюре. Трава перед ним гнулась под тяжестью утренней росы, придававшей ей в отраженном солнечном свете бирюзовый оттенок.
Не далее чем в полудюжине шагов от него, подставив спину солнцу, стоял темноволосый Джон Далгетти, пряча лицо в тени, отставив левую руку назад, а в другой держа поднятым некий длинный предмет, словно готовый нападать. Питт сперва решил, что это просто трость. Вся эта сцена выглядела совершенно нелепо. Инспектор бежал к ним со всей возможной скоростью, которую позволяли ему его длинные ноги.
Еще двое джентльменов в черных сюртуках стояли на приличном расстоянии от первых двух и отдельно друг от друга; видимо, они исполняли роль секундантов. Еще один человек, который свое пальто снял – непонятно почему, поскольку утро было ощутимо холодным, – стоял в одной рубашке и кричал что‑то сперва Паскоу, потом Далгетти. Его голос доносился до Питта, но слов разобрать он не мог.
Паскоу шикарным жестом взмахнул своим плащом и комком швырнул его на землю, невзирая на сырость. Его секундант бросился вперед, поднял и расправил перед собой, держа его как щит.
Далгетти, у которого плаща не было, предпочел остаться в сюртуке. Он взмахнул своей тростью или чем‑то еще, что было у него в руке, крикнул: «Свобода!» – и бросился вперед, в атаку.
– Честь! – крикнул в ответ Паскоу и, размахивая чем‑то длинным и сверкающим, тоже кинулся вперед. Они встретились и столкнулись, Далгетти поскользнулся подошвой своих лакированных туфель на мокрой траве и свалился.
Паскоу быстро рванулся к нему и едва не проткнул ему грудь, но лишь оторвал длинный лоскут от сюртука Далгетти, от чего тот пришел в жуткую ярость, взмахнул тем, что, как теперь уже понял Питт, было тростевой шпагой, и нанес Паскоу страшный удар по плечу.
– Прекратите! – заорал Томас насколько мог громко, как позволяли легкие. Он бежал к ним, но еще оставался в полутора сотнях ярдов от дерущихся, и никто из них не обратил на него ни малейшего внимания. – Остановитесь сейчас же!
Паскоу стоял ошеломленный – не криком Питта, но ударом, который, видимо, нанес ему серьезную рану. Он отступил на шаг, выкрикнул: «Во имя идеалов рыцарства!» – и нанес сильный удар своей явно старинной и очень тупой шпагой, видимо, реликвией времен Ватерлоо или какой‑то иной давней битвы.
Далгетти парировал удар своей очень современной тростевой шпагой, острой как бритва, парировал столь яростно, что сталь старого и давно пребывавшего в небрежении клинка лопнула и переломилась, а его кончик, описав в воздухе дугу, вонзился нападавшему в щеку, оставив на ней алый разрез, из которого ему на грудь хлынула кровь. Шпага Далгетти тоже была сломана.
– Вы, выживший из ума старый идиот! – выкрикнул он, пораженный этой неожиданной раной и ужасно разъяренный. – Ископаемое! Фанатик! Изувер! Никто не в силах преградить путь прогрессу! Ваш убогий средневековый умишко не может остановить распространение ни единой доброй идеи, чье время уже настало! Думаете, вам удастся засадить в тюрьму человеческое воображение, упрятать его за решетку вашими старомодными понятиями?! Вздор!
Он размахнулся обломком своей шпаги, да так яростно, что свист клинка в воздухе был слышен даже Питту, несмотря на его собственное хриплое и тяжелое дыхание и топот его ног; но промахнулся всего на дюйм и лишь срезал с головы Паскоу клок серебристо‑седых волос, который отлетел в сторону, крутясь в воздухе как пушок семени чертополоха.
Инспектор содрал с себя пальто и набросил его на Далгетти.
– Прекратите это! – проорал он и ударил его плечом в грудь, от чего оба они свалились на землю. Сломанная тростевая шпага взлетела в воздух, сверкнув на солнце, и упала на землю в дюжине ярдов от них, воткнувшись в нее и вибрируя.
Питт поднялся на ноги, не обращая больше внимания на Далгетти. Он не стал оправлять одежду или отряхивать ее от пыли и грязи и клочьев травы, а повернулся лицом к потрясенному, обезоруженному и очень удивленному Паскоу.
К этому времени Мёрдо уже расплатился с кебменом и бегом бросился к ним через поле. И остановился пораженный, не зная, что предпринять.
Питт яростным взглядом уставился на Паскоу.
– Какого черта вы тут затеяли?! – требовательным тоном осведомился он, напрягая голос. – Два человека уже погибли, одному богу известно, кто это сделал и почему, – а вы выбрались сюда и пытаетесь убить друг друга из‑за какой‑то идиотской монографии, которую все равно никто не станет читать! Я должен арестовать вас по обвинению в незаконном использовании смертельно опасного оружия!
Паскоу был оскорблен в лучших чувствах. По его плечу текла кровь из раны, капала на рубашку, и ему явно было больно.
– Вы не имеете права! – громко выкрикнул он высоким голосом. – Здесь сражаются джентльмены! Из‑за расхождения во взглядах! – Он злобно махнул рукой. – Далгетти – разрушитель вековых ценностей! Человек, лишенный способности здраво судить! Не понимающий, что такое осторожность! Он пропагандирует вульгарные, разрушительные идеи и то, что считает делом свободы, но что на самом деле является вседозволенностью, недисциплинированностью и торжеством всего мерзкого и опасного! – Он размахивал обеими руками, да так свирепо, что едва не обезглавил Мёрдо, который как раз подбежал к ним. – Но я его ни в чем не обвиняю. Он атаковал меня с полного моего разрешения – значит, вы не можете его арестовать! – Он замолчал, с некоторым торжеством во взоре глядя на Питта своими сияющими круглыми глазками.
Далгетти неуклюже поднялся на ноги, выбираясь из складок наброшенного на него пальто Питта. Его щека кровоточила.
– Я не предъявляю никаких обвинений мистеру Паскоу, – заявил он, доставая платок. – Он просто заблуждающийся и невежественный старый дурак, который стремится запретить любую идею, которая зародилась не в Средние века. Он готов запретить любую свободу мысли, любой полет воображения, любые открытия чего угодно нового. Он желал бы, чтобы мы продолжали верить, что земля плоская и что Солнце вращается вокруг нее. Но я не обвиняю его в том, что он на меня напал, – мы оба нападали друг на друга. А вы просто посторонний, которому вздумалось вмешиваться в то, что вас совершенно не касается. Это вы должны перед нами извиниться, сэр!
Питт аж посинел от злости. Но он прекрасно понимал, что при отсутствии официально поданной жалобы он не может произвести арест, за которым последует судебное разбирательство.
– Все совершенно наоборот, – сказал он холодно, с внезапным презрением. – Вы должны быть бесконечно благодарны мне за то, что я помешал вам изувечить друг друга, может быть, даже смертельно ранить. Если вы сумеете соскрести свои мозги в нечто целое и продержать их в таком собранном виде достаточно долго, то задумайтесь, какую пользу каждый из вас может принести этим своему делу, не говоря уж о ваших собственных судьбах.
Эта печальная возможность, мысль о которой явно не приходила в голову никому из обоих противников, остановила следующий взрыв негативных эмоций, и, когда один из секундантов, нервничая, выступил вперед, Питт уже открыл рот, чтобы как следует отругать его за исключительную безответственность.
Но прежде чем он успел произнести хоть звук, второй секундант вскрикнул и повернулся, указывая рукой через поле в направлении Хайгейта, откуда к ним быстро приближались пять фигур, отставая друг от друга на несколько ярдов. Первым совершенно точно, несмотря на расстояние, был возбужденный, размахивающий руками Стивен Шоу; в руке он держал свой черный докторский саквояж. Полы его сюртука развевались по ветру. Позади него, подскакивая, но на удивление быстро несся Гектор Клитридж, а следом за ним, размахивая на бегу руками и что‑то крича, бежала его жена Юлейлия. На некотором расстоянии позади нее виднелась мрачная фигура в шляпе и шарфе; Питт решил, что это, должно быть, Джозайя Хэтч, но он был еще слишком далеко, чтобы различить черты его лица. И женщина позади него, по всей вероятности, была Пруденс, только что перешедшая с шага на бег.
– Ну, слава богу! – вздохнул один из секундантов. – Доктор…
– Так почему же, во имя всего святого, вы его раньше не позвали, еще до того, как начали, вы, бездарный осел?! – заорал на него Питт. – Если уж собрались выступать секундантом на дуэли, так, по крайней мере, выполняйте свои функции должным образом! Это же может означать разницу между жизнью и смертью человека!
Секундант был обижен этим несправедливым обвинением, но также испугался, поскольку Питт был прав.
– Сами дуэлянты мне это запретили! – тем не менее парировал он, резко выпрямляясь.
– Ничуть не сомневаюсь, – кивнул Томас, глянув на Далгетти, у которого кровь теперь текла еще сильнее и он был бледен как полотно; потом посмотрел на Паскоу, который поддерживал безжизненно повисшую руку и уже начал трястись от холода и шока. – Они ведь отлично понимали, что доктор тут же остановит этот идиотизм!
Пока он это говорил, Шоу уже подбежал к ним и остановился рядом, переводя взгляд с одного раненого на другого. Потом повернулся к Питту.
– Преступление? – резким тоном осведомился он. – Здесь вам что‑то из всего этого может понадобиться? – тут он помахал руками, уронив свой саквояж на землю. – В качестве улик?
– Нет, если они не пожелают вчинить друг другу иск, – с отвращением ответил Питт.
Инспектор не мог даже предъявить им обвинение в нарушении общественного порядка, поскольку они находились не в городе, а в открытом поле и никто даже не подозревал, что они уже успели вылезти из своих постелей. Остальная часть населения Хайгейта, по всей вероятности, тихо и мирно сидела сейчас за завтраком у себя дома, разливала чай, читала утренние газеты и ничего про это не знала.
Шоу посмотрел на двоих дуэлянтов и сразу решил, что Далгетти больше нуждается в немедленной помощи, поскольку он, кажется, страдает от шока, тогда как Паскоу было просто больно. И принялся за дело. Но успел только открыть свой саквояж, как рядом возник Клитридж, страшно взволнованный и обеспокоенный.
– Что здесь произошло, во имя всего святого?! – закричал он. – Кто‑то ранен?
– Конечно, ранен, вы, болван! – яростно ответил Шоу. – Помогите ему! – Он кивнул в сторону Далгетти, который уже был весь в крови и выглядел так, словно у него вот‑вот подкосятся ноги.
Клитридж с радостью ему подчинился, на его лице отразилось явное облегчение, поскольку он получил конкретное задание, выполнением которого мог сразу же заняться. Он подхватил Далгетти, который неловко и неуклюже прислонился к нему.
– Что здесь произошло? – Клитридж сделал еще одну попытку понять, в чем тут дело, поскольку считал это своим долгом как духовного лица. – Несчастный случай?
Тут к ним подбежала Лелли, сразу ухватившая суть ситуации.
– Ох, как это глупо! – раздраженно воскликнула она. – Вот уж не думала, что вы можете так поступить, честное слово, как дети малые! И вот пожалуйста – и в самом деле поранили друг друга! И разве это доказывает, что кто‑то из вас прав? Это лишь доказывает, что вы оба чрезвычайно упрямы. Что и без того известно всему Хайгейту. – Лелли повернулась к Шоу, и ее лицо чуть вспыхнуло. – Могу я чем‑то вам помочь, доктор? – К этому моменту до них наконец добрался и Джозайя Хэтч, но она не обратила на него никакого внимания. – Вам нужно полотно для перевязки? – Она оглянулась на его саквояж, потом на пятна крови, все больше расплывавшиеся на груди Далгетти. – Может, воды? Или бренди?
– Не нужно, в обморок падать никто не собирается, – резко ответил он, злобно глядя на Далгетти. – Ради бога, опустите его на землю! – велел он Клитриджу, которому сейчас приходилось держать на себе весь вес Далгетти. – Да, пожалуйста, Лелли, достаньте еще полотна. Лучше как следует их перевязать, прежде чем мы тронемся отсюда. Спирта у меня достаточно, чтобы дезинфицировать все их раны.
Тут подошла Пруденс Хэтч, задыхаясь и хватая ртом воздух.
– Как это ужасно! Что это на вас нашло, во имя Господа?! У нас и без этого предостаточно бед!
– Человек, который верит в свои принципы, иной раз обязан драться, чтобы их защитить, – мрачно высказался Джозайя. – Истинная добродетель требует постоянной бдительности!
– Свобода требует, – поправила его жена.
– Что?! – возопил он, поднимая брови.
– Свобода требует постоянной бдительности, – ответила она. – А ты сказал – добродетель. – Не дожидаясь указания, она достала из саквояжа Шоу рулон чистого полотна, размотала его и плеснула на него спирту из взятой оттуда же бутыли. – Сядьте! – велела она Паскоу и, как только он выполнил ее требование, стала промывать его рану, очищая ее от обрывков ткани и скопившейся крови, пока не обнажила разрез полностью, после чего прижала к нему тампон из того же полотна.
Он скривился от боли и издал слабый стон, когда спирт попал в открытую рану, но никто не обратил на это внимания.
– Свобода и добродетель – отнюдь не одно и то же, – с чувством заявил Хэтч. Лицо у него приняло напряженное выражение, глаза заблестели. Для него этот вопрос явно в значительной мере перевешивал все эфемерные причины дуэли. – Именно ради этого мистер Паскоу рисковал своей жизнью, именно это он защищал!
– Вздор! – рявкнул в ответ Шоу. – Добродетель не подвергалась никакой опасности, а тыканье друг друга шпагами на лугу уж никак не способно защитить вообще ничего!
– Не существует никакого иного законного способа предотвратить распространение вредных, пагубных, опасных и разрушительных идей, которые он пропагандирует! – выкрикнул Паскоу, невзирая на манипуляции Пруденс, от которых у него побелели даже губы.
А Лелли тем временем уже направилась обратно к дороге, намереваясь заняться собственными делами. Ее прямая фигура с расправленными плечами виднелась уже вдалеке.
– Но такие законы должны существовать! – Хэтч покачал головой. – Это часть наших современных болезней и несчастий, то, что мы восхищаемся всем новым, невзирая на сомнительные достоинства этого нового. – Он даже немного повысил голос и начал рубить ладонью воздух. – Мы хватаемся за любую новую мысль и насмехаемся над прошлым, над ценностями, которые добром служили нашим предкам и на которых мы выстроили нашу империю и принесли веру Христову в другие земли и другим народам. – Он даже сгорбился от наплыва чувств. – Мистер Паскоу – один из тех немногих в наше время людей, у кого хватает мужества и понимания, чтобы сражаться, пусть безнадежно, против наплыва невежества, интеллектуального высокомерия и самонадеянности человека, против его неутолимого, жадного стремления ко всему новому, не думая о его сомнительной ценности и возможных результатах нашего к нему обращения.
– Здесь не место для проповедей, Джозайя. – Шоу был занят, обрабатывая щеку Далгетти, так что даже не поднял голову. Мёрдо помогал ему, очень умело. – Особенно для такого отъявленного вздора, который вы несете. Половина этих старых идеалов, о которых вы столь трепетно высказываетесь, – это ископаемые реликты ханжества и лицемерия, которые защищает от света дня огромное число негодяев. А ведь давно уже пора задать им парочку‑другую неприятных вопросов и представить в истинном свете все эти их дешевые и низкопробные претензии.
Хэтч так побледнел, что можно было подумать, что это он ранен. Он смотрел в спину доктора с жуткой ненавистью и отвращением, и его страшно нервировало, что Шоу этого не видит.
– Вы любую самую прекрасную и добродетельную вещь готовы выставить раздетой догола, чтобы осквернить и опозорить ее перед лицом невежественной и похотливой толпы, – и в то же самое время вы и не подумаете защитить невинных от насмешек и издевательств, от безбожных новшеств тех людишек, кто не верит ни в какие ценности и пребывает в постоянном умственном возбуждении и вожделении! Вы разрушитель, Стивен, вы человек, чьи глаза видят только тщетность и пустоту, чьи руки способны объять только то, что ничего не сто ит!
Пальцы Шоу замерли, тампон из белоснежной ваты, уже наполовину пропитанный ало‑красным, тоже замер на месте. Далгетти все еще дрожал. Откуда‑то появилась Мод Далгетти, пока никто не смотрел на тропинку, ведущую через поле.
Шоу обернулся к Хэтчу. Его лицо выражало крайнее раздражение и злость, что, несомненно, грозило опасным взрывом, а все мышцы так напряглись, что он, казалось, был готов сорваться и прибегнуть к насилию.
– Мне доставило бы огромное удовольствие, – прошипел он сквозь зубы, – самому встретиться с вами здесь, завтра, на заре, и вышибить вам мозги. Но я не решаю споры таким образом. Такой способ ничего не дает. Я докажу вам, какой вы болван, содрав с вас все одежки лжи, притворства и иллюзий…
Питт видел, что Пруденс замерла на месте; ее лицо стало бледным как мел, глаза неотрывно смотрели на губы Шоу, словно он должен был вот‑вот произнести название какой‑то смертельной болезни, которой она давно ужасно боится.
Мод Далгетти, наоборот, не выказывала почти никаких признаков нетерпения. И страха в ней не было заметно. А Джон Далгетти, полулежащий на земле, кажется, был занят только своей болью и мог думать лишь о том скверном положении, в которое сам себя поставил. Он поглядел на жену, явно обеспокоенный, но было понятно, что волнует его лишь ее гневная реакция на случившееся, а вовсе не ее безопасность или возможный взрыв ее темперамента Шоу, который может разрушить ее с таким трудом завоеванную репутацию.
Питт уже увидел все, что ему было нужно. Далгетти не опасался Шоу. А вот Пруденс была в ужасе.
– Эти ваши гробы повапленные… – яростно и злобно начал Шоу, на щеках которого выступили красные пятна. – Эти ваши…
– Сейчас не время, – перебил его Томас, становясь между ними. – Крови и так уже достаточно пролито. И боли хватает. Доктор, заканчивайте со своими пациентами. Мистер Хэтч, может, вы будете так любезны, что вернетесь на дорогу и попробуете достать какой‑нибудь транспорт, чтобы мы могли развезти мистера Паскоу и мистера Далгетти по домам? Если вам будет угодно продолжить эту ссору по поводу достоинств и необходимости цензуры, продолжите ее в более подходящее время. И более цивилизованным образом.
На секунду ему показалось, что ни один из них не намерен обращать внимание на его слова. Они стояли, яростно пялясь друг на друга, меряясь злобными, полными угрозы взглядами, точно так, как Паскоу и Далгетти мерились перед этим. Потом Шоу постепенно расслабился и, словно Хэтч вдруг перестал быть для него чем‑то важным и заслуживающим отповеди, повернулся к нему спиной, нагнулся над Далгетти и снова занялся его раной.
Хэтч с посеревшим, как гранит, лицом стремительно развернулся на каблуках, вырвав из земли клок травы, и быстро пошел по тропинке обратно к дороге.
Мод Далгетти тоже тронулась с места, но направилась не к мужу, выходки которого явно вывели ее из терпения, а к Пруденс Хэтч, которую нежно обняла рукой за плечи.

Глава 10

– Как я полагаю, этого и следовало ожидать. Надо было вообще с самого начала отнестись к этому более серьезно, – заявила Веспасия, когда Шарлотта сообщила ей о дуэли в поле. – Можно было, конечно, надеяться, что у них обоих хватит здравого смысла, но если бы они знали меру в своих воззрениях, то никогда не дошли бы до подобных крайних разногласий. Некоторые мужчины так легко теряют голову, так легко утрачивают всякую связь с реальностью!
– Томас говорит, они оба были ранены, – продолжила свой рассказ Шарлотта. – И довольно серьезно. Я помню, как они многословно распространялись по поводу свободы слова и необходимости цензуры в отношении некоторых идей – в интересах общества. Но никак не ожидала, что это дойдет до причинения друг другу физического ущерба. Томас был очень разозлен – все это представляется ему настоящим фарсом, да к тому же на фоне настоящей трагедии.
Веспасия сидела очень прямо, сосредоточившись, кажется, исключительно на собственных раздумьях и словно не замечая изысканной красоты того, что ее окружало, и тихого раскачивания увядающих и желтеющих листьев березы за окном, частично перекрывающих свет.
– Неудачи, разочарования, отвергнутая любовь могут заставить любого человека вести себя совершенно абсурдным образом, моя дорогая. А одиночество, вероятно, – еще более того. Это не помогает снять боль ни в малой степени – даже если вы умеете смеяться, когда вам хочется плакать. Мне временами кажется, что смех – самое лучшее средство спасения для мужчин; но в другие моменты я думаю, что это то, что его унижает, низводит до животного уровня. Звери могут убивать друг друга, они могут бросить на произвол судьбы больного или несчастного, но они никогда не насмешничают. А богохульствовать вообще умеет исключительно человек.
Шарлотта с минуту пребывала в замешательстве. Веспасия увела разговор так далеко, как она совсем не рассчитывала. Возможно, леди Камминг‑Гульд придавала этому происшествию более серьезное значение и излишне его драматизировала.
– Сама ссора началась с вопроса о праве осуществления цензуры, – сказала Шарлотта, пытаясь объяснить собственное понимание проблемы. – С этой несчастной монографии Эймоса Линдси, вопрос о которой теперь стал чисто теоретическим, поскольку бедняга в любом случае мертв.
Веспасия встала и подошла к окну.
– Я считала, что вопрос заключается в том, имеют ли право одни люди высмеивать богов, которым поклоняются другие, потому что уверены, что эта вера либо порочна, либо абсурдна. Или вообще иррациональна и неуместна.
– Любой человек имеет право сомневаться, – заявила Шарлотта раздраженно. – Человек просто должен сомневаться, иначе никакого прогресса, никакого развития мысли, никаких реформ вообще не будет. Можно проповедовать самые бессмысленные теории, но если мы не в состоянии их оспорить, бросить им вызов, то как же мы узнаем, добро они несут или зло? Мы ведь не можем проверить ту или иную идею или теорию, если не будем ее обдумывать – и обсуждать?
– Не можем, – ответила Веспасия. – Но есть множество способов это сделать. При этом мы обязаны брать на себя ответственность за то, что разрушаем, равно как и за то, что создаем. А теперь скажи мне, что там Томас говорил насчет того, что Пруденс Хэтч была словно парализована страхом? Неужели она вообразила, что Шоу готов выболтать некую ужасную тайну?
– Именно так Томас и подумал. Но он так и не убедил Шоу сообщить ему какие‑то факты, которые могли бы указывать на то, что ему известна какая‑то тайна, ради сохранения которой можно убить человека.
Веспасия повернулась лицом к Шарлотте.
– Ты встречалась с этим человеком. Он что, глупый? Дурак?
Шарлотта раздумывала несколько секунд, представляя себе живое лицо Шоу, его быстрый и ясный взгляд, таящуюся в нем мощь и почти переполняющую его жизненную силу.
– Он чрезвычайно умен, – искренне сказала она.
– Не сомневаюсь, – сухо отреагировала Веспасия. – Но это не одно и то же, я не об этом спрашиваю. Многие очень умные люди вообще не обладают никакой мудростью. Ты мне не ответила.
Шарлотта чуть улыбнулась.
– Да, тетя Веспасия, не ответила. И не уверена, что могу ответить. Я просто не знаю.
– Тогда, вероятно, лучше это узнать. – Леди Камминг‑Гульд выгнула дугой брови, очень легко и спокойно, но взгляд ее оставался строгим и непоколебимым.
Шарлотта очень неохотно поднялась на ноги. В душе ее бушевал пожар – возбуждение, неуверенность и настоящий страх, который рос с каждой минутой. Она уже не могла теперь укрываться за играми в невинность, как нередко делала это в прошлом, когда вмешивалась в дела Питта. Не могла она также пользоваться другими масками и личинами, как часто делала раньше, притворяясь какой‑нибудь не слишком умной провинциальной простушкой, и втираться в доверие к подозреваемым, а потом наблюдать и делать выводы. Шоу отлично знал, кто она такая, и понимал истинную суть ее заинтересованности в этом деле. Пытаться обвести его вокруг пальца, обмануть было бы дурацким шагом, унижающим их обоих.
Придется действовать – если действовать вообще – совершенно открыто, откровенно объясняя причины, толкающие ее на это, задавать вопросы без надежды как‑то их закамуфлировать и не имея возможности отступить. И как ей теперь следует себя вести, чтобы это не выглядело сованием носа в чужие дела, наглым и чудовищно бездушным?
У Шарлотты уже вертелись на кончике языка слова отказа, ей ужасно хотелось высказать все, что накипело в душе; но тут она заметила, как хрупкие плечи Веспасии напряглись и выпрямились, как у генерала, отдающего приказ о начале сражения, а глаза стали строгими, как у воспитательницы, наводящей порядок в детском садике. О непослушании и речи не могло идти. Веспасия уже поняла все ее возможные аргументы и не примет ни один из них.
– Англия ждет, чтобы каждый выполнил свой долг, – произнесла Шарлотта с тенью улыбки на губах.
В глазах леди Камминг‑Гульд мелькнул веселый огонек.
– Вот именно, – согласно покивала она головой. – Можете взять мой экипаж.
– Спасибо, тетя Веспасия.

В меблированные комнаты, где нашел временное пристанище доктор Шоу, Шарлотта приехала как раз тогда, когда их хозяйка накрывала на стол к ланчу. Это было крайне неудачное совпадение в смысле правил вежливости, но зато весьма полезное с практической точки зрения. Это было, вероятно, единственное время, когда она могла застать доктора там, и не в тот момент, когда он заново набивал свой саквояж медицинскими причиндалами, дабы отправиться к очередному больному, или был занят, разбирая свои записи и отвечая на письма.
Шоу был явно удивлен, увидев Шарлотту, когда хозяйка ввела ее в комнату, но его лицо выражало скорее удовольствие, нежели раздражение.
– Миссис Питт! Как отрадно вас видеть! – Он встал, отложил в сторону салфетку, обошел стол и приветствовал ее, взяв за руку и сжав ее ладонь в теплом и крепком рукопожатии.
– Я прошу прощенья, что явилась в столь неурочное время. – Шарлотта уже была сконфужена, а ведь еще и не приступила к делу. – Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, я не хочу портить вам ланч.
Это было глупое и бессмысленное замечание. Она уже это сделала – одним своим вторжением. Что бы она ни сказала, Шоу все равно не позволит ей сидеть и дожидаться в гостиной, пока он ест в столовой, но даже если бы он допустил такое, ему едва ли было бы удобно вкушать ланч при подобных обстоятельствах. Шарлотта почувствовала, что краснеет, поняв, что начала очень неуклюже. И как ей теперь задавать ему все те личные, даже интимные вопросы, которые она хотела задать? И что бы она ни выяснила, что бы ни узнала, даже если бы определила наконец, дурак он или нет – пользуясь терминологией тетушки Веспасии, – сама она, несомненно, выглядела сейчас полной дурой.
– Вы не голодны? – спросил доктор, все еще держа ее ладонь.
Шарлотта ухватилась за открывшуюся возможность выйти из положения.
– Нет‑нет, я немного запуталась со временем нынче утром и только сейчас увидела, что уже гораздо более поздний час, чем я думала. – Это была ложь, но очень подходящая.
– Тогда миссис Тернер принесет вам что‑нибудь, если хотите ко мне присоединиться. – Шоу кивнул на стол, накрытый на одного. Какие бы жильцы ни населяли эти меблирашки, они, по всей видимости, днем питались где‑то в городе.
– Мне бы не хотелось затруднять миссис Тернер. – У нее наготове был только один этот ответ. Шарлотта всегда готовила сама; она прекрасно отдавала себе отчет в том, что любая нормальная женщина, имеющая хоть малейшее понятие об экономии, никогда не готовит больше, чем, по ее мнению, может потребоваться. – Она ведь вовсе не ожидала, что я приеду. Но я была бы очень рада выпить чашечку чаю и съесть парочку бутербродов – просто хлеб с маслом, – если это будет ей нетрудно. Я поздно позавтракала, мне не требуется плотная закуска. – Это тоже не соответствовало истине, но вполне сойдет. Шарлотта съела значительное количество сэндвичей с томатом у Веспасии.
Шоу широко развел руками – этакий гостеприимный жест, – подошел к звонку и резко дернул за шнур.
– Отлично, – сказал он одобрительно, поскольку понимал, как и она сама, что они достигли компромисса в своих изъявлениях вежливости и экспериментах с правдой. – Миссис Тернер! – Его голос разнесся по всей комнате и, должно быть, был хорошо слышен ей еще до того, как хозяйка дошла до коридора, не говоря уж о самой столовой.
– Да, доктор Шоу? – терпеливо осведомилась она, открыв дверь.
– Ага! Миссис Тернер, не могли бы вы принести миссис Питт чашечку чаю… и, может быть, несколько бутербродов, хлеба с маслом. Ей не нужен ланч, просто легкая закуска – это было бы просто отлично.
Миссис Тернер с сомнением покачала головой, но приняла заказ, глянув разок на Шарлотту, а затем поспешно ушла выполнять просьбу доктора.
– Присаживайтесь, присаживайтесь, – пригласил Шоу, выдвигая для Шарлотты стул и придерживая его, пока она не устроилась поудобнее.
– Пожалуйста, продолжайте кушать. – Это было сказано не только из одной вежливости. Шарлотта ведь прекрасно знала, как много и напряженно он работает, так что ей была ненавистна мысль, что по ее вине он будет есть свою вареную баранину с картошкой и прочими овощами под соусом из каперсов холодными.
Он вернулся на свое место и снова принялся за еду – с большим аппетитом.
– Чем могу вам служить, миссис Питт?
Это был простой вопрос, не выходящей за рамки обычных требований вежливости. Однако, встретив его пристальный взгляд, брошенный через стол, уставленный засушенными цветами, серебряными судками и украшенный разнообразными вышитыми вручную салфеточками, она поняла, что любые попытки уклониться от прямого ответа будут встречены немедленным пониманием и, конечно, презрением. А Шарлотте очень не хотелось выглядеть в его глазах полной идиоткой. Она сама поразилась, как ей неприятна подобная мысль. И все же нужно было ему что‑то ответить, и быстро.
Шоу смотрел на нее и ждал. На его лице застыло приветливое и дружеское выражение; он отнюдь не пытался разглядеть в ее поведении что‑то неправильное, и внезапное осознание этого факта еще более ухудшило и осложнило ее положение. В памяти вдруг возникли старинные воспоминания – о других мужчинах, которые обожали ее, восхищались ею, даже более чем обожали; воспоминания возникли необычайно яркие и четкие, но они принесли с собой и чувство вины, которое, как она полагала, давно забылось. И Шарлотта обнаружила, что уже говорит ему истинную правду, потому что это было единственное, что ей оставалось и что следовало сделать.
– Я прошла по следам миссис Шоу, – медленно начала она. – Начала с приходского совета, где узнала очень немногое.
– Этого и следовало ожидать, – сказал Шоу, соглашаясь, но в его глазах появилось удивленное выражение. – А начинала она с моих пациентов. Была у меня одна такая, состояние которой никак не улучшалось, несмотря на лечение. Клеменси заинтересовалась этим случаем, а когда посетила ее на дому, то поняла, что это результат ее жилищных условий – там было сыро и холодно, не имелось чистой воды, санитария вовсе отсутствовала. Больная никогда бы не выздоровела, если бы продолжала жить там. Я бы и сам мог ей это сказать, но не сказал, потому что знал, что сделать ничего не возможно, чтобы улучшить ее положение; мои слова вызвали одни лишь слезы. Клем очень близко к сердцу принимала людские беды и несчастья. Она была замечательная женщина.
– Да, я знаю, – быстро сказала Шарлотта. – Я была в тех самых домах и задавала там те же самые вопросы, что и она. И выяснила, почему они не жалуются своему домохозяину. И что сталось с теми, кто жаловался.
Тут в дверь громко постучалась миссис Тернер, потом открыла ее и внесла поднос с заварочным чайником, чашкой на блюдце и тарелкой с тонко нарезанным хлебом с маслом. Она поставила поднос на стол, выслушала слова благодарности и удалилась.
Шарлотта налила чаю в чашку, а Шоу снова принялся за еду.
– Их выселили. И им пришлось искать себе другое жилье, даже еще менее теплое и чистое, – продолжила она. – Я проследила их путь – от одной трущобы к другой, – пока не увидела, наверное, самое худшее, что есть на свете, исключая, конечно, ночевки в подворотнях и в канавах. Мне тогда хотелось кричать, я не понимаю, как люди выживают в таких условиях. Но они, конечно, не выживают. И первыми умирают самые слабые.
Доктор ничего на это не сказал, но она поняла по его лицу, что он понимал ситуацию даже лучше, чем она сама, и ощущал такую же беспомощность и гнев оттого, что подобное существует, а еще страстное желание броситься на кого‑то, предпочтительно на тех, кто живет в чистоте и уюте и предпочитает смеяться и смотреть в другую сторону. И еще такую же жалость, что преследовала их обоих, даже когда они прикрывали глаза и немного расслаблялись, утрачивали настороженность и зоркость, но внутренним взором продолжали видеть бледные и худые лица, пустые, безнадежные взгляды, тупые от вечного голода, грязи и усталости.
– Я проследила ее путь до конкретной улицы, куда она приезжала, где дома переполнены людьми, где в одном помещении ютятся все вместе – молодые и старые, мужчины и женщины, дети, даже младенцы, все живут вместе, по двадцать и по тридцать человек в комнате, где нет никаких удобств, никакой санитарии. – Она с неохотой откусила кусочек хлеба с маслом, поскольку его все равно принесли, – воспоминания лишили ее всякого аппетита. – Дальше по коридору была лестница, ведущая наверх, а там располагался бордель. Через пару дверей был вход в пивнушку, откуда пьяные женщины вываливались на улицу, прямо в канаву. А внизу, в подвале, располагалась потогонная мастерская, где женщины работают по восемнадцать часов в сутки – без свежего воздуха и дневного света. – Шарлотта остановилась, заметив по глазам Шоу, что он знает подобные места, бывал там; если не в этом конкретном доме, то во множестве других, таких же.
– Я также обнаружила, насколько трудно выяснить, кто именно владеет подобными домами, – продолжала она. – Они прячутся за спину сборщиков квартирной платы, за разные компании, управляющих, адвокатские конторы и другие компании. Но в конце этой цепочки находятся очень важные люди. Меня предупредили, что я наживу себе много врагов, которые сумеют причинить мне множество неприятностей, если я не прекращу свои попытки поставить их в затруднительное положение.
Шоу бледно улыбнулся, но, как и прежде, не стал ее прерывать. Шарлотта и без слов понимала, что он ей верит. Возможно, Клеменси кое‑что рассказывала ему о своих расследованиях и открытиях, и он разделял ее отвращение и негодование.
– Ей они тоже угрожали? – спросила она. – Вам известно, как близко она пошла к тому, чтобы выяснить имена этих людей? А они, несомненно, опасались, что она всем расскажет о том, что именно они владеют этими трущобами.
Доктор уже перестал есть и теперь смотрел в свою пустую тарелку, опустив лицо, так что оно скрылось в тени; в нем боролись боль и злость.
– Так вы считаете, что они хотели убить с помощью пожара именно Клем, не так ли?
– Да, – призналась Шарлотта и заметила, как он напрягся, оторвал взгляд от тарелки, поднял его и встретился с нею глазами, пораженный, пристально изучая ее лицо. – Но теперь я в этом не уверена, – закончила она. – С другой стороны, зачем кому‑то убивать вас? Пожалуйста, не нужно никаких уклончивых ответов. Дело слишком серьезное, чтобы играть словами. Клеменси и Эймос Линдси уже погибли. Вы уверены, что больше смертей не будет? Как насчет миссис Тернер и мистера Олифанта?
Шоу сморщился, словно она его ударила. В глазах снова появилось выражение боли, губы сжались в тонкую полоску, чего он и не пытался скрыть. Вилка и нож выпали из пальцев.
– Неужто вы полагаете, что я не думал об этом? Я проанализировал все случаи, всех пациентов, которых лечил в последние пять лет. И среди них нет ни единого, кого можно было бы в здравом уме подозревать в убийстве, не говоря уж о двух.
Поворачивать назад было уже бессмысленно, хотя Томас, конечно, уже задавал этот же самый вопрос.
– И каждый смертельный случай проанализировали? – тихо спросила она. – Вы уверены, что абсолютно все смерти были естественными? А не могла ли одна из них, любая, произойти в результате убийства?
В уголках его губ появилась недоверчивая улыбка.
– И вы считаете, что тот, кто это сделал, мог опасаться, что я об этом знаю – или могу догадаться, – и пытался убить меня, чтобы я молчал? – Шоу не принимал эту версию, а просто рассматривал такую возможность и приходил к выводу, что это вряд ли соответствует медицинским показаниям и данным, ему известным. Все эти смерти, конечно, были семейными трагедиями, но не преступлениями.
– Не могло ли такое случиться? – продолжала спрашивать Шарлотта, стараясь, чтобы в голосе были не слишком заметны тревога и насточивость. – Не могла ли одна из этих смертей оказаться для кого‑то выгодной или прибыльной?
Доктор ничего не ответил, и она поняла, что он старается что‑то припомнить. У каждого из них была своя боль. Каждый пациент, умерший у него на руках, означал для него какое‑то упущение и неудачу, незначительную или огромную, неизбежную или неожиданную и шокирующую.
Тут ей пришла в голову новая мысль.
– Может быть, это был несчастный случай и его сумели как‑то прикрыть, замазать, а потом стали опасаться, что вы поняли, в чем там было дело? И потом испугались, что вы заподозрили, что они это сделали умышленно…
– У вас несколько мелодраматическое представление о смерти, миссис Питт, – мягко сказал Шоу. – Обычно все гораздо проще: например, лихорадка, которая никак не прекращается и в конце концов истощает организм больного, можно сказать, выжигает его изнутри; или непрекращающийся сухой кашель, который переходит в кровотечение и все больше и больше ослабляет больного, пока у него не остается больше сил сопротивляться. Иной раз это ребенок, или молодой человек, или женщина, изнуренная работой и непрерывными деторождениями; или мужчина, который долго работал в сырости и на холоде, пока не угробил свои легкие. Иногда это полный человек, склонный к апоплексии, или ребенок, родившийся слишком слабым, чтобы выжить. Как это ни удивительно, но очень часто их конец бывает вполне мирным.
Шарлотта посмотрела ему в лицо. Воспоминания очень четко отражались на нем, в его глазах; это была печаль, но не по умершим, а по живым, память об их боли и гневе; печаль и по собственной неспособности им помочь, как‑то облегчить это ощущение потери, внезапно возникшего одиночества и ужасной пустоты, когда душа человека, которого вы любили, расстается со своей земной оболочкой, и даже эхо былой жизни постепенно затихает где‑то вдали, а здесь остается только прах, еще сохраняющий форму человеческого тела, но уже пустой и холодный – как очаг, когда в нем потушили огонь.
– Но ведь так бывает не всегда, – с сожалением сказала она, ненавидя себя за то, что настойчиво продолжает развивать эту тему. – Некоторые сражаются до самого конца, а некоторые родственники ни за что не хотят мириться с утратой. Разве не могло так случиться, что некто счел, что вы сделали не все, что могли? Возможно, не по злому умыслу, а просто по небрежности или по незнанию? – Шарлотта произнесла это с едва заметной грустной улыбкой и так мягко, что он даже не мог подумать, что она верит в нечто подобное.
Между бровей Шоу появилась глубокая морщина, и он посмотрел на нее с некоторым изумлением.
– Нет, никто из родственников никогда не проявлял никаких подобных чувств, одно только естественное огорчение и страдание. Люди часто злятся, гневаются, когда смерть наступает неожиданно; злятся, потому что судьба их обокрала и им нужно возложить вину на кого‑то конкретного; но это постепенно проходит. Честно вам скажу: никто и никогда не обвинял меня в том, что я мог бы сделать больше.
– Никто? – Шарлотта очень внимательно смотрела на него, но он отнюдь не пытался избегнуть ее пристального взгляда и не покраснел. Нет, он ее не обманывал. – Даже сестры Уорлингэм – в связи со смертью Теофилиуса?
– Ох! – Доктор тяжело вздохнул. – Но это их обычное поведение. Они как раз из тех, кому очень трудно принять… смириться с тем, что кто‑то, полный жизни и совершенно здоровый, как Теофилиус, может умереть. Он ведь всегда был у всех на виду и во всем участвовал. Стоило возникнуть любому спору, любой дискуссии, и Теофилиус тут же выступал со своим мнением, многословно и с огромной уверенностью в своей правоте.
– И, конечно же, Анжелина и Селеста с ним соглашались… – подсказала Шарлотта.
Шоу резко рассмеялся.
– Конечно. Но только не в тех случаях, когда он выражал несогласие со своим отцом. Мнения покойного епископа всегда превалировали надо всем остальным.
– А он часто расходился с ним во мнениях?
– Очень редко. И только по малозначительным вопросам. Например, по поводу вкусов или хобби – коллекционировать книги или картины; носить серое или коричневое; подавать на стол кларет или бургундское, свинину или баранину, рыбу или жаркое из дичи; или, например, о каком вкусе, хорошем или дурном, свидетельствует коллекционирование китайского фарфора. Ничего серьезного, что имело бы реальное значение. Они всегда пребывали в полном согласии по поводу морального долга, места и добродетелей женщины, по поводу того, каким образом должно управляться общество и кем.
– Не думаю, что мне следует слишком волноваться по поводу Теофилиуса, – заметила Шарлотта, не подумав, не вспомнив, что тот все‑таки был тестем Шоу. То, как его все описывали, слишком здорово напоминало ей дядюшку Эмили Юстаса Марча, а ее воспоминания о нем всегда вызывали смешанные чувства, но все с явным привкусом неприязни.
Шоу широко улыбнулся ей, и мысли о смерти на минуту исчезли; не осталось ничего, кроме огромного удовольствия от общения с нею.
– Вы бы его непременно возненавидели, – уверил он ее. – Точно так, как я.
Ей хотелось рассмеяться, видеть лишь немного абсурдную и легко воспринимаемую сторону всего этого. Но она никак не могла забыть злобного выражения на лице Селесты, когда разговор зашел о смерти ее брата, и того, как ей поддакивала Анжелина, вполне искренне.
– От чего он умер? И почему так внезапно?
– От апоплексического удара, – ответил доктор, теперь подняв взгляд и встретившись с ней глазами. – У него иногда возникали жуткая головная боль, высокое кровяное давление, головокружения, а пару раз даже приступы апоплексии. И, конечно, то и дело приступы подагры. За неделю до смерти у него случился приступ временной слепоты. Он длился только один день, но ужасно его перепугал. Думаю, Теофилиус решил, что это признак приближающейся смерти…
– И был прав. – Шарлотта прикусила губу, пытаясь найти слова, чтобы задать вопрос, в котором не прозвучал бы намек на вину доктора. Это оказалось нелегко. – Вы все время про это знали?
– Я полагал, что это вполне возможно. Но не ожидал, что это произойдет так скоро. Почему вы спросили?
– А вы могли бы предотвратить это, если были уверены в диагнозе?
– Нет. Ни один врач не знает, как можно предотвратить апоплексический удар. Конечно, не все подобные приступы смертельны. Очень часто у пациента наступает паралич одной стороны тела. Или он теряет способность говорить или зрение, но после этого живет еще многие годы. Некоторые парализованные годами лежат неподвижно и не могут разговаривать, но, насколько можно судить, остаются в полном сознании и понимают все, что происходит вокруг них.
– Как это ужасно! Похоже на смерть, но такую, которая не приносит окончательного мира и успокоения. А с Теофилиусом могло такое произойти?
– Могло. Но он умер от первого же удара. Возможно, это не следует считать несчастливым исходом.
– Вы сказали об этом Селесте и Анжелине?
Брови у него удивленно поднялись – возможно, от осознания собственного упущения.
– Нет… Нет, не сказал. – Он состроил неприятную гримасу. – А теперь, надо полагать, уже чуточку поздно. Они еще подумают, что я ищу какие‑то оправдания.
– Да, – кивнула Шарлотта. – Они обвиняют вас, но насколько это серьезно, не мне судить.
– Бог ты мой! – взорвался Шоу, и на его лице появилось изумленное выражение. – Неужто вы полагаете, что Анжелина и Селеста стали бы прокрадываться во тьме ночи к моему дому, чтобы сжечь его вместе со мною, потому что считали, что я мог бы спасти Теофилиуса? Это нелепо и абсурдно!
– Но кто‑то же это проделал.
Изумление с его лица исчезло, осталась одна только боль.
– Да, конечно. Но не из‑за Теофилиуса.
– Вы в этом абсолютно уверены? Разве вы исключаете такую возможность, что его смерть произошла в результате убийства? И теперь кто‑то боится, что вы можете это понять, а затем и выяснить, кто его убил? В конце концов, ситуация‑то сложилась чрезвычайная, не так ли?
Шоу недоверчиво посмотрел на нее, и это выглядело почти комично – широко раскрытые глаза и открытый рот. Потом, постепенно, эта мысль стала для него менее абсурдной, и доктор понял всю ее мрачную подоплеку. Он взял со стола свои нож и вилку и снова начал есть, автоматически, усиленно при этом размышляя.
– Нет, – сказал он наконец. – Если это было убийство, во что я не верю, значит, оно было проделано идеально. Я ничего не заподозрил – и сейчас не подозреваю. Да и кому бы вообще захотелось его убивать? Он был ужасно невыносимый человек, но таких огромное множество. И ни Пруденс, ни Клеменси не нуждались в его деньгах.
– Вы уверены? – мягко спросила она.
Шоу поднял руку, перестав есть, и улыбнулся вдруг совершенно очаровательной улыбкой, полной радости и удовольствия.
– Конечно. Клеменси раздавала свои деньги со всей возможной быстротой; а Пруденс имела и имеет вполне достаточно поступлений от своих книг.
– Книг? – Шарлотта крайне удивилась. – Каких книг?
– Ну, например, от «Тайны леди Памелы», – ответил он, теперь широко улыбаясь. – Она сочиняет романтические истории – да, конечно, под другим именем. Но имеет огромный успех. Джозайю хватил бы апоплексический удар, если бы он про это узнал. И Селесту тоже – но, естественно, по совершенно иным причинам.
– Вы уверены? – Шарлотта была ужасно довольна, но все еще не могла до конца в это поверить.
– Конечно, уверен. Клеменси занималась ее делами – чтобы Джозайя ничего про это не прознал. Полагаю, теперь этим придется заниматься мне.
– Боже ты мой! – Шарлотте очень хотелось захихикать – это было настолько абсурдно, что она едва сдержалась; однако оба они были слишком озабочены совсем другими проблемами. – Ну, хорошо. – Она с усилием привела себя в чувство и несколько успокоилась. – А если не из‑за Теофилиуса, не из личной к нему неприязни или из‑за его денег, тогда из‑за чего?
– Не знаю. Я уже обшарил всю память, множество раз перебрал все, что только можно, – реальные события и воображаемые, которые могли бы вызвать чью‑то ненависть ко мне или страх, достаточные, чтобы предпринять такой страшный шаг, как попытка убийства. – Он помолчал, и в его глазах снова возникла тень прежней ироничности. – Не то чтобы, как потом оказалось, это был слишком большой риск. Полиция, кажется, так и не пришла ни к каким выводам по поводу того, кто это сделал; у них не больше понимания, чем было в первый день.
Шарлотта сразу же бросилась на защиту Питта, инстинктивно, и сразу же пожалела об этом.
– Вы хотите сказать, что они вам ничего не рассказывают? Но это вовсе не значит, что они не знают…
Шоу резко вздернул голову, широко раскрыл глаза.
– Они и мне ничего не рассказали, – быстро добавила она.
Но он‑то понял разницу.
– Конечно. Это я поспешил с выводами. Они, кажется, вполне откровенны, но вряд ли станут посвящать меня во все свои дела. Я у них, вероятно, числюсь в главных подозреваемых. По‑моему, это абсурдно, но, надо полагать, представляется им вполне разумным подходом.
Шарлотте больше нечего было ему сказать, других вопросов не оставалось, ничего такого она больше придумать не могла. И тем не менее она так и не могла пока что ответить на вопрос, поставленный Веспасией. Может, он и впрямь дурак – в том смысле, который она вкладывает в это понятие, – то есть не видит некоторых эмоциональных нестыковок, которые сразу же разглядела бы любая женщина?
– Спасибо, что уделили мне столько времени, доктор Шоу. – Шарлотта поднялась из‑за стола. – Я понимаю, конечно, что все эти мои вопросы были несколько назойливы и даже нахальны. – Она улыбнулась извиняющейся улыбкой и тотчас заметила его мгновенную ответную реакцию. – Я задаю их, потому что проследила весь путь Клеменси и потому что очень высоко оцениваю ее деятельность, настолько высоко, что крайне озабочена тем, чтобы тот, кто ее убил, был обнаружен; кроме того, я намерена добиться, чтобы ее работа была продолжена. Мой зять вообще‑то собирается выставить свою кандидатуру на выборах в парламент. Его и мою сестру очень задело то, что нам удалось выяснить, так что, я думаю, они не остановятся, прежде чем не займутся проблемой принятия такого закона, которого добивалась Клеменси.
Шоу тоже встал, обошел стол и вежливо подвинул стул, давая ей возможность более свободно двигаться.
– Вы понапрасну тратите свое время, миссис Питт, – сказал он очень тихо.
Тон его голоса был не критический; скорее, в нем слышалось сожаление, словно он уже произносил эти же самые слова и раньше и по тем же причинам, – и они и в тот раз не принесли никакого результата. Возникло даже ощущение, что в комнате сейчас присутствует Клеменси или благородный призрак этой женщины, которая так нравилась им обоим. Это не казалось им каким‑то нежелательным вторжением в их беседу – для них это было присутствие духа, который отнюдь не возражал против их дружеских встреч, даже против того, как он мягко прикасался к руке Шарлотты, против возникшего чувства близости, когда он прощался с нею, когда его глаза вдруг заблестели, пока он смотрел, как она удаляется, спускается по ступеням, а потом садится в карету, опершись на руку лакея Веспасии. Шоу остался стоять в коридоре; так он и стоял, выпрямив спину, еще долго после того, как экипаж завернул за угол, прежде чем закрыть за ней дверь и вернуться в столовую.

Шарлотта велела кучеру ехать к дому Уорлингэмов. Версия, что либо Селеста, либо Анжелина пытались убить доктора Шоу, вовсе не казалась ей неприемлемой, что бы они ни думали о его небрежности или халатности при лечении Теофилиуса и ответственности за его смерть. Однако в результате этой смерти Клеменси и, следовательно, Шоу унаследовали значительную сумму денег. Такой мотив не следовало выпускать из виду. И чем больше Шарлотта об этом думала, тем больше он казался ей единственной разумной альтернативой, если, конечно, не принимать во внимание какого‑нибудь влиятельного владельца трущоб, который опасался ее разоблачений. Насколько реалистична такая версия? Чьи еще имена Клеменси узнала, не считая собственного деда?
В своих поисках она, несомненно, должна была узнать и о других таких владельцах, если не прежде Уорлингэма, то хотя бы после него. И это послужило толчком, пробудило в ней настоятельное стремление изменить закон, что привело бы к крайне нежелательному вниманию общества к довольно большому числу важных людей. Сомерсет Карлайл упоминал об аристократических семействах, банкирах, судьях, дипломатах, известных, публичных личностях, которые едва ли могли позволить, чтобы этот источник их доходов стал известен широкой общественности. А тот самодовольный и самоуверенный адвокат был настолько уверен в том, что его клиенты наверняка прибегнут к насильственным мерам, чтобы сохранить собственную анонимность, что был готов пустить в ход угрозы.
Но кто же мог позволить себе выйти так далеко за рамки общественной морали и даже чисто финансовых методов, чтобы совершить убийство? Есть ли хоть какая‑то надежда, что им удастся это узнать? Шарлотте представилось, что они разыскивают поджигателя в криминальных кругах, находят его и пытаются заставить назвать имя заказчика убийства. Безнадежные мечты, разве что им очень крупно повезет.
И как только эти негодяи узнали про это?! Может, Клеменси была так неосторожна, что решилась встретиться с одним таким лицом к лицу? Нет, конечно, нет. Какой в этом был смысл?
И еще она так и не стала разоблачать Уорлингэмов, уж это‑то точно. Они никогда не стали бы устанавливать этот памятный витраж в честь покойного епископа и просить архиепископа Йоркского его освятить, если бы возник хоть малейший намек на скандал, связанный с его именем.
Знал ли об этом Теофилиус? Конечно, Клеменси не могла ему ничего сказать, поскольку он умер задолго до того, как она в результате своих расследований пришла к определенным выводам, в сущности, задолго до того, как она вообще вплотную занялась этой проблемой. Задавал ли он когда‑нибудь вопрос, откуда в его семействе берутся такие деньги? Или просто радовался, получая и принимая эти огромные суммы, улыбался и был доволен, что их источник остается под покровом тайны?
А что же Анжелина и Селеста?
Экипаж уже подъезжал к великолепному подъезду дома Уорлингэмов. Через минуту лакей откроет перед Шарлоттой дверцу, она сойдет на землю и поднимется на крыльцо. Надо придумать какой‑то предлог, зачем она приехала. Было еще рано: маловероятно, что у них уже сидят какие‑то гости. Ее едва ли можно считать другом семьи – просто внучка давней знакомой и невольное напоминание об убийстве, о полиции и о других подобных же ужасных и тайных проявлениях зла.
Парадная дверь распахнулась, и горничная посмотрела на Шарлотту ледяным взглядом с вежливым вопросом на лице. А у нее даже не было визитной карточки!
Она чарующе улыбнулась:
– Добрый день! Я занимаюсь работой, которую делала покойная миссис Шоу, и очень хотела бы рассказать сестрам Уорлингэм, как я ею восхищаюсь. Они сегодня принимают?
Горничная была слишком хорошо вымуштрована, чтобы дать от ворот поворот человеку, который может открыть оазис интересных событий посреди однообразной и монотонной жизни двух старых дев. Сестры Уорлингэм едва ли выезжали, разве что в церковь. Все, что они знали о событиях во внешнем мире, ограничивалось лишь тем, что стучалось им прямо в дверь.
Поскольку визитки у нее не было, горничная опустила серебряный поднос для карточек на столик при входе и отступила в сторону, давая Шарлотте войти внутрь.
– Если вам будет угодно подождать, мэм, я пойду и узнаю. Как мне о вас доложить?
– Миссис Питт. Сестры Уорлингэм знакомы с моей бабушкой, миссис Эллисон. Мы все восторженные почитатели этого семейства. – Это было явным преувеличением – единственным членом этого семейства, которым Шарлотта действительно восхищалась, была Клеменси, но этого уже было вполне достаточно, если распространить это восхищение на всех остальных.
Горничная провела ее в холл с роскошным мозаичным полом и доминирующим надо всем остальным портретом епископа – розовощекое лицо с крайне самоуверенным выражением сияет улыбкой полного удовлетворения в адрес всякого, кто пересек его порог. Остальные портреты в соседстве с ним выглядели темной массой – прислужники, члены конгрегации, но никак не выдающиеся личности. Жаль, что здесь не было портрета Теофилиуса; Шарлотте очень хотелось увидеть его лицо – его рот, его глаза, – попытаться понять, что он собой представлял, заметить черты схожести между ним и его отцом и дочерьми. Она представляла его себе крайне непохожим на Шоу, насколько это возможно; эти двое радикально отличались друг от друга самой природой своих характеров.
Горничная вернулась и сообщила Шарлотте, что ее примут, – сообщила довольно холодным тоном и с ледяным выражением лица.
Анжелина и Селеста сидели в гостиной в практически таких же позах, как тогда, когда она заезжала к ним вместе с Кэролайн и бабушкой. Одеты они были в обычные черные платья, аналогичные тем, в каких были и тогда, – хорошего качества, немного растянутые во швах, украшенные стеклярусом и, в случае Анжелины, еще и черными перьями, но весьма скромно. Селеста надела сегодня гагатовые серьги и бусы, очень длинные, и они позвякивали у нее на груди, довольно красивой, и поблескивали в лучах света, поворачиваясь своими гранями, когда она вздыхала.
– Добрый день, миссис Питт, – сказала Селеста, очень официально кивнув Шарлотте. – Очень любезно с вашей стороны сообщить нам, как вы восхищаетесь бедняжкой Клеменси. Но, как мне кажется, вы уже вполне высказались на эту тему во время вашего прошлого визита. И могу еще вам напомнить, что у вас сложилось неверное представление о ее деятельности на благо малообеспеченных людей.
– Я уверена, что это была ошибка, моя дорогая, – поспешно подхватила Анжелина. – Миссис Питт вовсе не хотела нас расстраивать или причинять беспокойство. – Она улыбнулась Шарлотте. – Не так ли?
– Во всем том, что я узнала о миссис Шоу, не было ничего, что могло бы вызвать какие‑то чувства помимо огромной гордости за нее, – ответила Шарлотта, глядя на Анжелину спокойно и твердо и внимательно следя за ее лицом на предмет малейших признаков понимания и беспокойства.
– Узнали? – Анжелина сконфузилась, но это была единственная ее эмоциональная реакция, которую Шарлотта смогла углядеть на ее лице, украшенном вежливой улыбкой.
– О да, – ответила она, принимая приглашение сесть, не слишком явно выраженное, и удобно усаживаясь на роскошные вышитые и украшенные бахромой подушки кресла.
Она не имела намерения уехать отсюда, не сказав сестрам все, что хотела им высказать, и не отследив самым внимательным образом их реакцию на это. Старый епископ знал эту тайну; а вот знал ли Теофилиус? И что касается настоящего – и что гораздо более важно: знают ли об этом эти невинные на вид сестры? Можно ли предположить, что Клеменси вернулась однажды домой в полном отчаянии, когда впервые выяснила, откуда взялось ее богатое наследство, и выложила им эту информацию? И если так, то какие меры они могли предпринять? Может, устроили поджог, скрытно, среди ночи, и пожар все уничтожил, все до последней улики, а они к тому времени уже сидели дома, в безопасности, даже лежали в постелях… Это и могло стать их оружием – тайный поджог. Ужасно так думать, эта мысль давила, душила, страшная мысль о том, как радикально может измениться отношение к человеку, которого они знали всю жизнь, и от симпатии перейти к ненависти…
Могли ли эти женщины, отдавшие всю свою жизнь, всю юность и зрелые годы заботам о своем отце, потворству всем его капризам и причудам, убить с целью защитить эту самую репутацию, а еще – собственный комфорт и уважение в обществе, в котором они доминировали на протяжении полувека? Да, такая версия вполне допустима.
– Я слышала самые хорошие отзывы о ней от других людей, – продолжала Шарлотта, и собственный тон показался ей несколько слишком ораторским и возвышенным. Может, она неумно поступила, приехав сюда? Нет, глупо так думать. Сейчас середина дня, а кучер и лакей Веспасии ждут ее на улице. Но известно ли об этом сестрам?.. Да, конечно, известно. Вряд ли они посчитали, что она пришла пешком. Но она могла приехать и на омнибусе. Она ведь часто на нем ездила…
– От каких других? – спросила Селеста, подняв брови. – Не думаю, что бедную Клеменси многие знали вне нашего прихода.
– Да нет же, конечно, ее знали многие! – Шарлотта проглотила комок, вдруг образовавшийся в горле, и постаралась, чтобы голос звучал нормально. Руки у нее дрожали, поэтому она крепко сцепила пальцы, вонзив ногти в ладони. – Мистер Сомерсет Карлайл отзывался о ней в самых одобрительных выражениях – а он, знаете, весьма заметный член парламента. И леди Веспасия Камминг‑Гульд тоже. Кстати, я разговаривала с нею не далее как нынче утром, сказала ей, что после полудня заеду с визитом к вам, и она предоставила в мое распоряжение свою карету – чтобы мне было удобно передвигаться по городу. Она твердо намерена позаботиться о том, чтобы о миссис Шоу не забыли, равно как и о ее деятельности. – Шарлотта заметила, как помрачнело тяжелое лицо Селесты. – И, конечно же, были еще и другие, – двинулась она еще дальше. – Но миссис Шоу была такой скромной и сдержанной, что, наверное, и вам немногое рассказывала?
– Она нам ничего не рассказывала, – ответила Селеста. – Потому что, как я полагаю, миссис Питт, и рассказывать‑то было нечего. Клеменси занималась обычной благотворительностью среди бедных, какой всегда занимались все женщины в нашей семье. – Она чуть задрала подбородок, и ее тон стал еще более снисходительным. – Надеюсь, вам известно, что мы выросли и воспитывались в весьма религиозной христианской семье. И были еще детьми обучены заботиться о бедных и несчастных, прозябающих в нищете. Наш отец всегда повторял: людей не нужно судить, им нужно служить.
Шарлотта едва сдержалась. Ей страшно хотелось сообщить им, что она на самом деле думает о благотворительности покойного епископа.
– Скромность – это одна из самых привлекательных добродетелей, – произнесла она вслух, скрипнув зубами. – Как мне представляется, ваша сестра действительно ничего не рассказывала вам о своих усилиях с целью изменить законы касательно владельцев самых отвратительных трущоб.
На лицах обеих сестер не отразилось вообще никаких эмоций, даже того, что они поняли сказанное, не говоря уж о том, что испугались.
– Трущоб? – Анжелина явно пребывала в некотором замешательстве.
– Их владельцев, – пояснила Шарлотта. Ее голос звучал очень сухо, словно она говорила через силу. – В настоящее время почти невозможно узнать, кто является их истинным владельцем.
– А зачем кому‑то об этом знать? – спросила Анжелина. – Мне кажется, это совершенно ненужные и бесполезные сведения.
– А затем, что условия проживания там просто отвратительные, – пробормотала в ответ Шарлотта, стараясь, чтобы это звучало не слишком грубо, помягче, как и полагалось бы в разговоре с двумя пожилыми женщинами, которым мало что известно о мире за стенами их дома и их церкви и помимо нескольких знакомых из прихода. Было бы ужасно несправедливо обвинять их сейчас в невежестве и незнании, которые уже поздно было исправлять. Весь строй их жизни был установлен другими, он никогда не подвергался сомнениям и не менялся.
– Конечно, мы знаем, что бедняки страдают, – хмурясь, сказала Анжелина. – Но так ведь всегда было, это же неизбежно! В том‑то и заключается цель благотворительности – облегчить их страдания, насколько это возможно.
– Многих причин их страданий вполне можно было бы просто не допустить, если бы другие не шли на поводу у собственной жадности и не благоденствовали за счет бедных. – Шарлотта тщательно подбирала слова, которые были бы им понятны, стараясь описать ту ужасающую нищету, которую она наблюдала в трущобах, – и видела на их лицах полное непонимание. – Если человек уже беден, он гораздо более подвержен болезням, а значит, будет неспособен работать и станет еще беднее. Таких выселяют из приличных домов, и им приходится искать то, что им по карману. – Она здорово упрощала ситуацию, но длинные объяснения, попытки описать положение, которое сестры Уорлингэм никак не могли себе представить, все равно не принесло бы никакого результата. – Хозяева знают об их бедственном положении и предлагают им комнаты, лишенные естественного освещения и свежего воздуха, без водопровода и канализации…
– А почему же они соглашаются там жить? – У Анжелины от удивления широко раскрылись глаза. – Может быть, им все это просто не нужно, как нужно нам?
– Они стараются заполучить самое лучшее, что могут себе позволить за свои деньги, – просто ответила Шарлотта. – Но очень часто это просто место, где они могут укрыться и лечь; и, возможно, если им здорово повезет, у них будет кухонная плита, на которой они смогут готовить – по очереди с другими.
– Звучит совсем неплохо, – заметила Селеста. – Даже если это все, что они могут себе позволить.
Тут Шарлотта привела им еще один факт, который, она была уверена, дойдет до сознания дочерей епископа.
– Чтобы мужчины, женщины и дети проживали в одной комнате? – Она уперлась взглядом прямо в умные, строгие глаза Селесты. – Чтобы не было уборной, а в углу просто стояло ведро – одно для них для всех? Чтобы не было укромного места, чтобы переодеться или вымыться? И чтобы спать отдельно от многих других?
Тут она увидела в их глазах весь ужас, какой ей хотелось увидеть.
– Ох, боже мой! Не может такого быть! – Анжелина была шокирована. – Но это же… нецивилизованно! Невозможно! И не по‑христиански!
– Конечно. Но так оно и есть, – согласно кивнула Шарлотта. – Но у них нет выбора, разве что убраться на улицу, а это будет еще хуже.
Селеста, кажется, заволновалась и забеспокоилась. Ее воображения не могло не хватать, чтобы представить себе подобные условия существования и хотя бы отчасти осознать, насколько они ужасны. Но она по‑прежнему не могла понять, какую цель могли преследовать попытки выяснить имена владельцев таких трущоб.
– Но владельцы ведь не могут расширить эти помещения, – медленно сказала она. – И не в состоянии решить все проблемы бедности. Почему же вы желаете выяснить, кто они такие?
– Потому что владельцы имеют с этого огромные доходы, – ответила Шарлотта. – И если их имена станут известны широкой публике, стыд может заставить их отремонтировать эти дома, чтобы там, по крайней мере, было чисто и сухо, не висела на стенах плесень и не проваливались сгнившие балки.
Нет, такое было недоступно пониманию ни Селесты, ни Анжелины. Они‑то провели свою жизнь в красивом и удобном доме со всеми удобствами, какие только можно заполучить за деньги и которые им обеспечивало их общественное положение. Они никогда не видели грязи и гнили, никогда не нюхали ничего подобного, не имели никакого понятия о том, что такое вода из лужи и открытая сточная канава.
Шарлотта снова набрала в грудь воздуху, чтобы попытаться описать все это словами, но ей не дала этого сделать горничная, которая пришла, чтобы сообщить о приезде Пруденс Хэтч и миссис Клитридж.
Они вошли вместе. Пруденс выглядела несколько напряженной и вроде как не могла ни стоять, ни сидеть спокойно. Лелли Клитридж одарила Селесту чарующей улыбкой, потом улыбнулась и Анжелине, но потом, как только повернулась в ту сторону, где Шарлотта уже поднялась на ноги, сразу же узнала ее, еще до того, как ту ей представили, и ее лицо словно схватило морозом; она тут же сделалась леденяще вежливой, смотрела тяжелым взглядом, а в голосе зазвучала бритвенно‑острая язвительность.
– Добрый день, миссис Питт. Какой сюрприз снова видеть вас здесь, и так скоро! Вот уж не думала, что вы такая близкая подруга хозяек!
Селеста пригласила их присесть, и они сели, расправляя юбки.
– Миссис Питт приехала, чтобы выразить нам свое восхищение Клеменси, – сообщила Анжелина с немного нервным покашливанием. – Кажется, Клеменси действительно занималась проблемой людей, извлекающих огромные доходы из бедственного положения некоторых бедных людей. А мы и понятия об этом не имели. Она скромничала на этот счет.
– В самом деле? – Лелли подняла брови и поглядела на Шарлотту с откровенным недоверием. – А я и не знала, что вы были знакомы с Клеменси. Не говоря уж о близости такого знакомства, чтобы вам было известно больше, нежели ее семье.
Шарлотта ощутила укол – более от тона, манеры, в которой были произнесены эти слова, нежели от самих слов. Лелли Клитридж смотрела на нее с видом человека, встретившего соперника, который хитростью лишил его заслуженно выгодного положения.
– Я не знала ее, миссис Клитридж. Но я знакома со многими, кто хорошо ее знал. Почему она решила поделиться своими мыслями и заботами с ними, а не с членами своей семьи или соседями, мне неизвестно; возможно, так получилось потому, что эти люди были в точно такой же мере озабочены этими проблемами, как она, и понимали и уважали ее чувства.
– Боже ты мой! – Лелли удивленно повысила голос и тут же бросилась в атаку: – Ваша навязчивая манера поведения поистине не знает границ! А теперь вы еще и утверждаете, что она не доверяла собственной семье, а вместо этого общалась и делилась с вашими друзьями, которых вы – видимо, из осторожности – не стали называть!
– Не надо так, Лелли, – мягко укорила ее Пруденс, складывая руки на коленях. – Ты совершенно напрасно так разволновалась. Видимо, это Флора Латтеруорт тебя так расстроила. – Она посмотрела на Шарлотту. – У нас была довольно неприятная встреча, и я боюсь, сейчас в ход пошли поспешные умозаключения и ненужные слова. Эта молодая женщина ведет себя совершенно бесстыдно, насколько это касается бедного Стивена. Она явно увлечена им, буквально одержима, и, кажется, не способна сдерживать себя, совершенно не способна… даже сейчас.
– Ох, боже мой! Опять! – Анжелина тяжко вздохнула и покачала головой. – Ну, конечно, у нее, бедняжки, ни воспитания, ни манер, чего ж от нее можно ожидать? И росла она практически без матери. Скорее всего, ее просто некому было научить, как себя вести. Папаша у нее торгаш, да и вообще он с севера; едва ли можно было ожидать, что он имеет хоть малейшее понятие о должных манерах.
– Никакие деньги не могут возместить недостаток воспитания, – согласилась с нею Селеста. – Но ведь нужно хотя бы стараться не заходить за рамки…
– Совершенно верно, – ядовито сказала Шарлотта. – Люди с хорошим воспитанием могут лгать, обманывать, воровать или даже продавать собственных дочерей, чтоб получить деньги, но люди, у которых есть только деньги, конечно же, не в состоянии иметь должное воспитание, сколько бы ни старались.
Воцарилось полное молчание, которое скорее напоминало гром среди ясного неба; от него волосы вставали дыбом, по коже ползли мурашки и тек холодный пот.
Шарлотта посмотрела каждой из них в лицо, по очереди. Теперь она была совершенно уверена, хотя у нее и не было прямых доказательств, что ни Селеста, ни Анжелина не имеют ни малейшего представления, откуда в их семье берутся деньги. И еще она теперь полагала, что вовсе не деньги были причиной страха Пруденс. Сейчас она сидела ошеломленная, будто пораженная ужасом; руки на коленях лежали совершенно неподвижно, даже расслабленно. Она глядела на Шарлотту ничего не понимающим взглядом, но не из страха перед нею, – это был скорее результат резкого высказывания последней.
А вот Лелли Клитридж была просто огорошена.
– Я всегда считала, что самый грубый человек, с каким мне когда‑либо приходилось встречаться, это Стивен Шоу, – произнесла она с дрожью в голосе. – Но вы его перещеголяли. Вы просто невыносимы!
Шарлотта могла ответить ей только единственным способом.
– Благодарю вас. – Она ни на секунду не утратила присутствия духа. – В следующий раз, когда мы с ним увидимся, я непременно передам ему ваши слова. Уверена, что он будет ужасно доволен.
Лелли вся сжалась, ее лицо напряглось, словно ее ударили, и Шарлотта внезапно и самым странным образом вдруг поняла, в чем причина ее враждебного отношения. Она жутко ревновала! Миссис Клитридж вполне могла считать Шоу грубым и способным на опрометчивые высказывания, полные опасных и неприемлемых идей, но в то же время, несомненно, находилась под действием его обаяния, даже была им очарована; его личность отвлекала ее от приземленной и обремененной обязанностями жизни с викарием и влекла к чему‑то более высокому, открывала перед нею другой мир, полный волнений, опасностей, кипучей деятельности и уверенности в себе, – и это, должно быть, было для нее как манящий мираж посреди безрадостной пустыни ее убогого повседневного существования.
Теперь эта былая загадка не только разозлила Шарлотту, но разбудила в ней жалость к Лелли, тщетно и бессмысленно пытавшейся бороться, дабы подвигнуть Клитриджа на реальные дела, сделать его другим человеком, на что тот был совершенно неспособен, заставить его должным образом выполнять свои обязанности, тогда как он был ими подавлен, постоянно его подталкивать, поддерживать, подсказывать, что он должен говорить и делать. Ей было жаль Лелли – за все эти ее несбывшиеся мечты и надежды, все ее мысли о человеке гораздо более живом, чья жизненная сила и деятельность ее и ужасала, и очаровывала, и даже за ту ненависть, которую она питала к Шарлотте за то, что его влекло к ней, так же легко, свободно и так же безнадежно, как саму Лелли влекло к доктору.
Сплошная суета сует, тщета и безнадежность.
И все же у Шарлотты не было возможности отступить, взять свои слова назад – это лишь ухудшило бы ее положение, дав всем возможность увидеть и осознать, что она все отлично понимает. Единственным выходом из этой ситуации было немедленно уехать. И она поднялась на ноги.
– Благодарю вас, мисс Уорлингэм, за предоставленную возможность выразить свое восхищение деятельностью Клеменси. Могу вас уверить, что, несмотря на любые опасности или угрозы, какие только могут объявиться, я продолжу эту работу и буду прилагать к ней все силы, какие у меня только найдутся. Эта работа не закончилась с ее смертью и не закончится никогда. – Она прижала к боку свой ридикюль, чуть сильнее, чем это было необходимо, и повернулась, чтобы выйти.
– Что вы хотите этим сказать, миссис Питт? – Пруденс тоже встала и приблизилась к ней. – Вы утверждаете, что уверены в том, что Клеменси убили те, кто… кто был против той работы, которой, по вашим словам, она занималась?
– Это представляется мне весьма вероятным, миссис Хэтч.
– Вздор. Чепуха, – резко сказала Селеста. – Или вы хотите сказать, что Эймос Линдси тоже этим занимался?
– Насколько мне известно, нет… – начала Шарлотта, но Селеста ее тут же перебила.
– Конечно, нет! – согласилась она, тоже поднимаясь на ноги. Ее юбка смялась, но она не замечала этого, настолько была возбуждена и недовольна. – Мистера Линдси, несомненно, убили за его радикальные политические взгляды, за поддержку Фабианского общества, за все эти ужасные книжки и брошюры, которые он писал и распространял. – Она уставилась на Шарлотту яростным взглядом. – Он связался с людьми, которые пропагандируют все эти дикие идеи: социализм, анархию, революцию. Какие ужасные и гнусные заговоры плетутся в наше время! Вот что грозит нам убийствами, гораздо более мерзкими и отвратительными, чем пожары у нас в Хайгейте, какими бы они ни были страшными. Мы, конечно, газет не читаем. Однако не можем остаться в неведении касательно того, что происходит вокруг нас, – все говорят об этом, даже здесь. Какой‑то безумец свободно разгуливает по Уайтчепелу, режет и потрошит женщин, уродует их самым ужасным образом – а полиция, кажется, совершенно бессильна, не может ни поймать его, ни прекратить эти безобразия. – Ее лицо побледнело, пока она высказывалась, и все они не могли не почувствовать ее страх и отвращение, они растекались по комнате, как поток ледяного воздуха, проникающий через распахнутую дверь с заснеженной улицы.
– Ты совершенно права, Селеста. – Анжелина, кажется, несколько ушла в себя, погрузилась в собственные мысли, как будто стремясь отгородиться от всего этого нового, от этих пугающих событий, угрожающих им всем. – Мир меняется. Люди поглощены совершенно новыми и очень опасными идеями. Мне иногда кажется, что теперь под угрозой оказалось все, что у нас есть. – Она покачала головой и поплотнее закутала плечи в шаль, словно та могла ее защитить. – И я действительно верю – на основании того, что говорит Стивен, – что он с восторгом воспринимает все эти разговоры о разрушении старого порядка и об осуществлении всех этих фабианских идей.
– Нет, нет, я уверена, что это совсем не так, – резко возразила Лелли. Ее лицо порозовело, глаза заблестели. – Я знаю, что ему нравился мистер Линдси, но он, безусловно, никогда не соглашался с его взглядами. Они же совершенно революционные! Мистер Линдси очень увлекался некоторыми эссе, брошюрами и прочими статьями, что пишет эта ужасная миссис Безант, которая подвигла тех девушек со спичечной фабрики на отказ от работы, на забастовку. Помните, это было в апреле или в мае? Я что хочу сказать: если люди отказываются работать, к чему мы все придем?
Шарлотту снедало огромное искушение высказать свои собственные политические взгляды, поддержать позиции миссис Безант и рассказать о бедственном положении девушек со спичечной фабрики, описать их мучения и страдания в результате постоянного вдыхания паров фосфора, ведущего к некрозу, омертвению лицевых костей; но момент сейчас для этого был совершенно неподходящий, да и не объяснишь ничего этим людям. Поэтому она обернулась к Лелли, изобразив на лице огромный интерес.
– Так вы полагаете, что это были политические убийства, миссис Клитридж? И бедная миссис Шоу была убита за свою агитацию в пользу реформ и новых законов относительно трущоб? А знаете, я думаю, что вы, вероятно, правы. Вообще‑то я и сама так считаю и уже довольно давно это утверждаю.
Лелли это несколько выбило из колеи, она даже утратила самообладание, поскольку ей теперь приходилось соглашаться с Шарлоттой. Но отступить она уже не могла.
– Я бы не стала утверждать это именно в таких терминах, – заявила она, вся ощетинившись. – Но, надо полагать, так оно и было. В конце концов, это наиболее вероятное и разумное объяснение происшедшего. Какие еще можно придумать причины?
– Ну, были и другие мнения, кто‑то предполагал и более личные причины, – заметила Пруденс, хмуро глянув на Шарлотту. – Может, это был мистер Латтеруорт – из‑за того, что доктор Шоу так увлекается Флорой? Если, конечно, это был именно Стивен, кого он намеревался убить, а не бедная Клеменси.
– Тогда зачем ему было убивать мистера Линдси? – Анжелина потрясла головой. – Мистер Линдси, без сомнения, никогда не причинял ей никакого вреда.
– Да потому что он что‑то знал, вот зачем. – Лицо Пруденс сморщилось. – Тут и думать нечего.
Теперь они все стояли тесной группкой возле двери. Солнце пробивалось сквозь щели в портьерах и в жалюзи, и его лучи светящейся дорожкой ложились позади них, от чего черный траурный креп выглядел каким‑то запыленным.
– Меня удивляет, что полиция до сих пор ничего не выяснила, – добавила Лелли, оглянувшись на Шарлотту. – Но, полагаю, они не принадлежат к самым высокоумным, иначе не были бы задействованы на подобной работе. Я хочу сказать, если бы у них хватало ума что‑то сделать, они бы уже это сделали, не правда ли?
Шарлотта вполне могла выдержать какое‑то количество оскорблений в собственный адрес и сдержаться, но оскорбления в адрес Томаса – это было совсем другое дело. И тут ее злость вырвалась из‑под контроля.
– Это всего лишь ограниченное число людей, кто тратит свое время, а иной раз и жизнью рискует, копаясь в грехах и трагедиях других людей и расследуя случаи насилия, ими совершенного, – ядовитым тоном сказала она, глядя прямо на Лелли широко раскрытыми глазами. – На свете найдется немало людей, внешне представляющих собой образец нравственности и моральной чистоты, людей, которые притворяются воплощением гражданских добродетелей, а на самом деле внутри, в душе они полны жадности, мерзости и лжи.
Шарлотта смотрела на них на всех по очереди и чувствовала глубокое удовлетворение, видя на их лицах тревогу и даже страх, особенно на лице Пруденс. И, видя это, она тут же пожалела о сказанном, ей стало стыдно. Уж кого‑кого, а Пруденс она вовсе не желала обидеть.
Но и сейчас у нее уже не было путей отступления, разве что просто уйти отсюда. Поэтому она извинилась, распрощалась и вылетела наружу, высоко держа голову и аккуратно приподнимая юбки, когда спускалась по ступеням крыльца. Через несколько секунд Шарлотта уже сидела в карете Веспасии и ехала снова в меблированные комнаты, где проживал доктор Шоу. Теперь у нее накопилось гораздо больше вопросов, которые она хотела бы ему задать. Возможно, все дело и впрямь было связано с политическими идеями, а не просто с людьми, наживающимися на трущобах, коими занималась Клеменси, но также и социальными проектами, за которые ратовал Линдси. Она никогда не спрашивала доктора, знал ли Линдси о расследованиях Клеменси и не возил ли он ее в это новое Фабианское общество; раньше подобные мысли ей просто в голову не приходили.
Миссис Тернер снова впустила ее внутрь, ничуть не удивившись, и сообщила, что доктор уехал на вызов, но скоро должен вернуться, и если Шарлотте будет угодно подождать, то гостиная в ее распоряжении. После чего принесла полный чайник и поставила его на новенький поднос японского лака.
Шарлотта налила в чашку чаю и стала неспешно его пить. Мог ли Шоу действительно знать нечто такое, что могло заставить кого‑то убивать, чтобы сохранить это нечто в тайне? Томас не так много рассказал ей о прочих пациентах доктора, которых он расспрашивал. Шоу, кажется, был уверен, что все смертельные случаи, которыми он занимался, произошли от естественных причин; однако же если он был с кем‑то в сговоре, то наверняка стал бы утверждать именно это. Возможно ли, что он помог кому‑то избавиться от кого‑то, убить – либо предоставив для этого средства, либо просто скрыв этот факт впоследствии? Мог ли он пойти на такое?
Шарлотта без труда припомнила, какое у него лицо – сильное, уверенное лицо человека, убежденного в своей правоте. Да, если доктор был уверен в том, что это правильный поступок, окончательно решила она, то мог и решиться, мог пойти на это. Он вполне способен на решительные действия. Если есть на свете человек, обладающий мужеством, чтобы отстаивать свои убеждения и поступать в соответствии с ними, то это Стивен Шоу.
Но верил ли он, что это правильный поступок? Или что он впоследствии может оказаться правильным? Нет, конечно, нет. Даже в отношении сумасшедшего или опасного человека? Или такого, кто страдает от непереносимых болей, от неизлечимой болезни?.. Шарлотта не имела понятия, были ли у него подобные больные. Питт, вероятно, тоже думал об этом. Или нет?
Она так и не пришла ни к каким выводам, когда, минут тридцать спустя, в гостиную влетел Шоу, швырнул свой саквояж в угол, а пиджак – на спинку кресла. Развернулся, уставился на нее, но его лицо тут же засветилось от радости и удовольствия, и он даже не стал притворяться, что ему безразличен ее приход.
– Миссис Питт! Какой счастливый случай привел вас обратно, да так скоро? Вы что‑то узнали? – Глаза его весело светились, но в них была видна и обеспокоенность; однако ничто не могло прикрыть его теплые чувства по отношению к ней.
– Я только что была с визитом у сестер Уорлингэм, – ответила Шарлотта и тут же заметила, что он понял и оценил все значение этих слов – это отразилось в выражении его лица. – Меня не особенно радушно приняли, – сообщила она в ответ на его незаданный вопрос. – Говоря по правде, миссис Клитридж, которая приехала сразу после меня, отнеслась ко мне крайне неприязненно. Но в результате разговора, который имел там место, мне пришли в голову несколько новых соображений.
– В самом деле? И что это за соображения?.. Как я вижу, миссис Тернер принесла вам чай. Там еще что‑нибудь осталось? Я совершенно обезвожен, я такой же сухой, как деревянные божки бедняги Эймоса. – Шоу протянул руку к заварочному чайнику, приподнял его, проверяя, и по его весу определил, что внутри еще довольно значительное количество жидкости. – Ага! Отлично! – Он вылил из ее чашки остатки чая в полоскательницу, сполоснул ее кипятком из большого чайника и стал наливать себе чаю. – А что такое сказали Селеста с Анжелиной, что натолкнуло вас на эти новые соображения? Должен признаться, это меня интригует более всего.
– Ну, дело, как всегда, в деньгах, – медленно начала Шарлотта. – У Уорлингэмов полно денег, часть которых должна была унаследовать Клеменси вместе с Пруденс, когда умер Теофилиус.
Она встретила его взгляд, открытый и откровенный, даже с проблеском черного юмора, но без малейшего намека на озлобление по поводу ее предположений.
– И вы считаете, что я мог убить бедную Клем, чтобы заполучить их? – спросил Шоу. – Уверяю вас, там не осталось ни пенни – она все раздала. – Он бесцельно и беспокойно заходил по гостиной, ткнул кулаком в подушку, поправил книгу на полке, чтобы она не выступала наружу. – Когда ее завещание поступит на утверждение, вы сами увидите, что в течение нескольких последних месяцев Клеменси была вынуждена обращаться ко мне даже за мелкими суммами, к примеру, на новое платье. Поверьте мне, миссис Питт, я не унаследую ничего из состояния Уорлингэмов, разве что несколько неоплаченных счетов от портних и модисток. Которые я с удовольствием оплачу.
– Она все раздала? – Шарлотта изобразила искреннее удивление. Питт уже сообщил ей, что Клеменси раздала все свои деньги.
– Все, что у нее было, – подтвердил Шоу. – По большей части – общественным организациям, которые занимаются расчисткой трущоб, помощью самым бедным, ремонтом домов и улучшением жилищных условий, улучшением санитарии. И, конечно, тем, кто борется за изменение законодательства, чтобы можно было без труда выявить владельцев таких домовладений. Меньше чем за год она истратила больше тридцати тысяч фунтов. Просто раздавала их, пока ничего не осталось. – Его лицо осветилось какой‑то гордостью и искренней нежностью.
Шарлотта задала следующий вопрос, не задерживаясь, чтобы как следует его взвесить. Она желала все знать, поэтому это казалось ей легким и естественным – просто спросить.
– Она не говорила вам, почему так поступает? Я имею в виду, она не говорила вам, откуда Уорлингэмам поступают деньги?
Уголки его губ опустились, он горько усмехнулся.
– Откуда этот старый ублюдок получал деньги? О да! Конечно, сказала. Клем была страшно расстроена, когда это выяснила. – Он подошел поближе и остановился спиной к камину. – Я отлично помню тот вечер, когда она приехала домой с этой информацией. Клем была такая бледная, что я решил, что она вот‑вот потеряет сознание, но бледная она была от ярости и от стыда. – Он посмотрел на Шарлотту прямым и твердым взглядом. – Весь вечер она ходила взад‑вперед, никак не могла успокоиться, все говорила об этом, и никакие мои слова не могли ее успокоить, унять ее чувство вины. Она была вне себя. И, должно быть, не спала в ту ночь… – Доктор прикусил губу и опустил взгляд. – Мне стыдно в этом признаваться, но я тогда был таким уставшим после предыдущей бессонной ночи, что лег и заснул. Но утром я понял, что она всю ночь проплакала. И все, что я мог сделать, это лишь сообщить ей, что каким бы ни было ее решение, я поддержу его. Ей понадобилось еще два дня, чтобы принять решение не сообщать о своих открытиях Селесте и Анжелине.
Шоу дернулся в сторону, нога ударилась о бронзовую решетку камина.
– Да и что это могло дать? Они не несут за это ответственности. Они посвятили всю свою жизнь уходу и заботам об этой старой свинье, выполняли все его капризы. И теперь вряд ли вынесут, если узнают, что все это было сплошным фарсом, вся эта доброта и добродетель, которую, как они считали, он в себе воплощал; все это было лишь как гроб повапленный, вот что это было!
– Но она сказала об этом Пруденс, – тихо произнесла Шарлотта, вспомнив выражение страха и вины в глазах миссис Хэтч.
Шоу бросил на нее хмурый взгляд, выражение его лица стало мрачным, тогда как она ожидала увидеть на нем что‑то вроде облегчения.
– Нет. – Он произнес это совершенно уверенно. – Нет, она, несомненно, ничего такого Пруденс не сказала. Да и что та могла сделать, чем помочь? Только расстроиться могла и мучиться от стыда, как и сама Клем.
– Но она и мучается, – сказала Шарлотта так же тихо. Горестные чувства переполняли ее; она же успела заметить, как это терзало Пруденс, когда ее муж восхвалял покойного епископа, считал его чуть ли не героем, достойным поклонения и восхищения… Какое же это ужасное бремя – жить с этим и никогда не иметь ни малейшей возможности хоть с кем‑то поделиться своими горестями, не проговориться, даже намеком. Пруденс, должно быть, очень сильная женщина, хорошо понимающая, что такое преданность, чтобы хранить такую тайну. – Для нее это, вероятно, совершенно невыносимое положение, – добавила она.
– Да не знает она ничего! – продолжал настаивать Шоу. – Клем ничего ей не говорила – просто потому, что это будет, как вы сами сказали, невыносимо. Старина Джозайя, помогай ему Господь, считает, что епископ был чем‑то вроде святого. Этот проклятый витраж в церкви – целиком его идея…
– Нет, она знает, – еще раз повторила Шарлотта, чуть наклоняясь вперед. – Я видела это по ее глазам, когда она смотрела на Анжелину и Селесту. Она в ужасе ждет, когда это выплывет наружу; она уже в отчаянии и жутко этого стыдится.
Так они и сидели за столом, упорно глядя друг на друга, оба уверенные в своей правоте, пока наконец лицо Шоу начало потихоньку проясняться – осознание услышанного было так очевидно, что дальше она говорила уже почти автоматически.
– Ну, что? Что вы поняли?
– Что Пруденс ничего не знает о деньгах Уорлингэмов. И это не то, чего она боится, глупая женщина…
– Тогда чего же она боится? – Шарлотте не понравилось, что доктор обозвал Пруденс глупой, но не этим сейчас следовало заниматься. – Чего она боится?
– Джозайи она боится. И презрения собственной семьи, их негодования…
– Презрения? За что? – снова перебила она его. – В чем тут дело?
– У Пруденс шестеро детей. – Доктор печально улыбнулся, его переполняла жалость. – И все роды у нее проходили очень тяжело. В первый раз они длились двадцать три часа, прежде чем ребенок наконец появился на свет. Сплошная боль. Во второй раз было почти то же самое, и я предложил ей анестезию. И она согласилась.
– Анестезию? – Тут Шарлотта начала понимать, что именно так ужасало Пруденс. Она припомнила высказывания Джозайи Хэтча насчет женской доли и родовых мук, которые, по его убеждению, есть проявление Божьей воли. Конечно, он, подобно многим другим мужчинам, будет считать применение анестетиков при родах уклонением от ответственности истинной христианки. Большинство врачей даже не станут предлагать чего‑то подобного. А Шоу дал Пруденс возможность сделать свой выбор, не спрашивая разрешения у мужа и даже не сообщив ему об этом, – и теперь она живет в страхе, чувствуя свою моральную ответственность и вину, опасаясь, что доктор может нарушить молчание и все рассказать ее мужу.
– Понятно, – со вздохом произнесла Шарлотта. – Как это трагично… и как абсурдно! – Она с трудом могла припомнить, какую боль испытывала при родах. Природа щадит человека, предоставляя ему возможность многое забывать, так что все неприятное остается пребывать где‑то в дальнем уголке памяти; а ее воспоминания были не столь ужасны, особенно в сравнении с памятью многих других женщин. – Бедная Пруденс! Вы ведь никогда ему об этом не скажете, правда? – Еще не успев договорить, она поняла, что вопрос был ненужный. И еще – Шарлотта испытывала к нему благодарность, что он не разозлился от самих ее расспросов.
Шоу улыбнулся и ничего не ответил.
Она сменила тему:
– Как вы думаете, это будет прилично, если я приду на похороны Эймоса Линдси? Он мне нравился, даже при том, что мы недолго были с ним знакомы.
Выражение его лица снова смягчилось, и на мгновение стало понятно, как ему больно при упоминании о Линдси.
– Я бы очень хотел, чтобы вы там присутствовали. Я должен буду произносить надгробную речь. Все это будет просто ужасно – Клитридж, как всегда, будет вести себя как полный идиот, – он всегда так выступает, когда дело касается чего‑то реального; Лелли наверняка придется все за ним потом подчищать. Олифант будет вести себя как обычно, тихо и спокойно, насколько позволят обстоятельства, – он ведь хороший и добрый малый. Джозайя, как всегда, будет пребывать в роли напыщенного слепого осла, каковым и является. Мне ненавистна даже сама мысль об этой церемонии. С Джозайей мы, несомненно, поссоримся и разругаемся, потому что я ничего не могу с этой ненавистью поделать. Чем больше он пресмыкается перед памятью этого проклятого епископа, тем больше я злюсь и тем больше мне хочется во всю глотку заорать прямо с кафедры, каким мерзавцем был этот старый греховодник. Это ведь были не просто обычные, приличные грешки вроде страсти или обжорства, – нет, это были холодная самодовольная жадность и стремление доминировать над другими.
Шарлотта, не думая, протянула руку и коснулась его ладони.
– Но вы ведь, я надеюсь, не будете орать.
Шоу неохотно улыбнулся и остался сидеть неподвижно, чтобы и она не убирала руку.
– Я попытаюсь вести себя как образцовый плакальщик и друг покойного, даже если слова будут застревать в глотке. Мы с Джозайей ссорились неоднократно, но он меня жутко искушает, прямо‑таки провоцирует. Он живет в совершенно фальшивом мире, и я просто не в силах выносить его плаксивое нытье! Уж я‑то себя знаю, Шарлотта! Не выношу ложь и лживость; она отнимает у нас все доброе, закрывая его от нас многими слоями разных мерзких отговорок и экивоков, пока то, что в действительности было прекрасно, смело и чисто, не превращается в нечто уродливое, искаженное и девальвированное, полностью обесцененное. – Голос его дрожал от переполнявших его чувств. – Ненавижу ханжей и лицемеров! А церковь, как мне кажется, стала их рассадником, плодит их, как абсцесс плодит гной, и при этом пожирает настоящих, добрых и хороших людей вроде Мэтью Олифанта.
Шарлотта немного удивилась: этот его эмоциональный взрыв позволил воочию разглядеть всю его жизненную силу; и еще она чувствовала это собственной рукой, все еще касающейся его ладони. Она чуть отодвинулась, не желая нарушить очарование этого момента.
– Значит, увидимся завтра на похоронах. Мы оба будем там прилично себя вести, как бы тяжело нам ни пришлось. Я не стану ругаться и ссориться с миссис Клитридж, хотя мне очень этого хотелось бы, а вы не станете говорить Джозайе, что  на самом деле думаете о епископе. Мы будем просто оплакивать усопшего, хорошего человека и друга, который скончался так скоропостижно.
Она встала и, не оглядываясь на него, очень грациозно пошла к выходу из гостиной, выпрямив спину, и вышла в холл.

Глава 11

Мёрдо потребовалось два дня сплошного беспокойства и сомнений, мгновенных надежд и черного отчаяния, прежде чем он нашел предлог посетить Флору Латтеруорт. И еще ему понадобилось по крайней мере полчаса, чтобы вымыться, побриться и переодеться в безупречно чистый мундир, отутюженный до полного совершенства и с начищенными пуговицами. Он ненавидел эти пуговицы, поскольку они при первом же взгляде выдавали его ранг, но поскольку ему от них было не избавиться, следовало хотя бы их как следует начистить.
Мёрдо намеревался явиться к ней и совершенно откровенно выразить ей свое восхищение, но потом ужасно покраснел, стал совершенно алым, когда представил, как Флора будет смеяться над ним за подобную нелепость и наглость. А кроме того, она непременно разозлится, что какой‑то полицейский – низший чин даже в этой несчастной профессии – осмелился даже думать о чем‑то подобном, не говоря уж о том, чтобы выразить это словами. И констебль полночи лежал без сна, сгорая от стыда.
Нет, единственный способ – найти хоть какой‑то предлог, лучше профессиональный, а уж потом, в беседе с нею, проговориться, что она вызывает в нем чувство глубочайшего восхищения, а затем удалиться со всей возможной вежливостью и тактом.
И вот в двадцать пять минут десятого утра Мёрдо постучался в дверь дома Латтеруортов. Когда служанка открыла ему, он осведомился, нельзя ли ему увидеться с мисс Флорой Латтеруорт с целью выяснить, не может ли она помочь в официальном расследовании.
Констебль споткнулся о порог при входе и был уверен, что горничная подсмеивается над его неуклюжестью. Он очень разозлился и, покраснев, уже пожалел, что вообще сюда явился. Наверняка это его предприятие обречено на неудачу. Он выставил себя дураком, и она будет его презирать.
– Не угодно ли подождать в утренней гостиной? Я узнаю, примет ли вас мисс Латтеруорт, – сказала ему горничная, расправляя на бедрах свой накрахмаленный передник. Ей он показался очень милым – красивые ясные глаза, очень чистенький, не то что некоторые, хорошо ей знакомые, но она вовсе не собиралась позволять ему что‑то такое о себе возомнить. Но вот когда он закончит беседовать с мисс Флорой, она предпримет все меры, чтобы оказаться на месте, чтобы проводить его на выход. И не станет возражать, если он пригласит ее прогуляться с ним в парке в ее выходной день.
– Спасибо. – Мёрдо остановился на ковре посредине комнаты, вертя в руках свой шлем и явно дожидаясь, когда она уйдет.
На мгновение ему захотелось просто уйти, но его ноги словно налились свинцом и приросли к полу, в то время как мысли унеслись куда‑то вдаль по дороге обратно в участок, а тело по‑прежнему пребывало на одном месте; ему вдруг стало жарко, потом холодно в этой изящной и элегантной гостиной Латтеруортов.
Тут в гостиную вошла Флора – румяная и потрясающе красивая, с сияющими глазами. Одета она была во что‑то ярко‑розовое, в самое прекрасное и идущее ей платье, какое он когда‑либо видел. Сердце у него так жутко забилось, что он был уверен, что это сотрясение его тела отлично ей заметно. Во рту у него совершенно пересохло.
– Доброе утро, констебль Мёрдо, – поздоровалась девушка своим мелодичным и нежным голосом.
– Д‑д‑доброе утро, мэм. – Его голос звучал то хрипло, как карканье, то срывался на писк. Она, должно быть, считает его полным идиотом. Он набрал полную грудь воздуху, а потом выпустил его, так и не сказав больше ни слова.
– Чем могу служить, констебль? – Флора села в самое большое кресло, и ее юбки раздулись колоколом. Она разглядывала его без всякого стеснения.
– Э‑э‑э… – Он решил, что лучше смотреть в сторону. – Э‑э‑э, мэм… – Он уставился на ковер, и заранее приготовленные слова хлынули потоком. – Не могло ли так случиться, мэм, что некий молодой джентльмен, который весьма вами восхищается, мог неверно понять ваши визиты к доктору Шоу и начать сильно вас ревновать… а, мэм? – Он не смел взглянуть на нее. Она, скорее всего, прекрасно понимает эту его уловку, которая раньше, пока он был у себя, выглядела вполне приемлемой. Здесь же она была видна как на ладони.
– Не думаю, констебль Мёрдо, – ответила она после некоторого размышления. – Я и впрямь не знаю никакого молодого джентльмена, у которого могли возникнуть ко мне столь сильные чувства, что он стал бы… меня ревновать. Нет, это представляется мне маловероятным.
Констебль, не подумав, посмотрел на нее.
– Нет‑нет, мэм… Если какой‑нибудь джентльмен встречался с вами – в обществе, конечно, и много раз вас видел, он вполне мог воспылать такими… страстными чувствами, что… – Он чувствовал, что сильно краснеет, но так и не мог оторвать от нее взгляда.
– Вы действительно так считаете? – невинно спросила она и смущенно опустила глаза. – Это заставило бы предположить, что он в меня влюбился, констебль… и очень сильно. Вы же в подобное не верите, не так ли?
И Мёрдо очертя голову ринулся дальше – даже в самых смелых своих мечтаниях он не придумал бы лучшей возможности открыть душу.
– Не знаю, так ли это на самом деле, мэм, но в это очень легко поверить. И если это не так в данный момент, то скоро будет именно так… На свете найдется немало джентльменов, которые с радостью отдадут все, что имеют, всего лишь за малый шанс заслужить ваше внимание и расположение. Я что хочу сказать… – Флора смотрела на него с улыбкой и с огромным любопытством, заинтересованная и польщенная. Он уже понял, что выдал себя, и ощущал поэтому неодолимую потребность немедленно отсюда сбежать; ничего ему уже было не нужно, ничего другого так сильно не хотелось. И тем не менее его ноги словно приросли к полу.
Флора улыбнулась ему еще шире.
– Вы просто очаровательны, констебль, – мягко сказала она. – Вы так говорите, словно и впрямь верите, что я такая красивая и могу пробудить столь сильные чувства. Это, безусловно, самый замечательный комплимент, какой я когда‑либо слышала, насколько я помню.
Мёрдо не имел понятия, что еще ей сказать, ни малейшего понятия. И просто улыбнулся ей в ответ. Он чувствовал себя очень счастливым, но ему все же было немного неловко.
– Я не могу припомнить ни единого человека, кто мог бы испытывать ко мне такие чувства, что это было способно заставить его причинить какой‑то вред доктору Шоу, – продолжала она, сев очень прямо. – Уверена, я никогда никому в этом смысле не потворствовала. Но, конечно же, это дело очень серьезное, я знаю. И обещаю вам хорошенько подумать над вашим предположением, а потом сообщить вам, если что‑то придумаю.
– Могу я навестить вас через несколько дней, чтобы узнать результат? – спросил он.
Уголки ее губ чуть приподнялись в легкой улыбке.
– Мне кажется – если вы не возражаете, констебль, – лучше было бы обсудить это где‑нибудь в другом месте, где папа не мог бы нас подслушать. Он имеет склонность иной раз неправильно оценивать меня и мои поступки – конечно, исключительно в заботе обо мне. Может быть, вы окажете мне любезность и прогуляетесь со мной немного по Бромвич‑уок? Погода пока что стоит весьма приятная, так что это не будет слишком противно. Вы не могли бы встретить меня послезавтра в дальнем конце прихода? Тогда мы могли бы пройтись до Хайгейта и, может быть, найти по дороге киоск, где продают лимонад, и немного освежиться.
– Я… – Голос ему едва повиновался. Сердце билось, подскакивая до самого горла, кровь стремительным потоком неслась по всем жилам, разнося поющее ощущение счастья. – Да‑да, конечно, так будет лучше всего… – Мёрдо хотел сказать «просто прекрасно», но это было бы слишком. – Очень удачное предложение, мэм. – Надо было бы убрать с лица эту глупую улыбочку, но она никак не хотела убираться.
– Я очень рада, – сказала Флора, поднимаясь с кресла и проходя так близко от него, что он ощутил аромат цветов и услышал мягкое шуршание ее юбок. – Доброго вам дня, констебль Мёрдо.
Он глотнул и с трудом проглотил.
– Д‑д‑доброго дня, мисс Латтеруорт.
– Служила моделью для художников?! – Глаза Мики Драммонда расширились от удивления, потом в них появилось очень веселое выражение и даже некое одобрение. – Мод Далгетти и была та самая Мод!
Теперь настала очередь Питта – он тоже удивился.
– Вы ее знаете?
– Конечно. – Шеф стоял возле окна своего кабинета, в которое вливался свет осеннего солнца, оставляя на ковре яркие пятна и узоры. – Это была одна из самых выдающихся красавиц – определенного сорта, конечно. – Его улыбка стала еще шире. – Вероятно, это не совсем в понятиях вашего поколения, Питт. Но поверьте мне, любому молодому джентльмену, кто достаточно часто посещал мюзик‑холлы и иной раз покупал открытки с картинами разных художников, было хорошо известно лицо – и иные отличительные черты и прелести – Мод Расин. Она была более чем прекрасна; в ней еще чувствовалась какое‑то благородство, великодушие, теплота души. Я очень рад слышать, что она вышла замуж за человека, который ее любит, и стала респектабельной дамой, ведущей нормальную семейную жизнь. Полагаю, именно этого она всегда и хотела, особенно после того, как все забавы и развлечения закончились и настало время уйти с подмостков.
Питт обнаружил, что тоже улыбается. Ему очень понравилась Мод Далгетти, к тому же она была подругой Клеменси Шоу.
– Стало быть, вы вычеркнули ее из списка подозреваемых? – продолжал Драммонд. – Я, конечно, вряд ли стал бы подозревать, что Мод столь страстно заботится о своей репутации, что готова убить всякого, лишь бы ее защитить. В ней и в те давние дни никогда не было никакого ханжества. А насчет ее мужа, Джона Далгетти, вы тоже полностью уверены? Только не уклоняйтесь от ответа, Питт!
Томас оперся на каминную полку и посмотрел Драммонду прямо в глаза.
– Абсолютно уверен, – ответил он без колебаний. – Далгетти страстно верит в полную свободу слова. Именно поэтому они и затеяли эту идиотскую дуэль в поле. Он не признает никакой цензуры, считает, что все должно быть открыто и доступно широкой публике, что каждый может говорить и писать все, что ему вздумается, распространять все новые и смелые идеи, какие только можно выдумать. И люди, которых он более всего уважает, ни за что не перестанут его уважать только потому, что его жена выступала на сцене и позировала художникам без кое‑каких предметов туалета.
– Но она все же заботится о своей репутации, – возразил Драммонд. – Разве вы не говорили, что она работает в приходе, посещает церковь и является членом весьма уважаемой конгрегации?
– Да, говорил. – Питт засунул руки в карманы. Шелковый платок, один из подаренных Эмили, был у него в нагрудном кармане, и он даже чуть‑чуть высунул его кончик наружу. Глаза Драммонда углядели его, и это принесло Томасу некоторое удовлетворение, которое немного возместило ему неудобства, которые пришлось испытать от ранней поездки по холоду в общественном омнибусе, чтобы иметь возможность сэкономить и добавить несколько лишних пенсов к сумме, припасенной на подарок к празднику для Шарлотты.
– Но единственный человек, кто знает об этом прошлом, это, насколько мне известно, доктор Шоу. И, надо полагать, Клеменси тоже знала. Но Клеменси была ее подругой, а Шоу никогда никому об этом не скажет. – Тут ему в голову пришла еще одна мысль, как вспышка в памяти. – Разве только в приступе гнева, потому что Джозайя Хэтч считает Мод самой лучшей, самой превосходной женщиной, какую он когда‑либо встречал. – Тут у него даже расширились глаза. – А он ведь такое суровое и неуступчивое существо, да еще со всеми этими идеями покойного епископа насчет чистоты, целомудрия и прочих добродетелей женщины и, конечно, насчет ее долга и обязанностей как хранительницы домашнего очага, его оберегательницы от всяких гнусных родственничков и насчет святости дома как острова во враждебном окружении внешнего мира. Вполне могу себе представить, что Шоу может уличить его по этому поводу в ханжестве, которое он не в силах терпеть. Но все же думаю, что он ее никогда не выдаст. Разве что проговорится ненароком.
– Я склонен согласиться с вами. – Драммонд вытянул губы. – Нет причин подозревать и Паскоу – там нет никаких мотивов, о которых бы мы знали. Пруденс Хэтч мы уже вычеркнули, потому что Шоу никогда и никому не открывает врачебные тайны. – У шефа загорелись глаза. – Пожалуйста, передайте мои поздравления Шарлотте. – Он уселся в кресло, чуть съехал вперед и положил ноги на стол. – Викарий, как вы говорите, сущий осел, но вам не известно, ссорился ли он с Шоу, разве что его жену сильно возбуждает мужество и энергия доктора – но этого вряд ли достаточно, чтобы довести служителя церкви до нескольких поджогов и убийств. Вы не считаете, что миссис Клитридж могла сильно увлечься доктором Шоу, но была отвергнута и в конце концов пришла от этого в такую ярость, что пыталась его убить? – Он наблюдал за реакцией Питта на эти слова. – Ну, хорошо, не считаете. И также не стала бы она, я полагаю, убивать из ревности миссис Шоу. Нет, не стала бы. А как насчет Латтеруорта – из‑за дочери?
– Это возможно, – с некоторым сомнением согласился с ним Питт. Широкое, суровое лицо Латтеруорта на миг предстало перед его внутренним взором, и яростное выражение на нем при упоминании имени доктора рядом с именем его дочери. Нет никаких сомнений, он очень любит свою дочь, и у него хватило бы и глубины ненависти, и решительности, чтобы совершить подобный акт, если бы он счел, что это оправданно. – Да, это возможно. Или было возможно – я думаю, что теперь он знает, что Флора общалась с доктором исключительно по медицинским вопросам.
– Тогда почему она ходила к нему тайно, скрываясь от посторонних глаз, вместо того чтобы открыто идти через приемную? – настаивал на своем Драммонд.
– Потому что такова суть ее жалоб. Это личное дело, интимное, а она крайне чувствительна в подобных вопросах, поэтому и не желала, чтобы об этом знал кто‑то еще. Ее нетрудно понять.
Драммонду, у которого были и жена, и дочери, больше разъяснений не потребовалось.
– И кто у нас тогда остается?
– Хэтч. Но они с Шоу ссорятся постоянно, уже многие годы – по тому или иному поводу. Человек не станет внезапно убивать кого‑то из‑за разницы в темпераменте и философских взглядах. То же относится и к престарелым сестрам Уорлингэм, даже если они действительно считают доктора виновным в смерти Теофилиуса…
– А они так считают? – Сам Драммонд верил в такое лишь наполовину, что было заметно по его лицу. – И так сильно его ненавидят? Лично мне более вероятным кажется, что они могли его убить, чтобы сохранить в тайне истинный источник денежных поступлений в их семейство. В это я вполне мог бы поверить.
– Шоу утверждает, что Клеменси ничего им не говорила, – ответил Питт, хотя и ему тоже такое казалось гораздо более вероятным. – Однако, возможно, он просто не знает, говорила она или нет. Она могла это сделать вечером перед пожаром, в котором погибла. Мне необходимо выяснить, что послужило толчком к первому пожару. Что‑то в тот день случилось. Или еще за день до этого. И это происшествие кого‑то страшно напугало или разозлило. Что‑то изменило ситуацию настолько серьезно, что она стала ужасно опасной, даже более того, угрожающей или непереносимой, несправедливой, и в итоге это привело ко взрыву, к убийству…
– А что могло случиться в тот день? – Драммонд не отрываясь смотрел на него.
– Не знаю, – признался Питт. – Я все внимание обратил на Шоу, а он ничего не намерен мне рассказывать. Конечно, все еще остается такая возможность, что Клеменси убил он сам, потом устроил поджог, а потом убил Эймоса Линдси, потому что каким‑то образом выдал себя – нечаянным словом или умолчанием. И Линдси понял, что это сделал он. Они были друзьями, но я не верю, что он стал бы молчать, если бы был уверен в виновности Шоу. – Это была наиболее отвратительная, почти невыносимая мысль, но профессиональная честность заставляла его принимать во внимание и ее.
Драммонд заметил его колебания.
– Это не первый раз, Питт, когда вам нравится убийца. Да и мне тоже, коли на то пошло. Жизнь была бы намного проще и легче, если бы мы могли любить одних только героев и ненавидеть только негодяев. Или, как лично я готов согласиться, не жалеть негодяев так же, как хотя бы иногда мы жалеем жертв.
– Я иной раз затрудняюсь обнаружить разницу между ними. – Питт грустно улыбнулся. – Знавал я убийц, которых считал такими же жертвами, как и всех остальных в данном деле. И если окажется, что убийцами были Анжелина и Селеста, я, кажется, и на этот раз не буду знать, жалеть их или ненавидеть. Покойный епископ полностью подчинил их себе; он понукал ими с самого их детства, он воспитал, сделал их именно такими, какими сам хотел их видеть, и практически лишил их какой‑либо возможности стать чем‑то еще. Я так полагаю, что старший Уорлингэм непрестанно изгонял из дома всех их поклонников и претендентов на их руку, он превратил Селесту в свою помощницу и секретаршу, а из Анжелины сделал экономку и хозяйку дома, когда требовалось принимать гостей. К тому времени, когда он умер, они уже были слишком пожилыми, чтобы рассчитывать выйти замуж, и полностью подпавшими под его влияние, так что оказались абсолютно зависимы от его взглядов, его социального статуса и его денег. Если Клеменси в своем негодовании стала угрожать разрушить все то, на чем была выстроена и держалась их жизнь, и поставила их перед перспективой провести весь остаток жизни не только совершенно опозоренными и обесчещенными в общественном мнении, но и лишенными всего того, во что они верили и что оправдывало их прошлое, то нетрудно себе представить, почему они могли решиться ее убить. Для них она была не только угрозой в плане их собственного сомнительного морального облика, но и предателем своей семьи. Сестры вполне могли счесть это ее страшное предательство грехом, заслуживающим смерти.
– Да, вполне могли, – согласно кивнул Драммонд. – Если не брать их в расчет, тогда у вас остается некий безымянный пока что владелец трущоб, наживающийся на них, кому угрожали разоблачения Клеменси. Как я полагаю, вы уже выяснили, чьими еще домовладениями она интересовалась? Как насчет Латтеруорта? Вы говорили, у него немалые амбиции в плане повышения своего социального статуса – особенно в отношении Флоры, – и он желает оставить позади, забыть свое торговое прошлое и удачно выдать ее замуж за кого‑то из высшего общества. Нажива на трущобах этому отнюдь не поможет. – Он скорчил кислую гримасу. – Хотя, я не уверен, что это могло бы порушить его планы. Немало членов аристократических семей нажило себе состояние весьма сомнительными способами.
– Несомненно, – кивнул Томас. – Но они это делают втайне. Они вполне способны закрыть глаза на порок и зло, могут даже принять и терпеть вульгарность – с неудовольствием, даже с отвращением, если, конечно, это приносит хорошие деньги, – но никогда не станут поступать неосторожно, чтобы выдать эту тайну.
– Вы становитесь записным циником, Питт. – Говоря это, Драммонд улыбался.
Инспектор пожал плечами.
– Все, что мне удалось узнать о Латтеруорте, это то, что свое состояние он сделал на севере и уже продал все свои тамошние акции. В Лондоне у него ничего не было, насколько удалось выяснить.
– А как насчет политической стороны дела? – Шеф явно не собирался сдаваться. – Могло ли быть так, что Клеменси убили из‑за каких‑то иных связей с Далгетти и его фабианскими трактатами? И Линдси тоже?
– Я не обнаружил никаких подобных связей. – Питт поморщился. – Но, конечно, Клеменси была знакома с Линдси, и они нравились друг другу. Но поскольку они оба мертвы, невозможно узнать, о чем они разговаривали, если только об этом знает Шоу и если нам удастся его убедить все рассказать. Но поскольку оба дома сгорели дотла, никаких бумаг не осталось.
– Вы могли бы поговорить с некоторыми другими членами этого общества…
– Поговорю, если дойдет и до этого. Но сегодня я иду на похороны Линдси. И, возможно, мне удастся раскопать, чем Клеменси занималась в последний день или два перед смертью, с кем разговаривала и что такое могло случиться, что так кого‑то разозлило или испугало, что он убил ее.
– Потом все мне расскажете, ладно? Я тоже хочу знать.
– Да, сэр. А теперь мне нужно идти, иначе я опоздаю. Ненавижу похороны, больше всего в жизни ненавижу, особенно когда смотрю на лица горюющих и оплакивающих и знаю при этом, что один из них – убийца.

Шарлотта тоже готовилась принять участие в похоронах. Но тут, к ее удивлению, принесли записку от Эмили, в которой та сообщала, что они с Джеком не только также намереваются приехать, но и с удовольствием заедут за Шарлоттой в десять утра и прихватят ее с собой, а также что тетушка Веспасия тоже будет присутствовать на похоронах. Эмили не приводила никаких объяснений, не сообщала даже, когда они вернулись, а поскольку было уже пять минут десятого, то было поздно отказываться от этого предложения или искать какую‑то другую альтернативу.
– Слава богу, по крайней мере, мама и бабушка останутся дома.
Шарлотта сложила записку и сунула ее в корзинку с шитьем, где Томас ее никогда не найдет, – просто по привычке. Конечно, он без задержки узнает, что они все там присутствовали, но ей никак невозможно было представить это мужу таким образом, как будто она туда поехала исключительно по личным причинам, хотя, конечно, к Линдси она относилась очень хорошо. Нет, безусловно, в первую очередь они ехали туда, потому что им было любопытно на это поглядеть; к тому же они по‑прежнему рассчитывали, что им удастся узнать что‑нибудь существенное о причинах смерти Линдси и Клеменси. А Питт мог бы такой шаг и не одобрить.
Может, Эмили уже удалось что‑то узнать? Они с Джеком говорили, что собираются расследовать политическую сторону этого дела, и Рэдли уже связался кое с кем из либеральной партии с целью прощупать обстановку в плане выдвижения своей кандидатуры в парламент, когда там освободится место, – если, конечно, партия примет его в качестве такого кандидата. И если он действительно серьезно настроен насчет продолжения работы, которой занималась Клеменси, он вполне мог встречаться с членами Фабианского общества и другими людьми с социалистическими взглядами… Нет, конечно, у тех не было ни малейших шансов снова провести члена своего общества в Палату общин. Но были нужны свежие идеи, которые можно либо защищать, либо им противостоять.
Шарлотта была занята укладкой волос, неосознанно стараясь предстать на публике в самом лучшем виде. И до нее не доходило – пока она не просидела у зеркала более получаса и все еще не добилась удовлетворительных результатов, – чем именно она сейчас занята. Тут она покраснела, осознав наконец собственную суетность и даже глупость, и выбросила из головы назойливые мысли о Стивене Шоу.
– Грейси!
Служанка тут же материализовалась, – влетела с лестничной площадки с тряпкой в руке и с сияющим личиком.
– Да, мэм?
– Ты поедешь со мной на похороны мистера Линдси?
– О да, мэм! Когда, мэм?
– Примерно через четверть часа – именно тогда, наверное, мы и тронемся. Миссис Рэдли захватит нас с собой в своей карете.
Тут Грейси помрачнела и с трудом сглотнула образовавшийся в горле комок.
– Я еще работу не закончила, мэм. Еще ступеньки надобно помыть и комнату мисс Джемаймы. Пыли повсюду навалило, хоть ее самой там сейчас и нету. И не одета я как надо. И черное платье у меня не глажено…
– Это платье достаточно темное. – Шарлотта осмотрела повседневную одежду Грейси – обычное серое шерстяное рабочее платье; потертое, но для утра вполне подходящее. Нет, все‑таки надо как‑нибудь прикупить девочке что‑нибудь получше, хорошенькое ярко‑синее платьице. Когда можно будет себе это позволить. – Про домашние заботы можешь пока забыть. Никуда они не денутся – завтра доделаешь; в конце концов, результат будет точно такой же.
– Вы так думаете, мэм? – Грейси никогда еще не говорили забыть про ее обязанности по дому, и глаза у нее сияли как звезды при мысли, что все это может подождать, а вместо этого можно будет выбраться из дому, отправиться в новую экспедицию, чтобы что‑то расследовать и выяснять.
– Да, я уверена, – ответила Шарлотта. – А сейчас иди и причешись. И найди свое пальто. Нам нельзя опаздывать.
– О да, мэм! Сию минуту, мэм! – И прежде чем Шарлотта успела добавить что‑то еще, она исчезла, и ее шаги простучали по лестнице в мансарду, где была ее комната.
Эмили приехала точно в то время, которое указала в записке, и ворвалась в дом, одетая в элегантное черное выходное платье, сшитое по самым модным выкройкам, расшитое гагатовыми бусинками и не слишком подходящее для похорон. И хотя отделанный кружевом воротник был настолько высоким, что доходил почти до ушей, но кружева были чуточку слишком изящные и дорогие; они здорово подчеркивали жемчужную белизну кожи хозяйки, что годилось скорее для суаре, нежели для похорон. Шляпка была весьма щегольская, несмотря на наличие вуалетки, и ее цвет прекрасно подчеркивал румянец на щеках Эмили, так что ни у кого не могло возникнуть ни малейших сомнений в том, что она новобрачная.
Шарлотта была так рада за нее, что с трудом удержалась от слов неодобрения, хотя подобный наряд был здесь несколько неуместен и вряд ли приемлем.
Джек шел в двух шагах позади, как всегда безукоризненно одетый; ему, по всей видимости, теперь несколько проще было расплачиваться по счетам от портных. И еще в нем появилась какая‑то новая уверенность в себе, выросшая не только из одного его внешнего очарования и желания всем нравиться, но основанная на некоем внутреннем ощущении счастья и покоя, которое не требовало ничьего одобрения. Шарлотта сперва решила, что это отражение его отношений с Эмили. Но потом, как только он заговорил, она поняла, что это ощущение в нем гораздо глубже; оно означало, что он нашел цель в жизни, и эта внутренняя уверенность так и подсвечивала его изнутри.
Он поцеловал Шарлотту в щеку.
– Я встречался с членами парламентской фракции, и, думаю, они примут меня в качестве кандидата в депутаты! – сообщил он, широко улыбаясь. – Как только будут назначены очередные дополнительные выборы, я выставлю свою кандидатуру.
– Поздравляю! – сказала Шарлотта. При этом у нее внутри образовалось нечто вроде огромного пузыря, наполненного счастливыми предвкушениями. – Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы помочь тебе победить. – Она посмотрела на Эмили и заметила на ее лице выражение глубокого удовлетворения и удовольствия, а в глазах ее сияла гордость. – Абсолютно все! Я даже готова прикусить себе язык – в качестве последнего средства содействия. А теперь пора ехать на похороны Эймоса Линдси. Думаю, это будет частью нашего дела. Не знаю почему, но я уверена, что его смерть связана со смертью Клеменси.
– Конечно, – согласилась с нею Эмили. – Все иные предположения просто не имеют никакого смысла. Их наверняка убил один и тот же человек. И я по‑прежнему думаю, что это из‑за политики. Клеменси слишком многих гладила против шерсти. Чем больше я расследую то, чем она занималась и планировала сделать, тем больше я понимаю, насколько решительно она была настроена и как много людей могло оказаться с запачканными репутациями и опозоренными, будучи уличены в получении этих и в самом деле очень грязных денег. Ты уверена, что сестры Уорлингэм не знали, чем она занимается?
– Да, они ничего об этом не знали, – подтвердила Шарлотта. – Не думаю, что она им говорила. Но Селеста – гораздо более умелая актриса, чем Анжелина, которую лично я с трудом могу представить себе виновной; она такая простодушная, ее видно насквозь. Она такая… не от мира сего. И совершенно безвредная и бесполезная. Не думаю, чтобы у нее хватило решимости или хладнокровия спланировать и осуществить эти поджоги.
– Но у Селесты могло бы хватить, – настаивала на своем Эмили. – В конце‑то концов, они могли потерять гораздо больше, чем кто‑либо еще.
– За исключением Шоу, – заметил Джек. – Клеменси раздавала деньги Уорлингэмов налево и направо. Так уж вышло, что она еще до смерти успела раздать все свою долю наследства. Правда, в этом мы полагаемся только на слова Шоу, он один знал про это. А он вполне мог задуматься о том, что она делает, и убить ее, чтобы остановить эту раздачу, пока там еще что‑то оставалось. И только потом понять, что опоздал.
Шарлотта повернулась и посмотрела на него. Это была чрезвычайно неприятная мысль, которая до сего момента не приходила ей в голову, но отрицать подобную возможность было нельзя. Никто другой не знал, чем занималась Клеменси; и они располагали только заверениями Шоу, что он знал об этом с самого начала. А если нет? А если он обнаружил это только за пару дней до гибели Клеменси и именно это открытие, внезапно сделанное им, поставило перед возможной перспективой утратить свое чрезвычайно комфортабельное положение как в финансовом, так и, несомненно, в социальном плане, если бы эта информации стала достоянием публики. И в самом деле, весьма весомое основание для убийства.
Шарлотта ничего не сказала, но ощутила, как внутри у нее все болезненно сжалось и заледенело.
– Извини, – тихо и мягко сказал Джек. – Но это тоже не следует упускать из виду.
Шарлотта проглотила образовавшийся в горле комок. Перед ее внутренним взором тут же возникло лицо Шоу – честное, сильное, напряженное. Ее очень удивило, насколько неприятной, болезненной оказалась эта мысль.
– Грейси едет с нами. – Она отвернулась от них и посмотрела в сторону двери, словно предстоящая поездка была очень важным делом и требовала особых забот. – Думаю, она это заслужила.
– Конечно, – согласилась Эмили. – Хотелось бы, конечно, еще что‑то разузнать, однако единственное, на что лично я могу рассчитывать, это на собственный инстинкт. Хотя, безусловно, мы будем иметь возможность задать несколько нужных вопросов попозже, во время поминального обеда. Тебя пригласили?
– Наверное. – Шарлотта вспомнила о приглашении Шоу и о его желании непременно видеть ее там – единственного человека, с кем он мог говорить откровенно. И тут же отбросила эту мысль прочь. – Поехали, а не то опоздаем!
Похороны стали достаточно ярким и многолюдным событием; на них собралось более двух сотен людей, набившихся в маленькую церковь и выстоявших официальную, крайне велеречивую службу, которую вел Клитридж. Только органная музыка звучала безупречно, наплывая на толпу торжественно и благочестиво опущенных голов густыми трепещущими волнами, охватывая всех приятным ощущением мгновенной общности. Все дружно подпевали органу. Сквозь высокие витражи пробивались лучи солнца, украшая внутренность церкви роскошными разноцветными узорами, подобными драгоценным камням, освещая пол и напряженные спины и склоненные головы всех оттенков черного.
Выходя из церкви, Шарлотта заметила мужчину необычной внешности, сидевшего в задней части нефа. Он высоко поднял подбородок и, кажется, больше интересовался узорами на потолке, чем остальными присутствующими. И дело было вовсе не в том, что черты его лица были какими‑то особенно выдающимися, но умный и веселый взгляд казался здесь и сейчас совершенно неуместным. Волосы у него были яростно‑рыжего оттенка, и хотя он сидел, было заметно, что он очень худощав и изящен. Шарлотта, несомненно, никогда раньше его не видела, поэтому замедлила шаг, снедаемая любопытством.
– Вас что‑то обеспокоило, мадам? – спросил он, внезапно резко оборачиваясь. В голосе его явственно слышался ирландский акцент.
Она с трудом собралась с мыслями и ответила даже с некоторым апломбом:
– Ни в малейшей степени, сэр. Любого человека, столь интересующегося небесами, следует предоставить самому себе, его собственным размышлениям и созерцаниям…
– Я вовсе не небесами интересовался, мадам! – возмущенно ответил он. – А потолком! Это потолок привлек мое внимание. – Тут до него дошло, что она понимает это так же отлично, как и он сам, и что она просто намеренно его дразнит. Лицо мужчины расплылось в чарующей улыбке.
– Джордж Бернард Шоу, мадам. Я был другом Эймоса Линдси. Вы тоже?
– Да, была. – Она немного приврала. – И мне очень жаль, что он ушел от нас.
– Мне тоже. – Он разом стал очень серьезен. – Печальная и глупая потеря.
Дальнейший разговор стал невозможен, поскольку на них уже надавливали выходящие из церкви люди; Шарлотта вежливо кивнула и извинилась, оставив его продолжать свои созерцательные размышления.
По крайней мере половина присутствующих на похоронах последовала за гробом наружу, на залитый солнцем и холодный церковный двор, а потом на кладбище, где уже была выкопана могила, а землю покрывали опавшие листья, золотистые и красноватые на зелени травы.
Веспасия, одетая во все темно‑лиловое (она никогда не носила черное), встала рядом с Шарлоттой, высоко задрав подбородок, распрямив плечи и яростно сжимая в руке серебряную рукоять своей трости. Она эту трость ненавидела, но была вынуждена опираться на нее, чтобы не упасть. Клитридж начал свою бесконечную проповедь насчет неизбежности смерти и хрупкости человеческой жизни. Его голос приглушенно гудел и жужжал над толпой.
– Болван! – тихо произнесла Веспасия. – Почему это все эти викарии воображают, что к Господу нельзя обращаться простыми словами? И не надо Ему ничего объяснять, да еще и по меньшей мере тремя разными способами! Я всегда полагала, что на Господа все эти длиннющие речи не производят никакого впечатления. Его не обманешь этими благовидными речениями. Великие небеса, это же Он нас создал! И уж Он‑то отлично знает, что наша жизнь хрупка, глупа, великолепна и полна грязи – в общем, прекрасна. – Она яростно потыкала тростью в землю. – И Ему, безусловно, не нужны все эти фанфаронские бахвальства. Давай закругляйся, убогий! Похороним наконец этого несчастного и поедем отсюда. А все добрые слова в его адрес мы можем высказать и в более комфортабельных условиях!
Шарлотта прикрыла глаза и поморщилась, опасаясь, что кто‑то может это услышать. Веспасия произнесла свою тираду негромко, но ее голос звучал достаточно четко и пронзительно, да и произношение у тетушки было очень отчетливым. И тут она услышала сзади тихое: «Верно, верно!» – и невольно обернулась. И встретила взгляд синих глаз Стивена Шоу, ярко сверкавших от внутренней боли и печали, что противоречило слабой улыбке, кривившей его губы.
Шарлотта тут же снова повернулась к раскопанной могиле и увидела Лелли Клитридж и перехватила ее взгляд, полный жуткой ревности, но это вызвало у нее больше жалости, нежели гнева. Если бы она сама была замужем за Гектором Клитриджем, у нее наверняка были бы такие же моменты, когда возникают дикие, непозволительные мечты, и она испытывала бы ненависть ко всякому, кто мог их порушить, пусть они и были нелепы и невозможны.
Клитридж все еще продолжал что‑то бормотать, словно никак не мог остановиться, словно всячески оттягивал момент, когда гроб уже нужно будет засыпать землей, дабы хоть на эти секунды вроде как продлить земное существование Эймоса Линдси.
Олифант не находил себе места, он все время переступал с ноги на ногу, печальный и недовольный.
В дальнем конце могилы стоял Альфред Латтеруорт с обнаженной головой, и ветер трепал полукруг седых волос на его голове, а рядом с ним, взяв его под руку, стояла Флора, юная и очень красивая. От ветра у нее чуть раскраснелись щеки, и с лица исчезло выражение беспокойства. Пока Шарлотта смотрела на них, Латтеруорт положил свою ладонь поверх ее руки и чуть ее сжал.
По другую сторону от могилы, на самом ее краю стоял констебль Мёрдо, выпрямившись, как часовой на посту. Его пуговицы так и сверкали на солнце. По всей видимости, он пришел сюда, чтобы понаблюдать за всеми присутствующими, однако Шарлотта ни разу не заметила, чтобы он оторвал взгляд от Флоры. Из всех, за кем ему следовало наблюдать, она, видимо, была единственным человеком, которого он сейчас видел.
Потом она заметила Питта, но он появился лишь на секунду – длинная тень где‑то возле ризницы, за которой в воздухе болтались концы шарфа. Томас повернулся в ее сторону и улыбнулся. Вероятно, он заранее знал, что его жена непременно здесь окажется. На секунду вся толпа, что ее окружала, как будто исчезла, и остались только они двое, словно муж прикоснулся к ней. Но потом он отвернулся, пошел в сторону живой изгороди из тиса и скрылся в ее тени. Шарлотта знала, что он намерен наблюдать здесь за всем и всеми – замечать выражения лиц, жесты, чьи взгляды встречаются с чьими, кто с кем говорит, кто избегает любых разговоров. И еще подумала, было ли что‑то из того, что она узнала и рассказала ему, нужным и полезным.
Мод Далгетти тоже стояла у могилы. Она выглядела немного более пухленькой, нежели в лучшие свои дни, и на лице ее были заметны морщинки, но само выражение этого лица было гордым, живым, и в нем присутствовал юмор. Она все еще была красавицей и, возможно, останется такой навсегда. В ее позе, в том, как она себя сейчас держала, не было ничего печального, ничего, что свидетельствовало бы о ее сожалениях.
Рядом с нею стоял Джон Далгетти, стоял очень прямо, избегая даже смотреть в ту сторону, где стоял Куинтон Паскоу, тоже очень прямой и неподвижный; он исполнял свой долг перед человеком, который ему точно нравился, но с которым он постоянно и столь яростно ссорился. Это напоминало поведение солдата возле могилы поверженного врага. Далгетти тоже стоял в позе солдата, но это была поза человека, оплакивающего смерть воина, сражавшегося с ним за общее дело. И оба они ни разу за всю заупокойную службу даже не взглянули друг на друга.
Джозайя Хэтч тоже был без головного убора, как и все мужчины, и выглядел каким‑то съежившимся, как будто ветер пронизывал его до костей. Пруденс рядом с ним не было видно; точно так же не было видно и сестер Уорлингэм. Они все еще придерживались того мнения, что истинные леди не должны присутствовать на заупокойной службе в церкви и на кладбище.
Клитридж наконец закруглился, и могильщики начали засыпать могилу.
– Ну, слава богу, – произнес Шоу позади Шарлотты. – Вы поедете на поминальный обед, не так ли?
– Конечно, – ответила Шарлотта, принимая приглашение.
Веспасия очень медленно развернулась и уставилась на Шоу с ледяным интересом. Доктор поклонился.
– Доброе утро, леди Камминг‑Гульд. Это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали сюда, особенно в такую погоду и при таком ветре. Уверен, что Эймос высоко оценил бы ваш жест.
Веспасия слегка моргнула, в ее глазах мелькнуло веселое выражение, почти незаметное.
– Правда уверены?
Он сразу понял ее и, как всегда, отреагировал с полной откровенностью.
– Вы приехали из‑за Клеменси. – Он знал, что был совершенно прав, но тут же увидел подтверждение этому на ее лице. – И это не жалость вас сюда привела, и вы совершенно правы: мертвым не нужны наши чувства. Вас привело сюда негодование. Вы по‑прежнему намерены выяснить, кто ее убил и почему.
– Очень проницательно с вашей стороны, – кивнула Веспасия. – Да, намерена.
Прежнее выражение исчезло с лица Шоу, вся веселость растаяла, как снег под лучами солнца.
– Я тоже, – сказал он.
– Тогда нам лучше ехать на поминальный обед. – Веспасия чуть приподняла руку, и он тут же предложил ей свою. – Благодарю вас, – поблагодарила она и оперлась на нее. При этом поля ее шляпы чуть не задели его плечо, когда она величественно развернулась и направилась по дорожке к ожидающему экипажу.

Как и после похорон Клеменси, сегодняшний поминальный обед также был устроен в доме Уорлингэмов – из самых разных, даже противоречивых соображений. Его было невозможно, как того требовал обычай, устроить в доме Линдси, поскольку тот превратился в развалины, в кучу обгорелых балок, торчащих под немыслимыми углами среди куч почерневшего битого кирпича. Его ближайший друг Шоу был не в лучшем положении. Он едва ли мог себе позволить организовать это в меблированных комнатах миссис Тернер. Там было недостаточно просторно, к тому же проживали и другие люди, от которых вряд ли можно было ожидать, что они позволят расстроить им весь привычный распорядок.
Нужно было выбрать между домом Уорлингэмов и домом викария. Но Селеста и Анжелина тут же предложили свой и своих слуг, чтобы те все должным образом подготовили. Для сестер это было делом чести. Им было мало дела до Эймоса Линдси и еще меньше до его образа мыслей, но они были дочерьми епископа и важными членами христианской конгрегации Хайгейта. А положение в обществе всегда стоит на первом месте, перед личными чувствами, особенно в отношении умерших.
Все это сестры Уорлингэм откровенно высказали на тот случай, если кто‑то по ошибке вообразит, что они разделяют хоть что‑то из того, что говорил, писал или делал Эймос Линдси.
Они встречали гостей при входе, у двойных дверей, ведущих в столовую, где был накрыт огромный стол красного дерева, уставленный всевозможными блюдами – жареное мясо, холодные закуски и все прочее. В центре его стояла огромная орнаментальная ваза с лилиями, наполнявшими воздух тяжелым ароматом, который тут же начал наводить на Шарлотту сонливость и напоминать об увядании, разложении и упадке. Жалюзи были частично прикрыты, поскольку по крайней мере сегодня дом был погружен в печаль и траур; на картины и рамки с цитатами на стенах был должным образом накинут черный креп, равно как и на балясины лестничных перил и на дверные рамы.
Все формальности были тщательно соблюдены. Рассадить всех гостей было бы просто невозможно, а поскольку Шоу по собственному разумению и капризу пригласил многих сверх задуманного раньше (включая Питта, что вызвало сильное негодование сестер Уорлингэм и викария), то слуги не знали заранее, сколько народу соберется. Поэтому сервировка стола была придумана такая, чтобы гостей мог обслуживать дворецкий и горничные, которые пока что незаметно ждали за дверью, а потом гости могли бы свободно перемещаться по столовой и разговаривать друг с другом, выражать соболезнования, сплетничать, высказывать похвалы в адрес покойного, пока не настанет время для заранее приготовленных торжественных речей – первым такую речь произнесет викарий, потом Шоу, а после него еще несколько близких друзей усопшего. И, конечно же, всем предложат отведать самого лучшего портвейна, а женщинам – чего‑нибудь полегче. Кларет подадут к горячим блюдам.
– Ну, я не знаю, удастся ли нам здесь что‑нибудь узнать, – сказала Эмили, недовольно хмурясь. – Все заняты именно тем, чего от них можно было ожидать. Клитридж, как обычно, выглядит совершенно не на месте, он некомпетентен и ужасно нервничает, а его жена все время пытается хоть как‑то компенсировать его промахи, помня при этом о присутствии доктора Шоу и твоем. И если бы ее взгляд мог поджигать, то волосы у тебя на голове уже сгорели бы и отвалились, а платье на спине давно превратилось бы в обгорелые лоскутья.
– Разве ее можно винить? – прошептала в ответ Шарлотта. – Викарий не из тех, от кого может быстрее забиться сердце, не правда ли?
– Не будь такой вульгарной! Да, он не из тех. Я бы скорее предпочла нашего доброго доктора, если, конечно, это не он убил свою жену.
У Шарлотты не нашлось на это убедительного ответа. Она помнила, что это может оказаться правдой, пусть и очень неприятной и болезненной, так что она резко повернулась и ткнула Эмили локтем в ребра, словно случайно.
– Хм! – произнесла сестра, отлично ее поняв.
Флора Латтеруорт по‑прежнему опиралась на руку отца; она откинула назад свою вуаль, чтобы было удобнее есть, на ее щеках все еще играл румянец, а по красивому лицу блуждала довольная улыбка. Шарлотте стало любопытно, чем это было вызвано.
Питт, сидевший в другом конце комнаты и через стол от нее, тоже это заметил, и у него возникло убеждение, что это как‑то связано с присутствием Мёрдо. Он решил, что, очень вероятно, констебль не сочтет слишком затруднительной задачу приударить за мисс Латтеруорт. Вообще‑то, он имеет все шансы убедиться, что это может получиться вне зависимости от его собственных соображений и окажется намного легче, чем он опасался.
Томас был сегодня одет необычайно аккуратно и тщательно. Воротничок был свежий и чистый, галстук повязан точно по центру груди – во всяком случае, пока что, – а в карманах нет ничего лишнего, кроме чистого носового платка (подаренный Эмили шелковый платочек торчал только для виду), огрызка карандаша и сложенного листа бумаги, на котором инспектор мог бы делать записи, если это понадобится. В принципе, это была излишняя предосторожность, поскольку никаких записей он никогда не делал; просто полагал, что настоящий полисмен всегда должен иметь при себе подобные вещи.
Питт уже понял, что Шоу пригласил его с единственной целью досадить Анжелине и Селесте. Это был способ дать им понять, что хотя данное мероприятие проходит в доме Уорлингэмов, это все же поминальный обед в честь Эймоса Линдси и он, Шоу, является принимающей стороной и может пригласить кого угодно. С этой целью доктор стоял во главе стола, широко расставив ноги, и вел себя так, словно слуги, разносившие горячие блюда и кларет, были его собственные. Он приветствовал всех гостей, особенно Питта. Он ни разу не оглянулся и не посмотрел на мрачные лица Анжелины и Селесты, которые были одеты в черные бомбазиновые платья, расшитые гагатовыми бусинами, и стояли позади него и чуть сбоку. Сестры Уорлингэм осторожно улыбались тем, чей приход одобряли, например Джозайе и Пруденс Хэтч, Куинтону Паскоу и Веспасии Камминг‑Гульд; вежливо кивали тем, чье присутствие могли терпеть, например Латтеруортам или Эмили с Джеком; и полностью игнорировали тех, чье присутствие, по их мнению, было намеренным вызовом, – таким, как Томас и Шарлотта. Хотя поскольку те прибыли по отдельности друг от друга и не обменялись между собой ни словечком, сестры не сразу связали их вместе.
Питт взял себе кусок потрясающе вкусного на вид холодного пирога с дичью, порцию тушеной зайчатины, черного хлеба с маслом, пикулей домашнего приготовления и бокал кларета, – и обнаружил, что ему чрезвычайно трудно со всем этим управиться. После чего отправился бродить по комнате, прислушиваясь к разговорам и внимательно рассматривая лица тех, кто разговаривал, но в особенности тех, кто пребывал в одиночестве и не подозревал, что за ним наблюдают.
Так что же это были за события за день или два перед смертью Клеменси Шоу? За какое‑то время до этого она открыла источник доходов семейства Уорлингэм и начала раздавать свою долю наследства, практически полностью направив ее на облегчение печальной участи тех, кто стал жертвой ужасающей бедности; она помогала им либо напрямую, либо косвенно, пытаясь бороться с существующими законами, которые пока что давали домовладельцам возможность получать свою сверхприбыль в такой тайне, что их имена никогда не становились известны и их репутация в обществе никак не страдала от их гнусных делишек.
Когда Клеменси рассказала об этом доктору Шоу? Или, может, тот каким‑то образом сам про это узнал? Может, только тогда, когда ее деньги кончились и между ними возникла серьезная ссора? Или, возможно, он поступил умнее и притворился, что согласен с ее действиями… Нет! Если Шоу скрыл свои истинные чувства и намерения, это должно было произойти потому, что он все еще полагал, что у нее пока остается значительная часть тех денег, достаточно много, чтобы оправдать ее убийство и сохранить их.
Томас бросил взгляд через головы двух беседующих женщин в ту сторону, где по‑прежнему стоял Шоу – тот улыбался и кивал, беседуя с Мод Далгетти. Он выглядел очень напряженным; плечи распрямлены, натягивая ткань пиджака, словно он был готов в любой момент броситься в схватку, бить кого‑то кулаками, прыгая то вперед, то назад, делать что угодно, лишь бы выпустить пар, излить наружу скопившуюся в душе дикую злобу. Питт не слишком верил, что ему всегда удавалось сдерживать свой темперамент, так что Клеменси, которая, должно быть, очень хорошо понимала все выражения его лица, все перемены его голоса, все жесты, не могла не оценить должным образом силу его гнева и злобы и, таким образом, понять – по крайней мере, отчасти, – какая над нею нависла опасность.
Что Клеменси должна была думать и чувствовать, когда Джозайя Хэтч провозгласил, что в их церкви будет установлен витраж, посвященный памяти покойного епископа и представляющий его чем‑то вроде одного из раннехристианских святых? Какая мерзкая ирония судьбы! Каких усилий ей стоило тогда промолчать? А она ведь промолчала. Объявление было сделано публично, и если бы Клеменси хотя бы полунамеком дала понять, что ей известны некие гнусные тайны, ее бы точно выслушали – она все же была членом этой семьи, – даже если бы не до конца ей поверили.
Можно ли быть уверенным, что все хранят полное молчание… о заговоре?
Питт оглядел всю столовую, все мрачные, хмурые лица. Все находились в грустном и подавленном настроении в полном соответствии с происходящим. Клитридж нервный и встревоженный; Лелли все старается сглаживать острые углы и неловкости и еще суетится вокруг Шоу. Паскоу и Далгетти тщательно избегают друг друга, но по‑прежнему пребывают в бинтах, которые топорщатся из‑под их траурных костюмов; щека Далгетти все еще в швах и прикрыта пластырем. Мэтью Олифант что‑то тихо говорит – слова утешения, жест ободрения. У Джозайи Хэтча лицо совершенно бледное, кроме тех мест, где его исхлестал ветер; Пруденс теперь несколько расслабилась, не то что раньше, ее страх исчез. Анжелина и Селеста молча злятся. Латтеруорты пребывают сами по себе, социально отделенные от остальных…
Нет, Томас не мог поверить в какой‑то заговор этих совершенно разных людей. Слишком многие из них никак не были заинтересованы в охране репутации Уорлингэмов. Далгетти был бы просто счастлив и с удовольствием распространял бы столь потрясающе скандальную историю, развивая свои мысли насчет абсолютной свободы слова в противовес установленному порядку – хотя бы только для того, чтобы позлить Паскоу. А Эймос Линдси с этими его фабианскими симпатиями к социализму, несомненно, лишь долго и громко смеялся бы по этому поводу и не стал бы делать из него никакого секрета.
Нет, это точно, ни единого слова не прозвучало в ответ на объявление об установке этого витража. И все планы начали осуществляться, начался сбор средств, закуплено стекло, приглашены художники и стекольщики. Пригласили и архиепископа Йоркского, чтобы тот его освятил, и на этой церемонии присутствовал бы весь Хайгейт и половина священнослужителей Северного Лондона.
Питт отхлебнул кларета. Вино было исключительно хорошее. Старый епископ, должно быть, завел себе просто замечательный винный погреб, равно как и все прочее. Десять лет прошло с его смерти. Доля Теофилиуса исчезла, но от наследства оставалось еще вполне достаточно, чтобы воспользоваться им для этого начинания, которое на самом деле было для Селесты и Анжелины не более чем долгом перед покойным отцом.
Витраж в память епископа Уорлингэма, должно быть, стоит немалых денег и, как утверждают в семье, в какой‑то мере должен продемонстрировать огромное уважение, которым епископ пользовался в Хайгейте. Следовательно, его изготовление должно было осуществляться за счет общественных средств, собранных по всему приходу и поступивших от разных других людей, кто сохранил о нем такую светлую память, что теперь желает внести в это свой вклад.
Интересно, кто все это организовал? Селеста? Анжелина? Нет, это был Джозайя Хэтч! Конечно, это был он. Такое крупное общественное предприятие, да еще и связанное с такими деньгами, вряд ли можно было оставить на усмотрение этих пожилых дам. Кроме того, все выглядело бы гораздо приличнее, если бы инициатива исходила не непосредственно от самой семьи. Стало быть, оставались только два зятя – Хэтч и Шоу. Хэтч – помощник церковного старосты и испытывает огромное уважение к памяти епископа, даже большее, нежели дочери последнего. Он истинный духовный наследник покойного.
Да и в любом случае сама мысль о том, что Стивен Шоу станет принимать участие в подобной затее, представлялась совершенно нелепой. Очень уж сильно он не любил епископа еще при его жизни, а теперь, узнав про истинный источник его немалых доходов, он, будучи повседневно занят лечением жертв этой гнусной жадности, должен ненавидеть покойника еще сильнее.
Питт раздумывал над тем, что  именно Шоу мог ответить Хэтчу, когда тот попросил его внести свою лепту при сборе средств на витраж. Это наверняка был весьма примечательный момент: Хэтч, протягивающий руку, прося денег на мемориальный витраж, представляющий епископа святым; и Шоу, только что узнавший, что богатство епископа основано на бедственном положении тысяч несчастных, даже на эксплуатации и смерти многих из них, а еще и о том, что его жена недавно раздала все полученные в качестве наследства деньги до последнего пенни, чтобы хоть немного поправить положение этих бедняков, которым было причинено столько зла.
Сумел ли Шоу при этом сдержать свой темперамент? И острый язык?
Томас снова посмотрел через толпу на энергичное лицо этого вспыльчивого, иногда даже неистового человека, всегда безжалостно‑честного.
Несомненно, не сумел.
Шоу одной рукой барабанил по столу, в другой высоко держал бокал с вином. Разговоры постепенно стихли, и все повернулись к нему.
– Леди и джентльмены, – начал доктор четким и звенящим голосом. – Мы собрались здесь сегодня по любезному приглашению мисс Селесты и мисс Анжелины Уорлингэм, дабы почтить память нашего усопшего друга Эймоса Линдси. И сейчас будет уместно сказать несколько слов о нем, чтобы все вспомнили, каким он был.
Кое‑кому в столовой явно стало неуютно, и они задвигались, перемещая вес тела с одной ноги на другую; заскрипел китовый ус корсажей, зашуршала тафта, скрипнули чьи‑то подметки, кто‑то шумно выдохнул.
– Викарий говорил о нем в церкви, – продолжал Шоу, чуть повысив голос. – Он восхвалял его добродетели, его положительные нравственные качества или, возможно, более точным будет сказать, что он зачитывал обычный список добродетелей, который положено приписывать покойным. И при этом никто не возражал, не говорил: «Ну, конечно, это не так, он таким совсем не был». – Он чуть выше поднял свой бокал. – А вот я так говорю! И предлагаю выпить за память человека, каким он был в действительности, а не за вычищенное, выхолощенное и обезличенное его подобие, лишенное всех его слабостей и, таким образом, всех его побед и достижений.
– Нет, вообще‑то… – начал было Клитридж, резко побледнев и явно намереваясь выступить вперед и прервать говорящего чисто физическим образом или хотя бы высказать какой‑то протест, какие‑то возражения в надежде, что Шоу не станет продолжать в том же духе, что его порядочность и хороший вкус все же возобладают. – Я хочу сказать… вам не кажется?..
– Нет, не кажется! – резко бросил доктор. – Ненавижу все эти благочестивые причитания о том, что это был столп общества, богобоязненный христианин, который всех нас возлюбил. Неужели у вас в душе не осталось ни капли честности? Как вы можете утверждать здесь, что все вы любили Эймоса Линдси? Вздор!
В ответ раздался всеобщий придушенный вздох крайнего удивления, и Клитридж в отчаянии оглянулся, словно надеялся, что ему на помощь может прийти некое чудесное явление.
– Куинтон Паскоу его просто боялся, он был в ужасе от его публикаций. Он страстно желал напустить на него цензуру – и напустил бы, если бы мог это проделать.
Послышались шорохи и перешептывание, все обернулись в сторону Паскоу, который сделался ярко‑розовым. Но прежде чем он успел произнести хоть слово протеста, Шоу продолжил свою речь.
– Тетя Селеста и тетя Анжелина всегда ненавидели все, за что он боролся. Они пребывали – да и сейчас пребывают – в убеждении, что его фабианские идеи противоречат христианским воззрениям, и если допустить, чтобы они свободно распространялись в обществе, это приведет к разрушению всего, что считается цивилизацией и является благом для человечества – или, по крайней мере, для того класса, к которому мы принадлежим. А это для них самое главное, самое важное, потому что это все, что они вообще знают. Это все, что их восхваляемый в качестве почти святого отец позволил им узнать.
– Вы пьяны! – яростным шепотом выкрикнула Селеста, что было услышано всеми по всей столовой.
– Напротив, я совершенно трезв, – ответил Шоу, посмотрев на бокал в своей руке. – На меня не подействовало даже самое лучшее бургундское покойного Теофилиуса – потому что я его не так уж много выпил. А что касается его великолепного портвейна, то я к нему пока что вообще не прикасался. Самое малое из всего того, чем я обязан бедному Эймосу, это способность собрать вместе все свои мысли, когда я говорю о нем, хотя, Бог свидетель, у меня имеется немало поводов напиться пьяным. Меня лишили жены, лучшего друга и своего дома. И даже полиция, которая прилагает все усилия, кажется, до сих пор не имеет ни малейшего понятия, кто это сделал.
– Крайне недостойная речь, – очень тихо произнесла Пруденс, но ее все же услышали по крайней мере человек десять.
– Вы хотели говорить о мистере Линдси, – напомнил доктору Олифант.
Шоу взял себя в руки, опустил бокал и поставил его на стол.
– Да, спасибо, что напомнили. Сейчас не время и не место поминать о моих утратах. Мы собрались, чтобы почтить память Эймоса, воздать ему по справедливости, сказать, каким он был в действительности. Мы оказали бы ему самую бездарную услугу, если бы стали рисовать его в нежно‑пастельных тонах и всячески лакировать, не упомянув ни про его победы, ни про поражения.
– О мертвых не следует говорить плохо, Стивен, – заметила Анжелина, прокашлявшись. – Это совершенно не по‑христиански и вообще не нужно. Я с уверенностью могу сказать, что мы все любили мистера Линдси, питали к нему самые лучшие чувства.
– Ничего подобного, – возразил ей Шоу. – Вам известно, что он был женат на африканке? Черной, как туз пик, – и прекрасной, как летняя ночь? И у них были дети – но они все остались в Африке.
– Нет, неправда, Стивен… это совершенно невозможно! – Селеста сделала шаг вперед и твердой рукой взяла его за локоть. – Его нет с нами, он не может и слова сказать в свою защиту…
Шоу стряхнул ее руку и резко оттолкнул ее.
– Черт побери, ему не нужны слова защиты! – выкрикнул он. – Женитьба на африканке – это никакой не грех! У него были грехи, полным‑полно… – Он экспрессивно взмахнул руками. – В молодости он вел себя буйно, слишком много пил, дурачил дураков, особенно богатых; он любил женщин, которые, совершенно несомненно, ему не принадлежали. – Его лицо скривилось, голос упал. – Но он знал, что такое сочувствие и сострадание, особенно после того, как сам испытал настоящую боль. И он никогда не был ни лжецом, ни изувером! – Доктор оглядел всех собравшихся. – Он никогда не распространял сплетни и умел хранить тайну – до самой могилы. Он никогда не был претенциозен и за версту видел ханжу, он ненавидел ханжество во всех его формах и проявлениях.
– Мне все же кажется… – начал Клитридж, взмахнув руками, словно пытался отвлечь от Шоу внимание присутствующих. – Нет, правда, я…
– Вы можете разглагольствовать по поводу кого угодно другого, если вам это так нравится. – Голос Шоу снова зазвучал очень громко. – Но Эймос был моим другом, и я буду говорить о том, каким он был в действительности. Мне осточертело слышать банальности, пошлости и всякую ложь, осточертело и надоело до тошноты! Вы, даже говоря о бедной Клем, не сумели найти ни одного искреннего и правдивого слова! Вы вывалили на нас кучу благочестивого вздора, который вообще ничего не значит, и ничего не сказали о том, какой она была на самом деле. Вы пытались представить ее тихой и послушной, невежественной бедной женщиной, которая всю жизнь кому‑то повиновалась, присматривала и ухаживала за мной и занималась бессмысленными делишками, обхаживая бедняков в нашем приходе. Вы представили ее бесцветной, малодушной, лишенной духовности и тупоумной. А она такой отнюдь не была! – Шоу уже разъярился, его прямо‑таки разрывало от горестных переживаний, лицо покраснело, глаза горели, он дрожал всем телом. Даже Селеста не смела его больше перебивать. – Все это не имеет с Клем ничего общего! У нее было больше мужества, чем у вас у всех, вместе взятых! И больше честности!
Питт с трудом отвлекся от доктора и огляделся по сторонам, наблюдая за лицами остальных собравшихся. Не видно ли у кого‑то признаков страха перед тем, что Шоу может сказать далее? На лице Анжелины было заметно беспокойство, на лице Селесты – отвращение, но страха, ужаса не было, а он должен был как‑то проявиться, если бы они знали о результатах расследований Клеменси.
Видимое в профиль лицо Пруденс тоже ничего такого не выражало, да и лицо Джозайи, почти скрытое за нею, – тоже, разве что напряженность и презрительное недовольство.
– Богу одному известно, как такая женщина могла родиться в семействе Уорлингэмов, – продолжал Шоу, крепко сжав кулак. Он согнулся, словно намереваясь броситься в бой. – Старина Теофилиус был претенциозный, напыщенный и жадный старый ханжа! И распоследний трус!
– Как вы смеете!.. – Селеста была слишком разъярена, чтобы заботиться о приличиях. – Теофилиус был прекрасный, добрый и справедливый человек, он жил честно и всю жизнь занимался благотворительностью! Вы сами жадный и трусливый! Если бы вы лечили его должным образом, как должны были – и в качестве его зятя, и его лечащего врача, – он бы, вероятно, и сегодня был жив!
– И в самом деле, был бы, – добавила Анжелина, тряся щеками. – Это был благородный человек, он всегда выполнял свой долг!
– Он умер, растянувшись на полу, а вокруг валялись деньги, тысячи фунтов! – взорвался наконец Шоу. – Если его кто‑то убил, это, вероятно, тот, кто его шантажировал!
Воцарилось ледяное ошеломленное молчание. Все были просто потрясены. В течение нескольких секунд этой оглушительной тишины никто не смел даже перевести дыхание. Потом раздался вскрик Анжелины и приглушенное рыдание Пруденс.
– Боже мой! – произнесла наконец Лелли.
– О чем вы, черт возьми, г’рите?! – требовательным тоном осведомился Латтеруорт. – Это невероятн’! Возмутительн’! Теофилиус Уорлингэм был выдающийся человек и достойный член наш’ общества, и у вас не может быть никаких оснований г’рить о нем подобные вещ’! Эт’ ведь не вы его там обнаружили, не правда ли? Кто утверждает, что там были все эти деньги? Мож’, он собирался сделать какую‑то крупную покупку!
Лицо Шоу выражало полное отвращение и насмешку.
– На семь тысяч четыреста восемьдесят три фунта? Наличными?
– Но, возможно, он просто держал все свои деньги дома? – тихо высказал свое предположение Олифант. – Некоторые именно так и поступают. Он, вероятно, пересчитывал их, когда с ним случился приступ. Это ведь был приступ, отчего он умер, не так ли?
– Да, это был приступ. Удар, – согласно кивнул Шоу. – Но деньги были разбросаны по всей комнате, а пять банкнотов он зажал в руке, а руку вытянул вперед, словно собирался их кому‑то отдать. Все указывало на то, что перед смертью он был там не один.
– Это чудовищная ложь! – Селеста наконец обрела голос. – Ужасная и гнусная, и вы это отлично знаете! Он был совершенно один, бедняга. Это Клеменси его обнаружила и позвала вас.
– Да, Клем его обнаружила и позвала меня. Это не подлежит сомнению, – согласился Шоу. – Но он лежал на полу у себя в кабинете, а французские окна были распахнуты в сад – и кто может утверждать, что она была первой, кто там оказался? Он уже почти окоченел, когда она туда пришла.
– Ради бога, прекратите! – заорал Джозайя Хэтч. – Мы говорим о вашем тесте! И о брате сестер Уорлингэм! Вспомните о приличиях!
– Приличия? – Шоу повернулся к нему. – Нет ничего неприличного, когда говорят о смерти. Он лежал на полу с лиловым лицом, глаза вылезли из орбит, тело уже остыло, а в кулаке он сжимал пятьсот фунтов в казначейских билетах, сжимал так, что мы не могли их вытащить, прежде чем начать его убирать и укладывать в гроб. Что в этом было неприличного, так это то, откуда взялись эти проклятые деньги!
Все начали неловко и тревожно переговариваться и передвигаться; половина гостей боялась даже смотреть друг на друга, но никто никак не мог разрядить обстановку. Кто‑то нервно покашливал.
– Шантаж? – громко переспросил кто‑то. – Нет, только не в случае с Теофилиусом!
Какая‑то женщина нервно захихикала и тут же прикрыла рот затянутой в перчатку ладонью, стараясь подавить неуместный смешок.
Кто‑то еще переговаривался свистящим шепотом, но он сразу смолк.
– Гектор! – раздался ясный голос Лелли.
Клитридж стоял с ало‑красным лицом, совершенно обескураженный и несчастный. Какая‑то сила, не его собственная, выдвинула его вперед, туда, где во главе стола стоял Шоу. Селеста последовала за ним, чуть сзади и сбоку, с побелевшими губами и вся дрожа от ярости.
– Гм! – Клитридж прочистил глотку. – Гм! Я… э‑э‑э… – Он огляделся по сторонам, диким взглядом обшарил комнату, словно надеясь обрести какую‑то помощь или поддержку, – и ничего подобного не обнаружил. Тогда он еще раз посмотрел на Лелли. Его лицо стало совершенно пурпурным. И тут он сдался. – Я э‑э‑э… боюсь, что это именно я был с… с Теофилиусом, когда он умер… э‑э‑э, по крайней мере, незадолго до… Он… э‑э‑э… – Тут он снова громко, с усилием прокашлялся, как будто у него что‑то застряло в горле. – Он, э‑э‑э… он прислал мне записку, просил прийти к нему, прислал с одним из… э‑э‑э, мальчиков‑певчих из церковного хора, у которого… э‑э‑э… – Викарий умоляющим взглядом посмотрел на Лелли и встретил ее твердый взгляд, выражающий безжалостную, неумолимую решительность. Он открыл рот, хватанул воздуху и продолжил голосом, полным глубочайшего страдания: – Я прочитал его записку и тут же пошел к нему – он настоятельно этого требовал. Я, э‑э‑э… обнаружил его в крайне возбужденном состоянии, я никогда прежде его таким не видел. – Клитридж прикрыл глаза, и его голос поднялся до визга – он наконец получил возможность освободиться от переполнявшего его ужаса. – Он был вне себя. Он что‑то говорил, захлебываясь и задыхаясь, размахивал руками. На столе лежали пачки казначейских билетов. Я даже не смел подумать, сколько там было денег. Он, казалось, впал в неистовство, обезумел. Я умолял его позволить мне послать за врачом, но он даже слышать об этом не желал. Не уверен, что он вообще понимал, что я ему говорю. И все продолжал настаивать, что должен исповедаться в своих грехах. – Глаза Клитриджа вращались, как у испуганной лошади, и он смотрел куда угодно, только не на сестер Уорлингэм.
На лбу его и на верхней губе выступил пот, он судорожно хватался одной рукой за другую, да с таким усилием, что костяшки пальцев стали белыми.
– Он все совал мне деньги и умолял взять их… на церковь… на бедных… на что угодно. И просил меня выслушать его исповедь. – Тут он умолк – слишком болезненны были эти воспоминания; он более не находил слов, словно ему перекрыли воздух.
– Ложь! – громко выкрикнула Селеста. – Все это ложь! Теофилиусу нечего было стыдиться! У него, видимо, случился приступ, а вы все неправильно поняли. Почему вы сами не вызвали доктора, вы, идиот?!
Клитридж наконец снова обрел дар речи.
– Не было у него никакого приступа! – возмущенно заявил он. – Он бросался на меня, пытался меня схватить и заставить взять эти деньги, все эти деньги! А там были тысячи фунтов! Я был… я был просто подавлен и унижен, пришел в полное замешательство. Никогда в своей жизни я не встречался ни с чем подобным, с таким… ужасающим.
– И что вы предприняли, черт вас побери?! – осведомился Латтеруорт.
– Я… э‑э‑э… – Клитридж судорожно сглотнул. – Я… я убежал! Я просто убежал от него, от этого ужасного зрелища, сбежал через французское окно… потом через сад… и бежал бегом до самого своего дома.
– И все рассказали Лелли, которая быстренько вас прикрыла. Как обычно, – закончил за него Шоу. – Оставили Теофилиуса одного, на грани приступа, отчего он умер, сам по себе умер, сжимая при этом в руках кучу денег. Очень по‑христиански! – Доктор по‑прежнему контролировал себя, лицо его выражало лишь сдержанное презрение. – Правда, вы, вероятно, не могли его спасти…
Клитридж уже совершенно пал духом, задавленный чувством вины, и пребывал в жутком замешательстве, униженный собственным ничтожеством. Только Лелли еще обращала на него внимание; она рассеянно поглаживала его по спине, утешая, как ребенка.
– Но все эти деньги, куда они делись? – требовательным тоном осведомилась Пруденс. Она тоже была сконфужена и потрясена. – И для чего он их приготовил? Это все какая‑то бессмыслица. Он никогда не держал деньги дома. И что с ними случилось потом?
– Я отнес их обратно в банк, откуда он их взял, – ответил ей Шоу.
Анжелина уже была готова расплакаться.
– Но для чего он их оттуда взял? Зачем было бедному Теофилиусу забирать из банка все свои деньги? Неужели он действительно намеревался все их отдать церкви? Как это благородно с его стороны! И как похоже на него! – Она с трудом сглотнула. – И как похоже на папу тоже! Стивен! Вы должны были сделать так, как он хотел. Это было совершенно неправильно, что вы отнесли деньги обратно в банк. Конечно, я понимаю, почему вы так поступили, – чтобы Пруденс и Клеменси могли их все унаследовать, а не только дом и всякие инвестиции. Но все равно это было неправильно, очень неправильно!
– Боже всемогущий! – буквально возопил Шоу. – Вы полная идиотка! Теофилиус хотел передать эти деньги церкви, чтобы купить себе спасение! Это были грязные, проклятые деньги! Они поступали ему от сдачи внаем квартир в трущобах – все они до последнего пенни были выжаты из бедняков, получены от содержателей борделей, от хозяев дешевых пивнушек и мастерских с потогонной системой безжалостной эксплуатации, от торговцев опиумом и содержателей мерзких опиекурилен, где наркоманы валяются вповалку и докуриваются до полного забвения. Вот откуда берутся денежки Уорлингэмов! Покойный епископ доил таким образом дома на Лисбон‑стрит, доил до последней капельки, и только Богу одному известно, сколько еще на свете подобных домовладельцев. И именно на эти денежки он выстроил этот проклятый огромный дворец, полный всяческих удобств, – для себя и своей семьи… Гнусный самодовольный ханжа!
Анжелина обеими ладонями прикрыла рот, костяшки ее пальцев побелели, по лицу текли слезы. Селеста на нее даже не смотрела – сестры как бы отдалились друг от друга, пребывая в жутком шоке, сломавшись под руинами их былого мира. Она стояла с сурово нахмуренным лицом, глядя куда‑то в пространство поверх голов всех присутствующих. В душе у нее кипели, все больше разогреваясь, неутолимая ненависть и невыносимая злоба.
– Теофилиус знал об этом, – неумолимо и безжалостно продолжал Шоу. – И в конце концов, когда понял, что умирает, это ввергло его в ужасное состояние. Он попытался вернуть эти деньги, но было уже поздно. Я тогда ничего не знал об этом – не знал даже, что этот осел Клитридж побывал у него, не знал и для чего предназначались эти деньги. Я просто положил их обратно в банк, потому что они принадлежали Теофилиусу и их не следовало просто так оставлять валяться на полу. А их происхождение я узнал только тогда, когда это выяснила Клеменси. И рассказала мне. Свои деньги она все раздала, ей было стыдно. Она пыталась хоть как‑то восстановить справедливость…
– Это ложь! Сатана говорит твоими устами! – Джозайя Хэтч бросился вперед, его лицо покраснело, руки он протянул вперед, как клешни, пытаясь вцепиться Шоу в горло и удушить его до смерти, чтобы остановить поток этих ужасных разоблачений. – Ты богохульник! Ты заслуживаешь смерти – не могу понять, почему Господь не поразил тебя! Разве что Он оставил это нам, бедным созданиям своим, сделать за Него эту работу! – Он уже успел свалить Шоу на пол, исполненный жуткой ярости и чудовищного отчаяния.
Питт рванулся сквозь толпу, которая стояла неподвижно, словно громом пораженная. Он расшвырял всех в разные стороны – и мужчин, и женщин, – ухватил Хэтча за плечи и попытался оттащить его от Шоу. Но у того откуда‑то взялась неодолимая сила – видимо, от набожности, от сознания собственной правоты, способной подвигнуть, если понадобится, даже на мученичество.
Питт орал на него, хорошо понимая при этом, что Хэтч его не слышит.
– Ты дьявол! – шипел Джозайя сквозь зубы. – Ты богохульник! Если оставить тебя в живых, ты опошлишь и осквернишь все доброе и чистое! Ты будешь продолжать изблевывать свои гнусные идеи, порочить все добрые дела прошлого! И сеять семена сомнения там, где должна быть вера! Ты будешь продолжать распространять свои лживые измышления насчет епископа и принуждать людей издеваться над ним, высмеивать его, тогда как раньше они его глубоко уважали и почитали! – При этом он плакал, но его руки по‑прежнему скребли по горлу Шоу; волосы упали ему на лоб, лицо стало лиловым. – Лучше уж пусть один негодяй умрет, чем все люди иссохнут и погибнут от неверия! Тебя нужно выкинуть из общества – ты только и можешь, что все пачкать, порочить и разрушать! Тебя бы в море утопить с мельничным жерновом на шее! Лучше бы ты никогда не родился, чем тащить других людей вместе с собою в ад!
Питт с силой ударил его по лицу, и Джозайя Хэтч после нескольких конвульсивных движений – руки судорожно мелькали в воздухе, рот беззвучно открывался и закрывался – упал на пол и замер, закрыв глаза и сжав кулаки, как когтистые лапы.
Джек Рэдли пробился сквозь толпу из другого конца комнаты и поспешил на помощь Томасу, нагнулся над Хэтчем и прижал его к полу.
Селеста потеряла сознание, и Олифант подхватил ее и опустил на пол.
Анжелина плакала, как ребенок, потерявшийся, одинокий, утративший все надежды.
Пруденс приросла к полу, как будто из нее вытекла вся жизнь.
– Позовите сюда констебля Мёрдо! – крикнул Питт.
Никто не пошевелился.
Томас рывком приподнялся, собираясь повторить свой приказ, но краем глаза заметил, что Эмили уже спешит к выходу в коридор и к парадной двери, где стоял на страже Мёрдо.
Тут все собрание наконец зашевелилось. Зашуршала тафта, заскрипел китовый ус корсетов, послышались охи и вздохи, женщины прижались поближе к мужчинам.
Шоу кое‑как поднялся на ноги – лицо его было бледно, глаза провалились в глазницы. Все отвернулись, кроме Шарлотты. Она подошла к нему. Доктор весь дрожал и даже не пытался оправить одежду. Волосы его стояли дыбом, галстук болтался под ухом, воротничок был оторван. Пиджак был весь в пыли, один рукав оторвался, на лице виднелись глубокие царапины.
– Так это был Джозайя! – Его голос звучал хрипло – горло было повреждено. – Это Джозайя убил Клем! И Эймоса! Он хотел убить меня. – Шоу выглядел очень усталым и пребывал в полном замешательстве.
– Да, – сказала Шарлотта мягким и очень ровным тоном. – Он хотел убить вас – все это время. Линдси и Клем он убил по ошибке, случайно, потому что вас не оказалось дома. Хотя, вероятно, он не возражал бы против того, чтобы угробить заодно с вами и Эймоса – у него не было причин предполагать, что того нет дома, как было и в случае с Клеменси.
– Но почему? – У доктора был очень обиженный и недоумевающий вид, как у ребенка, которого беспричинно отшлепали. – Да, мы ссорились, но это же не такая серьезная причина…
– Это для вас она несерьезная. – Шарлотта вдруг обнаружила, что ей очень трудно, даже больно говорить. Она понимала, какую рану сейчас ему нанесет, но никак не могла этого избежать. – Вы ведь насмехались над ним, высмеивали его…
– Бог ты мой, Шарлотта, – он же сам на это напрашивался! Это же был законченный ханжа… все его идеи и ценности – полный абсурд! Он молился на покойного Уорлингэма, на этого алчного, мерзкого и совершенно развращенного и коррумпированного негодяя, пытавшегося выступать в роли святого, который не просто грабил кого попало, но грабил бедных и несчастных! А Джозайя всю жизнь восхвалял его в своих лживых проповедях…
– Но все это было ему страшно дорого, – заметила она.
– Ложь это все! Шарлотта, все это ложь!
– Я знаю. – Она удерживала его взгляд, не отводя глаз, видела несчастное выражение его лица, полное непонимание случившегося и глубокую озабоченность и обеспокоенность.
А ей предстояло нанести ему еще один болезненный удар, но это был единственный способ исцеления. Если, конечно, он с этим согласится.
– Всем нам нужны собственные герои и мечты – хоть настоящие, хоть фальшивые. Но прежде чем разрушать чьи‑то мечты, особенно если человек выстроил на них всю свою жизнь, следует придумать, что предложить ему взамен, что поставить на их место. Прежде, доктор Шоу. – Она видела, как он вздрогнул и поморщился при этом официальном обращении. – Прежде, а не потом. Потом – слишком поздно. Выступать в роли иконоборца, разрушать фальшивые идолы – или те, которые вы считаете фальшивыми, – несомненно, приносит чувство глубокого удовлетворения и даже радости, дает великолепное ощущение своего морального превосходства. Но за правду приходится платить очень высокую цену. Вы вольны говорить все, что угодно, – и, вероятно, так оно и должно быть, если в принципе существует какое‑то понятие о развитии и распространении новых идей, – но вы несете ответственность за то, что произойдет в результате, когда вся правда будет высказана вслух.
– Шарлотта…
– Но вы высказывали правду, не думая и не заботясь ни о чем, – и уходили прочь. – Она не стала выбирать более мягкие выражения. – Вы считали, что одной правды будет вполне достаточно. Это не так. По крайней мере, Джозайя с подобным жить дальше просто не мог. И, вероятно, вам следовало об этом подумать. Вы его достаточно хорошо знали – вы же двадцать лет состояли в близких родственных отношениях, будучи женаты на родных сестрах.
– Но… – Теперь Шоу уже не скрывал обрушившуюся на него новую боль, новую заботу. Ему явно было не все равно, что Шарлотта о нем думает, и он теперь понимал, что ее критические замечания очень справедливы. Доктор искал на ее лице признаки одобрения, хотя бы самые незначительные, признаки понимания, что им двигала одна чистая любовь к правде, к истине ради нее самой. Но видел только одно – твердую уверенность в том, что рядом с силой и властью всегда должна стоять ответственность.
– Вам дана сила и власть, способность все видеть, – продолжала она, отступив от него на шаг. – У вас всегда есть нужные слова и верное видение любой проблемы. И вы всегда понимали, что вы сильнее, чем он. Вы разрушили его идолов, не подумав, что с ним будет без них.
Шоу открыл было рот, снова собираясь запротестовать, но у него вырвался лишь стон – страх открывшегося перед ним одиночества и новое и горькое чувство осознания содеянного. Он медленно повернулся и посмотрел на Джозайю, который как раз начал приходить в себя. Питт и Джек Рэдли помогали ему подняться на ноги. Эмили вела из коридора констебля Мёрдо, который уже доставал наручники.
Шоу все еще не мог смотреть в глаза Селесте и Анжелине, но протянул руки Пруденс.
– Мне очень жаль, – тихо сказал он. – Мне действительно очень жаль.
Она секунду стояла неподвижно, не в силах ни на что решиться. Потом медленно протянула ему свои руки, и он сжал ее ладони.
Шарлотта отвернулась и пошла сквозь толпу, разыскивая Веспасию. Та, увидев ее, вздохнула и взяла ее за руку.
– Очень опасная это игра – разрушать чьи‑то мечты, какими бы глупыми они ни были, – тихо сказала она. – Слишком уж часто мы думаем, что раз уж не замечаем и не знаем эти мечты, то они не способны что‑то разрушить, – однако именно на них выстроена наша жизнь. Бедняга Хэтч – заблудшая душа с фальшивыми идолами. И все же нельзя свергать их безнаказанно. Шоу придется за многое отчитываться.
– Он знает, – тихо ответил Шарлотта, сама снедаемая сожалениями. – Я ему уже про это сказала.
Веспасия покрепче сжала ее руку. Слова тут были уже не нужны.