Энн Перри 
Казнь на Вестминстерском мосту

Томас Питт – 10

Энн Перри
«Казнь на Вестминстерском мосту»

Глава 1

Хетти стояла на Вестминстерском мосту и смотрела на незнакомца, который привалился к очень красивому, похожему на дерево с кроной уличному фонарю на противоположной стороне проезжей части. Между ними с грохотом проехал двухколесный экипаж, направляясь в сторону здания парламента и набережной Виктории, залитой золотистым светом недавно установленных электрических фонарей.
За все время, что Хетти наблюдала за незнакомцем, он ни разу не шевельнулся. Время было за полночь. Вряд ли прилично одетый джентльмен в цилиндре из шелкового плюша, с белым кашне на шее и живыми цветами в петлице будет в такой час ждать знакомого. Это, скорее всего, потенциальный клиент. А что еще ему тут делать?
Хетти кокетливо склонила голову набок и, шелестя юбками, неторопливо пошла к нему.
– Приветик, дорогуша! Кого ждешь? Компанию тебе составить? – радушно проговорила она.
Мужчина не сделал ни единого движения. Он, наверное, спал стоя, если до сих пор не заметил ее еще на той стороне.
– Чё, оробел, да? – пришла ему на помощь Хетти, зная, что многие мужчины – особенно те, для которых подобные приключения в новинку, – чувствуют себя очень скованно, когда дело доходит до этого. – Не робей, – продолжала она. – Тут ничего плохого нету в том, чтоб провести холодную ночь в приятном обчестве. Меня звать Хетти. Пошли‑ка со мной. У меня осталась капелюшка шикарного джина. Мы с тобой сядем, выпьем и познакомимся поближе, ага? Выйдет недорого.
Мужчина все не двигался и не издавал ни звука.
– Эй! Да чё с тобой такое? – Хетти пригляделась к нему и только сейчас заметила, что он стоит в какой‑то странной, напряженной позе, привалившись спиной к столбу, и что его руки не в карманах, что было бы естественно в такую холодную весеннюю ночь, а безвольно висят по бокам. – Ты заболел? – обеспокоенно спросила она.
Мужчина остался недвижим.
Он оказался старше, чем она думала, разглядывая его с той стороны проезжей части, – ему было за пятьдесят. В свете фонаря Хетти увидела серебристо‑серые волосы и пустой, даже какой‑то дикий взгляд.
– Да ты пьян в стельку! – со смесью сожаления и отвращения воскликнула женщина. Она хорошо понимала тягу мужчин к алкоголю, но не ожидала увидеть в таком состоянии благородного господина, тем более в публичном месте, на улице. – Шел бы ты домой, пока тя не загребли. Давай двигай! Неча тебе стоять тут всю ночь… – Вот невезуха! Хотя сегодняшний вечер не прошел даром. Тот джентльмен, которого она подцепила на Ламбет‑уок, щедро расплатился с ней. – Старый козел! – пробурчала Хетти фигуре под фонарем.
И тут она увидела, что белое кашне обмотано не только вокруг его шеи, но и вокруг одного из трех рожков кованого фонаря. Господи, да он за шею привязан к этой штуке! Неожиданно до Хетти дошла страшная правда: у него такой остекленевший взгляд не от ступора, а от… смерти.
Ее вскрик разорвал тишину весенней ночи, подсвеченную красивыми фонарями, каждый из которых отбрасывал на мостовую три желтых озерца, и унесся в темную пустоту неба. Она вскрикнула еще раз – и еще, – как будто считала, что если уж начала кричать, то нужно продолжать, пока не появится какой‑нибудь ответ на тот ужас, что она видела перед собой.
На дальнем конце моста какой‑то неясный силуэт обернулся, кто‑то закричал и кто‑то побежал. Хетти отчетливо расслышала приближающийся топот ног.
Она попятилась от фонаря и от привязанного к нему груза, но оступилась у края тротуара и неуклюже повалилась на проезжую часть. Потрясенная и разгневанная, замерла на мгновение. А потом над ней кто‑то наклонился, и она почувствовала, как ее поднимают с мостовой.
– Ты как, красавица? – Голос прозвучал резко, но вполне дружелюбно. Хетти уловила запах намокшей шерстяной ткани.
Ну почему она такая дура? Шла бы своей дорогой и не лезла бы куда не следует. Тогда труп нашел бы кто‑то другой! А теперь она стала центром внимания – вон, вокруг нее собралась почти толпа.
– Бог ты мой! – в ужасе закричал кто‑то. – Он мертв! Совсем окочурился, бедняга!
– Не советую прикасаться к нему. – Голос был властным, не таким, как у остальных, и принадлежал образованному и уверенному в себе человеку. – Кто‑нибудь, сходите за полицией. Эй, ты, сбегай! Там, на набережной, должен стоять констебль.
Снова послышался топот бегущих ног, только на этот раз он удалялся.
От пережитого Хетти так ослабела, что едва не падала, и мужчина с властным голосом заботливо поддержал ее. Всего мужчин было пять, и все они ежились от холода и испуганно молчали. Хетти хотелось убраться от этого места подальше и, главное, побыстрее, пока не прибыли фараоны. Надо же, дура безмозглая, разоралась! Промолчать – и сейчас была бы в полумиле отсюда и забот не знала бы.
Она оглядела лица, которые в призрачном свете фонаря казались состоящими из одних теней. Изо ртов то и дело в холодный воздух вылетали клубочки пара. Все они такие добрые, заботливые – только вот сбежать ей не дадут. Зато можно раскрутить их на бесплатную выпивку.
– Я так перепугалась, – с дрожью в голосе, но при этом с должной мерой достоинства произнесла Хетти. – Аж знобит и перед глазами все плывет…
Кто‑то достал серебряную фляжку, и свет фонаря отразился в полукруглой поверхности. Красивая вещичка.
– Выпейте глоток бренди.
– Благодарствую, с удовольствием. – Хетти без церемоний взяла фляжку и выпила все, до последней капли. Прежде чем вернуть ее хозяину, она ощупала ее поверхность и провела пальцами по гравировке.

Инспектора Томаса Питта вызвали из дома в пять минут второго ночи, и к половине второго он уже стоял на южной оконечности Вестминстерского моста и осматривал труп мужчины средних лет, одетого в дорогое черное пальто и шелковый цилиндр. Мужчина был привязан за шею белым кашне к фонарному столбу. На его горле зияла глубокая рана: правая яремная вена была перерезана, и его рубашка пропиталась кровью. Все эти детали прятались под пальто, а кашне не только удерживало труп в вертикальном положении и в позе, когда тело было завалено назад, на столб, но и закрывало рану на шее.
Небольшая группа, человек пять‑шесть, собралась на противоположной стороне моста напротив трупа. Дежурный констебль стоял рядом с Питтом и держал в руке фонарь «бычий глаз», хотя для тех следственных действий, которые им предстояло сейчас провести, света от уличных фонарей хватало.
– Его нашла мисс Хетти Милнер, сэр, – услужливо сообщил констебль. – Она говорит, что приняла его за больного и спросила его о здоровье. Хотя вероятнее всего, что она просто пыталась подцепить его, только это уже ничего не меняет. Его деньги на месте, в карманах, золотые часы с цепочкой тоже на месте, так что не похоже, что его ограбили.
Питт снова оглядел тело. Сняв перчатки, он ощупал лацканы пальто, чтобы определить качество ткани. Ткань была мягкой и упругой, шерсть высшего качества. Из петлицы торчали свежие примулы; в свете фонарей и на фоне тумана, который, подобно шифоновым шарфам, полосками поднимался вверх от реки, цветы выглядели призрачно. На руках у мужчины были перчатки – кажется, из свиной кожи, а не вязаные, как у Питта. Инспектор перевел взгляд на золотые запонки с сердоликом. Затем отодвинул в сторону кашне, оглядел пропитавшуюся кровью рубашку, убедился, что все пуговицы на месте, и разжал пальцы. Кашне упало на грудь трупа.
– Нам известно, кто он? – тихо спросил Томас.
– Да, сэр. – Из голоса констебля исчезла деловитая четкость. – Я его знаю, я же тут всегда дежурю. Это сэр Локвуд Гамильтон, депутат парламента. Живет где‑то к югу от реки, так что, думаю, он где‑то засиделся и шел домой как обычно. Господа любят пройтись пешком, если живут поблизости, таких немало, членов чего‑то там. – Он закашлялся, словно в попытке преодолеть замешательство, или жалость, или ужас. – Наверное, приехал с другого конца страны. У них тут у всех есть квартиры в городе, они живут там, когда палата собирается на сессии. А еще они все на высоких постах в правительстве и должны быть здесь, им разрешается уезжать на праздники и выходные.
– Да. – Питт уныло улыбнулся. Он отлично знал, каковы требования к членам парламента, но понимал, что констебль просто хочет помочь. Да и от разговора становилось легче; звуки разгоняли тишину и отвлекали от мыслей о трупе. – Спасибо. Кто из них Хетти Милнер?
– Вон та, белобрысая. Другая занимается тем же ремеслом, но к этому она не имеет отношения. Так, любопытствует.
Питт перешел дорогу и приблизился к группе. Он окинул взглядом размалеванное лицо Хетти, казавшееся плоским в резком свете фонарей, ее корсаж с низким вырезом, светлую и гладкую кожу, которая обязательно пойдет пятнами и покроется морщинами через небольшое количество лет. Когда Хетти оступилась и упала, дешевая цветастая юбка порвалась, и сейчас взору инспектора открывалась тонкая щиколотка и стройная нога.
– Я инспектор Питт, – представился он. – Это ты нашла тело, привязанное к столбу?
– Ну, я! – Хетти не любила полицию; она воспринимала ее как угрозу своей профессиональной деятельности и видела от нее только вред. Против конкретно этого полицейского она ничего не имела, но хотела исправить собственную оплошность и считала, что для этого нужно как можно больше помалкивать.
– Ты видела еще кого‑то на мосту? – спросил Питт.
– Нет.
– Куда ты шла?
– Домой. С южного берега.
– В сторону Вестминстерского дворца?
У Хетти возникло подозрение, что он смеется над ней.
– Ну да!
– Где ты живешь?
– Около Миллбэнкской тюрьмы. – Она вздернула подбородок. – Это рядом с Вестминстером, ежели ты не знаешь.
– Знаю. Ты шла домой одна? – На его лице не было никакой насмешки, но Хетти все равно посмотрела на него с недоверием.
– А тебе какое дело? Совсем одурел – такие вопросы задавать? Ясное дело, я была одна!
– Что ты ему сказала?
Хетти собралась было спросить: «Кому?», но сообразила, что это бессмысленно. Она, по сути, только что признала, что занималась своим ремеслом. Чертов фараон, вынудил ее проговориться!
– Спросила, не заболел ли он. – Ответ ей понравился. Даже благородная дама могла бы справиться о чьем‑либо здоровье.
– Значит, он выглядел больным?
– Ага… Нет! – Хетти еле слышно чертыхнулась. – Ладно, я спросила, не хочет ли он провести время в компании. – Она попыталась изобразить на лице сарказм. – А он ничего не ответил!
– Ты прикасалась к нему?
– Нет! Я же не воровка!
– Ты уверена, что больше никого не видела? Тех, кто шел бы домой? Или торговцев?
– А что им продавать в такой час?
– Горячие пироги, цветы, сэндвичи…
– Нет, не видала. Только один кэб проехал, не останавливаясь. Но я его не убивала. Богом клянусь, он был мертв, када я подошла. Да и с какого перепугу мне его убивать? Я же не сумасшедшая!
Питт верил ей. Хетти была обычной проституткой, такой же, как бессчетное количество других девушек, которые в лето господне тысяча восемьсот восемьдесят восьмое зарабатывали этим ремеслом себе на пропитание. Может быть, она мелкая воровка, а может, и нет; может быть, она подцепит нехорошую болезнь и умрет молодой. Но она не будет убивать на улице потенциального клиента.
– Продиктуй констеблю свои имя, фамилию и адрес, – сказал ей Питт. – И не пытайся соврать, Хетти. Если нам придется искать тебя, это сильно повредит твоему бизнесу.
Хетти сердито зыркнула на него, повернулась и пошла к констеблю. Она опять оступилась, но на этот раз удержалась на ногах и зашагала дальше, еще выше вскинув голову.
Томас поговорил с остальными, но никто ничего не видел, так как все прибежали на крик Хетти. Больше тут делать было нечего, и инспектор подал знак труповозке, ожидавшей у въезда на мост, что можно забрать тело. При осмотре кашне Питт отметил, что узел обычный, такой, какой завязывают машинально: один конец вокруг другого, потом еще раз. Под весом мужчины узел затянулся настолько сильно, что его невозможно было развязать. Инспектор наблюдал, как кашне перерезали ножом и опустили тело, затем осторожно погрузили его в экипаж. Труповозка тронулась с места – черная тень в круге света, – прогрохотала через мост, у огромной статуи Боудикки на колеснице, запряженной великолепными конями, свернула направо, на набережную Виктории, а потом вообще исчезла из виду. Питт вернулся к констеблю и недавно прибывшему еще одному облаченному в форму представителю правоохранительных органов.
Настал тот этап, который Томас ненавидел сильнее прочих, – кроме, возможно, последнего, когда разрозненные детали складываются в логическую цепочку, когда приходит понимание душевных страстей и сердечных мучений, приведших к трагедии. Сейчас ему предстоит сообщить о случившемся семье. Он будет наблюдать, как они воспримут шокирующее известие и в чем выразится их скорбь, и, отстраняясь от их слов, жестов и бурных эмоций, искать нечто, что скажет ему о многом. Часто это открывало ему чью‑то боль или тайну, чей‑то секрет, не имевший отношения к преступлению, чей‑то подлый поступок или чье‑то проявление слабости, ради сокрытия которых человек был готов лгать.
Выяснить, что сэр Локвуд Гамильтон живет в номере семнадцать по Роял‑стрит, в полумиле от моста, в доме, выходящем окнами на сады Ламбет‑пэлэс, в официальной лондонской резиденции архиепископа Кентерберийского, оказалось нетрудно.
Ловить кэб Томас не стал, короткая прогулка в ясную весеннюю ночь обещала быть приятной – наверняка Локвуд Гамильтон подумал точно также, когда вышел из парламента. К тому же будет время для размышлений.
Десять минут спустя инспектор уже стоял на крыльце и стучал медным кольцом по изящной двери красного дерева. Он выждал несколько секунд, затем постучал снова. Сначала свет зажегся где‑то в мансарде, потом на втором этаже и наконец в холле. Дверь открылась, и перед Томасом предстал заспанный дворецкий в наспех накинутой куртке. Он, хлопая глазами, уставился на Питта, но, увидев совершенно чужого человека, набрал в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой.
– Инспектор Томас Питт, участок на Боу‑стрит, – быстро заговорил Томас. – Можно мне войти?
Дворецкий почувствовал в тоне Питта то ли некую торжественность, то ли намек на сожаление, и его раздражение тут же улетучилось.
– Что‑то произошло? Несчастный случай?
– Боюсь, все гораздо печальнее, – ответил Питт, проходя за ним в дом. – Сэр Локвуд Гамильтон мертв. Я предпочел бы не вдаваться в детали, если бы мог, но завтра новость появится во всех утренних газетах, поэтому будет лучше заранее подготовить леди Гамильтон и других членов семьи.
– Ох… – Дворецкий сглотнул. Однако за это короткое мгновение он успел взять себя в руки, хотя в его мозгу и пронеслись все ужасы, которые свалятся на семью, скандалы и бесчестие. Он расправил плечи, важно посмотрел на Питта и ровным, почти нормальным голосом спросил: – Что произошло?
– Сожалею, но его убили. На Вестминстерском мосту.
– Вы хотите сказать… его сбросили в реку? – На лице дворецкого отразилось сомнение, как будто сама идея была слишком абсурдной, чтобы в нее поверить.
– Нет. – Томас сделал глубокий вдох. – На него напали с бритвой или с ножом. Сожалею. Все произошло очень быстро, в мгновение ока, и он почти ничего не почувствовал. Думаю, будет лучше, если вы позовете камеристку леди Гамильтон и велите ей приготовить для госпожи какое‑нибудь укрепляющее средство, травяной чай или что‑нибудь в этом роде.
– Да‑да, сэр, конечно.
Дворецкий проводил Питта в переднюю, где в камине еще тлели угли, и отправился исполнять свою печальную задачу. Инспектор включил газовые лампы и сел.
Он оглядел помещение, которое могло многое сказать ему о людях, переселявшихся в этот дом на время парламентской сессии. Комната была просторной и не так сильно загромождена мебелью, как того требовала мода. На диванах и стульях было меньше оборочек, на светильниках – меньше хрустальных висюлек, вышитые или кружевные салфеточки на спинках кресел вообще отсутствовали, из семейных портретов или фотографий был вывешен только один – пожилой женщины во вдовьем чепце, и выполнен он был в строгих оттенках сепии. Этот портрет, пережиток другой эпохи, абсолютно не соответствовал убранству комнаты. Если стиль для этого помещения подбирала леди Гамильтон, тогда на портрете могла быть изображена родственница сэра Локвуда, возможно, его мать.
Картины на стене были спокойными, романтичными, в стиле прерафаэлитов: женщины с загадочными лицами и роскошными волосами, рыцари в доспехах и венки из цветов. На консолях у стен были выставлены старинные украшения.
Миновало десять минут, прежде чем дверь открылась и вошла леди Гамильтон. Выше среднего роста, интересная, она производила впечатление умного человека. В юности леди, вероятно, обладала определенным очарованием, но сейчас, когда ей было сильно за сорок, время убрало с ее кожи свежесть молодости и заменило ее печатью характера, что Питту импонировало гораздо больше. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, а одета она была в темно‑синий халат.
Леди Гамильтон прилагала огромнейшие усилия к тому, чтобы оставаться величественной.
– Как я понимаю, вы прибыли для того, чтобы сообщить мне, что мой муж убит, – тихо проговорила она.
– Да, леди Гамильтон, – ответил Томас. – Я искренне сожалею. Прошу прощения за то, что вынужден расстраивать вас подробностями, но мне кажется, что вы предпочли бы услышать все от меня, а не от газетчиков или от посторонних.
Леди Гамильтон заметно побледнела, и инспектор испугался, что она упадет в обморок. Однако ей удалось сохранить самообладание, она лишь быстро втянула в себя воздух и медленно выдохнула.
– Может быть, вам стоит присесть? – предложил Питт.
Он протянул руку, но женщина проигнорировала ее, прошла к дивану и жестом предложила ему сесть. Чтобы скрыть от него, а может, и от себя, как сильно дрожат ее стиснутые в кулаки руки, она сложила их на коленях и велела инспектору:
– Соблаговолите начать.
Томас чувствовал ее боль, но был бессилен облегчить страдания; более того, ему предстояло только усилить их.
– Все указывает на то, что сэр Локвуд шел домой после заседания палаты общин, – продолжил он. – Когда он подошел к Вестминстерскому мосту, на него с ножом или с бритвой напал неизвестный. Тот нанес ему только один удар, в шею, но он оказался смертельным. Если это вас хоть немного утешит, ваш муж ощутил боль лишь на одно короткое мгновение. Смерть была чрезвычайно быстрой.
– Его ограбили? – Леди Гамильтон заговорила исключительно для того, чтобы продемонстрировать хладнокровие, которое ей удавалось сохранять с величайшим трудом.
– Нет, все указывает на то, что нет, – если только у него не было с собой чего‑то, о чем мы не знаем. Деньги, часы с цепочкой и запонки – все осталось при нем. Возможно, конечно, что грабитель просто не успел все это забрать, что ему помешали. Однако это маловероятно.
– Почему… – Голос женщины дрогнул. Она судорожно сглотнула. – Почему маловероятно? – Питт колебался. – Почему маловероятно? – повторила она.
Ей придется узнать; если не расскажет он, расскажет кто‑то другой, даже если она откажется читать газеты. Завтра об этом будет знать весь Лондон. Томас не знал, как себя вести – смотреть на нее или в сторону, – однако считал, что прятать глаза – это трусость.
– Его привалили к фонарному столбу и привязали кашне. Человек, которому помешали бы, не успел бы это сделать.
Леди Гамильтон безмолвствовала и не сводила с него взгляда.
Инспектор продолжил, так как у него не было выбора:
– Я должен спросить у вас, мэм, не получал ли сэр Локвуд какие‑либо угрозы. Что вам известно об этом? Были ли у него противники на депутатском поприще или конкуренты в бизнесе, которые могли бы желать ему зла? Конечно, это мог совершить и сумасшедший, однако и вероятность, что это дело рук человека, знавшего его, тоже исключать нельзя.
– Нет! – Как и ожидал Питт, это «нет» было безотчетным. Кому понравится считать подобное злодеяние чем‑то иным, кроме превратности судьбы, несчастливого стечения обстоятельств, приведших человека не в то место не в тот час?
– Он часто возвращался домой пешком после поздних заседаний?
Леди Гамильтон заставила себя собраться. По ее глазам Питт понял, что она внутренним зрением видит выступающий из темноты мост, представляет, как совершается злодейство.
– Да‑да, если погода к этому располагала. Идти всего несколько минут. Путь хорошо освещен… и…
– Да, знаю, я сам прошел этой дорогой. Вполне возможно, что очень многие знали, что рано или поздно он пойдет домой пешком, и ждали этого момента.
– Допускаю, что это так, но только безумец мог…
– Ревность, – сказал Питт, – страх, алчность способны сорвать присущие нормальному человеку ограничения и обнажить нечто, что очень близко к безумству.
Леди Гамильтон ничего не сказала.
– Вы хотите, чтобы я известил еще кого‑то? – мягко спросил Питт. – Других родственников? Если бы мы могли избавить вас от печальной…
– Нет‑нет, благодарю вас. Я уже велела Хаггинсу позвонить моим братьям. – Ее лицо напряглось и приняло странное, скорбное, оскорбленное выражение. – И мистеру Барклаю Гамильтону, сыну моего мужа от первого брака.
– Позвонить?..
Она удивленно заморгала, потом поняла смысл его вопроса.
– Да, у нас есть этот самый… телефон. Я почти им не пользуюсь. Я считаю это варварством – разговаривать с людьми, когда не видишь их лица. Предпочитаю писать письма, если нет возможности нанести визит. Но сэр Локвуд видит… видел в этом массу удобств, – поправилась она.
– Он хранил дома рабочие документы?
– Да, в библиотеке. Однако я не вижу, какая вам от них может быть польза. В них нет ничего конфиденциального. Такого муж в дом не приносил.
– Вы уверены?
– Полностью уверена. Он несколько раз сам мне так говорил. Он, знаете ли, был личным парламентским секретарем при министре внутренних дел. И знал, как хранить секреты.
В этот момент в холле раздался шум. Парадная дверь открылась и закрылась, и довольно громко зазвучали два мужских голоса, перекрывая недовольное бормотание дворецкого. В следующее мгновение дверь передней широко распахнулась, и на пороге возник один из мужчин. Его седые волосы отливали серебром в свете ламп, красивое лицо с волевым носом и соболиными бровями было мрачным и напряженным.
– Аметист, дорогая. – Он вошел, игнорируя Питта, и заключил в объятия свою сестру. – Это ужасно! Не могу передать, как я опечален. Мы, конечно, сделаем все возможное, чтобы защитить тебя. Мы должны оградить тебя от множества глупых домыслов. Возможно, нам удастся избавить тебя от доли неприятностей, если ты на время покинешь Лондон. Добро пожаловать в мой дом в Олдебурге; можешь пожить там, если пожелаешь. Там тебе никто не помешает. Сменишь обстановку, подышишь морским воздухом. – Он резко повернулся. – Джаспер, ради бога, что ты там встал? Иди сюда. Ты же захватил с собой свой чемоданчик – что у тебя там есть, чтобы успокоить ее?
– Мне ничего не надо, спасибо, – сказала леди Гамильтон и, втянув голову в плечи, отвернулась от него. – Локвуд мертв – никто из нас уже ничего не изменит. И спасибо тебе, Гарнет, но я никуда не поеду. Возможно, потом.
Наконец‑то Гарнет Ройс посмотрел на Питта.
– Полагаю, вы из полиции? Я сэр Гарнет Ройс, брат леди Гамильтон. Это ваше требование – чтобы она осталась в Лондоне?
– Нет, сэр, – ровным голосом ответил Томас. – Но, думаю, леди Гамильтон была бы рада оказать нам всемерную помощь в поимке того, кто виновен в трагедии.
Гарнет окинул его холодным, бесстрастным взглядом.
– Не представляю, каким образом. Маловероятно, что ей что‑то известно о том безумце, который совершил это преступление. Если мне удастся убедить ее уехать из Лондона, могу ли я быть уверенным в том, что у вас не возникнет никаких возражений? – В его голосе явственно звучало предупреждение; это был тон человека, привыкшего не только повелевать, но и чтобы его желания исполнялись.
Питт не моргнув встретил его взгляд.
– Расследуется уголовное преступление, сэр Гарнет. На настоящий момент я не имею ни малейшего представления о том, кто его совершил и какие мотивы им двигали. Но я не исключаю, что у сэра Локвуда, который был публичной фигурой, по какой‑то причине появились враги, реальные или воображаемые. Было бы неразумно делать преждевременные выводы.
В комнату прошел Джаспер, более молодая и менее властная версия своего брата. У него были более темные глаза и волосы, и в его облике напрочь отсутствовало обаяние, присущее Гарнету.
– Гарнет, инспектор абсолютно прав. – Он положил руку на предплечье сестры. – Тебе лучше прилечь, дорогая. Пусть камеристка приготовит тебе из этого укрепляющее питье. – Он протянул леди Гамильтон маленький пакетик с сухими травами. – Я загляну утром.
Женщина взяла пакетик.
– Спасибо, но тебе нет надобности пренебрегать своими постоянными пациентами. Со мной все будет в порядке. Мне предстоит много дел: отдать распоряжения, известить людей, написать письма и так далее. У меня нет намерения сейчас уезжать из города. Возможно, позже – потом – я с радостью поживу в Олдебурге. Я благодарна тебе, Гарнет, за заботу, но если?.. – Она вопросительно посмотрела на Томаса.
– Инспектор Питт, мэм.
– Инспектор Питт, прошу меня извинить, но я хотела бы отдохнуть.
– Конечно. Вы позволите мне завтра утром поговорить с вашим дворецким?
– Естественно, если вы считаете это необходимым.
Она уже собралась покинуть комнату, как в холле опять послышался шум и в переднюю быстрым шагом вошел еще один мужчина – стройный, темноволосый, очень высокий и лет на десять младше самой леди Гамильтон. На его лице лежала печать шока, а в расширившихся глазах отражалось величайшее напряжение.
Аметист Гамильтон страшно побледнела, застыла как вкопанная и покачнулась. Гарнет, стоявший на шаг позади нее, расставил руки, чтобы поддержать ее. Она слабо отмахнулась от него, давая понять, что не нуждается в его помощи, но тут силы покинули ее.
Молодой человек тоже застыл, стараясь совладать с некой сильной эмоцией, которая грозила прорваться наружу. Его рот был страдальчески изогнут, во взгляде читались растерянность и смятение. Он пытался найти фразу, подобающую ситуации, но не мог.
Леди Гамильтон первой взяла себя в руки.
– Добрый вечер, Барклай, – сделав над собой усилие, произнесла она. – Не сомневаюсь, Хаггинс рассказал тебе о смерти твоего отца. Это очень любезно с твоей стороны, что ты пришел, особенно в такой поздний час. Боюсь, сейчас что‑либо делать невозможно, но я благодарю тебя за то, что ты пришел.
– Примите мои соболезнования, – натянуто проговорил он. – Если понадобится моя помощь, пожалуйста, дайте мне знать. Оповещение, деловые вопросы…
– Я сам решу все вопросы, – встрял Гарнет. Либо он не догадывался, какое чувство владеет молодым человеком, либо решил игнорировать его. – Спасибо. Я буду держать тебя в курсе.
В течение одного долгого мгновения никто не двигался с места. Джаспер беспомощно смотрел на остальных, Гарнет проявлял нетерпение, Аметист едва не падала в обморок, а Барклай страдал, не зная, что сказать или сделать.
Наконец Аметист склонила голову и присела в реверансе с таким ледяным безразличием, что при иных обстоятельствах его можно было счесть явной грубостью.
– Благодарю тебя, Барклай. Ты, наверное, замерз. Хаггинс принесет бренди. Я же удалюсь – прошу меня извинить.
– Конечно, я… я… – запинаясь, проговорил молодой человек.
Леди Гамильтон выждала несколько секунд, но Барклай так и не нашел что сказать. Аметист, поддерживаемая под локоть Джаспером, в полнейшем молчании прошла мимо него и покинула переднюю. Все услышали, как ее шаги удаляются по ту сторону холла.
Гарнет повернулся к Томасу.
– Благодарю вас, инспектор, за вашу… корректность, – сказал он, тщательно подобрав последнее слово. – А сейчас, я полагаю, вас ждут неотложные дела, поэтому мы не вправе задерживать вас. Хаггинс проводит вас.
Питт не двинулся с места.
– Да, сэр, меня действительно ждут неотложные дела, и чем быстрее я примусь за расследование, тем лучше. Возможно, вы расскажете мне, в чем заключались интересы вашего зятя?
Гарнет не поверил своим ушам. От изумления его брови поползли вверх.
– Боже мой! Сейчас?
Питт продолжал стоять на своем.
– Будьте так любезны, сэр. Это избавит меня от необходимости беспокоить леди Гамильтон завтра утром.
Гарнет уже не скрывал своего презрения.
– Неужели вы допускаете, что это безобразие мог совершить кто‑то из деловых партнеров сэра Локвуда? Вам следовало бы прочесывать улицы, искать свидетелей, а не стоять здесь, греться у огня и задавать дурацкие вопросы!
Питт напомнил себе, что сэр Гарнет еще не оправился от шока, и его негодование тут же растворилось.
– Ко всему этому уже приступили, сэр, но за ночь мы можем сделать очень немногое. Итак, расскажите мне все, что знаете, о карьере сэра Локвуда в бизнесе и на парламентском поприще. Так мы сэкономим массу времени, а вы избавите леди Гамильтон от завтрашних расспросов.
Раздражение, владевшее Гарнетом, исчезло, и на его лице осталась лишь усталость, которую подчеркивали глубокие темные тени.
– Да‑да, конечно, – сказал он и глубоко вздохнул. – Он был депутатом от избирательного округа в Бедфордшире, но почти все свое время проводил в Лондоне – это была его обязанность во время парламентских сессий. К тому же сам он предпочитал жить в городе. Бизнес у него был самым обычным: он инвестировал средства в производство железнодорожных вагонов где‑то в центральных графствах – я не знаю, где конкретно, – а также был старшим партнером в фирме, занимающейся земельной недвижимостью, здесь, в Лондоне. Его старший компаньон – мистер Чарльз Вердан, я не могу дать вам его адрес, но уверен, вы без труда его найдете.
Его карьера в парламенте известна всем. Он был успешен, а у всех успешных людей есть враги, причем в большинстве своем менее одаренные и менее удачливые. Однако я не знаю, чтобы у сэра Локвуда были враги со склонностью к насилию или с неустойчивой психикой. – Гарнет нахмурился, глядя мимо Питта на зашторенные окна, как будто мог что‑то увидеть сквозь них. – Конечно, в настоящий момент в некоторых кругах… в некоторых слоях общества присутствует определенная неустойчивость, и всегда существуют те, кто готов разжигать недовольство и пытается удовлетворить жажду власти путем использования в своих интересах мятущихся личностей с низкими моральными устоями или пониманием собственных интересов. Я допускаю, что это может быть связано с политикой – дело рук какого‑нибудь анархиста, одиночки или члена подпольной группировки. – Он посмотрел на Питта. – Если это так, вы должны быстро арестовать их, пока на улицах не началась паника и различные элементы не ухватились за возможность учинить беспорядки. Мне кажется, вы не совсем хорошо понимаете, насколько все это серьезно. Однако уверяю вас: если это анархисты, тогда у нас есть основания для серьезных опасений, и наш долг – тех, кто обладает здравым смыслом и чувством ответственности, – позаботиться о менее удачливых. Они рассчитывают на нас, и у них на это есть право. Поговорите со своим руководством, и вам подтвердят, что я прав. Ради всеобщего блага это надо пресечь как можно скорее, пока все не зашло слишком далеко.
Все эти мысли приходили в голову и Томасу, но сейчас его удивило, что Гарнету Ройсу известно о беспорядках в трущобах и доках Ист‑Энда и о не затихающих несколько месяцев слухах о восстании и революции. Он всегда считал, что парламент в большой степени слеп и не видит таких вещей. Да, реформы шли, хотя тяжело и медленно, однако это было не то, чего желали агитаторы, которых имел в виду Ройс. С помощью довольных жизнью людей власть не захватишь.
– Да, сэр, я знаю, что такая возможность существует, – ответил он. – Мы проверим все наши источники сведений. Спасибо за помощь. Сейчас я вернусь в участок и проверю, появились ли какие‑нибудь новые данные, прежде чем докладывать мистеру Драммонду.
– Мике Драммонду?
– Да, сэр.
Гарнет кивнул.
– Достойный человек Я буду признателен, если вы будете держать меня в курсе; сделайте это ради леди Гамильтон и меня самого. Все это ужасно.
– Да, сэр. Прошу принять мои соболезнования.
– Очень любезно с вашей стороны. Хаггинс проводит вас до двери.
Это был явный намек на то, что пора уходить. Питт понял, что все его попытки узнать еще что‑то сегодня окажутся тщетными. Барклай Гамильтон, бледный и апатичный, полусидел‑полулежал на кушетке в странной позе, как будто его притащили и бросили. Джаспер уже успел спуститься вниз и сейчас стоял в холле, поджидая момент, когда можно будет уйти, не нарушая приличий. Он умел прописывать сонные порошки и настои для укрепления нервов, но ему было не под силу облегчить печаль или снять неизбежную боль, которые обязательно проявят себя утром, когда пройдет первый шок.
Питт поблагодарил всех и вышел в холл. Дворецкий, в криво застегнутой куртке и ночной сорочке, заправленной в брюки, облегченно вздохнул и, ограничившись сухим прощанием, выпустил его из дома.
В этот поздний час экипажей на улице уже не было, и Питт пошел пешком. Он повернул налево на Стэнгейт‑роуд в сторону Вестминстер‑Бридж‑роуд, перешел сам мост и вышел на набережную Виктории у статуи царицы Боудикки. Готическая громада здания парламента с высоченной башней Биг‑Бена была от него слева. На набережной он нашел кэб и доехал на нем до полицейского участка, который располагался на Боу‑стрит недалеко от Стрэнда. Время было без малого три ночи.
Дежурный констебль поднял голову, и в его лице тут же прибавилось серьезности.
– Есть сообщения? – спросил Питт.
– Да, сэр, но ничего полезного. Извозчика не нашли. Уличные девки ничего не рассказывают, кроме Хетти Милнер, – так она ж не может взять свои слова назад. А взяла бы, если б могла. Нашли одного господина; говорит, что шел по мосту примерно за десять минут до того, как Хетти завопила, и тогда на фонаре никто не висел. Хотя вряд ли он смотрел по сторонам. Еще один господин примерно в то же время видел пьяного, так он говорит, но не присматривался к нему. Не знает, был то бедняга Гамильтон или нет. И еще Фред, он продает горячие пироги на ступеньках у реки; тот тоже никого не видал, так как был не на том конце моста.
– Больше ничего?
– Нет, сэр. Мы ищем.
– Тогда я поработаю в своем кабинете пару часов, – устало проговорил Томас. Смысла идти домой не было. – Зайду к мистеру Драммонду.
– Хотите чаю, сэр?
– Да. Я замерз, как цуцик.
– Да, сэр. Не похоже, что скоро потеплеет, сэр.
– Это верно. Принеси мне чай в кабинет, ладно?
– Уже бегу, сэр!
В половине седьмого Питт уже сидел в кэбе, а без четверти семь стоял на тихой улочке в Найтсбридже. Яркое весеннее солнце освещало камни мостовой; прозрачную тишину нарушали только кухарки, приступавшие к приготовлению завтрака, и лакеи, подбирающие со ступенек газеты, чтобы потом разгладить их и положить на стол хозяевам. Каминные решетки к этому часу уже были почищены и подчернены, камины заново затоплены, ковры вычищены и выбиты, чтобы от них хорошо пахло.
Питт поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Он устал, замерз и был голоден, но эта новость не могла ждать.
Удивленный слуга открыл дверь и внимательно оглядел долговязого гостя с взъерошенными волосами, в косо сидящей одежде, с вязаным шарфом, дважды обмотанным вокруг шеи, и с лицом, плохо знакомым с бритвой цирюльника. Зато его тщательно начищенные ботинки из мягкой кожи – подарок свояченицы – были безупречны. А вот пальто выглядело жутковато; карманы оттопыривались из‑за лежащих в них многочисленных документов, отчетов и рапортов и всякой мелочи, в том числе мотка бечевки, перочинного ножика, пяти шиллингов и одного шестипенсовика.
– Да, сэр? – с подозрением осведомился мужчина.
– Инспектор Питт с Боу‑стрит, – сказал Питт. – Мне нужно как можно скорее увидеть мистера Драммонда. На Вестминстерском мосту был убит депутат парламента.
– Ох. – Новость удивила мужчину, однако недоверия у него не вызвала. Его хозяин был старшим коммандером полиции, так что тревоги и экстренные выезды не были для него в новинку. – Да, сэр. Прошу вас, проходите. Я сообщу мистеру Драммонду, что вы здесь.
Мика Драммонд появился десять минут спустя, выбритый и одетый к завтраку, правда, с некоторой небрежностью, которая была вызвана спешкой. Он был высоким и очень худым, на бледном лице выделялся красивый нос. Форма рта свидетельствовала о живом и утонченном чувстве юмора. Ему было сорок восемь – сорок девять, и его волосы уже начали редеть. Он с сочувствием посмотрел на Питта, не обращая внимания на его расхристанный вид и видя только запавшие от усталости глаза.
– Позавтракайте со мной.
Это был скорее приказ, чем приглашение. Драммонд прошел в маленькую восьмиугольную комнату с паркетным полом и французским окном, открывающимся в сад, на плетистые розы, которые вились по кирпичной стене. В центре комнаты стоял стол, накрытый на одну персону. Переставив несколько бутылочек и баночек, Драммонд расчистил место для еще одного прибора и указал Питту на стул.
– Кобб правильно все понял? – Он сел, и Томас последовал его примеру. – Некий депутат парламента был убит на Вестминстерском мосту?
– Да, сэр. Причем довольно жестоким способом. Бедняге перерезали горло, а потом привязали к фонарному столбу.
Драммонд нахмурился.
– В каком смысле привязали?
– За шею, кашне.
– Как, черт побери, можно привязать человека к фонарному столбу?
– У фонарей на Вестминстерском мосту три рожка, – пояснил Питт. – По форме они напоминают садовые вилы. Рожки расходятся как раз на высоте среднего роста человека. Для того, кто обладает хорошей физической силой, это не составило бы труда.
– Значит, не женщина? – Драммонд сосредоточился на внутреннем зрении, его лицо приобрело напряженное выражение.
Кобб принес блюдо с горячим беконом, яйцами, почками и картошкой и молча установил его на стол. Поставив перед хозяином и его гостем чистые тарелки, он ушел за чаем и тостами. Драммонд наполнил свою тарелку и передал лопаточку Питту. Комната наполнилась восхитительными, аппетитнейшими, изысканными ароматами горячей еды. Томас положил себе на тарелку столько, на сколько решился, чтобы соблюсти приличия, и, прежде чем приступить к завтраку, ответил:
– Нет, если только это не крупная и не очень сильная женщина.
– Кто он? Кто‑то из тех, кто связан с секретными материалами?
– Сэр Локвуд Гамильтон, личный парламентский секретарь министра внутренних дел.
Драммонд медленно выдохнул. Он немного поел, прежде чем продолжить разговор.
– Сожалею. Он был славным парнем. Я полагаю, нам пока что неизвестно, политическое это дело или частное или же случайное ограбление, закончившееся убийством?
Питт дожевал кусок почки и бекона.
– Пока нет, но ограбление выглядит маловероятным, – сказал он. – Все осталось на месте: дорогие часы с цепочкой, ключи, шелковый носовой платок, изящные рубашечные пуговицы‑запонки с ониксом, даже деньги в карманах. Если кто‑то хотел ограбить его, вряд ли он предварительно привязывал бы его к фонарю. А потом сбежал бы, чтобы его не застигли на месте преступления…
– Не привязывал бы, – согласился Драммонд. – Как его убили?
– Перерезали горло. Разрез четкий, сделан, вероятно, бритвой, однако у нас еще нет заключения хирурга.
– Как долго он был мертв до того, как его нашли? Недолго, я полагаю.
– Несколько минут, – подтвердил Питт. – Тело было теплым. Да и не мог он висеть там долго, на него рано или поздно обратили бы внимание.
– Кто его нашел?
– Проститутка по имени Хетти Милнер.
Драммонд улыбнулся, в его глазах на мгновение появился лукавый блеск и тут же угас.
– Как я понимаю, она пыталась подцепить его и обнаружила, что потенциальный клиент – труп.
Питт прикусил губу, чтобы спрятать тень улыбки.
– Да, и в этом заключается положительный момент. Если бы она не была так изумлена, она бы не закричала, а просто пошла бы дальше, и мы узнали бы о его смерти скорее поздно, чем рано.
Драммонд наклонился вперед, его лицо утратило все признаки веселья и стало серьезным, между бровей залегла глубокая складка.
– Что нам известно?
Томас вкратце доложил ему о своих действиях на мосту, о визите на Роял‑стрит и наконец о сведениях, полученных по возвращении в участок.
Драммонд откинулся на спинку стула и вытер губы салфеткой.
– Вот беда, – мрачно произнес он. – Мотив может быть практически любым: бизнес, профессиональное соперничество, политическая вражда, анархистский заговор. Это может также быть делом рук случайного сумасшедшего, и в таком случае мы никогда не найдем его! А что вы думаете о личных мотивах: деньги, ревность, месть?
– Вполне возможно, – ответил Питт, вспоминая напряженное лицо вдовы и ее доблестные попытки сохранить присутствие духа, холодную вежливость, отличавшую ее общение с пасынком и, что не исключено, прикрывавшую старые раны. – Хотя для таких мотивов слишком чудовищный способ.
– Верно, попахивает безумством, – согласился Драммонд. – Но, может быть, это ничего не значит. Дай бог, нам удастся быстро все уладить, и при этом не придется лезть в семейную трагедию.
– Очень надеюсь на это, – сказал Питт. Он доел свой завтрак и, отогревшись в теплой комнате, с особой остротой ощутил навалившуюся на него усталость.
Вошел Кобб с газетами и молча подал их Драммонду. Тот открыл первую, зачитал заголовок: «Депутат парламента убит на Вестминстерском мосту», потом открыл другую и тоже прочитал: «Шокирующее убийство: труп на фонарном столбе». Посмотрел на Питта.
– Дружище, идите домой и поспите, – приказал он. – Вернетесь после полудня, а мы тем временем поищем свидетелей. Вы же займетесь деловыми партнерами и коллегами по политической деятельности. – Он кивнул на газеты. – Они не дадут нам много времени.

Глава 2

Шарлотта Питт еще не слышала об убийстве на Вестминстерском мосту, и в настоящий момент ее голова была занята собранием, на котором она присутствовала. Она впервые оказалась на подобном мероприятии. Собравшихся здесь людей не объединяло практически ничего, кроме интереса к проблеме представительства женщин в парламенте. Большинство не решалось идти дальше дикой и прежде немыслимой идеи об участии женщин в выборах, но крохотная группка самых отважных продвинулась далеко вперед и заговорила о том, чтобы женщины стали членами этого внушающего благоговейный страх руководящего органа. Одна женщина даже предложила себя в кандидаты для участия в выборах. Естественно, она провалилась, не получив даже намека на результат, и вышла шутка в дурном вкусе.
Шарлотта сидела в заднем ряду переполненного зала и наблюдала за первым оратором, тучной молодой женщиной с энергичным и грубоватым лицом и красными руками. Едва она встала со своего места и поднялась на сцену, в зале мгновенно установилась тишина.
– Сестры! – Обращение прозвучало довольно странно в этом разношерстном обществе. Сидевшая впереди Шарлотты хорошо одетая дама в зеленых шелках втянула голову в плечи, как бы стремясь отгородиться от общения с теми, с кем ее свела судьба, и показать, что все сказанное отношения к ней не имеет. – Мы собрались здесь по одному и тому же поводу! – продолжала молодая женщина на сцене глубоким грудным голосом. В ее речи звучал сильный северный акцент. – У нас у всех есть что сказать о том, как строится наша жизнь, какие законы принимаются и кто их придумывает! У всех мужчин, кем бы они ни были, есть возможность выбрать своего депутата парламента, и если депутат хочет избираться, он должен отвечать чаяниям своих избирателей. Половине избирателей, сестры, всего лишь половине, той самой, которая – мужчины!
Она говорила еще примерно десять минут, и Шарлотта слушала ее вполуха. Она уже и раньше слышала все эти аргументы, и для нее они уже стали неопровержимыми. Сюда же она пришла ради того, чтобы увидеть, многие ли придерживаются тех же взглядов и каково количество женщин, посещающих эти собрания не из любопытства, а из убежденности. Тайком оглядывая их, Шарлотта видела и практичную одежду в коричневых и приглушенных тонах, и фасоны пальто и юбок, не отличавшиеся изяществом, скроенные так, чтобы пережить многие смены веяний моды. У некоторых на плечи были наброшены шали, но для тепла, а не для украшения. Все это были жены клерков и лавочников, обычные женщины, которые прилагали все силы к тому, чтобы свести концы с концами.
Однако среди собравшихся присутствовали и те, кто был одет с претензией на элегантность, и они выделялись в толпе. Среди них были и утонченные молодые девушки в дорогих платьях, и почтенные матроны с пышной грудью, в бусах, мехах и шляпах с перьями.
Однако Шарлотту больше всего интересовали их лица, выражения, мелькавшие на них, когда ораторы говорили об идеях, которые все общество считало революционными, противоестественными и либо нелепыми, либо опасными, в зависимости от того, какие реальные перемены они могли принести.
В одних она видела интерес и даже проблески убежденности. В других – замешательство: идеи были слишком масштабными, чтобы их можно было принять; они требовали слишком кардинальной ломки того, что было воспитано матерью и бабушкой, образа жизни не всегда комфортного, зато хорошо знакомого своими тяготами. На некоторых лицах явственно отражалось недоверие, насмешка и даже страх перемен.
Внимание Шарлотты привлекло одно лицо, круглое и в то же время довольно утонченное, с изящными скулами, умное, пытливое, очень женственное, с сильным, упрямым подбородком. Именно выражение его и заинтересовало Шарлотту: смесь удивления и сомнения, как будто мысли входили в сознание женщины и мгновенно поднимали там множество важнейших вопросов. Ее взгляд был устремлен на выступающую, она словно боялась пропустить хоть слово. Казалось, женщина не замечает своих соседок; и правда, когда одна из них толкнула ее, и перо от кричащей шляпы задело ее по щеке, она лишь моргнула и даже не повернула голову, чтобы взглянуть на нее.
Когда на сцену поднялась третья выступающая, худая, чрезвычайно серьезная женщина неопределенного возраста, за дело взялись перебивальщики. Их интонации были вполне доброжелательными, а вот вопросы – острыми.
– Говоришь, женщины понимают в бизнесе не хуже мужиков? Ну, это делает честь твоему мужику!
– Если он у нее есть!
Зал разразился хохотом, отчасти язвительным, отчасти сочувственным: одинокая женщина в глазах большинства выглядела как печальный объект насмешек, как существо, не выполнившее свое главное предназначение.
Выступающая вздрогнула – правда, едва‑едва заметно; Шарлотта допускала, что ей это просто привиделось. Женщина наверняка привыкла к подобного рода колкостям и ожидала их.
– А у тебя есть? – слегка покраснев, отпарировала она. – А дети, а?
– Естественно, есть! Десять!
Снова раздался хохот.
– У тебя и камеристка есть, и кухарка, и другие слуги? – спросила женщина на сцене.
– Естественно, нет! А кто я, по‑твоему? Приходит одна девчонка убираться…
– Значит, ты сама ведешь дом?
Наступила тишина, и Шарлотта перевела взгляд на женщину с примечательным лицом. Та уже поняла, куда клонит ораторша, и одобрительно улыбнулась.
– Естественно, сама!
– Счета, расходы, покупка одежды, топливо, поведение твоих десятерых детишек? Похоже, ты хорошо разбираешься в бизнесе – и в людях. Думаю, ты отлично разбираешься еще и в характерах. Ты знаешь, когда тебе врут, когда пытаются обсчитать тебя или всучить тебе дрянной товар, верно?
– Ну да… – медленно произнесла женщина. Она еще не была готова уступить, тем более у всех на глазах. – Только это не значит, что я могу управлять страной!
– А твой муж? Он может управлять страной? Он хотя бы домом управлять может?
– Это не то же самое!
– У него есть право голоса?
– Есть, но…
– Разве твои суждения хуже, чем его?
– Милостивая госпожа! – вдруг прозвучал чей‑то голос, громкий и с презрительными нотками, и все головы повернулись к даме в темно‑фиолетовой шляпке. – Пусть вы достигли мастерства в покупке достаточного количества картошки, чтобы накормить семью, и еженедельно следите за ценами. Не сомневаюсь, что вы в этом преуспели. Но едва ли по значимости это может сравниться с избранием премьер‑министра! Уровень‑то другой.
В зале захихикали, кто‑то одобрительно крикнул: «Точно, точно».
– Наше место – дома, – продолжала женщина в фиолетовой шляпке, усиливая напор на аудиторию. – Домашние обязанности – это наш естественный дар, и мы, будучи матерями, знаем, как воспитывать наших детей, – эти инстинкты пробуждаются в нас, когда в нашем чреве зарождается малыш. Такой порядок установил Господь. Наши суждения по крупным финансовым вопросам, по международным делам, по государственным проблемам бесполезны. Ни природа, ни Бог не создали нас для решения всех этих вещей, и если мы пойдем против природы и Господа, мы лишим себя и своих дочерей свойственной нам роли, а также уважения и защиты со стороны мужчин!
Зал одобрительно загудел, тут и там раздались робкие аплодисменты.
Женщину на сцене возмутило, что разговор ушел в сторону от главной темы. Ее впалые щеки покрылись красными пятнами.
– Я не предлагаю тебе становиться государственным министром! – резко произнесла она. – Я просто хочу, чтобы у тебя было столько же прав решать, кто будет представлять тебя в парламенте страны, сколько у твоего дворецкого или торговца курятиной! И чтобы твоя оценка характера учитывалась в той же мере, что и их!
– Ах, ну что за наглость! Лезет не в свое дело! – Женщина в фиолетовом негодовала: ее лицо покраснело, на щеках заиграли желваки. Она лихорадочно искала оскорбительные слова, чтобы сразить наповал свою оппонентшу.
– Вы абсолютно правы! – неожиданно нарушила молчание женщина, которая изначально привлекла внимание Шарлотты. У нее оказался очень приятный, с хрипотцой, голос, а речь и манера держаться свидетельствовали о неплохом воспитании. – Женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин, а иногда даже лучше. Этого достаточно, чтобы составить мнение о том, кто должен представлять нас в парламенте!
Все обернулись к ней, и она, засмущавшись, зарделась, однако это не помешало ей продолжить:
– Мы связаны законами. Я думаю, будет правильно, если мы выразим свое мнение насчет того, какими они должны быть. Я…
– Вы ошибаетесь, мадам! – перебило ее грудное контральто, принадлежащее очень крупной женщине с гагатовыми бусами на пышной груди и изящной траурной брошью на отвороте. – Закон, созданный теми самыми мужчинами, которых вы презираете, – это наша надежнейшая защита! Вы, будучи женщиной, находитесь на попечительстве у мужа, а если вы не замужем, то у отца; эти люди обеспечивают вам все необходимое в духовном и бытовом плане; они используют свои знания и мудрость, чтобы сделать вашу жизнь лучше, не требуя при этом никаких усилий с вашей стороны; они обеспечивают ваше благосостояние. Если вы нарушите общественные нормы или влезете в долги, отвечать перед судьями или кредиторами будут они, а не вы. Вот поэтому им и следует создавать закон или выбирать того, кто будет этим заниматься.
– Полнейшая чушь! – громко произнесла Шарлотта. Она уже больше не могла сдерживаться. – Если мой муж влезет в долги, я буду голодать вместе с ним; если я совершу преступление, общественность, возможно, и осудит его, но в тюрьму‑то пойду я, а не он! А если я убью кого‑то, то повесят именно меня!
По залу пронесся всеобщий вздох, столь грубый пример вызвал ропот удивления.
– Я согласна с мисс Вузерспун – женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин. Разве есть в нашей жизни нечто более важное, чем правильно оценить, за кого выходишь замуж? А на чем основывается мужчина, когда делает свой выбор?
– На красивой мордашке! – уныло ответил кто‑то.
Еще кто‑то дал менее приличный ответ, и все расхохотались.
– На красоте, шарме, обаянии, – продолжила Шарлотта, отвечая на собственный вопрос, и тем самым не дала разговору уйти в сторону. – Часто на ее льстивых словах, на цвете ее глаз или на ее манере смеяться. Женщина же выбирает человека, который сможет прокормить ее и ее детей.
И тут же она вспомнила о своей двуличности. Ведь Шарлотта выбрала Питта исключительно потому, что он заинтриговал ее, очаровал, напугал своей прямотой, развеселил, распалил ее неприятие несправедливости, а еще потому, что она любила его и доверяла ему. Тот факт, что в социальном и финансовом плане он был и, по всей видимости, останется полнейшим неудачником, не волновал Шарлотту ни в малейшей степени. Однако она точно знала, что большинство женщин подходят к подобным вопросам разумнее.
Шарлотта продолжала гнуть свою линию, несмотря на все эти факторы, а также недавнюю влюбленность в своего зятя Доминика. От стыда она покраснела, однако посторонний мог бы объяснить этот румянец жаром дискуссии, горячим желанием донести свою мысль до слушателей. Ведь принцип‑то был правильным.
– Мужчины могут пускаться во всякие авантюры, а потом бравировать результатом, каким бы тот ни был, но большинство женщин оценивают последствия, сознавая, что их дети должны быть накормлены и одеты, что у них должен быть надежный дом, причем не на сегодня или завтра, а на год и десять лет вперед! Женщины менее безрассудны. – После этих слов Шарлотта подумала о своих знакомых, о женщинах мудрых и отважных, правда, при этом она отмахнулась от собственных идиотских поступков, от рискованных предприятий, в которые ввязывалась вместе с Эмили. – Когда все поздравления и высокопарные заявления позади, кто ухаживает за больными, хоронит мертвых и начинает жить сначала? Женщины! С нашим мнением нужно считаться, должна учитываться наша оценка честности и значимости того мужчины, который будет нас представлять!
– Вы правы! – закричала со сцены мисс Вузерспун. – Вы абсолютно правы! И если бы депутаты парламента, желающие, чтобы их избрали, отчитывались не только перед мужчинами, но и перед женщинами, в мире не было бы столько несправедливости, как сейчас!
– Какая несправедливость? – последовал вопрос из зала. – Что нужно добропорядочной женщине такого, чего у нее нет?
– Ни одна нормальная женщина не захочет выставлять себя на посмешище, – громко сказала дама в темно‑фиолетовой шляпке, при этом в ее голосе явственно прозвучало негодование, – показывая себя людям, чтобы те приняли решение, голосовать за нее или нет, упрашивая их выслушать ее, избрать ее, присоединиться к ее мнению или поверить ее оценкам в делах, в которых она ничего не понимает! Мисс Тейлор – самое настоящее пугало, она не может быть нашим другом, потому что она наш злейший враг. Даже доктор Панкхерст не согласился бы появиться с ней на людях! Надо же, выдвигаться в парламент! Еще чуть‑чуть, и мы превратимся в старых греховодниц, как та несчастная Айвори, которая отказалась даже от видимости благопристойности и скромности, а ведь именно это является главным для женщины и ценится обществом, да что там обществом – цивилизацией!
Ответом были редкие одобрительные возгласы, громкий возмущенный ропот и возражения. Кто‑то потребовал, чтобы предатели идеи покинули собрание и вернулись в детские или туда, где они обычно обитают.
Тучная женщина в бомбазине подняла свой зонтик и, к несчастью, зацепилась металлическим наконечником за юбку пожилой горничной. Та икнула и заверещала. Решив, что на нее нападают в отместку за оскорбление дамы в фиолетовой шляпке, она замахнулась своей сумкой и обрушила ее на голову женщины в бомбазине. Началась свалка, которая не имела никакого отношения к осуществлению привилегий или к ответственности и тем более к парламенту.
Не желая участвовать в потасовке, Шарлотта поспешила удалиться. Она уже вышла из зала через задний выход, когда увидела ту самую женщину, чье лицо так ее заинтересовало. Внимание женщины было приковано к кэбу, подъехавшему к тротуару. Она стояла спиной к Шарлотте, не замечая ее, и горячо спорила с элегантным мужчиной, чьи светлые волосы на солнце казались почти белыми. Было совершенно очевидно, что он чем‑то раздражен.
– Моя дорогая Партенопа, это абсолютно недостойно и, если честно, даже нелепо. Ты ставишь меня в неловкое положение, вынуждая появиться в таком месте, и я очень огорчен, что ты этого не понимаешь.
Шарлотта не видела лица женщины, но вот ее голос звучал глухо от смущения и обуревавших ее эмоций.
– Мне очень хочется, Катберт, сказать в свое оправдание совершенно очевидную вещь, что никто здесь меня не знает. Однако в этом нет надобности.
– Абсолютно верно! Риск…
Однако она перебила его:
– Я не говорю о риске! Что такого, если узнают, что я ратую за то, чтобы женщины были представлены в парламенте?
– Женщины и так представлены! – Мужчина уже сердился, его глаза то и дело гневно вспыхивали. – Вы превосходно представлены нынешними депутатами! Боже мой, мы же издаем законы не ради себя самих! От кого ты наслушалась всей этой чуши? Опять виделась с этой мерзкой Айвори? Я же только сегодня заявил тебе, что не желаю, чтобы ты общалась с ней! Почему ты считаешь возможным ослушаться меня? Она – мужик в юбке, жалкое, неуравновешенное создание, воплощающее в себе все самое худшее, что может быть присуще женщине.
– Нет, я с ней не виделась! – Партенопа говорила тихо, но в ее голосе отчетливо слышался гнев. – Я сказала тебе, что не буду с ней встречаться, и не встречалась! Но я все равно не перестану слушать то, что говорят люди, которые утверждают, что однажды женщины обретут право голоса.
– Тогда слушай дома, читай статьи, если так хочется. Только этому никогда не бывать. В этом нет надобности, подобное противоречит устоям. Сейчас интересам женщин уделяется огромное значение, и все женщины, обладающие хотя каплей здравого смысла, это понимают!
– Все ясно! – Ее голос зазвучал жестче, в нем отчетливо слышались саркастические нотки. – Значит, у меня нет здравого смысла! Моих мозгов хватает только на то, чтобы управлять восьмью слугами, вести счета, поддерживать дисциплину и порядок, общаться с приятельницами, воспитывать, учить и кормить своих детей, развлекать наших деловых и парламентских друзей, подавать им вкусные блюда, быть с ними очаровательной хозяйкой, следить за тем, чтобы никто не обижался, не смущался, не чувствовал себя обделенным, не оказался за столом с неподходящим соседом, поддерживать светскую беседу, быть остроумной, но шутить так, чтобы никого не оскорбить, и никогда‑никогда не быть скучной! И, выполняя все эти обязанности, всегда выглядеть красивой! Уверена, все это не дает мне достаточно знаний, чтобы решать, кто из двух или трех кандидатов должен представлять меня в парламенте!
Лицо светловолосого мужчины было напряженным, его голубые глаза недобро блестели.
– Партенопа! Ты ведешь себя глупо! – прошипел он. – Я запрещаю тебе стоять здесь и спорить со мной у всех на виду! Мы едем домой, туда, где тебе и следовало бы проводить свое время!
– Конечно. – Она не кричала, но ее тело окаменело от негодования. – И советую тебе запереть дверь, когда ты загонишь меня туда.
Мужчина взял ее за руки, но она ни на йоту не смягчилась.
– Партенопа, у меня нет желания ограничивать тебя в удовольствиях или быть с тобой суровым. Боже, да ты сама это знаешь! И ты отлично – нет, превосходно – ведешь дом. Я всегда это говорил, и я безмерно благодарен тебе за это. Ты идеальная жена во всех отношениях… – Он видел, что продолжает терять почву под ногами: ей не нужна была ни лесть, ни даже признание ее достоинств. – Проклятье, мадам, это же не то же самое, что подобрать горничную! В этом вам нет равных. Но избрание депутата парламента – это совершенно другое дело!
– Вот как? – Она вопросительно изогнула брови. – И в чем же разница? Разве тебе не хочется, чтобы твой депутат в парламенте был честным, высоконравственным, осторожным в обращении с конфиденциальными сведениями, верным своему делу и знающим специалистом в своей области?
– Я не хочу, чтобы он вытирал пыль с мебели или чистил картошку!
– Ах, Катберт…
Женщина поняла, что победила в этом споре, и не стала продолжать тему. Он не изменил своего мнения и вряд ли изменит. Сейчас главная его забота состояла в том, чтобы заставить ее сесть в кэб и поскорее убраться отсюда, пока не появился кто‑то, кто может узнать кого‑нибудь из них. Партенопа с видимой неохотой сдалась и позволила ему подсадить ее.
Когда она поднималась по ступенькам, Шарлотта успела разглядеть ее лицо – выразительное, упрямое – и отражавшееся на нем замешательство: она не могла ни отмахнуться от новых идей, ни отказаться от старых принципов. Партенопа смотрела на своего мужа с нерешительностью и тревогой.
Он забрался в кэб вслед за ней, сел рядом и закрыл дверцу, а Шарлотта зашагала по дорожке, делая вид, будто только что вышла из зала.

Глава 3

К полудню Питт вернулся на Боу‑стрит. Это был один из тех весенних дней, когда прозрачный воздух пронизан лучами ясного солнца, когда еще ощущается холодок, а ветер несет с собой острый запах воды с реки. По Стрэнду вереницей ехали экипажи, впряженные в них лошади с отполированной до блеска и позвякивающей упряжью бежали рысью, высоко вскидывая ноги. По перекрестку метались мальчишки и собирали лошадиный помет. Шарманка наигрывала популярную мелодию из мюзик‑холла. Где‑то вне поля зрения уличный торговец нахваливал свой товар: «Горячий пудинг с изюмом, горячий пудинг!», и его голос постепенно удалялся, по мере того как он шел по набережной. Мальчишка‑газетчик с экстренным выпуском в руках кричал: «Жуткое убийство на Вестминстерском мосту! Депутату парламента перерезали горло!»
Томас поднялся по ступенькам и вошел в участок. На дежурстве сидел уже другой сержант, но он, судя по всему, был полностью в курсе дела.
– Добрый день, мистер Питт, – бодро поздоровался полицейский. – Мистер Драммонд у себя в кабинете. Похоже, кое‑что есть, но не много. Нашли одного или двух извозчиков, только и всего.
– Спасибо.
Томас прошел дальше по коридору, в котором пахло чистым линолеумом – новшеством, изобретенным недавно. Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал на второй этаж и постучал в кабинет Драммонда. Мысленно вернулся на несколько месяцев назад, когда этот кабинет занимал Дадли Этельстан. Питт считал его надутым ослом. Его отличала крайняя амбициозность, которая, однако, вредила делу, так как он никак не мог решить, какому же хозяину служить. Этельстана возмущала самостоятельность Питта, отсутствие у него подобострастия, его неопрятный вид, а сильнее всего – его наглость жениться на Шарлотте Эллисон, стоявшей значительно выше его на социальной лестнице.
Драммонд был совершенно другим человеком – у него была вполне достойная родословная и немалые личные средства, чтобы не переживать ни из‑за того, ни из‑за другого.
– Входите! – крикнул он.
– Добрый день, сэр. – Питт оглядел кабинет, полный напоминаний о предыдущих делах, над многими из которых работал он сам. Все они были свидетельствами чьих‑то трагедий и решительных действий, мрака и света.
– Проходите, Питт. – Взмахнув рукой, Драммонд пригласил его к огню, а сам стал рыться на письменном столе в бумагах, заполненных каллиграфическим почерком разной степени разборчивости. – Получил несколько рапортов, пока ничего полезного. Извозчик, проезжавший по мосту в четверть первого ночи, но ничего не заметивший, кроме, возможно, проститутки на северной оконечности, да группа джентльменов, вышедших из палаты общин. Вполне возможно, что Гамильтон был одним из них – вечером, когда в палате закончатся заседания, надо будет порасспрашивать. Пока никаких перспектив. Мы выясним, кто из депутатов живет на южном берегу реки, и тогда, возможно, стронемся с мертвой точки. Я уже дал задание.
Томас стоял у огня, наслаждаясь тем, как по спине растекается тепло. Обычно камин монополизировал Этельстан.
– Думаю, нам все же придется рассмотреть вероятность того, что это был один из его коллег, – с сожалением произнес он.
Драммонд резко поднял голову, и по его лицу стало ясно, что он не согласен с этим заявлением. Однако в следующее мгновение в нем возобладал здравый смысл.
– Пока рано, но полностью отказываться от этой версии нельзя, – вынужден был признать он. – Сначала мы возьмем в разработку личных и деловых врагов, а также изучим – да поможет нам Господь – вероятность того, что это был сумасшедший.
– Или анархист, – хмуро добавил Питт, потирая руки о свое пальто там, где ткань нагрелась от огня.
Драммонд оглядел его, и его глаза весело и вполне дружелюбно блеснули.
– Или анархист, – согласился он. – Как это ни неприятно, но будем молиться о том, чтобы мотивы были личными. И именно этой версией вы и будете заниматься сегодня.
– Итак, что у нас есть? – спросил Питт.
– Два извозчика. Один был там в четверть первого, но ничего не заметил, другой – примерно в двадцать минут, его видела Хетти Милнер. Он тоже говорит, что ничего не заметил. Но так как Хетти видела его непосредственно перед тем, как заговорила с Гамильтоном, его заявление ничего не значит. Бедняга уже наверняка был там. Это не составит труда – выяснить, когда он ушел из палаты, так что у нас есть промежуток минут в двадцать. Это могло бы помочь при выяснении, где находились подозреваемые, но я сомневаюсь, что в этом есть смысл: если это кто‑то из членов семьи, вряд ли они совершили преступление лично. – Драммонд вздохнул. – Мы будем изучать движение денег, снятие средств со счета, продажи драгоценностей или картин, необычные знакомства. – Он устало потер ладонями лицо, хорошо представляя, что скандал заставит высший класс плотнее сомкнуть свои ряды. – Загляните в коммерческие дела, а, Питт? А вдруг это поможет вам понять, какими политическими вопросами он занимался. Ирландский гомруль, расчистка трущоб, законодательная реформа – да мало ли что могло вызвать у кого‑то приступ ярости.
– Да, сэр. – Питт и так занялся бы всем этим. – Полагаю, нам следовало бы поручить кому‑нибудь проверить всех известных агитаторов?
– Да, это уже делается. Хорошо, что нам надо охватить лишь небольшой промежуток времени. Может, удастся выяснить что‑то у тех, кто прибежал на крик Хетти Милнер. Пока они не сказали нам ничего полезного, но иногда бывает, что проходит какое‑то время, и в памяти всплывают лица или звуки, нечто, что было увидено краем глаза. – Драммонд передвинул по столу лист бумаги с именами и адресами. – Это деловые партнеры Гамильтона. Начинайте с них. И еще, Питт…
Томас ждал.
– Ради бога, ведите себя тактично!
Инспектор улыбнулся.
– Полагаю, именно поэтому вы, сэр, и поручили мне расследовать это дело.
Уголки рта Драммонда дернулись.
– Идите, – тихо произнес он.
Питт взял кэб и поехал по Стрэнду, Флит‑стрит, Ладгейт‑Хилл, мимо собора Святого Павла. Кэб повернул к Чипсайду и повез его по Треднидл‑стрит мимо Банка Англии к Бишопгейт‑стрит, где находились контора Гамильтона и Вердана. Томас подал свою визитную карточку – блажь, которую он не так давно позволил себе, и которая оказалась чрезвычайно полезной.
– «Инспектор Томас Питт, Боу‑стрит», – прочитал клерк с явным удивлением: ведь у полицейских нет визитных карточек, как нет их у крысоловов или ассенизаторов. До чего же низко упали нравы! Куда только катится мир?
– Я хотел бы поговорить с мистером Чарльзом Верданом, если позволите, – продолжал Питт. – О смерти сэра Локвуда Гамильтона.
– Ох! – Клер мгновенно посерьезнел – и слегка возликовал, против своей воли. Хоть это и жутко, но так восхитительно – иметь отношение к знаменитому убийству! Сегодня же вечером, за стаканчиком стаута в «Ухмыляющейся крысе», он расскажет обо всем мисс Летиции Моррис. Ей точно будет интересно! И после этого она перестанет считать его занудой. Гарри Парсонс с его жалкими растратами уже не будет вызывать ее живейший интерес. Клерк посмотрел на Питта.
– Подождите здесь, я узнаю, что скажет мистер Вердан. Он, знаете ли, не принимает людей с улицы. Может, я вам что‑нибудь расскажу? Я постоянно виделся с сэром Локвудом. Надеюсь, вы быстро схватите того, кто это сделал. А вдруг я его видел, хотя и не догадывался об этом, а?
Томас читал его с той же легкостью, как этот клерк – свои бухгалтерские книги.
– Я решу, о чем спросить вас, после того как повидаюсь с мистером Верданом.
– Ясно. Тогда я схожу и узнаю, что он скажет. – Клерк с сознанием долга удалился и вернулся через несколько мгновений.
Он проводил Питта в большую неопрятную комнату с растопленным камином, который немного дымил, и несколькими удобными креслами, обитыми зеленой кожей, отполированной до блеска частым использованием. За старинным и потрепанным, заваленным бумагами письменным столом сидел мужчина с кустистыми седыми бровями и кротким и одновременно капризным выражением на длинном лице. На вид ему можно было дать от пятидесяти до семидесяти. При виде Питта он придал своему лицу подобающую случаю торжественность и взмахом руки указал на кресло, приглашая гостя сесть. Затем на секунду ушел в себя, посмотрел на огонь и замахал руками, разгоняя дым.
– Чертяка! – Взгляд его стал сердитым. – Не понимаю, что с ним такое! Может, открыть окно?
Питт с трудом подавил кашель и закивал.
– Да, сэр. Отличная идея.
Вердан вылез из‑за стола и дернул нижнюю часть окна. Та с глухим скрежетом проехала вверх, и в комнату ворвался свежий воздух.
– Ах, – довольно произнес Вердан. – Итак, что я могу для вас сделать? Вы из полиции, да? Насчет смерти бедняги Локвуда. Ужасный случай. Как я полагаю, вы не знаете, кто это сделал? Нет, не знаете – еще мало времени прошло, да?
– Да, сэр. Как я понимаю, вы с сэром Локвудом были деловыми партнерами?
– Да, если можно так выразиться. – Вердан потянулся к хьюмидору, достал сигару, прикурил ее от щепки из камина и выпустил клуб такого едкого дыма, что Питт охнул от удушья.
Вердан понял его возглас неправильно.
– Турецкая, – гордо сообщил он. – Хотите одну?
«Дерьмо собачье», – подумал Питт.
– Вы очень любезны, но нет, благодарю вас, сэр, – ответил он. – Что значит «если можно так выразиться», сэр?
– А, – Вердан покачал головой. – Почти не бывал здесь. Занимался больше политикой – был вынужден. Личный парламентский секретарь и все такое прочее. Большой круг обязанностей.
– Но у него был финансовый интерес в компании? – не отставал от него Питт.
– О, да, да. Можно сказать и так.
Томас был озадачен.
– Разве он не был равноправным партнером? – Его имя стояло первым на табличке у входной двери.
– Естественно, был! – подтвердил Вердан. – Но он приходил сюда не чаще одного раза в неделю, а иногда и реже. – Он произнес это без малейшего сожаления.
– Значит, вы выполняли большую часть работы? – спросил Питт. Как ему ни хотелось, оставаться тактичным с этим человеком было трудно. Его ответы изобиловали туманностями и двусмысленностями.
Вердан вскинул брови.
– Работы? Ну, да, наверное. Никогда не смотрел на это под таким углом. Мужчина должен чем‑то заниматься, знаете ли! Не люблю мотаться по клубам, где старые дураки треплются о картах, о погоде, обсуждают, кто что сказал и кто как одет – и у кого связь с чьей‑то любовницей. Для меня всегда было слишком легко понять чужую точку зрения, чтобы распаляться из‑за этого.
Питт не без труда подавил улыбку.
– Значит, вы занимаетесь недвижимостью? – уточнил он.
– Да, верно, – кивнул Вердан. Он запыхтел сигарой. Томас порадовался тому, что окно открыто: запах был мерзким. – А какое отношение это имеет к тому, что бедняга Локвуд был убит на Вестминстерском мосту? – сморщившись, спросил он. – Уж не думаете ли вы, что его убили из‑за какой‑то сделки, а? Едва ли, маловероятно. С какой стати кому‑то убивать его?
Питт мог назвать несколько причин. Вряд ли он был бы первым владельцем трущоб, который задрал бы до небес арендную плату и тем самым согнал пятнадцать‑двадцать человек в одну сырую и провонявшую крысами комнату. Вряд ли он был бы первым среди тех, кто использует недвижимость под бордели, или под производство с потогонной системой, или под воровской притон. Существовала вероятность, что Гамильтон всем этим занимался и был убит в отместку или в припадке ярости, – или что Вердан всем этим занимался, а Гамильтон случайно это обнаружил и пригрозил разоблачить его, и тогда Вердан убил его, чтобы он замолчал навсегда.
А еще это мог быть человек, разъяренный тем, что либо его выселили из дома, либо недоплатили, либо помешали заключить выгодную сделку. Однако Питт не стал высказывать свои предположения вслух.
– Полагаю, здесь крутятся большие деньги? – с самым невинным видом спросил он.
– Не такие уж и большие, – совершенно искренне ответил Вердан. – Я работаю, знаете ли, чтобы хоть чем‑то заниматься. Жена умерла двадцать лет назад. Желания жениться еще раз не было. Не испытывал ни к кому таких же чувств, как к ней… – На мгновение выражение его лица смягчилось, как будто он заглянул в себя и снова увидел картины счастливого прошлого, которое все еще имело над ним колдовскую власть. Затем он одернул себя. – Дети выросли. Должен же я чем‑то заниматься!
– Однако это приносит хороший доход? – Питт окинул оценивающим взглядом одежду Вердана. Костюм был выношен до комфортного состояния, но покрой сюртука свидетельствовал о том, что его шили на Сэвил‑роу. Рубашка, вероятно, тоже была с Сэвил‑роу, от «Дживс и сын», да и ботинки отличало высочайшее качество. Он не выглядел модным, но вполне уверенным в себе и в своем общественном положении. И эту уверенность обеспечивало унаследованное богатство, «тихие деньги».
– Не очень, – перебил Вердан размышления Питта. – Надобности нет. Гамильтон имел доход от какого‑то предприятия, связанного с железнодорожными вагонами, в Бирмингеме или где‑то еще.
– А вы, сэр?
– Я? – Снова его кустистые, клочковатые брови взлетели вверх, а в круглых серых глазах зажегся ироничный огонек. Стало ясно, что он сдерживает смех. – Надобности нет, и так хватает. Семья, знаете ли.
Томас уже знал это. По сути, он бы не удивился, если бы выяснилось, что Вердан отказался от какого‑то почетного титула.
Снаружи послышался шум, некий назойливый неритмичный стук.
– Слышите! – воскликнул Вердан. – Жуткое изобретение! Только подумайте: пишущая машинка! Купил для своего младшего клерка, который пишет так, что его почерк может разобрать только аптекарь. Отвратительная штуковина. Звук такой, будто два десятка лошадей цокают подковами по мощеному двору.
– Мистер Вердан, вы могли бы предоставить полиции перечень ваших сделок с недвижимостью за последний год? – спросил Питт и закусил губу. Он склонялся к тому, чтобы симпатизировать этому человеку, но допускал, что под его мягкими, немного рассеянными манерами могут скрываться уродливые страсти. Такое уже случалось: люди, к которым Томас испытывал расположение, оказывались способными на убийство. – И всех сделок, запланированных на будущее, – добавил он. – Этим сведениям будет обеспечена вся возможная конфиденциальность.
– Мой дорогой друг, вы умрете со скуки, читая все это. Но если вы просите… Не представляю, как можно поймать убийцу Локвуда в списке стоящих вплотную друг к другу домов в Примроуз‑Хилле, Кентиш‑Тауне или Хайгейте.
Районы, которые он перечислил, были респектабельными пригородами.
– А в Ист‑Энде? – спросил Питт. – Разве там нет недвижимости?
Вердан оказался шустрее, чем предполагал инспектор.
– Владельцы трущоб? Вы неизбежно должны были бы сделать такое предположение. Нет. Но можете заглянуть в книги, если считаете это своим долгом.
Томас знал, что ему это делать бессмысленно, а вот опытному аудитору, возможно, удалось бы отыскать какие‑нибудь указания на другие гроссбухи, на другие сделки – и даже на присвоение чужого имущества. Хотя он очень надеялся, что не удалось бы. Ему хотелось, чтобы Вердан оказался таким, каким кажется.
– Спасибо, сэр. Вы знакомы с леди Гамильтон?
– С Аметист? Да, немного. Замечательная женщина. Чрезвычайно спокойная. Только вот уж больно грустно все сложилось: нет детей, знаете ли. Не то чтобы Локвуд сокрушался из‑за этого – он очень тепло к ней относился. Он мало о ней говорил, но чувствовалось, что он переживает. Это было ясно. Вам бы тоже было ясно, если бы вы сами когда‑либо испытывали к женщине такие чувства.
Томас сразу подумал о сидящей дома Шарлотте, которая наполняла его жизнь теплом и была для него всем.
– Действительно. – Он ухватился за предложенную ему тему семьи. – Но ведь есть сын сэра Локвуда от первого брака?
– А, Барклай, да. Милый мальчик. Редко с ним виделись. Так и не женился – не представляю почему.
– Он был близок со своей матерью?
– С Беатрис? Не имею представления. С Аметист отношения не сложились, если вы это имеете в виду.
– Вам известно почему?
– He имею представления. Может, сожалел, что его отец снова женился, я думаю. Мне он всегда казался глуповатым. Должен был бы радоваться, что отец счастлив, ведь Аметист стала для него великолепной женой. Поддерживала его в карьере, сердечно принимала его друзей, обладала тактом, идеально вела дом. По сути, я бы сказал, с ней он был более счастлив, чем с Беатрис.
– Возможно, мистер Барклай понимал это и обижался за мать, – предположил Питт.
У Вердана на мгновение отвисла челюсть.
– Господи, дружище, неужели вы допускаете, что он ждал двадцать лет, а потом вдруг ночью подкрался к своему отцу на Вестминстерском мосту и в отместку перерезал ему горло, а?
– Нет, конечно, нет. – Это было нелепостью. – А в финансовом плане мистер Барклай Гамильтон хорошо обеспечен?
– А вот об этом, так уж получилось, я осведомлен: он получил наследство от деда по материнской линии. Не то чтобы большое, но вполне существенное. Хороший дом в Челси – просто замечательный. Около моста Альберта.
– Вам известно, был ли у сэра Локвуда какой‑нибудь конкурент или враг, желавший ему смерти? Известно ли вам что‑нибудь об угрозах?
Вердан улыбнулся.
– Сожалею. Если бы знал, то уже рассказал бы, как бы неприятно мне это ни было. В конце концов, вы же не можете допустить, чтобы по улицам бегали убийцы и резали людей, не так ли!
– Так, сэр. – Питт встал. – Благодарю вас за помощь. Так вы позволите взглянуть на ваши записи? За последний год будет достаточно.
– Конечно. Если хотите, я велю Телфорду сделать для вас копию на этой жуткой штуковине. Хоть какая‑то польза. Шуму от нее, как от толпы в дешевых башмаках!
Было четверть шестого, когда Томаса наконец‑то провели в кабинет министра внутренних дел в Уайтхолле. Помещение было просторным и очень строгим, и чиновники в сюртуках и сорочках с воротником‑стойкой и отогнутыми уголками давали ясно понять, что лишь благодаря чрезвычайным обстоятельствам Питту была дарована величайшая честь переступить порог приемной, не говоря уже о кабинете самого министра. Инспектор подергал галстук, но от этих его действий тот не сел на место, стало только хуже. Затем он провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но и здесь его ухищрения не принесли положительного результата.
– Да, инспектор? – вежливо произнес министр. – Я могу уделить вам десять минут. Локвуд Гамильтон был моим личным парламентским секретарем, причем очень хорошим, квалифицированным и осмотрительным. Я глубоко сожалею о его смерти.
– Он был амбициозен, сэр?
– Естественно. Я не стал бы продвигать вверх человека, индифферентного к своей карьере.
– Как долго он занимал этот пост?
– Примерно полгода.
– А до этого?
– «Заднескамеечник» в различных комитетах. А что? – Министр нахмурился. – Неужели вы думаете, что у дела есть политическая подоплека?
– Не знаю, сэр. Сэр Локвуд участвовал в разработке каких‑либо законотворческих или других инициатив, которые могли бы вызвать резкое неприятие?
– Он не вносил никакие предложения. Бог мой, ведь он же был личным парламентским секретарем, а не министром!
Томас понял, что совершил тактическую ошибку.
– Прежде чем вы, сэр, назначили его на этот пост, – продолжал он, – вы наверняка очень многое узнали о нем: о его прежней карьере, о его позиции по важным вопросам, о его личной жизни, репутации, бизнесе, финансовых делах…
– Конечно, – немного раздраженно подтвердил министр, но потом понял, куда клонит Питт. – Сомневаюсь, что среди этих сведений есть нечто полезное для вас. Я не назначаю людей, если допускаю, что их могут убить из‑за их личной жизни; к тому же он не был достаточно важной фигурой, чтобы превратиться в политическую цель.
– Вероятно, это так, сэр, – вынужден был согласиться Томас. – Однако я пренебрег бы своим долгом, если бы не учел все версии. Вполне возможно, что некая неуравновешенная личность, считающая убийство решением своих проблем, не способна рассуждать так же благоразумно, как вы или я.
Министр пристально посмотрел на инспектора, заподозрив его в сарказме, а еще ему не понравилось то, что Питт имел наглость при оценке благоразумия приравнять министра правительства к полицейскому. Однако, натолкнувшись на учтивый взгляд голубых глаз, он решил, что предъявлять претензии не стоит.
– Не исключено, что мы имеем дело со слабоумным, – холодно произнес министр. – Очень сильно на это надеюсь. Любое общество не застраховано от появления случайных сумасшедших. Преступление по семейным или деловым мотивам выглядело бы непривлекательно, но скандал быстро сошел бы на нет и забылся. Было бы гораздо хуже, если бы вдруг обнаружились заговорщики, анархисты или революционеры, которые нацелились бы не конкретно на беднягу Гамильтона, а поставили бы перед собой задачу дестабилизировать правительство, посеять в обществе тревогу и вызвать громкий общественный протест. – Его пальцы слегка напряглись. – Мы должны как можно скорее раскрыть это дело. Полагаю, вы подключили к расследованию все имеющиеся человеческие ресурсы?
Питт понимал эти доводы, однако холодность и равнодушие министра вызывали у инспектора отторжение. Министр внутренних дел, обитавший в элегантном, наполненном утонченными ароматами пчелиного воска и кожи кабинете и окруженный вышколенными сотрудниками, предпочел бы личную трагедию с обязательными атрибутами в виде погубленных жизней и душевной боли безликому заговору горячих голов, грезящих о власти и переменах в политической жизни. Более того, он не видел в этом ничего зазорного, не испытывал угрызений совести, высказывая свои идеи.
– Итак? – раздраженно произнес министр. – Отвечайте!
– Да, сэр, подключили. Вы, вероятно, рассматривали и другие кандидатуры, кроме сэра Локвуда, на пост личного парламентского секретаря?
– Естественно.
– Возможно, ваш секретарь даст мне их имена. – Это не было вопросом.
– Если вы считаете это необходимым. – Министр дал согласие с неохотой, но идею Питта понял. – Едва ли это тот пост, ради которого человек в здравом рассудке пойдет на убийство.
– А ради какого поста человек в здравом рассудке пошел бы на убийство, сэр? – спросил Томас, изо всех сил стараясь говорить бесстрастным тоном.
Министр окинул его взглядом, полным ледяной неприязни.
– Я считаю, вы, инспектор, должны искать подозреваемых за пределами правительства Ее Величества! – язвительно произнес он.
Питт остался невозмутим; их с министром антипатия была взаимной, только это служило слабым удовлетворением.
– Вы могли бы рассказать мне, каких взглядов придерживался сэр Локвуд на наиболее спорные вопросы, сэр? Например, на гомруль в Ирландии?
Министр в задумчивости выпятил нижнюю губу, его раздражение утихло.
– Полагаю, это могло бы иметь некоторое отношение к делу, только не непосредственно к бедняге Гамильтону, а ко всему правительству в целом. Данная тема всегда вызывает бурные эмоции. Он был за гомруль и честно и открыто говорил об этом. Хотя, если бы люди убивали друг друга из‑за разногласий по ирландскому вопросу, улицы Лондона напоминали бы поле битвы при Ватерлоо.
– А что насчет других проблем, сэр? Реформа уголовного законодательства, законы о помощи неимущим, условия труда на производстве, расчистка трущоб, избирательное право для женщин?
– Что?
– Избирательное право для женщин, – повторил Питт.
– Господи боже мой, в нашем обществе, безусловно, есть кучка крикливых и обманутых женщин, не понимающих, где их выгода, но вряд ли они стали бы резать глотки мужчинам ради того, чтобы было услышано требование о расширении их прав!
– Вероятно, нет. Но каково было мнение сэра Локвуда?
Министр собирался пресечь обсуждение этой темы, но все же с неохотой признал, что такая версия имеет право на существование в той же степени, что и другие.
– Гамильтон не был реформатором, – ответил он. – Если только в самой скромной степени. Он был очень здравомыслящим человеком! Я не взял бы его в ЛПС, если бы не доверял его суждениям.
– А какова была его репутация в частной жизни?
– Безупречной. – На лице министра промелькнула быстрая, как молния, улыбка. – Я говорю это без всякой дипломатии. Он очень сильно любил свою жену, чрезвычайно достойную женщину, и был не из тех мужчин, что ищут… развлечений. Он не обладал умением делать комплименты и вести светские беседы, и я никогда не слышал, чтобы он восхищался другой женщиной.
После знакомства с Аметист Гамильтон Питту было нетрудно в это поверить. Да и Чарльз Вердан говорил то же самое.
– Чем больше я узнаю о нем, тем меньше вижу в нем человека, который мог разжечь в другом человеке настолько сильную ненависть, чтобы тот решился на убийство. – Томас не сильно обрадовался, когда в глазах министра, довольного тем, что их разговор принял иной оборот, промелькнуло удовлетворение.
– Тогда советую вам искать все возможные улики и проверить все известные нам политические группировки и агитаторов, – мрачно сказал министр. – Держите меня в курсе.
– Да, сэр. Спасибо.
– Хорошего вам дня. – Питт понял, что его больше не задерживают.
В палате общин все еще шло заседание, так что отслеживать вчерашний путь Гамильтона было еще рано. Инспектор замёрз и проголодался. За несколько часов сна, что ему удалось урвать, он так и не выспался, за весь день так ничего и не выяснил и сейчас знал не больше, чем в полдень, когда пришел в участок. Он решил вернуться на Боу‑стрит, съесть сэндвич, выпить чашку чаю и выяснить, есть ли новости от констеблей, ищущих свидетелей.
Когда Томас вошел в участок, дежурный сержант доложил, что его хочет видеть сэр Гарнет Ройс, Д. П.
– Проведи его в мой кабинет, – сказал Питт.
Он сомневался, что этот визит принесет пользу расследованию, однако понимал, что обязан из учтивости принять его. Чтобы освободить место для Ройса, если тот пожелает сесть, Томас снял со второго стула стопку бумаг и прошел к своему столу. Надежды на то, что есть новые сообщения и рапорты, не оправдались: на столе лежал перечень сделок с недвижимостью, которые провело агентство Вердана, а поверх него – записка от офицера, специализировавшегося на мошенничестве. В ней говорилось, что, насколько он смог определить, все сделки являются тем, чем кажутся; что по ним ничего не прослеживается, кроме того, что фирма очень активно ведет дела с жилой недвижимостью в нескольких вполне приличных окраинных районах.
В дверь постучали, и констебль впустил Гарнета Ройса. На нем было элегантное пальто с бархатным воротником, в руке он держал шелковый цилиндр. Мужчина выглядел очень импозантно на фоне скромного убранства кабинета.
– Добрый вечер, сэр, – поздоровался Питт. Его снедало любопытство.
– Добрый, инспектор. – Он положил шляпу на стол, но сесть отказался. – Я вижу, газетчики сделали из бедняги Локвуда сенсацию. – Во время разговора он нервно крутил сильными пальцами трость с серебряным набалдашником. – Этого и следовало ожидать. Очень огорчительно для семьи. Трудно вести дела, когда вокруг такая шумиха; какие‑то бездельники слоняются вокруг дома, абсолютно чужие люди пытаются завязать знакомство… Отвратительно! На свет вылезает равно лучшее и худшее, что есть в людях. Вы же понимаете, как сильно я переживаю за сестру.
– Конечно, сэр. – Питт действительно понимал.
Ройс слегка наклонился вперед.
– Если бы это был какой‑то случайный безумец, что кажется мне наиболее вероятным, каковы были бы ваши шансы схватить его? Ответьте мне честно, инспектор, как мужчина мужчине.
Томас внимательно посмотрел на него. Все в его чертах – широкие ноздри, высокие скулы, решительный рот и изогнутые брови – говорило о властности. В лице не было нежности, зато оно свидетельствовало о силе духа и уме этого человека.
– Отвечаю вам абсолютно честно, сэр: если у нас не появится никаких свидетелей и если этот человек больше ни на кого не нападет, то наши шансы невелики. С другой стороны, если это действительно сумасшедший, он будет и дальше вести себя подобным образом и привлекать к себе внимание – вот тогда мы и найдем его.
– Да. Да, конечно. – Сэр Гарнет сжал набалдашник. – Как я понимаю, у вас пока нет никаких идей?
– Именно так, сэр. Мы работаем над очевидными версиями: деловая конкуренция, политические противники.
– Локвуд был недостаточно важной фигурой, чтобы нажить себе врагов. – Ройс нахмурился. – Естественно, были те, кто лишался постов, потому что их занимал он, но это обычное дело. В общественной жизни через это проходит практически каждый.
– А были ли те, кто мог воспринять это особенно остро?
Ройс на мгновение задумался, роясь в памяти.
– Несколько лет назад Ханбери очень переживал из‑за должности председателя парламентского комитета; кажется, он даже затаил обиду. А еще они спорили по поводу гомруля: Ханбери был категорически против него, а Локвуд – за. Он считал, что сильно ущемил самолюбие противоположной стороны. Только вряд ли кто‑то пошел бы на преступление из‑за этого.
Питт продолжал смотреть на освещенное газовым светом лицо собеседника и не видел в нем ни сомнений, ни фальши, ни иронии, ни веселья. Ройс имел в виду именно то, что сказал, и инспектор был вынужден согласиться с ним. Если мотив убийства был политическим, тогда он прятался гораздо глубже тех вопросов, которые они затронули, и в нем присутствовало нечто более личное, более мучительное, чем спор из‑за ирландского гомруля или социальных реформ; это, скорее всего, было соперничество или предательство.
Ройс удалился, и Томас поднялся к Мике Драммонду.
– Ничего существенного. – Шеф подвинул к Питту стопку бумаг.
Он выглядел усталым; под глазами, где кожа была тонкой и нежной, залегли темные круги. Это был первый день расследования, но он уже ощущал на себе сильное давление, гнев простых людей, у которых ужас перерос в страх, и тревогу власть имущих, которые хорошо осознавали реальную опасность.
– Мы сузили промежуток времени, – продолжал он. – Вероятно, его убили между без десяти двенадцать, когда палата закончила работу, и двадцатью минутами первого, когда его нашла Хетти Милнер. Надо бы его еще уменьшить, но это получится только после того, как мы поговорим с депутатами палаты.
– Мы нашли среди уличных торговцев тех, кто мог видеть его? – спросил Питт. – Или тех, кто был поблизости, но не видел его? Это сильно упростило бы дело.
Драммонд вздохнул и порылся в бумагах.
– Цветочница сказала, что не видела его. Она знала убитого, так что, думаю, ее показания надежны. Парень, продающий горячие пироги у Вестминстерского моста, Фредди – не знаю, как там дальше, – тоже не видел ничего важного: с полдюжины прохожих, один из которых мог быть Гамильтон, но наверняка он сказать не может. Мужчина важного вида в дорогом темном пальто и шелковом цилиндре с белым шарфом, среднего роста, с сединой на висках – да таких толпы на улицах, когда в палате заканчивается заседание!
– Конечно, к тому же может оказаться, что им нужен был совсем не Гамильтон, – тихо произнес Питт.
Драммонд поднял к нему изможденное лицо с запавшими глазами.
– Да, мне тоже приходила такая мысль. Господи, а если ему нужен был кто‑то другой, с чего нам начинать? Ведь это мог быть любой!
Томас сел в стоявшее перед письменным столом кресло с жесткой спинкой.
– Если это произвольная атака на правительство, а Гамильтон оказался случайной жертвой, – сказал он, – тогда наверняка к убийству причастны анархисты или революционеры. Ведь у нас есть сведения о большинстве таких групп?
– Да. – Драммонд выудил пачку документов из ящика своего стола. – Наши люди уже присматривают за ними, пытаются выявить следы активности определенных членов. Одни хотят покончить с монархией и учредить республику, другие ратуют за полный хаос – вот их легко выследить. Обычно такие деятели вещают в пабах и на углах улиц. Некоторые находятся под влиянием внешних сил – мы их тоже отслеживаем. – Он опять вздохнул. – Так что вы нашли, Питт? Есть что‑нибудь личное?
– Пока нет. Складывается впечатление, что Гамильтон был ничем не примечательным человеком, успешным коммерсантом, и я не могу найти ничего, что могло бы вызвать чью‑то ненависть и тем более подвигнуть кого‑то на убийство. Его партнер Вердан – воспитанный, умеренный человек, который занимается недвижимостью в окраинных районах, скорее ради того, чтобы чем‑то занять себя, чем ради прибыли.
На лице Драммонда отразилось сомнение.
– Я получил бухгалтерские книги, – поспешил добавить Томас. – Там ничего нет, кроме обычных сделок с недвижимостью в респектабельных жилых районах. Если они все же занимаются трущобами, тогда у них наверняка есть другой комплект гроссбухов.
– Какова вероятность? – спросил Драммонд.
– По моему мнению, ничтожная.
– Что ж, поручите кому‑нибудь последить за Верданом и посмотрите, такой ли он, каким кажется. Выясните, не играет ли он, не содержит ли женщин.
Питт растянул губы в суровой улыбке.
– Обязательно, сэр, но я готов держать пари на что угодно, что он всем этим не занимается.
Драммонд изогнул брови.
– И на свою работу? Вы и на нее готовы держать пари? И на мою, если мы не раскроем это дело?
– Не думаю, сэр, что нам придется это делать в связи с Чарльзом Верданом.
– Что насчет политического мотива? Что сказал министр?
Томас вкратце пересказал то, что узнал от начальника Гамильтона, и Драммонд сник.
– Случайная жертва? – уныло пробормотал он. – Убили по ошибке, вместо кого‑то более важного? Господи, надеюсь, это не так, в противном случае убийца может предпринять еще одну попытку!
– Возвращаясь к анархистам, – сказал Питт, вставая. – Я, наверное, пойду и попробую что‑нибудь выяснить, когда депутаты будут уходить из палаты общин: кто последний говорил с Гамильтоном, в какое время, видели ли они, чтобы кто‑то подходил к нему.
Драммонд достал из жилетного кармана золотые часы.
– Может получиться, что вам придется долго ждать.

Питт простоял на продуваемом холодным ветром Вестминстерском мосту почти полтора часа, прежде чем увидел, как первые депутаты покидают палату общин и идут к реке. За это время он успел съесть два горячих пирога и пудинг с изюмом, понаблюдал за бессчетным количеством парочек, под ручку прогуливающихся по набережной, и за двумя пьянчужками, нестройными голосами распевавшими «Шампанское Чарли». Он так замерз, что у него онемели пальцы.
– Прошу прощения, сэр. – Он шагнул вперед.
Два депутата остановились, недовольные тем, что с ними заговорил незнакомый человек. Они скользнули взглядами по оттопыренным карманам инспектора и по поношенному шерстяному шарфу и пошли дальше.
– Полиция с Боу‑стрит, сэр, – резко произнес Питт. – Расследуется убийство сэра Локвуда Гамильтона.
Оба были шокированы; им против воли напомнили о том, о чем они не хотели вспоминать.
– Чудовищное преступление! – сказал один.
– Чудовищное! – поддакнул другой.
– Вы видели его вчера вечером, сэр?
– Ах, да‑да, видел. А вы, Арбатнот? – Более высокий повернулся к своему товарищу. – Не знаю, в котором часу это было. Когда мы разошлись.
– Кажется, палата закончила работу в двадцать минут двенадцатого, – подсказал Питт.
– Ах, да, верно, – согласился с ним более коренастый и более светловолосый. – Вполне возможно. Я видел, как Гамильтон уходил. Бедняга! Ужасно!
– Он был один, сэр?
– В общем, да, он как раз закончил разговор с кем‑то. – Взгляд мужчины был кротким и невыразительным. – Сожалею, но не знаю с кем. С одним из депутатов. Пожелал спокойной ночи или что‑то в этом роде и пошел к мосту. Он живет на противоположном берегу, знаете ли.
– Вы не видели, кто‑нибудь шел за ним? – спросил Питт.
Лицо мужчины вдруг вытянулось – он что‑то вспомнил. Это уже не было упражнением в припоминании. Перед его внутренним взором возникла живейшая картина, и он понял, что оказался свидетелем того, что закончилось убийством. Выработанное за многие годы самообладание и апломб улетучились, и он представил в одиноком мужчине на мосту себя, увидел, как тот был уязвим, подстерегаемый смертью.
– Бедняга! – сдавленно проговорил он, сглотнув комок в горле. – Кажется, кто‑то за ним шел, но я не знаю, кто именно. Я просто увидел фигуру, тень, когда Гамильтон прошел под первым фонарем. Боюсь, многие из нас, те, кто живет поблизости, предпочитают ходить домой пешком, если стоит хорошая погода. Конечно, некоторые уезжают в каретах или в кэбах. Поздние заседания, они ведь довольно скучные. Я мечтал побыстрее добраться до дома и лечь спать. Сожалею.
– А что вы можете сказать об этой тени? Рост, походка?
– Сожалею, я даже не уверен, что видел ее. Просто в круге света что‑то промелькнуло… Как же страшно!
– А вы, сэр? – обратился Питт к другому мужчине. – Вы видели кого‑нибудь вместе с сэром Локвудом?
– Нет‑нет, я бы рад помочь, но это было всего лишь впечатление, не более. И лица его не видел даже под фонарем, а между фонарями – вы же понимаете, там полнейший мрак. Сожалею.
– Да, конечно. Спасибо за вашу помощь, сэр. – Питт сдержанно поклонился и перешел к другой группе мужчин, которые уже начали рассаживаться по экипажам или расходиться в разные стороны.
Инспектор опросил человек шесть, но не выяснил ничего, что помогло бы уточнить время смерти. Локвуд Гамильтон поднялся на Вестминстерский мост между девятью и двенадцатью минутами первого. В двадцать одну минуту первого закричала Хетти Милнер. За эти десять или одиннадцать минут кто‑то перерезал Гамильтону горло, привязал его к фонарному столбу и исчез.
Питт вернулся домой незадолго до полуночи. Он открыл дверь своим ключом и снял ботинки в холле, чтобы топотом никого не разбудить. Пройдя на цыпочках в кухню, нашел на столе блюдо с холодным мясом, свежим хлебом домашней выпечки, маслом и маринованными огурчиками, а также записку от Шарлотты. Чайник стоял на полке в камине, специально предназначенной для подогрева, так что кипятить воду ему не понадобилось, она и так была горячей. Заварной чайник Томас нашел на плите. Рядом стояла эмалированная чайница, расписанная цветами, и лежала ложка.
Питт с аппетитом ужинал, когда дверь открылась и вошла Шарлотта, щурясь от света. Ее распущенные волосы тяжелой блестящей массой ниспадали на плечи. В отблесках камина они приобрели оттенок красного дерева. На ней был старый халат из голубой шерсти с вышивкой, и когда она поцеловала мужа, тот ощутил исходящий от нее аромат мыла и теплых простыней.
– Сложное дело? – спросила она.
Томас посмотрел на нее с любопытством: она не стала, как обычно, донимать его вопросами и не проявила своего желания поучаствовать в расследовании – хотя временами такое участие приносило огромную пользу.
– Да, убийство депутата, – ответил Питт, доел последний ломтик хлеба и последний огурчик. Он не был настроен вдаваться в мрачные подробности, ему хотелось выбросить это дело из головы, пусть и на один вечер.
Новость удивила Шарлотту, но, против его ожиданий, не заинтересовала.
– Ты, наверное, очень устал и замерз. Есть какие‑нибудь подвижки? – Она даже не смотрела на него, задавая этот вопрос.
Налив себе чашку чаю, Шарлотта села за кухонный стол напротив него. Неужто она что‑то скрывает? Если да, то это на нее не похоже; она знает, что не умеет лгать.
– Шарлотта?
– Да? – Ее глаза казались темно‑серыми в свете камина, и взгляд у них был абсолютно невинный.
– Нет, никаких подвижек нет.
– О. – Она явно расстроилась, однако интереса у нее не прибавилось.
– Что‑то случилось? – с внезапной тревогой спросил Питт.
– Ты забыл о свадьбе Эмили? – Ее глаза расширились, и он сразу распознал владевшие ею эмоции: и радость, и беспокойство о том, чтобы все прошло хорошо, и грусть от мысли, что Эмили уезжает, и замешенная на зависти ревность к пышному и романтичному празднеству, и искренняя радость за счастливую сестру. Они через многое прошли вместе и были очень близки, что нечасто случается между сестрами. Разные по характеру, они дополняли друг друга, и поэтому у них практически не было поводов для непонимания.
Томас ласково взял жену за руку. Этим жестом он признавался в своей оплошности, и она поняла это прежде, чем он заговорил:
– Да, забыл, но не о свадьбе, а о том, что уже пятница. Прости.
Разочарование исчезло с ее лица, как тень от облачка – с земли. Шарлотта почти мгновенно овладела собой.
– Томас, ты ведь пойдешь?
До этого момента Питт сомневался в том, что она действительно хочет, чтобы он пошел. В первый раз Эмили вышла замуж за человека, который по социальному статусу был значительно выше ее родителей, принадлежавших к среднему классу, и получила титул леди Эшворд с прилагавшимися к нему общественным положением и благосостоянием. Недавно она овдовела и сейчас собралась замуж за Джека Рэдли, джентльмена с отменным происхождением, но абсолютно без денег. Что до Шарлотты, то она совершила чудовищный поступок и вышла замуж за полицейского, человека, находящегося на том же социальном уровне, что крысолов или судебный пристав!
Эллисоны всегда были любезны с Питтом. Они знали: Шарлотта счастлива, несмотря на стесненные материальные условия и утрату всех связей с ее прежним кругом общения. Эмили отдавала ей свои ношеные платья, а иногда даже новые; часто, насколько позволяла тактичность, она дарила им обоим довольно дорогие подарки и вместе с Шарлоттой делила радости и переживания, опасности и победы расследований, проводимых Питтом.
Однако нельзя было исключать вероятность того, что Шарлотта испытает облегчение, если выяснится, что муж под каким‑нибудь предлогом не пойдет на свадьбу. С одной стороны – из страха совершить оплошность или нежелания выслушивать покровительственный тон. С другой стороны, различия между ее прежним миром и его были трудноуловимыми, но многочисленными. Питт был ужасно, безумно рад тому, что Шарлотта хочет, чтобы он присутствовал на свадьбе; он и не подозревал, насколько сильна подавляемая им боль, потому что отказывался обращать на нее внимание.
– Да, только ненадолго. Вряд ли у меня получится остаться до конца.
– Зато ты сможешь пойти!
– Да.
Шарлотта просияла, улыбнулась ему и накрыла его руку своей.
– Замечательно! Это так важно для Эмили, да и для меня тоже. Кстати, там будет тетушка Веспасия. Ты должен обязательно взглянуть на мое новое платье – не волнуйся, я не позволила себе больших трат, – это нечто особенное!
Томас позволил себе расслабиться, распустить узлы, затянувшиеся внутри его. Решались обычные и невероятно тривиальные вопросы: цвет ткани, расположение турнюра, количество цветков на шляпке. Проблемы были смехотворными и несерьезными, но сеяли в душе благостное спокойствие.

Глава 4

На следующее утро Питт ушел примерно в половине восьмого, и Шарлотта взялась за дело, едва за ним закрылась дверь. Грейси, проживавшая у них горничная, занялась кухней, в том числе и завтраком для Джемаймы, выдержанной шестилетней барышни, и для Дэниела, ее младшего братика, тщетно пытающегося подражать своей сестре. Воздух в доме буквально звенел от возбуждения, и дети, отлично понимавшие важность этого дня, вели себя тихо.
Шарлотта разложила по детским кроватям приготовленные праздничные наряды: кремовое платье с оборками, кружевами и розовым атласным кушаком для Джемаймы и костюм из коричневого бархата с кружевным воротником для Дэниела. Потом понадобился целый час и даже прямой подкуп – что в следующий раз, когда они поедут на омнибусе, сынишка сам отдаст кондуктору новенький пенс и тем самым заплатит за свой проезд, – чтобы уговорить его надеть костюм!
Раньше на Шарлотту шила портниха, и она воспринимала это как должное. Сейчас же жена шила себе сама, вернее, подгоняла по себе платья, которые ей отдавала Эмили или – что случалось очень редко – тетушка Веспасия.
Это платье было роскошным: из мягчайшего жатого шелка цвета сливы, с низким вырезом, открывавшим точеные плечи, стройную шею и чуть‑чуть грудь, с чрезвычайно женственным турнюром и плотно облегающей талией. Шарлотта чувствовала себя в нем неотразимой. При ходьбе оно очень мило шуршало и переливалось, его цвет оттенял ее матовую кожу и золотисто‑каштановые волосы, которые она долго‑долго расчесывала, пока они не заблестели.
Целый час времени и несколько безуспешных попыток ушло на то, чтобы завить волосы и уложить их так, как ей хотелось, усовершенствовать свое лицо всеми возможными средствами, за исключением тех, которые можно было отнести к «макияжу». Макияж все еще считался в обществе смертным грехом, и красились только те женщины, которые не отличались высокими моральными качествами.
Еще полчаса ушло на то, чтобы подогнать кое‑какие мелочи на нарядах детей и завязать ленты на волосах Джемаймы. И только после этого Шарлотта надела свое платье под восхищенные вопли детей и восторженное аханье Грейси, которой стоило огромного труда сдерживать свои эмоции. Перед ней разворачивалась самая настоящая романтическая история; она много раз видела Эмили и считала ее благородной дамой. Грейси собиралась ловить каждое слово своей хозяйки, когда та будет рассказывать, как проходила свадьба. Это было значительно интереснее картинок в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и еще интереснее, чем сентиментальные песни и баллады, которые пели на улицах. Даже дешевые, за пенс, романы ужасов, которые Грейси читала при свете свечи в своей каморке под лестницей, не могли сравниться с этим событием – как‑никак в книжках рассказывалось о людях, которых она не знала и которые были ей безразличны.
Ровно в пять за ними прибыла высланная Эмили карета, и в двадцать минут шестого Шарлотта, Джемайма и Дэниел уже стояли у церкви Св. Марии на Итон‑сквер.
Вслед за ними к церкви подъехала Кэролайн Эллисон, мать Шарлотты. Выйдя из кареты, она знаком дала понять кучеру, чтобы тот нашел подходящее местечко и ждал ее там. Она была красивой женщиной за пятьдесят и во вдовьем наряде выглядела энергичной, полной жизни и даже немного раскованной. Кэролайн была одета в золотисто‑коричневое платье, которое очень шло ей, и почти такую же роскошную шляпку, как у Шарлотты. За ее руку крепко держался сын Эмили Эдвард, теперь лорд Эшворд, унаследовавший титул отца. В темно‑синем бархатном костюме, с аккуратно зачесанными светлыми волосами, мальчик в полной мере осознавал всю торжественность момента и слегка нервничал.
Позади них, опираясь на руку лакея, шла свекровь Кэролайн. Хотя почтенный возраст – а ей было далеко за восемьдесят – проявлялся во всевозможных болях и прочей немощи, ее черные глаза сохраняли зоркость и все подмечали, а уши, из мочек которых свисали крупные гагатовые серьги, отличались чрезвычайно избирательной глухотой.
– Доброе утро, мама. – Шарлотта осторожно, чтобы не зацепиться шляпками, поцеловала Кэролайн. – Доброе утро, бабушка.
– Ты что, возомнила себя невестой? – резко произнесла старуха, оглядывая внучку с ног до головы. – В жизни не видела такого турнюра! И ты слишком ярко накрашена – хотя ты всегда так красилась!
– Зато я могу носить желтое, – мило улыбаясь, заявила Шарлотта и устремила многозначительный взгляд на бабушкино темно‑золотистое платье, которое только подчеркивало землистый цвет ее кожи.
– Да, можешь, – согласилась почтенная дама, отвечая внучке сердитым взглядом. – И очень жалко, что не надела – вместо вот этого! Что за цвет? У него даже названия нет. Я такой никогда не видела. Если на него вылить малиновое пюре, никто и не заметит!
– Как приятно это слышать, – с сарказмом произнесла Шарлотта. – Ты всегда умела найти правильные слова, чтобы сказать человеку приятное.
Старуха наклонила голову.
– А? Что ты сказала? Я стала плохо слышать, совсем не так, как в прежние годы! – Она достала слуховую трубку и выставила ее так, чтобы можно было в любой момент поднести ее к уху и тем самым показать всем, как она слаба.
– И глохнешь всегда, когда тебе удобно, – ответила Шарлотта.
– Что? Прекрати бормотать себе под нос!
– Я сказала, что назвала бы этот цвет розовым. – Шарлотта посмотрела ей прямо в глаза.
– Ты этого не говорила! – возмутилась старуха. Ты стала слишком заносчивой с тех пор, как вышла за этого несчастного полицейского. Кстати, где он? Ты не решилась привести его в приличное общество, да? Очень мудро, а то вдруг он стал бы сморкаться в салфетку и не знал бы, в какой руке держать вилку!
Шарлотта не любила бабку. Вдовство и одиночество превратили милую старушку в злобную ведьму. Она постоянно требовала к себе внимания и добивалась этого либо жалобами, либо попытками «укусить» близких.
Шарлотте очень хотелось осадить бабушку, однако она не стала этого делать.
– Он работает над одним делом, бабушка, – спокойно сказала она. – Это убийство, и Томас ответственен за расследование. Но он придет на церемонию, если сможет.
Пожилая дама с негодованием фыркнула.
– Убийство! Куда только катится мир? В прошлом году улицы заполонили бунтовщики. В самом деле, «кровавое воскресенье»! Даже горничные разучились себя вести: ленивые, наглые, так и норовят сказать какую‑нибудь гадость! Ты, Шарлотта, живешь в печальные времена, люди позабыли, где их место. Кстати, ты сама этому способствуешь! Вышла же за полицейского. Еще была твоя голова? И о чем думала твоя мамаша? Если бы мой сын вздумал жениться на горничной, я бы ему такое сказала!..
– Представляю! – воскликнула Шарлотта, давая волю своему возмущению. – Ты бы сказала: «Пока ты держишь все в тайне, можешь спать с ней сколько угодно, а вот женишься ты на девушке своего уровня или выше, особенно если она при деньгах!»
Старуха взмахнула тростью, как будто собралась ударить Шарлотту по ногам, но, сообразив, что юбки смягчат удар и внучка ничего не почувствует, решила побольнее уколоть ее словами. Однако язвительного ответа она так и не придумала и, чтобы скрыть свое поражение, стала изображать из себя глухую.
– Что ты сказала? – излишне громко произнесла она. – Ничего не понять, шепелявишь, как будто у тебя зубы вставные!
Это заявление было настолько абсурдным, что Шарлотта от души расхохоталась и обняла бабушку, которая даже онемела от крайнего изумления.
Когда они вошли в церковь и уже направлялись к своим местам, прибыла леди Веспасия Камминг‑Гульд. Она была такого же роста, как Шарлотта, но значительно худее, почти тощая, и держалась очень прямо, как будто палку проглотила. Ее наряд состоял из кремового кружевного платья на атласном чехле кофейного цвета и шляпки настолько дерзкой в своей элегантности, что Кэролайн даже ахнула от восторга. Ей было за восемьдесят; когда в честь победы при Ватерлоо в доме ее отца устраивали бал, она, маленькая девочка, стояла у перил третьего этажа и сквозь балясины разглядывала гостей. В молодости Веспасия считалась первой красавицей и сумела сохранить красоту до преклонных лет: к старости ее фигура не утратила природной грации, а черты – изящности и утонченности.
Она была теткой прежнего мужа Эмили, который ее буквально обожал. Эмили и Шарлотта тоже души в ней не чаяли. Леди Веспасия отвечала им искренней любовью и даже пренебрегла всеми условностями ради Питта. Принимая полицейского в своем доме как ровню, она не заботилась о том, что о ней будут говорить. У нее всегда хватало смелости и уверенности в себе пренебрегать общественным мнением, а с возрастом эти качества только усиливались. Она страстно ратовала за изменение тех законов и разрушение тех обычаев, которые не находили у нее одобрения, и с энтузиазмом включалась в расследования, когда Шарлотта и Эмили предоставляли ей такую возможность.
Понимая, что церковь – не место для шумного выражения радости от встречи, она лишь кивнула Шарлотте, села на край скамьи и стала ждать, когда соберутся остальные гости.
Жених, Джек Рэдли, уже стоял у алтаря, и Шарлотта заволновалась, но в последний момент Томас все же пришел и, пробравшись к ней, сел рядом. Он выглядел на удивление элегантно и держал в руке шелковый цилиндр.
– Откуда у тебя это? – шепотом спросила Шарлотта, испугавшись, что он потратил большие деньги на вещь, которую потом никогда не наденет.
– Мика Драммонд одолжил, – ответил Питт и, окинув одобрительным взглядом наряд жены, улыбнулся тетушке Веспасии. Та в ответ грациозно склонила голову и медленно закрыла и открыла один глаз.
По церкви прокатился возбужденный гул. Присутствующие, шурша одеждой, повернулись к входу, органист сменил мелодию и заиграл нечто прекрасное, романтическое и торжественное. Шарлотта против воли тоже повернулась и увидела в арочном дверном проеме фигуру Эмили, подсвеченную с улицы солнечными лучами. Она медленно шла по проходу под руку с Домиником Кордэ, овдовевшим мужем их старшей сестры Сары. При виде него на Шарлотту нахлынули воспоминания: свадьба Сары, собственные переживания – ведь в те годы она была безумно, но безнадежно влюблена в своего зятя Доминика. Потом вспомнила, как сама шла по проходу под руку с отцом, а у алтаря ее ждал Томас. Тогда она уже точно знала, что поступает правильно, несмотря на всяческие страхи и сознание, что она лишится многих друзей, а ее жизнь уже не будет такой безмятежной и обеспеченной, как прежде.
Шарлотта до сих пор не разуверилась в правильности своего выбора. Да, за восемь лет они прошли через множество трудностей, на ее долю выпало немало такого, о чем она раньше и помыслить не могла. Зато ее мир стал неизмеримо шире и она поняла, что с жалованьем полицейского и крохотным пособием от родственников все равно остается едва ли не самой счастливой женщиной на свете. Она редко мерзнет и никогда не голодает, у нее есть все необходимое. За эти годы Шарлотта приобрела богатый опыт, ее семейная жизнь не превратилась в скучную рутину, ее не мучили опасения, что она тратит отпущенные ей годы на бесполезные занятия – на вышивание, которое никого не интересует, на рисование акварелью, смертельно унылые визиты, смертельно тоскливые чаепития с обсуждением последних сплетен.
Эмили выглядела изумительно. На ней было расшитое жемчугом шелковое платье цвета морской волны. Она обожала этот цвет, и сейчас он оттенял белизну ее кожи. Красиво уложенные волосы напоминали золотистый ореол, и она вся светилась от радости и счастья.
У Джека Рэдли не было денег и, возможно, никогда не будет; не было у него и титула; более того, Эмили утрачивала право именоваться леди Эшворд, что пусть и на короткий миг, но все же вызвало у нее определенные сожаления. Однако Джек обладал шармом, умом и потрясающим умением дружить. После смерти Джорджа он доказал свою отвагу и величие духа. Эмили не только любила его, но и во всем поддерживала.
Шарлотта просунула свою руку в ладонь Питта и почувствовала, как ласково сжались его пальцы. Наблюдая за церемонией, она радовалась за Эмили и не испытывала ни тени тревоги за будущее.
Томас вынужден был уйти сразу после окончания официальной части. Он задержался, чтобы поздравить Джека, поцеловать Эмили и в ризнице поприветствовать Кэролайн, бабушку и Веспасию.
– Доброе утро, Томас, – радушно произнесла последняя. – Я счастлива, что вы смогли прийти.
Питт улыбнулся ей.
– Прошу прощения за опоздание, – искренне извинился он, – и за то, что покидаю вас так скоро.
– Не сомневаюсь, дело не терпит отлагательств. – Веспасия изогнула изящные седые брови.
– Именно так, – подтвердил Томас, понимая, что ей ужасно любопытно. – Очень неприятное убийство.
– В Лондоне много убийств, – сказала она. – Это по личному мотиву?
– Сомневаюсь.
– Тогда перед вами стоит неблагодарная задача, и ваше мастерство не пригодится. Как я понимаю, бытового в мотиве тоже нет?
– Абсолютно. Все указывает на то, что тут замешана политика, или, возможно, это дело рук случайного безумца.
– Значит, обычное физическое насилие.
Питт знал, насколько Веспасия разочарована отсутствием возможности поучаствовать в расследовании, пусть и опосредованно, через Шарлотту или Эмили. Он знал также и то, что она не желает смиряться с этим.
– Совершенно прозаическое, – с грустью согласился Томас. – Если впоследствии это подтвердится.
– Томас…
– Прошу прощения, мэм. – Склонив голову в коротком поклоне, Питт еще раз улыбнулся Эмили и быстрым шагом вышел из церкви. Повернув на Лоуэр‑Белгрейв‑стрит, он направился к Бэкингем‑Пэлэс‑роуд.
Небольшой прием по случаю свадьбы устраивался неподалеку, на Итон‑сквер, в городском доме близкой подруги Эмили, и все вскоре двинулись туда по залитой солнцем улице. Возглавляла процессию Эмили под руку с Джеком, за ней следовали Кэролайн и Эдвард, потом Шарлотта с детьми. Доминик подал руку тетушке Веспасии, и та милостиво оперлась на нее; взгляд пожилой дамы был устремлен на удаляющуюся фигуру Питта. Бабушку, которая не умолкая ворчала что‑то себе под нос, сопровождал шафер.
Начинался новый этап в жизни Эмили.
Неожиданно Шарлотте вспомнились женщины с собрания – и возмутительно самодовольные, уверенные в своем благополучии, непоколебимо убежденные в своей правоте, и дерзкие, готовые бороться за совершенно безнадежное дело и даже рисковать ради этого своей репутацией. Многим ли из них довелось побывать невестой, полной надежд и сомнений, грезящей о счастье, взаимопонимании и душевном тепле? И какая их часть через несколько коротких лет превратились в подобие той Айвори, о которой на собрании говорили с таким презрением, которая превратилась в олицетворение несчастья?
Шарлотта не рассказывала мужу о собрании, в преддверии свадьбы сестры ей было не до этого, однако в мыслях она то и дело возвращалась к нему.
Эмили же относилась к своему новому замужеству совершенно по‑другому. Да, сейчас она была влюблена, и владевшее ею сильное чувство отражалось на лице, однако она никогда не отличалась наивностью, и романтика отношений никогда не мешала ей практично смотреть на вещи.
Шарлотта улыбнулась, вспомнив их юные годы, долгие часы, проведенные в обсуждении их будущего, галантных и красивых мужчин, которых они собирались встретить на своем пути. Именно Эмили никогда не отрывалась от реальности, она не страдала этим даже в двенадцать лет, когда носила косички и накрахмаленный передничек поверх платья. Она всегда твердо стояла на земле. А вот Шарлотту мечты часто уносили куда‑то вдаль, в незримые выси, и она подолгу парила в небесах!
Шампанское было разлито по фужерам, тосты произнесены. Гости вели оживленную беседу, то и дело прерывая ее смехом. Ощущение праздника подчеркивало шуршание тафты и шелка. Шарлотта, радуясь за Эмили, принимала деятельное участие в празднестве, наслаждалась романтической обстановкой, любовалась отблесками света в хрустальных бокалах, вдыхала сладковатый аромат цветов.
Положив себе на тарелку несколько крохотных пирожных, она понесла их бабушке, сидевшей в кресле в углу. Пожилая дама взяла тарелку, внимательно оглядела пирожные и выбрала самое большое.
– Куда, ты говоришь, они едут? – спросила она. – Ты называла, а я забыла.
– В Париж, а потом в тур по Италии, – ответила Шарлотта, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучала зависть.
После свадьбы они с Питтом провели долгие выходные в Маргейте; потом ее новоиспеченный муж вернулся к работе, а она занялась переездом в их первый крохотный домик, где комнаты были меньше, чем каморки для слуг в родительском доме. Ей пришлось научиться жить целый месяц на деньги, которые раньше она тратила на одно платье. Еще Шарлотта научилась готовить, хотя раньше только раздавала указания кухонному персоналу. Конечно, все это было не главным, но она с радостью отправилась бы в морской круиз, побывала бы в других странах, поужинала бы в роскошных ресторанах, причем не ради того, чтобы утолить голод, а чтобы насладиться романтикой! С удовольствием поехала бы в Венецию, чтобы покататься в гондоле при свете луны и послушать пение гондольеров; походила бы по Флоренции, городу великих художников; побродила бы по знаменитым развалинам Рима, представляя, каким прекрасным и величественным был этот в город в далекие времена…
– Замечательно, – закивала бабушка. – Каждая молодая женщина должна рано или поздно там побывать, лучше рано. Воспитательное влияние, хотя от него сейчас все отмахиваются. Нужно знать, что представляют собою иностранцы, но никогда не подражать им.
– Да, бабушка, – рассеянно согласилась Шарлотта.
– Тебе‑то откуда это знать! – продолжала пожилая дама. – Вряд ли ты когда‑либо видела Кале, не говоря уже о Венеции или Риме!
Это было правдой, и у Шарлотты не хватило духу возразить.
– Я с самого начала тебе об этом говорила, – мстительно добавила бабушка. – Но ты не хотела меня слушать. Никогда не слушала, даже когда была ребенком. Что ж, ты сделала свой выбор и теперь должна жить с ним.
Шарлотта встала и пошла к Эмили. Торжественная часть празднества уже закончилась, и новобрачные готовились к отъезду. Сестра выглядела такой счастливой, что у Шарлотты от полноты чувств на глаза навернулись слезы. Она одновременно испытывала и радость за Эмили, и облегчение от того, что все тени сгинули в прошлое вместе со скорбью и трауром, с ужасом, порожденным подозрениями, и надежду на долгие годы безмятежного благополучия, и зависть, что Эмили предстоит веселое приключение, что она побывает в новых местах и будет жить в роскоши и великолепии.
Шарлотта крепко обняла сестру.
– Пиши мне. Рассказывай обо всем, что увидишь: о зданиях, о картинах, о каналах Венеции. Рассказывай о людях, о всяких: забавных, приятных или необычных. Рассказывай о моде и о блюдах, о погоде – обо всем!
– Обязательно! Я буду писать по письму каждый день, а отправлять, когда представится возможность, – пообещала Эмили, сжимая Шарлотту в объятиях. – Пока меня не будет, постарайся не ввязаться в какую‑нибудь авантюру, а если все же ввяжешься, будь осторожна! – Она еще крепче стиснула сестру. – Я люблю тебя, Шарлотта. Спасибо, что всегда была со мной, с самого детства. – И она рука об руку с Джеком пошла к выходу, улыбаясь всем на своем пути. Ее глаза блестели от слез.

Миновало несколько дней. Питт изучал версии, расследуя убийство сэра Локвуда Гамильтона. Все, что имело отношение к его бизнесу, было подробно исследовано, но книги, отражавшие сделки, которые проводила фирма на покупке и продаже недвижимости, показали не больше, чем при первом рассмотрении. В них не было ничего необычного: ни недобросовестного приобретения посредством давления на продавца, ни попытки воспользоваться его бедственным положением, ни продаж с завышенной прибылью. Все выглядело именно так, как говорил Чарльз Вердан: бизнес, от которого Гамильтон получал некоторую долю от прибыли – правда, небольшую, соразмерную его участию – и которым занимался главным образом сам Вердан, причем исключительно по той причине, что это доставляло ему удовольствие.
Бизнес в Бирмингеме, от которого Гамильтон получал своей основной доход, тоже оказался ничем не примечательным; как выяснилось, сэр Локвуд просто унаследовал акции компании.
Барклай Гамильтон владел очень симпатичным Домиком в Челси и имел репутацию тихого, немного меланхоличного, но чрезвычайно респектабельного джентльмена. Никто не сказал о нем ни единого плохого слова. Его финансовые дела тоже были в идеальном порядке. Он считался весьма достойным молодым человеком, на которого имели виды многие юные барышни из хороших семей; правда, все их усилия оказывались тщетными. Однако и здесь не было сказано ничего, даже шепотом, что порочило бы его.
Холодное дыхание скандала так и не коснулось Аметист Гамильтон. Не будучи расточительной, она не тратила баснословные суммы на наряды или украшения, вела дом умело, но без роскошества, всегда горячо отстаивала интересы мужа. У нее было много друзей, однако она не приближала их к себе настолько, чтобы вызвать критические замечания, которые Питт мог бы счесть достойными изучения.
Более тщательное исследование политической карьеры Гамильтона – Томас провел много часов, читая и перечитывая доклад на эту тему, – не выявило несправедливостей, которые могли бы спровоцировать убийство. Возможно, он и был объектом зависти, возможно, кто‑то и считал, что он не заслужил свалившиеся на него милости, – но в этом не было ничего необычного; то же самое можно было бы сказать про сотню других политических деятелей. Выходило, что ни по одному вопросу Гамильтон не занимал какую‑то особую позицию, такую, которая могла бы выделить его из большинства и превратить в объект ненависти или недовольства. Он был знающим человеком, располагающим и уважаемым, однако у него отсутствовали те качества, что превращают обычного политика в крупную политическую фигуру, вокруг которой бушуют страсти.
Мика Драммонд мобилизовал весь свободный личный состав на сбор сведений обо всех известных бандах анархистов или псевдореволюционеров, которые могли бы воспользоваться убийством для содействия своей борьбе. Он переговорил со старшими офицерами многих полицейских участков Лондона и даже с сотрудниками министерства иностранных дел, дабы выяснить, известно ли им о существовании какого‑либо государства или силы, которая могла бы быть заинтересована в смерти депутата парламента. Все, что он смог собрать, Драммонд передал Питту и посоветовал тому, используя собственные источники в преступном мире и примыкающих к нему движениях, выяснить, нет ли каких‑нибудь слухов.
Томас прочитал отчеты и три четверти из них выбросил в мусор. Констебли делали свою работу тщательно, и их собственные осведомители из кожи вон лезли, чтобы раздобыть полезные сведения. Из последней четверти он отобрал несколько, где содержались сведения, собранные теми скупщиками краденого, мелкими ворами или гастролерами‑фальшивомонетчиками, которые были перед ним в долгу или стремились заслужить поблажки.
Инспектор снял свою одежду и замечательные ботинки, подаренные Эмили, и влез в грязные бесформенные штаны и старую куртку. В таком наряде он мог свободно разгуливать по беднейшим кварталам города, появляться в притонах, славящихся суровыми нравами доках Ист‑Энда или в публичных домах. Затем вышел на улицу, взял кэб и проехал две мили на восток почти до Уайтчэпел‑роуд.
За следующие три часа он успел переговорить с полудюжиной мелких преступников, продвигаясь сначала все дальше на восток к Майл‑Энду, а потом на юг к реке и Уаппингу. В публичном доме, стоящем у самой воды, он перекусил сэндвичем, выпил стакан крепкого сидра и двинулся дальше, в расположенный недалеко от Лаймхаус‑Рич район трущоб, в лабиринт узких зловонных улочек, где слышался плеск и ощущался сильный запах речной воды. Наконец, ближе к вечеру, у него было достаточно сведений, чтобы обменять их на то, ради чего он все это затеял.
Питт нашел нужного человека в жалкой развалюхе с покосившимся крыльцом, которое за долгие годы почти сгнило от влаги в тысяче ярдах от опор, на которых держался пирс. Когда‑то к этим опорам привязывали пиратов, а потом ждали, когда начнется прилив, и те утонут в приливной воде.
Поднявшись по ступеням, Томас постучал в покосившуюся дверь. Через несколько минут дверь со скрипом приоткрылась, и раздалось глухое рычание, в котором явственно слышалась угроза, – собака готова была броситься в любое мгновение, если ей что‑то не понравится. Питт опустил взгляд и увидел голову зверюги, белое пятно в полумраке, нечто среднее между бультерьером и сеттером, с мордой, очень похожей на свиное рыло.
Дверь открылась чуть шире, и на крыльцо упал луч света от масляной лампы. В щели перед инспектором появился коренастый мужчина с бычьей шеей и светлыми жесткими волосами. Стрижка почти под ноль говорила о том, что он недавно вышел из тюрьмы. На красном лице светлые брови казались бесцветными, едва ли не прозрачными. Только когда мужчина полностью открыл дверь, Питт увидел, что одна его нога заканчивается у колена, а дальше идет деревяшка. Ему сразу стало ясно: этот тот, кого он искал.
– Дьякон Стаффорд? – спросил инспектор, косясь на собаку.
– Да, а ты хто? Чё те надо? Я тя не знаю. – Мужчина оглядел Питта с ног до головы, затем перевел взгляд на его руки. – Да ты ж фараон, эва!
Значит, его маскировка оказалась менее действенной, чем он рассчитывал, подумал Питт. Надо будет в следующий раз не забыть о ногтях.
– Тощий Джимми сказал, что ты можешь помочь, – тихо проговорил он. – У меня есть сведения, которые могут показаться тебе полезными.
– Тощий Джимми… Лады, проходь. Неча стоять тута, с моей‑то ногой.
Питт слышал историю Дьякона. Его отец убрался в Австралию в те времена, когда депортация была обычным наказанием за мелкое воровство, а его мать с тремя детьми отправили в работный дом. Юный Уильям Стаффорд был поставлен на «сбор пеньки» – на распутывание старых канатов – в возрасте трех лет. В шесть он сбежал и долго скитался, попрошайничая и воруя, пока его не подобрал воровской вербовщик, человек, который делал из детей воров и карманников, а потом использовал их труд, забирая львиную долю дохода. Он держал их под замком, но взамен сытно кормил и обеспечивал защиту. Уильям успешно обчищал карманы, а потом поднялся до новых высот искусства и стал заниматься «филигранным ремеслом» – обкрадывать женщин. Пока он сидел в тюрьме Колдбат‑Филдз, у него от влаги разболелись суставы и пальцы утратили гибкость и ловкость. Тогда он занялся «ловлей синей птицы»: стал воровать свинец с крыш, главным образом с церковных, тем самым и заработав себе прозвище. Неудачное падение с обледеневшего ската закончилось осколочным переломом бедра, началась гангрена, которая стоила ему ноги. Сейчас он практически не вылезал из своей тесной комнатушки, заставленной мебелью, сидел у чадящего камина и торговал сведениями и связями.
Дьякон предложил Питту сесть, и тот устроился в огромном, глубоком кресле напротив хозяина, в ярде от огня. Собака легла между ними и устремила взгляд своих поросячьих глазок на гостя.
– Ну, и чё у тя? – с любопытством спросил Дьякон. – Тощий Джимми знает мене. Хоть он и гад, он фуфло не гонит, вот и те не советую, иначе гнить те в канаве – оглянуцца не успеешь.
Питт не сомневался, что его изобьют до смерти, если он будет «гнать фуфло» Дьякону. Он дословно пересказал то, что с такой тщательностью собирал весь день. Судя по виду, хозяин лачуги остался доволен: на его широком лице появилось торжествующее выражение, а губы раздвинулись в беззубой улыбке.
– Ясныть. Так от мене‑то чё надыть? Не за так же все это?
– Убийство на Вестминстерском мосту, – без обиняков ответил Питт. – Анархисты? Ирландские фении? Революционеры? Что ты слышал?
Дьякон был искренне удивлен.
– Да ничё! Хоть мыслишки и есть. Десяток лет назад я бы сказал, чё это Гарри Паркин. Великий был анархист, но в восемьдесят третьем его повесили. Три недели в «солонке», потом вздернули. Никчемный был человечешка, годный тока за мухами гоняцца.
– За ограбление пьяных не вешают, – напомнил Питт.
– Пришиб какого‑то типа в дорогих щиблетах, – пояснил Дьякон. – Забашлял фальшивками, вот Паркин и проломил ему башку у всех на виду. Тупой ублюдок!
– Не очень‑то много от тебя пользы, – сухо произнес Питт. – Ну‑ка, напряги мозги.
– А давай я спрошу Мэри Мерфи, – предложил Дьякон. – Она шлюха. Ходит в одиночные плавания, без сутенера. Она точняк скажет, ежели это фении; тока я заложусь, чё не они.
– Анархисты? – не отставал от него Питт.
Дьякон покачал головой.
– He‑а! У них мозга не так работает. Привязать мужичонку к фонарю на Вестминстерском мосту! Чё им с ентого? Они бы бонбу зафинделили, чё‑нить этакое, показное. Любють они бонбы. А по‑тихому не работают.
– А что здесь об этом думают?
– Чё его грохнули из ненависти, чё дело тута личное. – Дьякон пошире приоткрыл свои маленькие глазки. – Это не фуфло – я же этим бабло зашибаю. Давно б кормил червей, если б втюхивал людям вранье. Да, я не могу дале воровать, ловкость ушла, но если б мне не на чё было жить, я бы двинул в нищие!
Да уж… Дьякон с его чувством собственного достоинства вряд ли опустился бы до того, чтобы заниматься попрошайничеством, выставляя напоказ фальшивые или специально нанесенные увечья.
– Да, – согласился Питт и медленно встал, внимательно наблюдая за собакой. – И не нежился бы в каком‑нибудь логове до конца своих дней. – Это было жаргонное выражение, обозначавшее «прятаться от полиции в пустом доме».
Дьякон отлично понял угрозу, но не обиделся; это был ожидаемый этап торговли.
– Мокруха никак не завязана на нас, на Ист‑Энде, – прямо заявил он. – Нам от него никакого толку. А об анархистах и прочих мы знам, потому как нам выгодно. Я тут послухаю, чё грят, – должен же я отплатить за то, чё ты мене дал. Но помяни мое слово: это не революционеры. Советую поискать среди таких, как сам бедолага.
– А если это случайный сумасшедший? – мрачно предположил Питт.
– Ox, – вздохнул Дьякон. – Ну, есть у нас такие, но они не при делах. Мы худо‑бедно присматриваем за ними. Точно говорю, миста, хто‑то из евойного кругу. Из таких же, как он.

На пятый день со свадьбы Эмили и отъезда новобрачных в Париж на специальном поезде, привязанном к расписанию пароходов, Питта, которому впервые после убийства удалось рано лечь спать, разбудил громкий и настойчивый стук в дверь. Он медленно выбирался из сладких объятий сна и не сразу сообразил, что стук ему не пригрезился, что это реальность, требующая его участия.
– Что такое? – сонно спросила лежащая у него под боком Шарлотта. Вот удивительно: грохот спать ей не мешает, но стоит кому‑нибудь из детей издать хоть малейший звук, как она тут же вскакивает, накидывает халат и спешит к ним прежде, чем он успевает сообразить, в чем дело.
– В дверь стучат, – глухо произнес Томас и в темноте потянулся за брюками и курткой. Пришли наверняка за ним, и ему наверняка придется куда‑то идти глубокой ночью. Он поискал носки, но нашел только один.
Шарлотта села и попыталась нащупать на тумбочке спички, чтобы зажечь лампу.
– Не надо, – тихо сказал Питт. – Он где‑то здесь.
Шарлотта не спросила, кто стучит в дверь, так как по опыту знала, что это может быть только констебль, принесший срочную весть. Ей не нравились такие ночные визиты, но она смирялась с ними, понимая, что это – часть жизни мужа. Зато она очень боялась, что могут прийти и постучать в дверь, когда Томаса не будет дома, и тогда весть окажется страшной, настолько, что она ее не переживет.
Питт нашел другой носок, надел его и встал. Наклонившись, поцеловал Шарлотту, на цыпочках вышел из спальни и спустился вниз. Надев ботинки, распахнул входную дверь.
На пороге стоял констебль, часть его лица была освещена уличным фонарем.
– Еще один! – выпалил он с облегчением от того, что можно разделить с инспектором владевший им ужас. – Мистер Драммонд говорит, чтобы вы прибыли немедленно. Я взял кэб, сэр; пойдемте, если вы готовы.
Питт увидел экипаж, стоявший на некотором расстоянии от его дома. Кучер, чьи колени были прикрыты одеялом, не выпускал из рук вожжи, лошадь била копытом, от ее дыхания в воздух поднимались облачка пара.
– Что еще один? – не понял Питт.
– Еще один депутат парламента, сэр, с перерезанным горлом и привязанный к фонарю на Вестминстерском мосту – точно так же, как первый.
Инспектора будто обухом по голове огрели. Он не ожидал этого; Дьякон убедил его, что убийцей двигали личные мотивы: страх, или алчность, или давно лелеемая жажда мести. Напрашивался худший из всех возможных ответов на поставленные вопросы: в городе орудует маньяк.
– Кто? – в полный голос просил Питт.
– Вивиан Этеридж. Никогда о нем не слышал, – обеспокоенно ответил констебль. – Хотя я и так мало знаю о политиках, только о тех, кого знают все.
– Пошли. – Томас взял пальто – перчатки из карманов он не вынимал, – закрыл дверь и по мокрому тротуару, вдоль блестящих от росы стен домов пошел за констеблем. Они сели в кэб, и экипаж тут же покатил к мосту.
Питт заерзал, засовывая полы рубашки в брюки. Он сожалел, что не оделся потеплее: на мосту будет холодно.
– Что еще тебе известно? – спросил он, ударяясь плечом о стенку, когда кэб круто повернул за угол. – Сколько сейчас времени?
– Примерно без четверти двенадцать, сэр, – ответил констебль, усаживаясь поудобнее после поворота. Однако в следующее мгновение их снова бросило в сторону, правда, уже в другую. – Беднягу нашли после одиннадцати. Палата опять прозаседала допоздна. Скорее всего, его убили, когда он шел домой, как и того, первого. Он живет рядом с Ламбет‑Пэлэс‑роуд, тоже на южном берегу реки.
– Что еще?
– Больше ничего не знаю, сэр.
Питт не стал спрашивать, кто обнаружил тело; он предпочитал делать собственные выводы на месте. Они в полном молчании ехали по ночным улицам, то и дело падая друг на друга, когда кэб подскакивал на выбоинах или закладывал крутые виражи.
Экипаж остановился у моста, и Питт выпрыгнул на освещенную фонарями мостовую. В стороне стояла кучка перепуганных людей, их обуревало одновременно и любопытство, и отвращение. Расходиться им запретили, да и ни у кого из них такого желания не было. Ужас заставлял их жаться друг к другу, как будто им было страшно покидать островок света в бескрайнем море мрака.
Высокая фигура Мики Драммонда была видна издалека, и Питт сразу направился к нему. Тело уже успели снять и уложили на землю в более‑менее благопристойной позе. Это был мужчина старше среднего возраста, в парадном костюме высочайшего качества. Рядом с ним на тротуаре лежал шелковый цилиндр. Белое шелковое кашне было перерезано ножом и лежало недалеко от тела. И кашне, и рубашка пропитались кровью, вытекшей из чудовищной, от уха до уха, раны на шее несчастного.
Питт опустился на колени, чтобы получше рассмотреть убитого. Лицо – узкое, типично аристократическое, не отталкивающее, с длинным носом, красивыми бровями и ртом, форма которого свидетельствовала о недостатке чувства юмора и отсутствии жестокости в характере, – было спокойным, как будто человек не подозревал о приближении смерти. Серебристые в свете фонарей волосы были густыми и пышными. Из петлицы торчал свежий цветок.
Питт перевел взгляд на Драммонда.
– Вивиан Этеридж, Д. П., – тихо сказал шеф.
Он выглядел загнанным, его глаза запали, губы были страдальчески изогнуты. Томасу стало жалко его. Завтра весь Лондон, от поломойки до премьер‑министра, будет потрясен тем, что кто‑то молча и незаметно, в нескольких сотнях ярдах он парламента убивает депутатов столь достойного государственного учреждения, убивает людей – не важно, любимых или ненавидимых кем‑то, – чья безопасность ставится превыше всех остальных. Завтра раздадутся призывы немедленно искоренить это зло.
Питт встал.
– Ограбили? – спросил он, хотя заранее знал ответ.
– Нет, – ответил Драммонд, едва заметно качая головой. – Золотые часы, очень дорогие, десять золотых соверенов и примерно десять шиллингов серебром и медью, серебряная фляжка для бренди, полная. Судя по виду, очень тонкой работы, полностью из серебра, а не посеребренная; его имя выгравировано и украшено завитками. Золотые запонки, трость с серебряным набалдашником – всё на месте. Ах, еще французские кожаные перчатки.
– А записка?
– Что?
– Записка, – повторил Питт, хотя не рассчитывал на это. Но спросить был обязан. – В том смысле, что вдруг убийца оставил записку с угрозой, с требованием. Что‑нибудь, что помогло бы нам его выявить.
– Нет. Только собственные бумаги Этериджа: пара писем, визитные карточки и все такое прочее.
– Кто его нашел?
– Один парнишка, он там. – Драммонд дернул головой в сторону кучки людей. – Кажется, в тот момент он был под мухой, но сейчас наверняка протрезвел, бедняга. Зовут Гарри Роулинс.
– Спасибо, сэр.
Питт сошел с тротуара, пересек проезжую часть и направился к группе, стоявшей под фонарем на противоположной стороне. У него было сильное ощущение дежавю, он как бы заново проживал все события, последовавшие после первого убийства. Ночное небо было таким же темным и бездонным, холодный и чистый воздух пах рекой, черная вода казалась бархатной и поблескивала, отражая свет, заливавший набережную; те же фонари с тремя рожками, те же очертания здания парламента на фоне звездного неба. Только вот люди другие. Вместо белокожей Хетти Милнер в яркой юбке здесь стоят отработавший свою смену извозчик, шедший домой бармен из пивной, клерк со своей подругой, испуганной и смущенной, носильщик с расположенного неподалеку вокзала Ватерлоо, молодой человек с ниспадающими на лоб светлыми волосами, мертвенно‑бледным, как мрамор, лицом и полными ужаса глазами. Одет он был дорого – очевидно, кутил где‑то в городе. Все следы хмеля уже успели выветриться из него, как дым – из остывшей печной трубы, он уже успел протрезветь.
– Мистер Роулинс. – Томас сразу понял, кто из них Роулинс, пережитое было написано у бедняги на лице. – Я инспектор Питт. Будьте любезны, сэр, расскажите, как все произошло.
Роулинс сглотнул. К нему все никак не возвращался дар осмысленной речи – как‑никак к фонарю был привязан не какой‑то там бродяга, а представитель его же класса, и выглядел он ужасно: шелковый цилиндр набекрень, белое кашне затянуто под подбородком, голова свесилась, как у заснувшего стоя пьяницы.
Питт терпеливо ждал.
Роулинс кашлянул, прочищая горло.
– Я шел домой с вечеринки – я был там с друзьями, видите ли, – и…
– Где? – перебил его Питт.
– О… тут недалеко, клуб «Уайтхолл». – Он махнул в сторону Боудикки. – На Кэннон‑стрит.
– Где вы живете, сэр?
– На Чарльз‑стрит, к югу от реки, рядом с Вестминстер‑Бридж‑роуд. Я решил идти домой пешком. Ради собственного блага. Не хотел, чтобы папаша видел меня под… под мухой. Думал, что на свежем воздухе… в общем, вот так.
– Итак, вы шли через мост домой?
– Да, верно. – Он качнулся с пяток на мыски и обратно. – Боже! В жизни не видел такой жути! Бедняга стоял привалившись к столбу, голова его свесилась, как будто он был вдрызг пьян. Я не обращал на него внимания, пока не поравнялся с ним, и только тогда понял, кто это. Встречался с ним пару раз; знаете ли, друг папаши, если можно так выразиться. Я тогда подумал: «Вивиан Этеридж никогда бы так не набрался!» Я подошел к нему, решив, что ему плохо, и… – Он опять сглотнул. Его лицо покрылось испариной, несмотря на холод. – И увидел… увидел, что он мертв. Естественно, я вспомнил о несчастном Гамильтоне и пошел к тому концу моста, что выходит к парламенту, – наверное, я даже побежал, – и стал кричать. В общем, пришел констебль, и я ему рассказал… гм… То, что я видел.
– А был ли здесь еще кто‑то? Может, кто‑то уходил с моста, когда вы на него поднимались?
– Э‑э… – Роулинс захлопал глазами. – Совсем не помню. Я очень сожалею. Я был слегка не в себе, пока не увидел Этериджа и не сообразил, что произошло.
– А если порыться в памяти, сэр? – продолжал настаивать Питт, глядя в это искреннее, серьезное и даже безмятежное лицо.
Молодой человек побледнел еще сильнее, если такое было возможно. Его сознание уже достаточно очистилось от хмеля и шока, чтобы понять скрытый смысл настойчивых вопросов инспектора.
– Кажется, на противоположном конце моста кто‑то был. То есть на противоположной стороне, шел мне навстречу. Некто крупный, тучный. У меня в памяти отложилось длинное пальто темного цвета – я точно помню, как у меня мелькнула мысль, что идет мрак. Вот и все. Сожалею.
Питт мгновение колебался в надежде, что Роулинс вспомнит что‑то еще, однако понял: придется ему смириться с тем фактом, что одурманенный алкоголем молодой человек больше ничего не подметил.
– А время, сэр? – спросил он.
– Что?
– Время? Ведь позади вас Биг‑Бен, сэр.
– Ах, да. Ну, я точно слышал, как часы били одиннадцать; значит, было пять минут двенадцатого, не позже.
– Вы уверены, что больше ничего не видели? Например, проезжающий кэб?
Глаза Роулинса блеснули.
– О, точно‑точно, я видел кэб. Он съехал с моста и повернул на набережную Виктории. Я вспомнил, когда вы заговорили об этом. Извините, констебль.
Питт не счел нужным поправить его. Он знал, что Роулинс не хотел его оскорбить, просто с перепуга позабыл о таких мелочах, как звание.
– Благодарю вас. Если вы вспомните что‑то еще, меня всегда можно найти в участке на Боу‑стрит. А теперь будет лучше, если вы пойдете домой, выпьете чашку горячего чая и ляжете спать.
– Да‑да, я так и сделаю. Спокойной ночи… гм… спокойной ночи! – Он быстрым, но нетвердым шагом пошел по Вестминстерскому мосту, от одного островка света к другому, и скоро скрылся за зданиями.
Питт опять пересек проезжую часть и вернулся к Драммонду. Тот с надеждой посмотрел на него, но увидел, что надеяться не на что.
– Значит, ничего нового, – уныло произнес шеф. – Все идет к тому, что это политическое дело. Завтра утром мы поставим людей на работу с тайными обществами, хотя и так делаем все возможное. У нас нет ни единой улики, чтобы кого‑нибудь связать с этим делом. Господи, Питт, я надеюсь, что это не маньяк.
– Я тоже, – сказал Томас. – Потому что тогда нам придется удвоить количество дежурных полицейских и рассчитывать на то, что удастся поймать его, когда он будет совершать новое убийство. – Он произнес это с отчаянием в голосе, однако знал: если это действительно маньяк, от них мало что зависит. – Впрочем, есть и другие версии.
– Кто‑то перепутал жертвы? – задумчиво проговорил Драммонд. – Целились в Этериджа, а по ошибке убили Гамильтона? Между фонарями довольно темно, и если в момент нападения он был спиной к свету, а его лицо скрывалось в тени, их вполне могли перепутать – ведь они очень похожи, и волосы одинакового цвета. Напуганный или разъяренный человек… – Он не закончил, его мысль и так была понятна.
– Или второе преступление было скопировано с первого. – Питт сомневался в том, что сказал шеф. – Иногда такое происходит, особенно если преступление получает широкую огласку, как в случае с Гамильтоном. А может быть и так, что из двух преступлений значение имеет только одно и нам предлагают поверить в то, что это дело рук анархистов или маньяка, хотя в действительности одно хладнокровное убийство имело целью замаскировать другое.
– И кто же из них главная жертва – Гамильтон или Этеридж? – Драммонд едва держался на ногах от усталости; за последнюю неделю он почти не спал, и сейчас его охватывал ледяной ужас при мысли, что в расследовании нет никакого просвета, что впереди простирается сплошная тьма.
– Пойду‑ка я сообщу вдове, – ежась, сказал Томас. Ночной холод, казалось, пробирался не только под одежду, но и под кожу, до самых костей.
– Номер три по Пэрис‑роуд, рядом с Ламбет‑Пэлэс‑роуд.
– Пройдусь пешком.
– Есть же кэб, – сказал Драммонд.
– Нет, лучше пешком. – Томасу было нужно время, чтобы подумать, подготовиться. Он решительно пошел прочь, размахивая руками, чтобы согреться, и придумывая, какими словами сообщить семье о постигшем ее несчастье.
Инспектор почти пять минут стучал и ждал на крыльце, прежде чем лакей зажег свет в холле и открыл дверь.
– Инспектор Томас Питт, участок на Боу‑стрит, – тихо представился Питт. – Сожалею, но у меня печальная весть для близких мистера Этериджа. Могу я войти?
– Да‑да, сэр. – Лакей отступил в сторону и открыл дверь шире. Просторный холл был отделан дубовыми панелями. В слабом свете одинокой лампы виднелись очертания портретов и венецианский пейзаж в голубоватых тонах. Роскошная лестница, изгибаясь, поднималась к галерее, где желтоватый свет лампы тоже разгонял царившую вокруг темноту.
– Случилось несчастье, сэр? – обеспокоенно спросил лакей, с сомнением глядя на гостя. – Мистер Этеридж заболел?
– Нет, боюсь, он мертв. Его убили, точно таким же способом, как сэра Локвуда Гамильтона.
– О, боже ж ты мой! – Лакей побелел как полотно, и от этого веснушки у него на носу стали только ярче. На мгновение Питт испугался, что тот упадет в обморок. Он вытянул руку, и этот жест, видимо, привел парня – на вид ему было не больше двадцати – в чувство.
– У вас есть дворецкий? – спросил Питт. Недопустимо, чтобы этот юноша в одиночестве нес бремя такой вести.
– Да, сэр.
– Может, прежде чем мы отправимся к миссис Этеридж, ты разбудишь его и камеристку госпожи?
– К миссис Этеридж? Но у нас нет миссис Этеридж, сэр. Он… он вдовец. Уже давно, до того как я поступил сюда. Есть только мисс Хелен, его дочка, – то есть миссис Карфакс – и мистер Карфакс.
– Тогда зови всех: дворецкого, камеристку и мистера и миссис Карфакс. Сожалею, но мне нужно переговорить со всеми.
Питта проводили в малую гостиную, строгую комнату в темно‑зеленых тонах. В хрустальной вазе от «Лалик» стояли ранние весенние цветы, на стенах висели картины, и как минимум одна из них – Питт это точно знал – была подлинником Франческо Гуарди. Убитый Вивиан Этеридж обладал не только тонким вкусом, но и большими деньгами, которые позволяли ему удовлетворять любовь к прекрасному.
Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем в комнату вошли Джеймс и Хелен Карфакс, бледные, в халатах поверх ночных сорочек. Дочери Этериджа было около тридцати, она унаследовала от отца аристократический овал лица и красиво изогнутые брови, однако форма ее рта была мягче, а изящная линия скул и шеи если не делала ее красавицей, то говорила о богатом воображении и, возможно, чувственности, которая не проявлялась во внешности ее отца. Цвет ее густых волос был обычным, без какого‑либо глубокого оттенка; разбуженная среди ночи и сраженная обрушившимся на нее известием, она была бледной и вялой.
Джеймс Карфакс, стройный и худощавый, был значительно выше жены. Роскошная темная шевелюра подчеркивала красивый разрез широко поставленных глаз. Он мог бы считаться красивым, если бы в его облике было больше силы и меньше мягкости. Его рот отличала удивительная подвижность: губы были готовы в любую минуту раздвинуться в улыбке или скривиться в недовольной гримасе. Он обнимал жену за плечи и с ожесточением смотрел на Питта.
– Я искренне сожалею, миссис Карфакс, – заговорил Томас. – Надеюсь, вас немного утешит тот факт, что ваш отец умер сразу и, судя по спокойному выражению на его лице, не успел ни испугаться, ни почувствовать боль.
– Спасибо, – с трудом произнесла она.
– Возможно, вам стоило бы присесть и велеть камеристке принести вам что‑нибудь укрепляющее? – предложил Питт.
– В этом нет надобности, – отрезал Джеймс Карфакс. – Теперь, когда вы сообщили нам эту весть, моя жена удалится в свою комнату.
– Если желаете, чтобы я вернулся завтра утром, – сказал Томас, глядя не на Джеймса, а на Хелен, – я так и сделаю. Однако чем скорее вы дадите нам все возможные сведения, тем больше будет вероятность того, что мы арестуем виновного в этом страшном преступлении.
– Чушь! – возмущенно воскликнул Джеймс. – Нам нечего рассказать вам! Совершенно очевидно, что тот, кто убил сэра Локвуда Гамильтона, все еще на свободе и убийство моего тестя – его рук дело. Вам следовало бы поохотиться за ним – или за ними – на улицах. Это либо маньяк, либо заговор анархистов. Так или иначе, в этом доме вы не получите ничего, что могло бы дать вам направление в расследовании!
Питт привык общаться с шокированными родственниками и знал, что иногда первый приступ скорби выливается в гнев. Очень многие борются с болью, подавляя ее какой‑нибудь бурной эмоцией. Чаще всего – желанием обвинить в случившемся кого‑то еще.
– Как бы то ни было, я обязан спросить, – не отступал инспектор. – Возможно ли, что преступником двигали личные мотивы, что нападавшего вела политическая вражда…
– Против обоих, сэра Локвуда и моего тестя? – Темные брови Джеймса взлетели вверх, а в его голосе прозвучало сомнение, смешанное с сарказмом.
– Я должен вести расследование, сэр. – Питт твердо выдержал его взгляд. – Я не вправе заранее решать, каким должен быть исход. Иногда убийца просто копирует преступление в надежде, что в обоих случаях обвинят того, кто совершил первое.
Джеймс потерял и так довольно хрупкое самообладание.
– Вероятнее всего, это анархисты, и у вас просто не хватает умения поймать их!
Питт проигнорировал колкость. Он обратился к Хелен, которая последовала его совету и села на краешек широкого, как лес, дивана. Она ссутулилась и обхватила себя руками, словно ей было холодно, хотя тлеющие в камине угли давали достаточно тепла.
– Есть ли другие родственники, кому следовало бы сообщить об этом? – спросил он.
Она покачала головой:
– Нет, я единственный ребенок. Мой брат умер несколько лет назад, ему было двенадцать. Мама умерла вскоре после него. У меня есть дядя в Индийской армии, но я сама напишу ему через пару дней.
Значит, она все унаследует. Питт, конечно, собирался это проверить, однако его чрезвычайно удивило бы, если бы Этеридж отписал все постороннему человеку.
– Итак, ваш отец вдовствовал уже несколько лет.
– Да.
– Он подумывал о том, чтобы снова жениться? – Таким тактичным способом Питт хотел выяснить, не было ли у Этериджа любовных связей. Он надеялся, что Хелен поняла истинный смысл его вопроса.
Слабая улыбка оживила ее лицо и тут же угасла.
– Нет, насколько мне известно. Но это не значит, что некоторые дамы не рассматривали такую возможность.
– Догадываюсь, – согласился с ней Питт. – Он происходил из хорошей семьи, сделал успешную карьеру, имел безупречную репутацию, обладал шармом и привлекательной внешностью, был вполне состоятельным человеком и при этом оставался достаточно молодым, чтобы создать новую семью.
Джеймс резко вскинул голову, и его рот как бы стек вниз под влиянием какой‑то эмоции – тревоги или замешательства; Томас успел разглядеть ее, прежде чем Джеймс придал своему лицу бесстрастное выражение, но природы ее так и не понял.
Хелен метнула взгляд на мужа и еще сильнее побледнела, а в следующее мгновение ее щеки залил яркий румянец. Она повернулась к Питту и заговорила так тихо, что инспектору пришлось наклониться вперед, чтобы разобрать ее слова.
– Сомневаюсь, что у него… было желание снова жениться. Я уверена, что знала бы об этом.
– А у этих дам были основания тешить себя надеждами?
– Нет.
Питт посмотрел на Джеймса, но тот отвел взгляд в сторону.
– Вы могли бы утром назвать мне фамилию его поверенного? – спросил он. – И деловых партнеров и компаньонов, с которыми он имел дела?
– Да, если вы считаете это необходимым. – Хелен, сидевшая в напряженной позе на краю дивана, была очень бледной. Она с такой силой стискивала руки, что у нее побелели костяшки пальцев.
– Его дела были в идеальном порядке, – вдруг заговорил Джеймс, прямо глядя на Питта и хмурясь. – Какое отношение это может иметь к убийству? Никакого! Я считаю, что вы вмешиваетесь в частную жизнь без веских на то оснований. Благосостояние мистера Этериджа зиждется на полученных в наследство землях в Линкольншире и Вест‑Райдинге, а также на акциях в различных компаниях в Сити. Допускаю, что могут существовать оппозиционеры или потенциальные революционеры, недовольные этим, но только такие и могут негодовать по поводу того, что у кого‑то есть собственность. – Его глаза сияли, подбородок выдался вперед. Он как бы бросал вызов Питту, заподозрив инспектора в симпатиях к тем, кого Джеймс относил к одному с ним классу.
– Мы, конечно, рассмотрим такую возможность. – Продолжая пристально смотреть на него, Томас коротко улыбнулся. Джеймс первым отвел взгляд. – Я также наведу справки по поводу его политической карьеры, – продолжал он. – Вполне вероятно, это укажет нам отправную точку.
Хелен прокашлялась.
– Он был депутатом от либеральной партии двадцать один год со всеобщих выборов в декабре шестьдесят восьмого. Его избирательный округ в Линкольншире. Он служил в должности младшего министра в казначействе в восьмидесятом году, когда мистер Гладстон был премьер‑министром и канцлером казначейства, и в министерстве по делам Индии, когда лорд Рэндольф Черчилль был государственным секретарем по делам Индии; кажется, это было в восемьдесят пятом году. А еще он был личным парламентским секретарем сэра Уильяма Харкорта, когда тот был министром внутренних дел, но прослужил там всего год – кажется, это было в восемьдесят третьем. В настоящий момент он не занимает… не занимал, – она на мгновение запнулась, – никакой политический пост, насколько мне известно, но все равно обладал большим влиянием.
– Благодарю вас. Вы, случайно, не знаете, какова была его позиция по ирландскому вопросу? По гомрулю, например.
– Он был категорически против гомруля, – тихо ответила Хелен. Неожиданно ее глаза расширились, и в них что‑то промелькнуло, отблеск каких‑то внутренних переживаний. Гнева и надежды? Или просто понимания? – Вы думаете, это могли быть фении? Ирландские заговорщики?
– Не исключено. – Питт сомневался в этом; он помнил, что Гамильтон‑то как раз ратовал за гомруль. Однако Гамильтона могли убить по ошибке. Темной ночью, когда свет фонарей все искажает… оба убитых были одного роста, примерно одного возраста и практически не различались по цвету волос и типу лица. – Да, не исключено.
– Тогда советую вам поскорее приступить к расследованию, – сказал Джеймс. Он, кажется, немного успокоился. – Мы удаляемся. Моя жена испытала глубокий шок. Я уверен, вы можете получить все необходимые сведения от политических коллег моего тестя. – Он собрался уйти. Его забота о Хелен не простиралась даже до того, чтобы предложить ей руку.
В глазах женщины на секунду появилось выражение глубочайшего страдания, но она быстро справилась с собой. Питт хотел бы сам подать ей руку – ведь будь на ее месте Шарлотта, он обязательно так и сделал бы, – однако помнил о своем месте: он полицейский, а не гость и не ровня. Хелен наверняка восприняла бы это как дерзость; более того, своими действиями Томас только подчеркнул бы бездействие ее мужа. Пока он размышлял, Джеймс стоял у двери и держал ее открытой.
– Вы весь вечер были дома, сэр? – спросил Питт, так и не сумев скрыть раздражение и гнев, которые у него вызывал этот мужчина.
Джеймс явно был удивлен. Он вдруг густо покраснел, и даже в слабом свете от двух зажженных ламп Питт, не спускавший с него глаз, это хорошо разглядел.
Джеймс колебался. Решает, врать ему или нет?
– Не стоит утруждать себя. – Инспектор скупо улыбнулся. – Я могу спросить у лакея. Больше не смею задерживать вас. Благодарю вас, миссис Карфакс. Я глубоко сожалею о том, что принес вам столь печальную весть.
– Мы не нуждаемся в ваших извинениях, лучше идите и займитесь делом! – желчно процедил Джеймс. Затем, сообразив, что излишней грубостью выдал себя, он быстро вышел в холл и даже не удосужился проверить, следует за ним жена или нет. Дверь он оставил открытой.
Хелен встала. Она смотрела на Томаса и решала, говорить ему или нет.
– Я была дома, – сказала она, преодолев внутреннее сопротивление и тут же, кажется, пожалев об этом. – То есть я легла спать рано. Я… я не уверена насчет своего мужа, но… но мой отец действительно получил… письмо, которое встревожило его. Думаю, ему каким‑то образом угрожали.
– Миссис Карфакс, вам известно, от кого было это письмо?
– Нет. Думаю, оно связано с политикой. Может, касается ирландского вопроса?
– Благодарю вас. Надеюсь, завтра вы окажете мне любезность и попробуете вспомнить что‑то еще. А мы тем временем наведем справки у его помощников и коллег. Вам известно, сохранил ли он письмо?
Она выглядела так, будто вот‑вот упадет в обморок.
– Нет, неизвестно.
– Прошу вас, миссис Карфакс, ничего не уничтожайте. Было бы лучше, если бы вы заперли кабинет вашего отца.
– Конечно. А теперь прошу меня извинить, мне нужно побыть одной.
Питт вытянулся по стойке «смирно». Это был странный жест, но он испытывал искреннюю симпатию к этой женщине, причем не только потому, что она потеряла отца, убитого жестоким способом и при невыясненных обстоятельствах. Его симпатия была вызвана еще и тем, что он чувствовал ее боль, одиночество, порожденное отношением к ней мужа. Вероятно, думал он, она любит его сильнее, чем он – ее, и понимает это. Однако Томасу казалось, что есть нечто большее, какая‑то более глубокая сердечная рана, но о ее природе он мог только догадываться.
Лакей проводил Питта до двери, и инспектор вышел на освещенную фонарями тихую улицу. Его не покидало ощущение, что грядут и другие трагические события.

Глава 5

На следующий день констебли принялись за поиски любых свидетелей, которые могли что‑либо видеть. Их показания требовались, чтобы уточнить время совершения преступления, выяснить, откуда появился убийца – с северного или южного конца моста, куда он потом направился, ушел он пешком или уехал в кэбе. В большинстве случаев сотрудникам полиции пришлось ждать до вечера, так как те, кто появлялся на улицах ближе к полуночи, днем сидели дома, либо ходили по магазинам, либо навещали кого‑то, что означало, что они могут быть где угодно, и даже депутаты парламента находились у себя дома, или в своих кабинетах, или в министерствах.
К середине недели удалось разыскать четырех извозчиков, которые ехали по мосту между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Никто из них не заметил ничего необычного или примечательного, по мосту не слонялись никакие подозрительные личности, кроме проституток, а те, как Хетти Милнер, просто занимались своим ремеслом. Один видел мужчину, продававшего горячие пудинги. Оказалось, что этот торговец из постоянных, однако и он не смог рассказать ничего существенного подошедшим к нему полицейским.
Выяснилось также, что в ночь убийства Этеридж перед уходом общался с несколькими депутатами парламента, а потом они распрощались и разошлись в разные стороны. Никто не видел, следовал за ним кто‑либо или нет, и вообще не помнил, как он шел к мосту. Их головы были заняты совсем другим, ночь была темной, было поздно, они страшно устали и мечтали поскорее добраться до дома.
Проделанная за день работа – беготня по городу, опросы, анализ собранных сведений – к полуночи подтвердила только одно: тот вечер был совершенно обычным. Никаких странных личностей вблизи Этериджа замечено не было, ничто не нарушало его душевного равновесия и не побуждало его действовать иначе, чем в другие вечера, когда палата заседала допоздна. Не было никаких ссор, никаких неожиданных сообщений, никакой спешки или неприятностей, он не общался ни с кем, кроме других депутатов, ни с друзьями, ни со знакомыми.
Гарри Роулинс обнаружил мертвого Этериджа через десять минут после того, как несчастный распрощался со своими коллегами у выхода из палаты общин.
Питт сосредоточил свое внимание на личной жизни Этериджа и начал с его финансовых дел. Ему понадобилось всего два часа, чтобы подтвердить свое предположение о том, что тот был чрезвычайно состоятельным человеком и никаких наследников, кроме единственного ребенка, Хелен Карфакс, не имел. Недвижимость ни при каких условиях не могла быть отчуждена у наследницы, обладавшей безусловным правом собственности на дом на Пэрис‑роуд и внушительные, не обремененные закладными земельные участки в Линкольншире и Вест‑Райдинге.
Питт пребывал в расстроенных чувствах, когда покидал контору поверенных. Даже весеннее солнышко не могло прогнать его плохого настроения. Законовед, маленький педантичный дядечка в очках, крепко сидевших на узкой переносице, ничего не рассказал о Джеймсе Карфаксе, однако его молчание оказалось красноречивее любых слов. Он поджал губы, устремил на Питта грустный взгляд бледно‑голубых глаз, а потом поведал только то, что и так станет известно, когда завещание будет утверждено, хотя инспектор ожидал услышать гораздо больше. Правда, он не осуждал его за осторожность: семьи уровня Этериджа нанимают в поверенные только тех, кто обладает безупречной репутацией и ни разу не обманул доверие клиента.
Питт быстро пообедал в «Козле и компасах» хлебом с холодной бараниной и стаканом сидра и, взяв кэб до Пэрис‑роуд, проехал через Вестминстер и пересек реку по мосту. Время для визитов было вполне приемлемое, и инспектор не опасался, что зря потратит время, если окажется, что Хелен Карфакс неважно себя чувствует и не может его принять. Главная цель состояла в том, чтобы порыться в бумагах Этериджа и попробовать отыскать то письмо, о котором она говорила, или какую‑нибудь другую корреспонденцию, указывающую либо на врага, либо на женщину, считающую себя обойденной, либо на делового или профессионального конкурента – в общем, на кого‑нибудь.
Питт вылез из кэба и увидел то, что ожидал: зашторенные окна и темный венок на двери. Горничная, встретившая его, была в чепце из черного, а не, как всегда, белого крепа и без белого передника. Ее так и подмывало отправить инспектора к кухонной двери, которой всегда пользовались торговцы, однако некая смесь неуверенности, страха и пережитого шока вынудила ее выбрать более легкий путь и впустить его в дом.
– Не знаю, сможет ли миссис Карфакс принять вас, – сухо предупредила она Питта.
– А мистер Карфакс? – спросил он, следуя за ней в малую гостиную.
– Он уехал по делам. Думаю, вернется после обеда.
Вы могли бы спросить у миссис Карфакс, даст ли она мне разрешение осмотреть кабинет мистера Этериджа и поискать письмо, о котором она вчера упоминала?
– Да, сэр, спрошу, – с сомнением произнесла горничная и оставила его одного.
На этот раз Томас более внимательно оглядел помещение. Обычно малые гостиные предназначались для приема неожиданных визитеров. Еще здесь хозяйки по утрам разбирали корреспонденцию, планировали свой день, раздавали указания кухарке и экономке и обсуждали бытовые вопросы с дворецким.
В одном углу стоял письменный стол времен королевы Анны, рядом – еще один стол с фотографиями в рамках. Питт вгляделся в снимки. На самой большой были запечатлены молодой Этеридж и миловидная женщина, напряженные, с застывшими взглядами, устремленными в объектив. Однако даже сквозь строгий стиль снимка можно было увидеть, что в отношениях этих двух людей присутствует взаимное доверие, спокойствие, которое скорее базируется на семейном счастье, чем на дисциплине. Судя по моде, фотография была сделана двадцать лет назад. Среди прочих на столике стоял портрет мальчика лет тринадцати, худенького, с огромными глазами и сосредоточенным взглядом инвалида. Фотография была в траурной рамке.
Пожилая женщина, вызвавшая у Питта ассоциацию с кроткой, печальной лошадью, была, скорее всего, матерью Этериджа. В ее облике прослеживались фамильные черты, и это наводило на мысль, что внучка, унаследовавшая ту же линию бровей и форму рта, с возрастом станет похожа на свою бабушку.
У левого края стола стояла большая фотография, на которой была снята юная Хелен вместе с Джеймсом Карфаксом. Ее глаза сияли надеждой, она выглядела поразительно наивной и излучала некий внутренний свет, которым обладают только те, кто любит. Джеймс тоже улыбался, но только губами, демонстрируя красивые зубы; в его взгляде явственно читалось удовлетворение и даже облегчение. Казалось, что он, в отличие от жены, позирует на камеру.
В углу стояла дата: тысяча восемьсот восемьдесят третий. Вероятно, снимок сделали вскоре после их свадьбы.
Питт подошел к книжному шкафу. Подборка книг много говорит о характере человека, если эти книги читаются; если они предназначены для того, чтобы производить впечатление, они открывают немало интересного о тех, чье мнение важно хозяину. Если же книги используются просто для украшения стены, они ничего не показывают, кроме ограниченности того, кто использует эти книги таким образом. В этом шкафу стояли тома по истории, философии и несколько классических работ по литературе. Судя по потрепанному виду, их читали.
Примерно десять минут спустя в комнату вошла сама Хелен. В траурном наряде она выглядела значительно моложе, однако черный цвет подчеркивал ее изможденный вид и пепельный цвет лица; создавалось впечатление, что она только‑только оправилась от долгой и изнурительной болезни. А вот ее самообладанию можно было позавидовать.
– Доброе утро, инспектор Питт, – ровным голосом произнесла она. – Полагаю, вы хотели бы поискать то письмо, о котором я говорила вчера? Сомневаюсь, что вы найдете его, – не представляю, где папа мог хранить его. Но вы, конечно, можете поискать.
– Благодарю вас, миссис Карфакс.
Томаса охватило желание извиниться за доставленное беспокойство, однако он не смог подобрать такие слова, которые не звучали бы тривиально в сложившихся обстоятельствах. Поэтому инспектор молча последовал за ней в освещенный газовыми лампами холл. Горничная второго этажа со стопкой выстиранного белья и ее помощница со шваброй в руке замерли у перил на лестничной площадке и с любопытством наблюдали. Если бы экономка застигла их за этим, она бы строго их наказала, а потом в красках рассказала бы, что бывает с теми, кто, вместо того чтобы хорошо выполнять свою работу, сует свой нос в дела хозяев.
Библиотека тоже оказалась просторной. Две стены – одна глухая, другая с большими зашторенными, как того требовал обычай для дома, где соблюдали траур, окнами были отделаны дубовыми панелями; две другие стены были заняты книжными шкафами. Огонь не горел, но камин был вычищен, а решетка заново почернена.
– Это рабочий стол моего отца, – сказала Хелен, указывая на большой дубовый письменный стол, отделанный темно‑бордовой кожей, с девятью ящиками – по четыре в каждой тумбе и одним в центре. Подняв тонкую руку, она протянула инспектору изящный кованый ключик.
– Спасибо, мэм. – Питт взял ключ – он почему‑то чувствовал себя более назойливым, чем обычно, – открыл первый ящик и принялся просматривать бумаги. – Как я понимаю, они все принадлежат мистеру Этериджу? Мистер Карфакс не пользовался этой комнатой?
– Нет, контора моего мужа – в Сити. Он никогда не берет работу домой. У него много друзей, а личной переписки мало.
Питт разбирал письма на стопки – обращения избирателей, оставшиеся без ответа, мелкие вопросы по межеванию, плохие дороги, ссоры с соседями. Все это было пустяками по сравнению с жестокой смертью. Ни одно из них не было написано под влиянием неприязни; писавшими руководило простое раздражение, а иногда праведный гнев или отчаяние.
– Мистер Карфакс должен был сегодня утром ехать в Сити? – неожиданно спросил Томас, надеясь этим вопросом застать Хелен врасплох.
– Да. То есть… – Она удивленно посмотрела на него. – Я… я не знаю. Он говорил мне, но я… забыла.
– Мистер Карфакс интересуется политикой?
– Нет. Он занимается издательским делом. Оно семейное. Ему не надо ходить на работу каждый день – только когда проводится совет директоров или… – Она замолчала, вероятно решив не обсуждать эту тему.
Питт перешел ко второму ящику, забитому счетами от различных торговцев. Он внимательно просмотрел их, проверяя, все ли они адресованы Этериджу, нет ли среди них тех, что были направлены Карфаксу. Все счета имели отношение к управлению домохозяйством: покупка еды, мыла, свечей, мастик, льна, угля, кокса и древесины; замена всего разбившегося, износившегося и прохудившегося – столовой и кухонной посуды, униформы для слуг, лакейских ливрей; ремонт экипажей и корм для лошадей, и даже починка упряжи. Если Джеймс Карфакс и выделял на это какие‑то деньги, то это были мизерные суммы.
Единственное, чего не хватало, – счетов за женскую одежду, туфли, ткани или услуги портнихи, шляпки и духи. Создавалось впечатление, что у Хелен было либо собственное пособие, либо собственные средства; правда, не исключалось, что на все это ей давал деньги Джеймс.
Питт занялся третьим ящиком, потом четвертым. Он не нашел ничего, кроме старых счетов и нескольких документов, касавшихся загородной недвижимости. Ни в одном не было ни намека на угрозу.
– Не представляю, куда он мог положить его, – снова сказала Хелен, когда Питт просмотрел все ящики. – Но оно… оно наверняка что‑то означало. – Она устремила взгляд на окно с задернутыми шторами. – Я была обязана рассказать о нем.
– Конечно. – Томас видел, что ею владеет потребность говорить, но не мог четко определить, чем она порождена. Едва ли к этому ее побуждала его вежливая покладистость. Безымянный анархист, вылезающий по ночам из лабиринта трущоб на пустые улицы, естественно, вселяет страх, но пусть лучше будет анархист, чем желание убить, поселившееся здесь, в доме, живущее здесь, ставшее частью их жизни, незаметной тенью наполнившее молчание, воцарившееся в разговоре, тишину, установившуюся в доме.
– Спасибо, миссис Карфакс, – сказал Питт, поворачиваясь спиной к письменному столу. – Какова вероятность, что это письмо хранится в другой комнате? В утренней гостиной, в малом кабинете? Возможно ли, что ваш батюшка отнес его наверх, дабы никто не нашел его и не расстроился? – Он ни на секунду не допускал этого, просто хотел подольше побыть в этом доме и, если удастся, поговорить со слугами. Камеристка Хелен могла бы рассказать ему все, что его интересовало, только, естественно, она не расскажет. Умение хранить тайны – вот главное ее качество, более важное, чем дар красиво укладывать волосы и искусство белошвейки, а также аккуратность в обращении с вещами и сноровка в глажке. Тот, кто разгласил секрет, больше никогда не найдет работу. Общество‑то очень маленькое.
Хелен, кажется, не хотела отказываться от такой возможности, пусть и крохотной.
– Да‑да, он мог отнести его наверх. Я провожу вас в его гардеробную, это самое надежное место для хранения личных вещей. Там я точно его бы не найма и не расстроилась. – Она повела Питта в холл, потом вверх по красивой изогнутой лестнице, затем по коридору к главной спальне и расположенной позади нее гардеробной. Здесь шторы были сдвинуты не полностью, и инспектор успел разглядеть, что окно выходит на конюшни, за которыми открывается восхитительный вид на сады Ламбет‑пэлэс.
Обернувшись, он обнаружил, что Хелен стоит рядом с комодом. Она молча вставила ключ в латунную личинку в верхнем ящике и отперла замок, затем выдвинула ящик. В нем хранились личные драгоценности Этериджа, двое часов, несколько пар запонок с полудрагоценными камнями и две пары просто из золота с выгравированным на них гербовым щитом, а также два кольца, причем одно женское с крупным изумрудом.
– Мамино, – тихо произнесла Хелен из‑за плеча Питта. – Он не расставался с ним. Говорил, что оно перейдет ко мне после… его смерти… – На мгновение ее самообладание дало трещину, и она отвернулась, чтобы спрятать лицо.
Питт ничем не мог помочь ей; он даже не мог показать, что заметил ее смятение, – это стало бы нарушением правил приличия. Они были чужими людьми, разными по полу, и социальная пропасть, лежавшая между ними, была непреодолима. Любое проявление посторонним человеком сочувствия или понимания – все это считалось абсолютно недопустимым.
Поэтому Томас принялся быстро осматривать ящики один за другим, но не увидел ничего угрожающего. Там были старые любовные письма жены Этериджа, две банкноты, по десять и двадцать фунтов, и несколько семейных фотографий. Задвинув последний ящик, Питт поднял голову и обнаружил, что Хелен уже справилась с собой и стоит лицом к нему.
– Нет? – Она произнесла это так, будто заранее знала ответ.
– Нет, – подтвердил инспектор. – Но, мэм, как вы сами говорили, от таких вещей обычно спешат избавиться.
– Да… – Она, кажется, хотела сказать что‑то еще, но не могла решить, в какой форме это выразить.
Питт ждал. Он не считал возможным помогать ей, хотя чувствовал ее тревогу так же отчетливо, как тепло солнечного света, проникавшего в комнату. Наконец Томас не выдержал.
– Оно может быть в его кабинете в палате общин, – тихо проговорил он. – Я как раз туда собираюсь.
– Ах да, конечно.
– Если вы, миссис Карфакс, вспомните что‑то еще и пожелаете рассказать мне, прошу вас, пришлите мне записку на Боу‑стрит, и я при первой же возможности заеду к вам.
– Спасибо… спасибо вам, инспектор, – сказала она, и Питту показалось, что она произнесла это с облегчением.
Они тронулись в обратный путь и вышли на лестницу. У верхней ступеньки Томас заметил два блеклых пятна на обоях. Хотя разница в цвете была незначительной, сразу напрашивался вывод, что раньше здесь висела картина, а потом две соседних передвинули, чтобы скрыть зияющую пустоту.
– Ваш отец недавно продал одну из картин, – сказал он. – Вам известно кому?
Хелен испуганно вздрогнула, но отвечать не отказалась.
– Это была моя картина, мистер Питт. Она не имеет никакого отношения к его смерти.
– Ясно. Спасибо. – Значит, недавно она получила довольно крупную сумму. Ему придется тайком узнать какую именно, и выяснить детали сделки.
Парадная дверь открылась, и в дом вместе с весенним ветерком и солнечным светом вошел Джеймс Карфакс. Лакей принял у него шляпу и зонт, и Джеймс двинулся дальше. Идя через холл, он заметил какое‑то движение у верхней ступеньки лестницы, и его лицо тут же потемнело от раздражения, а потом, когда он узнал Питта, – от гнева.
– Какого черта вы тут делаете? – возмущенно осведомился он. – Побойтесь бога, моя жена только что потеряла отца! Отправляйтесь на улицы и ищите своего маньяка! Нечего трепать нам нервы!
– Джеймс… – Хелен стала спускаться вниз, опираясь бледной рукой на перила. Питт не сразу последовал за ней; он дал ей уйти вперед, так как в полумраке не видел ее черной юбки и боялся наступить на нее. – Джеймс, я рассказала ему, что папа получил письмо с угрозами; инспектор пришел, чтобы его найти.
– Мы сами его поищем! – Джеймса было не так‑то просто угомонить. – И если найдем, я сообщу ему. Желаю вам хорошего дня, сэр, лакей проводит вас.
Питт проигнорировал его и повернулся к Хелен.
– С вашего разрешения, мэм, я хотел бы поговорить с лакеями и кучерами.
– Зачем? – Джеймс явно считал присутствие инспектора в доме нарушением владения.
– Так как на мистера Этериджа напали на улице, сэр, вполне возможно, что за ним некоторое время наблюдали, а потом шли, – ровным голосом ответил Питт. – Кто‑нибудь из них может вспомнить что‑то такое, что окажет большую помощь следствию.
Джеймс разозлился на себя за то, что сам этого не сообразил, и покраснел. Во многих аспектах он был значительно младше своего биологического возраста, который, на взгляд Питта, слегка перевалил за тридцать. Утонченность манер служила тонкой оболочкой для его бурных эмоций; она как бы отгораживала его от тех, кого он считал примитивными. Возможно, полный контроль тестя над домом подавлял его сильнее, чем ему хотелось бы признать.
Хелен положила руку на предплечье мужа. Она едва прикасалась пальцами, как будто боялась, что он оттолкнет ее руку, и поэтому оставляла себе лазейку на тот случай, если придется делать вид, будто ничего не произошло.
– Джеймс, мы должны оказывать всемерную помощь. Я допускаю, что им, возможно, и не удастся поймать этого сумасшедшего, или анархиста, в общем, кого бы то ни было, но…
– Это и так ясно, Хелен! – Мужчина перевел взгляд на Питта – они были примерно одного роста. – Опросите дворовую прислугу и оставьте нас в покое. Дайте моей жене возможность остаться наедине со своим горем и соблюсти хоть какие‑то приличия.
Он не накрыл ладонью пальцы Хелен, как сделал бы Питт на его месте. Вместо этого он убрал свою руку из‑под руки жены, обнял ее за плечи и на короткое мгновение крепко прижал к себе. Томас увидел, как лицо Хелен прояснилось, в нем промелькнуло слабое подобие радости. Питт же считал такой жест еще более холодным, чем соприкосновение рук, потому что людей разделяли одежды. Хотя кто знает, какие отношения складываются между людьми. Иногда то, что кажется проявлением близости, на самом деле скрывает пустоту одиночества, которая незаметна окружающим; в других случаях между двумя людьми, которые со стороны выглядят разобщенными, идущими каждый своей дорогой, может существовать удивительное взаимопонимание, и они молчат только потому, что у них нет надобности говорить. Часто бывает и так, что ссоры выполняют странную роль прикрытия для сердечности и искренней привязанности. Вполне возможно, что любовь между Джеймсом и Хелен Карфакс не так однобока, как ему кажется, что ей она не приносит боль и душевные муки, а ему – ненавистные ограничения.
Инспектор извинился и через обитую зеленым сукном дверь прошел на территорию слуг. Он представился дворецкому и сообщил, что получил разрешение мистера Карфакса переговорить с персоналом. Его встретили с холодным подозрением.
– Миссис Карфакс рассказала, что ее отец получил письмо угрожающего содержания, – добавил Томас. – Она искренне желает, чтобы я нашел его, чтобы почерпнуть из него как можно больше полезных сведений.
Настороженность тут же исчезла. Идея о том, что Джеймс Карфакс что‑то разрешает или запрещает в этом доме, была настолько чуждой дворецкому, что он даже не отреагировал на нее. А вот при упоминании Хелен все изменилось.
– Если бы мы что‑нибудь знали, то обязательно рассказали бы вам, – мрачно проговорил дворецкий. – Но если вы все же хотите опросить людей, я, конечно, позабочусь о том, чтобы их привели сюда и чтобы они наилучшим образом ответили на ваши вопросы.
– Спасибо. – Питт уже заготовил несколько вопросов. Он не рассчитывал на то, что ответы помогут ему продвинуться в расследовании, но надеялся, что они позволят ему лучше оценить расстановку сил в доме.
Кухарка принесла ему чаю, за что Томас был безмерно ей благодарен. Как выяснилось, штат был огромным. Этеридж содержал десять горничных, в том числе горничную второго этажа, горничную первого этажа, помощницу горничной, камеристку для Хелен, прачек, уборщицу, буфетчицу и судомоек. И, естественно, в доме имелась экономка. Еще было два лакея, высоких, шести футов ростом, ладных, отлично дополняющих друг друга, дворецкий, камердинер, коридорный и представители дворовой прислуги: два грума и кучер.
Питт видел, как они успокоились и стали более раскованными после того, как он рассказал несколько забавных историй из своего опыта и за компанию с ними выпил чаю с кексом, который кухарка приберегала для вечернего чаепития, но подала по такому случаю. Больше всего внимания инспектор уделял камеристке. Пользуясь своим более высоким, несмотря на молодость – ей было лет двадцать пять – двадцать шесть, – положением в иерархии слуг, она позволила себе пару раз добродушно пошутить. Но как только Питт поворачивал разговор на Хелен и Джеймса, у нее тут же напрягались плечи, подбородок едва заметно выдавался вперед, а в глазах появлялась настороженность. Она знала, какие муки испытывает женщина, которая любит сильнее, чем любят ее, и не собиралась рассказывать об этом другим слугам и тем более назойливому полицейскому. А Томасу нужно было добиться от нее как раз этого.
Доев последний кусочек кекса, он поблагодарил всех, пожелал всего хорошего, вышел на двор и направился в конюшню, где кучер чистил упряжь. Питт спросил у него, не замечал ли он, чтобы кто‑то проявлял необычный интерес к поездкам Этериджа. Он не ожидал узнать нечто новое, но хотел выяснить, куда и как часто ездил Джеймс Карфакс.
Близился вечер, когда Томас покинул дом Этериджа. Он взял кэб, который повез его на другой берег реки, к Сент‑Джеймс‑сквер, к знаменитому джентльменскому клубу «Будл», членом которого, как утверждал кучер, состоял Джеймс Карфакс. Кучер оказался очень осторожным и называл только те места, куда было совершенно естественно ездить любому молодому человеку: этот клуб, различные учреждения, театры, частые для этого социального круга балы и ужины. Летом, по его словам, были скачки, регаты, садовые приемы – такие мероприятия обязательно посещают те члены светского общества, у кого достаточно высокое положение, чтобы получить приглашение, и хватает денег, чтобы его принять.
Темнело, когда Питт в «Будле» разыскал швейцара и с помощью лести и завуалированных угроз вытянул из него, что мистер Джеймс Карфакс действительно регулярно посещает заведение, что у него много друзей среди членов, что они часто засиживаются допоздна за картами и что – да, по его мнению, они выпивали чуть больше, чем полагается джентльмену. Нет, он не всегда уезжал в своем экипаже, иногда отпускал его и уезжал на автомобиле кого‑нибудь из своих друзей. Ехал ли он после клуба домой? Ну, молодой господин не имел обыкновения говорить, куда едет, – это было не в его духе.
Мистер Карфакс обычно проигрывал или выигрывал в карты? Швейцар этого не знал, но был уверен, что мистер Карфакс всегда отдавал долги. Иначе он не оставался бы членом клуба, ведь верно?
Питт согласился с этим и вынужден был удовлетвориться полученными сведениями, хотя в его сознании тревожных мыслей появлялось все больше и ничто из того, что он узнал, не рассеивало их.
Было еще кое‑что, что Томас успевал сделать, прежде чем возвращаться домой. Он взял еще один кэб и от Сент‑Джеймс поехал по Бэкингем‑Пэлэс‑роуд, а дальше свернул на юг, к набережной Челси, к расположенному недалеко от моста Альберта дому Барклая Гамильтона. Не было смысла расспрашивать деловых или неделовых знакомых Джеймса Карфакса о том, что хотел узнать инспектор. А вот Барклай Гамильтон недавно потерял своего отца, который умер такой же чудовищной смертью, как отец Хелен Карфакс. На него можно было бы надавить, задать ему прямой вопрос, и он, возможно, смог бы ответить на него без страха перед общественным осуждением, без опасения предать тех, кто доверяет ему.
Хозяин не скрывал своего удивления, но принял Питта вполне корректно. У инспектора появилась возможность взглянуть на Барклая Гамильтона в обычной обстановке, когда шок от постигшего его несчастья прошел, – и он увидел в нем человека, наделенного спокойным шармом. Резкость манер, которая наблюдалась в молодом человеке при первой встрече, исчезла, и, приглашая Питта в гостиную, Барклай позволил себе проявить максимально допустимую правилами приличия долю любопытства.
Комната была большой и изобиловала мебелью, однако с первого взгляда было ясно, что все убранство нацелено на комфорт хозяина, а не на то, чтобы произвести на кого‑то впечатление. Кресла были старыми, красно‑синий турецкий ковер протерся в центре, а по краям рисунок оставался таким же ярким и четким, как на витраже. Картины, в основном акварели, были недорогими и написаны, возможно, любителями, но мягкость красок и настроение, отличавшее почти все работы, говорили о том, что их выбрали скорее за их своеобразную прелесть, чем за ценность в денежном эквиваленте. Книги в шкафу со стеклянными дверцами были расставлены по темам, а вовсе не для того, чтобы радовать глаз.
– Я не разрешаю своей экономке прикасаться здесь ни к чему, кроме пыли, – сказал Гамильтон, со сдержанной улыбкой проследив за взглядом Питта. – Она жалуется, но слушается. Она ужасно недовольна тем, что я категорически против того, чтобы украшать салфеточками спинки кресел и расставлять на столе фотографии. Я разрешил ей поставить только одну, мамину, вот и хватит. У меня нет желания чувствовать, как на меня таращится целая галерея.
Питт улыбнулся в ответ. Это была истинно мужская комната, и она напомнила Томасу о его собственных холостяцких днях, хотя его жилище состояло всего из одной комнаты, далекой от элегантности, присущей Челси. В его душе нашел отклик именно царивший здесь мужской дух; все свидетельствовало о том, что у комнаты единственный хозяин, что все построено по единому вкусу человека, вольного приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, швырять вещи там, где ему нравится, без оглядки на кого‑либо.
То было хорошее время в жизни Питта, время, необходимое человеку для того, чтобы из мальчика превратиться в мужчину; однако он оглядывался назад без всякой тоски, без желания вернуть его. Теперь дом для него был там, где Шарлотта, где на стенах висят ее любимые картины, которые ему так не нравятся, где разбросано ее вышивание, где на столе лежат оставленные ею книги, где слышится стук каблучков ее домашних туфель, где из кухни доносится ее голос, где горит свет, где тепло, где все пронизано ею, такой знакомой и такой волнующей, такой желанной до боли, и, что самое главное, где она делится с ним своими горестями и радостями, рассказывает о забавном или непозволительном, где она дает волю своему любопытству, интересуясь его работой, и волнуется, как бы с ним чего не случилось.
Гамильтон смотрел на Питта, и в его широко открытых глазах читалась озадаченность. Однако в его тонких чертах сквозила и некая грусть, как будто он увидел, как все его мечты разбились в прах, и теперь он вынужден все восстанавливать, преодолевая еще не утихшую боль потери.
– Инспектор Питт, что я могу вам рассказать такое, что вы еще не знаете?
– Вы читали о смерти Вивиана Этериджа?
– Конечно. Думаю, в городе нет ни одного человека, кто не читал бы об этом.
– Вы знакомы – лично или понаслышке – с его зятем, мистером Джеймсом Карфаксом?
– Немного. Не близко. А что? Неужели вы думаете, что он как‑то связан с анархистами? – На его губах опять промелькнула улыбка – абсурдность такого предположения скорее позабавила, чем возмутила его.
– А вы не считаете это вероятным?
– Не считаю.
– Почему? – Томас попытался придать своему голосу скептические нотки, как бы намекая на то, что именно в этом направлении и идет расследование.
– Если честно, он не способен страстно увлечься чем‑то столь глубоким и сохранить верность делу.
– Столь глубоким? – Питту стало любопытно. Он не ожидал услышать такую причину: не нравственные препоны, а эмоциональная ограниченность. Эта характеристика говорила о Гамильтоне больше, чем, возможно, о самом Джеймсе Карфаксе. – Вы не допускаете, что он считает это мерзким, неэтичным? Предательским по отношению к своему классу?
Гамильтон слегка покраснел, но глаза не опустил и продолжал прямо смотреть на Питта.
– Я очень удивился бы, если бы он рассматривал этот вопрос под таким углом. По сути, я сомневаюсь, что он когда‑либо задумывался о политике, если только с той точки зрения, чтобы система оставалась такой, какая она есть, и обеспечивала ему желаемый образ жизни.
– Какой именно?
Гамильтон едва заметно пожал плечами.
– Насколько мне известно, кутить с друзьями, немножко поигрывать, посещать скачки и модные приемы, театры, обеды, балы – а изредка выкраивать себе ночь с проституткой, – возможно, раз или два сходить на собачьи или кулачные бои, если выяснить, где они проводятся.
– Вы невысокого мнения о нем, – бесстрастно произнес Питт.
Гамильтон пренебрежительно поморщился.
– Думаю, он не хуже многих других. Но я не могу поверить в то, что он хорошо замаскировавшийся пылкий анархист. Честное слово, инспектор, нет такой маскировки, которая могла бы долго это скрывать.
– Он выигрывает в азартных играх?
– В целом нет, если судить по тем сплетням, что я слышал.
– Однако он платит долги. У него есть значительные личные средства?
– Сомневаюсь в этом. Его семья небогата, хотя его мать унаследовала какой‑то почтенный титул. Он удачно женился, как вам известно. Хелен Этеридж была чрезвычайно богатой наследницей – теперь, я полагаю, виды на наследство стали реальностью. Думаю, она оплачивает его долги, любые, какие бы то ни было. Его проигрыши невелики, насколько мне известно.
– Вы член «Будл»?
– Я? Нет, мои интересы лежат в несколько иной плоскости. Но у меня есть знакомые, которые состоят там. Общество очень маленькое, инспектор. И мой отец жил в миле от Пэрис‑роуд.
– Но вы уже много лет не живете в доме отца.
Вся веселость и раскованность Гамильтона улетучились в одно мгновение, как будто кто‑то открыл дверь и впустил в комнату зиму.
– Да. – Его голос прозвучал напряженно, сдавленно, словно в горле стоял ком. – После смерти моей матери отец снова женился. Я к тому времени уже считался взрослым, поэтому то, что я переехал от него в собственный дом, было естественным и соответствовало правилам приличия. Но это никак не связано с Джеймсом Карфаксом. Я упомянул об этом только для того, чтобы показать вам, что в обществе все друг о друге всё знают, если эти люди вращаются в одних и тех же кругах.
Питт уже сожалел о том, что непроизвольно причинил ему боль. Ему нравился Барклай, и он не ставил себе целью разбередить старую рану, которая едва ли имела отношение к смерти либо Локвуда Гамильтона, либо Этериджа.
– Конечно, – согласился он извиняющимся тоном. Чем меньше бередишь рану, тем быстрее она затягивается. – Вы упомянули других женщин в качестве гипотезы, вытекающей из стиля его поведения, или вам об этом что‑то известно?
Гамильтон облегченно вздохнул.
– Нет, инспектор. Сожалею, но мои предположения основывались исключительно на его репутации. Вполне возможно, что я несправедлив к нему. Мне не нравится этот человек, поэтому, прошу вас, делайте скидку на это, когда оцениваете мои слова.
– Вы были знакомы с супругой Карфакса до того, как она вышла за него?
– О да.
– Мистер Гамильтон, вам нравилась Хелен Этеридж? – Питт задал вопрос напрямик, без каких‑либо обиняков.
– Да, – так же прямо ответил Барклай. – Но не в романтическом плане, как вы понимаете. Она всегда казалась мне очень юной. В ней было нечто детское, она напоминала мечтательную девочку. – Он грустно улыбнулся. – Которая впервые сделала себе взрослую прическу и надела длинное платье.
Питт представил миссис Карфакс, ранимую, полную граничащей с обожанием любви к мужу, и мысленно согласился.
– К сожалению, все рано или поздно взрослеют, – с добродушной усмешкой добавил Гамильтон. – Возможно, с женщинами это происходит реже. – Он прикусил губу, как будто пожалел о сказанном и хотел забрать слова обратно. – Как бы то ни было, с некоторыми. Боюсь, инспектор, я мало чем смогу вам помочь. Мне безразличен Джеймс Карфакс, но я готов поклясться, что он никак не связан с анархистами или с другими тайными политическими группами и что он не маньяк Он именно то, чем кажется: эгоистичный молодой человек, который от скуки пьет чуть больше разумного и любит покрасоваться, но не имеет достаточно финансовых средств, чтобы, не используя деньги жены, поддерживать такой же уровень жизни, как у его друзей, и это раздражает его, однако не настолько, чтобы он отказался от этого.
– А если его супруга перестанет снабжать его деньгами? – спросил Питт.
– Не перестанет. Во всяком случае, я сомневаюсь, что перестанет, – поправился Гамильтон, – если только он не перейдет границы и не совершит нечто, что причинит ей слишком сильную боль. Но я не думаю, что он глуп до такой степени.
– Да, я тоже так не думаю. Спасибо, мистер Гамильтон. Я высоко ценю вашу искренность. Вполне возможно, вы тем самым избавили меня от необходимости тратить время на поиски ответов на столь деликатные вопросы.
Томас встал. Час был поздним, за окном сильно похолодало, ему очень хотелось домой. Завтра наступит очень скоро, а он практически ничего не достиг.
Барклай Гамильтон тоже встал. Он оказался выше, чем предполагал Томас, и более худым. Вид у него был смущенный.
– Прошу прощения, инспектор Питт. Я не имел права на такую откровенность. Конец дня, и я очень устал. Я повел себя неосмотрительно и дурно отозвался о Карфаксе. Мне не следовало бы высказывать свои мысли.
Инспектор широко улыбнулся.
– Вы же предупредили меня, что этот человек вам не нравится.
Барклай просиял и вдруг стал похож на того, каким он был восемнадцать лет назад, когда Аметист Ройс вышла замуж за его отца.
– Надеюсь, мы снова увидимся с вами, инспектор, но при более благоприятных обстоятельствах. – Вместо того чтобы звать слугу, Гамильтон протянул Питту руку, и они обменялись рукопожатием, как друзья, а не как дворянин и детектив.
Томас покинул дом, но не стал брать кэб, чтобы ехать домой, а некоторое время неторопливо шел вдоль набережной. Ночной воздух был наполнен влагой, с реки поднимался туман. Издалека, из Пула, доносились звуки туманных горнов, приглушенные расстоянием и сыростью.
Мог ли Джеймс Карфакс убить своего тестя, чтобы ускорить получение наследства своей женой? Или, что еще более безобразно и тягостно, могла ли Хелен в стремлении удержать мужа убить собственного отца ради денег, которые были нужны ей, чтобы обеспечить Джеймса так высоко ценимыми им материальными благами? Чтобы сохранить его внимание и тем самым обеспечить себе возможность и дальше делать вид, будто между ними существует любовь? Едва ли женщина могла сделать это сама, но она могла нанять кого‑то. Это объяснило бы и убийство сэра Локвуда Гамильтона: наемный убийца по ошибке принял его за Этериджа. А вот человек, который был с ним близко знаком, никогда не обознался бы, тем более в таком довольно освещенном месте, как Вестминстерский мост.
Завтра предстоит выяснить, что за картину продала Хелен и за какую сумму. Узнать, что стало с вырученными деньгами, будет нелегко, но сделать это надо.
Уже дома, отдыхая после долгого дня, Томас то и дело вспоминал отмеченное страданием нежное лицо Хелен и видел страх в ее глазах. На следующее утро он встал рано и под дождем отправился на доклад к Мике Драммонду.
Тем же утром Шарлотта получила первое письмо от Эмили, с парижским штемпелем. Она несколько минут разглядывала его, не открывая. Одна ее часть спешила убедиться в том, что с Эмили все в порядке и она счастлива, другая же мучилась жгучей завистью к сестре, которая веселилась, радовалась приключениям и наслаждалась новой любовью.
Шарлотта прислонила конверт к чайнику и, глядя на него, съела два тоста с конфитюром, который она научилась отлично готовить – это было ее высшим достижением в кулинарии. Наконец она не выдержала.
Письмо было датировано апрелем восемьдесят восьмого года и отправлено из Парижа. Вот что было написано там:

Дражайшая моя Шарлотта!
Даже не знаю, с чего начать, так хочется рассказать тебе обо всем. Плавание было ужасным! Ледяной ветер, на море шторм! Но когда мы добрались до суши, все изменилось. Пока мы в почтовой карете ехали в Париж, я вспоминала все то, что читала о приключениях мушкетеров и Людовике Шестнадцатом – или тогда был Семнадцатый, а? Эта изумительная идея принадлежит Джеку, и я увидела то, что раньше рисовала только в своем воображении: фермы, где продаются сыры, замечательные леса, маленькие старые деревушки, где ссорятся фермерские жены. Все это было ужасно романтично. А еще я представляла, что чувствовали дворяне во времена революции – ведь они, должно быть, ехали той же дорогой, спеша добраться до пакетботов, которым предстояло переправить их в Англию!
В Париже Джек все организовал. Наша гостиница маленькая и забавная, окна выходят на мощенную булыжником площадь. Листья на деревьях только начинают раскрываться, и по вечерам у гостиницы какой‑то дядечка небольшого роста играет на аккордеоне. Мы сидим снаружи, на солнышке, за столиком с клетчатой скатертью, и пьем вино. Признаю, еще немного прохладно, но разве я могу отказаться! Джек купил мне шелковую шаль, и когда она у меня на плечах, я чувствую себя самой настоящей француженкой, очень элегантной.
Мы прошли пешком много миль, и у меня болят ноги, но погода стояла изумительная, светило солнце и дул свежий ветерок; и я наслаждалась каждой минутой. Париж так красив! Куда бы я ни пошла, я ощущаю трепет примысли, что по тем же улицам ходил некто знаменитый или интересный, великий художник с особенным и необузданным видением, или пламенный революционер, или такой романтик, как Сидни Картон, который искупил все свои грехи безграничной любовью.
И, естественно, мы побывали в театре. Я почти ничего не поняла, но прочувствовала атмосферу, и это главное, – а еще, Шарлотта, музыка! По дороге домой мне ужасно хотелось петь и танцевать, только меня арестовали бы за нарушение спокойствия! Все это так замечательно, потому что Джек получает не меньшее удовольствие, чем я. Он великолепный собеседник, а еще он очень нежен и заботлив во всех отношениях. Я замечала, как другие женщины бросают на него пылкие взгляды, причем довольно завистливые!
Здесь носят изумительные платья, но, боюсь, у нас они мгновенно выйдут из моды. Представь, что придется полжизни провести у портнихи, все время переделывая их, чтобы затмить свою соседку!
Завтра утром мы уезжаем на юг, и я даже не рискую надеяться, что путешествие будет таким же великолепным. Неужели Венеция действительно такой удивительный город, как мне кажется? Жаль, что я мало знаю ее историю. Придется поискать книги и прочитать кое‑что. Моя голова просто забита романами и, думаю, далекими от жизни представлениями.
Надеюсь, ты и дети в порядке, а Томасу не приходится слишком много работать. У него интересное дело? Жду, не дождусь, когда вернусь и услышу от тебя все новости. Прошу тебя, береги себя и не ввязывайся ни во что рискованное! Нет, конечно, проявляй любопытство, но только мысленно. Хотя меня с тобой рядом нет, сердцем и душой я с тобой, и мы скоро увидимся.
Люблю тебя, Эмили

Шарлотта с улыбкой на губах и слезами в глазах отложила листки. Она не допускала в свое сознание ни единой темной мысли в отношении сестры и искренне желала ей безграничного счастья, и сейчас с ликованием ощущала, как душу заполняет радость от того, что Эмили поет и танцует на улицах Парижа, тем более после тяжело пережитой ею смерти Джорджа.
Однако ее сердце продолжал грызть маленький червячок то ли обиды, то ли неудовлетворенности. Шарлотта чувствовала себя выброшенной на обочину жизни. Вот она сидит в полном одиночестве на кухне своего маленького домика, стоящего на самой обычной окраине Лондона, и ей, вероятно, предстоит провести в этих стенах остаток своей жизни. А Питт всегда будет работать допоздна, причем за меньшие деньги, чем Эмили тратит за день.
Хотя дело не в деньгах, деньги не приносят счастья, да и праздность тоже! Дело в возможности веселиться и развлекаться, ездить по красивым местам и порхать от любви. Вся прелесть такого состояния души в том, что нежность еще не превратилась в привычку и продолжает вселять сладостный трепет; что каждый день полон замечательных открытий, когда все становится в новинку и приобретает высочайшую ценность. А еще в радости от сознания того, что ты – центр чьей‑то вселенной.
Все это полнейшая глупость. Шарлотта никогда не променяла бы Питта на Джека Рэдли или кого‑то еще. А еще она никогда не поменялась бы с Эмили… ну, если только на минуточку…
Шарлотта услышала в коридоре шаги Грейси. Судя по громкому топоту, девушка еще не отошла от ссоры с торговцем рыбой. Она терпеть не могла торговцев, которые задирали нос.
– Знаю, – сказала Шарлотта, как только Грейси появилась в дверном проеме и прежде, чем та успела выразить всю глубину своего негодования. – Он наглец!
Грейси поняла, что не найдет сочувствия, и тут же сменила тактику. Ей уже исполнилось целых шестнадцать лет, и она была умудренным жизнью человеком.
– Над каким делом сейчас работает мистер Питт, мэм?
– Над политическим.
– О. Какая жалость! Не переживайте – авось в следующий раз повезет! – И Грейси принялась чистить камин, чтобы разжечь огонь.

От Мики Драммонда Питт узнал, что тот побывал в палате общин и переговорил с некоторыми из коллег Этериджа.
– Ничего, что хоть как‑то помогло бы нам, – сказал шеф, качая головой.
Он не стал упоминать о давлении со стороны комиссара полиции и даже самого министерства внутренних дел, но Питт и так об этом догадывался. Пока давление несильное – времени прошло мало, – но в душах высокопоставленных чинов уже поселился страх, тревога, что их заподозрят в несоответствии общественным требованиям, что придется отвечать на вопросы. Пока эта тревога затаенная, они делают вид, будто все держат под контролем. Однако некоторые уже опасаются, что их обвинят в некомпетентности, что они лишатся статуса и даже должности, и уже сейчас приступают к поискам виноватых.
– Политические враги у него были? – спросил Томас.
– Противники. – Драммонд пожал плечами. – Но он не был достаточно амбициозен, чтобы нажить себе врагов, или несговорчив, чтобы разбудить в ком‑то ярость. И ему хватало личного дохода, чтобы не быть жадным до денег и не брать взятки.
– Ирландский вопрос?
– Против гомруля, но три года назад таких было триста сорок два человека, а в восемьдесят шестом – еще больше. Кстати, Гамильтон‑то был за гомруль. Да и по другим вопросам Этеридж придерживался умеренных взглядов, гуманных, но без радикализма. По реформе уголовного права, по реформе законодательства в части помощи неимущим, по фабричному законодательству – изменения должны проводиться постепенно, ничто не должно дестабилизировать общество или промышленность. Ничем не примечательная личность.
Питт вздохнул.
– Чем дольше я смотрю на это, тем сильнее ощущение, что тут замешаны личные мотивы, а бедняга Гамильтон был просто ошибкой.
– Кто? – Драммонд хмуро посмотрел на него. – Зять, ради денег? Немного истеричная натура. Он бы и так их получил – правда, со временем. Ведь у Этериджа не было планов лишить дочь наследства, а? И жена вроде бы не собирается уходить от Карфакса? Да это было бы социальным самоубийством!
– Нет. – Перед внутренним взором Томаса опять возникло обеспокоенное, печальное лицо Хелен Карфакс. – Нет, как раз наоборот, она безумно любит его, это видно. И, вероятно, дает ему деньги, когда бы он ни попросил. Кажется, именно этим она его и привлекает.
– Ох. – Драммонд устало откинулся на спинку кресла. – В общем, работайте в том же направлении. А что, если главной жертвой был Гамильтон, а Этериджа использовали, чтобы скрыть главный мотив? Но я согласен, это притянуто за уши – больше риска, чем пользы. И вряд ли среди родственников или знакомых Гамильтона найдется человек с подходящим мотивом. Кстати, что насчет картины, которую продала Хелен Карфакс? Сколько она стоила?
– Еще не знаю. Я как раз сегодня собирался заняться этим. От нескольких фунтов до целого состояния.
– Я поручу это Барриджу. А вы возвращайтесь к Карфаксам. Не знаю, что вы там найдете, но все же постарайтесь. Проверьте, не завязались ли у Джеймса Карфакса серьезные отношения с какой‑нибудь женщиной. Проверьте, насколько велики его долги и не давят ли на него кредиторы. А вдруг он больше не мог тянуть?
– Да, сэр. Я вернусь к обеду, чтобы узнать, что Барридж выяснил насчет картины.
Драммонд открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и ничего не сказал, просто проводил подчиненного взглядом до двери.
Когда Питт в половине второго – не к обеду, а после него – вернулся в участок, его ждала новость, и она не имела никакого отношения к картине. Посыльный принес от Хелен Карфакс записку, в которой говорилось, что она вспомнила точный характер угроз, полученных ее отцом, и если инспектор пожелает заехать на Пэрис‑роуд, она все расскажет ему при личной встрече.
Томас был удивлен. Он считал историю с письмом выдумкой, порожденной стремлением Хелен убедить и его, и себя в том, что источник жестокости и ненависти, окружавших убийство, находится далеко за пределами ее семьи или дома, что он таится в темноте переулков, по которым никогда не ступала ее нога, – в трущобах на востоке, в доках, в пивных и вообще там, где обитают обиженные жизнью. Он не ожидал, что она снова заговорит об этом письме; допускал только слабую, неопределенную возможность. И все же она послала за ним…
Инспектор вышел из участка, взял кэб и поехал на юг, на Пэрис‑роуд.
Хелен встретила его молча; она то опускала глаза долу, то поднимала их на Питта, вглядываясь в его лицо, то сжимала, то разжимала руки. Женщина была вся напряжена и никак не могла справиться с ручкой двери, когда пригласила инспектора пройти в малую гостиную. Наконец Хелен заговорила о людях, которые, как она считала, могли перерезать ее отцу горло и привязать его к фонарному столбу как символ, как злую сатиру на закон и порядок.
– Осмелюсь предположить, мистер Питт, что вы, будучи полицейским, знаете об этом, – сказала она, но посмотрела не на инспектора, а на солнечное пятно на ковре перед ней. – Три года назад одна женщина по имени Хелен Тейлор пыталась стать кандидатом в депутаты парламента. Женщина! – Ее голос зазвучал резче, как будто под внешним спокойствием назревала истерика. – Это, естественно, вызвало бурную реакцию. Она была чрезвычайно необычным человеком – назвать ее эксцентричной язык не поворачивается, уж больно снисходительно это прозвучало бы. Она носила брюки! Доктор Панкхерст – вы, возможно, слышали о нем – стал появляться с ней на публике. Это было верхом неприличия, и миссис Панкхерст, что вполне естественно, возражала, и он, как я понимаю, прекратил это делать. Миссис Панкхерст одна из тех, кто ратует за избирательное право для женщин.
– Да, миссис Карфакс, я слышал, что существовало такое движение. В шестьдесят седьмом году Джон Стюарт Милль написал яркий трактат о предоставлении женщинам права участвовать в голосовании. А Мэри Уолстонкрафт в тысяча семьсот девяносто втором году написала о политическом и гражданском равенстве женщин.
– Да‑да, наверное. Это тот вопрос, который меня совершенно не интересует. Но некоторые женщины очень горячо отстаивают это право. Поведение мисс Тейлор – пример их… их пренебрежения правилами, принятыми в обществе.
Питт всеми силами старался сохранить на лице заинтересованное выражение.
– Действительно, это выглядит как минимум неблагоразумно, – сказал он.
– Неблагоразумно? – На мгновение глаза Хелен расширились, а руки замерли.
– Это на корню погубило те результаты, которых они хотели достичь, – пояснил инспектор.
– А как могло быть иначе? Ни один здравомыслящий человек даже помыслить не может о том, что они преуспеют!
– Так кто, по вашему мнению, угрожал вашему отцу, миссис Карфакс?
– Женщина, одна из тех, кто хочет дать себе подобным право голоса. Он возражал против этого, знаете ли.
– Нет, не знаю. Но наверняка он придерживался того же мнения, что и большинство в парламенте и по всей стране. Подавляющее большинство.
– Конечно, мистер Питт. – Хелен аж дрожала – настолько велико было владевшее ею нервное напряжение. Она сильно побледнела, и ее голос понизился до шепота. – Мистер Питт, я не говорю, что они в здравом рассудке. Действия человека, который пошел на такое… на то, что сделали с моим отцом и сэром Локвудом Гамильтоном, невозможно объяснить здравомыслием.
– Да, миссис Карфакс. Сожалею, что потревожил вас. – Томас извинялся за то, что оказался свидетелем ее страданий, а не за то, что попросил ее обосновать свое предположение. Если Хелен этого не понимает, не важно, главное, что она знает, что он сочувствует ей.
– Я ценю вашу… вашу тактичность, мистер Питт. Непозволительно, чтобы я и дальше занимала ваше время. Спасибо, что так быстро откликнулись.
После своего ухода инспектор пребывал в глубокой задумчивости. Возможно ли, чтобы какая‑то женщина, борющаяся за справедливость в избирательном праве, перерезала горло двум депутатам парламента только потому, что те принадлежали к подавляющему большинству, которое считает ее идеи несвоевременными и даже нелепыми? Все это выглядело полнейшим безумием. Однако Хелен Карфакс отметила, что подобные действия мог совершить только тот, у кого голова работает по‑другому, не так, как у других, и что в данном случае повод не имеет значения.
Томас поймал себя на том, что в своих размышлениях то и дело возвращается к Джеймсу Карфаксу, чьи мотивы понять было гораздо проще. Ему захотелось как можно больше узнать о нем, выяснить, есть ли что‑нибудь под внешней оболочкой капризного и ограниченного молодого человека, каким его описывал Барклай Гамильтон, или возмущенного, мечущего громы и молнии мужа, каким видел его сам Питт.

Примерно в половине пятого Томас подал свою визитную карточку горничной в кенсингтонской резиденции леди Мэри Карфакс и спросил, не соблаговолит ли госпожа уделить ему полчаса ее драгоценного времени в связи с недавним жестоким убийством Вивиана Этериджа, Д. П.
Горничная вернулась с сообщением, что инспектор может подождать в передней и что госпожа примет его, когда сочтет нужным.
Леди Мэри решила «помариновать» его три четверти часа на тот случай, если он вдруг подумает, будто ей больше нечем заняться. Когда же любопытство одержало над ней верх, она перешла в малую гостиную, расположилась в ярко‑розовом кресле со стеганой обивкой и велела горничной привести к ней гостя. На стенах висела парочка приятных пейзажей, а также множество фотографий и семейных портретов. Как минимум на дюжине из них отображался путь Джеймса Карфакса от младенца до вдумчивого, застенчивого молодого человека, обнимавшего мать за плечи.
Свой невысокий рост леди Мэри Карфакс компенсировала царственной осанкой. Она сидела в кресле с абсолютно прямой спиной и, естественно, не поднялась, когда в комнату вошел Питт. Ее вьющиеся от природы седые волосы были уложены в высокую прическу. В молодости она, вероятно, слыла красавицей, с возрастом черты ее лица не утратили изящества, а кожа – гладкости, однако за прошедшие годы во взгляде ее серо‑голубых глаз прибавилось холодности, щеки и подбородок обвисли, а некогда очаровательный ротик превратился в тонкую линию, и плотно сжатые губы говорили о внутренней безучастности, о безжалостности, которая, как показалось Питту, доминировала в ее характере.
Она даже не удосужилась кивнуть и лишь сухо процедила предложение присесть.
– Благодарю вас, леди Мэри, – сказал Питт, усаживаясь напротив нее.
– Итак, что я могу для вас сделать? Я имею определенное представление о политической ситуации, но сомневаюсь, что смогу сообщить вам нечто полезное об анархистах, или революционерах, или оппозиционерах.
– Ваша невестка, миссис Джеймс Карфакс, считает, что ее отцу угрожала женщина, которая борется за то, чтобы женщинам было предоставлено право голосовать во время парламентских выборов.
Одна из сурово сведенных бровей слегка изогнулась.
– Боже мой! Я, конечно, знала, что все эти феминистки – наглые создания, лишенные человеческих чувств и утонченности, которые присущи женщинам. Но, должна признаться, до настоящего момента мне и в голову не приходило, что они могут быть настолько безумны. Естественно, я настоятельно, с самого начала, советовала мистеру Этериджу не проявлять к ним жалости. Это противоестественно для женщины – стремиться к влиянию в общественных сферах. Природа не наделила нас бесцеремонностью, нам там не место.
Томас был крайне удивлен.
– То есть вы хотите сказать, что в какой‑то период он благосклонно относился к тому, чтобы предоставить женщинам избирательное право?
На ее лице было написано отвращение.
– Я не уверена в том, что он зашел бы так далеко! Он действительно считал, что существует немало аргументов в пользу того, чтобы женщины, достигшие определенного возраста и обладающие определенным уровнем достатка – нет, не любая женщина! – могли голосовать на выборах в местные советы и в отдельных случаях иметь право опеки над своими детьми, если они живут раздельно с мужьями.
– Определенный уровень достатка? А как насчет остальных, более бедных женщин?
– Да вы шутите, мистер… как, вы сказали, ваша фамилия?
– Питт, мэм. Нет, я просто интересуюсь, каковы были взгляды мистера Этериджа.
– Они были несвоевременны, мистер Питт. У женщин нет образования, они не разбираются в политике или в государственных делах, они не знают законов и почти ничего не понимают в финансах, кроме тех, что находятся в рамках ведения домашнего хозяйства. Вы можете представить, какого сорта людей они избрали бы в парламент, если бы имели право голосовать? Спустя какое‑то время оказалось бы, что нами правит романист или актер! Разве кто‑то может воспринимать подобные идеи всерьез? Если мы проявим глупость и слабость в домашних вопросах, это станет началом конца империи, и от этого пострадает весь христианский мир! Кто может желать такого? Естественно, никто.
– А если у женщин появится право голосовать, то так и случится, да, леди Мэри?
– В обществе существует определенный порядок, мистер Питт. Мы ломаем его на свой страх и риск.
– Но мистер Этеридж не соглашался с этим мнением?
Она на мгновение углубилась в воспоминания, и на ее лице промелькнуло раздражение и возмущение той глупостью, которая потребовала ее руководящего вмешательства.
– Сначала нет, но потом он обнаружил, что позволил выйти из повиновения своей естественной симпатии к одной женщине, которая вела себя крайне безответственно и навлекла на себя семейные неприятности. Она обратилась к нему как к должностному лицу в парламенте, и через короткое время его суждения подпали под влияние ее экстремистских и довольно истеричных взглядов. Однако он, конечно, понимал, что само по себе предложение абсурдно – как‑никак не похоже, чтобы оно отвечало пожеланиям большинства! Эту идею не поддерживает никто, кроме нескольких импульсивных женщин самого сомнительного типа.
– Таков был вывод мистера Этериджа?
– Естественно! – Ее губы тронула едва заметная улыбка. – Он был неглупым человеком, но подверженным сентиментальной жалости к тем, кто ее не заслуживал. И Флоренс Айвори точно ее не заслужила. Ее влияние оказалось недолговечным: очень скоро он осознал, что она во всех смыслах сомнительная личность.
– Флоренс Айвори?
– Чрезвычайно крикливое и неженственное создание. Если вы, мистер Питт, ищете политически настроенных убийц, я рекомендовала бы вам пристальнее взглянуть на нее и ее единомышленников. Кажется, она живет в том же районе, на том берегу реки, где‑то поблизости от Вестминстерского моста. Во всяком случае, так мне говорил мистер Этеридж.
– Понимаю. Благодарю вас, леди Мэри.
– Это мой долг, – заявила она, вскинув голову. – Неприятный, но неизбежный. Доброго вам дня, мистер Питт.

Глава 6

На следующий день Томас потратил все утро на то, чтобы разобраться с новыми сведениями, которые были собраны сотрудниками Боу‑стрит и которые имели отношение к расследуемому делу – в частности, что картина Хелен Карфакс была очень ценной и принесла ей пятьсот фунтов; на эту сумму можно было бы пожизненно содержать горничную, и еще что‑то осталось бы. Что она сделала с такими огромными деньгами? Наверняка они каким‑то образом перекочевали к Джеймсу. В качестве подарка? Содержания? Покрытия его долгов в «Будле»?
Были еще кое‑какие сведения от извозчиков, но ничего такого, что как‑то дополнило бы то, что уже все знали. Информаторы не рассказали ничего нового ни об анархистах, ни о фениях, ни о каких‑то других ожесточенно настроенных группах.
Газеты продолжали мусолить убийства, дополняя свои статьи размышлениями о народных бунтах и разложении моральных устоев.
Министр внутренних дел волновался все сильнее и заявил полиции о своем настоятельном желании ускорить расследование, пока беспокойство общественности не приобрело серьезный характер.
Быстро наведенные справки установили, что Флоренс Айвори живет на Уолнат‑Три‑уок, рядом с Ватерлоо‑роуд, на небольшом расстоянии к востоку от Пэрис‑роуд, Ройял‑стрит и Вестминстерского моста. При упоминании о ней сотрудники местного участка хмурились и пожимали плечами. Никаких записей о ее противоправном поведении у них не имелось. Их отношение к ней напоминало смесь легкого удивления и раздражения. Сержант, отвечавший на вопросы Питта, скорчил гримасу, но не недовольную, а добродушную.
Томас поехал к ней вскоре после полудня. Айвори жила в симпатичном домике, скромном по местным меркам, но ухоженном, с недавно покрашенными наружными подоконниками и ситцевыми занавесочками в открытых окнах, под которыми росли купающиеся в солнце нарциссы.
Дверь открыла горничная, женщина крупного телосложения. На ее обширной талии был повязан рабочий фартук, позади нее к стене была прислонена швабра, которую она отставила, чтобы встретить гостя.
– Да, сэр? – спросила она, не скрывая удивления.
– Миссис Айвори дома? Я инспектор Питт из полицейского участка на Боу‑стрит, и у меня есть четкая уверенность в том, что миссис Айвори может оказать нам определенную помощь.
– С какой это стати? Но если хотите, я спрошу у нее. – Она повернулась и ушла в глубь дома, не прихватив швабру и оставив Питта на крыльце.
За секунду до появления хозяйки горничная все же успела вернуться и унести швабру в комнату справа от входа. Флоренс Айвори встретила Питта на удивление открытым взглядом. Она была среднего роста и очень тонкой, почти худой. О наличии бюста и говорить было нечего, прямые плечи выглядели костлявыми, однако она не казалась неженственной и неэлегантной, только эта элегантность была своеобразной. Ее лицо не отличалось традиционной красотой: большие и широко расставленные глаза, слишком тяжелые по нынешней моде брови, длинный нос, прямой и слишком крупный, глубокие складки вокруг рта. Однако, несмотря на все эти характерные черты, Питт дал бы ей не более тридцати пяти лет. Голос у нее оказался хрипловатым, мягким и очень необычным.
– Добрый день, мистер Питт. Миссис Пейси сообщила мне, что вы из полицейского участка на Боу‑стрит и считаете, будто я в состоянии помочь вам. Не представляю, каким образом, но с радостью помогу. Прошу вас, проходите.
– Спасибо, миссис Айвори.
Томас проследовал за ней через коридор в просторную комнату в задней части дома. Хотя стены и были обиты темными панелями, комната казалась светлой. На полированном столе стояло фарфоровое блюдо, треснутое, но сохранившее свою утонченную красоту, а на нем – ваза с весенними цветами. Дальнюю стену почти полностью занимали окно и стеклянная дверь, открывавшаяся в крохотный садик. На приоконной скамье лежали подушки из светлой хлопчатобумажной ткани с цветочным рисунком, таким же, как на занавесках. Питт сразу же ощутил уютную атмосферу этой комнаты.
За окном он заметил женщину – она работала в саду, склонившись до земли. Хотя женщина была совсем близко – садик был крохотным, – через оконное стекло инспектор смог разглядеть только белую блузку и копну рыжевато‑каштановых волос.
– Итак? – деловито произнесла Флоренс Айвори. – Как я понимаю, у вас каждая минута на счету, и у меня тоже. Что дало вам повод думать, будто мне известно нечто, что может представлять интерес для полиции с Боу‑стрит?
Перед приходом Питт прикидывал, как начать разговор на интересующую его тему – о вчерашнем вечере и о сегодняшнем утре, – но сейчас, познакомившись с Флоренс, понял, что все его приготовления не имели смысла, потому что эта женщина любую околичность или увертку воспримет как оскорбление ее умственных способностей.
Флоренс не спускала с него проницательного взгляда и не скрывала своего нетерпения, которое вот‑вот могло перерасти в неудовольствие.
– Я расследую убийство, мэм.
– Я не знаю никого, кто был бы убит.
– Мистер Вивиан Этеридж.
– О. – Айвори попалась, но не на лжи, а на неточности. Она разозлилась на себя за эту оплошность, да настолько сильно, что ее щеки залил яркий румянец. – Да, действительно. Почему‑то слово «убийство» вызвало у меня в памяти нечто более… более личное. А это я воспринимаю как политическое преступление. Боюсь, я ничего не знаю об анархистах. Мы здесь ведем очень тихий образ жизни, очень замкнутый.
Питт не смог понять по ее лицу, каково ее отношение к «политическому преступлению» – одобрительное или осуждающее. Неужели она и себя представляла в парламенте? Или леди Мэри Карфакс просто пересказывала весь набор слухов и собственных предрассудков?
– Но вы были знакомы с мистером Этериджем?
– Не в дружеском плане. – Теперь в ее голосе – это был удивительный инструмент, красивый, глубокий, страстный, гибкий, способный передавать сотни оттенков и значений, – прозвучал смех.
– Понимаю, миссис Айвори, – сказал инспектор. – Но, как мне известно, было несколько случаев, когда вы обращались к нему в профессиональном плане?
Ее лицо стало жестким, внутренний свет погас, и в нем отразилось нечто, пугавшее своей силой, ненависть, от которой у нее перехватило дыхание, а тело свело судорогой.
Питт машинально шагнул вперед, но тут же одернул себя и замер в ожидании. Эта женщина вполне могла взять бритву, подкрасться сзади и перерезать горло от уха до уха. Да, она не выглядит сильной для такого действия, но вот силы духа ей не занимать.
Молчание, повисшее в комнате, было настолько тяжелым, что любой самый слабый звук казался оглушительным – звон посуды на кухне, где орудовала горничная, стук детских ножек по тротуару за окном, пение птички.
– Было, – наконец произнесла Флоренс, не отрывая взгляда от инспектора. Создавалось впечатление, будто она проталкивает воздух сквозь стиснутые зубы. – И если с другими он поступал так же, как поступил со мной, я не удивлена тем, что кто‑то убил его. Но я его не убивала.
– А как он поступал, миссис Айвори? В чем была его непоправимая ошибка?
– Он пробуждал надежду, а потом предавал ее, мистер Питт. Вы оправдываете предательство? Хотя, возможно, вы нечасто сталкивались с ним… Не сомневаюсь, у вас есть способы борьбы, спасительные средства для тех случаев, когда вас используют, когда вам причиняют зло… Вот только не надо так смотреть! – Ее лицо вдруг исказила усмешка, выражавшая презрение, смешанное с издевкой. Томас впервые видел такое. – Я не имею в виду, что он завладел моим девичьим сердцем – хотя, Господь свидетель, в его сети попало немалое количество женщин. У меня не было личных отношений с мистером Этериджем, уверяю вас!
На мгновение вся ситуация показалась Питту абсурдной, но потом он подумал, насколько необъяснимая штука любовь, не говоря уже о жажде, которая притягивает людей под маской любви. Флоренс Айвори была женщиной с характером, незаурядной личностью, поэтому нельзя утверждать наверняка, что ее своеобразие не могло заинтересовать Этериджа. Его возражения умерли прежде, чем он успел их высказать.
– Я понимаю, что он общался с вами как депутат парламента, и, как я допускаю, ваше чувство несправедливости мало принималось в расчет.
Она грустно рассмеялась.
– Вы в высшей степени тактичны, мистер Питт. Чьи чувства вы пытаетесь щадить? Только не мои! Что бы вы ни сказали о мистере Этеридже, все это будет значительно мягче того, что я могла бы сказать о нем. Или это ваш долг – хорошо отзываться о тех, кто стоит выше вас?
У Питта на языке вертелось множество ответов, большей частью саркастических или критических, однако он сдержался. Он не допустит, чтобы она диктовала ему, как выполнять его работу или как себя вести.
– Мой долг, миссис Айвори, выяснить, кто убил мистера Этериджа. Мое мнение о нем не играет никакой роли, – холодно произнес инспектор. – Вполне возможно, я не относился бы с большой симпатией ко многим из тех, кто стал жертвой убийц, знай я этих людей до убийства. К счастью, право ходить по улицам и не бояться, что вас убьют, не зависит от того, дружите вы с полицейским или нет.
На ее лице промелькнул гнев, потом появилась улыбка.
– Я тоже так считаю, иначе мне пришлось бы жить в страхе. У меня острый язычок, мистер Питт. Вы абсолютно правы, я действительно обращалась к мистеру Этериджу за помощью как жительница его избирательного округа – в то время я жила в Линкольншире.
– А он, как я понимаю, вам не помог?
И снова ненависть исказила ее лицо, превратила его в уродливую маску; губы, которые всего секунду назад были мягкими, подвижными, изящными, вдруг сжались в ровную, полную горечи линию.
– Он пообещал помочь, но в конечном итоге повел себя, как все мужчины. Он предал меня и оставил ни с чем! – Ее трясло, тощее тело под хлопчатобумажным платьем было напряжено, плечи окаменели – настолько сильна была ее ненависть. – Ни с чем!
Французское окно открылось, и из сада вошла та самая женщина – она, очевидно, услышала гневный голос Флоренс. Она была младше миссис Айвори, лет двадцати, и совершенно иной конституции: высокая, стройная, с изящной грудью, некостлявыми руками. Россетти мог бы взять ее идеальное с точки зрения прерафаэлитов лицо в качестве натуры для своего цикла об Артуре: в нем отражались и житейское простодушие, и неосознанная сила, присущие героям всех его сюжетов.
Она подошла к Флоренс, обняла ее за плечи и сердито посмотрела на Питта.
Флоренс тоже обняла девушку.
– Все в порядке, Африка. Мистер Питт из полиции. Он расспрашивает меня в связи с убийством Вивиана Этериджа. Я рассказывала ему, что за человек был мистер Этеридж. Естественно, я упомянула о собственных впечатлениях от общения с ним. – Она перевела взгляд на Томаса. – Мистер Питт, позвольте представить, моя подруга и компаньонка мисс Африка Дауэлл. Ей принадлежит этот дом, и она проявила исключительное великодушие, приютив меня и дав мне крышу над головой, когда я оказалась в бедственном положении.
– Как поживаете, мисс Дауэлл? – мрачно произнес Питт.
– Как поживаете? – настороженно ответила девушка. – Что вам от нас надо? Мы презирали мистера Этериджа, но мы не убивали его, и нам неизвестно, кто его убил.
– Я и не предполагал, что вам это известно, – сказал Питт. – Во всяком случае, вам. Однако я рассчитывал, что, возможно, вы знаете нечто такое, что облегчило бы мне понимание того, что мне уже известно, или того, что я в скором времени выясню.
– Среди наших знакомых нет ни одного анархиста. – Что‑то в повороте ее головы, излишне открытом взгляде натолкнуло Питта на мысль, что не все в ее словах правда.
– Вы считаете, что это дело рук анархистов? А почему, мисс Дауэлл?
Африка сглотнула, озадаченная. Ответ был совсем не таким, какой она ожидала.
Ей на помощь пришла Флоренс:
– Ну, если бы у убийцы были личные мотивы, наследство там или страсть, вряд ли вы допустили бы, что мы можем знать нечто существенное. Кстати, насколько мне известно, среди наших знакомых нет и маньяков.
Вид этой парочки раздражал Питта: стоят, прижавшись друг к другу, обе ощетинились. С другой стороны, он понимал, что эти две женщины один раз пострадали и теперь защищаются, опасаясь, что им опять причинят вред.
– Но если предположить, что есть те, кто не любил мистера Этериджа по политическим мотивам? – продолжал инспектор.
– Не любил – это слишком мягко сказано, мистер Питт, – с горечью усмехнулась Флоренс. – Я его ненавидела. – Ее рука, обнимавшая Африку, напряглась. – Осмелюсь предположить, что были и другие, кто ненавидел его не меньше, но я не знаю таких, а если бы и знала, то вам бы о них не рассказала.
– О людях, чья ненависть могла бы подвигнуть их на жестокое насилие, миссис Айвори?
– Я же сказала вам, я ничего о них не знаю. Когда люди, облеченные властью, довольны собой, когда у них есть тепло, еда, безопасность, социальный статус, семья и положение, позволяющее способствовать тому, чтобы все оставалось так, как есть, никакие их заверения и обещания не принесут добра. Они не могут, да и не хотят верить в то, что другие люди страдают от несправедливости, что многое надо менять. А если перемены подразумевают изменение порядка, который удовлетворяет их во всех отношениях, то они им совсем не нужны.
Питт увидел, как при этих страстных словах ее лицо оживилось, и понял, что это не просто ответ на его вопрос, а твердое убеждение, выстраданное долгими годами, прочно обосновавшееся у нее в сознании и ждущее подходящего момента, чтобы вырваться наружу.
Придется ему попридержать свои эмоции. Сейчас не время высказывать собственные мысли, обсуждать несправедливости, которые разжигают его собственный гнев. Не время сейчас и для философствования. Он здесь для того, чтобы выяснить, могла ли эта женщина отказаться от аргументированных доводов, воззваний и подчинения закону, который удерживает общество от варварства; могла ли она поставить собственное понимание справедливости выше нравственности и перерезать горло двум мужчинам.
– Из ваших слов, миссис Айвори, следует, что довольные жизнью не стремятся к переменам, а недовольные ратуют за изменения к лучшему или просто за то, чтобы получить доступ к власти и всяческим вознаграждениям.
На ее лице опять отразился гнев, и на этот раз он был направлен на инспектора.
– На мгновение, мистер Питт, мне показалось, что вы наделены воображением и даже умением сострадать. Сейчас же я вижу, что вы в той же мере самодовольны, бесчувственны и боитесь лишиться своего жалкого места в обществе, что и большинство подобных вам!
– А кто они, подобные мне? – глухо спросил Томас.
– Люди, обладающие властью, мистер Питт! – Флоренс едва ли не выплюнула эти слова. – Мужчины, от них все беды! Когда женщина появляется на свет, она неизбежно получает имя своего отца, его общественное положение. Он решает, где и как ей жить. В семье его слово – закон, он решает, получит она образование или нет, чем она будет заниматься, за кого и когда выйдет замуж и выйдет ли вообще. А потом наши мужья решают за нас, что нам говорить, делать и даже думать! Они решают, какой веры нам придерживаться, с кем из подруг нам можно встречаться, а с кем нельзя, что будет дальше с нашими детьми. И мы вынуждены подчиняться им, что бы мы ни думали на самом деле; делать вид, будто они умнее нас, проницательнее, мудрее, будто они обладают большим воображением, причем мы вынуждены так поступать, даже если они неисправимо глупы! – Она тяжело дышала, ее трясло. – Мужчины придумывают законы, а потом проводят их в жизнь; в полиции работают мужчины; судьи – сплошь мужчины! Куда ни кинь взгляд – везде мужчины, они диктуют нам каждый шаг! У меня нет возможности обратиться за помощью к женщине, которая поняла бы, что на самом деле я чувствую! А известно ли вам, мистер Питт, что всего четыре года назад был отменен закон, определявший меня как имущество моего мужа? Женщина была вещью, предметом, принадлежащим ему наравне с другим домашним имуществом – стулом, столом или кипой льна. Потом закон – закон мужчин – признал, что я на самом деле личность, человек, ни от кого не зависящий, с собственной душой и мозгами. Когда ранят меня, кровью истекает не мой муж, не так ли!
Томас об этом не знал. Женщины в его собственной семье были настолько независимы, что ему даже в голову не приходило усомниться в законности такого положения вещей. Да, он знал, что замужние женщины получили право сохранять свою собственность и распоряжаться ею всего шесть лет назад; по сути, в восемьдесят первом году, когда он познакомился с Шарлоттой, по закону он становился владельцем ее денег и даже ее одежды. Томас не задумывался об этом, пока кто‑то не съязвил, что он стал богатым человеком.
– И вы считаете, что от ходатайств и заявлений нет никакой пользы? – задал абсолютно глупый вопрос Питт, злясь на себя за то, что вынужден лицемерить, хотя отлично понимает ее и даже сочувствует ее взглядам. Он вырос в семье слуг, работавших в загородном поместье; он знал, что такое повиновение и право собственности.
Поэтому ее отвращение больно кольнуло его.
– Вы, мистер Питт, либо глупец, либо нарочно показываете мне свое превосходство, что я считаю низким и бессмысленным. Если вы хотите заставить меня сказать, что в некоторых случаях насилие – единственное средство, оставшееся у тех, кто страдает от вопиющей несправедливости, тогда считайте, что я это сказала. – Она устремила на него негодующий взгляд, как бы призывая его сделать следующий, неизбежный выпад.
– Я не глупец, миссис Айвори, – спокойно проговорил Питт, твердо встречая ее взгляд. – И вас я глупой не считаю. С чем бы вы ни обращались к мистеру Этериджу, все это не ставило перед ним цель изменить общественный порядок и дать женщинам то равенство, которого они были лишены все две тысячи лет. Пусть вы и чрезвычайно амбициозны, но вы все равно начали бы с чего‑то более конкретного и, я думаю, более личного. Так в чем было дело?
Ярость снова угасла, и снова мгновенно, как некая сила, которая выработала весь запас энергии и оставила после себя лишь боль. Флоренс села на деревянный диванчик со стеганым сиденьем и устремила взгляд не на инспектора, а в сад.
– Вероятно, если я вам не расскажу, вы начнете копать в другом месте, причем без всякой осторожности. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за Уильяма Айвори. Моя собственность была не столь уж велика, но ее с лихвой хватило бы на вполне комфортное существование. Естественно, в день свадьбы она перешла к нему. И с тех пор я ее не видела.
Ее руки неподвижно лежали на коленях, в пальцах она держала носовой платок, который достала из кармана, но не теребила его. Только побелевшие костяшки свидетельствовали о том, что вся она напряжена.
– Но причина моего возмущения не в этом, хотя подобную практику я считаю чудовищной. Это был узаконенный способ, позволяющий мужчинам красть деньги жены и делать с ними что угодно под тем предлогом, что женщины не отличаются большим умом и слишком плохо разбираются в финансах, чтобы управлять ими самим. Мы вынуждены наблюдать, как наши мужья транжирят наши деньги, и молчать, даже если у нас в сотни раз больше здравого смысла! А если мы и не знаем, как управлять делами, то чья это вина? Кто запрещает нам изучать более серьезные предметы, чем те, что включены в наше образование?
Питт ждал, когда она вернется к главному вопросу. Все это время Африка Дауэлл стояла у дальнего края диванчика, своей неподвижной позой напоминая персонаж с романтической картины. И как у тех персонажей, все ее эмоции и грезы были написаны на лице. Вполне возможно, что в этот момент она видела, как зеркало Шалотт треснуло и тем самым пробудило проклятье. Что бы ни рассказывала Флоренс Айвори, она все это хорошо знала, и для нее эта тема оставалась незаживающей раной.
– У нас было двое детей, – продолжала Флоренс. – Мальчик, потом родилась девочка. У Уильяма Айвори появлялось все больше диктаторских замашек. Наш смех его оскорблял. Он считал меня легкомысленной, если мне нравилось проводить время в обществе детей, рассказывать им сказки или играть с ними в игры, а если же я хотела поговорить о политике или об изменениях в законах, которые могли бы помочь бедным или угнетенным, он заявлял, что я лезу в вопросы, которые слишком сложны для меня и вообще меня не касаются, что я не понимаю, о чем говорю. Что мое место на кухне или в спальне, и больше нигде.
Наконец я устала все это выслушивать и ушла. С самого начала я знала, что сына мне не отдадут, а вот дочь Пэнси, которой было шесть, – было видно, что даже одно упоминание имени доставляет ей нечеловеческие страдания, – я забрала с собой. Нам пришлось очень трудно. Денег у нас было мало, а заработать было практически нечем. Сначала здесь, в Лондоне, меня приютила подруга – она вошла в мое положение и пожалела меня. Но так как она сама жила в стесненных обстоятельствах, я решила, что не имею права обременять ее. И вот тогда, три года назад, нас приютила Африка.
Флоренс подняла глаза к лицу Питта и, вероятно, увидела в нем некоторую озадаченность и нетерпение. История действительно была грустной, однако она никаким боком не касалась Вивиана Этериджа и тем более не давала оснований обвинять его в выпавших на ее долю мытарствах.
– Я поддерживала реформы избирательного права, – с мрачной насмешкой сказала она. – Я даже зашла настолько далеко, что поддержала мисс Хелен Тейлор в ее попытке баллотироваться в парламент. Я свободно выражала свое отношение к теме прав женщин – что мы должны принимать участие в выборах и занимать государственные посты, принимать решения по нашим финансам и нашим детям, иметь доступ к тем знаниям, которые помогают нам выбирать, какое количество детей иметь, а не выпрашивать у мужа деньги и тратить зрелые годы на бесконечное вынашивание детей, пока не износятся наши тело и душа.
Она заговорила резче – воспоминания о горечи и унижении разбередили так и не зажившую, продолжающую кровоточить рану.
– Мой муж услышал об этом и настоял на том, чтобы суд признал меня недееспособной для опеки над дочерью. Я обратилась за помощью к Вивиану Этериджу. Он сказал, что мои политические взгляды не имеют никакого отношения к моей способности выполнять материнские обязанности и что из‑за этого у меня нельзя отнимать ребенка. В то время я не знала, что у моего мужа есть влиятельные друзья, которые могут оказать давление на мистера Этериджа. Он обратился к ним, они поговорили по‑мужски, и мистер Этеридж сообщил мне, что он очень сожалеет, но он якобы неправильно понял мое дело, что после более внимательного изучения он согласился с моим мужем в том, что я женщина с неуравновешенной психикой, истеричная и слабая натура, подпадающая под влияние неблагонадежных элементов, и что моей дочери будет лучше жить с отцом. В тот же день у меня отобрали дочь, и с тех пор я ее не видела…
Флоренс замолчала, чтобы справиться со своими эмоциями, прогнать прочь мучительные воспоминания, и снова заговорила ровным, почти мертвым голосом:
– Сожалею ли я о том, что убили Вивиана Этериджа? Ни капли! Я сожалею только о том, что его смерть наступила быстро и он, возможно, даже не понял, кто убил его или за что. Он был трусом и предателем. Он знал, что я никакая не легкомысленная истеричка. Я любила свою дочь сильнее жизни, и она любила меня и доверяла мне. Я смогла бы позаботиться о ее нуждах и интересах, я научила бы ее отваге, чести и достоинству. Я научила бы ее тому, как стать любимой и как любить других. А чему может научить ее отец? Что она ни на что не годна, кроме как выслушивать его указания и подчиняться? Что ей запрещено испытывать страсть, думать или мечтать, отстаивать то, что она считает правильным или добрым? – Голос миссис Айвори дрогнул, ее вновь охватила горечь при мысли о том, что жизнь дочери, которую она родила и любила всем сердцем, будет растрачена впустую. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она опять заговорила: – Этеридж все это знал, но он прогнулся под давлением других мужчин, людей, которые могли бы отнять у него комфорт, если бы он поддержал меня. Ему было проще не сопротивляться, и он позволил им забрать у меня ребенка и передать ее деспотичному и не умеющему любить отцу. Мне даже запретили видеться с ней. – Лицо Флоренс превратилось в маску такой страшной агонии, что Питт отвел взгляд. По ее щекам текли слезы – она беззвучно плакала. Она вдруг стала олицетворением какой‑то жуткой красоты – настолько велика была сила ее чувства.
Африка опустилась перед ней на колени и взяла ее за руку. Она не обняла Флоренс Айвори – возможно, время для объятий уже давно прошло – и снизу вверх посмотрела на Питта.
– Такие люди заслуживают смерти, – мрачно и очень тихо произнесла она. – Но Флоренс не убивала его, и я тоже. Если вы надеялись получить наше признание, значит, вы пришли сюда зря.
Томас понимал, что должен выяснить, где они находились в момент убийства Гамильтона и Этериджа, но так и не смог заставить себя задать этот вопрос. Он догадывался, что они будут клятвенно утверждать, что были дома, спали в своих кроватях. А где же еще быть порядочной женщине в полночь? Только вот подтвердить это никто не сможет.
– Я надеюсь выяснить, мисс Дауэлл, кто убил обоих, мистера Этериджа и сэра Локвуда Гамильтона, но я надеюсь, что это сделали не вы. По сути, я надеюсь, что вы сможете убедить меня в том, что это не вы.
– Дверь позади вас, мистер Питт, – заявила Африка. – Будьте любезны, оставьте нас.
Томас добрался до дома, когда уже опустились сумерки, и, закрывая за собой дверь, приказал себе прекратить думать о деле. Дэниел уже поужинал и готовился идти спать, оставалось только обнять его и пожелать спокойной ночи, прежде чем Шарлотта отнесет его наверх. Но у Джемаймы – она была на два года старше брата – имелись привилегии и обязанности, соответствовавшие ее старшинству. Томас сидел в гостиной у огня, а Джемайма, что‑то бормоча себе под нос, собирала с пола кусочки мозаики. Питт сразу догадался, что беспорядок – дело рук Дэниела и что дочь испытывает благородное негодование, убирая за ним. Пряча улыбку, он наблюдал за ней, и когда она, закончив, повернулась к нему, он сумел сохранить на лице серьезное выражение и ничего не сказал: дисциплина – это вотчина Шарлотты, пока дети маленькие. Он же предпочитал видеть в своей дочери друга. Временами его охватывала такая нежность к ней, что у него сжимало горло и убыстрялось сердцебиение.
– Я закончила, – торжественно объявила Джемайма, испытывая безграничное удовлетворение.
– Да, я вижу, – ответил Питт.
Она подошла к отцу и бесцеремонно, как на стул, забралась к нему на колени, развернулась и села. Ее милое личико было очень серьезно. Серые глаза и брови казались более утонченной, детской версией глаз и бровей Шарлотты. Питт редко замечал, что у нее такие же, как у него, вьющиеся волосы; он видел лишь то, что у нее глаза такого же глубокого цвета, как у матери.
– Папа, расскажи сказку, – попросила Джемайма, хотя и ее поза, и ее тон свидетельствовали о том, что это приказ.
– О чем?
– О чем угодно.
Томас очень устал, его воображение исчерпалось в расследовании убийств Этериджа и Гамильтона.
– А может, я тебе почитаю? – с надеждой предложил он.
Она укоризненно посмотрела на него.
– Папа, я сама умею читать! Расскажи мне о благородных дамах‑принцессах!
– Я ничего не знаю о принцессах.
– Ой. – На ее личике отразилось разочарование.
– Ну ладно, – поспешно сдался Питт, – только об одной.
Джемайма просияла. Очевидно, одна принцесса ее вполне устраивала.
– Жила‑была принцесса… – И Томас рассказал ей, что помнил, о великой королеве Елизавете, дочери Генриха VIII, которая, несмотря на многие опасности и невзгоды, в конечном итоге стала государыней Англии. Он так увлекся, что не заметил стоявшую в дверях Шарлотту.
Наконец, рассказав все, что смог, он замолчал и посмотрел на зачарованно слушающую его дочь.
– И что дальше? – нетерпеливо спросила она.
– Это все, что я знаю, – признался Питт.
Ее глаза удивленно расширились.
– Папа, а она была настоящей?
– О да, такой же настоящей, как ты.
Джемайма была поражена.
– Ого!
Шарлотта вошла в комнату.
– Пора спать, – сказала она.
Джемайма обняла Питта за шею и поцеловала.
– Спасибо, папочка, спокойной ночи.
– Спокойной ночи, солнышко.
Шарлотта, улыбнувшись, на мгновение встретилась с ним взглядом, взяла Джемайму на руки и пошла к двери. Томас смотрел им вслед – и вдруг подумал о Флоренс Айвори и о ее дочери, которую она любила и которую у нее отобрали.
Смог бы какой‑нибудь судья признать Шарлотту «годной» на роль матери? Она вышла замуж за человека, стоящего значительно ниже ее в социальном плане, несколько раз участвовала в расследовании преступлений, носилась верхом вокруг мюзик‑холлов и покойницких, выдавала себя за пропавшую без вести куртизанку, гналась в экипаже за женщиной‑убийцей, причем погоня закончилась дракой на полу в доме терпимости. И вдобавок к этому она по‑своему, но агитирует за реформы!
Он не мог четко сказать, что почувствовал бы, если бы представители властных органов сочли его бытовые условия не отвечающими требованиям, заявились к нему в дом и забрали его детей. Но даже его воображения хватало на то, чтобы представить, какую муку он испытал бы.
Эти размышления неизбежно привели Питта к мысли, что Флоренс Айвори вполне могла ненавидеть Этериджа до такой степени, чтобы перерезать ему горло, да и Африка Дауэлл тоже, если она знала и любила девочку и видела, как страдает подруга. В это легко верилось, и вывод напрашивался сам собой, как Томас от него ни отмахивался.
В тот вечер Питт ничего не рассказал Шарлотте, а утром, когда принесли почту, он увидел письмо от Эмили со штемпелем Венеции и понял, что оно несет с собой множество новостей, восторгов и романтики. Томас допускал, что Эмили сомневалась, стоит ли подробно рассказывать о радостях своего путешествия или лучше умерить пыл, учитывая, что Шарлотте никогда не доведется все это увидеть; однако, зная свояченицу, считал, что она не станет кривить душой, дабы поберечь самолюбие сестры. Поэтому он догадывался, какие чувства овладеют Шарлоттой по прочтении письма: смесь радости и зависти, ощущение, будто жизнь проходит мимо.
Жена ничего не скажет, он был уверен в этом. Она не показала ему первое письмо, не покажет и это, потому что хочет, чтобы он думал, что ее волнует только счастье Эмили, а вовсе не то, что есть у сестры. И ведь на самом деле это так, для нее действительно важно счастье Эмили.
Чтобы отвлечь Шарлотту от новостей об Эмили, от того яркого мира, в котором вращается ее сестра, и чтобы немного сгладить собственное чувство неполноценности, разочарования и бессилия, Питт выбрал этот момент, чтобы рассказать ей о расследовании убийств на Вестминстерском мосту.
Он сидел за столом и завтракал тостами с острым, едким конфитюром, приготовленным Шарлоттой.
– Вчера я разговаривал с одной женщиной, которая, возможно, перерезала горло тем двум мужчинам на Вестминстерском мосту, – с полным ртом начал он. Шарлотта замерла, не донеся чашку до рта.
– Ты не рассказывал мне, что работаешь над этим делом!
Питт улыбнулся.
– Да как‑то случай не представился из‑за суматохи со свадьбой Эмили. К тому же расследование превратилось в сплошную рутину. И дело не касается никого из твоих знакомых.
Шарлотта сообразила, что мужу хочется поговорить о том, что озадачивает и расстраивает его, и мысленно отругала себя за черствость. Томас догадался об этом по виноватому выражению ее лица и лишний раз подивился тому, какое глубокое взаимопонимание царит между ними.
– С женщиной? – Шарлотта удивленно изогнула брови. – Неужели это и в самом деле женщина? Или ты думаешь, что она кому‑то заплатила?
– Я думаю, что эта женщина могла убить их сама. Она очень эмоциональна, и, мне кажется, у нее был повод…
– Действительно был? – перебила его Шарлотта.
– Возможно. – Томас откусил от тоста, и оставшаяся часть разломилась у него в руке. Он подобрал кусочки и отправил их в рот, прежде чем взять еще один. Шарлотта терпеливо ждала продолжения, хотя ее и снедало нетерпение. – Думаю, ты бы тоже это почувствовала, – проговорил Питт и в подробностях рассказал ей о том, что ему удалось выяснить, добавив к этому свое мнение о Флоренс Айвори и об Африке Дауэлл – он высказал его несколькими правильными словами, которые наконец‑то смог найти: глубокие и тонкие натуры.
Шарлотта слушала, почти не перебивая; лишь один раз заметила, что имя Флоренс Айвори упоминали на собрании, однако она так ничего и не узнала о ней, кроме того, что эта женщина является объектом презрения или жалости, она так и не разобралась. Когда Питт закончил, времени на обсуждение уже не осталось, он и так опаздывал, зато на душе полегчало, хотя ничего не изменилось и на него не снизошло никакое озарение.
Однако когда Питт шагал по мокрому тротуару к главной улице, где можно было поймать кэб, его вдруг охватило настоятельнейшее желание отвезти Шарлотту в какое‑нибудь красивое и интересное место, достойное того, чтобы она долго хранила воспоминания об этой поездке и могла противопоставлять их воспоминаниям Эмили. Только вот, как он ни напрягал свое воображение, он так и не смог придумать, на какие средства все это осуществить.
После его ухода Шарлотта несколько минут размышляла о Флоренс Айвори, о ее утрате и гневе, а потом отодвинула эту тему в сторону и вскрыла письмо. Оно было отправлено из Венеции.

Моя дражайшая Шарлотта!
Ну и путешествие! Оно было ужасно долгим и ужасно шумным. Некая мадам Шарль из Парижа говорила не умолкая и ржала, как испуганная лошадь. Только бы больше не слышать ее голос! Я так устала, я была такая грязная, что когда я добралась сюда, я едва не макала. В темноте меня довезли до гостиницы, и я мечтала только об одном: смыть с себя сажу и копоть, прежде чем лечь в постель, и спать целую неделю.
Но наступило утро, и оно было волшебным! Я открыла глаза и увидела, как блики света складываются в затейливый узор и скользят по изысканному потолку.
А потом я услышала красивейший на земле звук – мужской голос, просто ангельский, он плыл в утреннем воздухе и даже, кажется, повторялся эхом.
Я подскочила, забыв, что я в ночной сорочке, что у меня растрепаны волосы, ни капельки не заботясь о там, как я выгляжу или что подумает обо мне Джек, и побежала к большому окну в толстенной, почти в два фута, стене и выглянула.
Вода! Шарлотта, вода была повсюду! Зеленая и похожая на зеркало, она плескалась под самой стеной. Если бы я высунулась чуть дальше, то упала бы в воду, а до нее не больше десяти футов! А узор из света, что я увидела на потолке, – это были отблески от ряби на воде.
Певший мужчина, стройный, как кипарис, стоял в лодке и греб то ли шестом, то ли веслом, я так и не поняла. Его тело изгибалось, когда лодка качалась, и он пел, охваченный искренней радостью, приветствуя прекрасный день. Джек говорит, что он поет за деньги от туристов, но я отказываюсь верить ему. Я бы тоже пела от радости, если бы таким же сияющим утром плыла по каналу.
Напротив нас стоит дворец из мрамора, честное слово! Мы покатались в лодке – они здесь называются гондолами – и проплывали мимо церкви Санта‑Мария‑делла‑Салюте. Шарлотта, ты даже в мечтах не видела такой красоты! Кажется, будто она плывет по морю, как видение. Белый мрамор на фоне синего неба, и воды, и золотистого солнца. Здесь совершенно другой свет, он как бы прозрачнее, да и солнце другое.
Мне нравится, как звучит итальянский язык, он очень музыкальный. Я предпочитаю его французскому, хотя не понимаю ни слова.
Но запах! О боже, он здесь тоже совсем другой и ужасно тяжелый. Но, клянусь, я не позволю ему испортить мне удовольствие. Думаю, я привыкаю к нему, так как перестаю замечать.
Мне понадобилось какое‑то время и на то, чтобы привыкнуть к еде, а еще я ужасно устала ходить все время в одном и там же, но я не могу постоянно носить вещи в прачечную, да и качество стирки здесь далеко от желаемого!
Я уже купила несколько картин – одну для тебя, одну для Томаса, одну для мамы и две себе, потому что я хочу навсегда запомнить все это.
Я очень соскучилась по тебе, несмотря на массу впечатлений и на то, что рядом Джек, такой милый и заботливый. Так как я не знаю, где окажусь в следующий раз, или когда, или как скоро письма доберутся до меня, я не могу дать тебе адрес, куда ты могла бы писать мне. Мне остается с нетерпением ждать, когда я вернусь дамой и увижусь с тобой, и тогда ты все мне расскажешь. Горю желанием услышать, чем ты занималась, о чем думала, что чувствовала – и что узнала.
Передай от меня привет Томасу и детям. Я, естественно, отдельно написала маме и Эдварду. И не ввязывайся в авантюры без меня.
Твоя любящая сестра Эмили

Шарлотта сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Она уберет его в корзинку с рукоделием – уж там Питт точно его не найдет. Она, конечно, скажет ему, что Эмили замечательно проводит время, но вот читать письмо ему не надо, потому что Томасу станет больно от того, что Эмили и Джек видят все эти красоты, а они – нет. Она не может делать вид перед мужем, будто ее не гложет зависть, будто ей не хочется побывать в Венеции, в этом красивом и романтичном городе с давней историей. Он все равно не поверил бы ей, если бы она притворялась.
Поэтому лучше сказать мужу, что Эмили наслаждается путешествием. Он решит, что она не показывает ему письмо, потому что в нем есть какие‑то их сестринские секреты и, возможно, некоторые интимные подробности. Как‑никак у Эмили медовый месяц.
Шарлотта встала из‑за кухонного стола, сунула письмо в карман фартука и принялась за дела. Уже весна: надо провести генеральную уборку и обновить все, что возможно. У нее есть идея насчет новых штор на лестничной площадке.
Питт отправился в Вестминстерский дворец, в палату общин, и попросил разрешения пройти в кабинет Этериджа и изучить находящиеся там бумаги на предмет поиска писем и документов, которые могли иметь отношение к Уильяму или Флоренс. Он также хотел выяснить, был ли у Этериджа кабинет в его избирательном округе – ведь там тоже могла храниться корреспонденция или записи, имеющие отношение к делу.
Младший клерк в сорочке с торчащими в разные стороны жесткими уголками воротника и в пенсне в золотой оправе с сомнением оглядел его.
– Что‑то не припомню эту фамилию. А с чем она связана? Мистер Этеридж получал заявления от многих избирателей и занимался делами разной направленности.
– Опека над ребенком.
– Есть простой закон, который решает подобные вопросы. – Клерк посмотрел на инспектора поверх пенсне. – Думаю, мистер Этеридж наверняка ответил мистеру или миссис Айвори и сообщил им о существовании такого закона. У нас есть записи только об этом, если мы вообще его регистрировали. Место ограничено, мы не можем вечно хранить тут заявления по разным пустякам.
– Опека над ребенком – не пустяк! – заявил Томас, с трудом контролируя свою ярость. – Если вы не можете найти нужные мне документы, я пришлю сюда людей, и они перероют здесь все, пока не найдут их или не убедятся, что их здесь нет. А потом я поеду в Линкольншир.
Мужчина слегка порозовел, но от негодования, а не от смущения.
– Вы забываетесь, инспектор! У вас нет мандата на то, чтобы рыться в бумагах мистера Этериджа!
– Тогда найдите мне все, что имеет отношение к Уильяму и Флоренс Айвори, – отрезал Питт. – Полагаю, вы уже сделали для себя вывод, что это может быть связано с убийством.
Чиновник поджал губы, резко повернулся и пошел прочь по коридору. Томас поспешил за ним. Они вошли в кабинет, который Этеридж делил с другим депутатом парламента, и чиновник что‑то тихо сказал более молодому клерку, стоявшему у шкафа с папками. Тот с тревогой посмотрел на Питта.
– Айвори? – Он был явно озадачен. – Я такого не припомню. От какой даты заявление?
Питт сообразил, что он этого не знает – не спросил. Глупая оплошность, конечно, и сейчас поздно уточнять.
– Не знаю, – ответил он как можно более холодно. – Начинайте с сегодняшней и двигайтесь назад.
Клерк уставился на него так, будто он был рыбой, ожившей на блюде, затем повернулся к шкафу и принялся искать, перебирая пальцами папки.
Чиновник, приведший Питта, вздохнул, извинился, и через секунду его шаги стали быстро удаляться по коридору. Томас стоял и ждал.
Поиски заняли гораздо меньше времени, чем он предполагал. Через пять минут клерк вытащил тоненькую папочку, достал оттуда одно письмо и с гримасой отвращения выставил его перед собой.
– Вот, сэр, копия одного письма от мистера Этериджа к миссис Флоренс Айвори, датированное четвертым января восемьдесят шестого года. – Он протянул письмо Питту. – Хотя я не понимаю, какой интерес оно может представлять для полиции.
Питт прочитал:

Дорогая миссис Айвори!
Я сожалею о вашем вполне ожидаемом поражении в вопросе с вашей дочерью, но решение уже принято, и я, боюсь, не смогу в дальнейшем продолжать с вами переписку по данному вопросу.
Уверен, со временем вы поймете, что все было сделано ради интересов ребенка; вы, как ее мать, должны оценить это по достоинству.
Искренне ваш,
Вивиан Этеридж, Д. П.

– И это все? Не может быть! – безапелляционно заявил Питт. – Ведь совершенно очевидно, что это конец довольно длительной переписки! Где остальное?
– Это все, что у меня есть, – фыркнув, ответил клерк. – Как я понимаю, этот вопрос имеет отношение к избирательному округу. Предположу, что все остальное в Линкольншире.
– Тогда дайте мне адрес в Линкольншире, – потребовал Томас. – Я поеду туда и буду искать там.
Клерк с видом великомученика накорябал несколько строчек на клочке бумаги и протянул его инспектору. Тот поблагодарил его и ушел.
Вернувшись на Боу‑стрит, он поспешил к кабинету Мики Драммонда и постучал в дверь.
– Входите! – Драммонд поднял голову от стопки бумаг. Судя по выражению его лица, он испытал облегчение, когда увидел, что это Питт, а не кто‑то другой. – Есть новости? Чем дольше мы будем рассматривать известные нам анархистские группы, тем меньше вероятность что‑то найти.
– Да, сэр. – Томас без приглашения сел; он был слишком занят другими размышлениями, чтобы задумываться о субординации. – Похоже, Этеридж пообещал жительнице своего избирательного округа помочь с опекой над ребенком, а потом переметнулся на сторону отца. Она потеряла ребенка и страшно переживает из‑за этого. Она призналась, что бывают ситуации, когда несправедливость можно исправить только насилием. Все свидетельствует о том, что Этеридж предал ее. Однако она отрицает, что убила его.
– Но вы считаете, что она все‑таки убила? – Драммонд сразу же разглядел мотив, и на его лице отразилась радость от того, что впереди забрезжило раскрытие. К этому предположению его подтолкнуло и мрачное настроение Питта, его гнев – правда, направленный не на женщину.
– Не знаю. Но мотив слишком вероятен, чтобы оставить его без внимания. Возможно, большая часть писем хранится в избирательном округе, в его загородном доме в Линкольншире. Мне придется ехать туда и искать. Понадобится ордер на тот случай, если какой‑нибудь клерк или секретарь откажется подпускать меня к бумагам, и железнодорожный билет.
– Вы хотите ехать сегодня?
– Да.
Драммонд мгновение в задумчивости смотрел на Томаса, затем позвонил в колокольчик и, как только в кабинет вошел констебль, принялся отдавать приказы:
– Отправляйся домой к инспектору Питту и сообщи миссис Питт, что сегодня вечером он уезжает; дождись, когда она упакует для него саквояж и сэндвичи, и возвращайся сюда как можно скорее. Кэб не отпускай, пусть ждет у дома. Когда выйдешь отсюда, скажи Паркинсу, чтобы выписал ордер на обыск линкольнширского дома мистера Вивиана Этериджа, на выемку документов или писем, которые могут содержать угрозы его жизни или благосостоянию, а также те, которые были получены или оправлены…
– Флоренс или Уильяму Айвори, – подсказал Питт.
– Точно. Быстро за дело, приятель!
Констебль исчез. Драммонд снова повернулся к Питту.
– Вы думаете, эта женщина могла убить его в одиночку?
– Маловероятно. – Томас вспомнил Флоренс, тощую, но страстную, и Африку, более молодую и крупную, покровительственно обнимающую подругу. – Ее приютила мисс Африка Дауэлл, которая хорошо знала девочку и, кажется, всем сердцем сочувствовала этой Айвори.
– Ничего удивительного. – Драммонд погрустнел и помрачнел. У него тоже были дети, хотя сейчас они уже стали взрослыми; его жена умерла. Он очень скучал по семейной жизни. – А что насчет Гамильтона? Ошибка?
– Почти наверняка, если это ее рук дело. Я не знаю, сколько раз она встречалась с Этериджем, если вообще встречалась.
– Вы упомянули Африку Дауэлл – вы действительно сказали «Африка»?
На губах Питта мелькнула улыбка.
– Да, так ее называла миссис Айвори. Африка Дауэлл.
– Ну, если эта Африка Дауэлл приютила ее, сам собой напрашивается вывод, что миссис Айвори стеснена в средствах и, следовательно, не могла никого нанять, чтобы убить Этериджа. Уж больно… больно жестокий способ убийства для женщины. Что она собой представляет, какова ее история? Кто она – деревенская девчонка или из фермерских, в общем, из тех, у кого рука набита резать горло?
– Не знаю, – честно ответил Питт. Это был еще один вопрос, который он забыл выяснить. – Но она очень страстная женщина, к тому же умная и, думаю, храбрая. Полагаю, она справилась бы, если бы задалась целью. Однако по дому – очень милый особнячок в хорошем районе – я понял, что у мисс Дауэлл водятся деньжата. Они вполне могли бы нанять кого‑нибудь.
Драммонд недовольно сморщился.
– Как бы то ни было, этим можно объяснить, что Гамильтон стал первой жертвой по ошибке, его просто перепутали. Итак, езжайте в Линкольншир и попытайтесь там что‑нибудь найти. И привезите все сюда. – Шеф встретился взглядом с Питтом, и на мгновение возникло впечатление, будто он хочет что‑то добавить. Вероятно, Драммонд передумал и лишь едва заметно пожал плечами. – Составите рапорт, когда вернетесь, – только и сказал он.
– Да, сэр.
Питт вышел из кабинета и спустился вниз, чтобы там дождаться констебля со своими вещами. Он знал, что хотел добавить Драммонд: дело должно быть раскрыто, причем быстро. Как они и боялись, общественность уже выражала громкий протест, некоторые газеты верещали чуть ли не в истерике. Сам факт того, что жертвы являлись представителями народа, что оба преступления потрясли устои всего, что олицетворяло свободу, стабильность и порядок, превратило убийства, совершенные в центре города, в угрозу всему. Они, казалось, стали отражением революции, мрачной и жестокой, безрассудства, которое могло выйти из‑под контроля и уничтожить каждого – всех. Стали поговаривать о гильотине эпохи господства террора в Париже и о реках крови в сточных канавах.
Однако ни Драммонду, ни Питту не хотелось думать, что некая женщина, доведенная до крайности, решилась на безрассудную месть за потерю своего ребенка.
Питт прибыл на станцию железнодорожной компании «Грейт Нортен» на Брод‑стрит вовремя и успел на поезд до Линкольншира.
Он захлопнул за собой дверь вагона в тот момент, когда котел выбросил клуб белого пара, кочегар, забив до отказа топку, закрыл дверцу, а машинист дал гудок. С клацаньем и ревом поезд медленно выполз из‑под черного от копоти навеса на солнечный свет и пустился в долгое путешествие мимо заводов, фабрик и домов к окраинам крупнейшего, богатейшего и самого густонаселенного города в мире. В пределах его границ жило больше шотландцев, чем в Эдинбурге, больше ирландцев, чем в Дублине, и больше приверженцев римско‑католической церкви, чем в Риме.
Сидя у окна и глядя на мелькающие мимо ряды зданий, которые почернели от копоти, вылетающей из бесчисленного количества проносящихся поездов, Питт испытывал благоговейный восторг перед грандиозностью этого города. Здесь жили почти четыре миллиона человек, от погибающих от голода и холода бродяг с пепельными лицами до самых богатых, самых талантливых и красивых людей на земле. Он был сердцем империи, охватывавшей весь мир, средоточием изобразительного и театрального искусства, оперы и музыки, веселья, закона и поразительной алчности.
Питт пообедал сэндвичами с холодным мясом и маринованными огурчиками и с удовольствием размял затекшие ноги, когда во второй половине дня прибыл в Грэнтем. До конечного пункта оставалось ехать еще полтора часа по второстепенной железнодорожной ветке. Добравшись до нужной станции, Томас нанял экипаж и покатил к поместью покойного Вивиана Этериджа. Дверь открыл сторож‑смотритель, и инспектору с трудом удалось убедить его в легитимности своей миссии.
Был пятый час, когда Питт наконец переступил порог освещенного заходящим солнцем кабинета Этериджа, такого же роскошного и элегантного, как городской, тоже с книжными шкафами вдоль стен, и приступил к поискам. Через час, уже при зажженной настольной лампе, сильно озябнув, он нашел то, ради чего приехал.
Первое письмо было очень искренним и датировалось двумя годами ранее.

Дорогой мистер Этеридж!
Я обращаюсь к вам как к моему депутату в парламенте с просьбой помочь мне в моем горе. Моя история проста. Когда мне было девятнадцать лет, родители выдали меня замуж за человека на несколько лет старше меня, отличающегося чрезвычайно жестоким и деспотичным характером. Двенадцать лет я всеми силами старалась угодить ему и обрести счастье или хотя бы понять, существует ли оно. За это время я родила ему троих детей, один из которых умер. Двух других, мальчика и девочку, я любила всем сердцем и всячески заботилась о них.
Однако со временем поведение моего мужа и его упорное желание доминировать в моей жизни, причем даже в мелочах, вынудили меня принять решение жить отдельно от него. Когда я завела разговор на эту тему, муж не выразил особых возражений; думаю, он довольно сильно устал от меня и считал перспективу освободиться от моего общества без какого‑либо бесчестия для себя вполне приемлемым выходом.
Он настоял на том, чтобы мой сын остался с ним, под его единоличной опекой, и чтобы в будущем я никак не влияла на его жизнь и не принимала в ней никакого участия. Что до моей дочери, то он разрешил ей уйти со мной.
Я не попросила никакого финансового обеспечения, а он не предложил такового ни для меня, ни для нашей дочери, Памелы, прозванной нами Пэнси, – на тот момент ей было шесть лет. Я нашла жилье и кое‑какую работу у одной женщины со скромным достатком, и все шло хорошо, пока в прошлом месяце мой муж внезапно снова не потребовал опеки над нашей дочерью. Мысль о том, что я могу лишиться своей девочки, для меня невыносима. Ей хорошо со мной, она счастлива и ни в чем не нуждается, она благополучна как в образовательном, так и в моральном плане.
Прошу вас, защитите меня, мне не к кому больше обратиться.
Искренне ваша,
Флоренс Айвори

Дальше шла копия ответа Этериджа.

Моя дорогая миссис Айвори,
Меня тронуло ваше письмо, и я немедленно займусь вашим делом. Мне кажется, что ваша с мужем первоначальная договоренность была чрезвычайно благоразумной. Так как вы не просили его ни о каком содержании, он повел себя недостойно и не вправе предъявлять вам какие‑либо требования и тем более забирать у матери малолетнее дитя.
Когда у меня будет больше сведений, я обязательно напишу вам.
Искренне ваш,
Вивиан Этеридж

Следующей тоже была копия письма, которое Этеридж написал Флоренс Айвори спустя две недели.

Моя дорогая миссис Айвори,
Я навел справки по вашей ситуации и не вижу причин для ваших переживаний или опасений за себя или за счастье вашей дочери. Я переговорил с вашим мужем и заверил его в том, что у него нет оснований для подобных требований. Малолетнему ребенку возраста Пэнси гораздо лучше находиться на попечении родной матери, а не какой‑то экономки или нанятой няни, тем более что девочка, как вы утверждали, не испытывает недостатка ни в заботе о ее здоровье, ни в образовании, ни в воспитании, основывающемся на твердых нравственных принципах.
Я уверен, что у вас не будет повода для переживаний из‑за дочери, но ежели таковые появятся, прошу вас, без колебаний сообщите мне, и я прослежу за тем, чтобы вам был выделен юридический консультант, и чтобы было принято решение, которое навсегда избавило бы вас от страхов и волнений.
Искренне ваш,
Вивиан Этеридж

А дальше шло письмо, написанное совершенно другим почерком:

Дорогой мистер Этеридж!
В продолжение нашего спора от 4‑го дня прошлого месяца, я считаю, что вы, возможно, не осведомлены о поведении и характере моей жены, миссис Флоренс Айвори, которой каким‑то образом удалось выставить себя в совершенно ином свете, когда она попросила вас о вмешательстве с тем, чтобы воспрепятствовать мне получить опеку над моей дочерью, Памелой Айвори.
Моя жена – женщина неистовых эмоций и внезапных и незрелых пристрастий. К сожалению, она обладает слабым пониманием целесообразности и чрезвычайно снисходительна к собственным прихотям. Мне больно говорить об этом, но я не могу считать ее годной для воспитания ребенка и тем более девочки, так как она обязательно примется вкладывать в ее сознание собственные дикие и неподобающие идеи.
Я был бы рад не сообщать вам об этом, но меня вынудили обстоятельства. Моя жена принимает участие в некоторых социально опасных и радикальных движениях, в том числе таком, которое ратует за избирательное право для женщин. Она настолько сильно увлеклась этим экстраординарным делом, что стала публично видеться с мисс Хелен Тейлор, фанатичкой и революционеркой, которая дошла до того, что появляется на людях в брюках!
Она также увлеклась общением с миссис Энни Безант и всемерно восхищалась этой женщиной, которая тоже ушла от мужа, преподобного Безанта, и занимается тем, что разжигает бунтарские настроения среди работниц спичечной фабрики «Бриант и Мейз». Она подбивает их на беспорядки и призывает к забастовкам!
Уверен, что все это поможет вам увидеть, что моя жена ни в коей мере не годится для опеки над моей дочерью, и вследствие этого я настоятельно прошу, чтобы вы в дальнейшем не оказывали ей поддержки в этом вопросе. Ваша помощь станет причиной страданий моей дочери, а если ее матери удастся одержать победу, то и гибели.
Ваш покорный слуга,
Уильям Айвори

И копия ответа Этериджа:

Дорогой мистер Айвори,
Благодарю вас за письмо, касающееся вашей супруги, Флоренс Айвори, и опеки над вашей дочерью. Я общался с миссис Айвори и увидел в ней волевую женщину, придерживающуюся твердого и, возможно, необоснованного мнения в определенных социальных вопросах, однако ее поведение было абсолютно подобающим, и она, что очевидно, всем сердцем предана своей дочери, которая находится в добром здравии, любима и в достаточной мере получает надлежащее образование.
Хотя я и соглашусь с вами в том, что поведение мисс Тейлор обрело крайние формы и только вредит ее цели, я не считаю, что поддержка вашей супругой ее зловредных суждений превращает ее в личность, неспособную заботиться о ребенке, а как вам известно, сейчас закон позволяет женщине, если она вдова, быть единственным опекуном для своих детей. В связи с вышеизложенным я полагаю, что такому малолетнему ребенку, как Пэнси, будет больше пользы, если она окажется на попечении своей матери. Надеюсь, вы не станете препятствовать этому.
Искренне ваш,
Вивиан Этеридж

Как стало ясно из следующего рукописного письма, к переписке присоединилось третье лицо:

Дорогой Вивиан,
Я узнал от Уильяма Айвори, своего хорошего друга, что ты водишь дружбу с его женой‑неудачницей по вопросам опеки над их дочкой Памелой. Должен сказать, что в этом вопросе ты поступаешь опрометчиво. Она упрямая и своевольная женщина, которая публично отстаивает крайне спорные и подозрительные идеи, в том числе избирательное право для женщин и, что еще хуже, бунтарские настроения среди некоторых групп самых неквалифицированных рабочих города.
Она открыто выражала свое сочувствие работницам со спичечной фабрики «Бриант и Мейз» и даже призывала их прекратить работу!
Если мы будем поддерживать таких людей, кто знает, чем это закончится, – не исключено, что общественными разногласиями и даже переворотом! Ты наверняка знаешь, что в стране и так неспокойно, что в обществе появились элементы, которые мечтают опрокинуть существующий порядок и заменить его бог знает чем! Вполне вероятно, что анархией.
Я настоятельно рекомендую тебе больше не оказывать какую‑либо помощь Флоренс Айвори и действенным образом поспособствовать тому, чтобы Уильям получил опеку над своим несчастным ребенком, пока ее эксцентричная и неуправляемая мамаша не нанесла ей непоправимый вред.
Прими мои уверения в крепкой дружбе,
Гарнет Ройс, Д. П.

Гарнет Ройс! Ага, значит, наш Гарнет Ройс, такой воспитанный, так искренне заботящийся о делах сестры, горящий таким неукротимым желанием быть полезным, – это тот, кто встал на сторону обычаев и украл у Флоренс Айвори ребенка. Но зачем? Незнание, консерватизм, плата за давнюю услугу или просто убежденность в том, что Флоренс не знает, как позаботиться о благополучии собственного ребенка?
Питт вернулся к чтению копии следующего письма Этериджа:

Дорогая миссис Айвори,
С сожалением сообщаю вам, что я занимаюсь углубленным изучением официального заявления вашего мужа на опеку над вашей дочерью. Я обнаружил, что обстоятельства выглядят иначе, чем я сначала предполагал или чем вы мне их представили.
В связи с этим я вынужден отказать вам в своей поддержке в этом вопросе и всем своим авторитетом оказать помощь вашему мужу в его усилиях распространить опеку и заботу на его обоих детей и получить возможность воспитывать их в дисциплинированном и богобоязненном доме.
Искренне ваш,
Вивиан Этеридж

Ответ:

Мистер Этеридж,
Я с трудом поверила своим глаза, когда открыла ваше письмо! Я немедленно поехала к вам, но ваш слуга отказался впустить меня. Я чувствовала уверенность в том, что после данных мне вами обещаний, после визита в мой дом вы не сможете предать мое доверие.
Если вы мне не поможете, я потеряю своего ребенка! Мой муж поклялся, что, если он получит опеку, мне будет запрещено видеться с дочерью и тем более разговаривать и играть с ней, учить ее тому, что мне дорого и во что я верю, а также рассказать ей, что мы расстались не по моей воле, что я люблю ее всем сердцем и буду любить, пока жива!
Умоляю вас, пожалуйста, помогите мне.
Флоренс Айвори

Вы не отвечаете! Прошу вас, мистер Этеридж, хотя бы выслушайте меня. Я в полной мере способна заботиться о своем ребенке! Какое преступление я совершила?
Флоренс Айвори.

Последнее письмо было написано неразборчивым почерком под влиянием бурных эмоций:

Моего ребенка нет. Я не могу выразить свою боль словами, но однажды вы поймете, что я чувствую, и тогда вы всей душой пожалеете о том, что предали меня!
Флоренс Айвори

Томас сложил листок и сунул его в большой конверт, куда он собрал остальную переписку. Встал, ударился коленом о тумбу письменного стола, но ничего не почувствовал. Мысленно он находился на погруженном в ночь Вестминстерском мосту и с двумя женщинами в комнатке на Уолнат‑Три‑уок, в комнатке, наполненной ситцем и солнечным светом – и болью, которая выплескивалась наружу и пропитывала воздух.

Глава 7

На следующий день после отъезда Питта в Линкольншир, незадолго до полудня, Шарлотте принесли письмо. Увидев лакея с конвертом в руке, она сразу поняла, что он от двоюродной бабушки Веспасии, и первой ее страшной мыслью было, что старушку сразила какая‑то болезнь. Но потом она обратила внимание на то, что лакей одет в обычную ливрею и что его лицо не выражает даже намека на скорбь.
Шарлотта провела его на кухню и велела ждать. Пройдя в гостиную, она разорвала конверт и принялась читать письмо, написанное изящным и довольно необычным почерком Веспасии:

Моя дорогая Шарлотта,
Одна моя давняя подруга, которая, я уверена, тебе очень понравилась бы, пребывает в великом страхе оттого, что ее любимую племянницу подозревают в убийстве. Она обратилась ко мне за помощью, а я обращаюсь к тебе. С твоим опытом и умением мы могли бы разглядеть правду – во всяком случае, я намерена попытаться!
Если у тебя есть возможность сегодня днем навестить меня в сопровождении моего лакея и взяться за составление плана кампании, прошу тебя, сделай так. Если же нет, тогда напиши мне, а как только у тебя выдастся свободная минутка, дай мне знать. Мы и так запаздываем, время поджимает.
Твоя любящая Веспасия Камминг‑Гульд.

П. С. Разодеваться ради этого случая надобности нет. Нобби меньше всех на свете печется о формальностях, а беспокойство заставляет ее забыть об условностях.

Существовал только один возможный ответ. Шарлотта очень хорошо понимала, каково это, когда близкого человека подозревают в убийстве, когда изо дня в день тебя мучает страх перед арестом, тюремным заключением, судом и даже повешением, когда голова занята только этими страшными мыслями и жизнь превращается в кошмар. Она не так давно сама испытала все это с Эмили. Тогда тетя Веспасия оказала им неоценимую поддержку. Естественно, она поедет.
– Грейд! – позвала Шарлотта, выходя на кухню. – Грейд, меня вызывают, нужно помочь человеку, попавшему в беду. Пожалуйста, накорми детей обедом, а если понадобится, и полдником. Дело срочное, я вернусь, когда все улажу.
– О да, мэм! – Грейси переключила свое внимание с лакея и чашки чаю, которую она передавала ему. – Это болезнь или… – Она попыталась погасить горевший в глазах восторженный огонек, но у нее ничего не получилось. – …или… – Она не могла подобрать правильное слово, чтобы описать ту смесь опасностей и приключений, которая уже овладела ее воображением. Она знала, что в прошлом Шарлотта часто боролась с преступностью, но сейчас не решалась говорить об этом вслух.
Шарлотта усмехнулась.
– Нет, Грейси, это не болезнь, – ответила она.
– О, мэм! – Девушка возбужденно выдохнула, переполненная предвкушением. Ей уже виделись тайные и рискованные приключения. – Будьте осторожны, мэм!
Сорок минут спустя лакей помог Шарлотте вылезти из экипажа, и она поднялась по ступенькам городского дома двоюродной бабушки Веспасии. Дверь открылась прежде, чем она поднесла руку к молотку, и это означало только одно: ее ждут, причем с нетерпением. Однако, к своему удивлению, она увидела на пороге дворецкого, важного и элегантного.
– Доброе утро, миссис Питт. Соблаговолите пройти, леди Камминг‑Гульд в малой гостиной. Обед будет подан в утренней столовой.
– Спасибо. – Шарлотта передала горничной свою накидку и вслед за дворецким прошла через холл, отличительной особенностью которого был натертый паркетный пол. Дворецкий открыл перед ней дверь, и она переступила порог гостиной.
Двоюродная бабушка Веспасия сидела в своем любимом кресле у огня. Напротив нее сидела тощая и нескладная женщина лет шестидесяти с подвижным и удивительным в своем уродстве лицом. Оно буквально светилось умом, и это превращало ее в настоящую красавицу. У нее были очень темные глаза, брови вразлет, слишком крупный нос, улыбчивый, а в юности, возможно, и чувственный рот. Казалось, что кожу на ее лице погубили все виды погодных явлений, от мощного океанского ветра до палящего тропического солнца. Она смотрела на Шарлотту с нескрываемым любопытством.
– Проходи, Шарлотта, – быстро проговорила Веспасия. – Спасибо, Джевонс. Позови нас, когда обед будет готов. – Она обратилась к пожилой женщине: – Это Шарлотта Питт. Если кто и может оказать нам практическую помощь, так только она. Шарлотта, это мисс Зенобия Ганн.
– Как поживаете, мисс Ганн? – вежливо сказала Шарлотта, хотя одного взгляда на эту женщину ей хватило, чтобы понять: в общении с ней подобные формальности ни к чему.
– Садись. – Веспасия взмахнула рукой, которую украшал кружевной манжет. – У нас много дел. Нобби расскажет тебе, что нам уже известно.
Шарлотта подчинилась, уловив в голосе Веспасии нетерпеливые нотки и догадавшись, что пожилая гостья крайне обеспокоена, если обратилась за помощью к человеку, которого никогда прежде не встречала и о котором даже не слышала.
– Я благодарна вам за то, что вы уделили мне свое время, – начала Зенобия Ганн. – Ситуация такова. У моей племянницы есть дом к югу от реки, она унаследовала его двенадцать лет назад от родителей, моего младшего брата и его жены, после их смерти. Африка – брат назвал ее в честь континента, который я многие годы исследовала, а он очень любил меня, – Африка – девочка умная, независимая в своих мнениях и чрезвычайно сострадательная, особенно к тем, кто, по ее мнению, испытал на себе несправедливость.
Рассказывая, Зенобия наблюдала за Шарлоттой, заранее пытаясь определить, какое впечатление у нее складывается.
– Примерно два или три года назад Африка познакомилась с женщиной на несколько лет старше себя, вероятно, лет на двенадцать или четырнадцать, которая ушла от мужа и забрала с собою дочь. Некоторое время она вполне сносно существовала на собственные средства, но когда изменившиеся обстоятельства лишили ее этой возможности, Африка предложила обеим, женщине и ее ребенку, крышу над головой. Она всем сердцем полюбила их, и они отвечали ей взаимностью.
А теперь та часть истории, что касается нас. Жестокий муж той женщины вознамерился добиться опеки над ребенком. Она обратилась к депутату парламента от своего округа, и тот пообещал помочь ей. Какое‑то время он действительно помогал. Но неожиданно изменил свое мнение и стал помогать ее мужу, который таким образом добился ордера на опеку над ребенком и забрал девочку. С тех пор мать ее не видела.
– И мужа убили? – спросила Шарлотта, уже опасаясь, что ни она, ни кто‑либо еще не сможет чем‑то помочь.
– Нет. – Зенобия не спускала взгляда своих удивительных глаз с гостьи, и та вдруг увидела в них решимость и боль и поняла, что страхи Веспасии обоснованны. – Нет, миссис Питт, убили депутата парламента.
Шарлотта похолодела. Ей показалось, что в комнату ворвалась та ночь на Вестминстерском мосту, холодная, с клочьями тумана, поднимающегося от реки. Ведь это то самое дело, о котором рассказывал Томас, которое так сильно озадачило его и вызвало сожаление! Она знала, что весь Лондон потрясен убийствами, причем не только их жестокостью. Всех шокировали личности жертв и то, с какой легкостью крепкие, здоровые мужчины, нежно любимые и уважаемые, мужчины, создающие законы, были убиты в самом центре мирового парламентаризма.
– Да, – очень тихо произнесла Зенобия, продолжая внимательно наблюдать за Шарлоттой. – Убийства на Вестминстерском мосту. Боюсь, полиция может поверить в то, что эти ужасные преступления совершила Африка со своей жиличкой. У бедняжки действительно имелся мотив, и ни она, ни Африка не могут доказать свою невиновность.
Шарлотта вспомнила, как их описывал Питт, как рассказывал о гневе и тоске Флоренс Айвори, о ее бурных эмоциях, которые вполне могли подвигнуть ее на убийство. В голове Шарлотты бился единственный вопрос: это они? Они это или нет?
– Шарлотта, мы должны сделать все возможное, чтобы помочь, – оживленно сказала Веспасия, стараясь не допустить, чтобы затянувшееся молчание стало тягостным. – С чего ты предлагаешь начать?
Шарлотта лихорадочно соображала. Насколько хорошо двоюродная бабушка Веспасия знает эту женщину с необычным лицом? Они давние подруги или просто знакомые? Ведь они принадлежат к разным поколениям. Если они подружились много лет назад, как протекала их дружба? Сильно ли они изменились за эти годы? Не разделил ли их накопленный жизненный опыт? Или различный взгляд на события или поступки? Что за характер у женщины, которая всю жизнь исследовала Африку? И зачем она это делала? И с кем? Может ли быть, что она ставит преданность семье выше жизней тех, кто не принадлежит к ее классу или не является ее родственником? Было бы нелепо обсуждать все эти вопросы в ее присутствии, так как невозможно прямо высказывать свои соображения.
– С начала, – нарушила тишину Зенобия, отвечая на вопрос Веспасии. – Нет, я не утверждаю, что Африка невиновна. Я верю в это, но не знаю наверняка, и я понимаю, что если мы попытаемся помочь ей, то можем только навредить. Но я готова идти на риск.
Шарлотта собралась с мыслями и приказала себе рассуждать логически.
– Если мы не можем доказать ее невиновность, – заговорила она, – тогда нам придется выяснить, кто виноват, и доказать это. – Она понимала, что при сложившихся обстоятельствах надобности соблюдать приличия и церемониться с этой женщиной нет. – Я читала кое‑что об этом деле в газетах, – добавила она, не собираясь сообщать, что это дело ведет ее муж, дабы Зенобия не подумала, что она не сможет быть беспристрастной, иначе Веспасии пришлось бы нести неподъемное бремя лояльности обеим сторонам.
Шарлотта знала, что дамы высшего света не читают в газетах ничего, кроме светской хроники или, возможно, театральных новостей или книжных или художественных обзоров, однако сейчас не было смысла делать вид, будто она нежное и возвышенное создание – хотя это получилось бы у нее запросто, – если они намерены искать виновников преступлений и тем более виновников конкретно этих преступлений.
– Какие факты нам известны? – начала она. – Двое депутатов парламента были убиты ночью на южной оконечности Вестминстерского моста, им перерезали горло, потом их тела шарфом привязали к фонарному столбу. Первым был сэр Локвуд Гамильтон, вторым – мистер Вивиан Этеридж. – Она посмотрела на Зенобию. – Зачем этой женщине – как, кстати, ее зовут?
– Флоренс Айвори.
– Зачем Флоренс Айвори убивать обоих? Они оба имеют какое‑то отношение к тому, что она потеряла ребенка?
– Нет, только мистер Этеридж. Я тоже не понимаю, почему полиция считает, что она убила и сэра Локвуда.
Шарлотта была в замешательстве.
– Мисс Ганн, а вы уверены, что у нее есть повод для опасений? Разве вы исключаете возможность того, что полиция просто опрашивает всех, у кого имелись причины обижаться на одну из жертв, в надежде что‑нибудь выяснить, убедиться, что на самом деле у них нет оснований подозревать миссис Айвори или вашу племянницу?
На лице Зенобии промелькнула улыбка, одновременно и ироничная, и веселая, и опечаленная.
– На это можно только надеяться, миссис Питт, но Африка сказала, что полицейский, пришедший к ним, оказался необычным человеком; он хотя бы не бушевал и не угрожал им и, кажется, совсем не обрадовался, когда выяснил, что у них был веский мотив. Флоренс рассказала ему свою историю и даже не пыталась скрыть ни глубину своего горя от потери ребенка, ни свою ненависть к Этериджу. Африка сказала, что наблюдала за его лицом и считает, что он предпочел бы альтернативный результат своего расследования. В самом деле, она не сомневается, что история произвела на него сильное впечатление. Но она также уверена и в том, что он перепроверит все факты и вернется. А так как у них нет свидетелей, которые подтвердили бы, что они находились в доме, который, кстати, недалеко от Вестминстерского моста, и так как у них имеется веский мотив, и так как у Африки есть достаточно денег, чтобы нанять кого‑нибудь, кто совершил бы действие как таковое, – они боятся, что их арестуют.
Шарлотта тоже так считала, хотя ей и казалось маловероятным, что эти женщины убили Локвуда Гамильтона. Также маловероятным, но не невозможным казалось то, что по Лондону свободно разгуливает еще один убийца.
– Тогда, если это не Африка и не миссис Айвори, – проговорила она, – значит, кто‑то другой. Нам стоит выяснить, кто именно!
Зенобия боролась с подступающей паникой. Она владела собой, но Шарлотта ясно видела по ее глазам, что она отлично представляет огромность стоящей перед ними задачи и ее почти полную безнадежность.
Веспасия села попрямее в своем кресле, вздернула подбородок и заговорила, однако в ее словах слышалась скорее отвага, чем уверенность, и все это понимали.
– Я уверена, Шарлотта что‑нибудь придумает. Давайте обсудим это за обедом. Ну что, пойдем в малую столовую? Я решила, что там будет уютнее – уж больно красивый вид открывается на цветущие нарциссы.
Она встала, отмахнувшись от поспешившей ей на помощь Шарлотты, и направилась к двери с таким видом, будто ничего необычного в сегодняшнем обеде нет, будто он устроен исключительно для того, чтобы подкрепить старую дружбу и завязать новую, будто нет более серьезной темы для обсуждения, чем что надеть сегодня вечером и кого навестить завтра.
В утренней столовой пол тоже был паркетным, как в холле, а французские окна выходили на мощеную террасу. В горках, стоявших вдоль стен, красовался минтонский фарфор в бело‑голубой гамме и полный белый с золотом и завитушками сервиз фабрики «Рокингем». Стол с раздвижными ножками и откидной крышкой был сервирован на троих, и горничная уже ждала, когда можно будет подавать суп.
Когда они приступили ко второй перемене, которая включала цыпленка и овощи, и когда слуги на время оставили их одних, Веспасия подняла голову и встретилась взглядом с Шарлоттой, и та поняла, что пора начинать. Она тут же позабыла, что на тарелке у нее лежит сочное мясо и отличающаяся особой сладостью первая весенняя брюссельская капуста.
– Если это анархисты или революционеры, – осторожно начала Шарлотта, взвешивая каждое слово и пытаясь не думать о Флоренс Айвори и ее ребенке или о Зенобии Ганн, спокойной, внимательной, но под внешним самообладанием остро переживающей за племянницу, – или маньяк, тогда очень мало шансов, что мы узнаем, кто это сделал. Следовательно, мы должны направить свои усилия туда, где у нас есть хоть какая‑то вероятность успеха, то есть мы должны допустить, что сэр Локвуд и мистер Этеридж были убиты тем, кто знал их обоих и имел личные мотивы, чтобы желать им смерти. Насколько я знаю, существует всего несколько побуждений, достаточно сильных, чтобы подвигнуть здравомыслящего человека на такую крайность: ненависть, которая подразумевает месть за прошлые обиды; жадность; страх перед некоей физической опасностью или, что более вероятно, страх потерять нечто дорогое – например, доброе имя, любовь, честь, или положение, или просто каждодневное спокойствие.
– Мы мало что знаем об обеих жертвах, – сказала Зенобия. По хмурому выражению на ее лице было ясно, что она осознает: задача перед ними стоит более многотрудная, чем она надеялась, когда ехала к Веспасии.
Однако Шарлотту тревожили не сложности, а опасения, что в конечном итоге обнаружится, что именно Флоренс Айвори совершила убийства, если не собственноручно, то наняв кого‑то, а это еще большее преступление.
– Именно этим нам и надо заняться, – громко произнесла она, отодвигая от себя тарелку. – Мы в более выгодном положении, чем полиция, потому что можем встречаться с нужными людьми в любое время и по любому поводу и таким образом наблюдать за ними в обычной обстановке, когда они беспечны. А так как мы во многом принадлежим к одному слою общества, мы сможем понять, что у них на уме и что кроется за их словами.
Веспасия сложила руки на коленях и посмотрела на Шарлотту с видом прилежной и внимательной ученицы.
– С кого мы начнем? – спросила она.
– Что нам известно о мистере Этеридже? – поинтересовалась Шарлотта. – Вдовец ли он, есть ли у него семья, любовница? – Она не без удовлетворения отметила, что на лице Зенобии не промелькнул ни ужас перед таким вопиющим нарушением приличий, ни какие‑то другие признаки возмущения. – Если это направление окажется бесплодным, тогда будем выяснять, были ли у него конкуренты в бизнесе или в политике.
– В «Таймс» писали, что он вдовец и что у него есть дочь, она замужем за Джеймсом Карфаксом, – сказала Веспасия. – У сэра Локвуда после смерти остались вдова и сын от первого брака.
– Замечательно. Отсюда мы и начнем. Нам обеим будет проще встречаться с женщинами и делать заключения и суждения, которые могут быть полезны. Итак, у нас есть дочь мистера Этериджа…
– Хелен Карфакс, – подсказала Веспасия.
Шарлотта кивнула.
– И леди Аметист Гамильтон. Сын женат?
– О жене ничего не говорилось.
Зенобия подалась вперед.
– Некоторое время назад я была неблизко знакома с некоей леди Мэри Карфакс; полагаю, если я правильно запомнила, ее сына звали Джеймсом.
– Тогда возобнови это знакомство, – мгновенно заявила Веспасия.
Уголки подвижного рта Зенобии опустились.
– Мы не любили друг друга, – с неохотой призналась она. – Мэри осуждала меня, среди прочего, за мои путешествия по Африке. Она считала – и говорила об этом, – что я порочу и свой род, и свой пол тем, что почти всегда веду себя неподобающим образом. А я считала ее напыщенной, узколобой и напрочь лишенной воображения.
– Без сомнения, вы обе были правы, – саркастически заметила Веспасия. – Но так как маловероятно, что она сильно изменилась, а тебе нужно у нее кое‑что разузнать, тебе придется смириться с ее предрассудками и все время помнить о своей племяннице, чтобы быть с ней любезной.
Зенобия вытерпела жару и насекомых Конго, вынесла долгие переходы по пустыням и нелегкие переправы на каноэ, боролась с усталостью, болезнями, возмущенными родственниками, упрямыми чиновниками и мятежными аборигенами. Она пережила душевные муки, остракизм и одиночество. Так что за все эти годы в ней выработалось достаточно самодисциплины, чтобы, в случае необходимости, она могла держать себя корректно с леди Мэри Карфакс.
– Конечно, – просто согласилась она. – Что еще?
– Одна из нас навестит леди Гамильтон, – продолжала Шарлотта. – Тетя Веспасия, думаю, это лучше сделать вам. Никто из нас с ней не знаком, так что придется придумывать предлог. Вы можете сказать, что знали сэра Локвуда по вашей работе над социальной реформой и приехали выразить свои соболезнования.
– Я не знала его, – покачала головой Веспасия. – Впрочем, это несущественно, я согласна. Однако, так как это ложь, ты можешь воспользоваться ею в той же мере, что и я. Я повидаюсь с Сомерсетом Карлайлом и попытаюсь как можно больше разузнать у него о политической деятельности обоих мужчин. Вероятность того, что убийство политическое, остается, и с нашей стороны было бы правильно проработать и эту версию.
– А кто такой Сомерсет Карлайл? – полюбопытствовала Зенобия. – Я точно слышала это имя.
– Депутат парламента, – ответила Веспасия. – Человек гневливый, но веселый. – Она улыбнулась, и Шарлотта догадалась, что пожилая дама вспоминает какое‑то приключение из прошлого. Взгляд ее голубых глаз на мгновение затуманился. – И у него страсть к реформам. Если я расскажу ему о нашей ситуации, он обязательно поможет всем, что будет в его силах.
Зенобия попыталась изобразить надежду, и у нее это почти получилось.
– Когда начнем?
– Как только дообедаем, – ответила Веспасия, и ее глаза удовлетворенно блеснули, когда она увидела сначала сомнение на лице Зенобии, а потом внезапную надежду, и заметила, как поза подруги утратила напряженность.
После обеда им предстояло много дел. Туалеты, которые они надели для совещания и выработки плана действий, не годились для намеченных визитов. Если бы Зенобия заявилась к кому‑нибудь, такому же чуткому к условностям, как леди Мэри Карфакс, в том виде, в каком она была сейчас, это сочли бы величайшим оскорблением, поэтому она отправилась домой, чтобы сменить обыденное платье на самое модное из тех, что висели у нее в гардеробе, и хотя оно было очень простым и сшито по моде прошлого года, выглядела она в нем значительно лучше, чем в прежнем.
Зенобия спросила у Шарлотты, о чем конкретно ей следует говорить с леди Мэри, но та, понимая, что этот визит – и так довольно рискованное предприятие, посоветовала просто возобновить знакомство и добавила, что на данный момент этого будет достаточно.
Веспасия сменила легкое домашнее платье на другое, более теплое, из небесно‑голубой шерсти, и надела к нему жакет, чтобы не мерзнуть на улице. Наряд леди Камминг‑Гульд дополнила украшениями – она любила красивые вещи и никогда не отказывалась от них, каковы бы ни были обстоятельства. Окажись Веспасия в необычной ситуации – например, на берегу Конго, – она бы тщательно уложила волосы и надела самое модное, такое, которого ни у кого нет, платье, прежде чем вышла бы наблюдать за проплывающими лодками. А еще она была очень расположена к Сомерсету Карлайлу, поэтому из тщеславия ей хотелось предстать перед ним в наилучшем виде. Пусть он на тридцать пять лет ее моложе, но он же все равно остается мужчиной!
Что до Шарлотты, то Веспасия отыскала для нее платье цвета маренго с изящным турнюром. Оно было достаточно строгое, чтобы выразить соболезнования, и модное, чтобы его надела благородная дама. Сейчас в нем ничего не надо было переделывать, так как Веспасия, уже участвовавшая в расследованиях, заранее, прежде чем посылать лакея за Шарлоттой, предположила, какие от них потребуются действия, и еще утром посадила свою камеристку за работу.
Вскоре Шарлотта вместе с Веспасией ехала в ее карете, которая сначала направлялась к резиденции Сомерсета Карлайла, а потом – на Ройял‑стрит.
Шарлотта была настроена очень решительно, но когда Веспасия с прямой, будто шомпол проглотила, спиной и в щегольски сдвинутой набок шляпке исчезла в дверях, ее отвага испарилась, и вся их затея показалась ей полнейшим безрассудством. Ей, конечно, льстило, что двоюродная бабушка Веспасия обратилась за помощью именно к ней и что она заставила обеих поверить в то, что ей по силам гораздо больше, чем на самом деле. Скорее всего, все закончится ничем и она выставит себя полной дурой, но это не самое печальное. Хуже то, что она сейчас едет к женщине, недавно потерявшей мужа, и собирается лгать ей, дабы втереться в доверие. Самое же мучительное то, что она зря обнадежила двух пожилых дам. А ведь они доверились ей, хотя могли бы с тем же успехом довериться полиции или хорошему адвокату, на которого у них наверняка нашлись бы деньги!
Карета на хорошей скорости пронеслась по Уайтхоллу – люди еще не начали наносить дневные визиты, поэтому других экипажей было мало, а пешеходы не перебегали проезжую часть. Вскоре их накрыло тенью от Биг‑Бена; оставалось пересечь реку по Вестминстерскому мосту и проехать меньше мили до Ройял‑стрит. Шарлотта поняла, что времени собраться с мыслями у нее не остается. Что, ради всего святого, ей сказать? За обедом все это выглядело как приключение; сейчас же – как нелепая, оскорбительная авантюра!
Может, велеть кучеру дважды объехать вокруг квартала? А она за это время придумала бы какой‑нибудь удобоваримый предлог. Например: «Добрый день, леди Гамильтон, вы меня не знаете, но мой муж полицейский – тот самый, который работает над делом об убийстве вашего мужа, – и я решила, что смогу сама все расследовать. Я намерена выяснить, кто это сделал и почему, и начать я хочу со знакомства с вами. Расскажите‑ка мне все о себе!»
Как ей действовать? Исподтишка? Или единственный способ выяснить желаемое – прямота?
Карета остановилась. Спустя мгновение дверца открылась, и Шарлотте пришлось опереться на руку лакея и спуститься на тротуар. Времени на раздумья не осталось, и у нее вдруг от страха подогнулись колени, ноги стали ватными.
– Пожалуйста, ждите, – еле слышно произнесла она, чувствуя, что лакей и кучер с удивлением наблюдают за ней, и, приподняв юбки, стала подниматься по ступенькам. У нее даже нет визитной карточки, чтобы передать лакею! А деваться уже некуда…
Дверь открыла горничная в черном, слишком хорошо вышколенная, чтобы выражать удивление.
– Да, мэм?
Шарлотте ничего не оставалось, как нырять головой в омут.
– Добрый день. Меня зовут Шарлотта Эллисон, – сказала она – здесь могли знать или вспомнить фамилию Питт. – Надеюсь, я никого не обременяю, но я всегда так восхищалась сэром Локвудом, что решила не писать леди Гамильтон, что, с мой точки зрения, является неуважением, а заехать и лично выразить ей свои соболезнования. – Она покосилась на серебряный поднос, который протягивала горничная, ожидая, когда на него положат карточку, и почувствовала, как запылали щеки. – Я так сожалею, я была за границей и еще не успела распаковать вещи. – Шарлотта выдавила улыбку. – Будьте любезны, передайте леди Гамильтон, что мисс Шарлотта Эллисон просит уделить ей несколько минут, чтобы выразить мысли многих людей, которые восхищались сэром Локвудом, его обходительностью и умением сострадать, той мудростью, которой он делился с нами в нашем сражении за то, чтобы дать жизнь определенным реформам в законодательстве о помощи неимущим и в том, что имеет отношение к образованию детей из бедных слоев общества…
Так сойдет. Шарлотта имела кое‑какое представление обо всем этом, когда вместе с двоюродной бабушкой Веспасией и Сомерсетом Карлайлом отчаянно боролась за такой закон, а было это, когда на Ресуррекшн‑роу случились чудовищные убийства.
Она мило улыбнулась и выжидательно посмотрела на горничную.
– Конечно, мэм. – Горничная поставила пустой поднос на столик у двери, пропустила Шарлотту вперед и закрыла дверь. – Соблаговолите подождать в передней, я узнаю, найдется ли у леди Гамильтон время принять вас.
Оказавшись в передней, Шарлотта быстро оглядела помещение, чтобы составить мнение о хозяйке дома. Комната была элегантной, не перегруженной мебелью и отличалась оригинальностью убранства, в котором не чувствовалось борьбы двух индивидуальностей, двух вкусов. Не было ни единого признака того, что вторая жена оставила что‑то после первой, – ни одной несоответствующей детали, ни одного диссонирующего напоминания. Единственным, что, как догадалась Шарлотта, пришло из предыдущей эпохи, была картина, на которой изображался сад при коттедже, – поблекшая, излишне слащавая, никак не сочетающаяся с акварелями на других стенах, но вполне милая и сентиментальная. Ее никак нельзя было назвать навязыванием прошлого.
Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в черном, лет сорока пяти – сорока девяти. Она была высокой и стройной, с темными, подернутыми сединой волосами. По ее лицу было видно, что она познала печаль задолго до недавнего удара, однако в нем не было ни гнева, ни обиды на жизнь, ни жалости к самой себе.
– Я Аметист Гамильтон, – вежливо представилась женщина. – Горничная сказала мне, что вас зовут Шарлотта Эллисон и что вы приехали, чтобы выразить свои соболезнования в связи с кончиной моего мужа. Признаться, я не слышала, чтобы он упоминал ваше имя, но это очень любезно с вашей стороны – приехать лично. В настоящий период я не езжу с визитами и никого не принимаю, кроме тех, кто хочет выразить соболезнования, так что чай я пью в одиночестве. Если вы присоединитесь ко мне, милости прошу. – На ее губах появилась и мгновенно исчезла слабая улыбка. – Мало кому приятно бывать в домах, где блюдется траур. Я буду рада вашему обществу. Хотя, конечно, пойму вас, если вы скажете, что вам надо спешить с другим визитом.
Шарлотту мучили угрызения совести. Она отлично знала, что представляет собой изоляция в период траура, потому что видела, какой одинокой была Эмили после смерти Джорджа в прошлом году. У сестры, как и у этой женщины, одиночество было отягощено тяжелыми последствиями убийства, бременем полицейского расследования, скандалом, а также диким страхом и подозрением, которые неизбежно закрадывались в сердца некогда близких и любимых людей и побуждали их порочить воспоминания и относиться ко всему с величайшим сомнением. И вот Шарлотта, осознавая все это, заявилась в дом к этой несчастной женщине, лжет ей и, прикрываясь маской сочувствия, пытается выведать ее семейные секреты, выяснить определенные факты – то есть сделать то, что обычно делает полиция. И взялась она за это исключительно потому, что считает, что ее суждения тоньше, что ей, как женщине и равной по социальному статусу, будет проще проникнуть в душу леди Гамильтон.
– Спасибо, – ответила Шарлотта дрогнувшим голосом и судорожно сглотнула. Вполне вероятно, что Флоренс Айвори убила мужа этой женщины, приняв его за другого в неверном свете уличных фонарей. – С удовольствием.
– Тогда, прошу вас, пройдите в утреннюю гостиную. Там теплее. Скажите, мисс Эллисон, откуда вы знаете моего мужа?
Ответом могло быть только очередное нагромождение лжи, правда, смешанное с той долей правды, которую удалось припомнить Шарлотте.
– Некоторое время назад я участвовала в попытке как‑то изменить законодательство о работных домах. Естественно, моя лепта была крохотной, я просто собирала кое‑какие сведения. В этой работе участвовало много других, более важных, влиятельных и мудрых людей, и сэр Локвуд был очень добр к нам; я чувствовала, что он человек честный и сострадательный.
– Да, – с улыбкой согласилась Аметист, указывая Шарлотте на кресло у огня. – Вряд ли кто‑то смог бы охарактеризовать его лучше, чем вы, – добавила она, усаживаясь напротив. – Многие расходились с ним во мнениях по тем или иным вопросам, но никто из тех, кого я знала, не считал его бесчестным или своекорыстным. – Она дернула за шнурок звонка и, когда появилась горничная, приказала нести чай, а затем, бросив быстрый взгляд на гостью, добавила, чтобы к чаю подали сэндвичи и пирожные. Когда горничная удалилась, она продолжила: – Странно, но многие не желают говорить о мертвых. Они присылают соболезнования или цветы, но если заезжают, то говорят о погоде, или о моем здоровье, или о чем‑то своем. Обо всем, кроме Локвуда. И у меня складывается впечатление, что они стремятся забыть о его существовании. Я допускаю, что мои предположения необоснованны; допускаю, что они поступают так, дабы пощадить мои чувства.
– А возможно, из‑за смущения, – сказала Шарлотта и тут же, краснея, напомнила себе, что это официальный визит, что она не знает эту женщину и что ее чистосердечные оценки никого не интересуют. – Простите.
Аметист прикусила губу.
– Мисс Эллисон, вы абсолютно правы. Очень часто мы плохо представляем, как искренне реагировать на эмоции других людей, если мы эти эмоции не разделяем. С моей стороны непатриотично говорить такое, но я боюсь, что это национальный недостаток.
– Действительно. – Шарлотта никогда нигде не бывала, поэтому не знала, так это или нет, но несколько минут назад она опрометчиво заявила, что только приехала из‑за границы, так что сейчас ей оставалось только кивать и соглашаться. – У меня была сестра, – продолжала она, – которая умерла при чрезвычайно трагических обстоятельствах. И я обнаружила то же самое. Прошу вас, если у вас есть такое желание, расскажите мне о сэре Локвуде все, что сможете вспомнить. Ваш рассказ не смутит меня и крайне заинтересует. Ведь, говоря о тех, кем мы восхищались, когда их уже нет рядом, мы тем самым выражаем им свое уважение и превозносим их заслуги.
– Вы очень добры, мисс Эллисон.
– Вовсе нет. – Шарлотта опять ощутила болезненный укол совести, но остановиться уже не могла. – Расскажите, как вы познакомились. Думаю, ваша встреча была романтичной?
– Ни в малейшей степени! – Аметист почти рассмеялась; воспоминание смягчило выражение ее лица, в его чертах проявилась та самая молоденькая девушка, какой она была много лет назад. – Я столкнулась с ним на одном политическом собрании, на которое пришла со своим старшим братом. Помню, тогда на мне была кремовая шляпка с пером и янтарное ожерелье, которое я очень любила и поэтому постоянно перебирала. К сожалению, нить порвалась, и несколько бусин раскатились по полу. Я страшно расстроилась и наклонилась, чтобы собрать их, но только все испортила: остальные бусины разлетелись по всему залу. Какой‑то господин даже наступил на одну и упал на полную даму с собачкой на руках. Дама завопила, собачка спрыгнула и спряталась под юбку ее соседки. Вся эта суматоха сбила с толку оратора, и он забыл, на каком месте остановился. Локвуд тогда сердито посмотрел на меня и сказал, что я должна держать себя в руках, потому что я в тот момент уже начинала хохотать. Однако он все же помог мне собрать все бусины.
Принесли чай. Отпустив горничную, леди Гамильтон разлила его по чашкам, и следующие полчаса Шарлотта слушала ее воспоминания. Аметист поведала, как сэр Локвуд ухаживал за ней, рассказала о некоторых важных событиях их семейной жизни. Все это рисовало Гамильтона не иначе, как мягкого и довольно серьезного человека, у которого за внешним спокойствием и важностью, необходимыми для появления на публике, скрывалась ранимая душа, преисполненная глубокой любви к своей второй жене. Как же получилось, что ему под покровом ночи перерезали горло на Вестминстерском мосту? С каждой фразой это становилось все более необъяснимым.
Было начало пятого, когда горничная постучалась в дверь и объявила, что прибыл мистер Барклай Гамильтон.
Аметист побелела и сникла. Радость от приятных воспоминаний улетучилась и уступила место ее нынешнему чувству одиночества, которое вернуло ее к полной трагизма реальности.
– Проводи его сюда, – напряженно произнесла она и обратилась к Шарлотте: – Сын моего мужа от первой жены. Надеюсь, вы не возражаете? Это вопрос учтивости, и мне бы не хотелось, чтобы вы почувствовали себя лишней и решили, что вам надо уйти.
– Но если это семейный вопрос, не станет ли мое присутствие препятствием для общения? – Шарлотта считала своим долгом спросить об этом. – Наверняка…
– Вовсе нет. Мы не близки. Кстати, ваше присутствие может даже облегчить наше общение.
Несмотря на учтивую сдержанность, в словах Аметист явственно слышалась мольба, и Шарлотта поняла, что у нее есть повод остаться.
Горничная вернулась и впустила в комнату молодого человека лет на десять младше хозяйки дома, очень худого, с чувственным лицом, очень бледным от напряжения. Он бросил на Шарлотту лишь мимолетный взгляд, однако она сразу догадалась, что ее присутствие смутило его и лишило возможности сказать то, что он собирался.
– Добрый день, – неуверенно произнес молодой человек.
– Добрый день, Барклай, – холодно поздоровалась Аметист и повернулась к Шарлотте: – Мистер Барклай Гамильтон, мисс Шарлотта Эллисон. Она была настолько любезна, что решила лично выразить соболезнования.
На мгновение выражение лица молодого человека смягчилось – он был признателен за проявление великодушия.
– Как поживаете, мисс Эллисон? – Прежде чем Шарлотта успела ответить, он уже обратился к Аметист, и момент был упущен. – Прошу прощения, что приехал в столь неудобное время. Я привез кое‑какие бумаги, касающиеся имения. – Он вытянул вперед руку с документами, но не предлагая Аметист взять их, а демонстрируя причину своего появления.
– Очень хорошо, – сказала Аметист. – Но в этом не было надобности. Я никуда не спешу. Ты мог бы отправить их по почте и не утруждать себя.
Барклай дернулся, как будто его ударили, у него на скулах заиграли желваки.
– Они не того характера, чтобы их можно было доверить почте. Наверное, я неточно выразился: это акты купли‑продажи участков и договоры аренды.
Если Аметист и услышала раздражение в его голосе, она ничем этого не показала. А может, ей просто была безразлична его реакция.
– Уверена, ты разбираешься в этих вопросах лучше, чем я. Ты как‑никак исполнитель завещания. – Она не предложила ему чаю и не пригласила сесть.
– Это входит в мои обязанности: ознакомить вас с обстоятельствами и растолковать, какой собственностью вы теперь владеете. – Он пристально смотрел на нее, и она наконец‑то отважилась встретиться с ним взглядом. Ее щеки на мгновение залил яркий румянец и тут же отхлынул, и она стала даже бледнее, чем прежде.
– Спасибо, что исполняешь свой долг. – Аметист была вежлива, но ее холодность граничила с грубостью. – Меньшего я от тебя и не ожидала.
Тон молодого человека тоже отличался холодностью, однако он скрупулезно соблюдал формальности.
– Полагаю, теперь вы исполните свой долг и взглянете на бумаги.
Аметист подняла голову. Ее тело буквально окаменело.
– Мне кажется, мистер Гамильтон, вы забыли, с кем разговариваете!
Губы Барклая побелели – настолько сильно они были сжаты. Ему требовалось огромное усилие, чтобы сдерживать себя. Когда он снова заговорил, его голос дрожал:
– Я никогда не забывал, кто вы такая, мадам. Никогда с того дня, когда мы встретились, я не забывал, кто вы и что собой представляете, да будет Господь мне свидетелем.
– Если ты закончил с тем, ради чего пришел, – ровным и тихим голосом произнесла Аметист, – тогда, я полагаю, будет лучше, если ты оставишь меня. Желаю тебе доброго дня.
Барклай коротко поклонился сначала Аметист, потом Шарлотте.
– Доброго дня, мэм, мисс Эллисон. – Резко повернувшись, он решительным шагом покинул комнату и громко хлопнул за собой дверью.
Шарлотта прикинула, не стоит ли ей сделать вид, будто ничего не произошло, но тут же отказалась от этой идеи, мысленно назвав ее нелепой. Перед приходом молодого человека они с Аметист вели оживленную дружескую беседу, между ними протянулась нить взаимопонимания, поэтому любое притворство сейчас выглядело бы бессмысленным. И его даже можно было бы счесть оскорблением – как показной уход.
Время шло, а Аметист не двигалась. Шарлотта ждала. Когда тишина стала гнетущей, она вылила остатки из чашки Аметист в полоскательницу и налила ей чаю из чайника, затем встала, подошла к ней и ласково сказала:
– Выпейте. Совершенно очевидно, что ваши отношения причиняют одни мучения. С моей стороны было бы напрасно предлагать вам свою помощь – в такой ситуации никто не в силах помочь, – но примите хотя бы мое сочувствие. У меня тоже есть родственники, наделенные несносным характером. – Она имела в виду бабушку, которая всячески донимала ее, когда Шарлотта до свадьбы жила в родительском доме. Хотя, если честно, ситуация с Барклаем Гамильтоном была несколько иной.
Аметист справилась со своими эмоциями, взяла чашку и некоторое время молча пила чай.
– Спасибо, – сказала она. – Вы очень заботливы. Извините, что заставила вас стать невольным свидетелем столь нелепой конфронтации. Я не представляла, что будет так… так неловко. – Однако продолжать она не стала и не сочла нужным что‑либо объяснять.
А Шарлотта и не ждала объяснений. У нее сложилось впечатление, что Барклай Гамильтон так и не смирился с тем, что Аметист вышла замуж за его отца, и даже спустя годы не простил ее. Возможно, это было своеобразной формой ревности, а возможно, преданностью своей матери, из‑за чего он не мог допустить, что кто‑то еще занял ее место. Бедняжка Аметист… Призрак первой леди Гамильтон, вероятно, преследовал ее все то время, что она состояла в браке. Шарлотта вдруг ощутила в себе острую антипатию к Барклаю Гамильтону, хотя в нем не было ничего отталкивающего; возможно даже, что в другой ситуации она сочла бы его общество приятным.
Она собралась взять еще одно пирожное, когда горничная снова открыла дверь и сообщила о приходе сэра Гарнета Ройса. Он вошел в комнату вслед за ней, поэтому Аметист уже не могла отказаться принимать его. По его уверенным манерам было ясно, что он не сомневается в том, что его всегда примут в этом доме. Его брови вопросительно изогнулись, когда он увидел Шарлотту, однако ее присутствие ни в малейшей мере не смутило его.
– Добрый день, Аметист, добрый день!
– Мисс Шарлотта Эллисон, – поспешила представить гостью Аметист. – Она была настолько любезна, что решила лично выразить свои соболезнования.
– Очень великодушно, – коротко кивнул Гарнет. – Очень. – После этих слов он отбросил правила приличия и забыл о Шарлотте, как забывают о дворецком или о гувернантке. – Итак, Аметист, я закончил с организацией панихиды. Я составил список тех, кого было бы полезно пригласить, и тех, кто обидится, если их не пригласят. Можешь, конечно, просмотреть его, но я уверен, что ты согласишься. – Он даже не двинул рукой, чтобы вытащить список из кармана. – Я также определил порядок молитв и выбрал гимны. Я попросил каноника Барриджа провести службу. Уверен, он самый подходящий из всех.
– А для меня какие‑нибудь дела остались? – В голосе Аметист слышалась легкая обида, однако подобный тон можно было вполне списать на печальные обстоятельства. Шарлотта знала: она бы возмутилась, если бы ее полностью отстранили от всех дел; однако она объясняла такое свое отношение тем, что привыкла к независимости за годы брака и скатилась далеко вниз по социальной лестнице. Гарнет Ройс делал то, что считал лучшим для своей сестры, – его лицо говорило о решимости, практичности и рвении, – а Аметист не возражала против этого, хотя на мгновение ее лицо и омрачилось, и она коротко вздохнула, как будто собиралась что‑то сказать, но потом передумала.
– Спасибо, – тихо произнесла она.
Гарнет подошел к столу и увидел оставленные Барклаем Гамильтоном документы.
– А это что такое? – Он взял их и стал листать. – Купчие на недвижимость?
– Их принес Барклай, – пояснила Аметист, и снова на ее лице промелькнул гнев, смешанный с мукой.
– Я взгляну на них, так что не утруждай себя. – Он собрался спрятать документы в карман.
– Я была бы тебе признательна, если бы ты оставил их там, где они лежат! – резко произнесла Аметист. – Я вполне компетентна, чтобы самой просмотреть их!
Гарнет усмехнулся.
– Дорогая моя, ты же в этом не разбираешься.
– А я разберусь. Сейчас, кажется, самое подходящее время, – парировала она.
– Чепуха! – все еще добродушно, но уже категорично заявил Гарнет. – Ты же не хочешь забивать себе голову непонятными деталями и тем более новыми понятиями. Законодательство слишком сложно и трудно, чтобы в нем могла разобраться женщина. У тебя есть я, деловой человек, так что позволь мне убедиться, что все в порядке, хотя я уверен в этом и так – Локвуд был очень добросовестен в таких делах, – а потом я сам тебе объясню, что все значит, что ты имеешь, и посоветую, какие шаги предпринять дальше, если таковые понадобятся. Сомневаюсь, что здесь придется много менять. Ты должна устроить себе отдых, уехать от трагедии, успокоить свой разум и душу. Это будет полезно для тебя во всех отношениях. Поверь мне, дорогая моя, я все еще хорошо помню, как переживал собственную утрату. – Его лицо омрачилось воспоминанием, однако Аметист не выразила ему никакого сочувствия. Вероятно, утрата была давней, или давнюю скорбь вытеснили ее нынешние страдания. – Проведи несколько недель в Олдебурге. – Гарнет снова посмотрел на нее, печаль на его лице уже успела смениться заботливым выражением. – Погуляй у моря, подыши свежим воздухом, пообщайся с приятными людьми, погрузись в деревенскую жизнь. Уезжай из Лондона и не возвращайся, пока все это не закончится.
Аметист отвернулась от него и устремила взгляд на верхнюю часть окна, не закрытую жалюзи.
– Сомневаюсь, что мне этого хочется.
– И все же я тебе настоятельно советую, дорогая, – ласково произнес Гарнет, пряча бумаги в карман. – После всего, что случилось, тебе нужно полностью сменить обстановку. Уверен, Джаспер скажет тебе то же самое.
– Я тоже уверена в этом! – воскликнула Аметист. – Он всегда с тобой соглашается! Но это не делает его правым. В настоящий момент я не желаю никуда уезжать, и не надо на меня давить!
Гарнет сокрушенно покачал головой.
– Аметист, ты очень упряма. Я бы даже сказал, своенравна, а это крайне неприятное качество для женщины. Ты всячески мешаешь мне делать то, что лучше для тебя.
Своей слепой заботой, своим стремлением оберегать и при этом полнейшим непониманием того, что именно лежит в основе чьих‑то эмоций, категорическим неприятием даже мысли о том, что другой человек может думать или мечтать о чем‑то, что не имеет отношения к повседневным заботам, – всем этим Ройс напоминал Шарлотте ее отца.
– Гарнет, я ценю твою заботу, – сказала Аметист, с трудом сохраняя терпение. – Я еще не готова уезжать. Когда буду, я обращусь к тебе, и если твое приглашение к этому моменту останется в силе, тогда я с радостью приму его. А пока я останусь здесь, на Ройял‑стрит. И, пожалуйста, верни на место купчие. Для меня сейчас самое подходящее время, чтобы разобраться в них и понять, как самой управлять недвижимостью. Я вдова, и мне действительно нужно научиться жить вдовой.
– Ты великолепно держишься, дорогая моя. Мы с Джаспером займемся твоими делами и будем советовать тебе. И, естественно, всеми правовыми и финансовыми вопросами будут заниматься профессионалы в этих областях. А когда ты снова захочешь выйти замуж, мы подберем тебе подходящего человека.
– Я не желаю снова выходить замуж!
– Конечно, не желаешь. Сейчас. Тем более в настоящий момент это невозможно, даже если бы ты и хотела. Но через год или два…
Аметист резко развернулась и оказалась лицом к нему.
– Гарнет, ради бога, услышь меня хоть раз! Я собираюсь разобраться в собственных делах!
Ройса разозлило ее упрямство, ее категорический отказ проявлять здравомыслие, однако, несмотря на это, ему удалось сохранить ровный тон и бесстрастное выражение лица.
– Ты поступаешь неблагоразумно, но сейчас ты не можешь осознать это, тебе для этого нужно время. В этом нет ничего удивительного: ведь ты еще не оправилась от первого шока. Я очень хорошо представляю, что ты чувствуешь, дорогая моя. Конечно, Наоми умерла от скарлатины, – его брови сдвинулись к переносице, – но от этого чувство утраты и невозможности поверить в случившееся не становится слабее.
На мгновение глаза Аметист удивленно расширились, потом на ее лице отразилось замешательство, а затем это выражение сменилось жалостью. Но Гарнет, кажется, ничего этого не заметил. Он был поглощен собственными мыслями и планами.
– Я заеду через день или два. – Он повернулся к Шарлотте, вспомнив о ее присутствии. – Очень любезно с вашей стороны навестить мою сестру, миссис… э‑э… мисс Эллисон. Желаю вам доброго дня.
– И вам доброго дня, сэр Гарнет, – ответила Шарлотта, вставая. – Мне пора уезжать.
– Вы приехали в кэбе?
– Нет, экипаж ждет меня снаружи, – не моргнув глазом, ответила она, как будто для нее было обычным делом иметь для разъездов такую роскошную карету. Она обратилась к Аметист: – Спасибо, что уделили мне столько времени, леди Гамильтон. Я приехала, чтобы просто выразить свои соболезнования, но так сложилось, что пребывание в вашем обществе доставило мне величайшее удовольствие. Спасибо.
Аметист тепло улыбнулась, впервые с того момента, когда объявили о приходе Барклая Гамильтона.
– Буду счастлива видеть вас снова – если вы не против.
– С радостью, – приняла ее приглашение Шарлотта, не зная, появится ли у нее такая возможность, и ни в малейшей степени не надеясь, что еще один визит поможет им продвинуться в деле Флоренс Айвори и Африки Дауэлл. Ведь и этот визит не дал ей ничего, кроме подтверждения, что Локвуд Гамильтон был именно тем, кем казался, и что его убили по ошибке вместо кого‑то еще, вероятно, Вивиана Этериджа.
Она сердечно распрощалась с хозяйкой и села в карету тети Веспасии с твердым ощущением, что поставленная задача так и не была выполнена. Однако этот визит все же натолкнул ее на новые размышления. Трудно поверить в то, что Аметист Гамильтон имеет какое‑то отношение к смерти мужа. Можно попросить тетю Веспасию навести справки о Барклае Гамильтоне – а вдруг удастся что‑нибудь выяснить о его матери… Хотя вряд ли это даст какой‑нибудь результат. А вот фигура Флоренс Айвори выглядит значительно мрачнее. Надо бы составить собственное представление о ней, решила Шарлотта, причем как можно быстрее.
– Уолнат‑Три‑уок, пожалуйста, – сказала она кучеру и только потом сообразила, что не следовало бы говорить «пожалуйста»: как‑никак она отдает приказ слуге, а не обращается с просьбой к знакомому. Эх, она совсем забыла, как надо себя вести!

Зенобия Ганн сидела в собственной карете, и ее охватывали те же опасения, что и Шарлотту – в карете Веспасии перед визитом к леди Гамильтон. Нет, она ни капельки не боялась Мэри Карфакс, она просто не любила ее и знала, что та отвечает ей тем же, причем с определенным пылом. Только экстраординарный повод мог заставить Зенобию заявиться к давней знакомой без приглашения, поэтому Мэри не поверит ни в какие отговорки. В последнюю их встречу на балу в пятидесятом году Мэри была хрупкой красавицей с властным характером и готовилась к удачному, но неромантичному браку с Джеральдом Карфаксом. Зенобия же тогда даже не была обручена. Обе они влюбились – страстно, но по‑разному – в капитана Питера Холланда. Для Мэри это был очередной кавалер, удалой красавец, и она вдруг поняла, что ее жизнь навсегда лишится романтики, если она свяжет себя с Джеральдом. Для Зенобии он был человеком слишком бедным, чтобы позволить себе жениться, но при этом очень веселым, с богатым воображением, восприимчивым к красоте, отважным, нежным и забавным. Она полюбила его всем сердцем. Холланд погиб в Крыму, и с тех пор Зенобия ни к кому не испытала столь глубокого чувства. Временами ей казалось, что в толпе мелькнуло лицо Питера, и ее давние мечты оживали вновь, чтобы тут же угаснуть. Принимая ухаживания других мужчин, в минуты нежности она видела перед собой глаза Питера, слышала его смех.
Вот после этого Зенобия впервые и отправилась в Африку – и тем самым шокировала и семью, и Мэри Карфакс. Но разве это имело какое‑то значение, если Питер был мертв? Уж лучше жить одной, чем в притворстве да с нелюбимым.
Пока карета катила по весенним улицам к Кенсингтону, Зенобия ломала голову над достоверной историей. Даже если бы они с Мэри были давними и близкими подругами, ей все равно стоило бы огромного труда разузнать нечто такое, что пролило бы свет на убийство Вивиана Этериджа. А сейчас может получиться так, что ее даже на порог не пустят! И тогда она вообще ничего не узнает. Помнит ли Мэри тот бал? Знала ли она, что Питер любил Зенобию; что, если бы он не погиб под Балаклавой, ей удалось бы убедить его в том, что ее не заботит ни его финансовое, ни общественное положение? Или Мэри все еще считает, что он предпочел бы ее, если бы у него была возможность выбирать?
Была, не была! Она должна выдать как можно больше правды. Она должна найти такой повод, чтобы лгать о нем убедительно, ведь сымитировать достоверные эмоции гораздо труднее. Зенобия чувствовала, что зашла в тупик… но ее подстегивала одна мысль: надо все обязательно выяснить, во что бы то ни стало! Хорошо бы вспомнить какую‑нибудь приятельницу из тех далеких дней; якобы ей, Зенобии, срочно понадобилось узнать ее местонахождение, и поэтому она обратилась к Мэри Карфакс. Мэри поверит в это. Но кого ей разыскивать? Этот человек должен вращаться за пределами их круга, чтобы Зенобия не могла найти его сама… О! Беатрис Элленби! То, что надо! Она вышла замуж за бельгийского сыровара и уехала в Бельгию. Вряд ли кто‑либо об этом знает. И Мэри Карфакс наверняка с удовольствием пустится в разглагольствования на эту тему, потому что тогда даже разразился небольшой скандал – все только и говорили, что девушки из хороших семей могут выходить за немецких баронов или итальянских графов, но ни в коем случае не за бельгийцев, и уж тем более не за сыроваров!
К тому моменту, когда карета остановилась у особняка в Кенсингтоне, Зенобия успела собраться и до мельчайших деталей отрепетировать свою роль. По тротуару бежал маленький мальчик, палочкой кативший впереди себя обруч. За ним, то и дело окликая его, спешила гувернантка. Зенобия улыбнулась и стала подниматься по ступенькам. Она подала свою визитную карточку горничной, наглой девице, которая заметно смутилась под ее пристальным взглядом и заторопилась с докладом к хозяйке. Зенобия удовлетворенно смотрела ей вслед.
Девица вернулась спустя несколько минут и проводила гостью в переднюю. Как и ожидала Зенобия, Мэри Карфакс завладело такое сильное любопытство, что она не стала заставлять ее ждать.
– Как приятно после стольких лет снова видеть вас, мисс Ганн, – с ледяной улыбкой солгала она. – Прошу вас, присаживайтесь. – Несмотря на все старания показать себя любезной и заботливой хозяйкой, Мэри не могла скрыть высокомерия, основывавшегося на том факте, что она была чуть‑чуть моложе Зенобии. Еще в юности она постоянно тыкала этим в глаза подруге и сейчас не могла отказать себе в удовольствии намекнуть на это. – Желаете выпить что‑нибудь освежающее? Ячменного отвара?
Зенобия сглотнула ответ, который так и вертелся у нее на языке, и заставила себя произнести заранее заготовленные фразы:
– Спасибо, вы очень добры. – Она села на краешек стула, как того требовал обычай, а не глубоко, как было бы удобно, и слегка раздвинула губы в улыбке. – Вы замечательно выглядите.
– Все дело в климате, – многозначительно произнесла леди Мэри. – Он полезен для кожи.
Зенобии, чье лицо было обожжено солнцем Африки, ужасно захотелось ответить какой‑нибудь уничижительной репликой, но она помнила о своей племяннице, поэтому сдержалась.
– Уверена, это так, – сделав над собой усилие, согласилась она. – Постоянные дожди…
– У нас довольно мягкая зима, – перебила ее леди Мэри. – Но вы, осмелюсь предположить, не жили здесь, поэтому не испытали ее на себе?
Зенобия догадывалась, что своим ответом доставит ей безграничное удовольствие.
– Да, я вернулась недавно.
Почти прямые брови леди Мэри взлетели вверх.
– И сразу же приехали ко мне с визитом?
На лице Зенобии не дрогнул ни один мускул.
– Я хотела навестить Беатрис Элленби, но не смогла разыскать ее. Складывается впечатление, что никто не знает, где она сейчас живет. Вспомнив, что вас с ней связывали теплые отношения, я предположила, что вы сможете подсказать мне.
Леди Мэри колебалась, но возможность обсудить скандальные сплетни победила.
– Действительно, могу, хотя не уверена, что вправе делать это, – удовлетворенно заявила она.
Зенобия изобразила удивление и беспокойство.
– О боже! У нее беда?
– Сомневаюсь, что я описала бы случившееся именно этим словом.
– Господи! Неужели вы имеете в виду преступление?
– Естественно, нет! Честное слово, ваши мозги… – Леди Мэри осеклась, сообразив, что едва не ляпнула явную грубость. Ей очень не хотелось выглядеть вульгарной перед Зенобией Ганн, которую она слишком сильно не любила. – Вы свыклись с чуждым условностей поведением иностранцев. Естественно, я говорю не о преступлении, это скорее социальная катастрофа. Она вышла замуж за человека ниже себя и уехала в Бельгию.
– Боже праведный! – Крайнее изумление получилось у Зенобии очень естественным. – Исключительный случай! Между прочим, в Бельгии много замечательных городов. Думаю, она там счастлива.
– За сыровара! – добавила леди Мэри.
– За кого?
– За сыровара! – Она произнесла это так, будто это слово пованивало. – За человека, который делает сыры!
Зенобия вспомнила, как в юности между ними случалось множество точно таких же диалогов, и как Питер Холланд смеялся над ними. Она точно знала, что бы он подумал по поводу нынешней ситуации, что сказал бы, когда они оказались наедине.
– Вы полностью уверены? – изогнув бровь, спросила она.
– Естественно, я уверена! – отрезала леди Мэри. – В таких вещах ошибки недопустимы.
– Боже мой! Ее мать, должно быть, обезумела от горя! – Зенобия живо представила мать Беатрис Элленби: и она, и ее муж были в восторге, когда выяснилось, что Беатрис покидает родной дом.
– Само собой, – подтвердила леди Мэри. – А кто не обезумел бы? Только ей некого винить в этом, кроме самой себя. Упустила дочь, плохо следила за ней… С юными девицами всегда надо быть настороже.
Это был тот самый момент, которого Зенобия с таким нетерпением ждала.
– Конечно, ведь ваш сын женился очень удачно, не так ли? Я слышала, он чрезвычайно привлекательный молодой человек. – На самом деле она ничего такого не слышала, но любой матери будет приятно узнать, что ее сына считают привлекательным. А уж в ее собственных глазах он всегда будет красавцем. В комнате было расставлено много фотографий, но Зенобия не успела рассмотреть их и не знала, кто на них запечатлен. – И наделен определенным шармом, – подлила она елея. – Ведь это такая редкость. Привлекательные молодые люди чаще всего ведут себя невежливо, они как будто считают, что окружающие должны довольствоваться возможностью смотреть на них и поэтому церемониться с ними не надо.
– Да, именно так, – довольно произнесла леди Мэри. – Он мог выбирать любую!
Это было чудовищным преувеличением, но Зенобия не стала заострять на этом внимания. Он хорошо помнила Джеральда Карфакса, этого напыщенного зануду, и представляла, в какой скуке Мэри жила все эти годы. Она догадывалась, что той пришлось сразу после свадьбы похоронить все мечты о любви, иначе семейная жизнь стала бы для нее невыносимой.
– Значит, он женился по любви? – уточнила она. – Как похвально! Не сомневаюсь, он очень счастлив.
Леди Мэри уже набрала в грудь воздуха, чтобы подтвердить предположение гостьи, но тут вспомнила об убийстве Этериджа и поняла, что о счастье говорить не пристало.
– Ах, в общем…
Зенобия с вопросительным выражением на лице терпеливо ждала продолжения. – Недавно его тесть умер трагическим образом. Он все еще в трауре.
– О, какой ужас! – Зенобия изобразила внезапное озарение. – Ах, ну да! Вивиан Этеридж, его убили на Вестминстерском мосту. Страшное несчастье! Прошу вас, примите мои соболезнования.
Леди Мэри заметно насторожилась.
– Благодарю вас. Для человека, который только что вернулся из далеких краев в империю, вы очень хорошо осведомлены. Не сомневаюсь, вы скучали по обществу. Должна сказать, что прежде мы все считали себя надежно защищенными от столь грубых попраний наших прав, но, как оказалось, нет! И все же я уверена, что скоро это преступление будет раскрыто и о нем позабудут. И к нам оно не имеет никакого отношения.
– Конечно, – выдавила из себя Зенобия. Сейчас она точно вспомнила, почему так сильно не любила Мэри Карфакс. – Это совсем не то, что выйти замуж за сыровара, тут и сравнивать нечего.
Сарказм, заключавшийся в этой фразе, был выше понимания леди Мэри, поэтому она его не заметила.
– Очень многое зависит от воспитания, – невозмутимо заявила она. – Джеймс никогда бы не поступил так эгоистично и безответственно. Я бы не допустила, чтобы у него в юности появились такие идеи, а сейчас он уже взрослый, сформировавшийся человек и, конечно, уважает мои желания.
«И твой кошелек», – подумала Зенобия, но ничего не сказала.
– При этом он обладает чрезвычайно решительным характером! – поспешила заверить гостью леди Мэри. – У него множество друзей среди светских модников, у него честолюбивые устремления, и он, конечно же, не позволяет своей жене вмешиваться в его… его удовольствия. Женщина должна знать свое место; в этом ее сила, ее могущество. Вы, Зенобия, и сами это поняли бы, если бы не носились бесцельно по варварским странам и не общались бы с дикарями! Призвание английской женщины не в том, чтобы в одиночестве слоняться по миру, носить неподобающие наряды и мешаться у всех под ногами. Приключения – это для мужчин, как и побочные связи.
– Иначе все закончилось бы женитьбой на даме‑сыроваре, а не на наследнице большого состояния, – заявила Зенобия. – Как я понимаю, теперь жена Джеймса унаследует состояние?
– Не имею представления. Я не влезаю в финансовые дела своего сына. – Голос леди Мэри аж звенел – настолько он был ледяным, – однако на ее лице блуждала удовлетворенная улыбка.
– В финансовые дела своей невестки, – поправила Зенобия. – Парламент издал закон, между прочим: теперь все имущество женщины принадлежит ей, а не ее мужу.
Леди Мэри фыркнула, но ее улыбка не исчезла.
– Если женщина любит своего мужа и доверяет ему, она отдаст все в его управление, – сказала она. – Пока он жив. Вы бы и сами это поняли, если бы вам повезло вступить в счастливый брак. Это противоестественно для женщины – заниматься подобными вещами. Один раз, Зенобия, влезешь в это, и мужчины перестанут заботиться о нас! Неужели у вас не хватает соображения?
Зенобия от души рассмеялась. Она терпеть не могла Мэри Карфакс и все, что с ней было связано, но сейчас впервые за тридцать восемь лет, с того момента, как они расстались, у нее в душе пробудилось теплое чувство к ней, и она, кажется, приблизилась к пониманию ее сути.
– Не вижу тут ничего забавного, – сухо произнесла леди Мэри.
– Уверена в этом, – продолжая смеяться, кивнула Зенобия. – И никогда не видели.
Леди Мэри потянулась к звонку.
– Полагаю, вам предстоит нанести и другие визиты – прошу вас, не заставляйте меня надолго задерживать вас.
Зенобии ничего не оставалось, как начать собираться. Визит оказался безрезультатным, ей не удалось ничего разузнать, зато она не уронила собственного достоинства.
– Благодарю вас за сведения о Беатрис Элленби. Я не сомневалась, что вы единственная, кто может что‑то о ней знать и кто расскажет мне о ней. Была рада повидаться с вами. Доброго вам дня.
Когда горничная в ответ на звонок открыла дверь, Зенобия с гордо поднятой головой прошла мимо нее, пересекла холл и вышла на крыльцо через услужливо распахнутую парадную дверь. Там она от души чертыхнулась на диалекте, которому научилась у каноиста в Конго. Будущее Флоренс Айвори и Африки Дауэлл оставалось туманным.

Хотя у Веспасии была самая легкая задача, она единственная выполнила ее в совершенстве. Леди Камминг‑Гульд знала политический мир лучше, чем Шарлотта и Зенобия, у нее были статус и репутация, позволявшие ей обращаться практически к кому угодно; кроме того, она так поднаторела в битвах за социальные реформы, что теперь без труда определяла, когда лгут или выдают облегченную версию правды, адаптированную для дам и дилетантов.
Ей повезло: Сомерсет Карлайл оказался дома. Но если бы его там не было, она бы его дождалась. Дело было слишком срочным, чтобы откладывать встречу. Зенобии она, естественно, не высказала своего мнения, но чем больше подробностей она узнавала, тем сильнее становились ее опасения, что как минимум полиции удастся собрать доказательства вины Флоренс Айвори, а как максимум – она действительно виновна. Если бы Зенобия была другой – не такой эксцентричной, отважной, одинокой и дорогой ее сердцу, – Веспасия отказалась бы участвовать в этой затее. Но так как она уже согласилась, ей оставалось только приложить все силы к тому, чтобы поскорее узнать правду. Сохранялся шанс, пусть и слабый, что им все же удастся найти какое‑то другое решение; если же не удастся, то они хотя бы поддержат Зенобию в ее метаниях между загорающейся надеждой и безграничным отчаянием по мере поступления новых фактов. И как ни страшны могут быть открывшиеся обстоятельства, гораздо тяжелее жить в молчаливом ожидании, полном неведении того, что будет дальше, бурной работе воображения и мысленном споре с полицией.
Веспасия испытала все это на себе после смерти Джорджа, поэтому знала, что чувствует Зенобия. И поэтому же у нее не было ни малейших сомнений в необходимости вызвать Шарлотту и поручить ей выяснить хоть что‑нибудь. Она бы подключила к этому и Эмили, если бы та не путешествовала по Италии. И без угрызений совести готова была отнять время у Сомерсета Карлайла и воспользоваться его талантами, если таковые окажутся полезными.
Он принял ее в своем кабинете, который был меньше, чем малая гостиная, но значительно уютнее. Этот уют кабинету обеспечивала старая мебель с потертой кожаной обивкой и идеально отполированными деревянными поверхностями, в которых отражались отблески огня в камине. Большой письменный стол был завален бумагами и открытыми книгами, из письменного прибора торчали три пера, с полдюжины палочек печатного воска и лист неиспользованных почтовых марок.
Сомерсету Карлайлу было далеко за пятьдесят. Худой, он выглядел так, будто его сжигает избыток энергии, будто его обуревает жажда деятельности. Он воспринимал окружающую действительность с иронией, и только долгие годы тренировки помогали ему не выходить за рамки приличий в демонстрации своего отношения к обществу, причем вовсе не потому, что он боялся каких‑то догматов или верил в них, а потому, что знал, насколько нецелесообразно шокировать людей. Однако, как было известно Веспасии, он обладал живым и безграничным воображением и готов был на любые действия, если считал дело правым, каким бы странным оно ни казалось на первый взгляд.
Ее появление удивило Сомерсета и тут же разожгло его любопытство. Дама ее статуса никогда бы не приехала без предварительной договоренности, если бы ее не вынуждали к этому обстоятельства. Зная Веспасию, он предположил, что ее визит связан с преступлением или какой‑то несправедливостью, затрагивающей ее интересы.
Как только она вошла, он встал, но при этом нечаянно свалил на пол стопку писем, однако даже не обратил на это внимания.
– Леди Камминг‑Гульд! Для меня всегда радость – видеть вас. Но вы, я уверен, приехали не только ради дружбы. Прошу вас, садитесь. – Карлайл поспешил согнать с кресла огромного голенастого рыжего кота и, обмахнув сиденье рукой, взбил для гостьи подушку. – Подать вам чаю?
– Думаю, попозже, – ответила Веспасия. – В настоящий момент мне требуется ваша помощь.
– Конечно. В чем дело?
Рыжий кот обошел стол, запрыгнул на него и попытался спрятаться за стопкой книг, не от страха перед чужим человеком, а из любопытства.
– Кыш! – рассеянно произнес Карлайл. – Прочь отсюда, дурачок! – Кот проигнорировал его. – Что‑то случилось? – спросил Сомерсет, поворачиваясь к Веспасии.
– Именно так, – подтвердила она, вновь ощутив в душе теплое расположение к этому человеку. – На Вестминстерском мосту двум депутатам парламента перерезали горло.
Карлайл изогнул одну бровь.
– И из‑за этого вы пришли?
– Нет, не из‑за этого, конечно. Кажется, полиция подозревает племянницу моей очень близкой подруги, и это беспокоит меня.
– Женщину? – недоверчиво спросил Карлайл. – Преступление не похоже на женское – ни по способу, ни по месту. Разве Томас Питт не придерживается такого же мнения?
– Если честно, не знаю, – призналась Веспасия. – Наверное, нет, иначе Шарлотта об этом сказала бы, если допустить, что ей это известно. В последнее время она была занята свадьбой Эмили.
– Свадьбой Эмили? – Карлайл был искренне изумлен и обрадован. – Я не знал, что она снова вышла замуж.
– Да, за молодого человека, у которого море обаяния и ни пенса денег. Но все не так печально, как кажется. Я думаю – если в этом вообще можно быть уверенным, – что он всем сердцем любит ее и будет верен ей даже в трудные времена. При этом он обладает вполне разумной склонностью к авантюрам и хорошим чувством юмора, так что, полагаю, у них получится счастливый союз. Во всяком случае, начиналось все замечательно, а такое тоже бывает нечасто.
– Но вы переживаете из‑за племянницы своей подруги? А с какой стати ей могло понадобиться убивать депутата парламента? – Карлайл явно считал такое предположение абсурдным, но Веспасия знала: он понимает, что ее страхи небеспочвенны, и его беззаботный тон не означает, что он относится к ситуации несерьезно.
– С такой, что вторая жертва – Вивиан Этеридж пообещал ей вернуть опеку над ее ребенком, а потом отказался от своего слова и стал помогать ее мужу. В результате женщина потеряла дочь и, вероятнее всего, больше никогда с ней не увидится.
Карлайл подобрался, сосредоточился и слегка наклонился к Веспасии.
– А почему? Почему матери отказали в опеке над ребенком? – спросил он.
– Ее считают непригодной для воспитания девочки из‑за ее взглядов. Например, она твердо уверена, что женщины должны иметь право избирать своих представителей в парламент и местные органы управления, а еще она присоединилась к миссис Безант в борьбе за достойное жалованье и улучшение условий труда женщин на спичечной фабрике «Бриант и Мейз». Не сомневаюсь, вы лучше, чем я, осведомлены о количестве тех, кто умирает от некроза челюсти, вызванного фосфором, и лысеет, не достигнув и двадцати лет, оттого, что перетаскивает коробки, ставя их себе на голову.
Карлайл вдруг сморщился, как будто его пронзила острая боль.
– Осведомлен. Скажите, Веспасия, – отбросив формальности, спросил он, – вы действительно верите, что эта женщина могла убить депутатов парламента?
– Верю, – призналась она. – Хотя я с ней еще не встречалась. Вполне возможно, что я изменю свое мнение, когда познакомлюсь, хотя и сомневаюсь в этом. Нобби – Зенобия Ганн – тоже так думает. Но я пообещала помочь ей. Поэтому и приехала к вам, чтобы узнать, что вам известно о Локвуде Гамильтоне или о Вивиане Этеридже. Мне важны любые сведения, которые помогли бы выяснить, кто их убил – Флоренс Айвори и Африка Дауэлл или кто‑то еще.
– Две женщины?
– Флоренс Айвори – мать, потерявшая своего ребенка, Африка Дауэлл – племянница Нобби, она приютила у себя Флоренс Айвори.
Карлайл подошел к двери, приказал принести чаю и сэндвичей, вернулся и сел напротив Веспасии, предварительно опять согнав Хэмиша с кресла.
– Когда я услышал об убийствах, мне, естественно, стало интересно, кто его совершил: анархисты, сумасшедший или же человек, движимый личными мотивами… хотя, признаю, после убийства Этериджа третье показалось мне маловероятным.
– У них есть нечто общее?
– Если и есть, то я не знаю, что именно, кроме того, что оно объединяет пару сотен других людей!
– Тогда можно предположить, что одного убили вместо другого, – сказала Веспасия. – Вы допускаете такое?
Сомерсет на мгновение задумался.
– Да. Оба жили на южном берегу реки недалеко от Вестминстерского моста, у обоих от парламента до дома рукой подать, обоим нравилось ходить домой пешком. Оба были среднего роста, примерно одинакового телосложения, обоих отличали седые волосы, светлая кожа, вытянутая форма лица. Я никогда не путал их, но человек, видевший их мельком, да еще и в темноте, вполне мог перепутать. Тогда получается, что главной жертвой был Этеридж, а Гамильтон – случайной. Вряд ли убийца ошибся во второй раз.
– Расскажите мне все, что знаете об Этеридже. – Веспасия откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях и устремила внимательный взгляд на Карлайла.
Несколько секунд он молчал, выстраивая в четкий порядок свои мысли. За это время подали чай и сэндвичи.
– Его карьера была гладкой, но неяркой, – наконец заговорил он. – У него есть недвижимость в двух или трех графствах, а также в Лондоне, он очень хорошо обеспечен, но это старые деньги, не новые. Сам он почти ничего не заработал.
– Политические интриги?
Уголки его рта слегка опустились.
– Это‑то и трудно понять. Он не совершил ничего, что шло бы вразрез с линией партии, насколько мне известно. Он за реформы, но чтобы они шли с той скоростью, которую одобряют его коллеги. Едва ли его можно назвать радикалом или новатором, да и консерватором тоже нельзя.
– Вы утверждаете, что он шел туда, куда его гнал преобладающий ветер, – не без пренебрежения произнесла Веспасия.
– Едва ли я охарактеризовал бы его так жестко. Однако он всегда следовал господствующей тенденции. Если у него и были убеждения, то они совпадали с убеждениями большинства его коллег. Он был против ирландского гомруля, но только во время голосования; в палате он ни с кем этот вопрос не обсуждал, так что вряд ли мог стать целью фений.
– Государственная служба? – с надеждой спросила Веспасия. – А вдруг он наступил на чью‑то мозоль, поднимаясь наверх?
– Моя дорогая Веспасия, он поднялся не настолько высоко, чтобы ради этой должности сметать со своего пути конкурентов. Во всяком случае, он не совершил ничего такого, за что можно было бы перерезать горло.
– Ну а может, он соблазнил чью‑то дочку или жену? Господи, Сомерсет, но ведь кто‑то же убил его!
– Да, знаю. – Он опустил глаза на руки, а потом снова посмотрел на Веспасию. – А вам не кажется, что убийца – либо безумец, охваченный маниакальным желанием убивать, либо племянница вашей подруги?
– Мне кажется это вероятным, но я не уверена. И пока есть хоть малейшее сомнение, буду продолжать расследование. А возможно, что у убитого была любовница или любовник? А может, он играл и кто‑то задолжал ему больше, чем мог выплатить? Или сам Этеридж наделал огромные долги? Не исключено, что ему в руки попали какие‑то сведения, случайно, и его убили, чтобы он замолчал навсегда.
Карлайл нахмурился.
– Сведения о чем?
– Не знаю! Господи, друг мой, вы уже давно живете на свете! Скандал, коррупция, государственная измена – возможностей масса.
– А знаете, меня всегда поражало, откуда у женщины вашего безукоризненного воспитания и безупречного образа жизни такие энциклопедические познания в грехах и извращениях рода человеческого. Вы выглядите так, будто никогда не видели кухни и тем более дома терпимости.
– Именно этого я и добиваюсь, – сказала Веспасия. – Это достояние женщины – то, как она выглядит, и по тому, какой она кажется, люди и будут судить о ней. Если бы у вас было чуть больше чувства практичности, вы бы и сами это поняли. Иногда я думаю, что вы идеалист.
– Иногда я действительно становлюсь идеалистом, – согласился Карлайл. – Итак, я попытаюсь что‑нибудь разнюхать для вас, хотя сомневаюсь, что смогу разузнать нечто полезное.
Веспасия тоже в этом сомневалась, однако в ней все еще тлела надежда.
– Спасибо. Любые сведения пригодятся, какими бы они ни были. Даже если они просто помогут оценить наши возможности.
Карлайл улыбнулся ей, и Веспасия увидела и в его взгляде, и в его улыбке нежность и почтение. Это смутило ее, что было необычным явлением, так как ее редко что‑то смущало. Однако сейчас она с удивлением обнаружила, что ей приятно его расположение. Она взяла еще один сэндвич для себя – они были с лососем и майонезом – и еще один для кота и заговорила на другую тему.

Шарлотта приехала на Уолнат‑Три‑уок и прямиком направилась к двери. Отправляясь с этим визитом, она решила, что у нее нет иного выбора, как быть абсолютно искренней. Она не спрашивала об этом у Зенобии Ганн, но предполагала, что та пообещала своей племяннице помочь всеми возможными средствами. Иначе Зенобия вряд ли поделилась бы с ней своими опасениями.
Дверь открыла горничная, но не в униформе, а в простом голубом платье с белым передником и без чепца.
– Да, мэм?
– Добрый день. Прошу прощения за поздний визит, – с величайшей самоуверенностью сказала Шарлотта, – но мне нужно срочно поговорить с мисс Африкой Дауэлл. Это очень важно. Меня зовут Шарлотта Эллисон, и я приехала по поручению ее тетки, мисс Ганн. Дело не терпит отлагательств.
Горничная отступила в сторону и пригласила Шарлотту пройти. Едва оказавшись в холле, она буквально влюбилась в дом. В нем было много света, бамбука и полированного дерева. В глиняных горшках цвели весенние цветы, в открытую дверь, ведшую в столовую, виднелись миленькие ситцевые занавески.
Горничная вернулась очень быстро и проводила Шарлотту в гостиную. По убранству комнаты было ясно, что она предназначена для приема гостей. Дальнюю стену занимало окно с французской дверью, везде были разложены цветастые диванные подушки, на бамбуковом журнальном столике стояли вазы с цветами. Однако Шарлотту удивила некая безликость гостиной, потому что по рассказам о жизни двух женщин она ожидала чего‑то другого. Спустя мгновение Шарлотта сообразила, что насторожило ее: нигде не было ни одной фотографии, хотя места для них хватало и на широкой каминной полке, и на подоконниках, и на столике, и на серванте. А главное, не было детских фотографий. У Шарлотты дома снимки Джемаймы и Дэниела стояли повсюду, а здесь отсутствовали любые напоминания о ребенке.
И хотя в доме жили только женщины, нигде не было ни незаконченной вышивки, ни пряжи со спицами, ни корзинки со швейными принадлежностями. Быстрого взгляда на книжные шкафы оказалось достаточно, чтобы определить, насколько сложные труды здесь собраны: философия и политическая история. Никаких анекдотов, романов и, естественно, детских книжек.
Создавалось впечатление, будто обитательницы дома выкорчевали все, что могло навести на болезненные воспоминания и вызвать желание создать теплую и уютную атмосферу. Хотя Шарлотта и понимала, в чем состояли побудительные мотивы хозяек, это все равно вызывало сожаление: уж больно зябко было в гостиной.
Женщина, стоявшая в центре комнаты, была угловатой и костлявой, но при этом обладала некой странной грацией. Как ни удивительно, простое муслиновое платье очень шло ей. При ее внешности – необычное лицо, крупноватый нос, широко поставленные глаза, страдальчески опущенные уголки рта – оборки выглядели бы нелепо. На вид ей было лет тридцать пять, и Шарлотта догадалась, что это, вероятно, Флоренс Айвори. У нее упало сердце: все в облике этой женщины говорило о страстности ее натуры; движимая любовью или ненавистью, она могла бы решиться на что угодно!
Позади нее на приоконной скамье сидела женщина помоложе, с лицом, будто списанным с картин Россетти, и настороженно наблюдала за Шарлоттой, готовая в любой момент броситься на защиту того, что ей дорого, – подруги и идеалов. У нее была внешность мечтательницы, которая будет идти к своей мечте и даже умрет за нее.
– Как поживаете? – после секундного колебания сказала Шарлотта. – Сегодняшнее утро я провела в обществе леди Веспасии Камминг‑Гульд и вашей тетушки, мисс Ганн. Они пригласили меня в связи с тем, что очень обеспокоены вашим благополучием и опасаются, что вас могут ложно обвинить в убийстве.
– Вот как? – Хотя эта новость и удивила Флоренс Айвори, в ее голосе явственно слышались горечь и ирония. – А какое отношение к этому имеете вы, мисс Эллисон? Мне сложно допустить, что вы наносите визиты всем жительницам Лондона, пострадавшим от несправедливости.
В Шарлотте стало нарастать раздражение.
– У меня нет такого желания, миссис Айвори, и я, естественно, не езжу с визитами ко всем, кто считает себя пострадавшей! – резко ответила она. – Я приехала к вам, так как мисс Ганн взяла на себя труд предотвратить конкретно эту несправедливость и обратилась за помощью к моей дальней родственнице, леди Камминг‑Гульд, которая и пригласила меня.
– Не вижу, чем вы могли бы помочь, – холодно произнесла Флоренс.
– Конечно, не видите, – заявила Шарлотта. – Если видели бы, то сделали бы все сами. Вы не лишены ума. – Она вспомнила то собрание и полных решимости женщин, выступавших со сцены. – У меня есть определенные возможности, недоступные ни вам, ни кому‑либо еще. А еще у меня есть некоторый опыт, здравый смысл и смелость.
Она не помнила, когда в последний раз говорила так резко и надменно с совершенно чужим человеком. Но эта женщина держала себя слишком отталкивающе, она буквально излучала гнев. И хотя Шарлотта, зная ее историю, понимала ее, она считала такое поведение губительным.
Африка Дауэлл встала и подошла к Флоренс Айвори. Она оказалась выше, чем думала Шарлотта, и стройнее; розовое хлопчатобумажное платье подчеркивало спортивные очертания ее фигуры.
– Мисс Эллисон, если леди Камминг‑Гульд ваша родственница, значит, вы не детектив. Чем нам может помочь то, что вы предлагаете?
Флоренс устремила на нее испепеляющий взгляд.
– Послушай, Африка. В полиции служат только мужчины, и хотя некоторые из них обладают сносными манерами и некоторым воображением, глупо надеяться, что они придут к какому‑то другому выводу, кроме самого очевидного и удобного. Едва ли они заподозрят знакомых или родственников мисс Эллисон, правда? Нам остается молиться о том, чтобы они схватили какого‑нибудь маньяка прежде, чем сфабрикуют улики против меня!
Как выяснилось, у Африки было больше терпения.
– Тетя Нобби действительно очень добрая. – Она слегка вздернула подбородок. – Когда ей было чуть за тридцать, она занялась исследованиями: отправилась в Египет, потом на юг Конго. Она путешествовала по этой великой реке на каноэ и была единственной белой в партии. У нее всегда хватало отваги делать то, что так хотелось бы сделать тебе, так что не отказывайся от ее помощи. – Она сдержалась и не стала критиковать предвзятое отношение подруги.
На Флоренс же подействовала горячность Африки, а не факты. Ее лицо смягчилось.
– Мне действительно этого очень хотелось, – призналась она. – Наверное, она замечательный человек. Но я все равно не вижу, как она может помочь нам.
Африка обратилась к Шарлотте:
– Мисс Эллисон?
Шарлотта понимала, что не может ничем их утешить. В расследованиях она обычно опиралась на удачу и на интуицию, на полное вовлечение в события и умение подмечать малейшие мелочи. Будет большой ошибкой, если она сообщит этим двум женщинам, что ее муж полицейский.
– Мы рассмотрим другие возможности, – запинаясь, произнесла она. – Выясним, были ли у жертв личные, деловые или политические враги…
– А разве полиция это не делает? – спросила Африка.
Шарлотта увидела, как лицо Флоренс снова исказилось от гнева. Ей стало ясно, что женщина готовится дать отпор очередной несправедливости. Она, конечно, сочувствовала ей: бедняжке пришлось понести тяжелую потерю. Однако ее враждебность, безоговорочное осуждение всех, кто облечен властью, а не только тех, кто предал ее, на корню убивали те теплые чувства, которые испытала бы Шарлотта в иной ситуации.
– Миссис Айвори, что навело вас на мысль, что у полиции есть серьезные подозрения в отношении вас? – сухо спросила она.
Флоренс пренебрежительно хмыкнула.
– Один взгляд на лицо полицейского, – ответила она.
Шарлотта не поверила своим ушам.
– Прошу прощения?
– Это было в его глазах, – повторила Флоренс. – Смесь жалости и осуждения. Боже мой, мисс Эллисон! У меня был мотив: я написала Этериджу и пригрозила ему. Полиция, без сомнения, в скором времени найдет мои письма. У меня было средство: любой может купить бритву, а на кухне полным‑полно острых ножей. И в ту ночь, когда его убили, я была в доме одна – Африка навещала больную соседку и пробыла у нее почти до утра. Но та была в бреду, поэтому я не могу сказать, знала она, что Африка сидит рядом с ней, или нет… Возможно, вы, мисс Эллисон, и мастер по расследованию мелких краж и выявлению авторов обидных писем, но вам не по силам доказать мою невиновность. В любом случае я благодарна вам, вы действовали из лучших побуждений. Было очень любезно со стороны леди Камминг‑Гульд позаботиться о нас. Прошу вас, передайте ей мою благодарность.
Шарлотта страшно разозлилась, и ей потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы сдержаться. Она снова сказала себе, что на долю этой женщины выпало тяжелейшее горе. И только вызвав в памяти образ Джемаймы, вспомнив, как прижимала к себе ее хрупкое тельце и вдыхала аромат ее шелковистых волос, Шарлотта смогла подавить закипающую ярость. А потом ее сердце наполнилось жалостью, да такой сильной, что у нее перехватило дыхание.
– Возможно, миссис Айвори, вы не единственная, кого он предал, и если вы не убивали его, тогда мы продолжим расследование и попробуем найти того, кто убил. И я найду его, потому что я этого хочу. Спасибо, что уделили мне время. Всего хорошего. Всего хорошего, мисс Дауэлл.
Шарлотта быстро пересекла холл и вышла на улицу, освещенную лучами весеннего солнца. Измученная и полная дурных предчувствий, она пыталась разобраться в себе и понять, верит ли она в то, что Флоренс Айвори убила Этериджа. Ведь действительно у нее были причины для этого, да и духу у нее хватило бы!

Глава 8

Уоллес Локли, Д. П., стоял под высоченной башней Биг‑Бена. Заседание закончилось поздно, и он очень устал. Дебаты оказались бессмысленными и в конечном итоге ни к чему не привели. Вечер был замечательный, и он мог бы провести его в десятке других мест, а не в палате общин, выслушивая аргументы, которые слышал уже сотни раз. Например, в театре «Савой», где давали оперу Гилберта и Салливана и где он мог бы повидаться со своими знакомыми, очаровательными дамами, которые, как ему было известно, собирались пойти на спектакль.
Дувший с берега бриз уносил с собой смог и туман, и Уоллес даже мог разглядеть яркие звезды в ночном небе. Он же хотел поговорить с Шериданом – черт! Тот же только что был тут. Не мог же он уйти далеко, ведь он хотел прогуляться в такой замечательный вечер. Живет‑то он поблизости, в районе Ватерлоо‑роуд…
Локли поспешил к мосту, прошел мимо статуи Боудикки. На фоне ярко освещенной набережной были четко видны темные силуэты ее лошадей и колесницы. В воде отражались круглые луны фонарей. Локли очень любил Лондон, особенно этот район – его сердце, средоточие власти, система которой зародилась еще при Симоне де Монфоре, когда тот в XIII веке созвал первый парламент, и которая опиралась на Великую хартию вольностей и даже на Хартию вольностей Генриха II. А сейчас здесь центр необъятной по своим размерам империи. Господи, ведь их предки не представляли, насколько велик мир вокруг них, и тем более они и помыслить не могли, что когда‑нибудь четверть этого мира будет принадлежать Британии!
Ах, а вон и Шеридан, стоит, привалившись к последнему фонарю, как будто поджидает его.
– Шеридан! – закричал Локли, помахав изящной тростью. – Шеридан! Хотел пригласить вас пообедать со мной на следующей неделе в моем клубе. Собирался обсудить с вами… Да что с вами такое, дружище? Вам плохо? У вас вид…
В следующее мгновение у него непроизвольно вырвалось витиеватое ругательство. Он принялся чертыхаться, не отдавая себе отчета в том, что богохульствует.
Катберт Шеридан опирался спиной на столб, его голова склонилась набок, шляпа съехала на затылок, прядь светлых волос упала на лоб. В искусственном свете фонарей его лицо выглядело бесцветным. Белое кашне было так крепко затянуто вокруг его шеи, что у него даже приподнялся подбородок, и темная кровь уже успела пропитать шелк и текла по груди под рубашкой. Его лицо представляло собой страшную маску с вытаращенными остекленевшими глазами и приоткрытым ртом.
Локли показалось, что небо и река закружились вокруг него, его желудок скрутил спазм. Он зашатался, попятился, уперся спиной в парапет. Опять это произошло, а он один на мосту! Локли охватил такой ужас, что он даже не смог закричать.
Сделав над собой усилие, он, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой брусчатке, побрел к Вестминстерскому дворцу.
– Что с вами, сэр? – услышал он чей‑то голос.
Локли поднял голову и увидел сверкающие в свете фонаря серебряные пуговицы на форменном кителе. Сообразив, что перед ним констебль, он вцепился ему в руку.
– Господь всемогущий! Опять это произошло! Там… Катберт Шеридан.
– Что случилось, сэр? – В голосе полицейского явственно слышались скептические нотки.
– Еще одно убийство. Катберт Шеридан – ему перерезали горло, бедняге! Ради бога, сделайте что‑нибудь!
В любое другое время полицейский констебль Блэкетт принял бы этого трясущегося, бессвязно лопочущего человека за пьяницу, впавшего в белую горячку, однако сейчас ситуация показалась ему до ужаса знакомой.
– Идите со мной, сэр, и покажите. – Он не собирался выпускать мужчину из поля своего зрения. Даже подумал, что, возможно, ему удалось схватить Вестминстерского головореза, хотя он в этом и сомневался. Уж больно сильно поведение мужчины напоминало самый настоящий шок. Как бы то ни было, он бесспорный свидетель.
Локли с неохотой пошел назад. От ужаса его тошнило. Увиденное прочно засело в его сознании, как будто его там выжгли. Все воспринималось как кошмар наяву.
– Ох, – произнес Блэкетт, оглянулся на Биг‑Бен, отметил время и вытащил свисток. Ночную тишину разорвал долгий, пронзительный, настойчивый свист.

Когда прибыл Питт, Мика Драммонд был уже там. Он был одет в куртку с атласными отворотами, как будто его выдернули прямо из кресла у собственного камина. Он замерз, вид у него был печальный.
– А, Питт, – произнес он, окидывая инспектора безжизненным взглядом из‑под сведенных на переносице бровей, отошел от людей, сбившихся в кучку возле труповозки. – Еще один, все точно так же. Я думал, что Этеридж будет последним. В общем, похоже, ваша женщина тут ни при чем. Возвращаемся к маньяку.
На мгновение Питта охватило облегчение, но его почти сразу сменил нарастающий ужас. Да, ему не хотелось, чтобы Флоренс Айвори оказалась виновной. Ее лицо всплыло в его памяти так же четко, как будто он увидел ее перед собой. С другой стороны, в ее характере достаточно страстности, чтобы выполнить желаемое, что бы это ни было, и в то же время ей хватает здравого смысла, чтобы просчитать последствия.
– Вероятно, – согласился он.
– Вероятно?
– Есть много возможностей. – Питт осмотрел фонарный столб. Тело уже сняли и положили на тротуар. Он перевел взгляд вниз и отметил, что убитый был одет так же, как предыдущие двое, и что ему была нанесена точно такая же рана. Да и внешне он сильно походил на Локвуда и Гамильтона: бледный, с крупным носом, глубоко поставленными глазами и светлыми волосами, которые в свете фонарей казались серебристыми. – Это действительно мог быть сумасшедший, – продолжал Томас. – Или анархист, хотя я сомневаюсь в этом. Не исключено, что существует политический заговор, о котором мы даже не подозреваем. Или это убийство не имеет никакого отношения к тем двум, просто кто‑то подражает убийце. Такое случается. Или все три убийства связаны, и только одна жертва важна для убийцы, а остальные – случайные.
Драммонд прикрыл глаза, как будто его веки отяжелели от пугающих мыслей. Он на мгновение спрятал лицо в ладонях и со вздохом опустил руки.
– Господи, надеюсь, что это не так! Как можно быть столь… – Он не нашел подходящего слова и замолчал.
– Кто он? – спросил Питт.
– Катберт Шеридан.
– Депутат парламента?
– Да. Именно так, еще один депутат парламента. Тридцать пять – сорок лет, женат, трое детей. Живет на южном берегу реки, в Баронз‑Корт, недалеко от Ватерлоо‑роуд. Предприимчивый и энергичный молодой «заднескамеечник», депутат от избирательного округа в Уорвикшире. Слегка консервативен, против гомруля, против реформы уголовного права, за лучшие условия труда на шахтах и фабриках, за реформы законодательства о помощи неимущим и о детском труде. Категорически против любого участия женщин в выборах. – Он посмотрел на Питта. – В общем, такой же, как практически все остальные.
– Вы много о нем знаете, – удивился Томас. – Мне казалось, его обнаружили полчаса назад.
– Об этом рассказал его коллега; он догонял его, чтобы пригласить на обед, и нашел у столба. Сразу его узнал и вызвал нас. Бедняга вне себя от горя. Некий Уоллес Локли, вон он сидит на земле рядом с труповозкой. Кто‑то дал ему выпить хорошую порцию бренди. Из сострадания нужно поскорее поговорить с беднягой и отпустить его домой.
– Что сказал хирург?
– То же, что и об остальных, – во всяком случае, ему так показалось на первый взгляд. Один разрез, сделанный из‑за спины. Жертва ничего не заметила и не оказала никакого сопротивления.
– Странно. – Питт попытался представить ситуацию. – Если он шел через мост, возвращаясь домой после позднего заседания, он наверняка шел быстрым шагом. И убийце надо было идти быстрее, чтобы догнать его. Вам не кажется, что одинокий человек на мосту, особенно после двух предыдущих убийств, обязательно обернулся бы, если бы услышал позади себя приближающиеся шаги? Я бы – точно.
– Я тоже, – согласился с ним Драммонд, хмурясь еще сильнее. – Я бы закричал и даже побежал. Если только убийца не шел навстречу, с южной оконечности. Как бы то ни было, я бы не стоял столбом и не ждал, когда кто‑то приблизится ко мне настолько, чтобы нанести удар. – Он тяжело вздохнул. Тишина была такая, что они слышали плеск воды о быки моста и стук колес кэба по мостовой набережной. – И если только, – закончил Драммонд, – это не был бы кто‑то из моих знакомых. Человек, которого я знаю и которому доверяю. – Он прикусил губу. – Но я точно испугался бы, если бы встретил незнакомого безумца.
– Что насчет Уоллеса Локли? – Питт вопросительно изогнул брови. – Что мы знаем о нем?
– Пока ничего. Но выяснить будет несложно. Для начала я бы проверил, тот ли он, кем представляется. Думаю, это не составит труда. Я, естественно, не знаю в лицо всех шестьсот семьдесят депутатов парламента и не отпускал бы его домой, пока кто‑нибудь не опознает его.
– Взгляну‑ка я на него.
Томас сунул руки в карманы и подошел к труповозке и к мужчинам, сбившимся в кучку вокруг нее. Один был наверняка кучером: он приглядывал за лошадью, хотя вожжи были наброшены на специальный столбик. Мужчина лет тридцати пяти, изможденный, с трясущимися руками и растрепанными волосами был, вероятнее всего, Локли. Он сидел на бордюре, но встал при приближении Питта. Было видно, что он еще не оправился от шока, однако не впал в истерику или в панику и не напустил на себя надменный вид. Если он и догнал Шеридана, а потом убил его, то сейчас он мастерски владел собой, а значит, обладал рассудком более холодным, чем воды Темзы внизу.
– Добрый вечер, мистер Локли, – тихо произнес Питт. – Когда в последний раз вы видели мистера Шеридана живым?
Локли сглотнул и сдавленно проговорил:
– Наверное, чуть позже половины одиннадцатого. Я вышел из парламента в двадцать минут, встретил одного или двух коллег, поговорил с ними. Я… я не знаю, сколько прошло времени, я сказал каждому пару слов. Я увидел Шеридана и пожелал ему спокойной ночи. Он ушел, а полковник Девон заговорил о делах. Потом я вспомнил, что хотел поговорить с Шериданом. Прошло несколько минут после его ухода, и я поспешил за ним, и… и вы знаете, что я обнаружил.
– Полковник Девон – депутат парламента?
– Да… Господи! Вы же не думаете!.. Вы можете проверить у него. Он вспомнит, о чем мы говорили: о сегодняшних дебатах.
– Мистер Локли, вы видели еще кого‑то на мосту, впереди или позади вас?
– Нет. Не видел. Удивительная вещь: я не помню, что видел кого‑то еще! А ведь прошло всего… – Он судорожно вздохнул. – Только десять минут после…
На северной оконечности моста началась суета; люди возмущались, что полиция не пропускает их. Какая‑то женщина начала кричать, и ее увели. По проезжей части застучали быстрые шаги, и из темноты появилась крупная фигура в развевающемся пальто. Когда она поравнялась с фонарем, Питт узнал Гарнета Ройса.
– Добрый вечер, сэр, – сказал он.
Ройс подошел к нему, глянул на Локли, поздоровался с ним, обратившись к нему по имени, затем перевел взгляд на Питта и на Драммонда, который тоже узнал его.
– Это уже ни в какие рамки не лезет! – мрачно заявил Ройс. – Вы хоть понимаете, что люди близки к панике? Еще чуть‑чуть, и начнутся беспорядки. Абсолютно здравомыслящие и твердые в своих убеждениях люди поговаривают о заговорах, цель которых – свергнуть монархию, спровоцировать восстания рабочих, забастовки и даже революцию! Я понимаю, что это абсурдно. – Он сокрушенно покачал головой. – Скорее всего, это одиночный маньяк – но его нужно арестовать! Нужно как можно скорее пресечь этот ужас! Ради бога, джентльмены, давайте мобилизуем все наши ресурсы и положим этому конец! Это наш долг. Более слабые и менее удачливые полагаются на нас и рассчитывают, что мы защитим их от безумцев с извращенной психикой или от политических анархистов, которые способны не оставить камня на камне от империи. Во имя Господа, это наш долг! – Он говорил совершенно искренне, его глаза горели праведным гневом, и ни у Питта, ни у Драммонда не возникло ни малейших сомнений в серьезности его намерений. – Если я могу помочь хоть чем‑то – чем угодно, – только скажите мне! У меня есть друзья, коллеги, влияние. В чем вы нуждаетесь? – Он переводил настойчивый взгляд с одного на другого и обратно. – Скажите!
– Если бы я знал, что может помочь, сэр Гарнет, я бы обязательно сказал, – устало ответил Драммонд. – Но мы даже не представляем, каков мотив.
– Неужели вы надеетесь понять, что двигало сумасшедшим? – возмущенно осведомился Ройс. – Ведь вы же не думаете, что здесь присутствуют личные мотивы? Что существует враг, общий для всех троих? – Он с сомнением посмотрел на обоих полицейских, в его глазах блеснул ироничный огонек.
– Возможно, не общий для всех троих, – сказал Питт, наблюдая, как на лице Ройса сменяется одно выражение за другим: сначала удивление, потом понимание, а затем ужас. – Возможно, враг только одному из них.
– Тогда это не безумец, а раб привычки, – тихо произнес Гарнет дрожащим голосом. – Но разве мог нормальный человек совершить такое по отношению к двум чужим людям, причем хладнокровно, только ради того, чтобы скрыть истинную жертву?
– Мы не знаем, – ответил Драммонд. – Это просто версия. Но мы изучаем все известные нам анархистские и революционные группировки, а они почти все у нас под контролем. Были опрошены все полицейские осведомители.
– Награда! – вдруг воскликнул Ройс. – Уверен, мы с другими бизнесменами могли бы скинуться и объявить крупное вознаграждение тому, кто сообщит полезные сведения. Я займусь этим завтра, как только новость об очередном зверстве попадет в газеты. – Он откинул рукой волосы со лба. – Мне страшно представить, какая начнется паника, однако мы не можем осуждать людей за это. Моя бедная сестра убедила себя в том, что честь или долг обязывают ее оставаться в городе, пока убийство не будет раскрыто. Умоляю вас, джентльмены, сделайте все возможное. Я буду вам крайне признателен, если вы согласитесь держать меня в курсе, чтобы я точно знал, есть ли у меня возможность хоть как‑то помочь вам. Когда‑то я работал в министерстве внутренних дел; я хорошо знаком с полицейскими процедурами и знаю, на что вы имеете право, а что для вас невозможно. Поверьте мне, я искренне сочувствую вам. И не ожидаю от вас чудес.
Драммонд устремил взгляд за него, на дальний конец моста, где уже собралась толпа. Напуганные, возмущенные люди жались друг к другу и таращились на полицейских и на труповозку, поджидавшую свой страшный груз.
– Спасибо, сэр. Да, награда может оказаться не лишней. За деньги люди готовы предать кого и что угодно, так повелось еще со времен Иуды. Я ценю ваш вклад.
– Деньги будут у вас к завтрашнему вечеру, – пообещал Ройс. – А теперь разрешите оставить вас. Бедняга Шеридан, да поможет ему Господь! Кстати, – сказал он, сделав несколько шагов и обернувшись, – как вы отнесетесь к тому, что я сообщу печальную весть его жене?
Питт обрадовался бы, но это была его обязанность, а не Ройса.
– Спасибо, сэр, но в этом нет надобности. Я сам этим займусь. К тому же есть вопросы, которые придется задать.
Ройс кивнул.
– Понятно. – Он надел шляпу, быстрым шагом пошел к южному концу моста, поднялся на холм по восточной стороне улицы и направился к Бетлиэм‑роуд.
Драммонд некоторое время молчал, глядя в темноту, за которой исчез Ройс, и задумчиво произнес:
– Похоже, он на удивление быстро вник в ситуацию. Что наводит на определенные размышления… – Шеф не стал договаривать.
Такая же мысль пришла в голову и Питту, только пока еще она не оформилась.
– Что вам известно о нем? – спросил Драммонд.
– Депутат парламента более двадцати лет, – ответил Томас, суммируя все прямые и косвенные упоминания о Ройсе. – Энергичный, одаренный. Как он сказал, в прошлом занимал высокий пост при министре внутренних дел. Кажется, у него безупречная репутация, как в личном плане, так и в профессиональном. Его жена умерла некоторое время назад, он остался вдовцом. Был шурином Гамильтона, но это вы, естественно, сами знаете.
Драммонд склонил набок голову.
– Как я понимаю, вы изучили их отношения? – хмыкнув, спросил он.
Питт улыбнулся.
– Да. Корректные, но не близкие. И между ними не было финансовых взаимоотношений, если не считать того, что сейчас он взял на себя заботу о делах овдовевшей сестры. Но он старший брат как‑никак, так что это выглядит вполне естественно.
– Профессиональное соперничество с Гамильтоном?
– Нет. Они служили в разных областях. Если они и были кем‑то друг для друга, так только союзниками.
– Личное? – не унимался Драммонд.
– Нет. И ничего политического – во всяком случае, такого, чтобы резать глотки из‑за разницы во взглядах. Исходя из всего, что я узнал о Ройсе, он приверженец традиционных семейных ценностей и твердо убежден в том, что долг сильных – заботиться о слабых и управлять массами, к их же благу.
Драммонд вздохнул.
– Звучит практически так же, как из уст любого депутата парламента или, по сути, любого английского джентльмена среднего возраста.
Томас тихо хмыкнул и пошел в том же направлении, куда ушел Ройс, но, сойдя с моста, повернул к Баронз‑плейс, к дому скончавшегося Катберта Шеридана, Д. П.
Все было так же, как раньше: он стоял на крыльце в темноте, стучал и стучал в дверь, пытаясь разбудить слуг, потом ждал, когда кто‑нибудь внутри включит газ и, поспешно накинув на ночную сорочку домашнюю куртку или халат, отправится выяснять, кто заявился в такой поздний час.
Он увидел такое же выражение ужаса на лице, услышал такую же просьбу подождать, потом наступила долгая тишина, пока страшная весть сообщалась хозяйке. Вскоре Томас, как и в прошлые разы, оказался в холодной, освещенной газовым светом малой гостиной в обществе шокированной, мертвенно‑бледной женщины, которая изо всех сил старалась не завыть в полный голос и не упасть в обморок.
Партенопе Шеридан было тридцать пять или тридцать шесть лет. Невысокая, она держалась неестественно прямо. Из‑за резких черт ее трудно было назвать миловидной, но природа одарила ее красивейшими глазами и роскошными волосами.
– Катберт? – повторила она имя, как будто это помогло ей ухватить смысл сказанного инспектором. – Катберт был убит на Вестминстерском мосту? Как и те? Но почему? Он никак не связан с… с… В чем дело, инспектор Питт? Я не понимаю. – Она оперлась на спинку стула позади нее, тяжело опустилась на сиденье и спрятала лицо в ладонях.
Томас всей душой сожалел о том, что они не принадлежат к одному классу. Если бы их социальный статус изменился хоть на несколько мгновений, он обнял бы ее, и она смогла бы выплакаться у него на плече, а не сидела бы сгорбившись на стуле и не сдерживала эмоции потому, что их просто не с кем разделить, так как в доме только слуги, дети и представитель полиции.
Однако он ничего не мог сделать. Никакое сочувствие не преодолело бы пропасть, разделявшую их. Фамильярность лишь усугубила бы ее горе, а не уменьшила бы его. Поэтому Питт поспешил приступить к исполнению своих обязанностей и нарушил молчание, заговорив формальным языком:
– Мы тоже, мэм, но мы работаем. Складывается впечатление, что тут замешана политика или личная вражда по отношению к любому из всех троих. Мы также допускаем, что это был какой‑то безумец, и тогда мы не найдем разумного основания, которое было бы нам понятно.
Сделав над собой усилие, она заговорила четко, без слез в голосе, не всхлипывая:
– Политика? То есть анархисты? Люди говорят о заговорах против королевы или парламента. Но почему Катберт? Он же был всего лишь младшим министром в казначействе.
– Он всегда служил в казначействе, мэм?
– О нет, депутаты парламента, знаете ли, переходят с одной должности на другую. Он также занимал высокий пост в министерстве внутренних дел, а еще в министерстве иностранных дел – правда, недолго.
– У него были какие‑то определенные убеждения по поводу гомруля?
– Нет, то есть, думаю, он голосовал за него, но я не уверена. Такие вещи он со мной не обсуждал.
– А реформы, мэм? Ваш муж был за социальные и промышленные реформы или против них?
– Он был за промышленные реформы, но при условии, что они будут проводиться последовательно и без спешки. – На ее лице промелькнуло странное выражение, нечто вроде смеси гнева и муки.
Питт задал вопрос, который ему совсем не хотелось задавать.
– А реформа избирательного права – как он относился к тому, чтобы распространить его на женщин?
– Нет. – Она в буквальном смысле процедила это слово. – Он был категорически против.
– Его мнение было известно другим?
Она секунду колебалась.
– Я… я думаю, да. Иногда он выражал его довольно горячо.
От внимания Питта не укрылось страдальческое выражение в ее глазах.
– А вы, миссис Шеридан, придерживались того же мнения? – спросил он.
Она была такой бледной, что даже в желтом газовом свете темные круги под глазами казались серыми.
– Нет. – Партенопа произнесла это почти шепотом. – Я глубоко убеждена, что женщины должны иметь право голосовать за своих представителей в парламенте и самим участвовать в работе местных советов. Я являюсь членом местной группы, которая борется за избирательное право для женщин.
– Вы знакомы с миссис Флоренс Айвори или с мисс Африкой Дауэлл?
Ее лицо никак не изменилось, на нем не отразилось ни страха, ни тревоги.
– Да, я знакома с обеими, хотя и не близко. Нас не так много, мистер Питт, поэтому вполне естественно, что мы знаем друг о друге, особенно о тех, кто готов идти на риск, бороться за то, во что свято верит, а не унижать себя бесполезными ходатайствами в адрес правящих органов, которые сплошь состоят из мужчин, совершенно не расположенных к тому, чтобы прислушаться к нам. За всю историю правящие круги никогда по доброй воле не отдавали свою власть. Обычно ее забирали у них силой, или они просто выпускали ее из рук, потому что были слишком слабы и коррумпированы, чтобы удержать ее.
– И миссис Айвори считает, что то же самое случится и здесь?
Впервые за все время на щеках Партенопы появился слабый румянец, однако взгляд стал жестким.
– Советую вам, мистер Питт, задать этот вопрос ей – после того, как вы выясните, кто убил моего мужа! – Ее гнев мгновенно растворился, она отвернулась, и ее тело сотряслось в беззвучных рыданиях.
Томас не стал извиняться, это было бы нелепо и бессмысленно. Ее скорбь не имела к нему никакого отношения, а любые замечания показали бы, что ему недостает понимания. Поэтому он тихо покинул комнату, прошел мимо бледного от ужаса дворецкого, сам открыл парадную дверь и спустился с крыльца в весеннюю ночь. От реки медленно плыл туман, пропитанный запахами приближающегося прилива. Она еще долго будет плакать, возможно, не успокоится и тогда, когда холодное утро высветит перед ней реальность, наполненную воспоминаниями и одиночеством.
Добравшись до дома, Питт сразу же прошел на кухню и заварил себе чай, потом сел за стол и обхватил горячую чашку ладонями. Он просидел так почти час, чувствуя себя страшно вымотанным и беспомощным. Три убийства, а у него улик не больше, чем в ночь первого. Действительно ли это дело рук Флоренс Айвори, обезумевшей от горя после потери ребенка?
Но тогда при чем тут Катберт Шеридан? Простая ненависть, потому что он тоже против того, чтобы дать женщинам больше власти и влияния в правительственных органах, возможно, и в законодательных, в медицине и в других областях? Прошло всего двенадцать лет с тех пор, как в медицинские школы стали принимать женщин, шесть с тех пор, как замужние женщины получили право владеть и управлять своей собственностью, и четыре с тех пор, как по закону они перестали быть движимым имуществом своего мужа.
Но разве здравомыслящая женщина стала бы убивать тех, кто был против этих перемен? Тогда пришлось бы убивать десятками! Бессмыслица какая‑то. А должен ли он искать смысл в этих трех смертях?
Наконец Томас согрелся, его стало клонить в сон, однако ни к каким выводам он не пришел и в таком настроении отправился спать.

Утром он ушел рано, не рассказав Шарлотте практически ничего, кроме того, что на мосту был обнаружен Шеридан, что население в ужасе и уже близко к панике.
– Но это точно не дело рук Флоренс Айвори, – сказала она, когда он закончил. – Ведь этого она не убивала?
Томасу хотелось ответить, что, естественно, нет, что третье убийство все меняет. Но он так не ответил. Столь жгучая обида на несправедливость не ограничивается рамками разума и даже чувством самосохранения. Здравым смыслом тут ничего не измеришь.
– Томас?
– Да. – Он встал и потянулся за пальто. – Сожалею, но она вполне могла убить.
Мика Драммонд уже был в своем кабинете, и Питт сразу пошел к нему. На письменном столе лежала стопка утренних газет, и на первой бросался в глаза черный заголовок; «Третье убийство на Вестминстерском мосту», а под ним буквами помельче: «Еще один депутат парламента зарезан в полумиле от палаты общин».
– Все остальное в том же духе или того хуже, уныло сказал Драммонд. – Ройс прав: у людей начинается паника. Министр внутренних дел уже послал за мной – одному Господу известно, что я могу сказать ему. Что у нас есть? Есть хоть что‑то?
– Вдова Шеридана знакома с миссис Айвори и Африкой Дауэлл, – ответил Питт. – Она член местного отделения организации суфражисток, а ее муж категорически возражал против этого.
Драммонд некоторое время сидел не двигаясь.
– Ага, – наконец произнес он без тени уверенности. – Вы думаете, это имеет какое‑то отношение к делу? Заговор суфражисток?
В такой формулировке версия звучала абсурдно, но Питт все не мог забыть, каким негодованием пылала Флоренс Айвори, страдая от раны, которая ожесточила ее, но не зарубцевалась. Ни страх, ни общепринятые нормы, ни риск, ни сомнения или убеждения других людей – ничто не остановило бы ее. Томас был уверен: она способна на убийство как эмоционально, так и физически – правда, с помощью Африки Дауэлл.
А вот помогла бы ей Африка? Инспектор считал, что да. Она молода и полна идеализма, бушующие в ней эмоции подталкивают ее к тому, чтобы исправить зло, причиненное Флоренс и ее ребенку. У нее видение справедливости такое же, как у мечтателя или революционера.
– Питт? – ворвался в его размышления голос Драммонда.
– Нет, не совсем, – ответил он, взвешивая каждое слово. – Если только двух человек можно назвать группой заговорщиков. Тут дело в череде обстоятельств…
– Каких обстоятельств? – Драммонд тоже начинал видеть первые очертания версии, но для него оставалось много неясного. Он не встречался с людьми и поэтому не мог о них судить; к тому же он всегда помнил о заголовках в газетах, о мрачных и испуганных лицах чиновников в департаментах, которые несли ответственность за спокойствие на улицах города и, в свою очередь, перекладывали ее на него. Шеф не боялся – он был не из тех, кто шарахается от трудностей или моральных обязательств или обвиняет других в собственной беспомощности. Не стремился он и приуменьшить серьезность ситуации. – Ради бога, Питт, я должен знать, что вы думаете!
Томас был честен.
– Я боюсь, что это сделала Флоренс Айвори с помощью Африки Дауэлл. Я думаю, что у нее хватило бы ярости и убежденности совершить убийства. Мотив у нее был, и она вполне могла перепутать Гамильтона с Этериджем. Но зачем она убила Шеридана – этого я не понимаю. Получается, что она еще более жестока, чем мне показалось. Я не вижу повода. Естественно, Шеридана мог убить и кто‑то другой – какой‑нибудь его враг, который решил воспользоваться ситуацией.
– И вы в некоторой степени сочувствуете миссис Айвори, – предположил Драммонд, пристально глядя на Питта.
– Да, – не стал отрицать Томас. Ведь это было правдой – ему нравилась Флоренс Айвори, и он остро чувствовал ее боль, возможно, даже слишком остро, представляя своих детей. Но сейчас не первый случай, когда он симпатизирует убийце. А вот мелких греховодников, лицемеров и фарисеев, тех, кто подпитывался унижением и болью других, он на дух не переносил. – Но также не исключаю возможность того, что мы не приблизились к ответу; что есть нечто, чего мы пока не понимаем.
– Политический заговор?
– Вероятно. – Однако Питт сомневался в этом. Если это и заговор, то какой‑то чудовищный, с примесью безумия.
Драммонд встал, подошел к огню и потер руки, словно замерз, хотя в кабинете было довольно тепло.
– Питт, мы обязаны раскрыть это дело, – уверенно произнес он, поворачиваясь к инспектору, и на мгновение между ними словно исчезла разница в чине. – Я подрядил всех, кого смог, на поиски сведений о политических оппозиционерах, неореволюционерах, радикальных социалистах или активистах, борющихся за ирландский гомруль, или за валлийский гомруль, или за другие реформы, получившие поддержку страстных сторонников. Вы же сосредоточьтесь на личных мотивах: алчность, ненависть, месть, похоть, шантаж… в общем, на том, что может побудить одного человека – мужчину или женщину – убить другого. В этом деле достаточно женщин со средствами, они вполне могли нанять кого‑то, чтобы совершить то, что им не по силам или на что они не отважились бы.
– Я повнимательнее присмотрюсь к Джеймсу Карфаксу, – медленно проговорил Питт. – И покопаюсь в личной жизни Этериджа. Хотя вариант со взбешенным мужем или любовником кажется мне маловероятным – для всех трех убийств!
– Если честно, то ничто не кажется вероятным, кроме изворотливого и хитрого маньяка, который люто ненавидит депутатов парламента и живет к югу от реки, – с мрачной усмешкой сказал Драммонд. – Мы удвоили полицейские патрули в этом районе. Все депутаты оповещены – я очень удивлюсь, если кому‑нибудь из них вздумается прогуляться по мосту. – Он поправил галстук и одернул сюртук Его лицо стало строгим и серьезным. – Что ж, мне пора ехать к министру. – Он подошел к двери и обернулся. – Когда мы раскроем это дело, вы, Питт, можете рассчитывать на повышение – вы уже засиделись в своем звании. Я сам позабочусь об этом, даю вам слово. Я бы и сейчас представил вас, но вы нужны мне на «земле», пока все не закончится. Вы заслуживаете повышения больше, чем кто‑либо еще, и это будет означать и повышение в окладе. – С этими словами шеф вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, оставив Питта, удивленного и смущенного, стоять у огня.
Драммонд был прав: повышение задержалось, и причиной этому было отношение Томаса к стоящим выше его, пренебрежение субординацией не только в действиях, но и в поведении. Было бы хорошо, если бы его знания и опыт оценили по достоинству, если бы он получил больше власти и полномочий. Да и лишние деньги не помешали бы, особенно Шарлотте, которая пообносилась. Она смогла бы изредка покупать какие‑нибудь деликатесы к столу, они съездили бы на море или даже за границу. Возможно, исполнилась бы ее мечта увидеть Париж.
Однако повышение означает, что Томасу придется сидеть за столом, а не трудиться на «земле». Он будет давать указания другим людям, куда идти и кого опрашивать; теперь другие будут взвешивать ценность ответов, наблюдать за лицами. И кто‑то другой возьмет на себя страшную обязанность сообщать печальную весть родственникам, осматривать трупы, производить арест. Он же будет только направлять, принимать решения, давать советы, руководить расследованиями. Ему это не понравится, а со временем он возненавидит свою работу за ее оторванность от реальности, от всего того, с чем сталкивается полицейский, работая на «земле». Факты будут собирать его подчиненные, и ему больше не придется общаться с людьми во плоти и крови и видеть их души.
Тут Питт вспомнил о нераспечатанном письме Эмили, которое Шарлотта положила в карман передника в ожидании того момента, когда он уйдет из дома. Жена не хотела, чтобы он видел ее лицо, когда она будет читать о Венеции и Риме, о красоте и романтике тех мест, которые довелось посетить Эмили.
Он согласится на повышение, естественно, согласится. Он обязан согласиться.
Но сначала нужно поймать Вестминстерского головореза, как его прозвали газетчики.
Действительно ли им может оказаться Джеймс Карфакс? Питту трудно было представить, что у этого красивого, обаятельного и довольно поверхностного человека хватит жестокости убить троих, одного за другим, просто ради того, чтобы добраться до наследства жены.
А как же Хелен? Достаточно ли сильны ее любовь к мужу и желание удержать его, чтобы она решилась на подобные преступления, сначала ради него, а потом чтобы защитить саму себя? Или его?
Питт целый день потратил на изучение финансовых вопросов. Сначала он нашел запись о продаже картины Хелен Карфакс, затем проверил, не продавала ли она еще что‑то, и выяснил, что продавала: наброски, безделушки, одну или две резные работы. Все это она сбыла до картины, отсутствие которой он заметил. Чтобы понять, на что пошли эти деньги, надо было изучить личные счета Хелен, но вряд ли это что‑то дало бы, потому что она наверняка покупала платья и духи, пытаясь сделать себя более привлекательной для гулящего мужа, или украшения, или медицинские препараты, или подарки для Джеймса или кого‑то еще. Или, возможно, она играла – ведь женщинам тоже не чужды азартные игры.
Питт вернулся домой чуть позже шести, уставший и удрученный. В уныние его вгоняла не только сложность расследуемого дела, но и мысли о повышении, о грядущей необходимости руководить людьми вместо того, чтобы выполнять работу самому. Однако он знал, что Шарлотта не должна догадаться о его чувствах. Если она поймет, насколько сильно ему претит новая должность, для нее померкнет радость от всего того, что может дать эта должность. Он должен тщательно скрывать от нее свои эмоции.
Шарлотта была на кухне, уже накормив полдником детей и теперь готовя чай для мужа. В помещении было тепло, желтый свет от газовых ламп наполнял его уютом. Деревянный стол был тщательно вычищен; в воздухе витали ароматы мыла, выпеченного хлеба и чего‑то еще – Томас так и не определил, чего именно.
Он без слов подошел к жене, обнял ее, прижал и поцеловал, не обращая внимания на мокрые руки и испачканный мукой фартук. Преодолев удивление, Шарлотта с жаром откликнулась на его ласку.
Питт решил выложить новость сразу, чтобы у него не было времени передумать или пожалеть.
– Меня повысят! Драммонд сказал, как только раскроем дело. Это означает больше денег и влияния и более высокую должность.
Шарлотта еще крепче стиснула его в объятиях и спрятала лицо у него на груди.
– Томас, это же замечательно! Ты это заслужил, ты уже давно это заслужил! Ты и дальше будешь работать над делами?
– Нет.
– Значит, ты будешь в большей безопасности!
У него все получилось: он сказал ей, не вызвав у нее ни малейших подозрений. Жена обрадовалась и испытала гордость за него. Питт вдруг почувствовал себя чудовищно одиноким. Шарлотта даже не поняла, чего это будет ему стоить; она не догадывается, что он предпочел бы работать на «земле», с людьми, вплотную соприкасаться с изнанкой жизни, а через это – с действительностью. Потому что только так можно понять другого человека.
Но все это глупости. Не будет же он делиться с ней своими мыслями, рассказывать о своих опасениях! Пусть порадуется всласть. Томас отстранился от жены и улыбнулся.
Шарлотта вгляделась в его лицо, и ликующее выражение в ее глазах сменилось вопросительным.
– В чем дело? Что не так?
– Расследование, – ответил Питт. – Чем больше я занимаюсь им, тем дальше оно ускользает от меня.
– Расскажи мне поподробнее. Расскажи мне о последней жертве, – попросила Шарлотта. – А я пока покормлю тебя. Грейси наверху с детьми. Ты все растолкуешь мне, пока будешь есть.
Ни на минуту не усомнившись в его согласии, она сняла крышку со сковородки и помешала то, от чего по кухне поплыл восхитительный запах. Затем взяла подогретые в духовке тарелки и разложила на них жаркое из баранины, добавила к нему толстые стебли лука‑порея, ломтики картошки и белую репу и для остроты и запаха посыпала все это сушеным розмарином.
Питт рассказал ей обо всем, о чем умалчивал раньше. Он перескакивал с одного на другое, движимый скорее эмоциями, чем логикой. К тому же с момента их последнего разговора ему не удалось узнать практически ничего нового, а сведения о Катберте Шеридане отличались скудостью.
Когда он закончил, Шарлотта некоторое время сидела молча, глядя в пустую тарелку. Наконец она подняла голову, и Томас обнаружил, что ее щеки заливает яркий румянец, а лицо выражает все то, что он видел уже не раз: робость, смущение и одновременно вызов.
– Ну? – тихо спросил он. – И как ты с этим связана? Через кого? Эмили, насколько мне известно, в Италии, да?
– О да! – с явным облегчением воскликнула Шарлотта. – Да, она во Флоренции. Во всяком случае, письмо, которое доставили сегодня утром, пришло оттуда. Хотя сейчас она уже может быть где угодно.
– Тогда кто?
– Тетушка Веспасия… пригласила меня.
У Питта брови поползли на лоб.
– Расследовать дело Вестминстерского головореза? – уточнил он, с трудом веря, что такое возможно.
– Ну да, в некотором смысле…
– Поясни, пожалуйста, Шарлотта.
– Видишь ли, Африка Дауэлл – племянница близкой подруги тети Веспасии, мисс Зенобии Ганн. И они считают, что полиция подозревает ее – между прочим, вполне обоснованно, как выясняется. Но я не сказала им, что дело расследуешь ты!
Питт внимательно смотрел на нее, но Шарлотта выдержала его взгляд не моргнув. Она умела хранить секреты – иногда – и вести себя уклончиво, хотя это давалось ей не без труда, однако она совсем не умела лгать ему, и оба это знали.
– И что же вы выяснили? – наконец спросил Томас.
Шарлотта прикусила губу.
– Ничего, сожалею.
– Совсем ничего?
– Ну, я подружилась с Аметист Гамильтон…
– Как, ради всего святого, тебе это удалось? Тетя Веспасия с ней знакома?
– Нет, я просто солгала. – Шарлотта смущенно опустила глаза, потом решительно подняла на него взгляд. – Она и пасынок настолько сильно ненавидят друг друга, что даже не могут нормально общаться, но я не увидела ничего, что могло бы привести к убийству. Она пробыла замужем много лет, ничего нового не случилось… – Шарлотта замолчала.
– И? – Питт не стал ждать, когда она продолжит.
– Она наследует большие деньги, но едва ли это может быть причиной, особенно для того… – Шарлотта опять замолчала.
– Для чего?
– Я хотела сказать, для того, чтобы убивать еще и Этериджа и Шеридана. Но это не само собой разумеется, правда?
– Правда, – согласился Томас. – Двоих последних могли убить, чтобы скрыть главное преступление, или их мог убить подражатель. Я не знаю.
Шарлотта ласково накрыла его руку своей.
– Узнаешь, – уверенно проговорила она, однако Питт не понимал, на чем зиждется ее уверенность: на логике или на эмоциях. – Мы узнаем, – добавила она с таким видом, будто эта мысль только что пришла ей в голову.

Глава 9

На следующее утро Шарлотта на омнибусе поехала к тетушке Веспасии. Стоял ясный весенний день, прозрачный воздух был пронизан теплыми лучами солнца. Такой день хорош для поездки за город, чтобы можно было понаблюдать, как раскрываются первые листочки, и послушать пение птиц. Вот было бы здорово, если бы им с Томасом удалось хоть один раз за лето уехать из города на выходные! А еще лучше – на целую неделю!
Затем размышления Шарлотты плавно перешли к покупкам, которые она сможет сделать на новое жалованье мужа. Начнет она со шляпки, той, с широкими полями, розовой лентой по тулье и махровой розой в натуральную величину. Ей она так идет! Ее надо носить под определенным углом, сдвинув слегка к правой брови и приподняв слева.
Еще она купит два или три муслиновых платья для Джемаймы, и ей больше не придется обходиться одним для воскресных выходов в свет. Какое больше подойдет дочурке: бледно‑голубое или светло‑зеленое? Естественно, Шарлотте скажут, что голубой и зеленый носить вместе нельзя, но лично ей это сочетание нравится, оно напоминает зеленые листья на фоне неба.
Шарлотта так глубоко погрузилась в приятные мечты, что едва не проехала свою остановку. К счастью, она вовремя опомнилась, а то пришлось бы возвращаться на довольно большое расстояние. Люди ранга тетушки Веспасии живут вдали от маршрутов общественного транспорта.
Шарлотта буквально вылетела из омнибуса на тротуар и едва не упала. Проигнорировав критические замечания двух дородных дам в черном, она быстрым шагом поспешила к городскому дому Веспасии.
Горничная сразу проводила Шарлотту в утреннюю гостиную, где уже сидела леди Камминг‑Гульд. В руке она держала перо, а перед ней лежало несколько листов писчей бумаги.
– Ты что‑нибудь выяснила? – с надеждой спросила Веспасия, откладывая перо. Ее нетерпение было настолько велико, что она даже отказалась от формальностей и не поприветствовала гостью.
– Все плохо, чего мы и боялись. – Шарлотта села. – Я не рассказала вам, что дело ведет Томас. Я боялась, что Зенобия решит, что я не смогу оставаться непредвзятой. А еще я подумала, что это может поставить вас в неловкое положение. Как бы то ни было, именно Томас ездил к миссис Айвори, и он действительно считает, что она причастна к убийствам. Полиция бросила все силы на поиски анархистов, революционеров, фений и всех, кто может иметь отношение к политике, но тоже ничего не нашла. Единственный обнадеживающий момент – если такое трагическое событие можно назвать обнадеживающим – состоит в том, что у миссис Айвори не было разумных причин убивать Катберта Шеридана.
– Этот момент меня не интересует, – мрачно сказала Веспасия.
– А Томаса повысят, как только дело раскроют.
– Вот как? – На мгновение лицо пожилой леди осветила радость. – Но не раньше… Сообщи мне, когда состоится официальное повышение, и я пошлю ему письмо с поздравлениями. А пока к делу. Чем мы можем помочь Зенобии?
Шарлотта обратила внимание на то, что тетушка сказала «Зенобии», а не «Флоренс Айвори». Перехватив ее взгляд, она поняла, что сказано это было намеренно.
– Думаю, настала пора порассуждать трезво, – как можно мягче проговорила Шарлотта. – Томас утверждает, что они сделали все возможное, чтобы выяснить, не причастны ли к убийствам какие‑нибудь политические или революционные группировки, и пришли к выводу, что на них ничего нет. И правда, трудно представить, чтобы эти три убийства могли послужить на пользу какой‑нибудь политической цели. Ведь после них не последовало никаких требований. Конечно, остаются анархисты, но эта мысль кажется мне безумной. Кому какой прок от убийств?
Веспасия нетерпеливо взмахнула рукой.
– Моя дорогая девочка, если ты думаешь, что все политические цели обязаны своим существованием или претворением в жизнь чистейшему здравомыслию, значит, ты еще наивнее, чем я предполагала!
Шарлотта почувствовала, как запылали ее щеки. Возможно, она наивна. Она не вращается в правительственных кругах, куда Веспасии всегда открыт вход; она не знает, о чем мечтают те, кто обладает властью или стремится к ней. Она действительно всегда считала, что они наделены здравым смыслом, хотя для подобных умозаключений у нее никогда не было веских оснований.
– Иногда те, кто не умеет создавать, начинают разрушать, и это тоже дает им определенную власть, которой они наслаждаются, – продолжала Веспасия. – Правда, это все, что у них есть. Ведь что такое жестокость? Вспомни о тех преступлениях, которые ты помогала расследовать. Оглянись вокруг – и увидишь, что один человек постоянно стремится доминировать над другим. Торговка рыбой или прачка сказала бы таким людям, что это не даст им восхищения окружающих, или любви, или спокойствия, о котором они мечтают. Но каждый слышит только то, что хочет.
– Но анархисты заявляют о себе довольно громко! Томас говорил, что полиции известно большинство из них, и никто, как получается, не причастен к убийствам на Вестминстерском мосту. Ведь анонимные действия не дают политической власти. Если кто‑то хочет воспользоваться плодами своей деятельности, он должен заявить о ней!
– Тут я с тобой не спорю, – сказала Веспасия. Ей очень не хотелось отказываться от идеи, что преступления совершил некий неизвестный убийца, потому что в этом случае ситуация выглядела менее уродливо, чем если бы это было делом рук друга или родственника жертвы, который задумал убить троих человек, чтобы запутать следствие. – Что связывает этих троих? Есть ли что‑то, чего мы не заметили?
– Все они депутаты парламента, – ответила Шарлотта. – Больше ничего Томасу разузнать не удалось. Они не связаны бизнесом, они не родственники, они не претендовали на один и тот же пост. Более того, они принадлежат к разным партиям: двое либералы, один тори. Их не объединяют общие взгляды на политические или социальные проблемы, у них разное мнение по ирландскому гомрулю, по реформе уголовного права, по промышленным реформам и по реформам законодательства помощи неимущим. Их объединяет только одно: все они категорически против распространения избирательного права на женщин.
– Такого мнения придерживается большинство. – Лицо Веспасии было бледно, но внешне она выглядела спокойной. – Любому, кто решил бы убивать депутатов парламента за такие взгляды, пришлось бы прикончить каждого десятого.
– Если это личный мотив, тогда нам надо серьезно подумать над тем, у кого он мог быть, – сказала Шарлотта. – И расследовать тем способом, который недоступен Томасу. Я уже познакомилась с леди Гамильтон. Хотя мне трудно поверить, что убила она, я все же допускаю, что тут есть некая связь. – Она грустно вздохнула. – Иногда правда бывает такова, что в нее трудно поверить. Располагающие к себе люди могут испытывать страдания, о которых ты и не догадываешься, мучиться различными страхами, а потом вдруг наступает момент, когда здравый смысл перестает сдерживать их, и они переходят к насилию. А иногда бывает, что их продолжают мучить старые раны, и тогда ими завладевает жажда мести, которая пересиливает все – любовь, чувство самосохранения и даже благоразумие.
Веспасия ничего на это не сказала – возможно, она думала о тех же людях или об одном из них, о том, чья судьба была ей не безразлична.
– А еще есть молодой Барклай Гамильтон, – продолжала Шарлотта. – Судя по всему, второй брак отца вызвал в его душе сильные эмоции, но я не знаю, что могло бы подвигнуть его на убийство.
– Я тоже, – устало проговорила Веспасия. – Что насчет Этериджа? Там идет речь о больших деньгах.
– Джеймс Карфакс, – ответила Шарлотта. – Либо он, либо его жена, чтобы помешать ему уйти к другой женщине или просто бросить ее.
– Как это трагично, – вздохнула Веспасия. – Бедняжка. Какую страшную цену надо заплатить за то, что в конечном итоге является иллюзией, которая к тому же исчезает очень быстро… Если это так, то она погубила себя ни за что.
– Если у него действительно была связь с другой женщиной, – задумчиво проговорила Шарлотта, – если он влюбился или был одержим страстью, тогда… – Она замолчала.
– Это вполне возможно, что у него был роман с другими женщинами, – согласилась Веспасия. – Но мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы их мужья, узнав о связи и оскорбившись, перерезали горло трем депутатам парламента и повесили их на фонарном столбе. Это было бы слишком!
Шарлотта не могла не признать ее правоту. Действительно, ее предположение выглядело абсурдным. А вот если бы дело касалось одного Этериджа, тогда оно было бы разумным.
– Не похоже, что это преступление на почве страсти, – сказала она. – Действительно, оно лишено всякого смысла.
– Тогда напрашивается только один вывод, – заключила Веспасия. – Убийцей мог двигать либо гнев, либо другая причина, о которой мы не подозреваем. Если это гнев, то он вспыхнул не недавно, тлел довольно долго и, следовательно, пропитал человека до самых далеких уголков души.
– Неправильные поступки разъедают души людей, как кислота, – сказала Шарлотта.
Веспасия удивленно взглянула на нее. Ее так и подмывало попросить Шарлотту отбросить в сторону мелодраматичность, но тут она на мгновение представила, к каким чудовищным последствиям могут привести эти самые неправильные поступки, и промолчала. А Шарлотта продолжила свои рассуждения:
– Или существует мотив, который мы не видим, возможно, потому, что не знаем все факты, или не знаем людей, или считаем этот мотив слишком уродливым и отказываемся замечать. Об этих трех мужчинах нам известно только то, что они яростно осуждали борьбу за предоставление женщинам избирательного права.
– Осуждение Гамильтона было не яростным, – машинально поправила ее Веспасия, хотя надобности в этом не было. Обе помнили, что Гамильтона могли убить по ошибке, перепутав с Этериджем в слабом свете фонарей на мосту. – Не исключено, что кто‑то пытался бросить тень на женщин, борющихся за избирательное право, – добавила она, – он знал, что обвинят их.
– Это уж слишком! – повторила Шарлотта слова Веспасии и тут же пожалела о своей дерзости. – Простите.
Глаза тетушки лукаво блеснули.
– Ты абсолютно права, – согласилась она. – Только немного жестка в своих заключениях. – Она встала, подошла к окну и выглянула в залитый солнцем сад, где на розовых кустах уже распустились первые листочки. – Давай будем делать то, что нам по силам. Раз у нас есть опасения в том, что Флоренс Айвори действительно виновна, было бы полезно, чтобы ты составила собственное мнение о ее характере. Если хочешь, нанеси ей еще один визит.
Шарлотта смотрела в стройную и прямую спину Веспасии. Даже кружевное платье с вышивкой не могло скрыть худобы ее плеч, и Шарлотта с болью подумала, как сильно постарела тетушка, какой слабой она стала. Однако с возрастом человек не перестает любить и страдать, сказала она себе, его душа может испытывать те же муки, что и в юности. Поддавшись порыву, она подошла к Веспасии, обняла ее и, отбросив всякие мысли о том, что ее действия можно рассматривать как вольность, крепко прижала к груди – так прижимают сестру или ребенка.
– Я люблю вас, тетя Веспасия, и больше всего на свете мне хочется быть похожей на вас.
Прошло несколько мгновений, прежде чем леди Камминг‑Гульд заговорила; ее голос зазвучал неуверенно и хрипло.
– Спасибо, моя дорогая. – Она деликатно шмыгнула носом. – Я уверена, что ты идешь к этому верной дорогой – как в плохом, так и в хорошем. А теперь будь любезна, отпусти меня, мне нужно найти носовой платок – Веспасия нашла его и высморкалась, правда, не так деликатно, как всегда. – Итак! – провозгласила она, пряча платок в рукав. – Я воспользуюсь телефоном, чтобы поговорить с Нобби и убедить ее еще раз навестить леди Мэри Карфакс. Я также попытаюсь возобновить кое‑какие политические знакомства с теми, кто может обладать полезными сведениями. Ты же поедешь к Флоренс Айвори. А завтра мы все встретимся тут в два часа и отправимся выражать соболезнования вдове Катберта Шеридана. Не исключено, что именно он был главной жертвой. – Она изо всех сил старалась соблюдать приличия и интонацией не выдать горевшую в ней надежду, но у нее это плохо получалось.
– Хорошо, тетя Веспасия, – послушно произнесла Шарлотта. – Завтра в два.
Предстоящий визит к Флоренс Айвори доставлял ей мало удовольствия. Внутри сидел очень сильный страх, и она опасалась, что либо ей вообще не удастся ничего выяснить, либо ее подозрения только упрочатся и она получит неопровержимые подтверждения тому, что Флоренс не только могла совершить убийства, но и совершила их с помощью Африки Дауэлл, племянницы Зенобии. Она очень надеялась, что не застанет их дома.
Однако ее ждало разочарование. Обе были дома и встретили ее вполне радушно.
– Проходите, мисс Эллисон, – пригласила ее Африка. Она была бледна, под ее глазами залегли тени – следы тревоги или бессонницы. – Я рада, что вы заехали. Мы боялись, как бы недавняя трагедия не отвратила вас от расследования нашего дела. Это просто какой‑то кошмар.
Она провела Шарлотту в очаровательную гостиную с цветастыми занавесками. Из окон лился солнечный свет, три голубых гиацинта наполняли помещение таким пьянящим ароматом, что от него едва не пугались мысли.
Флоренс Айвори сидела на бело‑зеленой подушке в плетеном кресле и чинила корзинку из рафии. Женщина подняла голову, и Шарлотта обратила внимание на то, что, в отличие от подруги, она не проявляет никаких эмоций.
– Добрый день, мисс Эллисон. Очень любезно с вашей стороны заехать к нам. Могу ли я на основе этого предположить, что вы все еще занимаетесь нашим делом? Или вы приехали, чтобы сообщить, что ваша помощь нам уже не требуется?
Шарлотта была уязвлена: во фразах Флоренс слышался целый набор предположений, которые звучали чрезвычайно оскорбительно.
– Я не сдамся, миссис Айвори, пока дело не будет выиграно или проиграно или пока я не найду доказательств вашей вины, которые сделают дальнейшее расследование невозможным в моральном плане, – сухо ответила она.
Ей показалось, что Флоренс вот‑вот рассмеется, однако на ее необычном лице сохранилось строгое выражение, и она жестом указала Шарлотте на кресло напротив.
– Что еще я могу вам рассказать? Я знала Катберта Шеридана понаслышке, но несколько раз встречалась с его женой. По сути, через меня она вступила в движение суфражисток. – Миссис Айвори произнесла это с горечью, ее костлявые пальцы судорожно сжали корзинку.
– Я не ошибусь, если предположу, что мистер Шеридан этого не одобрял? – спросила Шарлотта.
– Не ошибетесь, – подтвердила Флоренс. Она окинула гостью пристальным взглядом, и вдруг Шарлотта увидела, как ее губы сложились в презрительную усмешку. Однако она тут же овладела собой, понимая, что этого от нее требуют правила приличия и что ей не обойтись без помощи. – Эта тема, мисс Эллисон, вызывает бурю эмоций, о которой вы, наверное, и не подозреваете. Я не знаю, какой образ жизни вы ведете, могу только предположить, что вы одна из тех женщин, которые в достаточной мере обеспечены всеми материальными благами, рады платить за содержание покорностью и умением вести дом – или подряжать других, чтобы они делали это за вас, – и считают, что им повезло.
– Вы абсолютно правы: вы действительно не знаете, какой образ жизни я веду, – резко проговорила Шарлотта. – А ваши предположения вызывающи!
Как только эти слова слетели с ее языка, она вспомнила, какие страдания выпали на долю этой женщины, и со стыдом призналась себе, что в ее жизни присутствует именно тот комфорт, в котором ее обвиняет Флоренс. Она не голодает, не замерзает, ее дети при ней, Томас обращается с ней не как с собственностью, каковой она по закону недавно считалась, а как с другом. А еще она сказала себе, что ей предоставлена неограниченная свобода, ради которой многие женщины согласились бы отказаться от богатых нарядов и слуг, и ее охватило чувство глубокой благодарности к мужу.
Флоренс продолжала смотреть на нее, и когда Шарлотта отважилась встретиться с ней взглядом, в ее глазах отражалось смущение.
– Я прошу прощения, – преодолевая себя, сказала она. Хотя Флоренс и сильно раздражала ее, она всем сердцем сочувствовала ей. – Моя грубость была излишней, в некоторых аспектах вы правы. Я действительно не могу понять ваш гнев, потому что я никогда не становилась жертвой той несправедливости, о которой вы говорите. Прошу вас, рассказывайте.
У Флоренс брови поползли на лоб.
– Господи, да о чем? О социальной истории женщин?
– Да, если в этом суть, – ответила Шарлотта. – Те мужчины были убиты из‑за этого?
– Не имею ни малейшего представления! Вот если бы их убила я, тогда бы из‑за этого!
– Зачем? Ради того, чтобы голосовать за тех, кто будет сидеть в парламенте?
Терпению Флоренс пришел конец. Она резко встала, и плетеная корзинка покатилась по полу. Ее взгляд, устремленный на Шарлотту, был полон пренебрежения.
– Вы считаете себя умной? Способной к учебе? Вы испытываете эмоции, страсть? Вы хоть что‑то знаете о людях, о детях? Вы знаете, чего хотите для себя?
– Да, конечно, – без колебаний ответила Шарлотта.
– А вы не кажетесь себе ребенком‑переростком?
Шарлотта уже не могла сдерживать гнев и вскочила. Ее щеки пылали.
– Нет, не кажусь! – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Я хорошо разбираюсь в людях, я получила обширные знания по многим дисциплинам, и я способна принимать мудрые и здравые решения. Иногда я совершаю ошибки, но от них никто не застрахован. Возраст не защищает от ошибок, но он придает ошибкам больше значимости и дает человеку власть скрывать их!
Лицо Флоренс не изменилось.
– Согласна. Я точно так же, как и вы, не кажусь себе ребенком и глубоко сожалею о том, что со мной обращались как с ребенком, что за меня принимали решения – сначала отец, потом муж, – словно у меня отсутствовала воля и не было собственных желаний, словно их желания были именно тем, чего хотела я, или отвечали, как они утверждали, моим интересам. – Она обошла кресло, оперлась на спинку. Муслиновое платье натянулось на ее костлявом теле. – Вы хоть понимаете, как сильно изменилось бы законодательство, если бы те, кто творит законы, несли ответственность перед нами, а не только перед мужчинами? Понимаете?
Шарлотта открыла рот, чтобы ответить, но Флоренс не дала ей такой возможности.
– Вы делаете своей матери подарки на Рождество или на день рождения?
– Что? – Флоренс резким, полным нетерпения голосом повторила вопрос. – Да. Но какое отношение, ради всего святого, это имеет к суфражисткам?
– Разве вам не известно, что по закону вы не имеете права делать кому‑нибудь подарки, вообще никому, с того момента, как обручились – не обвенчались, а именно обручились, – не получив разрешения у жениха?
– Нет, я…
– А что всего четыре года назад даже ваша одежда и имущество принадлежали вашему мужу? Что все, что вы унаследовали бы, – деньги, украшения вашей матери, – тоже принадлежало бы ему? Если бы вы где‑нибудь работали и получали жалованье, это тоже принадлежало бы ему, и он мог бы потребовать, чтобы жалованье выплачивалось ему, так что вы даже не прикоснулись бы к этим деньгам. Думаете, вы могли составить завещание и отписать свое имущество дочери, или сестре, или подруге, или слуге в качестве вознаграждения? Да, могли, но при одобрении вашего мужа! А если бы он возражал, или передумал, или кто‑то передумал за него, то не смогли бы! Даже после смерти! Вам это известно? Или вы воображали, что ваши платья, ваши туфли, ваши носовые платки, ваши шпильки – все это ваше? Ничего подобного! Ничего вашего нет. И тело вам не принадлежит! – Ее лицо исказилось при воспоминании о старых ранах, причем настолько глубоких, что их невозможно было вылечить никакими целебными средствами. – Вы не вправе отказать своему мужу, как бы он к вам ни относился, сколько бы любовниц он себе ни завел. Вы даже не можете уйти от него, пока он не даст своего разрешения! А если уйдете, закон вернет вас и осудит любого, кто даст вам пристанище, – даже если это будет ваша мать! Если же муж разрешит вам уйти, ваша собственность останется у него, как и все, что вы заработали, и он не обязан давать вам или вашим детям, если вам позволено забрать их, ни одного пенни, чтобы спасти вас от голода и холода. Нет, не перебивайте меня! – закричала Айвори, когда Шарлотта собралась заговорить. – К черту вашу самоуспокоенность! Вы думаете, у вас есть право влиять на жизнь ваших детей? Даже если это младенец, которого вы кормите грудью? А вот и нет! Они тоже принадлежат ему, и он может распоряжаться ими как пожелает – давать образование или нет, учить их чему‑то или не учить, воспитывать в строгости или в любви и ласке. Вы не вправе влиять на то, как он заботится об их здоровье и благополучии. При составлении завещания он вправе лишить вас той собственности, что была у вас до брака. Он может отписать ваши украшения своей любовнице, если ему захочется. Вы знали об этом, мисс Эллисон? Вы думаете, парламент принимал бы такие законы, если бы он отчитывался не только перед мужчинами, но и перед женщинами? А?
Шарлотта опять собралась заговорить, но промолчала, ошеломленная не только этим перечнем несправедливостей, но и гой яростью, от которой сотрясалось тощее тело Флоренс. Она опустилась в кресло и погрузилась в размышления. Ведь миссис Айвори не просто отстраненно перечислила особенности законодательства, она испытала его действие на собственном опыте. Шарлотта поняла бы это, даже если бы Томас не рассказал ей, как у бедной женщины отняли сначала сына, а потом и обожаемую дочь. Она никогда не задумывалась о разводе или раздельном проживании, потому что такого не случалось ни в ее семье, ни в семьях ее знакомых. Конечно, она знала, что существует общепринятое мнение о том, будто у мужчины есть естественные потребности, которые он должен удовлетворять, а у женщин таких потребностей нет, и следовательно, это в порядке вещей, что муж изменяет, а жена должна строго блюсти себя и делать вид, что ни о чем не знает. Измена мужа не служила веским поводом для того, чтобы жена подала на развод, к тому же разведенная женщина как бы исключалась из общества, а работающая – оказывалась на улице, где она могла полагаться только на свои навыки и умения, которые не отличались разносторонностью и были применимы главным образом в домашнем хозяйстве. Никто не брал в услужение разведенную женщину.
– Это, мисс Эллисон, одна из причин, почему я хочу, чтобы женщины получили право голосовать! – Флоренс, бледная, изнуренная собственными эмоциями, вновь пережитой болью и отчаянием от проигранных одно за другим сражений, пристально смотрела на нее.
В той ненависти, что охватывала ее, тонули все остальные чувства – сомнения, жалость и даже инстинкт самосохранения. Шарлотта не знала, убила ли она тех троих на Вестминстерском мосту, но с каждой минутой в ней крепла тошнотворная уверенность, что Флоренс способна на это.
Все три женщины не двигались. Миссис Айвори стояла, вцепившись в спинку своего кресла с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев, а платье на плечах натянулось так, что стали видны нитки в швах. В саду какая‑то птичка перепрыгнула с ветки дерева на подоконник.
Первой шевельнулась Африка Дауэлл, все это время стоявшая у двери. Она сделала движение, как будто хотела подойти к Флоренс и прикоснуться к ней, однако не решилась на это и повернулась к Шарлотте. В ее глазах отражался и страх, и вызов.
– Все, что говорит Флоренс, относится ко многим людям, их гораздо больше, чем вы думаете. Миссис Шеридан недавно вступила в группу суфражисток, а таких групп немало по всей стране. Нас поддерживают знаменитости. Джон Стюарт Милл еще много лет назад написал работу… – Она замолчала, с болью осознавая, что все сказанное ею уже не сотрет воспоминание о той дикой ярости, которая вполне могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийства и, возможно, подвигла.
Шарлотта устремила взгляд на ковер.
– Вы говорите, что многие женщины испытывают то же самое, – начала она, тщательно подбирая слова.
– Да, многие, – подтвердила Африка, хотя в ее голосе не слышалось убежденности.
Шарлотта подняла глаза.
– А почему не все? Почему кто‑то из женщин против изменения законодательства, а кто‑то к этому равнодушен?
Флоренс ответила без промедления:
– Потому что так проще! Нас с пеленок учат ничего не замечать, быть покорными и полностью зависеть от тех, кто будет нас обеспечивать! Мы говорим мужчинам, что мы слабы телом и умом и поэтому нас надо оберегать от всего непристойного или спорного, что за нами надо ухаживать, что нас нельзя ни в чем винить, потому что мы ни за что не отвечаем! И они относятся к нам именно так. Они делают для нас столько же, сколько мать – для еще не умеющего ходить ребенка: носят нас на руках. А ведь ребенок не научится ходить до тех пор, пока мать не выпустит его из рук! Я не желаю, чтобы меня всю жизнь носили на руках! – Она с такой силой ударила себя кулаком в грудь, что, наверное, как решила Шарлотта, поставила себе синяк. – Я хочу сама решать, куда идти, я не желаю, чтобы меня несли – ни туда, куда мне надо, ни туда, где, как считает кто‑то, мне будет лучше. Женщинам долго вдалбливали, что они не умеют ходить, и они в конечном итоге поверили в это; теперь у них не хватает смелости даже попробовать сделать шаг. Некоторые из них слишком ленивы, им проще, чтобы их носили.
Все это было правдой лишь отчасти. Шарлотта знала и другие причины: любовь, благодарность, угрызения совести, потребность в нежности, отказ от ссор или соперничества, глубокая радость от возможности добиться уважения от мужчины и пробудить в нем лучшие качества. Наверное, самой главной причиной была потребность дарить любовь, оберегать юных и слабых, поддерживать мужчину, который по определению должен быть сильнее, но который на поверку оказывается даже слабее и ранимее. Общество ожидает от него многого и отказывает ему в нерешительности, слезах, неудаче. Шарлотта вспомнила Питта, Джорджа, Доминика и даже своего отца, а также других мужчин, которым пришлось пройти через суровое очищение расследованием, слой за слоем содравшее с них любое притворство. Их тщательно скрываемые сущности оказались такими же хрупкими, полными ужаса и неуверенности, сомнений в собственных силах, тщеславия и иллюзий, как у женщин. Отличие было только во внешней оболочке и присущем им ореоле власти.
Она знала, что нет смысла рассказывать об этом Флоренс Айвори. Ее раны слишком глубоки, она твердо уверена в том, что ее дело правое. Шарлотта на мгновение представила, что бы она почувствовала, если бы у нее отняли детей, и поняла, что в такой ситуации она напрочь забыла бы о здравомыслии.
Однако сейчас можно было рассчитывать только на здравый смысл. Посмотрев на Флоренс со спокойствием, которого не было в ее душе, она спросила:
– Где вы были, когда убили мистера Шеридана?
Миссис Айвори аж вздрогнула от изумления. Затем она улыбнулась, правда, невесело, и выражение на ее необычном лице сменилось так же быстро, как рисунок волн на море.
– Я была здесь, одна, – тихо ответила она. – Африка пошла к своей подруге, которая после первых родов чувствует себя неважно. Но с какой стати мне убивать мистера Шеридана? Он мне ничего не сделал – во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина, которые отказывают мне в праве быть полноценной личностью, а не придатком мужчины. Вы знаете, что у вас по закону нет права заключить договор? И что если вас ограбят, то будет нарушено право вашего мужа, а не ваше? Хотя кошелек‑то ваш! – Она хрипло рассмеялась. – И преследовать судебным порядком вас нельзя! И вы не несете ответственности по своим долгам. А вот если вы совершите преступление, тогда это будет ваша вина – вашего мужа не вздернут на виселице вместо вас! Но я не убивала мистера Шеридана, и сэра Локвуда Гамильтона тоже, и мистера Этериджа. Хотя сомневаюсь, что вам, мисс Эллисон, удастся это доказать. Вы только теряете время, с вашими благими намерениями.
– Возможно. – Шарлотта встала. Взгляд ее был холоден. – Но это мне решать, терять его или нет.
– Сомневаюсь, – покачала головой Флоренс. – Вскоре вы уясните, что решать либо вашему отцу, либо мужу, если таковой у вас имеется. – Она подняла с пола корзинку с таким видом, будто Шарлотты уже не было в комнате.
Африка, бледная как полотно, проводила ее до двери. Она пыталась что‑то сказать, но понимала, что никакими словами делу не поможешь, поэтому молчала, однако скованность движений и напряжение выдавали ее страх. Она любила Флоренс и всем сердцем жалела ее, страдания подруги вызывали у нее праведный гнев, и она страшно боялась, что мучения от разлуки с ребенком побуждают ту ночью тайком выходить из дома с бритвой в руке и убивать, убивать, убивать…
Та же холодящая душу мысль не покидала и Шарлотту, то же самое ей подсказывал внутренний голос, и она не могла делать вид, будто не слышит его. Она посмотрела на девушку с внешностью героинь творений прерафаэлитов, сильную, молодую и напуганную, полную решимости сражаться в битве, в которой та заранее обречена на поражение, взяла ее ледяные руки в свои и крепко пожала. Говорить было не о чем.
В следующее мгновение Шарлотта быстро зашагала по улице туда, где можно было сесть на омнибус и отправиться в долгий путь домой.

Зенобия Ганн восприняла идею о новом визите к леди Мэри Карфакс так же стоически, как перспективу сплавиться по реке Конго в открытом каноэ, только сейчас она не могла рассчитывать, что риск будет вознагражден любованием местными красотами: восхитительным закатом, мангровыми деревьями, чьи корни поднимаются над подсвеченной восходящим солнцем водой, раскрашенными во все цвета радуги птицами, которые порхают на фоне голубого неба. Ее не ждало ничего, кроме презрения, лелеянного тридцать лет, и целого потока колкостей.
Преисполненная дурных предчувствий, ощущая холодок в животе и свое собственное бессилие, Зенобия покорно отправилась выполнять указания Веспасии, понимая, что их с Мэри Карфакс не связывает ничего, кроме старых воспоминаний.
Она допускала, что Флоренс Айвори виновна в убийствах и что Африка, движимая жалостью, могла если не помогать подруге, то хотя бы покрывать ее, и все это вызывало у нее сильнейшие опасения. А вслед за ними ей в голову приходили вполне естественные, но очень страшные вопросы. Закончились ли убийства? Или они продолжатся? Шеридана убили после того, как Этериджу отомстили за его предательство. Знает ли Африка, что это дело рук Флоренс, или сочувствие ослепило ее?
Зенобия сожалела о том, что не подружилась с племянницей, что так редко навещала ее и позволила ей сблизиться с женщиной, которая впала в глубокую депрессию, которая, что вполне вероятно, из‑за переживаний утратила душевное равновесие и повредилась в рассудке. Африка – дочь ее младшего брата, продолжала укорять себя Зенобия, и ей, тетке, следовало бы серьезнее относиться к своим обязанностям после смерти брата и невестки. Она же преследовала собственные интересы, и это было проявлением крайнего эгоизма с ее стороны.
Но сейчас поздно предлагать племяннице свою дружбу; единственное, что в ее силах, – это доказать невиновность Флоренс, а для этого, как сказала Шарлотта Питт – до чего же любопытная женщина эта Шарлотта, живет между двумя мирами и при этом чувствует себя своей в обоих, – так вот, как она сказала, нужно доказать, что виновен кто‑то другой.
Зенобия наклонилась вперед и постучала в стенку кареты.
– Поторопись! – крикнула она. – Что ты еле тащишься? Чего ты ждешь?
Она подала свою карточку камеристке леди Мэри и смотрела ей в прямую спину, пока девушка пересекала холл, чтобы известить хозяйку о приходе гостьи. Зенобия не собиралась лгать насчет цели своего визита: во‑первых, это было не в ее характере, во‑вторых, она просто не умела этого делать, а в‑третьих, так и не смогла придумать ложь, которая объясняла бы ее визит.
Девушка вернулась и проводила гостью в малую гостиную, где, несмотря на теплую погоду, в камине ярко горел огонь. Мэри Карфакс в величественной позе сидела в кресле с гнутыми ножками. Она скрыла свое удивление, потому что в ней возобладало любопытство, а так как любопытство относилось к низменным эмоциям, которыми она просто не могла обладать, она предпочла скрыть и его.
– Как мило видеть вас снова, причем так скоро, – сказала леди Мэри странным тоном, как будто никак не могла решить, как отнестись к гостье. – Я опасалась, что… – Она осеклась, сообразив, что это ниже ее достоинства – опасаться чего‑то. – Я думала, что день будет скучным, – уверенно произнесла она. – Как поживаете? Прошу вас, присаживайтесь. Замечательная погода стоит, вы согласны?
Зенобия не заметила всех этих ухищрений, однако помнила, что должна соблюдать корректность, чего бы ей это ни стоило.
– Восхитительная, – согласилась она, усаживаясь подальше от огня. – Все зацветает, очень потеплело.
В парке уже появились гуляющие, а в ротонде играет немецкий оркестр.
– Все ждут не дождутся лета. – Леди Мэри так и сгорала от желания узнать, зачем это Зенобия, которая терпеть ее не могла, вдруг заявилась к ней, да еще во второй раз за две недели. – Вы собираетесь в Эскот? А в Хенли? Я нахожу скачки утомительными, но присутствие там является обязательным, вам не кажется?
Зенобия проглотила этот язвительный намек и придала своему лицу любезное выражение.
– Уверена, ваши друзья расстроятся, если вы не поедете, но для меня, боюсь, это мероприятие будет неприемлемым. В настоящий момент у одной моей близкой родственницы неприятности, и если ситуация ухудшится, у меня отпадет всякое желание принимать участие в светских мероприятиях.
Руки леди Мэри сжались на причудливых завитушках, украшавших подлокотники кресла.
– Вот как? Сожалею. – Поколебавшись, она решительно произнесла: – Могу ли я предложить свою помощь?
Зенобия вспомнила Питера Холланда и ночь перед его отправкой в Крым. Как бы он посмеялся над этим! Он сразу бы разглядел опасность – и абсурд.
– Вы могли бы рассказать мне все, что знаете о женщинах, стремящихся добиться для себя избирательного права? – Лицо леди Мэри сразу же приняло неодобрительное выражение: брови сдвинулись к переносице, взгляд бледно‑голубых глаз стал суровым. – Что они собой представляют? Кто они такие?
– На вопрос, кто они такие, ответить легко, – пренебрежительно хмыкнула леди Мэри. – Это женщины, которым не удалось сделать удачную партию, или у которых мужской склад ума и желание доминировать, вместо того чтобы оставаться домашними, хрупкими, чуткими созданиями – то есть таковыми, какими их сделали Господь и природа. Это женщины, которые не отличаются привлекательностью, которые либо не обладают достоинствами, либо не сумели овладеть искусствами, присущими любой женщине и полезными ей для выполнения своих естественных функций: вынашивать и воспитывать детей, управлять хозяйством, превращать дом в островок спокойствия и благопристойности, где ее муж мог бы спрятаться от мирских пороков. Для меня загадка, почему выбирают иное, – хотя, конечно, можно предположить, что они жаждут отомстить нам, нормальным, с кем они не могут или не хотят соперничать. С сожалением вынуждена признать, что количество таких созданий растет, и они представляют угрозу нашему обществу. – Леди Мэри подняла брови. – Полагаю, вы не имеете с ними ничего общего, даже несмотря на то, что ваши природные инстинкты и образ жизни старой девы подталкивают вас к ним!
Ее глаза злобно блеснули, давние воспоминания снова ожили. Сочувствие Мэри Карфакс было фальшью, она ни о чем не забыла и ничего не простила.
– Господь свидетель, – продолжала она сварливым голосом, – в провинции и так неспокойно. Народ критикует королеву, и, как мне известно, поговаривают о революции и анархии. Угрозы правительству сыплются со всех сторон. – Она тяжело вздохнула. – Достаточно вспомнить о тех отвратительных убийствах на Вестминстерском мосту, чтобы понять, что общество в опасности.
– Вы так думаете? – Зенобия с трудом сдерживала улыбку, хотя внешне изображала величайшее почтение к суждениям леди Мэри.
– Я уверена в этом! – отрезала та. – А как бы вы интерпретировали случившееся?
Зенобия поняла, что настала пора сыграть дурочку.
– А вы не допускаете, что трагедии, о которых вы упомянули, проистекали из личных мотивов – зависть, алчность, страх, вероятно, месть за какое‑нибудь оскорбление?
– Месть троим мужчинам, да к тому же депутатам парламента? – Леди Мэри против воли заинтересовалась таким взглядом на события. Она вдохнула, перевела взгляд на фотографии Джеральда Карфакса, потом на снимок Джеймса, стоявший на пианино, и выдохнула: – Один из них был тестем моего сына, знаете ли.
– Да, это такая трагедия для вас, – произнесла Зенобия без всякого сочувствия в голосе. – И, конечно же, для вашего сына. – Она не знала, как продолжить. Ей нужно было побольше выяснить о Джеймсе и его жене, но начни она расспрашивать, леди Мэри выразила бы только собственное мнение, предвзятое и бесполезное для расследования. Однако Зенобия не видела иного способа подступиться к главной теме. – Полагаю, это очень глубоко задело его.
– О да, конечно. Конечно, задело. – Леди Мэри произнесла это неуверенным тоном и тут же ощетинилась.
Зенобия встречала представителей различных классов и слоев: дворян и рабочих, ремесленников, игроков, моряков, авантюристов и дикарей. И пришла к выводу, что у самых разных людей очень много общего. По неуверенному тону хозяйки, по ее внезапному напряжению и по вдруг побледневшим щекам – Мэри никогда не опускалась до румян – она сразу распознала замешательство. Значит, Джеймс Карфакс не скорбит по своему тестю!
Найдя эту лазейку, Зенобия решила подпустить в свой голос сочувствия.
– Для молодых людей траур – это тяжелое испытание, и миссис Карфакс, несомненно, очень сильно переживает.
– Очень, – на этот раз мгновенно согласилась леди Мэри. – Она приняла это близко к сердцу, что, я полагаю, вполне естественно. Но это в немалой степени осложняет жизнь Джеймсу. – Зенобия ничего не сказала, своим молчанием побуждая ее продолжать. – Она сильно зависит от него, – добавила леди Мэри. – И в настоящий момент требует массу внимания к себе.
Зенобия и на этот раз распознала за словами леди Мэри сомнения и не очень приятные воспоминания. Она представила ее такой, какой та была тридцать лет назад: гордой, властной, убежденной, будто ей известно, что нужно другим, и полной решимости – ради их же блага – обеспечить им все это. Наверняка Джеймс Карфакс был первым в очереди на облагодетельствование, и запросы его жены только мешали леди Мэри.
Размышления Зенобии прервало появление горничной, которая объявила о прибытии мистера Джеймса и миссис Карфакс. Они вошли в комнату практически вслед за ней. Зенобия с интересом разглядывала молодых людей, пока их представляли друг другу. Джеймс Карфакс был выше среднего роста, стройный, элегантный, с приятной улыбкой, которая ничего не выражала. Он слаб, подумала Зенобия, он не из тех, с кем она решилась бы плыть по великим рекам Африки, – запаниковал бы в самый ответственный момент.
Хелен Карфакс кардинально отличалась от своего мужа. В ней чувствовалась сила, ее нельзя было назвать красавицей, однако она отличалась миловидностью. Зенобия сразу разглядела в ее поведении признаки стресса: она заламывала руки, теребила носовой платок, поправляла перчатки, вертела кольцо на пальце. О глубоких переживаниях свидетельствовала и ее неестественная бледность, и скованность движений, как будто у нее болели все мышцы. Зенобии сразу стало ясно: молодая женщина испытывает не только горе и боль утраты, но и страх перед грозящей потерей. А ее муж, судя по всему, даже не догадывается ни о чем.
– Как поживаете, мисс Ганн? – Джеймс слегка склонил голову. Он был обаятелен, непосредственен, его улыбка излучала неподдельную искренность. – Надеюсь, мы не помешали вам? Я довольно регулярно навещаю маму, у нас к ней нет срочного дела. Сейчас мы в трауре, поэтому выезжаем редко, и я решил, что нам будет полезно немного развеяться. Прошу вас, не сокращайте свой визит из‑за нас.
– Как поживаете, мистер Карфакс? – поприветствовала его Зенобия, разглядывая с нескрываемым интересом. На нем был костюм очень красивого покроя, его дополняли шелковая сорочка и печатка, подобранная с большим вкусом. Сапоги тоже были ручной работы, причем, как она догадалась, из импортной кожи. Кто‑то назначил ему очень щедрое содержание, и это была отнюдь не леди Мэри, если только не предположить, что за прошедшие годы ее характер полностью изменился. Зенобия знала, что та тратила деньги скупо, осторожно, проверяя, куда уходит каждый пенс. В этом проявлялась ее власть. – Вы очень великодушны, – сказала она, хотя эта фраза была данью вежливости, а не высокой оценкой его душевных качеств.
Джеймс указал рукой на Хелен.
– Позвольте представить вам мою жену.
– Как поживаете, мисс Ганн? – послушно проговорила Хелен. – Рада познакомиться с вами.
– Я тоже, миссис Карфакс. – Зенобия сдержанно улыбнулась. – Позвольте выразить вам мои глубочайшие соболезнования в связи с вашей утратой. Человек, наделенный душой, не может не сочувствовать вам.
Хелен опешила от таких слов. Вероятно, мыслями она была где‑то далеко.
– Спасибо, – пробормотала она. – Это очень любезно с вашей стороны… – Очевидно, она уже забыла, как зовут Зенобию.
Следующие полчаса прошли в легкой, ни к чему не обязывающей беседе. Было совершенно очевидно, что Джеймс очень близок с матерью, во всяком случае, в социальном плане, если не в эмоциональном. Зенобия наблюдала за этой семейкой с возрастающим интересом и периодически поглядывала на Хелен, когда та смотрела на мужа. По самым банальным словам, по обмену любезностями, по паузам между фразами, по вспышкам негодования или боли во взгляде молодой женщины Зенобия догадалась, насколько сильно она страдает от неутоленности желаний.
Зенобия хорошо знала Мэри Карфакс, поэтому ее отношение к сыну совсем не удивляло ее. Мать одновременно баловала и подавляла его, льстила ему, прощала тщеславие и завышенные запросы – и в то же время крепко сжимала в унизанной кольцами руке ключик к замочку на кубышке с деньгами. Это неизбежно вызывало у ее сына тщательно скрываемое за благовоспитанностью негодование, метания между благодарностью и злобой, стремление освободиться от зависимости. Он подспудно понимал, что она считает его замечательным, лучшим и при этом сомневался, что оправдывает столь высокую оценку. Если бы убили Мэри Карфакс, Зенобия сразу поняла бы, где искать убийцу.
Но убит был Этеридж. И сразу на ум приходила мысль о деньгах – огромных, таких, которые помогли бы Джеймсу Карфаксу обрести столь желанную независимость. Но от кого? Только от Мэри – после принятия закона о собственности замужних женщин деньги привязывали его к Хелен.
Но привязали бы? Одного взгляда на бледное лицо Хелен, которая либо не спускала глаз с мужа, либо слепо смотрела в окно, было достаточно, чтобы сказать: она любит мужа сильнее, чем он ее. Она превозносит его, оберегает его. Стоит ему ласково заговорить с ней, как у нее от удовольствия на щеках появляется румянец. Но если его тон становился снисходительным, если он превращал ее в объект обидных и даже жестоких шуток, в ее глазах тут же появлялась боль. Хелен была готова отдать ему все, что он пожелает, чтобы купить его любовь. Зенобия видела это и всем сердцем сочувствовала Хелен, зная, что той суждено вечно страдать от этой муки и искать в муже то, чем он просто не обладает и, следовательно, что не может ей дать. Должно произойти нечто невообразимое, чтобы Джеймс Карфакс нашел в себе силы вскрыть в своей душе источник большой и чистой любви. Мысли о Хелен всколыхнули в Зенобии воспоминания о далеких днях в Африке, окрашенных мучительным сознанием того, что ее возлюбленный никогда не вернется. Да, на своем пути она встречала разных людей, и ей тоже нравились слабые мужчины, но еще тогда сделала вывод, что от утлого суденышка мало пользы, что скудость чувств отражает скудость душевных качеств мужчины – или женщины. Человек, не наделенный отвагой, или честью, или состраданием, отдаст все, что у него есть, но этого будет мало для того, кто обладает большим сердцем.
Однажды Хелен Карфакс все это поймет, осознает, что невозможно получить от Джеймса или от кого‑то другого то, чего у этого человека просто нет.
Зенобия вспомнила собственные романтические приключения, ту поспешность, с которой она бросалась в них, ту надежду, за которую цеплялась, и спросила себя: а не заплатила ли Хелен страшную цену за то, чтобы заполучить деньги, на которые можно было купить верность мужа? Представив, что эта молодая женщина убила своего отца, Зенобия похолодела от ужаса.
Затем она снова перевела взгляд на бледное лицо Хелен, которая не спускала глаз со стройной фигуры Джеймса. Нет, подумала мисс Ганн, эта женщина боится не за себя, а за него. Она подозревает, что это он убил – или как минимум причастен к убийствам.
Зенобия медленно встала.
– Уверена, леди Мэри, что вам надо в приватной обстановке обсудить семейные дела. В такой замечательный день я была бы рада непродолжительной прогулке. Миссис Карфакс, окажите мне любезность, составьте мне компанию.
Хелен так удивила ее просьба, что она не сразу сообразила, о чем речь.
– Мы могли бы прогуляться до поворота, – настаивала Зенобия. – Свежий ветер и солнышко пойдут нам на пользу, а ваше общество доставит мне огромное удовольствие. К тому же я смогу опереться на вашу руку.
Последние слова выглядели нелепостью: Хелен видела, что Зенобия вполне крепка и не нуждается в опоре, однако правила приличия не позволяли ей отказать в просьбе, высказанной в такой форме. Она извинилась перед мужем и свекровью, и пять минут спустя они с Зенобией уже шли по залитой солнцем улице.
Мисс Ганн понимала, что подступать к главному вопросу нужно окольными путями, однако решила, даже несмотря на риск нанести оскорбление, заговорить с Хелен напрямую, как с дочерью. И ради этого она собралась смешать искренность эмоций с некоторой долей вымысла.
– Моя дорогая, я всем сердцем сочувствую вам, – начала она, когда они отошли от дома на несколько ярдов. – Я тоже лишилась отца при трагических обстоятельствах. – У нее не было времени, чтобы в подробностях расписывать эту выдумку, она использовала ее как вступление к истории о своих якобы отчаянных попытках завоевать любовь мужчины, который не был способен на такое чувство, и о том, как она в конечном итоге лишилась целостности своей натуры, потратив состояние на то, чего не существовало в природе.
Зенобия говорила медленно, сдабривая свой рассказ описаниями Африки и избегая касаться фактов, связанных со смертью Питера Холланда и Балаклавой. Сначала она выдумала отца, скончавшегося в расцвете лет, потом поклонника – его образ она составила из характеров мужчин, которые сыграли в ее жизни ту или иную роль, однако Питера она сюда не включила.
– Ах, моя дорогая, я так его любила, – вздохнула Зенобия, глядя не на Хелен, а на живую изгородь из шиповника слева. – Он был так красив, так заботлив, его общество доставляло мне несказанное наслаждение.
– И что же случилось? – спросила Хелен из вежливости, а не из интереса – повисшее после фразы молчание требовало от нее реакции.
Зенобия подмешала к разочарованию чуточку поэзии:
– Я дала ему деньги на путешествие, а еще неблагоразумно засыпала подарками.
Вот тут Хелен наконец‑то проявила интерес.
– Но ведь это вполне естественно, ведь вы любили его.
– Я хотела, чтобы и он любил меня, – ответила Зенобия, понимая, что ей предстоит нанести рану, возможно тяжелую. – Я даже совершала поступки, которые сейчас, оглядываясь назад, считаю бесчестными. Думаю, я всегда подозревала это, только боялась признаться себе. – Она упорно не смотрела на Хелен. – Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что заплатила высокую цену за то, чего не существует, чего мне никогда не суждено иметь. Это стоило мне тяжелейших душевных страданий.
– За что? – Хелен судорожно сглотнула, но Зенобия так и не повернулась к ней. – Что вы имеете в виду?
– Ту самую иллюзию, которой тешат себя многие женщины, моя дорогая: что все мужчины способны на любовь, которую мы от них ждем. Считается, будто нам достаточно быть верными, великодушными и терпеливыми, чтобы они одарили нас этим высоким чувством. Но дело в том, что не все мужчины способны на такое. Невозможно превратить утлое суденышко в надежный пароход; если вы все же возьметесь за это, то рискуете лишиться спокойствия духа, здоровья и даже самоуважения. Вас ждет разрушение идеалов, на которых строится ваше счастье.
Несколько минут Хелен ничего не говорила. Молчание нарушал ритмичный стук их каблуков, пение птиц на деревьях, успевших одеться в зеленую листву, да стук лошадиных копыт и скрип колес экипажей.
– Спасибо, – наконец произнесла она, пожимая руку Зенобии. – Мне кажется, я поступаю точно так же. Или вы догадывались об этом? Но сейчас я найду в себе силы прекратить это. Я и так многое испортила. Я взваливала вину на женщин, борющихся за то, чтобы быть представленными в парламенте, хотя на самом деле знала, что они не имеют отношения к смерти моего отца. А все потому, что я хотела отвести полицию от своего дома. Это было подло с моей стороны. Слава богу, никто от этого не пострадал – кроме меня, так как у меня не хватило духу.
– Действительно, трудно смотреть правде глаза, но… но мне кажется, время настало… – Зенобия замолчала, не в силах продолжать. К тому же надобность в словах отпала. Она отлично поняла, что имела в виду Хелен. Поэтому лишь накрыла ее руку своей, и они в молчании продолжили свой путь под лучами весеннего солнца.

Глава 10

Шарлотта вернулась домой с ощущением полнейшей неудачи. Визит к Партенопе Шеридан ничего не дал. Она вела себя так, как и предполагала Шарлотта: еще не оправилась от глубокого шока, тяжело переживала утрату и мучилась от чувства вины из‑за того, что близкий человек ушел, а она так и не успела сказать ему о своей любви, залечить давние раны и попросить прощения за недопонимание, за раздражение по поводу всяких мелочей и за недовольство без всякого повода.
Шарлотта даже не смогла определить, скрывается ли за этими эмоциями что‑то еще – ревность, алчность, раскаяние в измене. До Шарлотты не доходили никакие слухи о том, что у Партенопы есть любовник, а во время визита она не увидела ничего, что подтолкнуло бы ее к верному направлению расследования. И даже не смогла сформулировать вопросы, которые следовало бы задать вдове.
В тот день единственным успехом было то, что Зенобия убедилась в невиновности Хелен Карфакс, пусть и косвенным образом. Джеймс Карфакс оставался в числе подозреваемых, хотя мисс Ганн не верила в то, что у него хватило бы духу самолично совершить преступления – или влияния и умения, чтобы найти кого‑то, кто оказал бы ему такую услугу. И Шарлотта, и Веспасия были склонны согласиться с нею.
Шарлотта поделилась с ними своим впечатлением о Флоренс Айвори, рассказала, как в ней вспыхнула жалость к этой несчастной женщине, пострадавшей от вопиющей несправедливости, как ей нечего было возразить на ее гневные обвинения. Она, хоть и с неохотой, вынуждена была признать, что не отказывается от мысли о виновности Флоренс, и добавила, что им надо быть готовыми к тому, что это окажется правдой, так как ничего, что могло бы опровергнуть это подозрение, ей найти не удалось.
Ей в голову приходили разные идеи – страшные, наводящие ужас. Она вполне допускала, что холодная ненависть способна подвигнуть человека не только на то, чтобы замыслить смерть знакомого или близкого, но и развратить душу другого человека, подтолкнуть его к убийству и взвалить на него все тяготы, связанные с расследованием и угрызениями совести. Возможно ли, чтобы все мотивы были личными, но изолированными друг от друга и чтобы единственной связью между ними служило тайное стремление удовлетворить чьи‑то потребности? Мысль была чудовищной, но и сами убийства были чудовищными, и между ними отсутствовала какая‑то связь, за исключением одного: все убитые были депутатами парламента – правда, в числе еще шестисот таких же депутатов, – и все ходили домой пешком через Вестминстерский мост.
Неужели Флоренс Айвори настолько сильно повредилась в рассудке, что пошла на убийство и продолжала убивать после того, как разделалась с Этериджем? Неужели ее мало заботила собственная жизнь? Шарлотта пыталась найти ответ, но тщетно.
Она раздала указания Грейси и миссис Фелпс, которая приходила дважды в неделю и выполняла тяжелую работу, а сама занялась глажкой. Водя тяжелым утюгом по льняной простыне, а потом ожидая, когда он нагреется на плите, Шарлотта перебирала в памяти все, что удалось выяснить тете Веспасии и Зенобии Ганн и что рассказал ей Питт, однако ни к какому конкретному выводу не приходила. В голове у нее царила полнейшая неразбериха, надежда то вспыхивала, то угасала. Если не Флоренс, то кто?
Связана ли давняя и глубокая неприязнь Барклая Гамильтона к своей мачехе со смертью его отца? Что ему известно? Подозревает ли он кого‑то? Мысль о причастности Барклая не доставляла ей удовольствия, потому что ей нравились оба – и мачеха, и пасынок; только она не могла уяснить, как их взаимная антипатия могла вдохновить кого‑то на убийство. И что за мотивы двигали убийцей – политические или деловые? Томас тоже не мог дать ответы на эти вопросы.
Джеймс или Хелен Карфакс? Нобби Ганн считает, что не они, и ее суждение кажется обоснованным. Если их расследование к чему‑то приведет – что с каждым часом выглядит все более сомнительным и вызывает у Шарлотты все большую неуверенность в своих силах, – тогда будет ясно, что их оценка характеров, понимание женской натуры, хорошее знание общества, то есть все то, что не смогла заполучить полиция, было правильным. Они создали для себя возможность понаблюдать за подозреваемыми в естественной обстановке и завоевать их доверие. Если они сведут на нет свои преимущества перед полицией, тогда у них уже ничего не останется.
А Катберт Шеридан? Ведь они ничего не знают о нем, кроме того, что у него, по всей видимости, абсолютно обычная семья, у которой не было повода желать ему смерти. Его вдова принадлежит к тем женщинам, которые открыли для себя новые устремления и впервые в жизни обнаружили независимые суждения. Возможно, они ссорились, но никто не стал бы нанимать головореза, чтобы прикончить мужа за то, что он не одобряет вновь обретенные политические взгляды жены, даже если он прямо возражает против ее деятельности. А свидетельств того, что Катберт Шеридан возражал, вроде бы нет, не так ли?
Томас пытается побольше разузнать о политической, деловой и частной жизни Катберта Шеридана. Но что объединяет его с двумя другими убитыми? У Шарлотты не было никаких предположений на этот счет.
Ее размышления прервало появление почтальона, который принес счета от мясника и угольщика и длинное письмо от Эмили. Счета были на чуть меньшую сумму, чем ожидала Шарлотта, и это обрадовало ее. Цена за фунт баранины оказалась на три полупенсовика ниже, чем та, которую она закладывала в домашний бюджет.
Она положила счета на кухонный стол и распечатала письмо сестры:

Флоренция, суббота
Моя дорогая Шарлотта,
До чего же это восхитительный город! Дворцы с красивейшими названиями, статуи повсюду; я стою посреди улицы и таращусь на это удивительное великолепие, а пешеходы налетают на меня, и я кажусь себе ужасно глупой, но мне безразлично. Думаю, Джек иногда делает вид, будто я не с ним.
А какие здесь люди! Я всегда считала, что лица, которые писал Да Винчи, существовали только в его воображении или, возможно, принадлежали членам одной семьи и он все писал их и писал. Но ты представляешь, Шарлотта, здесь люди выглядят именно так, как на картинах! Вчера я видела, как на piazza стояла самая настоящая «Мадонна в гроте» и кормила птиц, а ее ждал экипаж, и лакей от нетерпения притопывал ногой. Мне кажется, она надеялась хоть одним глазком взглянуть на своего возлюбленного; возможно, ждала, когда по мосту пройдет Данте? Знаю, что сейчас другой век, – но что из этого? Меня не покидает ощущение, что чудесные поэтические мечты стали явью.
А еще я думала, что золотистый свет над горами в картинах эпохи Возрождения – это смесь выдумки художника и старого лака. Вот и нет: воздух здесь действительно другой, в его цвете есть теплые тона, все – небо, камни и даже деревья – подкрашено золотом. И здесь совсем не так, как в Венеции, где все очертания пребывают в движении, но тоже очень красиво.
Из всех статуй мне больше всего нравится святой Георгий Донателло. Он не очень крупный, но такой молодой! У него в лице так много надежды и отваги, как будто он заново увидел Господа и преисполнился решимости, не имея представления о том, как долга и ужасна будет эта борьба, искоренить все зло мира, чтобы найти путь назад, сразить драконов эгоизма и скудости души, вычистить головы людей от темных мыслей. У меня болит за него сердце, потому что в его юности я вижу Эдварда и Дэниела. И в то же время он вдохновляет меня своей отвагой. Я стою возле Барджелло, и у меня по щекам струятся слезы. Джек считает, что я становлюсь эксцентричной или что я перегрелась на солнце, но мне кажется, что здесь я нашла саму себя.
Честное слово, я замечательно провожу время и встречаюсь с интереснейшими людьми. Здесь есть одна женщина, которая была дважды обручена, и оба раза ее обманули. Ей около тридцати пяти, но она все еще смотрит на жизнь с надеждой и радостью и считает, что быть с ней – это счастье для мужчины. Несчастные создания те, кто бросил ее. До чего же поверхностны некоторые люди, если их можно соблазнить милой мордашкой и покорностью! Они заслуживают того, чтобы однажды оказаться в обществе вечно хнычущей неприятной особы с невыносимым характером. Надеюсь, они свое получат! Я с каждым днем все больше восхищаюсь ее отвагой. Она решила во что бы то ни стало быть счастливой, понять, что есть хорошо, и извлечь лучшее из того, что плохо. Как же сильно она отличается от некоторых из наших попутчиков!
На фоне театров, концертов, катаний в экипажах, званых обедов и даже балов произошла одна неприятность. Нас обокрали, но, к счастью, забрали не самое ценное, а когда у кареты отвалилось колесо, мы не смогли найти никого, кто помог бы нам. Нам пришлось провести ночь в каком‑то холодном и шумном месте между Пизой и Сиеной. Там нам были совсем не рады, и я видела крыс, клянусь!
Джек – само очарование. Я верю, что смогу быть счастливой с ним, когда романтический ореол исчезнет, и мы заживем обычной жизнью, будем видеться с ним за завтраком и по вечерам. Я должна убедить его найти себе какое‑то занятие, просто потому, что не вынесу, если он весь день будет сидеть дома: тогда мы быстро устанем друг от друга. С другой стороны, мне совсем не хотелось бы переживать из‑за того, что он может оказаться в плохой компании. Ты замечала, какими занудными становятся люди, когда им скучно?
Знаешь, мне кажется, что счастье – это в какой‑то мере вопрос выбора. И я полна решимости быть счастливой, я уверена, что Джек сделает меня таковой – во всяком случае, я воспользуюсь малейшим шансом, чтобы стать счастливой.
Я планирую быть дома через две недели и с нетерпением жду этого, особенно встречи с тобой. Я действительно очень скучаю по тебе, а так как у меня не было возможности получать письма от тебя, я сгораю от желания узнать, чем ты занималась, и чем занимался Томас. Мне кажется, я и по Томасу соскучилась! И, конечно же, я скучаю по Эдварду.
Жди меня к себе в день моего возвращения. А пока береги себя и помни, что я люблю тебя.
Эмили

Шарлотта довольно долго стояла с письмом в руке, не замечая, что улыбается. Ее душу захлестнула мощная волна тепла. Она бы с радостью взглянула на Флоренцию, на яркие краски этого города и замечательные виды, на прочие достопримечательности, в частности на святого Георгия. Но Эмили права: счастье – это вопрос выбора, и она, Шарлотта, может выбрать либо зависть сестре, которая видит всю эту роскошь и наслаждается романтикой, либо радость от такого редкого в обществе и потому очень ценного явления, как дружба с мужем, от его мягкости, терпимости к ее авантюрам, от его желания разделять с ней свои взгляды и эмоции. Шарлотта вдруг не без некоторого удивления осознала, что с момента знакомства с Томасом никогда не чувствовала себя одинокой, и ее охватила благодарность к мужу. Разве с этим может сравниться возможность путешествовать по разным городам и странам?
Весь день Шарлотта работала по дому. Убирая, наводя порядок, раскладывая всякие мелочи и натирая различные поверхности, она продолжала говорить с самой собой. Отправила Грейси за цветами, а также за свежим мясом, из которого собиралась приготовить мужу его любимый пудинг из фарша и почек с хрустящей и легкой, как перышко, корочкой. К тому моменту, когда он пришел домой, Шарлотта уже застелила скатертью стол в гостиной, выкупала детей и переодела их в ночные сорочки. Она разрешила им поприветствовать отца, а после того, как он обнял их и поцеловал, отправила в кровать, потом сама крепко обняла мужа за шею и ничего не сказала, счастливая тем, что он у нее есть.
Томас увидел парадно накрытый стол и цветы, золотистый пудинг и свежие овощи, уловил восхитительный аромат, витавший над блюдом, и все неправильно понял. Все это навело его на мысли о кабинете Мики Драммонда и о повышении, о письмах Эмили, которые он не читал, и обо всех обновках, которые станут доступными Шарлотте после увеличения, пусть и ненамного, его жалованья.
Чем больше он думал о канцелярской работе, тем сильнее ненавидел эту идею, но глядя на улыбающуюся Шарлотту, на уютное убранство дома – цветы, вручную раскрашенные абажуры для ламп, постельное белье с вышивкой, корзинку для шитья, доверху наполненную требующими ремонта детскими вещами, – Томас чувствовал, что это малая цена за ее счастье. Он согласится на повышение и приложит все силы к тому, чтобы жена не догадалась, чего это ему стоило. Улыбнувшись ей в ответ, он начал рассказывать о событиях дня и о том малом, что удалось узнать о Катберте Шеридане и его семье.

Шарлотта вместе с тетушкой Веспасией и Зенобией Ганн отправилась на похороны Катберта Шеридана, Д. П. Погода переменилась, и ясное небо и солнце уступили место резким порывам ветра с дождем и серым, тяжелым тучам. Вода была повсюду, она бурными потоками неслась по канавам и непрестанно капала с листьев.
Все трое разместились в карете Веспасии – во‑первых, так было удобнее, а во‑вторых, они могли бы поделиться своим наблюдениями, если увидят нечто существенное, хотя надежды на то, что удастся узнать что‑то стоящее, было мало. Казалось, их расследование зашло в тупик. По словам Питта, сообщила им Шарлотта, у полиции тоже нет никаких подвижек. Если Флоренс Айвори и убила Шеридана, то им не удалось выяснить ее мотив и найти свидетелей, которые подтвердили бы, что между женщиной и убитым имелась какая‑то связь. Еще меньше они знали о том, была ли у нее возможность и средство для убийства.
Веспасия, одетая в платье из черного и лавандового кружева, сидела по ходу движения, напротив Зенобии. На последней было очень изящное и модное черно‑синее платье, расшитое черными ирисами. Его украшала бисерная вышивка по груди и присборенные на плечах рукава. Она дополнила наряд черной шляпкой с огромными полями, которую приходилось придерживать рукой, чтобы ее не унес ветер.
Шарлотта одолжила у Веспасии – за время их расследования это стало обычным явлением – темно‑серое платье и черные шляпку и пальто. Этот наряд оттенял ее роскошные волосы и нежный цвет кожи, поэтому выглядела она великолепно. Благодаря мелким изменениям и дополнениям, внесенным в фасон камеристкой Веспасии, платье заиграло, и теперь никто бы не догадался, что оно сшито по моде пятилетней давности. Оно превратилось в элегантный туалет для похорон.
Они прибыли своевременно, вслед за родственниками, другими депутатами парламента и их женами, и Чарльзом Верданом. Веспасия была с ним знакома и шепотом обратила на него внимание Шарлотты, когда они в процессии шли от Принсез‑роуд до церкви Святой Марии.
Расположившись на скамье, они получили возможность понаблюдать за Аметист Гамильтон, которая приехала вместе с братом, сэром Гарнетом Ройсом. Высокая, с прямой спиной, она шла чуть позади него по проходу и отказывалась опираться на его руку. В двух шагах за ними шел их младший брат Джаспер. Он держал в руке шелковый цилиндр, выглядел в меру печальным и слегка встревоженным. Сопровождавшая его светловолосая женщина была, вероятно, его женой. Шарлотта назвала их всех Веспасии и неотрывно следила за ними, когда они рассаживались на скамье. К сожалению, их места были через три ряда впереди, поэтому она не могли видеть их лица. Сэр Гарнет обладал поразительной красотой; его внешность отличали высокий лоб и орлиный нос, а также серебристая шевелюра. Шарлотта заметила, что на него обращены взгляды многих присутствующих. Сэр Гарнет то и дело кивал знакомым, однако все его внимание было сосредоточено на сестре, что та, по всей видимости, воспринимала с непостижимым недовольством.
Джаспер сидел рядом с ними, молчал и нервно теребил сборник гимнов.
Когда в церкви появилась известная фигура из кабинета министров, по залу прокатился гул. Смерть Шеридана стала шокирующим событием, и фигура представляла премьер‑министра. Если правительство Ее Величества и подчиненная ей полиция не могли раскрыть преступление и арестовать преступника, в их силах было хотя бы оказать полагающиеся почести погибшему.
Появление Мики Драммонда было встречено абсолютно спокойно. Он сел на последнюю скамью и стал наблюдать, хотя не рассчитывал, что удастся узнать нечто полезное. Ни Шарлотта, ни Веспасия не заметили Питта, который стоял у самой двери и напоминал швейцара. У его ног натекла лужица воды.
Среди депутатов Шарлотта разглядела насмешливое лицо Сомерсета Карлайла. Она на мгновение встретилась с ним взглядом, прежде чем он увидел Веспасию и поклонился ей.
Затем прибыли Карфаксы. Джеймс, весь в черном, но чрезвычайно элегантный, был бледнее, чем обычно, его голова была опущена, он не обводил взглядом присутствующих – очевидно, утратил уверенность в своей неотразимости, и от его непринужденности не осталось и следа. Хелен держала его под руку. На ее лице отражалось полнейшее умиротворение, что добавляло величия ее облику. Она высвободила руку и с полным самообладанием опустилась на скамью справа от Шарлотты.
Последней прибыла леди Мэри. Выглядела она царственно. На ней было ультрамодное платье с присборенными рукавами из темно‑серой с синим отливом ткани, расшитое черными ирисами и отделанное бисером по вырезу и по груди. На ее голове красовалась черная шляпка, эффектно заломленная набок. Казалось, достаточно легкого ветерка, и ее шляпка свалится. Поравнявшись с Шарлоттой, она окинула быстрым взглядом весь ряд, увидела роскошную шляпку и изящное платье Зенобии и застыла как вкопанная. Ее затянутая в черную перчатку рука судорожно сжала рукоятку зонтика, лицо залила мертвенная бледность.
Кто‑то позади нее пробормотал: «Прошу прощения, миледи», и леди Мэри поняла, что загораживает проход. Дрожа от ярости, она двинулась дальше.
Зенобия принялась рыться в своем ридикюле в поисках носового платка, но так и не нашла его. Веспасия, которая наблюдала эту сцену, с улыбкой протянула ей свой, и мисс Ганн быстро прижала его ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу кашель – а может, и смех.
Органист наигрывал нечто печальное в минорном ключе. Наконец появилась вдова, вся в черном, с вуалью на лице, за ней шли дети, маленькие и несчастные. Их сопровождала гувернантка.
Началась церемония, порядок которой был всем хорошо известен: музыка, произносимые нараспев молитвы и ответствия, сопровождаемые монотонным, бесстрастным голосом викария. Обряд признавал скорбь и возводил ее в величественный и официальный статус. Шарлотта обращала мало внимания на слова и на последовательность гимнов, она тайком наблюдала за Карфаксами.
Леди Мэри сидела, уставившись перед собой, и ни разу даже не покосилась влево, на Зенобию. Если бы у нее была возможность, она обязательно сняла бы шляпку, но в церкви такие вещи не допускались. А если бы она попыталась сдвинуть ее под другим углом, это тут же привлекло бы к ней внимание, и тогда все поняли бы, в чем дело.
Сидевший рядом с ней Джеймс покорно выполнял все положенные действия: вставал, опускался на колени, склонял голову в молитве, садился на скамью, с серьезным видом смотрел на викария. Однако его вытянутое лицо и напряжение, сквозившее в каждом движении, объяснялись отнюдь не скорбью. Ничто не указывало на то, что Джеймс был знаком с Катбертом Шериданом, а несколько дней назад, по словам Зенобии, он пребывал в отличном расположении духа, хотя и демонстрировал нужную долю печали, как того требовал траур по тестю. Как рассказывала Зенобия, Карфакс буквально излучал самоуверенность, своеобразную убежденность, что впереди его ждут сплошные удовольствия.
Шарлотта механически пела гимн, но в мыслях была далека от произносимых слов. Ее вниманием все сильнее завладевал Джеймс Карфакс. Он как бы растерял свой шарм; создавалось впечатление, что за последние дни он и в самом деле понес тяжелейшую утрату.
Викарий приступил к надгробной речи. Томас наверняка бы послушал ее в надежде, что прозвучит что‑нибудь полезное для расследования. Однако Шарлотта на это не рассчитывала и переключила внимание на Хелен Карфакс.
Голос викария то поднимался, то опускался и затихал в конце каждого предложения. Как ни странно, но такая манера делала его речь абсолютно неискренней и лишенной всяческих чувств. Однако так было принято, считалось, что таким образом между теми, кто пришел на панихиду, устанавливается некая близость, которая, как полагала Шарлотта, призвана поднять дух пришедших за утешением.
Хелен сидела прямо, расправив плечи, и со всем вниманием отдавалась службе. Вместо отчаяния и беспокойства, о которых рассказывали Зенобия и Томас, в ней чувствовалась уверенность. Разглядывая ее – рука в перчатке, держащая книгу, бледный профиль, едва заметно шевелящиеся губы, – Шарлотта пришла к выводу, что Хелен испытывает облегчение, и это чувство вызвано в ней не тем, что ее страхи рассеялись или превратились в неясную тень, а тем, что она приняла какое‑то важное решение. А еще Шарлотта поняла, что все поведение Хелен свидетельствует о зародившейся в ней отваге, а не радости.
Неужели Хелен убедилась в том, что ее муж не причастен к смерти ее отца? Или она страдала лишь от сознания, что муж не любит ее с той глубиной и самоотверженностью, о которых она мечтала, а потом поняла, что он просто не способен на такое? И сейчас, взглянув правде в глаза, успокоилась, осознала, что слабость в нем, а не в ней, и оставила попытки, пагубно влиявшие на ее самооценку и достоинство, добиться от него любви? Кажется, она излечилась и обрела целостность внутри себя.
Трижды за время службы Шарлотта видела, как Джеймс заговаривал с ней, и каждый раз она вежливо, шепотом отвечала ему, и когда она поворачивалась к нему, на ее лице отражалась не любовь, а терпение, как у матери, которая спокойно реагирует на неугомонного ребенка, понимая, что такое поведение присуще его возрасту. Муж и жена поменялись ролями, и теперь удивление и замешательство испытывал Джеймс. Он привык, что жена бегает за ним, и произошедшие перемены его совсем не радовали.
Шарлотта улыбнулась и с нежностью подумала о Томасе, стоящем у двери в мокром пальто и наблюдающем за присутствующими. Мысленно она стояла рядом с ним и держала его за руку.
После последнего гимна и финального «аминь!» все встали и потянулись к выходу. За гробом на кладбище последовали только вдова и некоторые из приглашенных.
Это было удручающее зрелище; без музыки, без торжественной атмосферы панихиды, без слов о воскрешении, оно напоминало отлив, уносящий бренные останки.
Там, где предстояло опустить гроб в холодную весеннюю землю, могли проявиться чистые эмоции, выражение лица или жест могли выдать те чувства, которые управляли сердцами под черным шелком и бомбазином, баратеей и тонким сукном.
Опять выглянуло солнце, заливая своим живительным светом каменные стены церкви и плотную траву, росшую вокруг надгробий с выбитыми на них именами. Интересно, спросила себя Шарлотта, все эти люди умерли своей смертью или кто‑то из них был убит? Вряд ли об этом написали бы в эпитафии.
Под ногами мягко пружинила пропитавшаяся водой земля, в небе висели серые, словно отъевшиеся тучи. Дул холодный ветер. Все понимали, что в любой момент солнце может скрыться и опять пойдет дождь. Могильщики с гробом мерным шагом продвигались вперед, порывы ветра трепали черные креповые ленточки на их шляпах. Они шли с опущенными головами, устремив взгляды вниз скорее для того, чтобы не оступиться, а не из почтения к родственникам усопшего.
Следуя за вдовой на почтительном расстоянии, Шарлотта поравнялась с Аметист Гамильтон, которая шла чуть позади своих братьев, и коротко улыбнулась ей, понимая, что кладбище – не то место, где можно было бы радушным приветствием возобновить знакомство.
Наконец все подошли к могиле, окруженной отвалами темной земли, и стали по трем сторонам от нее. Могильщики опустили гроб, и начался печальный обряд. Свирепствовал сильный ветер, и дамам приходилось затянутыми в перчатки руками придерживать головные уборы. Леди Мэри и Зенобия почти одновременно подняли руки и едва успели поймать шляпки. Кто‑то хихикнул и тут же спрятал свой смешок под нарочитым кашлем. Леди Мэри огляделась по сторонам в поисках виновного, но никого не увидела. Тогда она одним энергичным движением воткнула кончик зонта в землю и, распрямив спину, гордо вздернула подбородок.
Шарлотта наблюдала за Джаспером Ройсом и его женой, одетой дорого, но неброско. Джаспер был смягченной, менее выразительной версией своего брата. У него был такой же лоб, но с ровной линией волос, без такого элегантного мыска. Его брови были более прямыми и не такими красивыми, рот – менее подвижным, нижняя губа – немного полнее. В нем отсутствовала яркая индивидуальность, его внешность была обыденной, однако Шарлотта решила, что он гораздо легче в общении.
Сейчас Джаспер скучал, его взгляд блуждал по лицам на другой стороне могилы, и ни одно не привлекало его внимание. Возможно, он размышлял об обеде или о назначенных на завтра пациентах – в общем, о чем угодно, только не о том, ради чего он здесь оказался.
Что же касается сэра Гарнета, то он проявлял удивительную бдительность, не просто оглядывая лица присутствующих, а изучая их так же пристально, как Шарлотта. Она была вынуждена соблюдать осторожность, чтобы он не заметил, как она наблюдает за ним. Ведь если сэр Гарнет застигнет ее врасплох, увидит, как она таращится на него, ее поведение вызовет у него обоснованное удивление, и он будет вправе потребовать объяснений.
Он смотрел, как гроб опускается в могилу. На юбки и шляпы дам, на непокрытые головы джентльменов упали первые капли дождя. Все машинально схватились за зонты, но не стали раскрывать их. Только один человек изменил позу и посмотрел в небо.
Речь викария зазвучала чуть быстрее.
Гарнет Ройс был напряжен. Вокруг его рта пролегли глубокие складки, он нервничал сильнее, чем после смерти Локвуда Гамильтона. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу, смотрел по сторонам, как будто искал нечто важное, как будто ждал ответа на мучивший его вопрос.
Неужели он знает нечто такое, что неизвестно ей, спрашивала себя Шарлотта. Или он настолько умен, что в полной мере осознает весь ужас случившегося, в отличие от остальных, кто просто скорбит о личной утрате или сочувствует? Но как же тогда другие депутаты парламента? Разве они не знают, что газеты криком кричат, требуя ареста преступника, что люди пишут письма, настаивая на скорейшем раскрытии преступлений, призывая увеличить силы полиции, восстановить порядок на улицах и обеспечить безопасность добропорядочных горожан? Все только и говорят о государственной измене и подстрекательстве к бунту, критикуют правительство, винят во всем аристократию и даже королеву. Ведь вероятность революции или анархии очень велика! Трон в опасности, если верить самым худшим слухам.
Возможно, Ройсу дано видеть то, что другие лишь воображают? Или он догадался, что существует заговор, основанный на личных отношениях, тайная договоренность убивать ради прибыли или того, что могло бы объединить троих людей с различными мотивами и побудить их представить все так, будто убийства – дело рук одного страшного маньяка?
Тогда сердцем заговора против мужа должна быть Аметист в качестве либо виновной, либо подстрекательницы…
Церемония закончилась, и все двинулись в обратный путь к церкви. Дождь усилился, однако спешка в данной ситуации выглядела бы неподобающей. Леди Мэри Карфакс принялась раскрывать свой зонт. Она резко взмахнула им, зацепив при этом юбку Зенобии. Острый кончик пронзил шелковую оборку. Леди Мэри в сердцах дернула его за рукоятку и оторвала кусочек ткани.
– Прошу прощения, – с победной улыбкой произнесла она.
– Ничего страшного, – вежливо кивая, ответила Зенобия. – Могу порекомендовать вам хорошего мастера по очкам, если вы…
– У меня отличное зрение, благодарю! – отрезала леди Мэри.
– Тогда, возможно, по тросточкам? – улыбнулась Зенобия. – Чтобы вы крепче держались на ногах?
Леди Мэри топнула ногой по луже, окатила себя и Зенобию дождем брызг и решительно повернулась к супруге представителя кабинета министров.
Всем хотелось поскорее укрыться от дождя в церкви. Дамы осторожно ступали по мокрой траве, приподнимая юбки, чтобы не замочить их; мужчины сутулились и втягивали головы в плечи. Все шли с максимально допустимой приличиями скоростью.
Шарлотта с раздражением обнаружила, что потеряла носовой платочек, который то и дело прижимала к глазам, чтобы незаметно наблюдать за Гарнетом Ройсом. Она дорожила этим отделанным кружевом платочком, потому что таких у нее было мало. Поэтому она извинилась перед тетей Веспасией и решила вернуться той же дорогой к могиле, чтобы поискать платок.
Выйдя из‑за церкви, Шарлотта как раз подходила к огромному надгробию в стиле рококо, когда увидела две фигуры, стоящие лицом друг к другу. Создавалось впечатление, что они неожиданно встретились здесь секунду назад. Одним из двоих был Барклай Гамильтон с пепельно‑серым лицом, прилипшими к голове волосами, промокший насквозь. В блеклом свете дня он выглядел так, будто страдает от долгой болезни.
Другой была Аметист. Сначала ее щеки заливал яркий румянец, затем кровь отхлынула от ее лица, и оно стало таким же бледным, как у пасынка. Она подняла руки, словно хотела оттолкнуть его, но тут же опустила их, как бы поняв, насколько тщетны ее усилия. На Барклая она не смотрела.
– Я… я почувствовала, что должна прийти, – слабым голосом сказала она.
– Конечно, – согласился он. – Ведь каждый человек заслуживает уважения.
– Да, я… – Аметист прикусила губу и устремила взгляд на среднюю пуговицу его пальто. – Вряд ли это поможет, но я…
– Поможет. – Барклай вглядывался в ее лицо, впитывая в себя все ее чувства, даже мимолетные, смотрел так, будто хотел навсегда запечатлеть его в своем сознании. – Возможно, со временем ей станет легче от того… что так много людей пришли проводить его.
– Да. – Она ни единым движением не показала, что собирается уйти. – Я… я думаю, мне тоже стало легче, когда люди пришли на… на… – Она была близка к рыданиям. В ее глазах блестели слезы, и она то и дело судорожно сглатывала. – На похороны Локвуда. – Она глубоко вздохнула и наконец‑то подняла на него глаза. – Ты знаешь, что я любила его.
– Конечно, знаю, – ответил он очень тихо, почти шепотом. – Ты думаешь, я когда‑нибудь сомневался в этом?
– Нет. – Она все же не устояла под натиском сдерживаемой многие годы боли. – Нет! – И ее тело сотрясли рыдания.
С величайшей нежностью, которая до глубины души тронула наблюдавшую за ними Шарлотту, Барклай обнял ее, притянул к себе и прижался к ее макушке сначала щекой, а потом – на одно короткое мгновение – губами.
Шарлотта принялась осторожно пробираться к выходу. Наконец ей стала понятна и та ледяная вежливость, что окрашивала их отношения, и то напряжение, что ощущалось между ними, и та гордость, что разделяла их, и та необыкновенная верность человеку, который был для нее мужем, а для него – отцом. И его смерть не принесла им свободы, запрет на их любовь никуда не делся – он остался навечно.

Питт пришел на похороны, не надеясь узнать что‑то существенное. Во время службы Томас стоял у двери и наблюдал. Он видел Шарлотту, и Веспасию, и еще какую‑то женщину с необычной внешностью. Инспектор понял, что это Зенобия Ганн, хотя она была одета значительно более модно, чем рассказывала Шарлотта. Возможно, он плохо разбирается в таких премудростях, как фишю, рукава и турнюры.
Питт видел и леди Мэри, одетую в практически такое же платье, и понял, что был прав, когда решил, что другая женщина – мисс Ганн.
Он также обратил внимание на то, что Хелен Карфакс обрела внутреннее спокойствие, ту самую уверенность, которой лишился Джеймс, и сразу вспомнил, как Шарлотта рассказывала ему о визите Зенобии. Томас с радостью с ней познакомился бы – если бы это было удобно с точки зрения условностей.
Он также заметил Чарльза Вердана, прибывшего одним из первых, и вспомнил, что при знакомстве этот человек вызвал у него симпатию. Однако Питт не считал невозможным деловое соперничество между Верданом и Гамильтоном. Господь свидетель, ничего исключать нельзя. У Томаса так и не сформировалась четкая версия, а изолированные элементы – страсти, несправедливости, утраты, ненависть, путаница из‑за темноты, слухи об анархии, надвигающейся с полных опасностей грязных задворок Лаймхауса, Уайтчезеда и Сент‑Джайлса, – пока не складывались в единую картину. Не следовало забывать и о безумстве – оно могло объявиться где угодно.
Гамильтон и Этеридж были внешне похожи: тот же рост, та же комплекция, скрытая под дорогим пальто; очень близкие по форме, вытянутые, чисто выбритые лица под густой шапкой серебристых волос. Шеридан был помоложе, со светлыми волосами и на дюйм выше. Но разве на мосту, на фоне черного неба и черной воды, в промежутках между островками света от фонарей, можно было увидеть разницу между светлыми и седыми волосами?
Было ли случившееся нелепой, безумной ошибкой? Или убийца четко осознавал свою цель и он, инспектор Питт, просто еще не догадался, что может стать ключом к разгадке?
Томас наблюдал за участниками действа. Он увидел Сомерсета Карлайла и вспомнил, что тот придерживается довольно причудливых, нестандартных моральных принципов, которыми и объясняется его эксцентричное поведение. Увидел вдову и понял, что ее горе неподдельно. Наблюдал за Джаспером и Гарнетом Ройсами и за Аметист Гамильтон. Заметил, что Барклай Гамильтон специально сел подальше от них: молодой человек не захотел привлекать к себе внимание и поэтому не стал просить, чтобы все подвинулись и освободили ему местечко рядом с родственниками.
Когда служба закончилась, Питт не пошел на кладбище. Всем сразу станет ясно, кто он такой, – никто не примет его за родственника или коллегу. И его появление не поможет собрать новые сведения.
Вместо этого Томас решил еще немного постоять у двери и понаблюдать. Он видел, как Шарлотта вернулась, заглянула в свой ридикюль и, несмотря на дождь, поспешила обратно.
В церковь вошел Мика Драммонд и стряхнул со шляпы и пальто капли воды. Судя по виду, шеф сильно замерз; кроме того, он выглядел крайне встревоженным. Питт догадывался, какую пытку пришлось выдержать его начальнику, когда депутаты парламента и члены кабинета, с осуждением глядя на него, обвиняли всю полицию в бездействии.
Драммонд слабо улыбнулся ему. Они не продвинулись ни на шаг, и оба это знали.
Они не заговорили друг с другом. Во‑первых, времени на это не было, а во‑вторых, беседа с Драммондом разрушила бы прикрытие Питта.
Спустя секунду в церковь вошел Гарнет Ройс, казалось не замечая, что вода течет у него по лицу и капает с пальто на пол. Он не заметил Питта, стоявшего в тени, зато увидел Мику Драммонда и, насупившись, поспешил к нему.
– Бедняга Шеридан, – произнес он. – Трагедия для всех. Ужасное горе для вдовы. Какая… какая страшная смерть. Моя сестра все еще переживает из‑за Гамильтона. Неудивительно.
– Конечно, – согласился Драммонд. Он не мог похвастаться тем, что расследование продвинулась вперед, осознавал свое бессилие и понимал, что не может повлиять на ситуацию, поэтому его мучили угрызения совести, а голос звучал напряженно.
Повисшее молчание побудило Ройса задать следующий вопрос:
– Вы действительно считаете, что это дело рук анархистов или революционеров? Господи, что‑то много их развелось… Я со всех сторон только и слышу, что трон закачался и вот‑вот свалится, что наступает новый порядок! Никогда такого не было! Ее Величество немолода и тяжело переживает свое вдовство, но люди ждут, что монарх будет выполнять свои обязанности, невзирая на личные невзгоды. Да и поведение принца Уэльского едва ли добавляет блеска короне. А тут еще герцог Кларенский своей безответственностью и разгульным образом жизни дает пищу для сплетен!.. Складывается впечатление, что сейчас рушится все то, что мы создавали тысячелетиями; мы даже не в состоянии пресечь убийства в сердце столицы! – В его словах не было паники или истеричности, типичных для труса; в них присутствовал лишь оправданный страх добропорядочного гражданина, который все четко видит и готов бороться, хотя и понимает, что риск такой борьбы огромен, а перспектива победы неясна.
Мика Драммонд дал единственный имевшийся в его распоряжении ответ и при этом не испытал ни малейшей радости:
– Мы выявили все известные источники беспокойства, изучили мятежников и революционеров всевозможного толка, наши агенты и осведомители работают с полной отдачей. Однако нам так и не удалось найти что‑либо, что связывало бы их с Вестминстерским головорезом. Все указывает на то, что и им его действия не по душе! Они стремятся завоевать простых людей, маленького человека, которого общество отвергает или оскорбляет; человека, загнанного в тупик переработкой или низким жалованьем. Эти дикие убийства не способствуют достижению их целей, в том числе и целей фений.
Лицо Ройса застыло, как будто некие смутные опасения вдруг обрели четкие контуры.
– Значит, вы не верите, что анархисты решили взять на вооружение жестокие методы?
– Нет, сэр Гарнет, все указывает на обратное. – Драммонд опустил взгляд на промокшие ботинки, потом снова поднял его. – Но в чем суть этих убийств, я не знаю.
– Боже, какой ужас. – Ройс на мгновение прикрыл глаза, показывая, насколько глубока мера его отчаяния. – Вот к чему мы пришли – вы и я, правительство и законодатели страны: мы не в силах защитить простых людей и дать им возможность заниматься их законным делом в сердце страны! Кто следующий? – Он впился в Драммонда взглядом. – Вы? Я? Поверьте, ничто на свете не убедит меня перейти реку по Вестминстерскому мосту после наступления темноты! Я чувствую свою вину, мистер Драммонд! Всю свою жизнь я стремился принимать мудрые решение, укреплять силу воли и здравый смысл – и все это ради того, чтобы защищать тех, кто слабее меня, тех, кто поставлен Господом и природой под мою опеку. А к чему я пришел? Я не в состоянии воспользоваться данной мне привилегией и выполнить свои обязательства, потому что какой‑то маньяк остается на свободе и совершает убийства, когда ему вздумается!
Было видно, что Драммонд потрясен. Он уже открыл рот, чтобы выразить свое мнение, но Ройс не дал ему заговорить:
– Боже мой, дружище, я не обвиняю вас! Разве это возможно – разыскать безумца? Ведь им может быть кто угодно! Днем он выглядит так же, как вы или я. Им может быть полуодетый нищий, притулившийся у любой двери отсюда до Майл‑Энда или до Вулича. В городе почти четыре миллиона человека. Но мы все равно должны найти его! Вам что‑нибудь известно? Хоть что‑нибудь?
Драммонд медленно выдохнул.
– Нам известно, что он выбирает время с особой тщательностью: хотя на набережной Виктории и у здания парламента еще оставались люди, его никто не видел – ни уличные торговцы, ни проститутки, ни извозчики.
– А вы не допускаете, что кто‑то лжет? – поспешно спросил Ройс. – Может, у него есть сообщник?
Драммонд задумчиво посмотрел на него.
– Тогда это предполагает определенную здравость рассудка, во всяком случае, у одного из них. Кто согласился бы пособничать в таком странном и невыгодном предприятии, если бы ему за это не платили?
– Не знаю, – признался Ройс. – А может, сообщник и есть заказчик? Держит при себе маньяка, чтобы тот за него совершал преступления?
Драммонд поежился.
– Это странно, но, думаю, вполне возможно. Кто‑то едет в кэбе по мосту ночью и везет маньяка, потом выпускает его на короткое время, чтобы тот успел совершить преступление, затем забирает его и увозит? При хорошей скорости он, неотличимый от тысяч других кэбов, мог бы съехать на набережную или добраться до Ватерлоо‑роуд, прежде чем кто‑то обнаружил бы убитого и вызвал полицию. Это ужасно.
– Вы правы, – хрипло произнес Ройс.
Секунду или две они стояли в молчании. Снаружи продолжал лить дождь, в дверь входили и выходили люди.
– Если окажется, – наконец сказал Ройс, – что я смогу вам чем‑то помочь, позовите меня. Я говорю абсолютно серьезно, Драммонд: я пойду на все, чтобы поймать это чудовище прежде, чем оно снова убьет.
– Спасибо, – спокойно принял его предложение Мика. – Если такая возможность появится, я позову вас.

Глава 11

Питт вышел из церкви и под дождем направился к набережной Альберта. Преодолев половину моста Ламбет, он поймал кэб, который и довез его до полицейского участка на Боу‑стрит. Поездка дала ему время на размышления перед новой встречей с Микой Драммондом. То, что сказал Гарнет Ройс, внушало ужас, однако отмахиваться от этого было нельзя. Вполне возможно, что какой‑то заговор действительно существует, что какой‑то человек использует сумасшедшего для достижения своей цели, привозит его на мост, направляет на жертву, а потом увозит. Они уже давным‑давно опросили всех извозчиков с лицензией в Лондоне – и ничего не выяснили. В начале расследования они допускали, что кто‑то один солгал, за взятку или из страха, но после третьего убийства отмели такую возможность.
Все попытки найти разумный мотив для трех убийств потерпели крах. Ни борьба за деньги или власть, ни месть, ни любовь, ни ненависть – ничто не связывало эти три жертвы, и они с Драммондом, как ни ломали головы, так и не придумали, что еще могло бы их объединять. Даже у Шарлотты, обычно такой проницательной, не было никаких идей, кроме того, что сильная ненависть могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийство, и что у нее хватило бы духу совершить его. Однако сразу возникал вопрос: какой у нее был мотив убивать Шеридана? Если только не по этой причине – отсутствие мотива – и ради подтверждения собственной невиновности? Могла ли она убить Гамильтона по ошибке, приняв за Этериджа, а потом убить Шеридана только потому, что это убийство было бессмысленным и снимало с нее все подозрения? Для этого надо не только испытывать жгучую ненависть, но и обладать ужасающим хладнокровием. Томасу не хотелось так думать о ней. В глубине души он понимал женщину, у которой отобрали смысл ее жизни – ребенка.
Им ничего не остается, как вернуться к рутинной, прозаичной полицейской работе: все перепроверять, искать несоответствия и людей, которые что‑то видели или вдруг что‑то вспомнили.
Драммонд уже был в своем кабинете, когда Питт приехал в участок. Он поднялся наверх и постучал.
– Входите, – сказал в ответ шеф.
Он стоял у камина, грелся и сушил промокшую одежду. Его ботинки потемнели от воды, а от брюк поднимался пар. Слегка сдвинувшись в сторону, Драммонд освободил местечко для Питта, чтобы тот тоже насладился теплом. Кто‑то другой назвал бы его поступок незначительным, но Томаса его великодушие тронуло гораздо сильнее, чем похвала или сочувствие.
– Ну? – спросил Драммонд.
– Возвращаемся к началу, – ответил Питт. – Снова опрашиваем свидетелей, констеблей, оказавшихся ближе всех к мосту, извозчиков, всех, кто переходил реку или проходил по набережной за час или через час после преступления. Я поговорю со всеми депутатами в палате и расспрошу их о трех вечерах. Мы допросим всех уличных торговцев.
Шеф посмотрел на него с надеждой, правда, слабой.
– Вы думаете, нам все же удастся что‑то обнаружить?
– Не знаю. – Томас не хотел вселять в него необоснованный оптимизм. – Но это лучшее из того, что мы можем сделать.
– Вам понадобится еще как минимум шесть констеблей – больше дать не могу. Когда им приступать?
– Пусть они опросят извозчиков, дозорных констеблей и свидетелей, а потом помогут мне с депутатами. Я начну сегодня же, а вечером займусь торговцами.
– С депутатами повидаюсь я. – Драммонд с неохотой отошел от камина и снял с крючка мокрое пальто. – С чего начнем?
Утомительная и монотонная работа, на которую ушла вторая половина дня, ничего не дала. На следующий день Томас начал все сначала, с одной только разницей: Шарлотта рассказала ему грустную историю о том, что чувством, которое объединяло Барклая Гамильтона и жену его отца, была отнюдь не ревность или ненависть, как они считали, а глубокая и безнадежная любовь. Эта новость не обрадовала инспектора, он лишь ощутил глубокую жалость к людям, которых долгие годы разделяло уважение к чести.
Питт вдруг со всей отчетливостью осознал, как ему в жизни повезло, и его душа наполнилась непередаваемым ликованием, которое захлестнуло его и едва не вырвалось наружу.
Томас нашел возле моста цветочницу, широкобедрую женщину с обветренным лицом. Определить ее возраст оказалось нелегко: на вид ей можно было дать и пятьдесят, и тогда любой назвал бы ее крепкой и пышущей здоровьем, и тридцать, но тогда стало бы ясно, что жизнь сильно побила ее. Она держала лоток со свежими фиалками – голубыми, фиолетовыми и белыми – и вскинула на Питта полный надежды взгляд, когда увидела, что он направляется к ней. Однако когда торговка узнала в нем полицейского, который допрашивал ее, огонек в ее глазах потух.
– Мне неча рассказывать, – заговорила она прежде, чем Питт обратился к ней. – Я продаю цветики, собираю букетики, как их милости пожелают, иногда перекинусь парой словечек с жельтменами, и все. Я ничё не видала, када кокнули тех господ, бедолажки, усё было как всегда. Никакие кэбы не останавливались, и девиц близь не было, тока те, о коих я уж грила. А есчо Фредди, торгует горячими пирогами, да Берт, он продает сэндвичи.
Питт порылся в кармане, достал несколько пенсов и протянул ей.
– Голубые фиалки, пожалуйста… нет, секундочку, сколько стоят вот эти белые?
– Они особливые, потому шо пахнут слаще. Белые цветики завсегда пахнут сильнее. Верно, берут запахом, ежли не вывши цветом?
– Тогда дай мне понемногу каждого цвета.
– Бери, милок, но мне все равно неча сказать. Ничем я тебе не помогу. Хоть и рада бы!
– Но ты помнишь, как продавала цветы сэру Локвуду Гамильтону?
– А то ж, как забыть! Он у мене постоянно покупал цветики. Разлюбезный был господин, бедолажечка. Никада не торговалси, как вот некоторые. Есть господа, они ворочают деньжищами, а торгуются из‑за фартинга.
Цветочница тяжело вздохнула. Томас прекрасно представлял, что у нее за жизнь, и знал, что четверть пенса имеет для нее огромное значение, потому что на нее можно купить кусок хлеба. При этом она не испытывала никакой ненависти к мужчинам, для которых образ жизни предполагал обед в девять перемен и которые торговались с ней из‑за столь мелкой для них суммы; она просто горько сокрушалась из‑за того, что судьба распорядилась так, а не иначе.
– Ты помнишь ту ночь? Тогда депутаты засиделись допоздна.
– Хосспади, да они постоянно сидят там допоздна, – дернув плечом, сказала она. – И чё они там делают? Грызутся, сочиняют новые законы для нас – или распивают бутылек портвейну?
– В ту ночь погода стояла хорошая, как раз для неторопливой прогулки домой. Вспомни‑ка все еще раз. Пожалуйста. Ты тогда ужинала? Что ты ела? Купила себе ужин у кого‑то из разносчиков?
– А точно! – вдруг радостно воскликнула торговка. – Я поснедала маринованного угорька с хлебцем, купила его в ларьке у Жако на набережной.
– А потом что? В котором часу это было?
– Не знаю, милок.
– Знаешь. Ты наверняка слышала Биг‑Бен! Ждала, когда будут расходиться депутаты после позднего заседания…
Она нахмурилась, вспоминая.
– Я слыхала десять ударов, но это было до того, как я спустилась к Жако.
– А одиннадцать ударов ты слышала? Где ты была, когда Биг‑Бен пробил одиннадцать?
Прежде чем торговка успела ответить, к ней подошел прохожий и купил букетик фиолетовых фиалок.
– Я трепалась с Жако. Он сказал, шо из‑за теплой погоды у него путево идет торговлишка, потому шо на улицах много людёв, шо вот, мол, было бы здорово, если бы так было завсегда. А я сказала, что точно здорово, потому шо сходила за еще одной порцией цветиков, а они быстро вянут.
– И потом ты вернулась сюда, и это было до того, как депутаты стали расходиться, – подсказал Томас.
– Не, – задумчиво помотала она головой. – Ничё я сюды не вернулася! Мине надоело ждать их, и я пошла на Стрэнд и к театрам. И там распродала все свои цветики.
– Такого не могло быть, – возразил Питт. – Возможно, ты пошла туда в другую ночь. Ты же продала цветы сэру Локвуду Гамильтону. Примулы. У него в петлице были свежие цветы, когда его нашли убитым, а когда он за несколько минут до этого уходил из парламента, цветов у него не было.
– Примулы? У мене нетуть примулов. Фиалки – да, в это время года я ими торгую. Потом будут другие цветики, а чичас токмо фиалки.
– Точно не было примул? – осторожно уточнил инспектор, чувствуя, как в его сознании зарождается странная и пугающая идея.
– Боже ж ты мой! Да я торгую цветиками усю жисть, с шести годков! Ты думаешь, я не различу примулы и фиалки? Да за кого ты мине понимаешь?
– Тогда кто продал примулы сэру Локвуду Гамильтону?
– Тот, хто занял мое место? – недовольно предположила цветочница, но в следующее мгновение ее лицо прояснилось. – Вообще‑то это не мое место, ведь ушла же я на Стрэнд… – Она пожала плечами. – Извини, милок.
– Как я понимаю, ты не продавала примулы ни мистеру Этериджу, ни мистеру Шеридану?
– Я же ж сказала те, никада не торговала примулами!
Питт достал из кармана шестипенсовик, отдал его цветочнице и взял с подноса еще два букетика.
– Тогда кто же, вот в чем вопрос?
– Хосспади! – испуганно воскликнула она, с нарастающим ужасом осознавая, что ее предположение может быть правдой. – Да Вестминстерский головорез! Он их и продал! Боже, у мене кровь стынет у жилах! Ужасть‑то какая!
– Спасибо! – Питт быстро пошел прочь, потом побежал. Увидев кэб, он замахал руками, привлекая к себе внимание извозчика.

– Цветочница? – повторил Мика Драммонд, удивленно глядя на него. Он мысленно вертел эту идею, изучая со всех сторон, и с каждым мгновением видел в ней все больше правдоподобия.
– Теперь я знаю, что искать, – с энтузиазмом сказал Питт. – По сути, цветочницы – это люди‑невидимки, пока не знаешь, что искать. Но как только понимаешь это, они сразу обретают плоть и кровь. У них вся территория поделена, как у птиц. На одной улице не увидишь двух одного вида.
– Птиц?
– На том конце Вестминстерского моста, что ближе к зданию парламента, обычно торгует Мейзи Уиллис, но в ночь, когда убили Гамильтона, как нам известно, она пошла на Стрэнд. Однако наш головорез заранее об этом не знал. Он – или, возможно, мне следовало бы сказать «она», – ухватился за этот шанс. То же повторилось с Этериджем и Шериданом. Она, должно быть, выжидала, когда представится шанс. Должно быть, приходила туда к закрытию заседаний в те вечера, когда на точке не стояла Мейзи, и дождалась момента, когда нужный ей человек оказался в одиночестве на мосту. Он, вероятно, остановился, чтобы купить цветы, не узнал ее в темноте – да он и не мог предположить, что под личиной одетой в тряпье цветочницы с лотком на шее скрывается знакомый ему человек! – Томас подался вперед, в его сознании все четче вырисовывалась стремительно складывающаяся картина. – Она, или он, взяла деньги, отдала ему цветы, а затем потянулась, чтобы приколоть их к петлице. – Инспектор поднял руку и изобразил, будто держит в руках бритву. – И перерезала горло. Он начал падать, она привалила его к фонарному столбу, привязала его же собственным кашне и оставила примулы в петлице. Никто не заметил ее: ведь она обычная цветочница, которая продала товар, приколола цветы к лацкану клиента и ушла.
– Если это женщина, то она должна быть очень сильной! – напомнил Драммонд. – Если же мужчина, то он вполне мог замаскироваться под цветочницу, кутающуюся от холода в теплую одежду, с надвинутой на глаза шляпой, с шалью, закрывающей шею и подбородок. Но как, черт побери, нам отыскать его?
– Теперь мы точно знаем, о ком надо расспрашивать'. Мы опять начнем с депутатов. Она наверняка продала не один букет – другие тоже покупали цветы. Кто‑то может вспомнить ее. Как‑никак это было необычно, что на месте Мейзи оказался кто‑то другой и что вместо фиалок на лотке лежали примулы. Надо хотя бы выяснить ее рост – большой рост трудно скрыть, да и сутулость бросается в глаза. С помощью одежды можно запросто сделать себя толще, а вот избавиться от природной полноты нельзя. Мужчина может выдавать себя за пожилую женщину, но ему очень сложно замаскироваться под молодую – конституция и кожа не подходят для этого. Может, кто‑нибудь обратил внимание на руки? Она наверняка была в митенках, но какого размера? Крупному мужчине никогда не скрыть свои руки и не выдать их за женские.
– Возможно, их действительно было двое? – Драммонд встретился с Питтом взглядом; на его лице не было ни малейшей радости, лишь страшная усталость. – Возможно, цветы были приманкой, чтобы отвлечь внимание жертвы, когда соучастник напал на него?
Томас понимал, к чему он клонит. Африка Дауэлл стоит с цветами, а Флоренс Айвори подкрадывается сзади с бритвой в руке, жертва поворачивается в последний момент – все раны были нанесены спереди левой рукой, – и женщины вдвоем привязывают его к фонарному столбу. Это опаснее, вероятность, что их заметят, больше – две женщины, покидающие место преступление. Но и исключать такую возможность нельзя.
– Нужно искать одежду, – сказал Питт ровным голосом. – Цветочница в дорогом платье и пальто тут же привлекла бы к себе внимание, а депутаты не говорили, что в цветочнице было что‑то необычное; значит, она выглядела самой обыкновенной: среднего роста, плотно сбитая, с широкими плечами и пышной грудью, широкобедрая. Простая одежда, вероятно, в несколько слоев; шляпа и шаль, возможно, еще одна шаль, чтобы защититься от ветра с реки. Но самое главное – лоток с цветами. Ведь ей нужно было их купить, но столько, чтобы их было немного. Она хотела выглядеть так, будто заканчивает долгий торговый день: четырех или пяти букетиков вполне хватило бы. Однако где‑то она их купила…
– Кажется, вы говорили, что у Флоренс Айвори есть сад? – спросил Драммонд, подходя к камину и наклоняясь, чтобы помешать угли. День был холодным, шел моросящий дождь. Оба мужчины успели сильно озябнуть.
– Но в частном садике не хватит примул на то, чтобы изо дня в день составлять букеты.
– Не хватит? Питт, откуда у вас такие глубокие познания в садоводстве? У вас тоже есть сад, да? Когда вы находите для него время? – Он повернулся к Томасу лицом. – Имейте в виду, когда мы раскроем это дело и вы получите повышение, времени у вас будет больше.
Инспектор слабо улыбнулся.
– Да‑да, верно. Действительно, у нас есть крохотный садик, только им занимается главным образом Шарлотта. Просто я вырос в деревне.
– Вот как? – Драммонд вопросительно поднял брови. – Не знал. Почему‑то мне казалось, что вы коренной лондонец. Удивительно, как плохо мы знаем тех, кого видим каждый день… Значит, она купила примулы?
– Да, вероятно, там же, где покупают все цветочники. На одном из рынков. Нужно послать туда наших людей.
– Хорошо, организуйте это. И еще опросите депутатов. Я этим тоже займусь. Кто из тех, кого мы знаем, мог бы сойти за уличного торговца? Наверняка не леди Гамильтон?
– Вряд ли, да и Барклай Гамильтон не смог бы выдать себя за женщину – он, кроме всего прочего, слишком высок.
– Миссис Шеридан?
– Возможно.
– Хелен Карфакс?
Питт пожал плечами, вопрос был сложным. Он не мог представить, чтобы у той бледной, несчастной женщины, которую он видел в день смерти ее отца, заплаканной, болезненно влюбленной в своего мужа, страдающей от его безразличия, хватило духу купить цветы, а потом встать на углу и продавать их незнакомцам, готовясь при этом совершить убийство. Он вспомнил просторечный выговор Мейзи Уиллис, ее широкую фигуру.
– Сомневаюсь, что у нее хватило бы духу хотя бы на торговлю, я уже не говорю об убийстве, – честно ответил он. – А с Джеймсом Карфаксом та же ситуация, что и с Барклаем Гамильтоном: он слишком высок, чтобы быть незаметным.
– Флоренс Айвори?
Флоренс ушла от своего мужа, и ей удавалось прокормить себя и дочь, пока их не приютила Африка Дауэлл. Она наверняка где‑то работала.
– Да, думаю, могла. У нее точно хватило бы ума и воображения для этого, да и силы воли ей не занимать.
Драммонд подался вперед.
– Тогда, Питт, мы должны взять ее. У нас есть основания для обыска в ее доме. Не исключено, что мы найдем там одежду – если она собирается совершить еще одно преступление, в чем я не сомневаюсь. Господи, да она безумна, не иначе!
– Да, – мрачно согласился Томас. – Да, видимо, так, бедняжка.

Однако детальный обыск показал лишь наличие чиненой и штопаной рабочей одежды, садовых рукавиц и кухонных фартуков – в общем, ничего, во что могла бы одеться цветочница, – а также корзинок для цветов. Лоток, с которого торгуют уличные цветочницы, найден не был.
Третий опрос депутатов парламента кое‑что дал. Несколько человек, когда на них слегка надавили, вспомнили, что в ночи убийств цветами торговала другая цветочница, но описать ее они смогли лишь приблизительно: крупнее, чем Мейзи Уиллис, и выше. Но это было все. Зато все отметили, что вместо фиалок она продавала примулы.
Была ли она укутана в шарфы и шали?
Нет вроде бы.
Она была молодой или старой, темно‑ или светловолосой?
Точно не молодой, она даже показалась им очень старой. Лет сорока или даже пятидесяти. Господи, да кому придет в голову на глаз оценивать возраст цветочницы?
Крупная женщина, в этом они были едины, крупнее Мейзи Уиллис. Тогда это точно была не Флоренс Айвори. Может, Африка Дауэлл – надела побольше одежды, чтобы прибавить себе полноты, воспользовалась гримом, чтобы скрыть нежную светлую кожу, спрятала волосы под старый шарф или шляпу, запачкала руки?
Питт вернулся на Боу‑стрит и зашел к Драммонду, чтобы поделиться своими находками и обсудить следующие шаги.
Шеф был вымотан до крайности. Низ его брюк намок, он промочил ноги и замерз, необходимость снова и снова в учтивой форме задавать вопросы, на которые уже были даны отрицательные ответы, а потом тщательно просеивать полученные сведения, каждый факт или предположение – все это отняло у него последние силы. Самым удручающим был вывод, что к концу он выяснил не больше, чем знал вначале.
– Вы думаете, она снова пойдет на это? – спросил Драммонд.
– Одному Богу известно, – ответил Питт. Он не упоминал Господа всуе – просто действительно считал, что знать это может только Бог. – Но если пойдет, на этот раз мы знаем, на что обращать внимание. – Питт отодвинул пресс‑папье и чернильницу и присел на край стола. – Только это может произойти или через неделю, или через месяц, или никогда.
Он увидел, что им с Драммондом в голову одновременно пришла одна и та же мысль.
– Мы должны спровоцировать убийцу, – облек ее в слова Драммонд. – Мы найдем человека, который будет в одиночестве ходить по мосту каждый вечер после позднего заседания. Мы будем рядом, замаскируемся под уличных торговцев и извозчиков.
– У нас не найдется констебля, который сойдет за депутата парламента.
Драммонд слегка сморщился.
– Не найдется, но за него смогу сойти я. Ходить буду я.
Восемь ночей шеф поднимался на галерею для посетителей в палате общин, сидел до окончания заседания, затем смешивался с депутатами и, переговариваясь с ними, выходил на улицу и шел по Вестминстерскому мосту. Дважды он покупал фиалки у Мейзи Уиллис, а один раз – горячие пироги у торговца на набережной Виктории, однако никого, кто продавал бы примулы, он не видел, и никто не преследовал его.
На девятую ночь, когда он, отчаявшийся и уставший, шел по мосту, подняв воротник пальто, чтобы защититься от холодного ветра с реки, его догнал Гарнет Ройс.
– Добрый вечер, мистер Драммонд.
– О… э… добрый вечер, сэр Гарнет.
По лицу Ройса было видно, что он очень напряжен. Свет фонаря отражался в его глазах.
– Я знаю, чем вы занимаетесь, мистер Драммонд, – сказал он тихо. – И что это не дает никакого результата. – Он нервно сглотнул, его дыхание было неровным, однако этот человек привык все держать под контролем, в том числе себя и других. – И не даст – во всяком случае, при таком способе. Я предлагаю вам свою помощь, я искренне хочу помочь. Позвольте мне ходить по мосту. Если этот безумец собирается снова нанести удар, я стану оправданной целью: настоящий депутат парламента… – Он замолчал на секунду, прокашлялся и, сделав над собой неимоверное усилие, заговорил без дрожи в голосе: – Настоящий депутат, который живет к югу от реки и у которого есть все основания идти домой пешком.
Драммонд колебался. Он отчетливо видел все риски: и собственную вину, если с Ройсом что‑то случится, и обвинения, которые будут выдвинуты против него. Он представил, с какой легкостью его обвинят в трусости. И в то же время, размышлял он, его хождение по мосту за восемь ночей не принесло никакого результата. То, что сказал Ройс, правда: может, головорез и безумен, но ее – или его – не так‑то просто обмануть.
Драммонд понимал, что Ройсу страшно; он видел это по его глазам, по горящему взгляду, по плотно сжатым губам. Гарнет был так напряжен, что, казалось, не замечает леденящего холода и липкого тумана, поднимающегося от воды.
– Вы отважный человек, сэр Гарнет, – искренне произнес Драммонд. – Я принимаю ваше предложение. Я был бы рад справиться без вас, но, видимо, у нас это не получится. – Он заметил, как Ройс вздернул подбородок, как у него на скулах заиграли желваки. Итак, жребий был брошен. – Мы все время будем рядом, в нескольких ярдах: извозчики, уличные торговцы, пьяницы… Даю вам слово: мы не допустим, чтобы вам причинили вред. – Дай бог, чтобы он мог сдержать его!
На следующее утро Драммонд все рассказал Питту, когда они сидели в его кабинете у камина. Шеф вспоминал ночи на мосту, и огонь, тянувший свои языки к дымовой трубе и с треском выбрасывавший снопы искр, казался ему островком безопасности, живым существом. После разговора с Ройсом он продолжил свой путь, неторопливым шагом прошел мост из конца в конец по чередующимся участкам света и тьмы. Его каблуки неестественно громко стучали по мокрой брусчатке, с набережной доносились приглушенные голоса людей.
Питт внимательно смотрел на него.
– У нас есть другой способ? – с беспомощным видом спросил Драммонд. – Надо же как‑то остановить ее!
– Знаю, – согласился Томас. – Если и есть другой способ, мне он неизвестен.
– Я буду там, – добавил шеф. – Притворюсь любителем оперы, который в подпитии возвращается из театра…
– Нет, сэр! – Питт был категоричен. В другое время и другой человек счел бы его слова грубостью. – Сэр, если нам и нужен Ройс, то только потому, что головорез знает, что вы не депутат парламента. Поэтому, чтобы добиться успеха, нужно, чтобы Ройс выглядел уязвимым, одинокой жертвой, а не полицейской приманкой. Самое близкое, где мы сможем находиться, – это набережная Виктории. У нас будет три констебля на дальнем конце, так что там путь к бегству ему будет закрыт. Мы поговорим с речной полицией, чтобы те были начеку, если он спрыгнет с моста. Мы переоденем двух констеблей в уличных торговцев и поставим их у того конца моста, который ближе к парламенту, а я поеду в кэбе, когда Ройс поднимется на мост. Если я буду держаться чуть позади него, то смогу наблюдать за ним, смогу приблизиться к нему, никого не напугав. Люди всегда думают, что извозчики смотрят только на дорогу.
– А мы не можем поставить хотя бы одного человека на мост? Под личиной пьяницы или нищего? – Драммонд был бледен, его черты заострилось.
– Нет. – Питт не чувствовал ни малейших сомнений. – Если на мосту будет еще кто‑то, головорез может испугаться и убежать.
– Я дал Ройсу слово, что мы защитим его! – выдвинул свой последний аргумент Драммонд.
На это сказать было нечего. Оба знали, насколько велик риск, и понимали, что многое от них не зависит.
Три следующих вечера заседания заканчивались рано. Драммонд и Питт продолжали наблюдать, но не рассчитывали, что что‑нибудь произойдет. На четвертый вечер погода ухудшилась, в небе повисли тяжелые от непролившегося дождя тучи. Стемнело рано, и фонари на набережной напоминали свалившиеся сверху луны. Плывшие по реке баржи походили на черные клинья, которые с шорохом разрезали колеблющиеся на поверхности воды отражения.
Под статуей Боудикки, чьей колеснице предстояло героически мчаться на римских захватчиков, погибших две тысячи лет назад, стоял констебль; перед ним была тележка, и он изображал из себя продавца сэндвичей. Несмотря на теплый шарф, обмотанный вокруг шеи, полицейский сильно замерз, и пальцы, торчавшие из митенок, посинели. Однако холод не мешал ему поглядывать по сторонам в ожидании Гарнета Ройса. Констебль был готов ринуться вперед, если кто‑либо приблизится к тому. Дубинку он прятал под пальто, но так, чтобы выхватить ее в любой момент.
У дверей палаты общин стоял еще один констебль, одетый лакеем, и делал вид, будто ждет своего хозяина, чтобы передать ему сообщение, хотя на самом деле он выискивал взглядом Гарнета Ройса – и цветочницу.
На дальнем конце моста, на южном берегу реки, ждали три констебля. Двое были одеты обычными горожанами, которые, находясь в некотором подпитии, праздно проводят вечер и ищут женского общества. Третий констебль изображал извозчика, который поджидает возвращения своего пассажира. Его кэб стоял в двадцати ярдах от моста, у первого дома по Бельвью‑роуд.
Мика Драммонд стоял на крыльце одного из домов на набережной Виктории и, напрягая зрение, наблюдал, как депутаты покидают здание парламента. Лица различить он не мог, однако приближаться к депутатам не решался. Надвинув на лоб цилиндр и замотав шею шарфом почти до подбородка, Драммонд стоял так, чтобы его лицо было в тени. Прохожий принял бы его за джентльмена, который слишком бурно отпраздновал какое‑то событие, а теперь ждет, когда в голове прояснится, прежде чем идти домой. Никто не обращал на него внимания.
По мере того как туман сгущался и поднимался вверх, возле Пула все чаще звучали туманные горны.
На северном берегу, на набережной Виктории, рядом с лестницей, ведшей к воде, Питт сидел на козлах еще одного кэба. Это давало ему два преимущества: во‑первых, он видел всех, а во‑вторых, пешеходам трудно было разглядеть его лицо. Он не выпускал вожжи из рук, его лошадь беспокойно переступала ногами.
Кто‑то окликнул его, и он ответил:
– Извини, приятель, у меня клиент.
Человек ворчливым голосом сказал, что не видит поблизости никакого клиента, однако спорить не стал.
Время шло. Депутаты постепенно расходились. Констебль уже продал два сэндвича. Питт надеялся, что все не раскупят, потому что в противном случае у того не будет повода оставаться на своем месте. В такой поздний час торговец с распроданным товаром мог вызвать подозрения.
Где же Ройс? Чем, черт побери, он занимается? Питт не осудил бы его, если бы тот спасовал в последний момент; нужно обладать немалой отвагой, чтобы сегодня ночью в одиночестве перейти Вестминстерский мост.
Биг‑Бен пробил четверть двенадцатого.
Томасу очень хотелось слезть с козел и отправиться на поиски Ройса. Если тот вышел из палаты через другую дверь, взял кэб и поехал на запад до моста Ламбет, они могут прождать здесь до утра!
– Эй, извозчик! Двадцать пять до Грейт‑Питер‑стрит. Поехали, приятель! Хватит спать!
– Извините, сэр, я жду клиента.
– Чепуха! Нет тут никакого клиента. Просыпайся и езжай вперед! – Мужчина был бодрячком средних лет с аккуратно уложенными седыми волосами. На его лице явственно читалось раздражение. Он уже тянулся к дверце кэба.
– У меня уже есть клиент, сэр! – произнес Питт. Из‑за нервного напряжения и страха, который он всеми силами старался подавить, его слова прозвучали резко. – Он там! – Он вытянул вперед затянутый в перчатку указательный палец. – Я должен ждать его.
Мужчина чертыхнулся себе под нос. Это был депутат. Томас вспомнил, что видел его фотографию в «Иллюстрейтед Лондон ньюз»: эффектный, хорошо одетый и… Внезапно Питт похолодел, как будто вдруг погрузился в ледяную воду. Перед его мысленным взором возникла бутоньерка, торчавшая из его петлицы, – примулы!
Он непроизвольно с такой силой натянул вожжи, что лошадь забила копытом и замотала головой.
Мика Драммонд, стоявший на крыльце, насторожился, но не увидел ничего, кроме напряженной спины Питта.
Над рекой разнесся вой туманного горна.
На улицу вышел Гарнет Ройс. Он громко кого‑то позвал; по его голосу Питт догадался, что ему страшно. Неуверенной, рваной походкой он прошел мимо продавца сэндвичами и, ни разу не оглянувшись, ступил на мост.
Томас проехал вперед на несколько ярдов. Мимо прошел мужчина с зонтиком. Торговец сэндвичами отошел от своей тележки, лакей перестал таращиться на дверь и двинулся к мосту, как будто передумал ждать хозяина.
Из тени, отбрасываемой статуей Боудикки, появилась еще одна фигура, коренастая, с широкой спиной, с шалью, накинутой на плечи, с цветочным лотком. Женщина не обратила внимания на лакея – вполне резонно, ведь лакеи редко покупают цветы, – и на удивление резво устремилась за Ройсом. Он шел по центру тротуара, не глядя ни вправо, ни влево, и добрался уже до середины моста.
Драммонд спустился с крыльца.
Питт подстегнул лошадь и повернул налево, на мост. Цветочница была в двух‑трех ярдах впереди, он отчетливо видел ее силуэт. Она шла почти бесшумно, неуклонно догоняя Ройса. А тот, казалось, не слышал ее шагов. Он приближался к границе между светом, отбрасываемым тремя лампами на фонаре, и тьмой. Вокруг фонаря вился туман, и его свет отражался в каплях влаги, висевших в воздухе. Зрелище было красивым и необычным. Спина Ройса пока еще была освещена, очертания его плеч были хорошо видны, а вот его лицо уже было в тени.
Питт так сильно сжал вожжи, что ногти впились в его ладонь даже сквозь влажные перчатки. Он весь покрылся холодным потом.
– Цветочки, сэр? Купите цветочки, сэр! Смотрите, какие милые примулы! – Голос – высокий, как у маленькой девочки, – был едва слышен.
Ройс обернулся. Он еще находился рядом с фонарем, поэтому, когда он повернулся, его лицо попало в круг света, и черты стали хорошо различимы – и соболиные брови, и выразительные глаза, и высокие скулы; только волосы скрывала шляпа. Ройс увидел перед собой женщину и лоток с примулами. Он увидел, как она одной рукой взяла букетик, а другой что‑то достала со дна лотка, из‑под цветов. Рот Гарнета открылся в беззвучном вопле ужаса.
Питт выпустил вожжи и прямо с козел спрыгнул на дорогу. Женщина вскинула руку, и в свете фонаря блеснуло лезвие открытой бритвы.
– Ну, вот ты и попался, Ройс! – закричала она, отбрасывая в сторону лоток. – Наконец‑то ты мне попался!
Томас выхватил дубинку и ударил женщину по плечу. От боли та на мгновение замерла и развернулась. Ее лицо выражало удивление, рука с бритвой так и осталась поднятой.
На секунду все замерли: безумная женщина с черными глазами и открытым ртом, Питт, сжимавший дубинку, и Ройс, окаменевший в десяти футах от них.
Затем Гарнет сунул руку в карман, и вдруг прозвучал выстрел. Женщина пошатнулась и сделала шаг в сторону Питта. Грохнул еще один выстрел, потом еще один, и она упала на брусчатку. Кровь мгновенно пропитала ее шаль. Выпавшая из ее ослабевших пальцев бритва со звоном покатилась по камням.
Питт склонился над ней. Женщина уже не нуждалась ни в чьей помощи. Она была мертва; пули, выпущенные ей в спину, пробили сердце, плечо и грудь. Инспектор не знал, какая из них убила ее, – все попадания были смертельными.
Он медленно выпрямился и посмотрел на Ройса, который стоял с черным, начищенным револьвером в руке. Его лишенное выражения лицо заливала мертвенная бледность; было очевидно, что он еще не пришел в себя от страха.
– Господи, дружище, вы едва не попали под пули! – хрипло произнес он, провел рукой по глазам, моргнул и перевел взгляд на женщину. – Она мертва?
– Да.
– Сожалею. – Ройс подошел к ней и остановился в ярде. Он передал револьвер Питту, и тот с неохотой взял его. Гарнет внимательно взглянул на женщину. – Хотя, наверное, это к лучшему. Несчастное создание, возможно, наконец‑то обрело покой. Пуля чище, чем веревка.
Питт не нашел что возразить. Повешение – страшная казнь, и стоит ли ради этого подвергать явно безумную женщину тем мукам, с которыми связано долгое судебное разбирательство?
– Спасибо, сэр Гарнет, – произнес он, глядя на Ройса. – Мы преклоняемся перед вашей храбростью – без вас нам бы никогда не поймать эту преступницу. – Он протянул руку.
К ним уже подошли констебли, дежурившие на южной оконечности моста, – и торговец сэндвичами, и лакей. Драммонд разглядывал женщину.
Ройс взял протянутую руку Питта и сжал ее так, что у инспектора засаднило кожу.
Драммонд опустился на колени и убрал шаль с лица женщины.
– Вы знаете ее, сэр? – спросил он у Ройса.
– Знаю ли я ее? Боже мой, нет!
Драммонд снова вгляделся в ее лицо, осмотрел ее одежду, потом встал и заговорил тихим, полным сострадания и ужаса голосом:
– Кое‑что из ее одежды имеет метку Бедлама. Похоже, ее недавно выпустили оттуда.
Томас вспомнил последние слова женщины. И пристально посмотрел на Ройса.
– Она знала вас, – бесстрастно произнес он. – Она назвала вас по имени.
Сэр Гарнет не двигался и таращился на них расширившимися глазами, потом наклонился над убитой. Все молчали. Над рекой пронесся звук туманного горна.
– Я… я не уверен, но если она действительно из Бедлама, тогда это может быть Элси Дрейпер. Она была камеристкой у моей жены семнадцать лет назад. Жила в деревне и переехала сюда вместе с Наоми, когда мы поженились. Элси была предана Наоми и тяжело переживала ее смерть. У нее случилось расстройство психики, и нам пришлось поместить ее в Бедлам. П‑признаюсь, я не предполагал, что ее безумие превратилось в манию убийства. Не понимаю, как, ради всего святого, ей удалось выйти на свободу.
– Нас не извещали о чьем‑либо побеге, – сказал Драммонд. – Вероятно, ее выпустили. После семнадцати лет там, возможно, решили, что она безопасна.
– Безопасна! – возмущенно воскликнул Ройс. Это слово будто бы повисло в воздухе, и вокруг него медленно закружился туман с поблескивающими капельками влаги.
– За дело, – устало произнес Драммонд. – Сейчас вызовем труповозку и заберем ее. Питт, давайте сюда ваш кэб и отвезите сэра Гарнета домой на?..
– Бетлиэм‑роуд, – подсказал Ройс. – Спасибо. Если честно, я вдруг почувствовал себя страшно уставшим. Даже не подозревал, что так сильно замерз.
– Мы искренне благодарны вам. – Драммонд протянул руку. – Весь Лондон в долгу перед вами.
– Я бы предпочел, чтобы вы не упоминали о моей роли, – поспешно сказал Ройс. – Может сложиться впечатление… – Он не договорил. – И я… я хотел бы оплатить достойные похороны для этой несчастной. Она была хорошей служанкой, пока… пока не лишилась рассудка.
Питт забрался на козлы. Драммонд открыл дверцу, Ройс сел внутрь, и Томас стегнул лошадь.

Шарлотта спала, когда Питт вернулся домой. Он не стал будить ее, не испытывая никакой эйфории от того, что закончилось долгое расследование страшного преступления. Напряжение, владевшее им все это время, спало, но вместо него пришла усталость, и на следующее утро он проспал и вынужден был бежать на работу без завтрака.
Шарлотте Томас ничего не рассказал, так как первым делом хотел удостовериться, что все казавшееся столь очевидным прошлой ночью – действительно правда. Потом у него будет возможность отправить ей записку о том, что теперь она может сообщить тетушке Веспасии радостную весть: Флоренс Айвори вне подозрений. Перед уходом Томас лишь сказал ей, что расследование приближается к завершению, поцеловал ее и быстро вышел на улицу, игнорируя ее просьбы объясниться.
Мика Драммонд уже находился в участке на Боу‑стрит. Впервые за все недели он выглядел так, будто ночью его не мучили кошмары.
– Доброе утро, Питт, – сказал он, протягивая руку в приветствии. – Мои поздравления, старший инспектор. Дело закрыто. Нет никаких сомнений в том, что вина за преступления лежит на этой умалишенной. На ее одежде нашли пятна крови, застарелые, на рукавах и переднике, именно там, где на нее попала кровь во время первых убийств. Кровь обнаружили и на лезвии, и на рукоятке бритвы. Мы вместе со старшим медицинским экспертом уже побывали в Вифлеемской больнице для умалишенных: это Элси Дрейпер, помещенная туда семнадцать лет назад с диагнозом острая меланхолия и выпущенная за две недели до убийства Локвуда Гамильтона. У них никогда не было с ней никаких проблем, они считали ее немного глуповатой, но никогда – склонной к жестокости. Страшная ошибка, но сейчас уже ничего не исправишь. Дело закрыто. Сегодня утром министр внутренних дел передал свои поздравления. Газеты напечатали экстренные выпуски. – Он довольно улыбнулся. – Отличная работа, Питт. Можете идти домой, возьмите пару дней отгулов – вы их заслужили. Вернетесь на следующей неделе уже в качестве старшего инспектора с кабинетом наверху. – Он протянул руку для прощания.
Томас крепко пожал ему руку.
– Спасибо, сэр, – поблагодарил он, хотя хотел отнюдь не кабинет наверху.

Глава 12

Питт вернулся домой в великолепном настроении, которое лишь слегка омрачалось одним маленьким вопросом, который донимал его, как комар, жужжащий над ухом. Дело закрыто. Нет никаких сомнений в том, что Элси Дрейпер – маньяк‑убийца. Она убила троих человек на Вестминстерском мосту и пыталась убить четвертого. Ей помешали лишь выдержка Ройса, который отважился выступить в качестве живца, да действия полиции, которая всячески подстраховывала и оберегала его. Окажись на месте Ройса кто‑то другой, ему не миновать гибели.
Томас решил взять отгулы и провести эти дни с Шарлоттой и детьми. Возможно, ему даже удастся выбраться в сад. Они поработают все вместе: он будет копать, Джемайма – выпалывать сорняки, Дэниел – собирать мусор, а Шарлотта – всем руководить. Она единственная, кто знает, как все должно быть в саду. Питт поймал себя на том, что улыбается, представляя их совместный труд; ему даже показалось, что он ощутил пальцами влажную землю, солнышко, пригревающее спину, услышал смех своей семьи.
Но сначала Шарлотта должна поехать к тетушке Веспасии и сообщить ей, что Флоренс Айвори и Африка Дауэлл вне подозрений.
Это будет одним из редких приятных событий за все расследование: увидеть, как страх и гнев исчезают, узнать, что эти две женщины возвращаются к обычной жизни, что их раны начинают затягиваться, – правда, это произойдет только в том случае, если Флоренс Айвори сможет преодолеть свою ярость.
Томас прошел по коридору на кухню, где Шарлотта с закатанными рукавами месила тесто, а Грейд на четвереньках мыла пол. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба. Дэниел играл в саду, и Питт через открытое окно слышал его восторженные вопли.
Он обнял Шарлотту и, не обращая внимания на Грейси, поцеловал жену в щеку, в затылок, в шею.
– Мы раскрыли дело! – сказал он спустя несколько минут. – Вчера ночью мы схватили убийцу – в момент преступления. Гарнет Ройс выступил в качестве приманки. Эта безумная набросилась на него с бритвой, и я спрыгнул с кэба, чтобы помешать ей, но Ройс выстрелил в нее – видимо, хотел спасти меня.
Похолодев от страха, Шарлотта напряглась и попыталась отстраниться.
– Все в порядке, – поспешил успокоить ее Томас. – Она все равно не добралась бы до меня. Я уже ударил ее дубинкой, да и остальные были рядом. Но Ройс, видимо, испугался за меня. Как бы то ни было, она совершенно не в себе, бедняга, так что такая смерть лучше, чем суд и виселица. Все закончилось. И я теперь старший инспектор.
На этот раз Шарлотта все же отстранилась. Она внимательно посмотрела на него, в ее расширившихся глазах застыл вопрос.
– Я горжусь тобой, Томас, ты в полной мере заслужил это, – сказала она. – Но хочешь ли ты этого?
– Хочу? – Он же так тщательно скрывал свое нежелание идти на новую должность, свое отвращение к кабинетной работе.
– Тебе оказали честь и предложили повышение, но ты все еще можешь отказаться, – ласково проговорила Шарлотта. – Ты не обязан соглашаться на новую должность, если она предполагает руководство другими людьми из кабинета. – Она прямо смотрела на него, и он не слышал в ее голосе ни намека на колебания, ни малейшего сожаления. – Мы не нуждаемся в деньгах. Ты мог бы оставаться на своей прежней должности, заниматься тем, что у тебя так хорошо получается. Если бы в этом расследовании ты только руководил, а не сам разговаривал с людьми, удалось бы вам раскрыть дело?
Питт подумал о Мейзи Уиллис и о фиалках, о долгих часах на козлах кэба, о том мгновении, когда он понял, что у депутата, хотевшего нанять его кэб, в петлице были свежие примулы.
– Не знаю, – честно ответил он. – Может быть.
– А может, и нет! Томас, – с улыбкой сказала Шарлотта, – я хочу, чтобы ты занимался тем, что тебе нравится и что у тебя получается лучше всего. Все остальное станет слишком высокой платой за крохотную прибавку, в которой мы не нуждаемся. Нам хватает на жизнь, и этого достаточно. Что мы будем делать с лишними деньгами? Что может быть ценнее, чем возможность заниматься любимым делом?
– Я уже дал согласие, – медленно произнес он.
– Тогда вернись и скажи, что ты передумал. Пожалуйста, Томас.
Питт не стал спорить, он просто крепко прижал ее к себе и замер, а внутри у него все ликовало; он чувствовал себя так, будто за спиной выросли крылья.
Грейд взяла ведро и, что‑то напевая себе под нос, вышла через заднюю дверь, чтобы вылить грязную воду.
– Ну, рассказывай, – попросила Шарлотта. – Как ты ее поймал и кто она? Зачем она это делала? Почему именно депутатов? Ты уже сообщил Флоренс Айвори? А тете Веспасии?
– Я никому ничего не говорил. Решил, что тебе захочется сделать это самой.
– О да, с радостью. Жаль, что у нас нет телефона! Давай доедем до нее на омнибусе и расскажем ей? А может, ты сначала выпьешь чашку чаю? Или ты голоден? Как насчет обеда?
– Да, да, нет и слишком рано, – ответил Питт.
– Что?
– Да – мы поедем к тете Веспасии, да – я бы выпил чашку чаю, нет – я не голоден и сейчас слишком рано для обеда. И у тебя убегает тесто.
– Ой! Тогда поставь чайник. Я закончу с тестом, а ты расскажешь мне, кто она такая, и как ты ее поймал, и зачем она убивала. – Шарлотта подошла к раковине, вымыла руки и, насыпав муки на доску, принялась месить тесто.
Томас наполнил чайник водой, поставил его на плиту, согласно распоряжению жены, и стал рассказывать, как Ройс выдвинул свою идею и как они ее осуществили. Естественно, Шарлотта уже знала о неудачах, когда в роли живца выступал Мика Драммонд.
– Значит, она не действовала вслепую, – задумчиво проговорила она, когда Питт закончил. – То есть ее целью не были депутаты парламента вообще. Она знала Ройса – ты сказал, что она назвала его по имени.
Томас вспомнил, какая ненависть прозвучала в голосе женщины, какой торжествующий возглас она издала, когда узнала Ройса и убедилась, что это именно он. «Наконец‑то ты мне попался!» – воскликнула она и, не обращая внимания на кэб, а потом и на Питта, спрыгнувшего с козел, замахнулась бритвой, чтобы нанести удар. Она была безумна, одержима жаждой разрушать – и в то же время в ее ненависти было очень много человеческого.
– Ты думаешь, ей нужен был Ройс, и каждый раз она просто принимала за него кого‑то другого? Они все живут на южном берегу, все ходят домой пешком, они все депутаты парламента, и у всех светлые или седые волосы.
– Они все на разных этапах своей карьеры занимали должность парламентского секретаря при министре внутренних дел. Кроме, возможно, Ройса – насчет него я не знаю, – ответил Питт. – Интересно, чем он занимался семнадцать лет назад?
Шарлотта разделила тесто на три порции, разложила их в оловянные миски и оставила подходить.
– Значит, ты действительно так думаешь! А почему? Почему она так сильно ненавидела Ройса? Потому что он запрятал ее в Бедлам?
– Возможно.
Искорка неудовлетворенности разгоралась все сильнее. Ведь она напала именно на Гарнета Ройса, а не на Джаспера, врача. Почему? Потому что он старший и более сильный из двух братьев, тот, в чьем доме она служила? Но что послужило причиной, что меланхолия, вызванная смертью хозяйки, переросла в манию убийства, последствия которой он своими глазами видел на Вестминстерском мосту?
Томас допил чай и встал.
– Езжай к тете Веспасии. А я вернусь в участок и еще раз поговорю с Драммондом.
– Об Элси Дрейпер?
– Да… да, наверное.
По дороге на Боу‑стрит Питт увидел разносчиков газет с афишами, сообщавшими об экстренном выпуске. Заголовки гласили: «Вестминстерский головорез пойман!», «Парламент снова в безопасности!», «Маньяк‑убийца застрелен на Вестминстерском мосту!».
Он купил одну из газет, прежде чем войти в участок. Под напечатанным черным жирным шрифтом заголовком была помещена статья о том, что угроза анархии отступила, и закон снова восторжествовал благодаря профессиональному мастерству и трудолюбию лондонской полиции, а также смелости одного пожелавшего остаться неназванным депутата парламента. Столица радуется возвращению порядка и безопасности на улицы города.
Такое скорое возвращение Питта, тем более в солнечный весенний день, изумило Мику Драммонда до глубины души.
– В чем дело, Питт? – с тревогой спросил он.
Томас закрыл за собой дверь.
– Первым делом, сэр, – начал он, – хочу поблагодарить вас за повышение, но я предпочел бы остаться в своем нынешнем ранге, который позволяет мне самолично проводить расследования, а не наблюдать за тем, как его проводят другие. Думаю, именно в этом мое призвание и именно этим мне хотелось бы заниматься.
Драммонд улыбнулся, одновременно и грустно, и с облегчением.
– Я не удивлен, – искренне проговорил он. – И не сожалею. Из вас получился бы отличный старший офицер, но мы лишились бы очень многого, уйди вы с «земли». Опосредованное суждение не всегда верно. Я восхищаюсь вашим выбором: непросто отказаться от денег и от более высокого статуса.
Питт обнаружил, что краснеет. Восхищение человека, которого он любил и уважал, было очень ценно для него. И он жалел, что не может просто поблагодарить Драммонда и уйти, а должен обсудить дело Элси Дрейпер, потому что его донимает вопрос, который требует ответа. Он ощущал некую незавершенность, как будто он был голоден и не насытился.
– Спасибо, сэр, – сказал он и, собравшись с духом, произнес: – Сэр, я хотел бы побольше разузнать об Элси Дрейпер, о той сумасшедшей. Прежде чем напасть на Ройса, она назвала его по имени. Он оказался ее жертвой не случайно, она ненавидела его – именно его. Я хотел бы выяснить почему.
Драммонд замер, уперев взгляд в чернильный прибор из темного валлийского сланца.
– Я бы тоже хотел, – наконец произнес он. – Я все спрашивал себя, а не за Ройсом ли она охотилась все это время и по ошибке убила тех троих. Я так и не смог найти ничего, что связывало бы их, кроме того, что все трое жили на южном берегу реки недалеко от Вестминстерского моста, ходили домой пешком и были внешне похожи. Их не объединяли какие‑то определенные политические убеждения; к тому же женщину, которая последние семнадцать лет провела в Бедламе, вряд ли интересовала политика. И я решил выяснить, чем Ройс занимался семнадцать лет назад.
– И?
Драммонд слабо усмехнулся.
– Он был парламентским секретарем при министре внутренних дел.
Их взгляды встретились.
– Значит, они все занимали этот пост! – воскликнул Питт. – Возможно, поэтому они и погибли. Дрейпер искала Ройса и продолжала считать, что он занимает ту же должность, что и семнадцать лет назад, когда она служила в его доме. Наверное, она порасспрашивала людей и нашла еще троих, кто живет на южном берегу и кто занимал этот пост! Но почему она так долго и так люто его ненавидела?
– Потому что он запихнул ее в Бедлам.
– С меланхолией? Возможно. Может, мне съездить в Бедлам и поговорить с ними, выяснить, что им о ней известно?
– Да, Питт, поезжайте. Потом расскажете, что удалось узнать.
Королевская больница Марии Вифлеемской представляла собой огромное старое здание, стоявшее на Ламбет‑роуд, на южном берегу реки, в квартале от того места, где Вестминстер‑Бридж‑роуд, поднимаясь на холм, поворачивала влево от Ламбет‑Пэлэс‑Гарденз, официальной резиденции архиепископа Кентерберийского, примаса всей Англии. Бедлам, как прозвали больницу в народе, был совершенно другим миром, замкнутым, таким же далеким от свежести и легкости, как кошмар – от крепкого и мирного сна нормального человека.
В Бедламе жили безумие и отчаяние. В течение веков эта больница – в каких бы стенах она ни находилась, в этих или других, – была последним прибежищем для тех, чье сознание переместилось в сферы, недоступные разуму здорового человека. Раньше таких людей заковывали в кандалы и денно и нощно пытали, чтобы изгнать из них дьявола. Многие приходили понаблюдать за этим процессом, для них это было таким же развлечением, как для последующих поколений – карнавал, или зверинец, или казнь через повешение.
Сейчас в лечении использовались более передовые методы. Большая часть приспособлений для ограничения свободы исчезла, а оставшиеся применяли только к самым буйным, однако остались муки для разума, и ужас, и мании, и физические страдания, и бесконечное заключение без проблеска надежды.
Питт бывал в Ньюгейте и Колдбат‑Филдз и, пройдя в вестибюль больницы, обнаружил, что в Бедламе, хотя здесь всем заправляет директор в халате и работают медики различных специальностей, стены пахнут так же, как и в тюрьмах, что в воздухе витает такое же зловоние. Его удостоверение подверглось тщательной проверке, прежде чем на него соизволили обратить внимание.
– Элси Дрейпер? – холодно осведомился директор. – Мне придется свериться со своими записями. А что вы хотели бы узнать? Уверяю вас, когда мы выписали ее, она была абсолютно спокойна; в течение длительного периода, как минимум девяти‑десяти лет, у нее отмечалось только хорошее поведение. Она никогда не была замечена в какой‑либо склонности к насилию. – Он ощетинился, готовясь к битве. – Мы, знаете ли, не можем держать людей у себя до бесконечности, особенно когда в этом нет надобности. Наши возможности не безграничны!
– С какими жалобами она поступила?
– Жалобами? – резко переспросил директор, собираясь дать отпор любой критике.
– Почему ее приняли на лечение?
– Глубокая меланхолия. Она была простой женщиной, из какой‑то деревни, приехала в Лондон вслед за своей хозяйкой. Как я понял, ее хозяйка умерла – от скарлатины. От горя Элси Дрейпер повредилась в рассудке, и хозяину пришлось поместить ее к нам. Очень благородно с его стороны в сложившихся обстоятельствах, ведь он мог просто выгнать ее.
– Меланхолия?
– Именно так я и сказал, сержант…
– Инспектор Питт.
– Хорошо, инспектор! Не знаю, что еще я могу рассказать вам. Мы семнадцать лет заботились о ней, и за все это время она не проявила ни малейшей склонности к убийству. Когда мы выписали ее, Дрейпер была в отличном состоянии и могла заботиться о себе, больше не нуждаясь в медицинском попечении; у нас не было поводов опасаться, что она станет бременем для общества.
Хотя после всего случившегося заявление директора вызывало определенные сомнения, Питт не стал спорить – ведь он приехал сюда, чтобы выяснить кое‑что другое.
– Могу я поговорить с теми, кто ухаживал за ней? Есть ли среди пациентов те, с кем она общалась? Кто‑нибудь, кто знал ее?
– Не знаю, что вы там себе напридумывали… Что вы хотите выяснить? Задним умом мы все крепки!
– Я не пытаюсь доказать, что она была одержима манией убийства, – честно признался Томас. – Я должен выяснить другое: какие причины побудили ее к убийству или что она считала побуждающими причинами.
– Не понимаю, сейчас‑то какое это может иметь значение.
– Я не подвергаю сомнению вашу компетентность, сэр, – не без раздражения произнес Питт. – Поэтому, пожалуйста, не подвергайте сомнению мои методы работы. Если бы я не считал это крайне необходимым, я сейчас сидел бы в саду со своей семьей.
Директор недовольно фыркнул.
– Ладно, если вам так уж надо. Соблаговолите следовать за мной. – Он резко повернулся и пошел по холодному коридору с каменными стенами, поднялся на второй этаж, прошел по еще одному коридору к двери, которая вела в десятиместную палату. Повсюду стояли стулья – у коек, вдоль стен, в центре. Питт впервые оказался внутри пристанища для душевнобольных, и первым его ощущением было облегчение. Цветы в эмалированных кувшинах, явно не казенные диванные подушки и одеяла, симпатичные тумбочки, одна из которых была наполовину застелена ярко‑желтой салфеткой.
Но потом он посмотрел на людей. У зарешеченного окна стояла старшая сестра. Весеннее солнце освещало ее серое платье с белым чепцом и передником. На ее напряженном лице лежала печать страданий, взгляд был безжизненным. Костяшки на крупных руках покраснели, с пояса свисала цепочка для ключей.
Слева от нее на полу сидела женщина неопределенного возраста. Она подтянула колени к самому подбородку и монотонно раскачивалась взад‑вперед, шепча что‑то себе под нос. Ее лицо закрывали грязные, нечесаные волосы. Еще одна женщина с какими‑то пятнами на лице и с волосами, собранными в тугой узел, сидела на койке и смотрела в одну точку, не замечая, что происходит вокруг. Вероятно, то, что она видела, полностью занимало ее, потому что когда две другие женщины обратились к ней, она никак не отреагировала.
Еще три пожилые женщины с каким‑то порочным остервенением играли в карты. Они шлепали на стол карты разного достоинства, но всегда называли их одинаково: тройка треф.
Еще одна женщина держала перед собой старый журнал и повторяла:
– Никак не найду! Никак не найду! Никак не найду!
– Инспектор хочет поговорить с теми, кто знал Элси Дрейпер, – строгим голосом произнес директор. – Если вы, сестра, найдете такого человека, я буду вам крайне обязан.
– Ради всего святого, зачем? – сердито воскликнула старшая сестра. – Что это сейчас даст, хотелось бы мне знать?
– Так есть такие? – спросил Питт, тщетно пытаясь выдавить из себя улыбку. Атмосфера безнадежности, царившая в этом заведении, подействовала даже на него, он видел перед собой отчаявшихся людей, видел в их глазах понимание того, что внешний мир навсегда отверг их. – Мне нужно знать! – Он старался говорить ровным голосом, но не получилось, ужас все же прорвался наружу.
Старшей сестре не раз доводилось слышать подобные интонации, но после многих лет работы уже мало что трогало ее, потому что она научилась не давать волю своим эмоциям.
– Полли Толлбойз, – спокойно ответила она. – Думаю, она знает. Эй, Полли! Иди сюда, поговори с джентльменом. Не бойся. Он ничего тебе не сделает. Просто ответь на его вопросы.
– Я ничего не делала! – Полли оказалась маленькой женщиной с робкими движениями. Опущенные вниз уголки блеклых глаз придавали ей плачущее выражение. Она послушно подошла. – Честное слово, это не я! – сказала она, нервно теребя серое хлопчатобумажное платье.
Питт сел на один из стульев и жестом пригласил Полли сесть рядом.
– Я знаю, – доброжелательно произнес он. – Конечно, это не ты. Я верю тебе.
– Верите? – Она с сомнением посмотрела на него, не понимая, что ей делать дальше.
– Садись, Полли, прошу тебя. Мне нужна твоя помощь.
– Моя?
– Да, твоя. Ты ведь знала Элси, да? Вы были подругами?
– Элси? Ага, я знала Элси. Она ушла домой.
– Да, все верно. – У Томаса сжалось сердце, когда он вспомнил, как все обернулось. – Элси работала в услужении, не так ли. – Он произнес это как утверждение, а не как вопрос, из опасения, что с вопросом Полли может не справиться. – Она что‑нибудь рассказывала тебе?
– О да! – Полли на мгновение просияла. – Камеристкой – вот кем она была, у одной важной дамы. Говорила, что лучше ее хозяйки на свете нет. – Радость на ее лице быстро угасла, на глазах выступили слезы и медленно потекли по щекам. Полли не удосужилась вытереть их.
Питт достал носовой платок и вытер ей слезы. Смысла в этом не было – она продолжала плакать, – но у него полегчало на душе. Наверное, потому, что он увидел в ней женщину, а не сломленное, оторванное от жизни несчастное существо.
– Она умерла, хозяйка Элси, давно умерла, – подсказал он. – Элси очень расстроилась.
Полли медленно кивнула.
– Голодала, бедняжка, так и померла от голода, ради Бога.
Питт изумился. Возможно, это было дурацкой идеей – искать ответы на еще не ясные ему вопросы и расспрашивать сумасшедших.
– Голодала? – повторил он. – Я думал, она умерла от скарлатины.
– Голодала. – Полли очень четко выговорила это слово, но создавалось впечатление, что она не понимает, что оно значит, – уж больно ровно прозвучал ее голос.
– Так Элси сказала?
– Так Элси сказала. Ради Бога.
– А она сказала почему? – Томас не возлагал особых надежд на ответ. Что это несчастное создание может знать? И что ей могла наговорить повредившаяся в рассудке Элси?
– Ради Бога, – повторила Полли, глядя на него ясными, пустыми глазами.
– Что значит «ради Бога»? – Да есть ли смысл спрашивать?
Полли моргнула. Питт ждал, подбадривая ее улыбкой.
Внимание женщины рассеялось, взгляд затуманился.
– Что значит «ради Бога»? Зачем надо было голодать? – снова спросил он.
– Церковь, – ответила она. В ней вдруг пробудился интерес. – Церковь в каком‑то доме на Бетлиэм‑роуд. Она знала, что там правда, а он не пускал ее. Так Элси сказала. Иностранцем он был. Видел Бога – самого Иисуса.
– Кто, Полли?
– Не знаю.
– Как они назывались?
– Она не рассказывала. Ну, я такого не слышала.
– Но они встречались в каком‑то доме на Бетлиэм‑роуд? Ты уверена?
Женщина попыталась сосредоточиться: брови сдвинулись к переносице, пальцы крепко сжали ткань платья.
– Нет, – наконец произнесла она. – Не знаю.
Питт ласково дотронулся до ее руки.
– Ничего страшного. Ты очень помогла мне. Спасибо, Полли.
Она робко улыбнулась ему, потом до ее сознания дошло, что он доволен ею, и ее улыбка стала шире.
– Тирания, так говорила Элси. Тирания… Грех… страшный грех. – Она вгляделась в его лицо, проверяя, понял ли он.
– Спасибо, Полли. А теперь мне надо идти, я должен проверить то, что ты мне рассказала. Я пойду на Бетлиэм‑роуд. До свидания, Полли.
Она кивнула.
– До свидания, мистер… – Ее усилия вспомнить, как его зовут, не увенчались успехом.
– Томас Питт, – подсказал инспектор.
– До свидания, Томас Питт, – произнесла Полли.
Он поблагодарил старшую сестру, и нянечка проводила его к выходу, отпирая и запирая одну дверь за другой. Он вышел из больницы на яркое солнце, и его охватила такая глубокая печаль, что ему захотелось оказаться подальше не только от здания, но и от воспоминаний о его посещении. Однако ноги будто приросли к тротуару. Перед глазами все еще стояли лица пациентов, и они уже не были для него серой, безымянной массой.
Питт направился к Бетлиэм‑роуд. Дорога заняла у него менее пятнадцати минут. Он рассчитывал найти кого‑нибудь, кто знал что‑то о религиозной секте, члены которой собирались в каком‑то доме семнадцать лет назад. Кто‑то мог вспомнить миссис Ройс и рассказать о ней. Томас плохо представлял, что может вскрыться. Ведь он опирался на разрозненные сведения, полученные от недалекой женщины, чей разум был одержим навязчивыми идеями.
На Бетлиэм‑роуд Питт увидел маленький особнячок с табличкой, извещавшей, что помещение сдается для общественных нужд. Он прочитал имя и адрес смотрителя и через десять минут уже сидел в крохотной холодной приемной напротив коренастого пожилого мужчины в пенсне и с огромным носовым платком, в который он то и дело чихал.
– Чем могу вам помочь, мистер Питт? – спросил мужчина, снова чихая.
– Мистер Планкетт, вы были смотрителем на Бетлиэм‑роуд семнадцать лет назад?
– Да, сэр, я. А в чем проблема?
– Насколько мне известно, никаких проблем нет. Вы сдавали помещение религиозной организации?
– Да, сэр, сдавал. Эксцентричные люди. Очень у них странные верования были. Не крестили детей, потому что, как они утверждали, дети приходят в мир чистыми и не способны на грех, пока им не исполнится восемь лет. Я не мог с этим согласиться, никак не мог. Человек рождается во грехе. Я крестил своих детишек в месячном возрасте, как и положено христианину. Те люди были всегда вежливы и сдержанны, одевались очень скромно, усердно работали и помогали друг другу.
– Они продолжают собираться здесь?
– О нет, сэр. Не знаю, куда они перебрались, даже не представляю. Их становилось все меньше и меньше, а пять лет назад они исчезли отсюда.
– Вы помните некую миссис Ройс? Она была среди них семнадцать лет назад.
– Миссис Ройс? Нет, сэр, не помню. Там было несколько молодых дам. Красивых, с благородными манерами. А где они сейчас, я не знаю. Может, вышли замуж и зажили нормальной жизнью – позабыли о той чепухе.
Томас понимал, что сдаваться нельзя.
– А вы помните хоть кого‑то из тех, кто посещал собрания семнадцать лет назад? Это очень важно, мистер Планкетт.
– Господь с вами, сэр. Я был бы рад вам помочь. А как выглядела эта леди Ройс?
– Боюсь, я не знаю. Она умерла примерно в то время, от скарлатины, кажется.
– Ах, боже мой! Может, это она, подруга мисс Форрестер? Лиззи Форрестер. Ее подруга умерла, бедняжка.
Питт попытался не выдать своего ликования. Вполне возможно, что это всего лишь тоненькая ниточка и она никуда не приведет или оборвется прямо у него в руках.
– Где я могу найти Лиззи Форрестер?
– Да откуда же мне знать, сэр! Хотя ее родители, кажется, все еще живут на Тауэр‑стрит. Номер двадцать три, насколько я помню. Там вам обязательно подскажут.
– Спасибо! Спасибо вам, мистер Планкетт! – Томас встал, пожал смотрителю руку и вышел.
Инспектор даже не вспомнил о том, что надо поесть, и когда проходил мимо пекарни, запах свежей выпечки не соблазнил его – настолько он был поглощен идеей поскорее разыскать Лиззи Форрестер и узнать другую сторону правды, что‑нибудь из прошлого Элси Дрейпер, то, что посеяло в ее сознании семена безумия.
Тауэр‑стрит нашлась быстро: пара вопросов прохожим – и Питт уже стоял на крыльце дома номер двадцать три. Аккуратная дверь с молотком в виде головы лошади свидетельствовала о том, что здесь живут представители класса ремесленников. Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем на его стук отозвалась опрятно одетая немолодая женщина. Все указывало на то, что это приходящая домработница, такая же, как та, что приходила в его дом, чтобы выполнять кое‑какую работу.
– Да, сэр? – удивленно спросила она.
– Добрый день. Мистер или миссис Форрестер дома?
– Да, сэр, дома.
– Я инспектор Питт, из полицейского участка на Боу‑стрит. – Томас увидел, что женщина мгновенно побелела, и пожалел о своей бестактности. – Не пугайтесь, мэм, ничего не случилось; то, ради чего я пришел, не имеет отношения к хозяевам этого дома. Просто мне стало известно, что кто‑то из них когда‑то был знаком с одной дамой, о которой я собираю сведения, чтобы получше понять суть событий. Однако эти события не связаны с семьей Форрестеров.
Она все еще колебалась. Полиция не приходит в дом к респектабельным людям – какими бы ни были причины.
Томас предпринял еще одну попытку:
– Это была очень уважаемая дама, и нам хотелось бы побольше разузнать о ней, но она умерла много лет назад, так что расспросить ее у нас возможности нет.
– Гм… пройдите, пожалуйста. Я все узнаю. Стойте здесь! – Она указала на вытертый турецкий коврик рядом с подставкой для тростей и зонтов и горшком с геранью.
Питт подчинился и терпеливо ждал, пока она шла по застланному линолеумом коридору мимо лестницы с полированными перилами, мимо оправленных в рамки вышитых высказываний вроде «Очи Господа непрестанно на тебе» и «Нет ничего лучше дома», мимо портрета королевы Виктории. Он услышал, как женщина постучала в дверь, как щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась. Где‑то в глубине дома приступили к обсуждению личности инспектора и причины его появления.
Прошло целых пять минут, прежде чем в холл вышла пара средних лет. На обоих одежда была аккуратной и чистой, но сильно изношенной; у него спереди поблескивала часовая цепочка, у нее плечи прикрывала кружевная фишю, заколотая очаровательной брошью с гагатом из Уитби.
– Мистер Форрестер, сэр? – вежливо осведомился Питт.
– Именно так. Джонас Форрестер, к вашим услугам. А это миссис Форрестер. Чем мы можем быть вам полезны? Марта говорит, что вы наводите справки о даме, которая умерла некоторое время назад.
– Полагаю, она была подругой вашей дочери Элизабет.
Лицо Форрестера окаменело, он в одно мгновение утратил цветущий вид. Его жена судорожно вцепилась ему в руку.
– У нас нет дочери по имени Элизабет, – ровным голосом произнес он. – У нас только Кэтрин, Маргарет и Анабелль. Сожалею, но я ничем не могу помочь вам.
Питт смотрел на эту самую обычную пару, стоявшую бок о бок под богобоязненными высказываниями, на этих двух людей с непроницаемыми лицами, чистыми руками, тщательно причесанными волосами, и спрашивал себя, с какой стати им лгать ему. Что такое совершила Лиззи Форрестер, что заставляет их утверждать, будто ее не существует? Защищают они ее или отрекаются от нее?
Питт решил рискнуть:
– В учетных записях говорится, что у вас родилась дочь Элизабет.
На этот раз лицо Форрестера залила краска, а рука его жены метнулась вверх, чтобы прикрыть рот и заглушить негромкий возглас.
– Для вас будет менее болезненно, если вы расскажете мне правду, – тихо добавил Питт. – Иначе мне придется задавать вопросы другим людям до тех пор, пока я все не выясню. Вы согласны со мной?
Форрестер устремил на него взгляд, полный неприкрытой неприязни.
– Ну, раз вы настаиваете… Хотя мы ничем не заслужили этого, ничем! Мэри, дорогая, тебе нет надобности проходить через это испытание. Подожди меня в дальней гостиной. Я вернусь, когда закончу с этим.
– Но мне кажется… – начала она, делая шаг вперед.
– Я же сказал, дорогая. – Под вежливыми интонациями в голосе Джонаса явственно прозвучал приказ. Он не допускал возражений.
– Но мне кажется, я должна…
– Я не хотел бы повторять дважды, дорогая.
– Ладно, если ты настаиваешь. – И она покорно ушла, на прощание сухо кивнув Питту. Ее шаги удалились по коридору, и снова щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась.
– Ей не нужны лишние переживания, – резко проговорил мистер Форрестер, мрачно и скептически глядя на инспектора. – Бедняжка и так сильно настрадалась. Так что вы хотите узнать? Мы не видели Элизабет семнадцать лет и вряд ли когда‑либо увидим. Она больше нам не дочь, что бы ни говорил закон. Однако я так и не смог понять, каким образом это касается вас!
В сердцах нажав на ручку, он открыл одну из дверей в холле и пригласил Питта пройти в неотапливаемую гостиную. Хотя комната была перегружена мебелью, здесь, как и во всем доме, царила безупречная чистота. На столах стояли фотографии, фарфоровые статуэтки, японские лаковые шкатулки, два чучела птиц и одно чучело горностая под стеклом, а также множество горшков с комнатными цветами. Они встали возле трех очень удобных кресел с вышитыми салфетками на спинках, однако Форрестер не сел сам и не предложил сесть Питту.
– Возможно, я мог бы сам поговорить с Элизабет? – спросил Томас.
– Не смогли бы. Семнадцать лет назад Элизабет уехала в Америку. Там ей и место. Мы не знаем, что с ней произошло и где она живет. Я вполне допускаю, что ее уже нет в живых! – Когда Джонас произносил последнюю фразу, он высоко вскинул голову, а в его глазах вспыхнул огонь, но Питт все же различил дрожь в его голосе – первый признак того, что им владеет не только гнев, но и боль.
– Насколько мне известно, она некоторое время была членом необычной религиозной организации, – осторожно произнес Питт.
Форрестера захлестнул гнев, от боли не осталось и следа.
– Злодеи! – хрипло выкрикнул он. – Богохульники! Грешники, вот кто они. – Его аж трясло от ярости. – Не понимаю, как их пустили в нашу богобоязненную страну и разрешили им творить зло невинным людям! Вот чем вам нужно заниматься – искоренять подобное зло! А вы приходите через целых семнадцать лет! Какой в этом смысл? Что это даст нам, нашей Лиззи? Она уехала с этими нечестивцами, и с тех пор от нее ни единой весточки! Имейте в виду: мы христиане; мы предупреждали, что откажемся от нее, если она не отречется от этого порочного пути и не вернется к доброму христианству.
Все это не имело отношения к расследуемому делу, однако Томас против воли спросил:
– А что это была за религия, мистер Форрестер?
– Ересь, вот что, – с жаром ответил тот. – Полнейшая ересь, направленная против Господа и всех христиан. Только представьте: этот шарлатан заявлял, будто бы видел Бога! Надо же! Он говорил, что видел Бога! И самого Иисуса Христа! По отдельности! В этом доме все веруют в единого Бога, как и другие добропорядочные люди, и никто не рассказывает мне сказки о том, как некий невежественный тип, разглагольствующий о чудесах и якобы творящий чудеса, собирается заполучить часть меня или моего имущества. Мы все это говорили Элизабет, запрещали ей ходить на собрания. Мы предупреждали ее, что добром это не кончится! Господь свидетель, сколько часов ее мать потратила на то, чтобы убедить ее! Но она отказывалась слушать. Категорически! В конечном итоге она уехала куда‑то в Америку вместе с этими обманщиками и бездельниками, зарабатывавшими на легковерных женщинах, и глупцами, попавшими в их сети так же, как она. Вот так живешь и думаешь, что все делаешь правильно, изо всех сил стараешься воспитать в семье добропорядочных и богобоязненных христиан – и вдруг на тебе! В общем, мы с миссис Форрестер говорим, что у нас нет дочери по имени Элизабет. Вот так обстоят дела.
Питт понимал горе этого мужчины, его гнев: тот считал себя преданным дочерью и обстоятельствами, и это ставило его в тупик; его рана, несмотря на заверения в обратном, так и не зарубцевалась.
Однако Томасу надо было продолжать расследование.
– Мистер Форрестер, ваша дочь была знакома с некоей миссис Ройс, прежде чем покинула Англию?
– Возможно. Да, скорее всего, была. Еще одна обманутая женщина, которая отказывалась прислушиваться к доводам разума. Но она умерла то ли от тифа, то ли от дифтерии, насколько я помню.
– От скарлатины, семнадцать лет назад.
– Вот как! Бедняжка. Умерла, так и не раскаявшись в своих грехах… Какая трагедия. И все же главное проклятье падет на головы тех, кто сбил ее с истинного пути и завел в дебри идолопоклонства и богохульства.
– Вам что‑нибудь известно о миссис Ройс, сэр?
– Нет. Никогда с ней не встречался. Я бы не пустил к себе на порог никого из этих греховодников. Из‑за них я потерял дочь, и с меня этого более чем достаточно. Но я слышал, как Элизабет рассказывала о ней, якобы она из благородных. – Он вздохнул. – Однако благородное происхождение, как мне кажется, не способно помочь женщине, если у нее нежная конституция и слабая воля. Женщинам требуется присмотр, сэр, их нужно оберегать от таких шарлатанов – от этих еретиков!
Питт не мог позволить себе сдаться.
– А есть кто‑нибудь, кто мог бы рассказать мне о миссис Ройс? Она переписывалась с вашей дочерью? У них были общие друзья, кто‑нибудь, кто живет здесь и продолжает исповедовать это специфическое вероучение?
– Если и есть, то я о них ничего не знаю, сэр, да и знать не хочу! Эмиссары дьявола, вот кто они, делают за него грязную работу!
– Это важно, мистер Форрестер.
А так ли уж это важно? И для кого по прошествии стольких лет? Для Питта, который хочет выяснить, почему все эти годы в Бедламе в больном мозгу Элси Дрейпер цвела лютая ненависть к Гарнету Ройсу? Но что изменится, если он это узнает?
Лицо Форрестера вдруг пошло пятнами. Он неловко переступил с ноги на ногу, его взгляд был прикован к инспектору.
– В общем, сэр…
– Да?
– Миссис Ройс действительно написала несколько писем Лиззи после ее отъезда. Мы не переслали их. Мы не знали, куда их отправлять, и поклялись, что больше никогда не упомянем Лиззи, как будто она умерла, что для нас на самом деле было правдой. Но так как письма были адресованы не нам, мы не посмели их уничтожить. Они все еще здесь, где‑то в чулане.
– Вы позволите? – Питт задрожал от возбуждения; дикая надежда, как птица, вспорхнула в его душе. – Вы позволите взглянуть на них?
– Если вам так хочется… Но вы крайне обяжете меня, если не упомянете о них при моей жене. Вы будете читать их там, в чулане, – это мое условие. – Судя по виду, Форрестер сомневался, что имеет право ставить какие‑либо условия полиции, однако он не собирался отказываться от своего решения и поэтому с вызовом посмотрел на Томаса.
– Конечно, – согласился тот. Он не хотел расстраивать хозяина дома. – Прошу вас, проводите меня.
Пятнадцать минут спустя Питт сидел скрючившись в крохотном, душном и холодном чулане под крышей рядом с тремя огромными сундуками и грудой коробок для шляп и зимней одежды. Перед ним на крышке одного из сундуков лежали шесть драгоценных писем, адресованных мисс Лиззи Форрестер и проштемпелеванных разными датами в период с двадцать восьмого апреля по второе июня тысяча восемьсот семьдесят первого года. Все письма была запечатаны и сохранили свой первозданный вид.
Питт осторожно подсунул кончик перочинного ножика под клапан первого конверта. Письмо было написано женским почерком, причем почерком молодой женщины, и, судя по неровным строчкам, в спешке, как будто писавшая опасалась, что ее в любой момент прервут.

19, Бетлиэм‑роуд. 28 апреля 1871
Моя дорогая Лиззи,
Я испробовала что могла – и мольбы, и хитрости, – но все бесполезно, Гарнет непреклонен. Он даже отказывается выслушать меня. Каждый раз, когда я упоминаю о Церкви, он запрещает мне говорить. Трижды за последние три дня он запирал меня в моей комнате, требуя, чтобы я образумилась и оставила эту тему, забыла о ней навсегда.
Но как я могу? Где еще на земле я найду такую чистоту или истину? Я все прокручиваю и прокручиваю в голове то, что говорят Братья, и не нахожу в этом ничего порочного. Конечно, что‑то из этого на первый взгляд кажется странным и далеким от всего, во что меня научили верить, но когда я рассматриваю это в свете того, что мне подсказывает сердце, все видится мне правильным и справедливым.
Надеюсь, мне удастся переломить его: он добрый и честный человек и желает мне только хорошего. За все годы, что мы с ним были обручены, а потам женаты, я убедилась, что он желает защищать и оберегать меня, ограждать от любого зла.
Молись за меня, Лиззи, молись, чтобы я нашла слова, способные смягчить его сердце, чтобы он разрешил мне вернуться к Церкви, где я разделила бы радость общения с Сестрами и получала бы наставления в духе истинного учения Спасителя всего человечества.
Твоя верная подруга Наоми Ройс.

Следующее письмо было датировано неделей позже.

Дорогая Лиззи,
Даже не знаю, как начать! У нас с мужем случился ужасный скандал. Он категорически запретил мне ходить в Церковь и даже говорить в доме о Евангелии. Я не должна упоминать об учении и обо всем, что связано с Братьями, мне запрещено даже пытаться объяснить ему, откуда я знаю, что Церковь истинная и что именно вселяет в меня такую уверенность.
Я догадываюсь, как ему тяжело! Я знаю это, поверь мне. Я тоже была воспитана в традиционной вере и придерживалась ее, пока мне не исполнилось восемнадцать, потому что в этом возрасте я вдруг обнаружила, что некоторые из ее доктрин не отвечают на вопросы, возникающие у меня в душе.
Если Бог такой святой и замечательный, как нам говорят – и я верю, что Он именно такой, – и если Он наш Отец, как насучили, тогда почему мы такие испорченные создания без надежды на духовный рост? Мы что, пигмеи с исковерканной душой? Я не могу в это поверить! И не верю! Нам дана безграничная надежда, но для этого нам нужно прилагать больше усилий понять, кто мы такие, и расправить плечи, понять, что хорошо, а что плохо, набираться знаний и мудрости и смиренно склонять головы, когда насучат. Тогда милостью Господа нашего мы со временем станем достойными того, чтобы называться Его чадами.
Гарнет говорит, что я богохульствую, и он велел мне отречься от всего этого и сопровождать его в «настоящую» церковь каждое воскресенье, как того от меня требует долг перед Богом, перед обществом и перед ним.
Я не могу! Лиззи, как я могу отречься от истины, которую я постигла? Но он не желает слушать меня. Лиззи, молись, чтобы у меня хватило мужества!
Да благословит тебя Господь,
Твоя верная подруга Наоми Ройс.

Третье письмо было написано всего через три дня после второго.

Дорогая Лиззи,
Сегодня воскресенье, и Гарнет пошел в свою церковь. Я сижу в своей комнате, дверь заперта – снаружи. Он сказал, что если я не пойду в его «настоящую» церковь, как положено доброй христианке, то я не пойду никуда.
Я вынуждена смириться. Если у меня нет свободы выбирать, где и как молиться Богу – то есть делать то, что следует всем человеческим существам, – тогда я останусь здесь. Я приняла решение. Я не пойду в его церковь и не предам собственные убеждения.
Элси, моя камеристка, очень добра ко мне и приносит еду в комнату. Не знаю, что бы я делала без нее – она приехала со мной, когда я вышла замуж, и, кажется, не боится Гарнета. Я знаю, что она отправит это письмо. У меня осталось всего три марки – Элси дала слово, что потом она будет тайком от дворецкого ускользать из дома и доставлять тебе мои письма.
Надеюсь, к тому времени, когда я в следующий раз буду писать тебе, придут хорошие вести.
А пока сохраняй мужество и верь в Бога – вера в Него никогда не была тщетной. Он наблюдает за всеми нами и не посыпает нам ничего больше того, что мы способны вынести.
Твоя верная подруга Наоми

На следующем письме даты не было, а почерк выглядел более размашистым и неуверенным.

Дорогая Лиззи,
Кажется, я подошла к самому важному решению в своей жизни. Вчера я весь день молилась и со всей возможной тщательностью и строгостью подвергала изучению свои убеждения в свете слов Гарнета о том, что наша Вера богохульна, противоестественна и основывается на болтовне шарлатана. Он говорит, что Библии достаточно для всего христианского мира, а тот, кто что‑то в нее добавляет, совершает зло или заблуждается, и его следует осудить за это; что новых откровений нет и не будет.
Но чем дольше я молилась, тем сильнее убеждалась в том, что всё не так! Бог не закрыл Небеса, истина была восстановлена, и я не могу отрицать это. Даже под страхом потерять душу – не могу!
Какие же страшные испытания выпали на мою долю! Ах, Лиззи, жаль, что тебя нет рядам, тогда я не чувствовала бы себя такой одинокой. Со мной только Элси, да благословит ее Господь, она не понимает, о чем я ей толкую, по она любит меня и будет всегда мне верна. И за это я ей безмерно благодарна.
У нас с Гарнетом был ужасный скандал. Он заявил, что я буду оставаться в своей спальне до тех пор, пока не отрекусь от этой ереси! И буду, ответила я ему, только я не стану есть, пока он не разрешит мне самой, по велению сердца, решать, какой вере следовать и как верить в Бога!
Он разозлился. Думаю, Лиззи, он искренне верит, что действует мне во благо, но я самостоятельная личность, у меня есть свои мысли и своя душа! Ни у кого нет права выбирать за меня мой путь! Никто не чувствует мою боль, мою радость или угрызения совести за мои грехи. Моя душа имеет такую же ценность, как и чья‑то еще. У меня одна жизнь – вот эта, – и я буду выбирать!
А если Гарнет не выпустит меня из моей комнаты, я откажусь от еды. В конечном итоге ему придется предоставить мне свободу исповедовать мою Веру. И тогда я стану для него послушной и любящей женой, скромной и любезной, буду выполнять свои общественные и домашние обязанности, – в общем, стану такой, какой он хочет. Но от себя я не отрекусь.
Твоя сестра во Христе Наоми

Следующее письмо было значительно короче. Вскрывая его, Питт не замечал, как заледенели у него руки.

Дорогая Лиззи,
Сначала мне было очень трудно держать свое слово. Я ужасно проголодалась! Какую бы книгу я ни брала, в каждой говорилось о еде. У меня дико болела голова, я сильно мерзла.
Сейчас стало полегче. Прошла целая неделя, я чувствую себя уставшей и слабой, но голода уже нет. Мне все еще холодно, и Элси укутывает меня в кучу одеял и пледов, как маленького ребенка. Но я не сдамся.
Молись за меня!
Храни Веру, Наоми

Последнее письмо содержало две строчки, нацарапанные поперек листа. Нажим был слабым, поэтому буквы едва читались.

Дорогая Лиззи,
Боюсь, даже если он и смилостивится, будет уже поздно. У меня почти не осталось сил, я долго не протяну.
Наоми

Питт сидел в чулане, не видя ничего вокруг и не замечая холода. Элси была права: все эти годы в ее искореженном безумием мозгу хранилась искорка правды. Наоми Ройс умерла от голода, чтобы не отрекаться от того, во что верила. Не было никакой скарлатины – просто общество, исповедующее традиционную религию, не смирилось бы с тем, что в семье некоего депутата парламента завелось новое вероучение. Это вызвало бы всеобщее возмущение, а сам депутат подвергся бы осмеянию.
Итак, Гарнет запер ее в комнате, чтобы она образумилась.
Только он неверно оценил силу ее веры и ее стойкость. Его жена предпочла умереть голодной смертью, лишь бы не отречься от своего бога. А какой бы вышел скандал! Появление какой‑нибудь необычной религиозной секты было бы ничто по сравнению с ним! Ройс лишился бы места в парламенте и своего доброго имени. Была заперта в своей комнате и умерла голодной смертью… тирания, сумасшествие, самоубийство!
Итак, он вызвал своего брата Джаспера, чтобы тот поставил диагноз: смерть наступила от скарлатины. А что было потом? Верная Элси заговорила. Они не могли допустить, чтобы правда вышла наружу: слухи и домыслы погубили бы их. Было решено упрятать ее в Бедлам, где она замолчала бы навсегда. Джаспера вынудили подписать все бумаги, и вопрос был решен: меланхолия в связи со смертью любимой хозяйки. Кто узнает, что все было по‑другому? Кто хватится ее? Рассказы Элси будут воспринимать как бред сумасшедшей.
Питт сложил письма и убрал конверты во внутренний карман. Пока он сидел, у него затекли ноги, и, встав, он даже охнул от боли и едва не свалился с лестницы.
В холле его ждала горничная, усталая и слегка напуганная. Полиция всегда вызывала у нее опасения – негоже полицейским заявляться в респектабельный дом!
– Вы нашли что хотели, сэр?
– Да, спасибо. Передай мистеру Форрестеру, что я забираю письма и выражаю ему свою благодарность.
– Хорошо, сэр, спасибо, сэр. – Она открыла перед ним дверь, и Томас с явным чувством облегчения вышел на залитую солнцем улицу.

Мика Драммонд побелел и уставился на Питта.
– Мы ничего не можем сделать! Не было никакого преступления! Господь свидетель, это грех – но кому мы предъявим обвинения? И в чем? Гарнет Ройс сделал то, что считал благом для своей жены, но он просчитался. Она сама заморила себя голодом – и тоже просчиталась. И тогда он сделал все, чтобы защитить ее доброе имя…
– Свое имя!
– И свое тоже. Но если мы будем предъявлять обвинения всем, кто защищает свою репутацию, мы пересажаем половину высшего общества Лондона!
– И еще ту половину среднего класса, которая предъявляет претензии на аристократичность, – мрачно усмехнулся Питт. – Только они не сажают своих жен под замок и не заставляют их морить себя голодом ради того, чтобы те не ходили в нетрадиционную церковь! И кто дал право человеку решать, что другой человек безумен? Надо же, упрятать в Бедлам до конца дней! Похоронить заживо!
– Мы должны где‑то содержать сумасшедших, Питт.
– Она не была сумасшедшей! Во всяком случае, когда ее упрятали туда… Господи, да какая женщина не лишилась бы разума, если бы ее продержали там семнадцать лет? Вы когда‑нибудь там бывали? Вы можете представить, что это такое? Только подумайте, что он сделал с бедняжкой. Неужели мы допустим такое? Неудивительно, что она пыталась убить его, – если бы она перерезала ему горло, это была бы легкая смерть по сравнению с той пыткой, которой он подверг свою жену.
– Знаю! – Голос Драммонда дрогнул под натиском эмоций. – Я знаю все это, Питт. Но Наоми Ройс мертва, Элси Дрейпер мертва, и нам нечего предъявить в качестве обвинения! Гарнет Ройс лишь воспользовался предписанными в законе правами и выполнил обязанности по отношению к своей жене, как и любой другой мужчина. По закону мужчина и его жена едины: он голосует за нее, несет за нее ответственность в финансовом и законодательном плане, всегда решает, какую религию ей исповедовать, определяет ее общественный статус. Он не убивал ее.
Томас устало опустился в кресло.
– А Джасперу мы можем предъявить обвинения только в фальсификации свидетельства о смерти Наоми Ройс. Через семнадцать лет мы не сможем ничего доказать, а если бы и смогли, жюри присяжных не вынесло бы вердикт.
– А принудительное помещение Элси Дрейпер в сумасшедший дом?
Драммонд устремил на него полный муки взгляд.
– Питт, мы с вами верим, что она была в здравом уме, когда ее туда поместили, но это лишь наша уверенность, и ей противостоит слово уважаемого врача. К тому же в момент гибели она точно была безумна!
– А еще слово Наоми Ройс! – Томас накрыл ладонью разложенные на столе письма. – У нас есть вот это!
– Взгляд женщины, которая примкнула к странной религиозной секте и предпочла заморить себя голодом, лишь бы не подчиниться мужу и не вернуться в традиционную церковь? Кто согласится вынести приговор на основе всего этого?
– Никто, – уныло произнес Питт. – Никто.
– Что вы собираетесь делать?
– Не знаю. Можно их забрать?
– Если хотите. Но вы же понимаете, что они вам не помогут. Вы не сможете обвинить Ройса.
– Знаю. – Питт собрал письма, осторожно сложил их, спрятал в конверты и убрал во внутренний карман. – Знаю, просто хочу сохранить их. Чтобы не забыть.
Драммонд грустно улыбнулся.
– Вы и не забудете. И я тоже. Бедная женщина… бедная женщина!

Шарлотта подняла голову, ее глаза были полны ужаса. По ее щекам текли слезы, рука, державшая письмо, дрожала.
– Ах, Томас! Какой ужас! Этому просто нет названия. Как же они, наверное, страдали – сначала Наоми, потом бедняжка Элси… Страшно представить, что она чувствовала! Видеть, как ее хозяйка медленно умирает, слабеет с каждым днем, но отказывается отречься от своих убеждений, – и при этом ощущать свою полную беспомощность! А потом, когда все зашло слишком далеко, видеть, как бедняжка впадает в беспамятство… Когда Элси отказалась замять все это и подтвердить, что хозяйка умерла от скарлатины, ее объявили сумасшедшей и упрятали в сумасшедший дом до конца дней. – Она поспешно достала из кармана носовой платок и высморкалась. – Томас, что нам делать?
– Ничего. Мы ничего не можем сделать, – мрачно ответил Питт.
– Но это же нелепо!
– Не было никакого преступления, – повторил Питт слова Драммонда.
Его ответ настолько сильно ошеломил Шарлотту, что она даже лишилась дара речи. Поразмыслив, она поняла, что все сказанное им верно и спорить нет смысла. Вглядевшись в мужа, увидела, что он испытывает те же сожаление и гнев, что и она.
– Ясно, – наконец проговорила Шарлотта. – Мне все ясно. Уверена, ты возбудил бы против него дело, если бы для этого были хоть какие‑то основания, не сомневаюсь в этом. Если ты не против, завтра я покажу эти письма тете Веспасии. Я уверена, она была бы рада узнать правду. Можно я возьму их? – спросила она, протягивая руку и зная, что муж не откажет.
– Бери, – с неохотой ответил Питт, хотя сразу же возразил себе: а почему бы ей действительно не рассказать все Веспасии? Возможно, им обеим от этого станет легче. Шарлотте наверняка хочется обсудить эту историю, а он слишком вымотан собственными эмоциями, чтобы говорить на эту тему. – Да, конечно, бери.
– Ты, вероятно, очень устал. – Шарлотта положила письма в карман передника. – Посиди у огня, а я приготовлю ужин. Хочешь свежего лосося? Я сегодня купила его на рынке. И горячего хлеба.
К полудню следующего дня у Шарлотты сложилось четкое представление о том, что она будет делать дальше и как завершит это расследование. Никто не будет ей помогать – во всяком случае, осознанно, – а тетя Веспасия сделает все необходимое, если она правильно сформулирует свою просьбу.
Томас большую часть дня провел в саду, но к пяти часам погода резко испортилась, с востока подул холодный ветер, небо затянули свинцовые тучи. Все свидетельствовало о том, что к ночи опустится ледяной туман. Муж прошел в дом, сел перед камином и заснул.
Шарлотта не будила его. Она оставила в духовке пирог с картошкой и луком‑пореем, а на кухонном столе – записку, в которой сообщала, что уехала навестить тетушку Веспасию. Так как сильно похолодало, она решила раскошелиться и взяла кэб. Ее приезд удивил Веспасию, однако пожилая дама встретила молодую родственницу очень радушно.
– Что‑то случилось, дорогая? – спросила она, пристально глядя на молодую женщину. – В чем дело? Что произошло?
Шарлотта достала из ридикюля письма, подала их Веспасии и рассказала, что удалось выяснить Питту.
Леди Камминг‑Гульд надела пенсне и принялась неспешно, без каких‑либо комментариев читать письма. Отложив последнее, она тихо вздохнула.
– Какой ужас. Две жизни растрачены впустую. Сколько же страданий и боли принесло людям стремление одного человека властвовать над другим! До какого предела нам нужно дойти, чтобы мы наконец поняли: друг друга надо уважать… Спасибо, Шарлотта, что показала мне эти письма, хотя я и пожалею об этом, когда буду ночью лежать без сна. Я должна обязательно поговорить с Сомерсетом насчет законодательства о невменяемости. Я старею, поэтому мне тяжело с самого начала разбираться в новых для меня вопросах, но эта история будет преследовать меня. Сумасшествие – это страшно, но еще страшнее провести долгие годы в сумасшедшем доме и при этом оставаться в здравом рассудке!
– Не надо… Простите. Мне не следовало показывать вам эти письма.
– Нет, моя дорогая. Ты поступила правильно. – Веспасия накрыла руку Шарлотты своею. – Мы должны делиться своей болью. Ты правильно сделала, что пришла ко мне, а не к бедняге Томасу. В последнее время на него свалилось очень много, и он наверняка страдает из‑за своей беспомощности, из‑за невозможности что‑то изменить.
– Да, – согласилась с ней Шарлотта. Было уже шесть вечера, и она понимала, что пора приступать к следующему этапу своего плана. – Я собираюсь нанести визит сэру Гарнету Ройсу, возможно, отдам ему письма. – Она увидела, как напряглась Веспасия. – Как‑никак они принадлежат ему.
– Чушь! – возмущенно воскликнула леди Камминг‑Гульд. – Моя дорогая Шарлотта, ты можешь сколько угодно лгать другим людям, хотя я сомневаюсь, что у тебя получится, но только не надо обманывать меня. Ты вовсе не считаешь, что они являются собственностью сэра Гарнета. Они были написаны его женой мисс Форрестер, и если они не дошли до адресата, то становятся собственностью почтовой службы Ее Величества. Даже если бы они действительно принадлежали сэру Гарнету, тебя бы это не остановило! Так что ты намерена делать?
Смысла лгать больше не было, ее план провалился.
– Я намерена сделать так, чтобы он узнал правду и понял, что я эту правду знаю, – ответила Шарлотта. Ее план состоял не в этом, но такая цель была его частью.
– Это опасно, – задумчиво проговорила Веспасия.
– Нет, если я возьму вашу карету с вашим кучером. Возможно, сэр Гарнет и разозлится, но он не причинит мне вреда. Не решится. И я возьму с собой только два письма, остальные же оставлю вам. – Шарлотта ждала, наблюдая за Веспасией. На лице пожилой дамы отражалось сомнение, пока она взвешивала все «за» и «против». – Он должен узнать! – с горячностью воскликнула Шарлотта. – Закон не может выдвинуть против него никаких обвинений, а я могу! Ради Наоми, ради Элси Дрейпер я это сделаю. Я приеду в роскошной карете с лакеем на запятках, и слуги впустят меня в дом. Он не причинит мне вреда! Пожалуйста, Веспасия. Мне всего лишь нужна ваша карета на час или два. – Она хотела добавить: «Иначе мне придется брать кэб», но решила, что давить на Веспасию нельзя.
– Хорошо. Но я пошлю с тобой Форбса, он сядет на козлы. Таково мое условие.
– Спасибо, тетя Веспасия. Я уеду в семь, если вас это устроит. Так больше вероятности, что он будет дома, – ведь сегодня в палате общин нет никаких серьезных дебатов, насколько мне известно.
– Тогда советую тебе поужинать. – Веспасия многозначительно изогнула бровь. – Надеюсь, бедняге Томасу ты оставила что‑то поесть?
– Оставила, конечно. И записку, что я поехала к вам и буду дома около половины девятого или в девять.
– Прекрасно, – усмехнулась Веспасия. – Тогда, полагаю, сейчас самое время приказать, чтобы нам принесли что‑нибудь с кухни. Как ты смотришь на тушеного зайца?
Час спустя Шарлотта сидела в карете Веспасии и медленно ехала по погруженным в туман улицам от Белгрейвии мимо Вестминстерского дворца, на южный берег реки, вдоль набережной, к Бетлиэм‑роуд. Холодный воздух был недвижим, влага, висевшая в нем, замерзала и превращалась в колючие ледышки. В глубине души Шарлотта испытывала страх перед предстоящим визитом, однако она сохраняла хладнокровие и решимость и понимала, что откладывать его нет смысла, что больше нечего обдумывать и анализировать. Она была тверда в своем решении, и ничто не могло заставить ее передумать. Она не допустит, чтобы Гарнет Ройс вычеркнул из своей памяти Наоми и Элси Дрейпер и убедил себя в том, что его действия были оправданны.
Карета остановилась. Шарлотта услышала, как лакей спрыгнул с запяток, и в следующее мгновение дверца распахнулась. Опершись на руку лакея, она спустилась по лесенке на тротуар. За плотным туманом трудно было разглядеть фонари на противоположной стороне улицы и стоящие за ними дома, которые напоминали огромные клубящиеся серые тени, пробуждавшие игру воображения.
– Спасибо. Сожалею, но я вынуждена просить тебя подождать меня здесь. Надеюсь, я долго не задержусь.
– Все в порядке, мэм, – услышала она приглушенный туманом голос Форбса. – Ее светлость велела нам ждать вас у самого крыльца, вот мы и подождем.
Гарнет Ройс принял ее вполне любезно, однако держался холодно и не скрывал своего удивления. Он явно забыл, что виделся с ней, когда она навещала Аметист после смерти Локвуда Гамильтона, и поэтому плохо представлял, кто она такая. Шарлотта решила не тратить время на светскую болтовню.
– Сэр Гарнет, я приехала к вам, так как собираюсь написать книгу об одном религиозном движении, к которому перед смертью примкнула ваша супруга Наоми Ройс.
Лицо Ройса окаменело.
– Моя жена принадлежала к англиканской церкви, мэм. Вас ввели в заблуждение.
– Вовсе нет, если судить по ее письмам, – таким же ледяным тоном возразила Шарлотта. – Она написала несколько очень личных, очень трагичных писем некой Лиззи Форрестер, которая тоже была членом этого движения. Мисс Форрестер эмигрировала в Америку, и письма не дошли до нее. Они остались здесь, в нашей стране, и попали ко мне в руки.
Лицо Ройса осталось бесстрастным, зато рука потянулась к шнурку звонка.
Шарлотта поняла, что нужно поторопиться, пока он ее не вышвырнул. Она открыла свой ридикюль, достала письма и принялась читать вслух, начав с того письма, в котором Наоми рассказывала, как муж запретил ей ходить на собрания своей религиозной общины, а когда она отказалась подчиняться, запер ее в спальне, как она поклялась, что не будет есть, пока ее не выпустят из комнаты и не позволят свободно следовать своим убеждениям. Дочитав до конца, Шарлотта посмотрела на Ройса. Его глаза гневно блестели, руки были сжаты в кулаки, всем своим видом он выражал глубочайшее презрение.
– Я могу допустить только одно: вы угрожаете устроить скандал, если я вам не заплачу. Шантаж – это мерзкое и опасное дело, и я посоветовал бы вам отдать мне письма и покинуть мой дом, пока вы еще сильнее не усугубили свое положение.
Как он ни старался, ему не удалось полностью скрыть свой страх, и Шарлотту охватило величайшее отвращение. Ей опять вспомнилась Элси Дрейпер, проведшая всю свою жизнь в Бедламе.
– Сэр Гарнет, мне от вас ничего не нужно, – хрипло произнесла она, потому что от возмущения у нее пересохло в горле. – Кроме одного: чтобы вы поняли, что совершили. Вы отказали женщине в праве идти к божьей истине своими путями и следовать убеждениям, в которые она верила всем сердцем. Во всем остальном она была покорна вам! Но вы захотели заполучить всё, ее ум и душу. Ведь разразился бы страшный скандал, не так ли? Как же, супруга депутата парламента примкнула к религиозной секте! Ваши политические соратники отвернулись бы от вас, то же сделали бы и ваши друзья! Поэтому вы посадили ее под замок и стали ждать, когда она подчинится вам. Только вы не знали, насколько истово она верила, насколько сильна была в этой вере. Она предпочла умереть, лишь бы не отречься от того, что считала истиной. И умерла!
Представляю, как вы тогда запаниковали. Вы послали за своим братом, чтобы он подписал свидетельство о смерти от скарлатины… – Ройс попытался перебить Шарлотту, но она этого не допустила, повысив голос: – И он согласился на это, чтобы избежать скандала. «Запертая в комнате супруга депутата парламента совершает самоубийство! Ее до этого довел муж или она была безумна? Умопомешательство – семейная черта?»
И только Элси, верная Элси, возражала, она хотела рассказать правду, и вы упрятали ее в Бедлам! Семнадцать лет в сумасшедшем доме, семнадцать лет в состоянии живого трупа! Неудивительно, что она стала охотиться за вами с бритвой, когда ее выпустили! Да поможет ей Господь! Если она и не была безумна, когда вы ее туда упрятали, то к тому моменту, когда ее выпустили, она полностью лишилась рассудка!
В воцарившейся на несколько мгновений пугающей тишине Шарлотта и Ройс с негодованием смотрели друг на друга. И вдруг выражение на лице Гарнета изменилось. Он и в самом деле понял, что совершил нечто ужасное, что поступил варварски, бросил вызов всем человеческим устоям, пренебрег правом и обязанностью сильного защищать слабого и заботиться о его благе. Но потом он отмахнулся от этих мыслей и еще несколько минут размышлял, принимая какое‑то очень важное для него решение. Часы на камине тихо тикали, из кухни донесся отдаленный звон: кто‑то уронил металлический поднос.
– Моя жена была слаба умом и характером, мадам. Вы не знали ее. Она была подвержена внезапным фантазиям и легко подпадала под влияние различных шарлатанов и людей с нездоровым воображением. Они хотели от нее денег. Возможно, в письмах об этом ничего не сказано, но это действительно так, и я опасался, что они воспользуются ее слабостью. Как и любой другой ответственный человек, я запрещал им переступать порог моего дома.
Он судорожно сглотнул, изо всех сил стараясь сдерживать свой ужас перед скандалом, который может разразиться, если этому не помешать.
– Я недооценил ее. Она оказалась более восприимчивой к их сладким речам, чем я предполагал. А все из‑за слабого здоровья, которое повлияло на ее сознание. Сейчас я понимаю, что мне следовало бы обратиться за медицинской помощью для нее задолго до того, как я это сделал. Я считал, что жена проявляет своеволие, хотя на самом деле она страдала от бреда, вызванного лихорадкой и влиянием тех людей. Я сожалею о том, что сделал. Вы не представляете, как сильно я сожалею об этом, все эти годы.
Шарлотта почувствовала, что ситуация ускользает из ее рук. Ройсу каким‑то образом удалось извратить ее слова и подать всю историю под другим соусом.
– Но вы не имели права решать, во что ей верить! – выкрикнула она. – Ни у кого нет права делать выбор за другого человека! Как вы посмели? Как вы осмелились решать, что должен желать другой человек? Это не покровительство, это… это… – Она замолчала, подыскивая слово. – Это тирания! И это неправильно!
– Это долг сильного и возможность защитить слабого, мадам, – в частности, того, кто оказался под его опекой по рождению или по воле судьбы. Вы обязательно обнаружите, что общество не поблагодарит вас за то, что вы решили заработать на несчастье моей семьи.
– А как же Элси Дрейпер? Что вы сделали с ее жизнью? Вы же заперли ее в сумасшедшем доме!
Губы Гарнета тронула слабая улыбка.
– Мадам, вы действительно настаиваете на том, что она не была безумна?
– Да, на тот момент, когда вы ее туда поместили! – Шарлотта проигрывала сражение, она видела это по лицу Ройса, слышала по его голосу, который с каждым мгновением звучал все громче и увереннее.
– Будет лучше, мадам, если вы покинете мой дом. Здесь для вас ничего нет. Если вы напишете свою книгу и упомянете имя любого из членов моей семьи, я подам на вас в суд за клевету, и общество отвернется от вас, назвав вас дешевой авантюристкой, кем вы на самом деле и являетесь. Всего хорошего. Мой лакей проводит вас до двери. – И он дернул за шнурок звонка.
Через пять минут Шарлотта уже сидела в карете, и лошади, глухо стуча копытами, медленно тянули экипаж через густой туман. Вот закончилась Бетлиэм‑роуд, и вскоре карета повернула на Вестминстерский мост. Шарлотта размышляла. Она потерпела неудачу. Она всего лишь ненадолго пошатнула его самоуверенность, и это длилось несколько мгновений, пока в его сознании властвовала мысль, что он виноват в чудовищной тирании. Однако Ройс тут же нашел себе оправдания, и все вернулось на свои места. Он убедился в своей неуязвимости и снова стал властным, уверенным. Надо же, а она так боялась! Зря – он без особых эмоций избавился от нее, испытывая к ней только отвращение. И даже не попросил вернуть ему письма!
Карета ехала по мосту – Шарлотта поняла это по тому, как изменился стук подков. Экипаж то и дело подергивался, и она догадалась, что лошади оскальзываются на мокрой брусчатке.
А почему они остановились?
Раздался стук, и Форбс открыл дверцу.
– Мэм, там один джентльмен хочет поговорить с вами.
– Джентльмен?
– Да. Он говорит, что это конфиденциально, и просит вас выйти ненадолго, потому что так будет пристойнее, чем если он сядет к вам.
– Кто он?
– Не знаю, мэм. Я его не признал, если по правде, в такую ночь я бы не узнал и собственного брата. Но я буду рядом с вами, мэм, в нескольких ярдах. Он просил передать, что дело касается внесения в парламент нового законопроекта о свободе совести.
Свобода совести? Неужели хоть что‑то из сказанного ею дошло до сердца Гарнета Ройса?
Опираясь на руку Форбса, Шарлотта вылезла из кареты и увидела в нескольких футах от себя темный силуэт. Это был Гарнет Ройс, кутающийся в пальто от холода. Вероятно, он изменил свое мнение после ее отъезда и поспешил за ее каретой, ведь они ехали со скоростью пешехода.
– Простите, – сразу заговорил он. – Я понимаю, что неправильно оценил вас. Ваши мотивы не были эгоистичными, как я предположил вначале. Если вы уделите мне минутку своего времени… – Он отошел от кареты, чтобы его не могли слышать Форбс и кучер.
Шарлотта не увидела в этом желании ничего необычного и последовала за ним. Вопрос‑то был крайне деликатным.
– Должен признаться, я слишком сильно ревновал. Я обращался с Наоми как с ребенком. Вы правы. Взрослая женщина, замужняя или одинокая, должна иметь свободу вероисповедания и придерживаться того вероучения, которое считает правильным.
– Вы упомянули о каком‑то законопроекте. – Неужели из этой истории может получиться нечто полезное? – Такой закон действительно может быть принят?
– Не знаю, – ответил Ройс так тихо, что Шарлотте пришлось придвинуться к нему, чтобы расслышать. – Но я твердо намерен выяснить, что можно сделать для его принятия, и внести такой законопроект. Если вы расскажете мне, что именно, по вашему мнению, послужит во благо всех женщин и одновременно обеспечит порядок, а также защитит слабых и невежественных от эксплуатации. Это непросто.
Шарлотта задумалась, лихорадочно пытаясь придумать разумный ответ. Закон? Она никогда не рассматривала эту тему с точки зрения законодательства. Однако Ройс говорил совершенно серьезно, взгляд его серебристо‑голубых глаз оставался строгим.
Шарлотта оглянулась и обнаружила, что с трудом может разглядеть в тумане очертания кареты. Снова посмотрев на Ройса, она увидела, что выражение его лица резко изменилось: в глазах появился странный, почти безумный блеск, губы, раздвинувшись в оскале, обнажили зубы. Быстрым движением выбросив руку в перчатке, он зажал ей рот и потащил ее к парапету. Еще мгновение, и он сбросит ее вниз, и ее поглотит черная вода реки!
Шарлотта сопротивлялась изо всех сил, но все было тщетно. Она попыталась укусить его, но только разодрала себе губы. Перила впились ей в спину. Ройсу не составит труда перевалить ее через парапет. Она рухнет вниз, ледяная вода сомкнется над ней и заполнит легкие, а потом наступит темнота. В такую холодную ночь, как сегодня, никто не смог бы долго продержаться в воде.
Ей удалось высвободить одну руку, и она ткнула растопыренными пальцами ему в глаза. Его вопль боли приглушил туман. Гарнет замахнулся и нанес ей удар в лицо, но промахнулся, так как в последнее мгновение его ноги заскользили по мокрой брусчатке. Он по инерции повалился вперед, на секунду завис, балансируя на парапете и размахивая руками, а затем, как раненая птица, полетел вниз, в похожую на бездонную пропасть черную воду. В плотном тумане Шарлотта не услышала даже всплеска – река приняла Ройса в полнейшей тишине.
Она встала, опираясь на парапет. Ее тошнило от страха, ноги были ватными, все тело сотрясал сильнейший озноб. Она была так слаба, что едва держалась на ногах.
– Мэм!
Шарлотта сделала над собой усилие и выпрямилась.
– Мэм! Вы в порядке?
Это был Форбс. Он шел к ней в тумане, и она увидела его, только когда он оказался в двух шагах.
– Да. – Она не узнала собственный голос – настолько слабо он прозвучал.
– Точно, мэм? У вас вид… неважный. Тот джентльмен, он обидел вас? Если так…
– Нет! – Шарлотта с трудом сглотнула стоявший в горле комок. Она боялась сделать шаг, так как опасалась, что не удержится на ногах и упадет. Как же ей объяснить, что произошло? А вдруг они подумают, что это она столкнула его, убила? Кто ей поверит? Ведь все могут решить, что она шантажировала его, а потом столкнула с моста, когда он пригрозил заявить на нее в полицию.
– Мэм, надеюсь, вы простите меня, но я считаю, что вам следует сесть в карету и позволить мне отвезти вас к леди Камминг‑Гульд.
– Нет‑нет, спасибо, Форбс. Лучше отвези меня в полицейский участок на Боу‑стрит. Мне нужно сообщить о… о важном происшествии.
– Да, мэм, как пожелаете.
Шарлотта тяжело оперлась на его руку, нетвердым шагом доковыляла до кареты и почти рухнула на диван. Всю дорогу до Боу‑стрит ее страшно трясло.
Форбс помог ей выйти. Он видел, что с ней что‑то не так, и искренне беспокоился за нее, поэтому проводил ее в участок Они вместе прошли мимо дежурного сержанта и поднялись в кабинет Мики Драммонда. Тот с тревогой посмотрел сначала на Шарлотту, потом на Форбса.
– Быстро привези сюда инспектора Питта! – приказал он. – Немедленно, парень!
Форбс развернулся, выбежал из кабинета и понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
– Садитесь, миссис Питт. – У Шарлотты подкашивались ноги, и Драммонду пришлось чуть ли не нести ее до своего кресла. – А теперь рассказывайте, что произошло. Вам плохо?
Больше всего на свете Шарлотте хотелось оказаться в объятиях Питта, выплакать свои страхи у него на плече и заснуть, однако она понимала, что первым делом нужно все объяснить, причем до приезда Питта. Ведь это ее вина, а не его, и она должна сделать все возможное, чтобы на него не пало ни малейшей ответственности.
Шарлотта заговорила, перемежая свой рассказ глотками бренди, который она терпеть не могла; говорила медленно, тщательно подбирая слова, и без страха глядя в уставшее лицо Драммонда. Она во всех подробностях рассказала, какие действия предприняла, и как на них отреагировал Гарнет Ройс. Она видела, как на лице Драммонда все отчетливее проявляется страх и гнев, и поняла: он догадался о том, что случилось, еще до того, как она приступила к заключительной части своего повествования. Когда же она рассказала, как Ройс поскользнулся и, перевалившись через парапет, упал в воду, в его взгляде мелькнула радость.
К концу рассказа речь Шарлотты зазвучала неуверенно. Закрыв глаза, она пыталась подобрать слова, чтобы описать свой ужас и объяснить, в чем состоит ее вина.
Она открыла глаза. Что он с ней сделает? А с Томасом? А вдруг она подвергла опасности не только свою свободу, но и карьеру мужа? Шарлотта испытывала глубокий стыд, ей было очень страшно.
Драммонд взял ее за обе руки.
– Нет никаких сомнений в том, что он мертв, – медленно проговорил он. – Никто не выжил бы в реке в такой холод, даже если бы не разбился при падении. Речная полиция найдет его – возможно, завтра, возможно, позже, зависит от прилива. У них на выбор будет три вывода: самоубийство, несчастный случай и убийство. Вы были последней, кто видел его живым, так что они придут к вам.
Шарлотта хотела заговорить, но ее горло вдруг сдавил спазм. Все еще хуже, чем она предполагала!
Драммонд крепче сжал ее руки.
– Это был несчастный случай, произошедший в связи с тем, что Ройс пытался совершить убийство. По всей видимости, его страх перед скандалом был настолько велик, что он решился на убийство, лишь бы сохранить свое положение в обществе. Однако мы не можем доказать это; будет правильно, если мы даже пытаться не станем, потому что это ничего не даст, а его семье принесет только горе. Думаю, самым верным для меня будет отправиться в речную полицию и рассказать им, что он якобы получил письма, которые были написаны давно скончавшейся женой и которые глубоко расстроили его; что они, по нашему мнению, очень сильно пошатнули его душевное равновесие – кстати, так и случилось на самом деле. Потом можно делать любые выводы, но я полагаю, заключение будет о самоубийстве. В сложившихся обстоятельствах так будет полезнее для всех. Не понадобится порочить имя Ройса обвинениями, которые невозможно доказать.
Шарлотта пристально вглядывалась в его лицо, но видела в нем только заботу и ласку. Ею овладело облегчение, настолько же всеобъемлющее, как после болезненной и острой судороги. Она перестала сдерживать слезы и, уткнувшись в ладони, зарыдала и от жалости, и от чудовищной усталости, и от безграничной благодарности.
Шарлотта даже не заметила, как в кабинет в сопровождении Форбса вошел бледный как полотно Питт, зато сразу почувствовала, как его руки обняли ее, с наслаждением вдохнула его запах и щекой ощутила плотную ткань мужнина сюртука.