Энн Перри
Тишина в Хановер‑клоуз

Томас Питт – 9

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6607196
«Тишина в Хановер‑клоуз / Энн Перри»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978‑5‑699‑68407‑6

Аннотация 

По приказу начальства инспектор лондонской полиции Томас Питт расследует дело об убийстве и ограблении трехлетней давности. В библиотеке респектабельного особняка, расположенного в Хановер‑клоуз, ночью ударом по голове был убит дипломат Роберт Йорк. Вскоре Томас сталкивается со многими странностями. Преступление было совершено явно не профессионалом, а украденные вещи и бумаги так нигде и не всплыли. Кроме того, до убийства в доме несколько раз видели загадочную женщину в пурпурном платье, которую никто не знал. Проведав об очередной криминальной загадке, жена Томаса Шарлотта и ее сестра Эмили немедленно начинают собственное расследование. Но дело оборачивается так, что леди Эмили Эшворд приходится идти служанкой в богатый дом, а Томас Питт попадает в тюрьму по обвинению в убийстве…

Энн Перри
Тишина в Хановер‑клоуз

© Гольдберг Ю. Я., перевод на русский язык. 2013
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо». 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Когда расследование ведут инспектор Томас Питт и его жена Шарлотта, мы можем быть уверены, что находимся в образцово‑показательной викторианской компании.
The New York Times

Мало кто из создателей детективов в духе Артура Конан Дойля может гак красочно воспроизвести атмосферу викторианского Лондона, так точно прорисовать его детали и воссоздать настроение той эпохи, как Перри.
San Francisco Chronicle

Если вы купили очередную историю от Энн Перри, то вы можете смею рассчитывать на то, что она будет превосходна.
The San Diego Union Tribune

Участливость Питта и природная сметка Шарлотты сделали эту пару практически идеальными сыщиками – и уникальными литературными характерами…
Энн Перри благодаря своему редкому дару описала их очень живо и жизненно.
The Philadelphia Inquirer

Совершенно невероятный – и вместе с тем абсолютно правдоподобный финал…
Publishers Weekly

Тете Айне,
вдохновившей меня на создание образа тетушки Веспасии

Глава 1

– Полицейский участок, сэр! – громко объявил кэбмен, не дожидаясь, пока остановится лошадь. В его хриплом голосе звучало презрение. Он не любил подобные места, и тот факт, что участок находился в красивом, аристократическом квартале Мейфэр, нисколько не менял дела.
Томас Питт выбрался из кэба, поднялся по каменным ступеням и вошел в дверь.
– Да, сэр? – без особого интереса спросил сидевший за столом сержант.
– Я инспектор Питт с Боу‑стрит, – кратко представился Томас. – Мне нужно видеть старшего дежурного офицера.
Сержант тяжело вздохнул, критически рассматривая Питта. Инспектор никак не соответствовал представлениям сержанта о начальстве – он был какой‑то несерьезный. На самом деле вошедший выглядел просто неряшливо: одежда разномастная, карманы набиты всяким хламом… Парень совсем за собой не следит. Такое впечатление, что его волос никогда не касались ножницы цирюльника – разве что садовые ножницы. Тем не менее сержант слышал о Питте и поэтому разговаривал уважительно.
– Конечно, сэр. Инспектор Моубрей. Я доложу ему о вашем приходе. Могу я узнать, по какому делу, сэр?
Питт сдержанно улыбнулся.
– Нет, простите. Это строго конфиденциально.
– Как скажете, сэр. – Сержант лениво повернулся и вышел. Несколько минут спустя он вернулся, двигаясь с той же неторопливостью. – В эту дверь, сэр. Потом вторая дверь налево. Инспектор Моубрей вас ждет.
Моубрей был смуглым, лысеющим мужчиной с умным лицом; он с явным любопытством разглядывал Питта, который вошел к нему в кабинет и закрыл дверь.
– Питт, – представился гость и протянул руку.
– Я слышал о вас. – Моубрей крепко сжал ладонь Томаса. – Чем могу помочь?
– Мне нужно увидеть отчет о расследовании ограбления на Хановер‑клоуз около трех лет назад – а если точнее, семнадцатого октября 1884 года.
Лицо Моубрея вытянулось от удивления, потом помрачнело.
– Печальная история. Ограбление дома нечасто сопровождается убийством – по крайней мере, в этом районе… Ужасно, ужасно. Ничего так и не нашли. – Его брови приподнялись, и он с надеждой посмотрел на Питта. – У вас что‑то есть? Всплыла наконец одна из украденных вещей?
– Нет, ничего. Мне очень жаль, – извинился Томас. Он чувствовал себя виноватым, вмешиваясь в чужую работу, и сердился, потому что был вынужден хитрить, скрывая истинную цель своего визита, который, скорее всего, окажется бесполезным.
Питту не нравилось, что он оказался втянутым в это дело. Им должен был заниматься Моубрей, но поскольку речь шла о такой деликатной материи, как честь женщины – жертва была из благородной и влиятельной семьи, – а главное, появились слухи о возможном предательстве, Министерство иностранных дел использовало свое влияние и добилось того, чтобы расследованием руководил Балларат; так они получали возможность следить за ходом расследования и направлять его. Суперинтендант Балларат очень хорошо умел предугадывать желания начальства и был честолюбив, намереваясь достичь в своей профессии таких высот, чтобы проложить дорогу в высшее общество и, возможно, даже стать джентльменом. Суперинтендант не понимал, что те, на которых он хотел произвести впечатление, всегда способны определить происхождение человека по его манерам и речи.
Питт был сыном егеря и вырос в большом деревенском поместье. Он воспитывался вместе с хозяйским сыном и обладал манерами мелкопоместного дворянина. Кроме того, он женился на девушке, которая была гораздо выше его по социальному положению, что приблизило его к тем слоям общества, которые недоступны для обычного полицейского. Балларат не любил Питта и считал его манеру держаться высокомерной. Тем не менее суперинтендант был вынужден признать, что лучшего человека, чем Питт, для этого расследования не найти.
На лице Моубрея промелькнуло разочарование, но всего лишь на мгновение – вероятно, он ни на что и не надеялся.
– Ага. Тогда вам лучше сначала поговорить с констеблем Лоутером; это он нашел тело. И конечно, вы можете прочесть все отчеты того времени. Но там почти ничего нет. – Он покачал головой. – Мы очень старались, но свидетелей не нашлось, а ни одна из украденных вещей так и не всплыла. Возможно, замешан кто‑то из своих, и поэтому мы опросили всю прислугу в доме. Безрезультатно.
– Думаю, я тоже ничего не найду. – Это звучало как скрытое извинение.
– Выпьете чашку чаю, пока я пошлю за Лоутером? – предложил Моубрей. – Жуткая погода. Не удивлюсь, если снег выпадет еще до Рождества.
– Спасибо. – Питт с радостью согласился.
Десять минут спустя он сидел в другой комнате, маленькой и холодной, с шипящей газовой лампой на стене, освещавшей обшарпанный деревянный стол. На столе лежала тонкая папка с документами, а напротив Питта по стойке смирно стоял напряженный и смущенный констебль; пуговицы на его мундире сверкали.
Томас предложил констеблю сесть и рассказать все, что ему известно.
– Да, сэр, – нервно произнес Лоутер. – Я очень хорошо помню то убийство на Хановер‑клоуз. Что вы хотите знать?
– Всё. – Питт взял чайник, не спрашивая наполнил белую эмалированную кружку и подвинул констеблю, который от удивления вытаращил глаза.
– Спасибо, сэр. – Он с удовольствием отхлебнул, собрался с мыслями и тихим голосом стал рассказывать: – Это было семнадцатого октября, в пять минут четвертого утра, больше трех лет назад. Я тогда был на ночном дежурстве и проходил мимо Хановер‑клоуз…
– Как часто? – перебил его инспектор.
– Каждые двадцать минут, сэр. Регулярно.
Губы Питта тронула улыбка.
– Я знаю, как это бывает. Вы уверены, что вас нигде ничто не задержало в ту ночь? – Он намеренно оставил Лоутеру лазейку, дав возможность избежать обвинений и в то же время не лгать. – Может, были какие‑нибудь происшествия?
– Нет, сэр. – Взгляд синих глаз констебля был честен. – Иногда меня и вправду задерживают, но не в ту ночь. Я был точен, как часы – ну, минута туда, минута сюда. Вот почему я заметил разбитое окно в номере втором – двадцать минут назад оно было целым. Причем на фасаде, что очень странно. Обычно грабители заходят со двора и запускают худого парнишку, чтобы тот пролез между прутьями решетки и открыл им дверь.
Питт кивнул.
– Ну, я подошел к двери дома номер два и постучал, – продолжал Лоутер. – Мне пришлось устроить адский шум… – Он покраснел. – Прошу прощения, сэр. Долго стучать, пока кто‑нибудь не спустился. Минут через пять дверь открыл лакей. Полусонный. Ливрея поверх ночной рубашки. Я сказал ему о разбитом окне, и он вроде как испугался и повел меня прямо в комнату с окнами на улицу. В библиотеку. – Констебль тяжело вздохнул, но не отвел взгляда. – Я сразу увидел, что дело плохо – два стула опрокинуты и лежат на боку, по полу валяются книги, вино из графина пролито на стол у окна, а само окно разбито и на полу блестят осколки.
– Блестят? – переспросил Пит.
– Лакей зажег газовые лампы, – объяснил Лоутер. – Он был здорово напуган, могу поклясться.
– И что дальше?
– Я прошел в комнату. – Лицо констебля сморщилось, словно он вдруг вспомнил, что человек смертен. – На полу я увидел тело мужчины, сэр. Лицом вниз, вот только ноги его были немного согнуты, будто на него напали сзади, врасплох. Голова вся в крови… – Он коснулся своего правого виска, у линии волос. – На полу в десяти дюймах от него лежала бронзовая лошадь на подставке, дюймов восемнадцать в длину. На мужчине был халат поверх ночной рубашки, на ногах домашние туфли. Я подошел поближе, чтобы посмотреть, можно ли ему помочь, хотя сразу понял, что он мертв. – На лице констебля появилось выражение, словно у взрослого, жалеющего ребенка. – Лакею – парню было не больше двадцати лет, точно – стало дурно, и он сел на пол. «О, боже… – сказал он – Это мистер Роберт. Бедная миссис Йорк!»
– Мужчина был мертв? – спросил Питт.
– Да, сэр, мертвее не бывает. Но еще теплый. И я точно знал, что окно было целым, когда я проходил мимо двадцать минут назад.
– Что вы делали дальше?
– Ну, понятно было, что его убили. И, похоже, кто‑то забрался в дом с улицы – все стекло внутри, шпингалет отодвинут. – Его лицо помрачнело. – Но это был явно какой‑то новичок: ни стекольных работ, ничего – и такой беспорядок!
Питту не было нужды спрашивать, что такое «стекольные работы». Многие опытные воры пользовались этим приемом: на стекло наклеивалась бумага, которая будет удерживать осколки, а затем аккуратно и беззвучно вырезался круг, чтобы в отверстие можно было просунуть руку и открыть шпингалет. Искусный взломщик способен проделать эту операцию за пятнадцать секунд.
– Я спросил у лакея, есть ли в доме один из этих телефонных аппаратов, – продолжал Лоутер. – Он сказал – есть, и я вышел из библиотеки, оставив лакея у двери. Нашел аппарат, позвонил в участок и сообщил о преступлении. Потом спустился дворецкий – должно быть, услышал шум и, когда лакей не вернулся наверх, решил сам посмотреть, что случилось. Он официально опознал мертвого мужчину как мистера Роберта Йорка, сына достопочтенного Пирса Йорка, хозяина дома. Но того не было, он уехал по делам, и поэтому ничего не оставалось делать, как сообщить старой миссис Йорк, матери жертвы. Дворецкий послал за камеристкой – на случай, если леди станет дурно от такой новости. Но когда миссис Йорк спустилась и мы ей сказали, то она вела себя очень спокойно и достойно. – Констебль восхищенно вздохнул. – В такие моменты понимаешь, что значит настоящая порода. Она стала бледной, как привидение, будто сама умерла, но не плакала при нас, а только попросила камеристку немного поддержать ее.
Питт видел много замечательных женщин, которых воспитывали переносить физическую боль, одиночество или тяжелую утрату, сохраняя внешнюю невозмутимость; их слез не видел никто. Эти женщины провожали своих мужей и сыновей на битвы при Ватерлоо или под Балаклавой, в экспедицию на Гиндукуш, на поиски истоков Голубого Нила, а затем для того, чтобы создавать империю и управлять ею. Многие сами отправились в незнакомые земли, стойко перенося нужду, лишения и разлуку со всем, что им дорого и близко. В представлении Питта миссис Йорк была именно такой женщиной.
Лоутер продолжал говорить тихим голосом, вспоминая печальный дом и горе его обитателей.
– Я спросил, не пропало ли чего. Было неудобно расспрашивать хозяйку в такой момент, но нам нужно было знать. Миссис Йорк была очень спокойна, но двигалась по комнате вроде как с опаской. Она сказала, что, как ей кажется, отсутствуют два маленьких портрета в серебряных рамах, датированных 1773 годом, хрустальное пресс‑папье с гравировкой в виде цветов и свитков, маленький серебряный кувшин, в который ставили цветы, – об этом легко было догадаться, потому что сами цветы валялись на полу, а вода была вылита на ковер; непонятно, как мы не заметили этого раньше, – и первое издание книги Джонатана Свифта. Больше ничего она не заметила.
– Где хранили книгу?
– На полке, вместе с другими, мистер Питт… Это значит, она знала, где стоит книга. Я спросил, и она ответила, как будто в этом не было ничего особенного.
– Ага. – Питт медленно выдохнул. И сменил тему: – Убитый был женат?
– О, да. Но я не стал беспокоить его жену, бедняжку. Она спала, и я не видел смысла будить ее посреди ночи. Решил, пусть уж это сделают родственники.
Питт не стал его винить. Сообщать печальные новости близким жертв – одна из самых тяжелых обязанностей в делах об убийстве; тяжелее только видеть лица родственников виновных, когда они наконец узнают правду.
– Вещественные доказательства? – спросил он.
– Ничего, сэр, – покачал головой Лоутер. – По крайней мере, ничего существенного. В доме не нашли чужих вещей, и ничто не указывало на то, что грабитель был где‑нибудь, кроме библиотеки. Ни следов обуви, ни обрывков ткани – ничего. На следующий день мы опросили всех слуг в доме, но они ничего не слышали. Никто не слышал, как разбилось окно. Но слуги спят на самом верху, на чердаке – наверное, они и не могли слышать.
– А снаружи? – настаивал Питт.
– Тоже ничего, сэр. Никаких следов под окном, но в ту ночь был ужасный мороз, и земля стала как железо. Я сам не оставил следов, хотя вешу около четырнадцати стоунов.
– И достаточно сухо, так что на ковре ваших следов тоже не осталось? – спросил Томас.
– Ни одного, сэр. Я тоже об этом подумал.
– Свидетели?
– Нет, мистер Питт. Я сам никого не видел и не нашел людей, которые видели. Понимаете, Хановер‑клоуз – это и вправду тупик; через него нет сквозной дороги, и чужие там не ходят, только местные жители, особенно зимой, посреди ночи. И шлюх там тоже не бывает.
Примерно это Томас и ожидал услышать. Но ведь шанс всегда есть. Остался один очевидный вопрос.
– А что насчет украденных вещей?
Лоутер поморщился.
– Ничего. Хотя мы очень старались – убийство как‑никак.
– Что‑нибудь еще?
– Нет, мистер Питт. С семьей говорил мистер Моубрей. Может, он расскажет вам больше.
– Я его спрошу. Спасибо.
Лоутер был удивлен, но особого облегчения, похоже, не испытывал.
– Спасибо, сэр.
Моубрея Питт нашел в его кабинете.
– Узнали, что хотели? – спросил тот; на его смуглом лице появилось выражение любопытства и смирения. – Лоутер опытный работник. Будь там что‑нибудь, он бы этого не упустил.
Томас сел, стараясь расположиться ближе к камину. Моубрей подвинулся, освобождая ему место, и взял чайник, движением бровей предлагая еще чаю. Питт кивнул. Напиток был темно‑коричневым, перестоявшимся, но горячим.
– Вы пришли на следующий день? – приступил к делу Томас.
Моубрей нахмурился.
– Пораньше, насколько позволяли приличия. Терпеть это не могу – разговаривать с теми, кто потерял близкого человека и еще не оправился от шока. Но ничего не поделаешь. Очень жаль. Самого Йорка дома не было, только мать и вдова.
– Расскажите мне о них, – перебил его Питт. – Не только факты. Какое они произвели на вас впечатление?
Моубрей набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.
– Старшая миссис Йорк – удивительная женщина. В свое время, думаю, была красавицей, да и теперь еще привлекательная, очень…
Питт не торопил его; пусть Моубрей расскажет все своими словами.
– Очень женственная. – Инспектор был недоволен найденным определением. Он нахмурился и несколько раз моргнул. – Нежная, как… как те цветы в ботаническом саду… – Его лицо расслабилось от приятных воспоминаний. – Камелии. Приглушенные цвета и изящная форма. И сдержанные – не чета полевым цветам или розам, что распускаются поздней осенью.
Питт любил розы – роскошные, буйные. Хотя это дело вкуса. Наверное, Моубрей считал их вульгарными.
– А вдова? – Томас старался говорить ровно, чтобы не выдать своего интереса.
Но Моубрея, похоже, не проведешь. Губы его тронула легкая улыбка, и он пристально посмотрел в лицо Питту.
– Она была потрясена случившимся, готов в этом поклясться – бледная как смерть. Я видел много женщин, охваченных горем; это худшее в нашей работе. Обычно они плачут, падают в обморок и все время говорят о своих чувствах. Миссис Йорк же не произнесла ни слова, как будто онемела. И отводила взгляд, как обычно делают лжецы. На самом деле, мне кажется, ей было безразлично, что мы думаем.
Томас не смог сдержать улыбки.
– Не камелия?
Во взгляде Моубрея вспыхнули искорки.
– Совсем другой тип женщины, гораздо более…
Питт терпеливо ждал.
– Более деликатная, более ранимая. Полагаю, отчасти из‑за своей молодости, но у меня сложилось впечатление, что в ней нет внутренней силы. Но даже в таком состоянии она оставалась одной из самых красивых женщин, которых мне приходилось видеть, – высокая и очень стройная, как весенний цветок, только смуглая. Я бы сказал, хрупкая. Ее лицо, не похожее ни на какое другое, забыть невозможно. Высокие, изящные скулы. – Он покачал головой. – Очень чувственное лицо.
Питт помолчал, пытаясь представить эту женщину. Чего на самом деле боится Министерство иностранных дел – убийства, предательства или просто скандала? Какова истинная причина того, что Балларата заставили снова открыть это дело? Или нужно просто убедиться, что там не было никакой грязи, которая может всплыть и разрушить карьеру посла? За время короткого разговора Томас проникся уважением к Моубрею. Хороший полицейский, настоящий профессионал. Если Моубрей убежден, что Вероника Йорк была в шоке, значит, у Питта не должно быть причин в этом сомневаться.
– Что сообщили родственники?
– Обе дамы обедали у друзей. Вернулись около одиннадцати и сразу пошли спать, – ответил Моубрей. – Слуги это подтвердили. Роберт Йорк куда‑то уехал по делам. Он служил в Министерстве иностранных дел и вечерами часто бывал занят. Вернулся домой после матери и жены. Они не знают, когда. Слуги тоже. Йорк сам предупредил их, чтобы его не ждали. Похоже, он еще не спал, когда в дом проник грабитель. Наверно, спустился вниз, наткнулся на непрошеного гостя в библиотеке и был убит. – Моубрей скривился. – Не понимаю, почему. То есть почему грабитель просто не спрятался или, того лучше, не выскочил в окно? Шпингалет был открыт. Убивать не было никакой необходимости. Очень непрофессионально.
– И к каким же выводам вы пришли?
Брови Моубрея поползли вверх.
– «Глухарь», – ответил он и умолк в нерешительности, словно задумавшись, стоит ли откровенничать дальше.
Питт допил чай и поставил пустую кружку на камин.
– Странный случай, – небрежно произнес он. – Злоумышленник точно знает, когда проникнуть в дом, чтобы его не увидел Лоутер, хотя констебль проходит мимо каждые двадцать минут, но вместо того, чтобы пробраться во двор, подальше от улицы, и запустить «ужа», который протиснется между прутьев в буфетную, или ломиком разогнуть эти прутья, он разбивает окно на фасаде, причем даже не заклеивает его бумагой, чтобы избежать лишнего шума и скрыть отверстие. Вор хорошо информирован и знает, где искать первое издание Свифта – Лоутер сказал, что томик стоял на полке среди других книг, – но, с другой стороны, он так неуклюж, что поднимает шум и будит Роберта Йорка, который спускается и застает его на месте преступления. А когда появляется Йорк, грабитель не прячется и не скрывается бегством, а набрасывается на него, причем с такой яростью, что убивает.
– И не продает ничего из добычи, – закончил Моубрей. – Знаю. Странно, очень странно. Может, это какой‑то знакомый мистера Йорка, джентльмен, оказавшийся в затруднительном положении и решивший ограбить друзей… Мы начали разрабатывать эту версию, очень осторожно. Даже стали приглядываться к его знакомым – но начальство очень вежливо и холодно объяснило, что мне следует знать свое место и больше не беспокоить благородных людей, которые понесли ужасную утрату. Никто прямо не говорил, чтобы я закрыл дело, – ничего такого. Просто выражение сочувствия семье и суровый взгляд. Но я понимаю все и без слов.
Именно это Томас ожидал услышать; он сам сталкивался с подобными намеками, не произнесенными, но очевидными. Речь не шла о подозрении или вине – просто о разнице в происхождении и материальном положении, а также огромной, не поддающейся определению власти, которую они давали.
– Похоже, теперь моя очередь. – Питт заставил себя встать. На улице шел дождь; струи воды хлестали в окно, мешая рассмотреть фронтоны и крыши. – Спасибо за помощь и за чай.
– Я вам не завидую, – сухо сказал Моубрей.
Питт улыбнулся. Ему нравился этот инспектор, и ему очень не хотелось повторно проделывать всю работу, словно обвиняя Моубрея в некомпетентности. Черт бы побрал этого Балларата и Министерство иностранных дел!
На улице Питт поднял воротник пальто, плотнее завернул шарф и склонил голову навстречу струям дождя. Некоторое время он шел пешком, шлепая по лужам, с прилипшими ко лбу волосами, обдумывая полученные от полицейских сведения. Что нужно Министерству иностранных дел? Достойное завершение дела, в котором замешан один из сотрудников, чтобы, как выразился Балларат, в будущем не возникло никаких неприятностей? Вдова Роберта Йорка была неофициально помолвлена с неким Джулианом Данвером. Если Данвер метит на должность посла или даже выше, все члены его семьи, и особенно жена, должны иметь незапятнанную репутацию.
Или какие‑то новые сведения, касающиеся убийства Роберта Йорка, указывают на государственную измену и для ее раскрытия они используют Питта? На него свалят вину за неизбежные трагедию, скандал, погубленные карьеры и репутации…
Неприятная работа, а рассказ Моубрея сделал ее еще неприятнее. Кто был тот человек в библиотеке и зачем он туда забрался?
От Пиккадилли Питт свернул к площади Сент‑Джеймс, затем пошел по Мэлл, через плац‑парад конной гвардии мимо голых деревьев и растрепанной ветром травы парка, потом по Даунинг‑стрит к Уайтхоллу и Министерству иностранных дел. Ему потребовалось полчаса, чтобы найти нужных чиновников и наконец добраться до департамента, в котором служил до самой своей смерти Роберт Йорк.
Его встретил представительный мужчина лет сорока с черными волосами и глазами, которые поначалу выглядели такими же темными, но, когда он повернулся к свету, оказались ярко‑серыми. Мужчина назвался Феликсом Эшерсоном и пообещал помочь – сделать все, что в его власти. Питт сразу понял, что особой помощи ждать не стоит.
– Благодарю вас, сэр. У нас есть причина снова вернуться к трагической смерти мистера Роберта Йорка, случившейся три года назад.
На лице Эшерсона мгновенно появилось выражение сочувствия – иного и быть не могло, поскольку в Министерстве иностранных дел безупречные манеры являлись частью профессии.
– Вы кого‑то поймали?
Питт ответил уклончиво.
– Нет. Боюсь, что нет. Но тогда были украдены несколько предметов. Представляется вполне вероятным, что грабитель был не обычным преступником, а человеком образованным, искал что‑то конкретное.
Эшерсон терпеливо ждал.
– Неужели? А тогда вы этого не знали?
– Знали, сэр. Но лица, облеченные властью… – Питт надеялся, что выработанной в коридорах Уайтхолла привычки к скрытности будет достаточно, чтобы Эшерсон не стал уточнять, кто именно, – попросили меня снова заняться этим делом.
– О. – Лицо Эшерсона напряглось – почти незаметно, лишь слегка шевельнулись мышцы под челюстью и белый стоячий воротничок глубже врезался в кожу. – Чем мы можем вам помочь?
Любопытно, как он использовал множественное число, указывая, что он представитель министерства и лично никак не связан с этим делом.
Питт тщательно выбирал слова.
– Поскольку грабитель выбрал библиотеку, а не другие, более привлекательные с точки зрения наживы комнаты, в частности столовую, где хранятся серебряные приборы, мы предположили, что он мог искать документы, например, те, над которыми в то время работал мистер Йорк.
– Неужели? – Эшерсон уклонился от ответа.
Питт ждал.
Эшерсон тяжело вздохнул.
– Полагаю, такое возможно – я хочу сказать, что грабитель мог рассчитывать что‑то найти. Это вам поможет? Как‑никак прошло три года.
– Мы никогда не бросаем дел об убийстве, – мягко ответил Питт. Хотя это было закрыто после шести месяцев бесплодных поисков. Зачем же его снова открыли?
– Нет… конечно, – согласился Эшерсон. – И чем же Министерство иностранных дел может вам помочь?
Питт решил идти напрямик. Он слегка улыбнулся, не спуская глаз с Эшерсона.
– Скажите, не было ли утечки информации из министерства после того, как сюда пришел мистер Йорк? Я понимаю, что вы можете не знать, когда именно случилась утечка – только когда ее обнаружили.
Эшерсон колебался.
– Вы как будто сомневаетесь в нашей компетентности, инспектор. Мы не теряем документов; они слишком важны.
– Значит, если документ попал в неподобающее место, то его отдали намеренно? – невинно спросил Питт.
Эшерсон медленно выдохнул, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. На его лице проступила растерянность. Он не понимал, куда клонит инспектор и что ему нужно.
– Эти документы… – осторожно произнес Питт, прощупывая почву. Он постарался, чтобы вышло нечто среднее между вопросом и утверждением.
Эшерсон мгновенно изобразил неведение.
– Документы? Тогда, возможно, именно поэтому убили беднягу Роберта. Если он взял бумаги с собой и об этом стало известно, то вор мог… – Эшерсон умолк на полуслове.
– То есть это мог быть не единичный случай? – гнул свое Питт. – Или вы предполагаете, что такое произошло лишь однажды и по какой‑то случайности вор выбрал именно эту ночь?
Предположение было абсурдным, и они оба это понимали.
– Нет, конечно, нет. – Эшерсон слабо улыбнулся. Его загнали в угол, и если он и обиделся, то не показывал виду. – Я не знаю, что произошло, но если Роберт и был неосторожен или имел друзей, не оправдавших его доверия, теперь это уже не важно. Бедняга мертв, а документы не могли попасть к нашим врагам – в противном случае мы бы уже понесли ущерб. Но ничего такого не случилось. Это я могу вам точно сказать. Если подобная попытка и имела место, она окончилась неудачей. Может, не стоит тревожить его память – не говоря уже о семье?
– Спасибо, мистер Эшерсон. – Питт встал. – Благодарю за откровенность. Хорошего вам дня.
Он ушел, оставив растерянного Эшерсона посреди яркого турецкого ковра в алых и синих узорах.
Добравшись по темноте и холоду до Боу‑стрит, Томас поднялся по лестнице к кабинету Балларата, постучал в дверь и, услышав приглашение, вошел.
Балларат стоял перед камином, загораживая пламя. Его кабинет разительно отличался от скромных помещений внизу, предназначенных для полицейских рангом пониже. Широкий письменный стол был инкрустирован зеленой кожей, а мягкое сиденье стула позади него вращалось на специальном шарнире. В каменной пепельнице лежал окурок сигары. Сам Балларат был осанистым мужчиной среднего роста с чуть коротковатыми ногами. Но его густые бакенбарды были безукоризненной формы, и от него пахло одеколоном. Одежда – от красно‑коричневых башмаков до коричневого, в тон, галстука вокруг жесткого белого воротничка – тщательно отутюжена. Он представлял собой полную противоположность растрепанному Питту, с его разномастной одеждой и карманами, отвисшими от бесчисленного количества предметов. Даже теперь из одного кармана у него свисал шнурок, а мягкий воротник рубашки был наполовину скрыт шарфом ручной вязки.
– Ну? – раздраженно спросил Балларат. – Закройте дверь, черт возьми! Не хватало еще, чтобы нас услышала половина участка. Дело конфиденциальное, я же вас предупреждал. Ну, что раскопали?
– Почти ничего, – ответил Питт. – Расследование было проведено со всей возможной тщательностью.
– Знаю, черт возьми! Я читал отчеты по этому делу. – Балларат еще засунул в карманы свои короткие пальцы и сжал кулаки. Он слегка раскачивался на пятках. – Это была случайность? Какого‑то дилетанта застали на месте преступления, и он запаниковал и убил молодого Йорка, а не убежал, как профессиональный грабитель? Я уверен, что любые связи с Министерством иностранных дел – просто совпадение. Высокое начальство… – он повторил эти слова, словно перекатывая во рту, – высокое начальство заверило меня, что наши враги не имеют сведений о том, над чем работал Йорк.
– Скорее, кто‑то из друзей Йорка залез в долги и решился на ограбление, чтобы поправить дела. – Питт увидел, что его честный ответ вызвал неудовольствие Балларата. – Грабитель знал, где стоит первое издание Свифта.
– Наводчик из своих, – тут же парировал Балларат. – Подкупленный слуга.
– Возможно. Если предположить, что кто‑то из слуг способен распознать первое издание Свифта. Вряд ли достопочтенный Пирс Йорк обсуждал такие вещи со служанкой.
Балларат открыл рот, намереваясь сказать Питту, что сарказм тут неуместен, но затем передумал и сменил тему.
– Ладно, но если это кто‑то из знакомых, вам следует быть чертовски аккуратным со своими расспросами, Питт! Нам доверили очень деликатное расследование. Одно неосторожное слово может погубить репутацию человека – не говоря уже о вашей карьере. – Он совсем разволновался, и его лицо приобрело пурпурный оттенок. – Единственное, чего хочет Министерство иностранных дел, – это удостовериться, что там не было ничего… неподобающего в поведении миссис Йорк. Нам не позволено чернить имя умершего человека, благородного человека, который достойно служил своей королеве и своей стране.
– Да, но из Министерства иностранных дел исчезали документы, – в голосе Томаса слышалось отчаяние, – и ограбление в доме Йорка ставит вопросы, которые требуют объяснения.
– Вот и займитесь этим, черт возьми! – рявкнул Балларат. – Выясните, кто этот друг Йорка, а еще лучше, докажите, что это был вовсе не друг! Очистите миссис Веронику Йорк от малейшего намека на пятно на ее репутации, и нас всех отблагодарят.
Питт собрался было возразить, но по выражению черных глаз Балларата понял, что это бесполезно, и сдержал свой гнев.
– Да, сэр.
Он выскочил на улицу, кипя от возмущения. Холодный воздух ударил в лицо, струи дождя впились в кожу, а прохожие толкали его со всех сторон. Питт слышал грохот проезжающих мимо экипажей, видел освещенные витрины лавок, горящие газовые фонари на улице, чувствовал запах жареных каштанов. Кто‑то пел рождественский гимн. Мысли Томаса потекли в другом направлении. Он представил, какие будут лица у его детей в утро Рождества. Они уже достаточно взрослые и с нетерпением ждут праздника. Дэниел каждый вечер спрашивает, не наступит ли завтра Рождество, и шестилетняя Джемайма с превосходством старшей сестры объясняет, что нужно немного подождать. Питт улыбнулся. Он смастерил для Дэниела деревянный поезд с паровозом и шестью вагонами, а Джемайме купил куклу. Шарлотта шила для куклы платья, юбочки и милую шляпку. В последнее время Питт замечал, что при его неожиданном появлении жена прячет шитье под подушку для кружев и вид у нее подозрительно невинный.
Улыбка его стала шире. Томас догадывался, что Шарлотта шьет что‑то и для него. Он особенно гордился подарком, который купил жене, – розовой алебастровой вазой девяти дюймов высотой, простой и изящной. Потребовалось девять недель, чтобы накопить нужную сумму. Оставалась одна проблема – Эмили, овдовевшая сестра Шарлотты. Она вышла замуж по любви, но ее муж Джордж был знатен и богат. После потрясения, вызванного тяжелой утратой – это случилось минувшим летом, – было совершенно естественно, что она вместе со своим пятилетним сыном Эдвардом проведет рождественский сочельник у сестры. Но хватит ли у него денег, чтобы порадовать Эмили?
Так и не решив эту задачу, Питт подошел к парадной двери своего дома. Он снял мокрое пальто и повесил на крючок, стянул отсыревшие сапоги и в одних носках пошел на кухню.
Джемайма встретила его посреди коридора; щеки ее разрумянились, глаза сияли.
– Папа, еще не наступило Рождество? Сегодня еще не сочельник?
– Еще нет. – Томас взял ее на руки и крепко обнял.
– Точно?
– Да, радость моя, точно. – Он отнес дочь на кухню и опустил на пол. Горничная Грейси была наверху, с Дэниелом. Шарлотта суетилась на кухне одна, добавляя последние штрихи к рождественскому пирогу. Выбившаяся из прически прядь волос спускалась ей на лоб.
– Есть что‑нибудь интересное? – с улыбкой спросила она.
– Нет. Одно старое дело, которое никуда не приведет. – Питт поцеловал жену, потом еще раз.
– Ты уверен? – не унималась Шарлотта.
– Уверен. Это всего лишь формальность.

Глава 2

Поначалу Шарлотта удовлетворилась кратким объяснением Питта, не желавшего обсуждать свое новое дело, потому что была занята предстоящим Рождеством. На кухне еще столько работы: спрятать тщательно завернутые трехпенсовые ломтики сливового пудинга, приготовить конфеты, джем для пирожных, нарезать фрукты для сладких пирожков. А еще закончить подарки и завернуть в цветную бумагу. А главное – держать все в секрете, чтобы получился настоящий сюрприз.
В любое другое время Шарлотта проявила бы больше любопытства и уж точно больше настойчивости. В прошлом она помогала Томасу в расследовании нескольких самых сложных и трагических дел, когда любопытство или гнев привлекали ее внимание к тому или иному случаю. Минувшим летом убили мужа ее сестры Эмили, и то дело казалось бесконечным. Сама Эмили считалась главной подозреваемой. У Джорджа завязался короткий, но бурный роман с Сибиллой Марч, и Эмили была единственной, кто знал, что любовники расстались за день до его смерти. Но кто ей поверит, если все улики указывают на нее? А сама Эмили так старалась вновь вернуть внимание Джорджа, что вела себя вызывающе в своих отношениях с Джеком Рэдли, намеренно создавая у всех впечатление, что у нее тоже роман.
Шарлотта никогда в жизни так не боялась, как в тот период, и не подходила так близко к истинной трагедии. Когда погибла ее сестра Сара, это стало для нее потерей, внезапной и горькой, но тогда виной были внешние обстоятельства, случайность, от которой не застрахован никто. Другое дело – смерть Джорджа. Тут причина, похоже, крылась внутри; все их предположения о безопасности и любви были разбиты одним простым, но сокрушительным ударом, затронув буквально всё и всё окрасив сомнением. Какие недостатки Эмили и какие провалы в доверии, которое она считала таким незыблемым, заставили Джорджа воспылать страстью к другой женщине? Их примирение и воссоединение было таким кратким, таким хрупким и сокровенным, что не успело расцвести, и никто не знал о нем. А следующим утром Джорджа убили.
Не было ни жалости, ни внимания опечаленных друзей, как после смерти Сары. Скорее подозрения и даже ненависть, словно все старые ссоры и ошибки прибавились к страху, что вина падет на всех – обожжет, выставив напоказ тайны и слабости других людей. Именно так и произошло.
Это случилось полгода назад, и Эмили уже оправилась от потрясения. В обществе ее перестали чураться; люди изо всех сил старались загладить вину за проявленную в свое время подозрительность и трусость. Однако приличия требовали, чтобы вдов все видели скорбящими, особенно если они принадлежат к таким древним и титулованным фамилиям, как Эшворды. Тот факт, что Эмили еще не исполнилось тридцати, никак не отменял обязанности сидеть дома, принимать только родственников и все время носить траур. Ей не пристало появляться на общественных мероприятиях, которые могли считаться фривольными или развлекательными, и она была обязана все время сохранять серьезный вид.
Для Эмили все это было почти невыносимо. Первым делом, как только убийца Джорджа был найден, а дело – закрыто, она уехала в деревню вместе с Эдвардом, желая побыть в одиночестве и помочь сыну привыкнуть к смерти отца и своему новому положению. С наступлением осени Эмили вернулась в город, но приемы, оперные спектакли, балы и суаре, к которым она привыкла, теперь стали недоступными. Друзья, приходившие к ней, были до смешного серьезными; никто не сплетничал, не обсуждал моду, новую пьесу или чей‑то флирт, полагая эти темы слишком незначительными по сравнению с ее скорбью. Время, проведенное Эмили дома, когда она писала письма, играла на пианино или занималась бесконечным шитьем, было неиссякаемым источником раздражения и недовольства.
Естественно, Шарлотта пригласила Эмили на Рождество – с Эдвардом, для которого детское общество будет самым лучшим подарком.
Но что будет после Рождества? Эмили придется вернуться в городской дом Эшвордов, в одиночество и невыносимую скуку.
По правде говоря, как бы сильно ни любила Шарлотта свой дом и детей, но шесть месяцев безвылазного сидения дома подействовали бы даже на нее. Она спросила Томаса о его новом деле не просто из супружеского участия – в ее интересе присутствовала и жажда приключений.
На следующий вечер она подготовилась тщательнее. После ужина они уселись у камина в гостиной; дети давно спали, а Шарлотта шила украшения в виде бабочек для рождественской елки.
– Томас, – небрежно заметила она. – Если твое новое дело несерьезное – просто формальность, как ты выразился, – ты, наверное, сможешь отложить его, пока не пройдет Рождество? – Она не поднимала головы, внимательно следя за нитью и тонкой тканью, которую шила.
– Я… – Питт помялся. – Думаю, дело серьезнее, чем казалось вначале.
Шарлота с огромным трудом сдерживала любопытство.
– Интересно. Как это?
– Ограбление, которое трудно понять.
– О. – На этот раз не было нужды притворяться безразличной. В ограблениях нет ничего личного, а потеря имущества Шарлотту не интересовала. – И что же украли?
– Две миниатюры, вазу, пресс‑папье и первое издание книги, – ответил он.
– И что же тут непонятного? – Подняв голову, она увидела, что муж улыбается. – Томас? – Шарлотта сразу же поняла, что в деле присутствует какая‑то тайна или страсть.
– Сын хозяев дома застал грабителя на месте преступления и был убит. – Питт не отрывал от жены задумчивого взгляда. Его забавляло любопытство Шарлотты и ее попытки скрыть его, хотя он отдавал должное ее проницательности. – И ничего из украденного не всплыло, – закончил он.
– Да? – Шарлотта не заметила, как шитье выскользнуло из ее рук и упало на пол. – Томас!
Он уселся в кресло, устроился поудобнее, скрестив ноги, и рассказал все, что знает, не забыв о предостережении Балларата, что надо быть осторожным, об угрозе репутациям и о потере документов в Министерстве иностранных дел.
– Потере? – скептически повторила Шарлотта. – Ты хотел сказать, краже?
– Не знаю. И вряд ли когда‑нибудь узнаю. Если документы действительно крали, то с них снимали копии, а не уносили с собой. Если Роберт Йорк хранил документы дома, вполне возможно, что грабитель охотился именно за ними, а остальные вещи взял для того, чтобы скрыть этот факт. Но, скорее всего, дело в другом.
Шарлотта подняла шитье и положила на столик у окна, чтобы не потерять иголку.
– Но что, ради всего святого, хочет от тебя Министерство иностранных дел? – настаивала она. – Если там есть шпион, разве его не следует поймать, независимо от того, убивал ли он Роберта Йорка?
– Рискну предположить, что его и поймали, – уныло заметил Томас. – И Министерство иностранных дел не желает, чтобы об этом стало известно. На самом деле они хотят, чтобы мы проверили их ловкость, убедились, что утерянная информация надежно спрятана. Нашей репутации в мире будет нанесен серьезный урон, если такие вещи станут известны широкой публике. А может, ничего и не пропадало.
– Ты в это веришь?
– Нет. Но это могла быть неосторожность, а не предательство.
– Что ты собираешься делать с убийством Роберта Йорка? Ведь кто‑то же его убил.
– Расследовать ограбление, насколько это возможно, – пожав плечами, ответил Питт.
– А как выглядит вдова? – Шарлотта не хотела оставлять эту тему. Здесь должно быть нечто интересное, чем можно увлечь Эмили.
– Не знаю. У меня еще не было повода нанести ей визит, не вызывая подозрений, а Министерство иностранных дел как раз хочет этого избежать. Сразу появятся разного рода неприятные вопросы. В последнее время ты не упоминала Джека Рэдли. Эмили все еще поддерживает с ним отношения?
Эта тема Шарлотте была гораздо ближе, и она приготовилась ради нее оставить малообещающую загадку. Джек Рэдли сначала считался второстепенным лицом, человеком, с которым флиртовала Эмили, чтобы доказать Джорджу, что она может быть не менее очаровательной и неотразимой, чем ее соперница. Но по мере того как продвигалось расследование, он превратился в главного подозреваемого. В конце концов выяснилось, что Джек – верный друг, гораздо менее поверхностный и эгоистичный, чем считала Эмили, руководствовавшаяся его репутацией. У него не было ни денег, ни перспектив. Первое, что приходило в голову, – он ухаживает за Эмили из‑за наследства, доставшегося ей после смерти Джорджа. Все знали, что Джек нравится женщинам, а тщеславие могло толкнуть его на убийство Джорджа, чтобы затем очаровать Эмили и жениться на ней.
Он оказался непричастен к преступлению, но общество не считало его подходящим претендентом на руку Эмили – естественно, когда придет время. Их мать была бы в ужасе!
Все это не очень беспокоило Шарлотту: что бы люди ни думали, все равно это не хуже, чем то, что они думали о самой Шарлотте, вышедшей замуж за полицейского! Джек Рэдли беден, но он джентльмен; полицейские же едва ли считались выше судебных приставов и крысоловов. Однако способен ли Джек Рэдли любить? Полагать, что любому доступно это чувство, если только найдется подходящий объект, было бы романтической ошибкой, которую так легко совершить. Многие люди хотят просто комфорта – иметь дом, положение в обществе, детей, новых родственников, – но не желают делить с другим человеком свои мысли и свободное время, а самое главное, не желают раскрывать свой внутренний мир, в котором живут мечты, боясь оказаться беззащитными. Они ни за что не станут рисковать. Благородство души им заменяет безопасность. Никаких искренних чувств, если за них придется платить. Если Джек Рэдли – независимо от очарования и ума, приятных манер и дружеского отношения – принадлежит к этой породе людей, то в конечном счете он принесет Эмили одни страдания. А Шарлотта сделает все, что в ее силах, чтобы не допустить этого.
– Шарлотта? – Питт прервал течение ее мыслей, и она вздрогнула. Ответ был важен и для него. Томас очень любил Эмили и понимал, как она будет страдать, если невысказанные опасения Шарлотты оправдаются.
– Думаю, да, – поспешно сказала она. – В последнее время мы редко о нем говорили. Обсуждали в основном рождественские праздники. Эмили привезет гуся и пудинги с начинкой.
Томас опустился в кресле чуть ниже и вытянул ноги к огню.
– Думаю, ты хочешь поиграть в детектива, – он посмотрел на нее сквозь опущенные ресницы. – Но лучше потренируй свою логику на Джеке Рэдли, а не фантазируй по поводу миссис Йорк.
Шарлотта не стала спорить. Муж, несомненно, прав, и хотя он выразился мягко, это прозвучало как приказ. За его непринужденной позой и небрежным тоном чувствовалось беспокойство.
Тем не менее Шарлотта твердо решила соединить одно с другим. Она не видела лучшего предлога чаще видеться с Эмили, чем, как выразился Томас, потренировать свою логику и вовлечь ее в новое расследование. На Рождество серьезные дискуссии и размышления будут практически невозможны, но потом, когда Шарлотта нанесет визит сестре, у нее появится шанс самой понаблюдать за Джеком Рэдли и составить о нем мнение, не привлекая внимания.
Поэтому на следующее утро, когда приехала Эмили – это было часов в одиннадцать, – Шарлотта уже приготовилась и составила план. Эмили прошла прямо на кухню – широкое пальто из черной баратеи с воротником из чернобурки, доходившим до подбородка, волосы убраны под широкополую черную шляпу. Шарлотта почувствовала укол зависти: дорогое пальто выглядело очень элегантно. Но затем вспомнила причину, по которой сестра носит черное, и устыдилась. Эмили была бледной, если не считать раскрасневшихся от ледяного ветра щек; под глазами у нее залегли серые тени, и кожа в этих местах выглядела сухой и тонкой, похожей на бумагу. Шарлотта без слов поняла, что сестра нервничает и слишком мало спит. Скука – не самое тяжелое испытание, но и она может лишить сил. Рождество быстро закончится, и что Эмили будет делать потом?
– Выпей чашку чаю, – предложила Шарлотта и, не дожидаясь ответа, повернулась к большой кухонной плите. – Ты когда‑нибудь была в Хановер‑клоуз?
Эмили сняла пальто и села за кухонный стол, поставив локти на исцарапанную деревянную поверхность. Ее платье было не менее элегантным, чем пальто, хотя сидело не так хорошо, как прежде.
– Нет, но я знаю, где это. А что? – Вопрос был задан чисто из вежливости.
Шарлотта решила, что не стоит ходить вокруг до около.
– Там произошло убийство.
– В Хановер‑клоуз? – Теперь Эмили явно заинтересовалась. – Боже правый. Это очень необычно. Люди с таким вкусом – и деньгами… Кого убили?
– Роберта Йорка. Он служит в Министерстве иностранных дел… то есть служил.
– Как его убили? Я ничего об этом не читала.
Обычно дамы из того круга, в котором вращалась Эмили, вообще не читали газет, разве что страницы светской хроники и протокольных мероприятий двора. Но в отличие от их отца Джордж терпимо относился к таким вещам – если только Эмили не оскорбляла людей, обсуждая их. И, естественно, после смерти мужа она делала все, что ей хочется.
Шарлотта налила кипяток в заварочный чайник и поставила его на стол вместе с кувшином сливок и двумя лучшими чашками.
– Убийство произошло три года назад, – как можно небрежнее заметила она. – Томаса попросили заново открыть это дело, потому что вдова собралась замуж, за кого‑то еще из Министерства иностранных дел.
– Она уже обручена? – Эмили насторожилась. – Я не видела объявления о помолвке, хотя всегда читаю светскую хронику. Это единственный способ для меня что‑то узнать. Никто мне ничего не рассказывает, словно отношения между мужчинами и женщинами – нечто такое, о чем мне не следует напоминать. – Ее пальцы непроизвольно сжались в кулак.
От Шарлотты не укрылась нервная реакция сестры.
– В том‑то все и дело, – поспешно сказала она. – Томаса попросили проверить, подходящая ли она кандидатура для такой важной персоны, как мистер Данвер – вернее, он станет важной персоной, когда получит повышение. – Шарлотта раздраженно фыркнула.
– А что, есть сомнения? – спросила Эмили. – Пожалуйста, налей чаю, я умираю от жажды. У нее сомнительная репутация? Как жаль, что я ничего не знаю. Меня изолировали, словно прокаженную. Половина моих знакомых смущаются при встрече со мной, а остальные сидят с печальным видом и говорят шепотом, как будто я сама при смерти. – Она громко шмыгнула носом и полезла в сумочку за носовым платком. Причиной была не жалость к себе, а резкий переход к теплу кухни после холодного воздуха экипажа.
Шарлотта покачала головой.
– Нет, мне ничего об этом не известно, но само преступление очень странное. – Она налила чай и подвинула Эмили чашку вместе с ломтиком свежего имбирного пирога, который был с благодарностью принят. – Необъяснимое, – прибавила она и поведала Эмили все, о чем ей рассказал Питт.
– Очень странно, – согласилась сестра. – Возможно, у нее был любовник и произошла ссора. Думаю, именно это и должен выяснить Томас, но Министерство иностранных дел не решается сказать об этом прямо, чтобы слухи не дошли до мистера Данвера, который будет в ярости. И, разумеется, у него сложится ужасное предубеждение; подобные подозрения навсегда лишат его душевного спокойствия.
– И ее тоже! – с жаром прибавила Шарлотта. – Если это неправда, то случится ужаснейшая несправедливость. Я не представляю, как Томас будет проводить расследование. Вряд ли полицейские осмелятся спрашивать о таких вещах ее знакомых.
– Моя дорогая Шарлотта, – улыбнулась Эмили. – Не трать столько сил. Ты жутко прямолинейна, даже для себя самой. Разумеется, мы все выясним. Шесть месяцев мы только и делали, что вышивали и пекли пироги, и мне все это до смерти надоело. Мы должны подтвердить безупречную репутацию Вероники Йорк или окончательно разрушить ее. С чего начнем?
Шарлотта предвидела трудности, которые ждут их на этом пути. Эмили уже не могла так же свободно вращаться в обществе, как при жизни Джорджа; сама же Шарлотта была женой полицейского и не имела ни денег, чтобы купить соответствующие наряды, ни подруг, которым можно было бы наносить визиты. Оставалась одна надежда – Веспасия, двоюродная бабушка Джорджа. Она поймет и не откажется помочь, но ей уже за восемьдесят, и после смерти Джорджа она уже не принимала такого активного участия в общественной жизни. Тетушка Веспасия имела твердые убеждения и верила, что битву с бедностью и несправедливостью можно выиграть при помощи законодательной реформы. В настоящее время она боролась за улучшение условий труда на фабриках, использовавших труд детей, особенно младше десяти лет.
Шарлотта долила себе чай и отхлебнула из чашки.
– Ты по‑прежнему поддерживаешь отношения с Джеком Рэдли? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал непринужденно, словно был как‑то связан с трудностями Вероники Йорк.
Эмили снова потянулась за имбирным пирогом.
– Джек время от времени наносит мне визиты. Думаешь, он станет нам помогать? – Она отрезала большой ломоть пирога и откусила кусок, словно была очень голодна.
– Возможно, он сумеет нам помочь – организовать встречу, – предположила Шарлотта.
– Не нам. – Эмили состроила гримасу. – Тебе. – Она долила себе чай, расплескав на скатерть, и выругалась, использовав слово, которое слышала от Джорджа на конюшне. Шарлотта понимала, что реакция сестры не имеет отношения к пролитому чаю; Эмили злило заточение, на которое ее обрекал траур, а главное, одиночество.
– Я понимаю, что в этот раз мне придется действовать одной, – согласилась Шарлотта. – А ты будешь меня инструктировать. Я соберу информацию, какую только смогу, и вдвоем мы докопаемся до истины.
Конечно, лучше присутствовать при разговоре самой, улавливая оттенки интонации, выражение лица, косой взгляд, но Эмили понимала, что идея Шарлотты – это большее, на что можно надеяться, и была благодарна сестре. Благородная дама должна подождать, пока Джек Рэдли нанесет ей визит. Ждать долго не придется – еще шесть месяцев назад он выразил свое восхищение и за прошедшее время много раз навещал ее. Сомневалась Эмили не в глубине его чувств, а в их характере. Он был внимателен к ней потому, что испытывает к ней симпатию, или потому, что она вдова Джорджа, унаследовавшая его деньги и положение в обществе? Эмили нравилось его общество – больше, чем общество других мужчин, – и это вызывало у нее подозрение. Велико ли расстояние от «нравиться» до «любить»?
Когда она выходила замуж за Джорджа, тот был желанной добычей. Эмили прекрасно знала его слабости, но считала их неотъемлемой частью сделки и относилась к ним снисходительно. Он, в свою очередь, оправдал все ее надежды и никогда не критиковал ее недостатки. То, что начиналось как взаимопонимание, переросло в нечто более глубокое. Первое впечатление Эмили о нем: красивый, бесшабашный лорд Эшворд, идеальный муж. Но со временем ее чувства к Джоржу трансформировались в нежную, преданную любовь, и она уже видела его истинную сущность – человека, разбиравшегося в спорте и в финансах, очаровательного собеседника, лишенного даже намека на двуличие. Ей хватало мудрости скрывать тот факт, что она была и умнее, и храбрее его. А еще она была менее терпимой и более резкой в суждениях и оценках. Джордж быстро выходил из себя, но так же быстро успокаивался; он не замечал недостатки собственного класса и прощал другим людям их слабости. В отличие от нее. Несправедливость раздражала ее, причем гораздо сильнее, чем в молодости. С возрастом Эмили становилась все больше похожа на Шарлотту, которая по поводу всего имела свое мнение, отличалась нетерпением и боролась с тем, что считала несправедливым, хотя ее выводы иногда бывали поспешными, продиктованными искренним чувством. Эмили отличалась большей рассудительностью – по крайней мере до сих пор.
Сегодня она села и написала письмо Джеку Рэдли, пригласив его нанести ей визит при первом же удобном случае, и, запечатав конверт, сразу же отправила с ним лакея.
Ответ пришел быстро, что доставило ей удовольствие. Джек приехал ранним вечером, в тот час, когда (в лучшие времена) Эмили одевалась, чтобы отправиться на званый ужин, на бал или в театр. Теперь же она сидела у камина и читала «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Стивенсона, вышедшую в свет в прошлом году. Эмили обрадовалась, что ее занятие прервали: история оказалась мрачной, гораздо страшнее, чем она предполагала, с элементами трагедии. Книга была завернута в коричневую бумагу – чтобы не смущать слуг.
Джек Рэдли появился через секунду после того, как горничная объявила о его приходе. Одет он был небрежно, но портной явно занимал одну из первых строк в списке его кредиторов. Покрой брюк безупречен, сюртук сидит как влитой. Но главное – это его улыбка и эти милые глаза, в которых читалось беспокойство.
– Эмили, с вами все в порядке? – спросил он, вглядываясь в ее лицо. – Ваша записка меня встревожила. Что‑то случилось?
Она почувствовала себя глупо.
– Простите. Ничего срочного, и со мной все в полном порядке. Спасибо. Но мне безумно скучно, а Шарлотта раскопала одну загадку. – Лгать ему не было смысла; он слишком похож на нее, и его не проведешь.
Лицо Рэдли расслабилось, на губах появилась улыбка. Он сел в кресло напротив хозяйки.
– Загадку?
Эмили старалась, чтобы ее голос звучал бесстрастно, внезапно сообразив: Рэдли может подумать, что это предлог, дабы пригласить его.
– Старое убийство, – поспешила объяснить она, – которое может вызвать скандал, а может и не вызвать, но тогда пострадает невинная женщина, которая не сможет выйти замуж за человека, которого любит.
Джек был явно озадачен.
– Но что вы можете сделать? И какая от меня польза?
– Разумеется, полиция может много узнать. Факты, – пояснила Эмили. – Но они не способны сделать из этих фактов те же выводы, что и мы, потому что все это страшная тайна. – Заметив его интерес, она воодушевилась. – И, конечно, с полицией никто не будет разговаривать так, как с нами, а если и будет, полицейские все равно не поймут намеков и тончайших нюансов.
– Но как мы сможем наблюдать за этими людьми? – серьезно спросил Джек. – Вы не назвали их имен… И независимо от этого, вам самим пока нельзя появляться в обществе. – Его лицо напряглось, и в глазах мелькнула жалость. Эмили поморщилась – она приняла бы жалость от кого угодно, но со стороны Джека это чувство почему‑то вызывало раздражение, как царапина на коже.
– Знаю! – с жаром воскликнула она и тут же пожалела о горечи, проступившей в ее словах, но ничего не могла с собой поделать. – Но Шарлотте можно, и все, что она узнает, мы обсудим вместе. По крайней мере, если вы согласитесь ей помочь.
Джек улыбнулся, но улыбка вышла немного печальной.
– Я мастер добывать сведения у знакомых. Кто они?
Эмили вглядывалась в лицо Рэдли, стараясь прочесть, что оно выражает. Густые ресницы отбрасывали тень на его щеки – точно так же, как прежде. Интересно, сколько женщин замечали это? Нет, она ведет себя глупо. Шарлотта права: ей нужно чем‑то занять мозг, а то совсем отупеет!
– Убитый – это Роберт Йорк, – сообщила Эмили. – Вдова – миссис Вероника Йорк из Хановер‑клоуз.
Она умолкла. Рэдли широко улыбнулся.
– Это совсем не трудно, – уверенно заявил он. – Я знаком с ней. На самом деле… – Джек замялся, вероятно, сомневаясь, до какой степени можно быть откровенным.
Эмили почувствовала укол ревности – непривычное чувство. Она понимала, что это ужасно глупо. Его репутация известна всем. В любом случае Эмили никогда не тешила себя иллюзиями. Она твердо знала, что мужчины предъявляют к себе самим совсем другие требования, нежели к женщинам. Единственное, что требовалось, – не переступать черты, когда окружающие уже не смогут делать вид, что ничего не происходит; подозрения никого не интересуют. Все реалисты это понимают. Благоразумная слепота – единственный способ сохранить душевный покой. Но именно эти правила все больше раздражали Эмили, хоть она и понимала, что ее чувства глупы и в высшей степени непрактичны.
– Ваше расставание позволит возобновить знакомство? – сухо спросила она.
Его лицо вытянулось.
– Конечно!
Эмили опустила взгляд, не желая, чтобы он догадался о ее чувствах, таких же неприятных, как истина.
– Значит, вы согласны этим заняться? Вместе с Шарлоттой? Как вы сами выразились, для меня это невозможно.
– Разумеется, – медленно произнес Джек, не сводя с нее пристального взгляда – Эмили это чувствовала. – Но одобрит ли это Питт? И я вряд ли могу представить Шарлотту в обществе как жену полицейского. Нужно придумать что‑то более подходящее.
– Томасу знать не обязательно. Шарлотта может сначала приехать ко мне, взять какое‑нибудь платье и поехать с вами в качестве… – Она призвала на помощь свое воображение. – Деревенской кузины. Двоюродная сестра, так что вам будет прилично сопровождать ее.
– А она согласится? – Судя по тону, Рэдли заинтересовался; в его вопросе не чувствовалось недоверия. Возможно, он вспомнил Кардингтон‑кресент.
– О, да, – заверила его Эмили. – Вне всякого сомнения.
Два дня спустя Шарлотта, одетая в одно из зимних платьев Эмили, оставшееся с прошлого сезона и слегка перешитое – этой зимой Эмили носила только черное, – сидела в красивом экипаже, ехавшем по Парк‑лейн в направлении Хановер‑клоуз. Рядом сидел Джек Рэдли. Он отправился в дом Йорка сразу же после расставания с Эмили, оставил там свою визитную карточку и попросил разрешения представить свою кузину, мисс Элизабет Барнаби, которая недавно приехала из деревни, где ухаживала за тяжелобольной теткой, к счастью, выздоровевшей. Теперь мисс Барнаби нужно было немного отвлечься, и по этой причине Джек обращался к старым знакомым в надежде ввести родственницу в общество.
Ответ был кратким, но крайне любезным, что вполне достаточно для визита.
Шарлотта плотнее обернула колени пледом. В экипаже было очень холодно, а на улице лил дождь; струи воды кинжалами пронзали придорожные канавы, шипели под колесами, брызгами разлетались во все стороны. Кожаная обивка внутри стала влажной на ощупь; отсырели даже оконные рамы. Платье Эмили сидело превосходно – служанка немного расширила талию и на дюйм удлинила рукава – и как нельзя лучше подходило для молодой женщины, недавно приехавшей из деревни: не подержанное, но и не последний крик моды, не предназначенное для выхода в свет. Но Шарлотта все равно мерзла.
Экипаж остановился. Шарлотта посмотрела на Джека Рэдли, сидевшего рядом с ней, и сглотнула; ее била нервная дрожь. Она поступает безрассудно. Питт очень рассердится, если узнает, а шанс натолкнуться на знакомого вполне реален. Она может совершить ошибку, просто проговориться или встретить кого‑то, кто знал ее до замужества, когда она еще вращалась в этих кругах.
Дверца открылась, и Джек протянул ей руку, чтобы помочь сойти на землю. Шарлотта выбралась из экипажа, морщась от колючих струй дождя. Предстоящий визит вызывал похожие чувства, но не могла же она остаться внутри и заявить, что передумала. На одной части весов лежали осторожность и предчувствие гнева Томаса, а на другой – радостное волнение, которое она испытывала, когда вместе с Эмили обсуждала план.
Шарлотта еще пребывала в нерешительности, когда парадная дверь открылась и Джек протянул горничной визитную карточку со своим именем и надписью от руки: «И мисс Элизабет Барнаби».
У горничной были белая кожа и темные волосы. Хорошенькая девушка с широко расставленными глазами и осиной талией – ничего удивительного, поскольку служанок выбирали по внешности. Красивая горничная считалась признаком высокого положения и вкуса.
Шарлотта даже не успела как следует рассмотреть холл – заметила только, что он просторный. Лестница была широкой и красивой, с изящными резными балясинами, а люстра ярко сверкала, разгоняя полумрак зимнего вечера.
Их проводили в салон. Времени разглядывать картины и мебель у Шарлотты не было – ее внимание привлекли две женщины, сидевшие друг напротив друга на мягких диванах с обивкой красного цвета. Та, что помоложе – наверное, Вероника Йорк, – была высокой и, похоже, слишком худой по нынешним меркам, но с необыкновенно женственными плечами и шеей. Мягкие темные волосы подняты вверх, открывая красивый лоб, точеные черты лица, слегка впалые щеки и удивительно чувственные губы.
У старшей были густые, вьющиеся волосы светло‑каштанового цвета; такие мелкие завитки не могли быть созданы с помощью бигуди или щипцов – только природой. Она казалась гораздо ниже ростом, чем другая женщина. Более плотного телосложения, она тем не менее была очень мила в своем украшенном вышивкой платье, сшитом по последней моде. Правильные черты лица указывали на то, что в молодости она была красавицей. Она лишь недавно утратила былую красоту – морщин на бело‑розовой коже немного, да и те вокруг рта, а не около глаз. Волевое лицо невольно приковывало взгляд. Скорее всего, это Лоретта Йорк, мать убитого. По словам Томаса, именно она с таким достоинством держалась в ту трагическую ночь.
Как хозяйка дома, она приветствовала их и, склонив голову, протянула руку Джеку.
– Добрый день, мистер Рэдли. Очень мило, что вы зашли и привели с собой кузину. – Она повернулась к Шарлотте и окинула ее внимательным взглядом. – Мисс Барнаби, если я не ошибаюсь?
Шарлотта постаралась принять невинный вид, как она себе его представляла, и присела в реверансе.
– Здравствуйте, миссис Йорк. Вы так добры, что приняли нас.
– Надеюсь, вы поживаете так же хорошо, как выглядите, мэм. – Лесть Джека была автоматической, обычный обмен любезностями – почти всю свою взрослую жизнь он с успехом пользовался своим очарованием. – Вы заставляете меня забыть о зиме за окном и о нескольких годах, прошедших после нашей последней встречи.
– Ваши манеры ничуть не изменились, – с легкой насмешкой ответила миссис Йорк, но щеки ее разрумянились от удовольствия. Сколько бы она ни протестовала и ни называла комплименты банальностью, но все равно ничего не могла с собой поделать. – Вы, конечно, знакомы с моей невесткой. – Она указала на молодую женщину, едва удостоив ее взглядом.
– Конечно. Я был очень опечален, узнав о вашей утрате, и надеюсь, что будущее принесет вам счастье.
– Спасибо. – Слабая улыбка тронула уголки губ Вероники Йорк. Присмотревшись внимательнее, Шарлотта увидела, что между женщинами быстро установилось понимание – видимо, уже существовавшее прежде и возродившееся безо всяких усилий. В голову пришла мысль об Эмили, но Шарлотта тут же отбросила ее. Всему свое время.
Вероника смотрела мимо Джека на Шарлотту, оценивая покрой ее платья, соответствие моде, стоимость – в точности как Лоретта. Шарлотта была довольна, что одежда должным образом передает ее положение в обществе: деревенская женщина, несколько отошедшая от общества из‑за долга милосердия, но из хорошей семьи и с более чем достойными средствами.
– Надеюсь, вам понравится Лондон, – вежливо сказала Вероника. – Здесь вы сможете отвлечься, но, разумеется, вам следует быть осторожной, поскольку в городе легко оказаться в неподходящей компании или в неприятных местах, что было бы неразумно в вашем положении.
Шарлотта воспользовалась представившейся возможностью.
– Вы очень добры, миссис Йорк. Я обязательно последую вашему совету. Репутацию женщины так легко разрушить.
– Совершенно верно, – согласилась Лоретта. – Садитесь, пожалуйста, мисс Барнаби.
Шарлотта поблагодарила и осторожно опустилась на стул с жесткой спинкой и расправила юбку. На мгновение ее охватило неприятное чувство – она вспомнила, как до замужества часто оказывалась в подобных ситуациях. Мать сопровождала ее на подобные мероприятия, выставляя напоказ в надежде привлечь достойного мужчину и выдать замуж. Заканчивалось это всегда одинаково: Шарлотта либо высказывалась чересчур независимо, либо смеялась слишком искренне, либо была капризной и не выказывала должного шарма, зачастую сознательно. Но тогда она думала, что влюблена в мужа старшей сестры, и мысль о браке с кем‑то другим была ей просто невыносима. Как это было давно и как по‑детски! Тем не менее Шарлотта прекрасно помнила бесконечные напоминания о хороших манерах, стремление не отстать от моды и усилия по поиску мужа.
– Вы уже бывали в Лондоне, мисс Барнаби? – спросила старшая мисс Йорк. Ее холодные серые глаза внимательно рассматривали изящную фигуру Шарлотты, отмечая крошечные дырочки от иголки в том месте, где распускали лиф платья.
Но Шарлотта не обращала внимания. Это всего лишь часть игры. Она должна внимательно наблюдать, чтобы затем обо всем рассказать Эмили.
– О да, но довольно давно, из‑за болезни тетушки. Слава богу, она поправилась, и теперь я снова могу быть самой собой. Однако мне кажется, я много пропустила. В обществе столько всего случилось.
– Вне всякого сомнения. – Миссис Йорк слабо улыбнулась. – Хотя события повторяются год от года – меняются только имена.
– Думаю, люди тоже стали совсем другими, – возразила Вероника. – А уж театр – в этом нет сомнения.
Миссис Йорк бросила на невестку взгляд, выражение которого не укрылось от Шарлотты: жесткий, осуждающий.
– Ты почти ничего не знаешь о театре, – заметила она. – Ты только в этом году стала ходить на спектакли. – Она повернулась к Шарлотте. – Моя невестка недавно овдовела. Естественно, она соблюдала траур, который закончился совсем недавно.
Шарлотта уже решила, что будет изображать полное неведение о преступлении в Хановер‑клоуз и обо всем, что с ним связано. Она придала своему лицу выражение сочувствия.
– Мне очень жаль. Пожалуйста, примите мои глубочайшие соболезнования. Я бы не стала вас беспокоить, если бы знала. – Она повернулась к Джеку, который старательно избегал ее взгляда.
– Прошло три года, – нарушила неловкое молчание Вероника. Она не смотрела на свекровь. Ее взгляд опустился на роскошную бордовую парчу юбки, потом вернулся к Шарлотте. – Мы снова начинаем жить.
– Ты, – мягко, но в то же время вполне настойчиво подчеркнула миссис Йорк.
Ее переполняли чувства, но она делала все возможное, чтобы Шарлотта этого не заметила. Она напоминала молодой женщине, что для нее потеря сына невосполнима, а горе матери сильнее страданий жены, потерявшей супруга. Неужели это означает, что Вероника снова собралась замуж? Похоже, на лице Лоретты отразилось не только сочувствие к молодой женщине или даже зависть и жалость к самой себе. Ее маленькие белые руки с сильными пальцами лежали на коленях, глаза сверкали. Не будь эта мысль такой абсурдной, Шарлотта восприняла бы ее пронизывающий взгляд как угрозу. Но это было необоснованное и неточное наблюдение.
Уголки полных губ Вероники изогнулись в слабой улыбке. От нее не укрылся смысл замечания свекрови.
– Действительно, мистер Рэдли, вы можете меня поздравить. – Она подняла взгляд на гостя. – Я снова выхожу замуж.
Шарлотта мысленно отметила, что отношения Вероники Йорк и Джека Рэдли выходят за грань просто дружбы – по крайней мере, с ее стороны.
Джек улыбнулся, словно для него это был приятный сюрприз.
– Желаю вам счастья и удачи.
– Я тоже, – присоединилась к нему Шарлотта. – Надеюсь, вся печаль останется в прошлом.
– Вы слишком романтичны, мисс Барнаби. – Брови миссис Йорк слегка приподнялись.
Она почти улыбалась, но в ее словах явно чувствовалась холодность, какая‑то затаенная обида. Возможно, старая рана, и с этим ничего нельзя было поделать. Никто не знает, какая боль, разочарование или утраченные надежды кроются в душе человека. Шарлотта подумала, что нужно обязательно встретиться с достопочтенным Пирсом Йорком; возможно, этот разговор прольет свет на то, о чем она теперь только догадывается.
Она постаралась, чтобы ее улыбка вышла очаровательной.
– Да, наверное. Но даже если действительность не всегда совпадает с желаниями, я надеюсь на лучшее. – Не переборщила ли она с наивностью? Но было бы обидно просидеть тут полчаса, как того требовали приличия, и откланяться, ничего не узнав. До следующего визита ждать придется довольно долго.
– Я тоже, – заверила его Вероника. – И вы очень добры. Мистер Данвер чудесный человек, и я уверена, что буду с ним счастлива.
– Вы рисуете, мисс Барнаби? – спросила миссис Йорк, резко меняя тему разговора. На этот раз на Веронику она не смотрела. – Мистер Рэдли может отвести вас на зимнюю выставку в Королевской академии живописи. Осмелюсь предположить, вам будет интересно.
– Я не очень хорошо рисую.
Пусть сами решают, скромность это или правда. Как и всех юных леди благородного происхождения, Шарлотту учили рисовать, но ее кисть не поспевала за воображением. После замужества и рождения двух детей ее единственное увлечение – вмешиваться в дела Томаса и расследовать преступления. У нее обнаружился талант детектива – даже муж не спорил с этим, – но теперь она вряд ли могла в этом признаться!
– Я и не предполагала, мисс Барнаби, что вы примете участие. Просто посмотрите, – ответила миссис Йорк и взмахнула рукой. Пренебрежительный жест обидел Шарлотту, но в роли мисс Барнаби она не могла дать отпор. – Тут не требуется никакого мастерства, разве что элегантно выглядеть и быть скромной в своих речах. Я уверена, вы оба без труда справитесь с этой задачей.
– Вы очень добры, – сквозь зубы пробормотала Шарлотта.
Вероника наклонилась вперед. Она была по‑настоящему красивой женщиной; в ее лице удивительным образом сочеталась тонкость черт с решительным взглядом и упрямым изгибом губ. Держалась она дружелюбно, как с давней знакомой. Шарлотта вдруг поняла: ей хочется, чтобы Питт подтвердил незапятнанную репутацию молодой женщины, удовлетворив Министерство иностранных дел. Мысль о подозрениях насчет Вероники была ей неприятна.
– Если хотите, можете пойти со мной, – предложила Вероника. – Я буду рада вашему обществу. Мы сможем говорить все, что захотим, и откровенно высказать свое мнение о том, что нам нравится или не нравится. – Она не смотрела на свекровь, но слегка приподняла изящное плечо, словно предупреждая возражения.
– С удовольствием, – искренне сказала Шарлотта. Она видела, как закашлялся сидевший на соседнем стуле Джек и достал платок, чтобы скрыть улыбку.
– Значит, договорились, – решительно заявила Вероника. – Моя свекровь не очень любит такие мероприятия. Уверена, она будет благодарна за возможность пропустить выставку в этом году.
– Я много раз сопровождала тебя в такие места, которые не доставляли мне особого удовольствия. – Миссис Йорк холодно посмотрела на Веронику. – И, вне всякого сомнения, буду сопровождать и дальше. Семейные обязанности никогда не заканчиваются, и никому не позволено ими пренебрегать. Уверена, вы со мной согласитесь, миссис Барнаби?
Она обращалась к Шарлотте, но ее взгляд сначала остановился на Веронике, а затем скользнул в сторону, и выражение лица почти неуловимо изменилось. У Шарлотты вдруг возникло ощущение, что женщины недолюбливают друг друга – если не сказать больше.
Вероника напряглась – это было заметно по длинной шее, изящной линии горла, чувственным губам. Она промолчала. Шарлотта не сомневалась, что они говорят о чем‑то другом и, несмотря на напряжение и скрытую неприязнь, прекрасно понимают друг друга.
– Разумеется, – пробормотала Шарлотта. В конце концов, последние два года она якобы ухаживала за больной родственницей. Разве от незамужней женщины можно требовать большей жертвы, даже из чувства долга? – Семью скрепляют любовь и обязанности.
Шарлотта понимала, что скоро наступит пора прощаться. Требовалось еще одно, последнее усилие, чтобы узнать нечто более глубокое, чем это ощущение беды. Незаметно, не поворачивая головы, она окинула взглядом комнату. Ее внимание привлекли бронзовые часы. Если уж ей приходится лгать, то можно и не стесняться.
– Ой, какие красивые часы, – с восхищением воскликнула она. – У моей кузины почти такие же, только чуть меньше и, как мне кажется, одна из фигурок одета по‑другому. – Она изо всех сил старалась придать своим словам правдоподобие. – К сожалению, их унесли грабители. Такой ужас. – Не обращая внимания на страх, промелькнувший на лице Джека, Шарлотта продолжила: – И дело не только в украденных вещах. Это такое ужасное чувство – знать, что кто‑то чужой проник в ваш дом и, возможно стоял в нескольких шагах от спальни, где вы спите!.. Прошло столько времени, прежде чем мы хоть немного восстановили душевное равновесие. – Сквозь опущенные ресницы Шарлотта внимательно вглядывалась в лица женщин. И была вознаграждена – прерывистым вздохом Вероники и тем, как напряглось тело миссис Йорк под складками роскошного шелка. – Разумеется, мы вызвали полицию. – Шарлотту было уже не остановить. – Но никого не нашли. И не вернули ни одну из дорогих нам вещей.
– Вам не повезло. – Голос миссис Йорк звучал тихо, но в нем чувствовалось странное напряжение, и слова она произносила отчетливо, словно боялась потерять над собой контроль. – Боюсь, сегодня это стало обычным делом. Никто не может чувствовать себя в безопасности. Будьте благодарны судьбе, мисс Барнаби, что вы лишились только вещей.
Шарлотта, несмотря на уколы совести, продолжала разыгрывать полное неведение. Она растерянно посмотрела на миссис Йорк. Джек уже притворился, что ничего не знает, и теперь не мог ничем помочь. Шарлотта видела, как побледнело лицо Вероники. Казалось, она хочет что‑то сказать, но не находит слов. Вдова подняла глаза на свекровь, но, прежде чем их взгляды встретились, снова посмотрела в сторону.
Наконец старшая женщина нарушила напряженное молчание.
– Мой сын был убит грабителем, забравшимся в дом, мисс Барнаби. Нам до сих пор тяжело об этом говорить. Именно поэтому я и сказала: вам повезло, что вы лишились только вещей.
– Ой, простите! – воскликнула Шарлотта. – Мне очень жаль, я не хотела причинить вам боль. Какая я неловкая. – Она действительно чувствовала себя виноватой. Не все можно оправдать необходимостью раскрыть тайны, даже самые интригующие, или желанием помочь Эмили.
– Вы не могли знать, – хрипло сказала Вероника. – Не нужно себя винить. Уверяю, мы вас ни в чем не упрекаем.
– Уверена, что чувство такта не позволит вам вновь поднимать эту тему, – ровным голосом проговорила миссис Йорк, и Шарлотта почувствовала, как запылали ее щеки.
Вероника сразу же заметила ее смущение и поспешила на помощь.
– Не стоило этого говорить, мама. – В ее тоне сквозь укор проступала неприязнь, холодная и казавшаяся неуместной в этой роскошной и удобной комнате. Это не вспышка раздражения, а давнее чувство, внезапно прорвавшееся наружу. – Я уверена, что мисс Барнаби нельзя порицать за то, что она упомянула о собственном несчастье. Откуда ей знать о нашей… трагедии? Получается, что вообще нельзя ни о чем говорить, чтобы невзначай не вызвать у собеседника неприятные воспоминания.
– Именно это я и имела в виду. – Миссис Йорк пристально смотрела на невестку. Взгляд ее блестящих глаз был почти гипнотическим. – Если мисс Барнаби тактичный человек, каковой я ее считаю, то, узнав о нашей утрате, она больше не будет затрагивать эту тему в нашем присутствии. Разве я неясно выразилась?
Вероника повернулась к Шарлотте и протянула руку.
– Надеюсь, вы еще нанесете нам визит, мисс Барнаби, а также пойдете вместе со мной в академию. Мое приглашение искренне, а не просто дань вежливости.
– С радостью. – Шарлотта нежно пожала протянутую руку. – Это будет для меня огромным удовольствием, и я его уже предвкушаю.
Она встала. Пора уходить; после такого разговора ничего другого не остается. Джек тоже поднялся. Они выразили свою благодарность, пожелали всего самого лучшего и через пять минут уже сидели в промерзшем экипаже, слушая стук копыт по мостовой и шум дождя. Шарлотта плотно завернулась в плед, но ничто не могло спасти ее от ледяных игл сквозняка. В следующий раз нужно взять у Эмили не только платье, но и меховую муфту!
– Полагаю, вы собираетесь в академию вместе с Вероникой? – после недолгого молчания спросил Джек.
– Конечно! – Шарлотта повернулась и посмотрела на него. – Вам не кажется, что между Вероникой и миссис Йорк происходит нечто такое, до чего полиции никогда не добраться? Я думаю, что они обе что‑то знают о ночи ограбления, – только не могу представить, как это узнать нам.

Глава 3

Питт и не догадывался, что Шарлотта посетила Хановер‑клоуз. Он знал и разделял ее тревогу за Эмили и полагал, что жена использует свои способности к логическому мышлению и дедукции для того, чтобы выяснить чувства Эмили к Джеку Рэдли и оценить его достоинства, если Эмили он действительно нравится. А если Рэдли окажется недостойным сестры, то Шарлотте предстоит непростая работа: разубедить Эмили или отвадить самого Рэдли. Питт подозревал, что потребуется все искусство Шарлотты, чтобы положить конец этим отношениям, не причинив Эмили лишних страданий. Поэтому он больше не упоминал при Шарлотте об ограблении и о смерти Роберта Йорка, а также не рассказывал ей о результатах своего расследования.
Балларат не называл точную причину повторного открытия дела. Неясно, то ли начальство надеялось спустя столько времени найти убийцу Роберта Йорка, то ли целью расследования было узнать истинный мотив преступления. Возможно, они хотели удостовериться, что это было обычное ограбление, закончившееся незапланированным убийством, раз и навсегда положить конец слухам о государственной измене. Или они действительно подозревали, что в этом как‑то замешана Вероника Йорк, ставшая невольным катализатором преступления на почве страсти, замаскированного под ограбление? А может, они знают правду и просто хотят еще раз убедиться, что она надежно спрятана? Если полиция окажется бессильна, значит, можно успокоиться и считать, что никто никогда не докопается до этой правды?
Последняя версия Питту была особенно неприятна, и он, возможно, подвел начальство, выдвигая ее, однако инспектор был полон решимости проверить все варианты, пока не подготовит Балларату ответ, который невозможно опровергнуть или поставить под сомнение.
Начал он с украденных вещей и того странного факта, что ни одна из них не появилась в обычных для таких дел местах, несмотря на усиленные поиски полиции, не прекращавшиеся целый год. В регулярно проводимых допросах известных скупщиков краденого, ростовщиков и неразборчивых коллекционеров предметов искусства всегда упоминались украденные из дома Йорка предметы.
Но Питт проработал в городской полиции почти двадцать лет и знал людей, о которых Балларат даже не слышал, – скрытных, опасных людей, которые поддерживали с ним отношения из‑за оказываемых поблажек, прошлых и будущих. Именно к ним он и отправился, пока Шарлотта организовывала свои визиты в гостиные Хановер‑клоуз.
Питт покинул Боу‑стрит и быстро пошел на восток, к Темзе, нырнув в обширный район трущоб, тянувшихся по берегу реки. Он проходил мимо перенаселенных покосившихся домов, темневших под низким небом и пропитанных затхлой сыростью, поднимающейся от медленной серовато‑черной воды. Здесь не было роскошных экипажей с фонарями и лакеями, только простые фургоны, нагруженные товарами с пристани, и тележки с вялыми овощами, разложенными для продажи. Шагая по неровному булыжнику, Питт слышал, как гремел кастрюлями жестянщик и печальным пронзительным голосом кричал старьевщик: «Старые вещи! Старые вещи!» Звук копыт его лошади словно тонул в вязкой полутьме.
Питт шел быстро, сгорбившись и опустив голову. На нем были старые сапоги со стоптанными каблуками и грязная, порванная на спине куртка – эту одежду он держал для подобных визитов. Тонкий воротник был поднят до самых ушей, но струйка воды все равно стекала по шее на спину, словно ледяной палец, от которого по телу пробегала дрожь. Никто не обращал на него внимания, разве что уличный торговец иногда скользил по нему взглядом, надеясь продать свой товар. Однако Питт не был похож на человека, у которого водятся деньги. Отвернувшись, он углубился в переулки и проходы между жавшимися друг к другу домами, вспоминая о тепле дома.
Наконец Томас нашел нужную дверь с почерневшим от старости деревом и стертыми от бесчисленных прикосновений металлическими шляпками гвоздей. Он дважды постучал, сделал паузу и повторил стук.
Через пару секунд дверь приоткрылась дюймов на шесть – металлическая цепочка, звякнув, остановила ее движение. Было уже позднее утро, но дневной свет практически не проникал в эти узкие улочки; выступающие верхние этажи почти соприкасались, с карнизов все время лилась вода, отбивая неумолчный, неровный ритм. Пискнула пробегавшая мимо крыса. Кто‑то выругался, споткнувшись о кучу мусора. Издалека снова донесся крик: «Старые вещи!», а от реки послышался гудок парохода. Питт почувствовал, как от запаха гнили к горлу подступает тошнота.
– Мистер Пинхорн, – тихо сказал он. – Я по делу.
После недолгой паузы в полутьме показалось пламя свечи. Но Томас все равно ничего не видел, только очертания большого носа и двух темных глазниц. Однако он знал, что Пинхорн открывает дверь сам, опасаясь, что помощники перехватят клиента и лишат его нескольких пенсов.
– Это вы, – недовольно пробормотал Пинхорн, узнав Питта. – Что нужно? У меня для вас ничего нет!
– Информация, мистер Пинхорн. И предупреждение.
Хозяин издал носом хлюпающий звук, потом сплюнул в темноту. Плевок выражал неописуемое презрение.
– Одно дело – ограбление, а другое – убийство, – с расстановкой произнес Питт, нисколько не обескураженный. Он знал Пинхорна больше десяти лет и другого приема не ожидал. – А еще бывает государственная измена, что гораздо хуже.
Ответом ему было молчание, но Томас понимал, что не стоит торопить события. Пинхорн уже сорок лет промышлял скупкой краденого и хорошо знал все риски своей профессии – в противном случае он не был бы до сих пор жив, пленник бедности, невежества и жадности. Он сидел бы в одной из королевских тюрем, таких как Колдбат‑Филдс, где изнурительный труд и телесные наказания быстро истощили бы даже его мощное, жилистое тело.
Загремела отстегнутая цепочка, и дверь беззвучно распахнулась на смазанных маслом петлях.
– Входите, мистер Питт.
Пинхорн закрыл за ним дверь и повел по коридору, заваленному старой мебелью и пропитанному запахом плесени. Свернув за угол, они оказались в теплой – на удивление – комнате. Огонь в открытом очаге отбрасывал мерцающий свет на покрытые пятнами стены. Тяжелый красный ковер, явно трофей какого‑то ограбления, лежал у огня между двумя плюшевыми креслами. Это было единственное свободное место в комнате. Все остальное пространство было заставлено едва различимыми в полутьме предметами: резными стульями, картинами, шкатулками, часами, кувшинами, вазами и стопками тарелок. В опасно наклонившемся зеркале красным глазом подмигивал огонь.
– Что вам нужно, мистер Питт? – снова спросил Пинхорн и с прищуром посмотрел на инспектора.
Это был крупный мужчина с бочкообразной грудью и круглой головой; его седые волосы были пострижены, как у арестанта, хотя он ни разу не сидел в тюрьме и даже не попадал в полицейский участок. В молодости Пинхорн считался неплохим кулачным бойцом и по‑прежнему мог избить человека до полусмерти, если разозлится – время от времени с ним случались приступы ярости.
– Тебе не попадалась пара миниатюр? – спросил Питт. – Семнадцатый век, портреты мужчины и женщины? Или хрустальное пресс‑папье с гравировкой в виде свитков и цветов, а также первое издание «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта?
Пинхорн явно удивился.
– И всё? Вы тащились сюда, чтобы спросить меня об этом? Из‑за такой мелочи?
– Мне они не нужны. Я хочу лишь знать, не слышал ли ты о них. Вероятно, года три назад.
Брови Пинхорна удивленно взлетели вверх.
– Три года назад! Рехнулись вы, что ли? Думаете, я помню, что было три года назад?
– Ты помнишь все, что когда‑либо покупали и продавали, – спокойно ответил Питт. – На этом держится твое ремесло. Ты лучший скупщик краденого на этом берегу реки, и ты знаешь цену каждой вещи, вплоть до фартинга. Такую редкость, как первое издание Свифта, ты бы запомнил.
– Ко мне ничего не попадало.
– А к кому? Мне не нужны эти вещи, мне лишь нужно знать.
Пинхорн прищурил свои маленькие черные глазки и недоверчиво сморщил нос. Несколько секунд он пристально смотрел на Питта.
– Вы же не станете меня обманывать, мистер Питт, правда? Это будет неразумно, потому что тогда я больше не смогу вам помогать. – Он слегка наклонил голову. – Может, даже не смогу вас защитить во время ваших маленьких путешествий во всякие опасные места, как, например, теперь.
– Не трать зря время, Пинхорн, – с улыбкой ответил Питт. – Тебе тоже нет смысла мне лгать. Ты слышал о Свифте?
– Кажется, вы что‑то сказали об убийстве и государственной измене? Это серьезные слова, мистер Питт.
– Они пахнут виселицей, Пинхорн, – с нажимом произнес Питт. – Убийство – точно, а возможно, и предательство. Ты слышал, чтобы кто‑то говорил о Свифте? Неважно, кто. Ты знаешь почти все, что происходит на этом берегу реки.
– Нет, не слышал. – Лицо Пинхорна сохраняло выражение мучительной сосредоточенности. – Если кто‑то и продавал такую вещь, это было или не в Смоке, или тайно – кому‑то, кто уже знал и охотился за ней. И все равно непонятно, зачем ее красть; стоит она гроши. Говорите, первое издание, без всякой надписи или чего еще?
– Нет, просто первое издание.
– Ничем не могу помочь.
Питт ему верил. Он был не настолько наивен и не считал, что прошлые услуги имеют какое‑то значение – Пинхорн хотел заручиться его поддержкой на будущее. Скупщик краденого был слишком влиятельным, опасался конкурентов и не знал такого понятия, как верность. Если он что‑то знал, то обязательно рассказал бы инспектору, рассчитывая извлечь из этого выгоду.
– Если услышу, я вам сообщу, – прибавил Пинхорн. – Вы мне должны, мистер Питт.
– Да, Пинхорн, – сухо ответил инспектор. – Но немного. – Он повернулся и пошел к массивной деревянной двери и мокрому переулку за ней.
Питт знал и других торговцев краденым. Среди них были владельцы ломбардов, самые бедные из ростовщиков, которые ссужали несколько пенсов людям, дошедшим до полного отчаяния и готовым расстаться с кастрюлями, сковородками или орудиями своего ремесла, чтобы купить еды. Томас ненавидел такие места, в них на него накатывала острая жалость, похожая на удар ногой в живот. Но сделать он ничего не мог и поэтому предпочитал гнев сочувствию. Ему хотелось обрушиться с обвинениями на богачей, на Парламент, на всех, кто живет в достатке или просто не знает об этих десятках тысяч людей, которые связаны с жизнью тонкой, готовой в любую минуту порваться нитью и не могут позволить себе мораль, разве что в ее самых примитивных формах.
В этот раз Питт был избавлен от необходимости посещать их – как и воровские «классы», где старики учили детей красть, получая от этого свою долю. Не нужны ему сегодня и те, кто зарабатывает на жизнь перешиванием старого тряпья: собирает поношенную одежду, половики и выброшенную обувь, распарывает их и шьет новые вещи для бедняков, которые не могут себе позволить лучшего. Даже самые ветхие ковры распускали на нитки, из которых вязали одежду – хоть что‑нибудь, чтобы прикрыть тех, кто иначе остался бы голым.
Предметы из дома Йорка взял человек, обладавший не только хорошим вкусом, но и относительно грамотный. Значит, сбыть их он мог примерно такому же, как он. Некоторые предметы роскоши не годятся для владельцев ломбардов – на них ничего не заработаешь.
Питт шел обратно, поднимаясь от реки по паутине переулков к Мейфэр и Хановер‑клоуз. Обычно каждый вор работает в своем районе. Проследить украденные вещи не получается, и поэтому лучше начать с местных воришек. Если это один из них, то слухи об ограблении должны были достичь тех, кто промышлял этим ремеслом. Если это дело рук чужака, кто‑нибудь все равно знает. Полиция расследовала дело, и это не секрет. Но у преступного мира свои источники информации.
Добравшись до Мейфэр, Питт потратил еще полчаса, чтобы найти нужного человека – маленького, тощего, кривоногого мужчину неопределенного возраста по имени Уильям Винселл, известного также как Горностай. Он сидел в самом темном углу таверны, пользовавшейся особенно дурной репутацией, и уныло смотрел на полпинты эля в грязной кружке.
Питт опустился на свободное место рядом с ним. Горностай с яростью посмотрел на него.
– Чё ты тут забыл, чертов лягаш? Или ты думышь, что мне будут доверять, ежли увидят в компании с таким, как ты? – Он посмотрел на жалкую одежду Питта. – Думышь, обрядилси в енто тряпье и никто тебя не узнает? От тибе все равно несет лягашом, твои чистые руки никогда не знали работы, а сапоги, – он даже не потрудился взглянуть на ноги Питта, – выглядят как чертовы баржи! Хочешь мине загубить?
– Я уже ухожу, – тихо сказал Питт. – Собираюсь пообедать в «Собаке и утке», примерно в миле отсюда. Может, составишь мне компанию, скажем, через полчасика? Я закажу стейк и горячий пудинг с почками; миссис Боулз их отлично готовит. И еще сладкий пудинг с изюмом и кремом. Возможно, пару стаканов сидра из Западных графств.
Горностай с усилием сглотнул.
– Вы жестокий человек, миста Питт. Мабудь, вы хотите, шобы старого пройдоху вздернули? – Ребром ладони он провел по шее под ухом, словно изображая петлю.
– Возможно, в конечном счете, – согласился Питт. – Но в данный момент – только информацию об ограблении. «Собака и утка», через полчаса. Приходи туда, Горностай, иначе мне придется найти тебя в другом месте, не таком приятном – и не таком приватном. – Он встал, опустил голову и, не оглядываясь, протиснулся между посетителями и вышел на улицу.
Тридцать пять минут спустя, когда Томас с кружкой сидра, яркого и прозрачного, как бабье лето, сидел в более приличном зале таверны «Собака и утка», появился Горностай; он подошел неуверенной походкой, провел пальцами по грязному воротнику, словно оттягивал его от шеи, и скользнул на лавку напротив инспектора. Потом несколько раз оглянулся, чтобы удостовериться, что знакомых лиц нет, только скучные и добропорядочные клерки и мелкие торговцы.
– Стейк и пудинг с почками? – Вопрос Питта был явно лишним.
– Сперва скажите, чё вам от мине нужно? – с подозрением спросил Горностай, однако ноздри его уже раздувались, втягивая аппетитные ароматы свежей, вкусной еды. Такое впечатление, что он насыщался одним запахом. – За кем охотитесь?
– За тем, кто три года назад ограбил дом в Хановер‑клоуз, – ответил Питт и кивком головы подозвал хозяйку заведения.
Горностай резко повернулся, и его лицо исказилось от ярости.
– Кому енто ты там сигналишь? – прошипел он. – Хто эт?
– Хозяйка. – Питт вопросительно вскинул брови. – Есть будешь?
Горностай успокоился; серая кожа на его щеках слегка порозовела.
– Ограбление, три года назад, в Хановер‑клоуз, – повторил Питт.
Горностай ухмыльнулся.
– Три года назад? А не поздненько опомнились? Дело‑то прошлое… Чё взяли?
Томас подробно описал украденные предметы.
Губы Горностая скривились.
– Вам не нужен ентот слам! Вам нужен тот, кто кокнул чудака, который застал его!
– Не отказался бы, – признал Питт. – Но в первую очередь мне нужно доказать невиновность одного человека.
– Ну и дела! – усмехнулся Горностай. – Дружок, чё ли‑ча?
– Есть хочешь? – улыбнулся Питт.
Появилась хозяйка с двумя дымящимися тарелками: высокие горки мяса, подлива, тонкие шкварки и зеленые овощи с краю. Подошла девушка с кувшином сидра, сладкого, как спелые яблоки. Глаза Горностая заблестели.
– Убийство вредит делу, – очень тихо сказал Питт. – Ограбление начинает дурно пахнуть.
– Провалиться мине на ентом месте! – Маленький человечек облизнул губы и улыбнулся. – Вы правы – лишнее енто дело и грубое. – Он с вожделением смотрел, как перед ним ставят тарелку, вдыхая соблазнительный аромат, а потом, цыкая зубом, стал наблюдать, как кружка до краев наполняется сидром.
– Что ты об этом знаешь, Горностай? – спросил Питт, прежде чем приступить к еде.
Светло‑серые глаза Горностая широко раскрылись. Вероятно, когда‑то они были красивыми – единственная привлекательная черта на маленьком сморщенном личике. Он набил рот едой и медленно жевал, перекатывая пищу языком.
– Ничё, – наконец произнес он. – То есь совсем, ежли вы кумекаете, о чем я. Обычно слухи доходють, если и не сразу, то через месяц или два. Или ежли он залег на дно, потому как малость облажался, то, мабудь, через год. Но ентот как сквозь землю провалилси…
– Если бы он залег на дно, ты бы знал? – не отступал Питт. «Залечь на дно» – это значит скрываться от полиции в каком‑то укромном месте, но Горностай настаивал, что этот вор просто исчез.
Горностай снова набил рот и говорил, с трудом ворочая языком.
– А то! – презрительно фыркнул он. – Я знаю все харчевни, берлоги, хазы, малины и шалманы на несколько миль вокруг.
Питт понимал его. Речь шла о дешевых тавернах, убежищах, дешевых меблированных комнатах, притонах и пивных.
– И вот чё я вам скажу, – продолжал Горностай, с наслаждением прихлебывая сидр. – Он был новичком. Как мне грили, у него не было ни «вороны», ни «ужа», и только дурак может ломицца с улицы, как он сделал в ентом Хановер‑клоуз. Все знают, черт возьми, что «бобби» проходит там каждые двадцать минут!
«Уж» – это худой или недоразвитый ребенок, который может протиснуться между прутьями решетки на окне и открыть дверь изнутри настоящему вору. «Вороной» называли человека, часто женщину, стоящего на стреме и предупреждавшего о приближении полиции или незнакомых людей. Констебль Лоутер уже сообщил, что вор не был профессионалом, но Питту было любопытно, что Горностай тоже об этом знает.
– Значит, непрофессионал, – сказал он. – А с тех пор он еще что‑нибудь натворил?
Горностай покачал головой, не открывая набитого рта. Потом проглотил еду.
– Грю же вам – ищщез. С тех пор ни слуха ни духа. Он не из наших, миста Питт. Я не слышал, шобы енти вещи появлялись у барыг, да и в залог их никто не сдавал, как быват, кады парня вздернут – тут они появились бы, как пить дать. Тут уж пахнет не отсидкой в Колдбат с майским жуком и кошкой. За мокруху тебя ждет Ньюгейт и прыжок с утреца с веревочным воротником. Долгий такой прыжок, когда тока дьявол тебя поймат.
«Майский жук» – это красочный термин для похожего на водяное колесо топчака, который используется в тюрьмах для наказания заключенных, вынуждая жертву непрерывно двигаться. «Кошкой» называли наказание плетьми.
Горностай выпрямился и похлопал себя по животу.
– Славно набил брюхо, миста Питт, – сказал он, глядя на пустую тарелку. – Я бы помог вам, если б знал. Одно могу сказать: ищите парня, который думал, чё украсть – это просто, и решил попробовать, а вышло, что нет. – Он наклонился над тарелкой сладкого пудинга с фруктами и погрузил в него ложку, но затем выпрямился, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. – А мабудь, у хозяйки дома был хахаль и он избавился от муженька, а грабеж тут ни при чем. Вы думали об ентом, миста Питт? Все, чё я знаю, – это не наши.
– Да, Горностай, я об этом думал, – ответил Питт и подвинул к нему крем.
Тот ухмыльнулся, обнажив острые, редкие зубы, и зачерпнул побольше крема.
– Для лягаша вы не так уж тупы! – со смесью уважения и презрения воскликнул он.
Питт верил Горностаю, но считал своим долгом до наступления Рождественского сочельника проверить еще несколько своих контактов. И не обнаружил ничего, кроме полного неведения и абсолютного отсутствия страха, что само по себе было важным свидетельством. Он прошагал не одну милю по грязным переулкам, прятавшимся за фасадами красивых улиц; он расспрашивал сутенеров, скупщиков краденого, разбойников, содержателей публичных домов, но никто не мог ничего рассказать ему о воре, который проник в Хановер‑клоуз, а потом попытался продать украденные вещи или избавиться от них, или скрывался от обвинений в убийстве. Преступный мир, коварный и жестокий, не имел отношения к этому преступлению.
Был ясный, холодный вечер; стемнело уже в половине пятого, после быстрого заката, окрасившего небо в бледно‑зеленый цвет. Газовые фонари горели желтым цветом, а по булыжникам, покрытым тонкой коркой льда, грохотали экипажи. Люди приветствовали друг друга, возницы чертыхались, уличные торговцы громко расхваливали свой товар: горячие каштаны, спички, шнурки, сушеная лаванда, свежие пироги, металлические дудочки, оловянные солдатики… То тут, то там стайки детей пели рождественские гимны; их тонкие голоса звенели в морозном воздухе.
Питт почувствовал, как на него медленно нисходит умиротворение – чувство отчаяния притупилось, а обступившая его серость начала окрашиваться в разные тона. Окружающее веселье пробудило воспоминания и подняло настроение, уничтожив даже сострадание и вину, которые он ощущал, покидая трущобы и возвращаясь в свой уютный дом. Сегодня он сбросил эти чувства, как грязное пальто, оставив себе только благодарность.
– Эй! – крикнул Томас, распахнув парадную дверь своего дома.
Через секунду он услышал, как Джемайма спрыгнула со своего стульчика, а затем раздался топот туфелек по линолеуму – дочь выбежала встречать его в коридор.
– Папа! Папа, уже наступило Рождество? Наступило, я знаю!
Питт обнял ее и поднял высоко в воздух.
– Да, моя сладкая! Уже Рождественский сочельник, прямо сейчас!
Он поцеловал дочь и, держа ее на руках, прошел на кухню. Все лампы ярко горели. Шарлотта и Эмили сидели за столом, заканчивая украшение большого торта, а Грейси нашпиговывала гуся. Эмили приехала часом раньше, в сопровождении лакея, нагруженного цветной бумагой, коробочками и лентами. Притихшие и взволнованные дети – Эдвард, Дэниел и Джемайма – не отходили от него. Эдвард прыгал с одной ноги на другую; его белокурые волосы поднимались и опускались, словно золотистая крышка. Дэниел принялся танцевать и кружился, пока не упал.
Томас поставил Джемайму на пол, поцеловал Шарлотту, поздоровался с Эмили и кивнул Грейси. Потом снял башмаки и вытянул ноги к печке, чувствуя, как тепло поднимается от ступней к бедрам, и, довольный, смотрел, как Грейси ставит котелок на огонь, достает заварочный чайник и большую чашку.
После ужина он едва дождался, пока дети улягутся спать, чтобы принести надежно спрятанные подарки и красиво упаковать их. Вместе с Эмили и Шарлоттой Томас сидел за обшарпанным кухонным столом, который теперь был завален ножницами, яркой бумагой, лентами и бечевкой. Время от времени кто‑нибудь исчезал в гостиной, прося остальных не входить, а потом возвращался с сияющими глазами и довольной улыбкой.
Легли они почти в полночь, и Питт слышал, что Шарлотта один раз вставала в полной темноте, когда тонкий голосок на площадке лестницы с надеждой спросил: «Уже утро, да?»
Проснувшись ровно в семь, он увидел, что Дэниел в ночной рубашке стоит в дверях их спальни, а Шарлотта, полностью одетая, сидит у окна.
– Кажется, идет снег, – тихо сказала она. – Еще темно, и видно плохо, но в воздухе что‑то блестит. – Повернувшись, она увидела Дэниела. – Доброе утро, милый.
Шарлотта склонилась, чтобы поцеловать сына. Мальчик замер. Ему было почти пять, и он уже не желал, чтобы его целовали, особенно в присутствии других людей.
– Уже Рождество? – прошептал он в мягкие волосы, спадавшие на щеку матери.
– Да. Рождество! Вставай, Томас, Рождество пришло. – Шарлотта протянула руку Дэниелу. – Пойдем, посмотрим, что там у нас под елкой в гостиной, а потом будем одеваться.
Мальчик кивнул, глядя широко распахнутыми глазами в лицо матери.
– Тогда идем! – Она потащила его за собой, оставив дверь широко открытой и окликая Эдварда и Джемайму.
Питт выбрался из постели, натянул одежду, еще в большем беспорядке, чем обычно, плеснул в лицо водой из стоявшего на комоде кувшина и сбежал по лестнице вниз. Шарлотта, Эмили и дети стояли в гостиной и смотрели на елку и гору ярких свертков под ней. Все молчали.
– Сначала завтрак, потом церковь, потом посмотрим, что здесь, – сказал Питт, разрушая чары. Ему не хотелось, чтобы Эмили повернулась и увидела его лицо. Он подумал о Джордже.
Джемайма открыла было рот, собираясь запротестовать, но передумала.
– Где Грейси? – спросил Томас.
– Вчера вечером я отправила ее домой, – ответила Шарлотта. – Мы вдвоем прекрасно справимся сами.
– Может, ей было бы лучше с нами? – Питт подумал о разнице между домом Грейси и этим, с его теплом, счастьем и гусем в духовке.
– Может, – согласилась Шарлотта, направляясь на кухню. – Но ее матери – нет. Эмили дала ей цыпленка, – вполголоса прибавила она и торопливо продолжила: – Завтрак через полчаса. Все одеваться – быстро! – Она хлопнула в ладоши, и Эмили повела детей наверх.
Сама Шарлотта занялась завтраком – каша, яйца, тосты, мармелад, мед и чай. Питт поднялся на второй этаж, чтобы побриться.
На улице лежал тонкий слой снега, а между крышами виднелось по‑зимнему голубое небо с белыми барашками облаков. Все вместе они дошли до церкви, в полумиле от дома. Везде звонили в колокола, и холодный воздух был наполнен торжественными звуками.
Служба была короткой; они сидели рядышком на узких скамьях, пока викарий рассказывал знакомую историю, а орган играл знакомые гимны. Все пели «Придите, верные» и «Храни вас Бог», пока звук не поглотил их, словно океан.
Назад они шли сквозь карусель снежных хлопьев, оставляя за собой цепочки следов. Затем, после небольшой суеты в кухне, все уселись за стол. На нем был жареный гусь с ароматной начинкой, печеная картошка с коричневой хрустящей корочкой, пастернак, хорошее французское вино и сливовый пудинг, политый бренди – его зажгли, к огромному удовольствию детей, – и покрытый кремом. Шарлотта с величайшей тщательностью разрезала пудинг, чтобы каждому достался серебряный трехпенсовик.
Наконец наступила пора подарков. Не скрывая волнения, все отправились в гостиную и стали смотреть, как дети срывают обертки, бросают бумагу на пол и замирают в немом восхищении. Дэниел получил паровоз и вагоны, которые смастерил Питт, и попрыгунчика, купленного Эмили. Эдварду от Питта досталась коробка кубиков самых разных цветов, форм и размеров, а от Эмили – набор оловянных солдатиков. Джемайме предназначалась кукла, для которой Шарлотта сшила три комплекта одежды, а от Эмили – калейдоскоп; если его встряхнуть и поднести к глазу, перед тобой предстает яркий, беспрерывно меняющийся волшебный мир.
От бабушки Кэролайн дети получили книги: «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла для Джемаймы, «Дети вод» Чарльза Кингсли для Дэниела и «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона для Эдварда.
Шарлотте очень понравились и розовая алебастровая ваза, и гранатовая брошь, которую подарила сестра, а Эмили осталась довольна кружевным воротником от Томаса и Шарлотты. Питт не мог нарадоваться рубашкам, сшитым женой, и блестящим кожаным сапогам, прикрывавшим колено. Он от души поблагодарил Эмили не только за подарок, но и за проявленный такт – она постаралась, чтобы подарок был не слишком дорогим. Леди Эшворд прекрасно знала, что в должности констебля Питт получал столько же, сколько трубочист, а теперь, когда он стал инспектором, его месячное жалованье не превышало суммы, которую она тратила на одежду.
Сама Эмили была благодарна сестре и ее мужу за теплоту и участие, за чувство принадлежности к семье, и она самым деликатным образом дала им это понять. Когда суматоха, вызванная подарками и благодарностями, наконец улеглась, все расположились у камина, красно‑желтое пламя которого гудело, вытягиваясь к дымоходу. Эмили и Шарлотта болтали, а Томас дремал, положив ноги на каминную решетку.
Вечером, когда уставшие дети отправились спать, крепко прижимая к себе подарки, Шарлотта, Питт и Эмили достали гигантскую составную картинку‑загадку, посвященную коронации королевы Виктории. Только к полуночи Эмили с торжествующим возгласом наконец пристроила на место последний фрагмент.
Два дня спустя Питт шел на работу, навстречу холодному северному ветру, который превратил снежную кашу на тротуарах в скользкий лед и гонял по нему осколки сосулек, похожих на разбитое стекло. Оставив указания относительно других расследуемых дел, он покинул участок на Боу‑стрит и направился в Хановер‑клоуз. Ему очень хотелось увидеть семейство Йорк, и у него появилась одна идея…
Несколько удивленный кэбмен высадил его в тихом и роскошном Хановер‑клоуз с его георгианскими фасадами и замысловатым узором из голых веток деревьев на фоне тяжелых белых туч. Он открыл рот, собираясь спросить, не ошибся ли Питт адресом, но при взгляде на лицо пассажира передумал. Взяв деньги, возница ударил вожжами по крупу лошади, от которого поднимался пар.
Питт подошел к парадной двери и внутренне приготовился к отповеди лакея, который скажет, что место полицейского – если ему вообще позволено приходить – у задней двери, вместе с торговцами. Он привык к подобному обращению, но все равно почувствовал, как напряглись плечи.
Дверь открылась почти сразу, и на пороге появился лакей, мужчина лет тридцати, на лице которого отражалось легкое удивление.
– Меня зовут Томас Питт, – инспектор решил пока не упоминать свою должность. – Вполне возможно, у меня есть информация, которая может быть интересна мистеру Йорку. Буду обязан, если вы спросите, могу ли я с ним увидеться.
Лакей не осмелился отвергнуть эту просьбу, не известив хозяина, на что и рассчитывал Питт.
– Подождите в маленькой столовой, я узнаю. – Лакей отступил назад и открыл дверь, приглашая войти. В руке он держал поднос, но у Питта не было визитной карточки, которую следовало положить на него. Видимо, стоит ее завести – просто имя, и ничего больше.
Столовая при кухне была просторной и удобной, хотя довольно строгой, с зеленой мебелью холодных тонов и литографиями на стенах. Два застекленных шкафа с книгами в кожаных переплетах и изящный глобус на столике у окна, на котором все страны Британской империи были отмечены красным цветом – просторы Канады, Австралии, Индии, большей части Африки вплоть до Египта, многочисленных островов в океане. Глобус охватывал латунный меридиан с гравировкой.
Лакей нерешительно топтался на месте.
– Могу я сообщить мистеру Йорку, с чем связан ваш визит? – наконец прямо спросил он.
– Со смертью мистера Роберта Йорка, – ответил Питт, почти не погрешив против истины.
Лакей не нашел что на это ответить, церемонно поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.
Томас знал, что долго ждать не придется, и решил не тратить времени на осмотр комнаты в попытке получить представление о вкусах хозяев. Красивые книги часто покупали из‑за их внешнего вида, а не содержания. Вместо этого он еще раз повторил заранее заготовленную речь, приготовившись лгать человеку, который вызывал у него искреннее сочувствие и вполне мог понравиться.
Достопочтенный Пирс Йорк появился через пять минут. Это был высокий мужчина, вероятно, худощавый в молодости. Ему было уже к семидесяти, но держался он прямо, разве что плечи слегка опущены; его худое лицо светилось тонким, язвительным юмором, проступавшим под нынешней патиной скорби и многолетней сдержанности.
– Мистер Питт? – с любопытством спросил он, закрывая за собой дверь и жестом приглашая сесть в одно из кресел. – Джон сказал, что у вас есть сведения, связанные со смертью моего сына. Это правда?
– Да, сэр. – Чувство стыда было сильнее, чем ожидал Томас, но отступать, не объяснив свою ложь, было уже поздно. Он сглотнул. – Вполне возможно, найдены некоторые из украденных вещей. Не могли бы вы дать мне более точное описание вазы и пресс‑папье?
Взгляд Йорка выражал удивление. Но в нем присутствовала и мрачная тень утраты, и некий блеск, возможно, юмора или иронии, когда он посмотрел на начищенные до блеска и превосходно сидящие сапоги Питта.
– Вы из полиции?
Томас почувствовал, как пылают его щеки.
– Да, сэр.
Йорк сел; движение было изящным, хотя позвоночник у него гнулся с трудом.
– Что вы нашли?
Питт заранее подготовился к этому вопросу. Он сел напротив хозяина и, стараясь не смотреть ему в глаза, ответил:
– Недавно мы обнаружили много украденных вещей, и среди них несколько предметов из серебра и хрусталя.
– Понимаю. – Йорк слабо улыбнулся. – Но не понимаю, какое значение это имеет теперь. Ценность их невелика. Маленькая ваза – честно говоря, я плохо ее помню. На пресс‑папье была гравировка в виде цветов или что‑то в этом роде. Я на вашем месте не стал беспокоиться, мистер Питт. Уверен, у вас есть более важные дела.
Выбора у Томаса не было.
– Возможно, эти предметы помогут нам выйти на вора, то есть на того, кто убил вашего сына, – с расстановкой пояснил он.
Йорк улыбнулся, вежливо, но устало. Он уже справился с волнением.
– Через три года, мистер Питт? Совершенно очевидно, с тех пор эти предметы несколько раз переходили из рук в руки. – Это был не вопрос, а утверждение.
– Я так не думаю сэр. У нас есть контакты среди торговцев краденым.
– Полагаю, это необходимо? – Йорк вздохнул. – Мне действительно наплевать на вазу, и моей жене, уверен, тоже. Роберт был нашим единственным сыном, и не могли бы мы… – Он умолк на полуслове.
Так ли это необходимо? Приведет ли придуманная Томасом игра к информации об убийце Роберта Йорка? И прольет ли свет на возможную причастность вдовы? Или просто усилит страдания семьи, понесшей такую тяжелую утрату?
Но в этом преступлении было нечто странное. Оно не похоже на обычный взлом. Питт верил Пинхорну, Горностаю и всем остальным, которые утверждали, что преступный мир тут ни при чем. Возможно, кто‑то из знакомых семьи решился на преступление, а когда Роберт Йорк узнал его, тот, боясь разоблачения, запаниковал и убил Роберта. Или убийство было первично, а ограбление вторично: Роберт Йорк застал жену с любовником, а преступник забрал вещи, чтобы скрыть реальные мотивы. А может, еще хуже – убийство спланировали заранее.
Разумеется, нельзя исключать и версию, которой опасалось Министерство иностранных дел: целью вора были документы, которые Роберт Йорк взял домой. Тогда это не только убийство, но и государственная измена.
– Да, боюсь, это необходимо, – твердо сказал Питт. – Мне очень жаль, но я уверен, что даже в своем горе миссис Йорк не захочет, чтобы убийца остался безнаказанным, когда есть шанс его поймать.
Йорк несколько секунд пристально рассматривал его, затем поднялся.
– Надеюсь, вы знаете, что делаете, мистер Питт. – В его тоне не было презрения; хозяин дома говорил с полицейским, как джентльмен с джентльменом. Он потянул за шнурок звонка рядом с дверью, а когда появился лакей, отправил его за миссис Йорк.
Она пришла через несколько минут, и до ее появления они оба молчали. Питт встал и с интересом посмотрел на нее. Самообладание этой женщины произвело сильное впечатление на Лоутера в ночь смерти ее сына и на Моубрея днем позже. Чуть выше среднего роста, худощавая, слегка располневшая в талии, с закрытыми плечами и шеей, скрытой кружевом, но не таким, как носят старухи, а плотным французским кружевом, которое могла бы выбрать тетушка Веспасия. Даже с расстояния в несколько футов Питт уловил слабый аромат сладких духов, похожий на запах гардении. У миссис Йорк были приятные округлые черты лица, почти греческий нос и еще не потерявшие формы губы. Кожа безупречна. Волосы – тоже; они немного поблекли, но оставались яркими и густыми, слегка волнистыми. Она была красива – на свой манер. Миссис Йорк рассматривала Томаса с холодным удивлением.
– Мистер Питт из полиции, – объяснил Йорк. – Возможно, он нашел некоторые из украденных вещей. Ты можешь описать серебряную вазу? Боюсь, я бы ее не узнал, если бы увидел.
Глаза миссис Йорк широко раскрылись.
– Через три года вы сможете вернуть мне вазу? Я впечатлена, мистер Питт.
Упрек был явным, и поэтому ответ Томаса прозвучал резче, чем ему хотелось.
– Бывает, что справедливость медлит, мэм, а иногда даже страдают невинные. Мне очень жаль.
Она заставила себя улыбнуться, и Питт оценил ее самообладание.
– Примерно девять дюймов высотой, основание круглое, но сама ваза квадратная, с рифленым горлышком. Из цельного серебра, на пять или шесть цветов. Обычно я ставила в нее розы.
Описание было точным – никаких неопределенностей или неточностей. Питт внимательно посмотрел на миссис Йорк. Умна и прекрасно владеет собой, но лицо живое, подвижное. Легко представить, что в ее душе могут бушевать страсти. Он опустил взгляд на маленькие сильные руки: напряжены, но пальцы не сжаты в кулаки.
– Благодарю вас. А хрустальное пресс‑папье?
– Круглое, с гравировкой в виде двух тюдоровских роз и чем‑то еще, вроде ленты или свитка. Размером три или четыре дюйма и, естественно, тяжелое. – Лоб миссис Йорк прорезали морщины. – Вы нашли вора? – Ее голос слегка дрожал, а на виске под бледной кожей стала подергиваться жилка.
– Нет, мэм. – Теперь это была чистая правда. – Только вещи, через торговца краденым. Но они могут привести нас к вору.
Йорк стоял в нескольких футах от жены. На мгновение Томасу показалось, что он протянет к ней руки, пытаясь успокоить, или просто в знак поддержки, но либо хозяин дома передумал, либо Питт неверно истолковал его движение. Что кроется за ироничным, благородным лицом этой женщины, красивой и ухоженной? Может, они подозревают, что у их невестки был любовник? Или что их сына убили ради государственных секретов? Или что кто‑то из знакомых или даже друзей семьи залез в долги и, отчаявшись, решился на ограбление, чтобы избежать позора и даже тюрьмы как следствия банкротства?
Он ничего не узнает, наблюдая за ними. Аристократы, с детства воспитывавшиеся в атмосфере холодности и послушания, умели владеть собой, обладали чувством собственного достоинства и были верны своему классу. Какое бы горе ни пряталось внутри, ни полицейский, ни сын егеря не должны заметить его проявлений – ни в голосе, ни в дрожании рук. Питту почти хотелось, чтобы их видела Шарлотта: она смогла бы растолковать ему их поведение.
Затягивать визит он больше не мог, а придумать правдоподобный предлог для разговора с вдовой тоже не получалось. Питт поблагодарил хозяев, и лакей вывел его из дома на серую заледенелую улицу.

Ему потребовалось три дня, чтобы найти вазу, подходящую под описание миссис Йорк – на полтора дюйма ниже и пятиугольную, а не квадратную, но очень похожую. С пресс‑папье ничего не вышло; у скупщиков краденого не нашлось ничего даже отдаленно похожего, а если он принесет вещь, сильно отличающуюся от описания, его обман будет раскрыт.
Был канун Нового года, и шел сильный снег. Питт ехал по заснеженным улицам, и колеса экипажа вращались почти беззвучно; в начале четвертого лошади остановились у дома номер 2 в Хановер‑клоуз. Питт заранее расспросил дежурного констебля и знал, что в этот час у него больше всего шансов застать молодую миссис Йорк, тогда как старая обычно уезжает с визитами.
На этот раз дверь открыла молодая симпатичная горничная в накрахмаленном кружевном фартуке и чепце на темных волосах. Она окинула Питта подозрительным взглядом, от торчащих из‑под высокой шляпы спутанных волос и пальто хорошего покроя, но плохо почищенного и с карманами, доверху набитыми всякими предметами, которые, как он полагал, могли ему пригодиться, до подаренных Эмили щегольских сапог.
– Да, сэр?
Томас улыбнулся девушке.
– Я пришел повидаться с миссис Йорк. Мы договаривались, что я нанесу ей визит в один из ближайших дней.
Горничную убедила улыбка, а не слова, которым она не поверила.
– У миссис Йорк гости, но если вы пройдете в маленькую столовую, я доложу ей о вашем приходе.
– Спасибо. – Питт вошел и протянул девушке одну из визитных карточек, которыми обзавелся после прошлого визита. Возможно, визитная карточка у полицейского – это слишком дерзко, но Томасу нравилось. И он полагал, что когда‑нибудь эти затраты окупятся. Шарлотте он ничего не сказал, опасаясь, что жена посчитает это глупостью.
В столовой при кухне ничего не изменилось; за каминной решеткой все так же ровно горел огонь. На этот раз после ухода горничной Питт специально открыл дверь и стал чуть в стороне, чтобы слышать разговор приближающихся людей, оставаясь невидимым. Вероятно, посетители не представляли интереса, но ему было любопытно. У дверей не стояли экипажи, а значит, гости собирались пробыть достаточно долго, чтобы стоило отправить их в конюшню на заднем дворе – то есть больше получаса обычного послеобеденного визита.
Расчет Томаса оправдался. Горничная сообщила о его визите молодой миссис Йорк, и через десять минут пришла именно она. Ее сопровождал белокурый мужчина лет сорока с некрасивым, но умным и приятным лицом. Оба были вежливы, но держались очень сдержанно.
Вероника Йорк действительно оказалась красивой женщиной, очень стройной, с изящными плечами и грудью; двигалась она с необыкновенной грацией. Ее лицо было более тонким и выразительным, чем у свекрови, и сразу же понравилось Питту. В нем было что‑то необычное, запоминающееся, и у Томаса создалось впечатление, что за внешним спокойствием бушуют страсти, грозящие прорваться наружу.
– Мистер Питт? – с сомнением произнесла она. – Надеюсь, вы не возражаете, что меня сопровождает мистер Данвер? Простите, но я не помню, чтобы мы были знакомы.
Данвер обнял ее одной рукой, словно готовясь защитить от любых неприятностей. Но на его лице не было враждебности, только настороженность и понимание ранимости женщины.
– Прошу прощения, – сразу же извинился Питт. – Мы договаривались с миссис Пирс Йорк. Мне следовало выразиться яснее. Но вы тоже могли бы мне помочь, – если не возражаете. – Он извлек из кармана пальто серебряную вазу и протянул Веронике. – Вполне возможно, что именно эту вазу украли у вас три года назад. Я прошу вас осмотреть ее и подтвердить или опровергнуть это.
Лицо Вероники побледнело, глаза широко раскрылись, как будто в руках у Питта было что‑то страшное и непостижимое.
Данвер крепче обнял ее, словно боялся, что она лишится чувств, и в ярости повернулся к Питту.
– Ради всего святого, у вас совсем нет жалости? Вы приходите сюда без предупреждения, с вазой, которая была украдена три года назад, в ту самую ночь, когда был убит муж миссис Йорк! – Он посмотрел на Веронику, и вид ее страданий лишь усилил гнев. – Я пожалуюсь вашему начальству на такую бестактность! Вы должны были, по крайней мере, обратиться к мистеру Йорку!
Томас жалел ее, как и многих других людей, которых встречал за свою долгую карьеру, виноватых и невиновных. Что касается Джулиана Данвера, то либо он превосходный актер, либо ему не приходило в голову, что истина может оказаться не такой, какой он ее себе представлял.
– Мне очень жаль, – искренне извинился Питт. – Во время моего предыдущего визита мистер Йорк сказал, что не узнает вазу. Именно миссис Йорк составила подробное описание. Если хотите, я расспрошу слуг – с вашего позволения.
Вероника пыталась справиться с собой.
– Ты несправедлив, Джулиан. – Она с трудом сглотнула и попыталась отдышаться. Лицо ее по‑прежнему было смертельно бледным. – Мистер Питт лишь исполняет свой долг. Миссис Йорк расстроилась бы не меньше. – Она посмотрела в глаза Томасу, и он был поражен силой ее чувств. Эта женщина не просто светская красавица – она была бы неотразима в любой обстановке. – Боюсь, я не знаю, наша ли это ваза. – Вероника старалась унять дрожь в голосе. – Я ее почти не помню. Она стояла в библиотеке, где я бывала не так часто. Может, вы расспросите слуг и не будете беспокоить мою свекровь?
– Конечно. – Питт надеялся найти предлог, чтобы поговорить со слугами, и с радостью ухватился за предложение Вероники. – Если вы дадите распоряжение дворецкому или экономке, я пройду в комнаты прислуги. Возможно, я найду там горничную, которая в то время вытирала пыль в библиотеке.
– Хорошо, – согласилась Вероника, не в силах скрыть своего облегчения. – Превосходная идея.
– Я распоряжусь, – предложил Данвер. – Ты не хочешь пройти к себе в комнату, дорогая? Я извинюсь перед Харриет и папой.
Она быстро повернулась к нему.
– Пожалуйста, ничего им не говори.
– Разумеется, – заверил он ее. – Я просто скажу, что у тебя немного закружилась голова и ты пошла прилечь на полчаса, а затем вернешься к ним. Хочешь, я пошлю за твоей горничной или за свекровью?
– Нет! – на этот раз голос Вероники звучал решительно, а пальцы крепко сжали запястье Данвера. – Пожалуйста, не нужно! Со мной все будет в порядке. Не стоит никого беспокоить. Я пойду к себе, смочу виски одеколоном и вернусь в гостиную. Будь добр, объясни Реддичу насчет мистера Питта и вазы.
Данвер нехотя подчинился, хотя лицо его выражало сомнение.
– Всего доброго, мистер Питт, – вежливо попрощалась Вероника и отвернулась. Данвер открыл перед ней дверь, и она скрылась в коридоре.
На звонок Данвера явился озабоченный дворецкий, мужчина средних лет, словно сохранивший недоуменную невинность юноши. В нем странным образом смешивались достоинство и осознание важности своего положения. Объяснив ему задание Питта, Данвер удалился, и дворецкий повел Томаса по коридору, через обитую зеленым сукном дверь в гостиную экономки, в данный момент свободную.
– Я точно не знаю, какая в то время была прислуга на первом этаже, – с сомнением произнес дворецкий. – Большая часть слуг сменилась после смерти мистера Роберта. Я сам тут человек новый, экономка – тоже. Но прислуга из буфетной тогда точно работала. Она может помнить.
– Позовите ее, – согласился Питт.
Около двадцати минут он сидел в гостиной, размышляя о Веронике Йорк, пока не появилась симпатичная девушка лет двадцати пяти. На ней было синее форменное платье, маленький белый фартук и чепец. Совершенно очевидно, что это не прислуга из буфетной: изящная и аккуратная внешность, а руки не красные от постоянного соприкосновения с водой. Прошло много времени с тех пор, как она в последний раз мыла пол. Ее сопровождал дворецкий – предположительно для того, чтобы девушка не нарушала приличий в своих ответах.
– Меня зовут Далси, сэр, – сказала горничная, приседая. Полицейские не заслуживали полноценного реверанса, поскольку сами считались кем‑то вроде слуг. – Я была тут помощницей горничной, когда убили мистера Роберта. Из слуг остались только мы с Мэри, прислугой из буфетной. Мистер Реддич сказал, что я могу вам помочь, да, сэр?
Жаль, что дворецкий не ушел, но Томас был к этому готов: на его месте так вел бы себя любой старший слуга.
– Будьте так любезны. – Инспектор снова достал серебряную вазу и протянул девушке. – Посмотрите на нее внимательно, Далси, и скажите, та ли это ваза, что стояла в библиотеке вплоть до гибели мистера Роберта Йорка.
– Ой! – Похоже, она испугалась. Очевидно, Реддич был краток и сообщил ей лишь то, что с ней хотят побеседовать из‑за того, что она работала в доме три года назад. Взгляд широко раскрывшихся глаз девушки остановился на вазе в руке Питта. Дотронуться до вазы она не решалась.
– Ну, Далси? – спросил Томас. – Это та самая ваза? Должно быть, вы часто стирали с нее пыль.
– Очень похожа, сэр, но мне кажется, это не она. Помнится, у той было четыре стороны. Но я могу ошибаться.
Лучшего ответа горничная дать не могла. Он позволял Питту продолжить расспросы.
– Не волнуйтесь, – сказал он. – Просто вспомните свои обязанности три года назад. Помните ту неделю?
– О, да. – Голос девушки звучал приглушенно.
– Расскажите мне. В доме было много гостей?
– О, да, – воспоминания заставили ее улыбнуться. – Тогда тут было много людей. – Улыбка девушки погасла. – Конечно, после смерти мистера Роберта все прекратилось, и люди приезжали только с соболезнованиями.
– Наверное, дамы наносили визиты после полудня? – предположил Питт.
– Да, почти каждый день, к миссис Пирс или к миссис Роберт. Обычно одна из них оставалась дома, а другая сама отправлялась с визитами.
– Званые ужины?
– Довольно редко. Чаще они ужинали не дома или ходили в театр.
– Но в доме бывали гости?
– Конечно!
– Мистер Данвер?
– Мистер Джулиан Данвер, его отец мистер Гаррард и мисс Харриет, – без раздумий ответила она. – И еще мистер и миссис Эшерсон. – Горничная назвала несколько имен, которые Питт записал в блокнот, не обращая внимания на осуждающий взгляд дворецкого.
– Теперь попробуйте вспомнить тот день, – продолжил Томас. – И расскажите о том, чем занимались, по порядку.
– Хорошо, сэр. – Девушка опустила взгляд на сцепленные пальцы и принялась медленно перечислять свои обязанности. – Я встала в половине шестого и спустилась вниз, чтобы почистить все каминные решетки и вынести золу. Мэри дала мне чашку чаю, а потом я проверила, что все камины чистые, поддоны и подставки для дров блестят, разложила дрова и зажгла огонь, чтобы к тому времени, как хозяева сойдут вниз, в доме было тепло. Потом убедилась, что лакей принес уголь и ведерки для угля полные – иногда за ним приходится следить. После завтрака я начала вытирать пыль и мыть пол…
– Вы убирали в библиотеке? – Питту пришлось задать этот вопрос, чтобы оправдать свое любопытство.
– Да, сэр… Сэр! Я вспомнила: ваза очень похожа на ту, что была у нас, но это не она!
– Ты уверена? – строго спросил дворецкий.
– Да, мистер Реддич. Это не наша ваза. Могу поклясться.
– Спасибо. – Томас не мог придумать, что еще спросить. По крайней мере, у него есть несколько имен, и он может начать поиски возможного преступника из числа непрофессионалов.
Реддич смягчился.
– Не откажетесь выпить чашку чаю на кухне, мистер Питт?
Инспектор, не раздумывая, согласился. Его мучила жажда, и чашка чаю была бы весьма кстати. Кроме того, это прекрасная возможность понаблюдать за другими слугами.
Через полчаса, после трех чашек чаю и двух кусочков торта с мадерой инспектор вернулся в главный коридор и открыл дверь в библиотеку. Это была красивая комната. Две стены занимали книжные полки, а третью – окно от пола до потолка со шторами из красно‑рыжего бархата. У четвертой стены расположился мраморный камин, а по обе стороны от него – полукруглые столики, инкрустированные редкими породами дерева. В комнате также был массивный письменный стол из дуба и зеленой кожи, обращенный к окну, и три больших кожаных кресла.
Питт стоял посреди библиотеки и пытался представить, что тут происходило в ночь убийства Роберта Йорка. Услышав за спиной какой‑то шорох, он оглянулся. В дверях стояла Далси. Увидев, что Питт ее заметил, горничная вошла в комнату. Лоб ее был наморщен, глаза сияли.
– Что‑нибудь еще? – спросил Томас, уверенный, что не ошибся.
– Да, сэр. Вы спрашивали о гостях, людях, которые сюда приходили…
– Ну?
– Понимаете, на той неделе я в последний раз видела ее или ее вещи. – Горничная умолкла и прикусила губу, внезапно засомневавшись, не сочтут ли ее поведение бестактным.
– Кого видели, Далси? – Не нужно давить на нее или проявлять чрезмерный интерес, чтобы не испугать девушку. – Кого вы видели?
– Я не знаю, как ее зовут. Женщина, носившая пурпурные платья, всегда что‑нибудь этого цвета. Она была не из гостей – по крайней мере, никогда не входила в парадную дверь вместе с другими людьми. И я не видела ее лица, только один раз, когда на него упал свет от газовой лампы на лестнице – всего одну секунду, а потом она исчезла. Но у нее всегда было что‑нибудь пурпурного цвета: платье, перчатки, цветок или еще что. Я знаю вещи мисс Вероники, и среди них нет ничего такого же тона. Однажды я нашла перчатку в библиотеке, под одной из подушек. – Девушка указала на дальнее кресло. – А в другой раз – кусок ленты.
– Вы уверены, что это не старшая миссис Йорк?
– О, да, сэр. Я знала тогдашних горничных мадам, и мы обсуждали одежду хозяйки. Это редкий цвет, вот; я точно знаю, что они обе его не носят. Это была женщина в пурпурном, сэр, но клянусь, я не знаю, кто она такая. Знаю только, что она появлялась и исчезала, как тень, чтобы никто ее не видел, и с той недели я ее не видела, сэр. Мне жаль, что это не та ваза. Хорошо бы вы поймали того, кто это сделал. И дело не в серебре – мистер Пирс говорит, что деньги можно всегда получить по страховке, как тогда, когда миссис Лоретта потеряла жемчуга с сапфировой застежкой. – Девушка внезапно умолка и прикусила губу.
– Спасибо, Далси. – Питт посмотрен на ее встревоженное лицо. – Вы правильно сделали, что рассказали мне. Я ничего не буду говорить мистеру Реддичу без крайней необходимости. А теперь проводите меня к двери, и никто не заметит, что вы были здесь.
– Да, сэр. Спасибо, сэр. Я… – Она замялась, будто хотела что‑то сказать, а потом передумала, присела в реверансе и повела Питта через большой холл к парадной двери.
Через мгновение он был уже в безмолвном тупике, и лед хрустел у него под ногами. Кто была та женщина в пурпурном, которая якобы не появлялась в доме после смерти Роберта Йорка, и почему больше никто не упоминал о ней? Возможно, она не имеет к убийству никакого отношения – подруга Вероники или же эксцентричная родственница. А может, именно это и хочет скрыть Министерство иностранных дел, надеясь, что Питт ничего не обнаружит, – шпион? Нужно еще раз поговорить с Далси, когда у него будет больше информации.

Глава 4

Эмили вернулась домой на следующий день после дня рождественских подарков. Городской дом Эшвордов был большим и очень красивым. В первый год после свадьбы Джордж, стараясь угодить Эмили, почти весь его заново отремонтировал, не считаясь с расходами. Не отвергалось ничего, что привносило очарование и индивидуальность, но общий результат получился, по меньшей мере, роскошным. В доме не осталось ни изысканных французских украшений, ни позолоты, ни причудливых завитушек; мебель подобрали в стиле Регентства или георгианскую, сочетавшуюся с архитектурой самого дома. В то время Эмили спорила с Джорджем из‑за любви его родителей к кисточкам и бахроме, а почти все скучные семейные портреты отправила в неиспользуемые комнаты для гостей. Результат удивил и обрадовал Джорджа, который с удовлетворением сравнивал свой дом с захламленными домами друзей.
Теперь Эмили стояла в холле и раздавала указания прислуге – внести чемоданы, приготовить ленч для Эдварда и ее самой; одиночество обступало ее, словно она была в чужом доме. Эмили вздохнула; ей так хотелось остановить слуг, сказать, что она возвращается в скромный дом Шарлотты – тесный, с подержанной мебелью, расположенный на узкой, непрестижной улице. Но Эмили была там счастлива; на несколько дней она забыла о своем положении вдовы. Материальные различия не имели никакого значения, потому что семья была вместе, а если один или два раза Эмили и просыпалась среди ночи и думала о том, что за стеной Шарлотта лежит в теплой постели с Томасом, то эти моменты быстро проходили, и она снова засыпала.
Теперь же контраст был подобен остро заточенному лезвию, и воздух в просторном доме, где она осталась единственной хозяйкой, казался ледяным, словно прикосновения холодной воды к коже.
Но это же абсурд! Слуги зажгли огонь во всех каминах, из коридора доносился звук быстрых шагов, в столовой звякали обеденные приборы, на лестнице переговаривались горничные, а обитая зеленым сукном дверь с глухим стуком закрылась, выпустив лакея.
Эмили поспешно поднялась по лестнице, на ходу снимая пальто. Появилась горничная, взяла у нее пальто и шляпку; потом она распакует чемоданы, отсортирует вещи для стирки и повесит платья. Няня займется вещами Эдварда.
Эмили вновь сошла вниз. В дверь будуара постучала кухарка, чтобы получить распоряжения насчет обеда, а также узнать меню на следующие несколько дней. Эмили ничего не делала сама, только принимала решения по поводу ничего не значащих вещей. В том‑то и беда. Один пустой день сменялся другим, без каких‑либо необходимых или интересных занятий: серыми январскими днями она может шить, писать письма, играть на пианино в пустой комнате или возиться с кистями и красками, не в состоянии воспроизвести на холсте то, что рисовало ее воображение.
Неважно, чем заниматься – лишь бы не в одиночестве.
Но большинство людей из ее окружения были просто знакомыми; называть их друзьями – значит принижать значение этого слова. Их общество нарушит окружавшую ее тишину, но не даст чувства близости, а Эмили еще не дошла до такой степени отчаяния, когда требуется просто присутствие людей, все равно кого.
Рассудком она понимала, что настоящее общение предполагает близость, но Эмили сомневалась, что готова к близким отношениям с кем‑то за пределами семейного круга. Ее мать тоже недавно овдовела, но у них так мало общего. Кэролайн Эллисон много лет прожила в браке и по всем меркам была счастлива. Тем не менее она неожиданно обнаружила, что у вдовства есть свои преимущества. Впервые в жизни ей ни перед кем не нужно было отчитываться: ни перед властным отцом, ни перед честолюбивой матерью, ни перед покладистым, но чрезвычайно самоуверенным мужем. Даже ее свекровь утратила статус непререкаемого авторитета, матриарха, который был у нее при жизни сына. Наконец Кэролайн могла говорить то, что думает. Не раз и не два она приводила старую леди в ярость, советуя ей не лезть не в свое дело – когда был жив отец Эмили, она не осмеливалась на такое. Не стоило оно того – ни последующей размолвки, ни невозможности объясниться.
Но отец Эмили умер естественной смертью в возрасте шестидесяти пяти лет. А жизнь Джорджа оборвалась в самом расцвете, и кроме того, Эмили всегда была свободна и могла делать все, что хотела. Общество накладывало на нее ограничения, и после смерти Джорджа они связывали ее сильнее, чем при его жизни. Ощущение пустоты и одиночества испугало ее. Возможно, со временем это чувство усилится и Эмили придется заполнять свою жизнь бессмысленными занятиями и глупыми разговорами с людьми, которые ей абсолютно безразличны.
Альтернатива выглядела необыкновенно заманчивой: поддерживать дружбу с Джеком Рэдли. В данный момент она полагала, что без особого труда выбросит из головы вопросы, которые могла бы задать рациональная половина ее разума: есть ли в Джеке нечто большее, чем очарование, юмор и умение в любой момент развеять скуку, а также способность так хорошо понимать ее, что объяснения почти никогда не требуются, не говоря уже об оправданиях?
Симпатия – это для друзей. Эмили прекрасно понимала, что для замужества еще нужно доверие, понимание того, что они разделяют одни ценности, что супруг поддержит ее в горе или в болезни, защитит от нападок недоброжелателей. А если ему нельзя доверять – эта мысль вызвала почти физическую боль, как будто нанесенные Джорджем раны еще не зажили, – то все бессмысленно. А он будет достаточно осторожен, чтобы она никогда не узнала об этом, а главное, не узнали ее друзья.
И еще необходимо уважение. Что общего может быть у нее с человеком, не обладающим смелостью, чтобы сражаться за свои убеждения, или большим сердцем, способным на жалость? Она быстро разочаруется и в том, чье воображение не выходит за границы его собственных потребностей.
Эмили остановила себя, охваченная страхом и растерянностью. О чем, черт возьми, она думает? О замужестве? С ума сошла! Джеку просто нужна богатая невеста – она поняла это по его присутствию в Кардингтон‑кресент. Дядя Юстас пригласил его как подходящего мужа для Тэсси – у него происхождение и связи, а у нее деньги. Но теперь сама Эмили, унаследовавшая поместья Джорджа, во много раз богаче Тэсси Марч. А эту противную мысль нужно выбросить из головы. Она богатая вдова. Скоро появятся охотники за деньгами, словно стервятники, которые кружат над умирающей добычей и дожидаются своего часа: появиться не слишком рано, чтобы не выглядеть неприлично и не разрушить свои шансы, но и не слишком поздно, иначе приз достанется другим.
Эта мысль показалась такой отвратительной, что Эмили стало дурно. В первый раз оказавшись на рынке невест, она наслаждалась игрой. У нее было все, чтобы победить, и она должна была победить. Эмили превосходно вела свою игру и заслужила приз. Она обладала невинностью и высокомерием неопытности. Теперь Эмили не так уверена в себе. Она познала вкус поражения, причем совсем недавно, и ей есть что терять.
Неужели Вероника Йорк оказалась в таком же положении? И ей приходят в голову те же мысли? Ее мужа убили, и она, скорее всего, является наследницей всего состояния Йорков. И тоже с подозрением смотрит на обожателей и мысленно проверяет каждого, чтобы понять, это любовь к ней или к ее богатству?
Ужасная самоуверенность! Джек Рэдли никогда не упоминал о женитьбе и даже не намекал Эмили, что именно таковы его желания и мечты. Нужно следить за своими мыслями, а иначе она сморозит какую‑нибудь глупость в его присутствии и с головой выдаст себя, что сделает всю ситуацию просто невозможной!
Хоть бы случилось какое‑нибудь серьезное преступление, за которое они могли бы взяться вместе с Шарлоттой, нечто реальное и несомненно важное, что вытеснит из ее головы все эти нелепые фантазии и грезы! Как может женщина, обладающая хоть каплей ума, все свои мысли направлять на то, чтобы дать указания слугам, которые и без того прекрасно знают, что им делать? С домашним хозяйством для одной женщины и маленького мальчика без труда справится и горничная!
В таком беспорядке пребывали мысли Эмили, когда следующим утром в гостиную вошел дворецкий и объявил, что приехал мистер Джек Рэдли и свидетельствует свое почтение. Он в гостиной при кухне и желает знать, примет ли его леди Эшворд.
Эмили сглотнула и замерла на несколько секунд, пытаясь совладать со своим лицом; дворецкому не пристало видеть ее растерянность.
– Странное время для визита, – небрежно ответила она. – Наверное, мистер Рэдли приехал по делу; возможно, у него для меня новости. Да, Уэйнрайт, пригласите его войти.
– Слушаюсь, миледи.
Если Уэйнрайт что‑то заметил, на его гладком лице ничего не отразилось. Он медленно повернулся и вышел из комнаты, двигаясь торжественно и плавно, словно участник какой‑то процессии. Дворецкий поступил на службу к Эшвордам еще мальчиком, а его отец был в имении главным садовником. Эмили чувствовала себя рядом с ним неловко.
Через секунду появился Джек – неторопливо, как требовали приличия, но шаги легкие, лицо оживленное. Одет он был, как всегда, модно, однако носил вещи с такой непринужденностью, что костюм выглядел просто удачным сочетанием, а не чем‑то продуманным заранее. Многие люди дорого дали бы, чтобы производить такое впечатление.
Он замялся, собираясь сказать, что хозяйка прекрасно выглядит, но затем отказался от лжи в пользу слабой улыбки и правды.
– Вы выглядите усталой, Эмили, – как и я сам. Ненавижу январь, а он уже почти наступил. Нам следует заняться чем‑нибудь ужасно интересным, чтобы месяц быстрее закончился, – мы будем так заняты, что не заметим, как он пройдет.
Ей не удалось сдержать улыбку.
– В самом деле? И что вы предлагаете? Прошу вас, садитесь.
Рэдли изящно опустился на стул и посмотрел ей прямо в глаза.
– Мы должны продолжить расследование, – ответил он. – Шарлотта же вернется к Йоркам, правда? У меня создалось впечатление, что она заинтересовалась не менее нас. И вообще, разве это не ее идея?
Идеальный предлог, и Эмили, не задумываясь, ухватилась за него.
– Да, конечно! Я уверена, что она с радостью воспользуется шансом нанести еще один визит Йоркам. – Упоминать о том, что для этого снова потребуется помощь Джека, не было необходимости; они оба это знали. Ни одна женщина в положении Шарлотты не станет претендовать на продолжение знакомства. В любом случае ее финансы не позволяли даже приехать в экипаже, не говоря уже о соответствующей одежде. Эмили обеспечит сестру экипировкой, но не сопровождением. Нужно напомнить Шарлотте о деле, а то в рождественской суете она могла забыть о Йорках.
– Я пошлю ей записку, – вслух прибавила Эмили. – И нельзя исключать, что Питт узнал что‑то еще, и нам нужно быть в курсе.
Джек с задумчивым видом смотрел в пол.
– Я попытался – очень осторожно – расспросить нескольких знакомых о Данверах, но выяснил крайне мало. Отец, Гаррард Данвер, – какая‑то шишка в Министерстве иностранных дел; возможно, именно по этой причине они близко знакомы с Йорками. Высший свет на удивление мал. Все знают друг друга если не лично, то по крайней мере в лицо или слышали друг о друге – разумеется, речь не идет о визитах. У него было два сына: один погиб в Индии несколько лет назад, а второй, Джулиан Данвер, может жениться – или не жениться – на Веронике Йорк, в зависимости от результатов расследования Питта.
Эмили недовольно фыркнула. Она сочувствовала Веронике, и сомнения по поводу репутации молодой женщины вызывали у нее раздражение.
– Хоть бы кто‑нибудь соблаговолил задуматься, достоин ли он ее! – язвительно воскликнула Эмили и тут же пожалела о вырвавшихся у нее словах. Лучше промолчать, чем выдать свои ужасные подозрения. Бог даст, Джек не догадается! Эмили открыла рот, собираясь утопить свое замечание в потоке слов, но испугалась, что он поймет ее намерения, и ограничилась вызывающим молчанием.
Джек слегка растерялся.
– Вы имеете в виду его репутацию?
Теперь растерялась Эмили. Нелепо допускать, что у мужчины должна быть такая же безупречная репутация, как у женщины; предположив такое, она зарекомендует себя эксцентричной особой, чуть ли не идиоткой.
Но альтернативой была правда, а это еще хуже. Как выйти из этой дискуссии, не будучи пойманной на лжи? Эмили почувствовала, что у нее горят щеки. Она должна что‑то сказать! Молчание жгло ее огнем.
– Ну, Йорки могут задавать себе вопрос, такой ли он порядочный человек, каким кажется. – Эмили попыталась придумать более приемлемое объяснение, более конкретное. – У некоторых мужчин есть недостойные привычки. Возможно, вы не в курсе, но когда я помогала расследовать пару преступлений, то узнала ужасные вещи, которые скрывались от семьи. – Леди Эшворд заставила себя посмотреть на Джека. Не слишком ли она многословна?
– А это имеет какое‑то отношение к убийству Роберта Йорка? – спросил он. Его взгляд оставался непроницаемым.
– Нет, – медленно произнесла Эмили. – Конечно, если это не он его убил.
– Джулиан Данвер?
– А почему бы и нет?
– Потому что он уже был любовником Вероники? – Джек понял, на что она намекает. – Да, такое возможно, – подтвердил он.
Очевидно, эта мысль не казалась ему неправдоподобной. Для Вероники развод был невозможен, даже на основании доказанной супружеской измены, не говоря уже об отсутствии каких‑либо оснований. Эмили это знала. Только мужчина может развестись из‑за того, что у него появилась другая, но и в этом случае репутация жены была бы погублена. Супруга обязана либо предотвращать подобные несчастья, либо благородно переносить их. А если в адюльтере уличат саму Веронику, то, женившись на ней, Джулиан Данвер распрощается с карьерой – а если точнее, высший свет отвергнет его. Для общества они просто перестанут существовать.
– Хотите сказать, Джулиан Данвер так увлекся Вероникой, что потерял голову и забыл о нравственности? – спросила Эмили, но не потому, что думала, что Джек может знать, а потому, что хотела выяснить его мнение о Веронике. Считает ли он ее женщиной, способной вызвать такую безумную страсть?
Ответ оказался таким, какого она боялась.
– Я не знаком с Данвером, – серьезно ответил Джек. – Но если это он, значит, Вероника та женщина, которая возбудила подобное чувство.
– О… – Голос Эмили был напряжен и звучал выше, чем обычно. – Тогда нам лучше немедленно приступить к делу, хотя бы ради справедливости. – Она говорила сухим, почти деловым тоном. – Я напишу Шарлотте, чтобы она пошла на зимнюю выставку, а вы должны постараться дать ей возможность встретиться с остальными людьми, которые могут иметь отношение к убийству. – Ее отчаяние прорвалось внезапно, несмотря на все попытки сдержать его. – Как жаль, что я заперта здесь, как затворница! Это отвратительно! Я бы столько сделала, если бы могла выходить в свет. Просто адские муки!
Джек казался удивленным, но затем в его глазах зажглись веселые огоньки.
– Мне кажется, что вы еще не созрели для гостиной в доме достопочтенной миссис Пирс Йорк, – хитро сказал он.
– Наоборот, – возразила Эмили; лицо ее горело. – Я уже перезрела!
Но сделать она все равно ничего не могла; ее выбор был прост: принимать свое положение с достоинством или нет.
Несколько минут они еще говорили на общие темы, а затем Джек ушел с поручением добыть необходимое приглашение. Оставшись одна, Эмили снова и снова перебирала в памяти сказанное, меняя то одно, то другое слово, чтобы сделать фразы более изящными, не такими откровенными. Ей хотелось бы вернуться назад и изменить ход этой встречи, сделать ее более непринужденной, пересыпанной остроумными замечаниями. Мужчины любят женщин, которые их развлекают, при условии, что они не слишком умны или язвительны.
Неужели она влюбилась в Джека? Это было бы недостойно – после смерти Джорджа прошло так мало времени… Или он просто ей симпатичен и это чувство усилилось скукой и ужасным одиночеством?
К вечеру шестого дня после Нового года, когда наступил тусклый и холодный январь – улицы покрыты снегом, а по земле ползет ледяной туман, словно белое покрывало смерти, забивая горло, поглощая свет, искажая звуки и отрезая от мира любого, кто отважился войти в него, – экипаж Эмили заехал за Шарлоттой. Сначала сестра приехала домой к Эмили, где переоделась в вечернее платье из шелка василькового цвета; Эмили вместе с горничной суетились вокруг нее, подгоняя платье по фигуре. Затем, завернувшись в шерсть и меха, поехала в экипаже Джека в особняк Гаррарда Данвера в районе Мейфэр, в дальнем конце Хановер‑клоуз.
Экипаж медленно пробирался сквозь клубящийся туман, и Шарлотта едва различала газовые фонари над головой – вот он ярко‑желтый, а через секунду уже становится размытым и тусклым от белых лохмотьев влажной пелены.
Она обрадовалась, когда они наконец приехали и настала пора снова стать Элизабет Барнаби. Легче сделать решительный шаг, чем сидеть, притаившись в темноте, снова и снова прокручивать все у себя в голове, беспокоиться из‑за возможных трудностей и ошибок. Если обман раскроется, оправданий у нее не будет. Она окажется в ужасном положении: будет трепыхаться, словно мотылек на булавке, а окружающие – смотреть и думать, как она нелепа и безвкусна. Придется сказать, что она свихнулась – это единственное возможное оправдание.
Но если ей удастся обмануть высшее общество, выяснит ли она что‑либо такое, что может пролить свет на гибель Роберта Йорка? Может, все это вообще не имеет отношения к Веронике и Роберту, а всего лишь глупый фарс, предназначенный для того, чтобы Эмили развеяла скуку, а Шарлотта получила возможность составить мнение о Джеке Рэдли, что ей удалось лишь отчасти?
Дверь экипажа открылась; снаружи стоял лакей, готовый помочь ей сойти. Шарлотта с благодарностью оперлась на его руку, и холодный воздух окутал ее, словно влажный шелк. Затем она быстро поднялась по ступеням и вошла в широкую, теплую прихожую.
У Шарлотты не было времени рассматривать мебель и картины рядом с широкой лестницей. Дворецкий принял у нее пальто и муфту, а горничная распахнула дверь в гостиную. Молодая женщина взяла Джека под руку и постаралась идти уверенным шагом – подбородок поднят, шелковые юбки шелестят. Хотя, если быть точной, это не ее юбки, а Эмили.
Джек подтолкнул ее локтем, и Шарлотта поняла, что переигрывает. Она должна казаться скромной и благодарной хозяевам за прием. Шарлотта опустила взгляд, борясь с раздражением. Ей надоело чувствовать себя обязанной.
Они приехали последними, что было очень удобно, потому что они оказались единственными, кто не был близко знаком с остальными. Шесть человек, сидевших в комнате, повернулись и посмотрели на них с разной степенью интереса. Первой заговорила молодая женщина лет двадцати пяти с лицом, которое с некоторой натяжкой можно было назвать хорошеньким. Слегка вздернутый нос не назовешь классическим, а глаза светятся искренностью, несколько неуместной для незамужней женщины. Фигура недостаточно округлая, чтобы соответствовать требованиям моды, но густые и блестящие волосы могли удовлетворить самый взыскательный вкус.
– Здравствуйте, мисс Барнаби. Я Харриет Данвер. Я так рада, что вы могли прийти. Как вам Лондон, если не принимать во внимание эту ужасную погоду?
– Здравствуйте, мисс Данвер, – вежливо ответила Шарлотта. – Да, благодарю вас. Даже этот туман – приятное разнообразие после деревни, а люди тут так добры.
К ней приблизился высокий мужчина с орлиным профилем и аскетичным лицом, который стоял в глубине комнаты, облокотившись на спинку огромного кресла. Шарлотта думала, что ему лет сорок пять, но, когда он проходил под люстрой, увидела, что седина у него не только на висках, но и по всей голове, а морщины на лице глубже и многочисленнее, чем позволяла разглядеть полутьма.
– Я Гаррард Данвер. – У него был красивый голос. – Рад познакомиться, мисс Барнаби.
Он не стал целовать ей руку, но улыбнулся Джеку в знак приветствия и представил их остальным. Из всех присутствующих больше всего Шарлотту интересовал Джулиан Данвер; на самом деле именно из‑за него ей так не терпелось сюда попасть. Он был почти такого же роста, как отец, но более плотного телосложения, однако внимание Шарлотты привлекло его лицо. Вероятно, внешностью Джулиан пошел в мать, поскольку совсем не был похож на Гаррарда – в отличие от сестры, у которой сходство было весьма заметно, особенно глаза. Светлая кожа, серые или голубые глаза – при свете люстры она не могла точно определить, – а волосы каштановые, со светлой прядью спереди. В его лице чувствовалась сила, а также ум и сдержанность. Шарлотта понимала, чем он привлек Веронику Йорк.
Последним членом семьи Данверов была незамужняя сестра Гаррарда, мисс Аделина Данвер. Она была необыкновенно худа, и ее темно‑зеленое платье не могло скрыть костлявые плечи. Все недостатки внешности Харриет у нее были выражены сильнее – подбородок еще меньше, нос еще больше – но такие же темные глаза и красивые волосы, густые, хотя уже немного потускневшие.
– Тетя Аделина плохо слышит, – прошептала Харриет Шарлотте. – Если она скажет что‑нибудь невпопад, просто улыбнитесь и не обращайте внимания. Она часто неправильно истолковывает сказанное.
– Разумеется, – вежливо пробормотала Шарлотта.
Единственными гостями в комнате были Феликс Эшерсон и его жена. Импозантный мужчина с черными волосами и неожиданно живыми серыми глазами служил в Министерстве иностранных дел вместе с Джулианом Данвером. Но Шарлотта обратила внимание на его рот. Она никак не могла понять: широкая губа то ли свидетельствует о чувственности и силе, то ли указывает на привычку потакать своим слабостям. Жена Эшерсона Соня была красивой женщиной с правильным, но незапоминающимся и бесстрастным лицом – такие лица ценят те, кто занимается рекламой моды, потому что они нисколько не отвлекают внимание от шляпки. Женщина была хорошо сложена и пользовалась этим преимуществом, надев подчеркивающее фигуру платье цвета розового коралла, открывавшее пухлые, молочно‑белые плечи.
После обмена приветствиями начался обычный светский разговор. Поскольку все остальные были знакомы друг с другом, в центре внимания оказались Шарлотта и Джек Рэдли; Шарлотта сосредоточилась на том, чтобы ее ответы были логичными и соответствовали тому образу, который она для себя создала. Она представлялась молодой женщиной из хорошей семьи, но с очень скромными средствами и, естественно, в поисках мужа. Эта роль требовала всего внимания Шарлотты, и только когда они приступили к ужину за столом, сверкавшим серебряными приборами и хрусталем, и принялись за пересоленный суп, у нее появилось время понаблюдать за остальными гостями.
Разговор по‑прежнему касался только общих тем: замечания по поводу неприятной погоды, мелкие новости – никакой политики или даже намека на то, что может вызвать спор, – и обсуждение пьесы, которую почти все видели. Шарлотта отвечала только тогда, когда этого требовала вежливость, и у нее оставалось время подумать. Такого шанса может больше не представиться, и нужно извлечь из него максимум пользы.
Шарлотте требовалось выяснить несколько фактов, которые дополнят то немногое, что она узнала от Томаса. Как долго знакомы Джулиан Данвер и Вероника? Возможно ли, что их любовь предшествовала смерти Йорка и стала ее причиной? Является ли Джулиан Данвер честолюбивым человеком как в профессиональном, так и в общественном плане? Существуют ли значительные различия в их финансовом положении, так что они могли бы стать мотивом либо для Вероники, либо для него?
Шарлотта выросла в доме, где очень высоко ценили качество, даже в тех случаях, когда оно было недостижимо. Один из атрибутов юной дамы благородного происхождения – умение отличать превосходное от просто хорошего и, естественно, знать его цену. Она была в холле и гостиной дома Йорков и поняла, что семья богата, причем достаточно давно, чтобы привыкнуть к деньгам. Они не хвастались своим благосостоянием, что характерно для недавно разбогатевших людей. Они не чувствовали потребности хвалиться новой мебелью или отделкой, выставлять напоказ произведения искусства.
Разумеется, Шарлотта прекрасно понимала, что жизненные обстоятельства могут меняться; она видела дома с превосходными комнатами для приема гостей, тогда как в других помещениях не было даже ковров, а камины разжигались только на Рождество. Некоторые предпочитали держать полный штат прислуги, только чтобы их не считали бедными, хотя сами едва ли не голодали. Но Шарлотта заметила, во что одеты женщины. Платья сшиты по последней моде – без потертостей на манжетах и локтях, без следов переделки к новому сезону или перелицовки, чтобы скрыть пятна. Она сама довольно часто занималась такой переделкой и знала, где искать характерные дырочки от иглы или слегка отличающийся цвет ткани.
Теперь, притворяясь, что прислушивается к разговору за столом, Шарлотта внимательно рассмотрела столовую и мебель в ней. Все было выдержано в серебристых и синих тонах: голубые, без единого пятнышка обои, темно‑синие шторы, на которых даже не заметно выцветших пятен, которые быстро оставляет солнце, – это значит, что они не провисели и сезона. На стене напротив Шарлотты располагался пейзаж Венеции, но с такого расстояния она не могла оценить качество картины, превосходное или просто приемлемое. Сам стол был из красного дерева – по крайней мере ножки, потому что крышка была застелена скатертью из плотного дамасского шелка. Стулья и буфеты в стиле Адама, и, по всей видимости, подлинные.
Убедившись, что никто на нее не смотрит, Шарлотта бросила взгляд на клеймо на обратной стороне серебряной ложки. Возможно, пересоленный суп был всего лишь досадной случайностью; даже у самых богатых людей повар может ошибиться. Или они просто любят соленое.
Шарлотта еще раз изучила наряды женщин, теперь уже с учетом цены и характера, о котором может свидетельствовать выбор платья. По всей видимости, и Харриет, и тетя Аделина в материальном плене зависели от Гаррарда. Платье Аделины не отнесешь к последнему крику моды, хотя, как подозревала Шарлотта, сестра хозяина дома всегда одевалась сдержанно – такой уж у нее характер. Тем не менее ткань превосходная, а сшито платье очень искусно. То же самое можно было сказать и о наряде Харриет.
Нет, похоже, деньги тут ни при чем – разве что имеются неизвестные обстоятельства, вроде наследства или чего‑то такого.
– А вы как считаете, мисс Барнаби?
Шарлотта, вздрогнув, поняла, что Феликс Эшерсон обращается к ней – но что, черт возьми, он сказал?
– Я нахожу оперы мистера Вагнера несколько затянутыми, и мне становится скучно задолго до конца, – повторил Феликс, с легкой улыбкой глядя на нее. – Я предпочитаю что‑то ближе к жизни. Магическое меня не интересует.
– Неудивительно, – внезапно вступила в разговор тетя Аделина, прежде чем Шарлотта успела собраться с мыслями и придумать ответ. – Оно постоянно окружает нас, и избежать его невозможно.
Все с удивлением посмотрели на нее, а Шарлотта совсем растерялась. Замечание казалось абсолютно бессмысленным.
– Он сказал «магическое», а не «трагическое», тетя Аделина, – тихо сказала Харриет.
Тетушка, похоже, нисколько не смутилась.
– Неужели? Меня не очень беспокоит магическое. А вас, мисс Барнаби?
Шарлотта сглотнула.
– Не думаю, мисс Данвер. Я сомневаюсь, что когда‑либо сталкивалась с магией.
Джек прижал ко рту платок и закашлялся; Шарлотта знала, что он смеется.
Джулиан улыбнулся и предложил ей еще вина. Лакей и две горничные подали рыбное блюдо.
– Тема многих опер и пьес – безответная любовь, – сказала Шарлотта, нарушая молчание. – На самом деле это почти обязательно.
– Полагаю, что подобную ситуацию может вообразить каждый, если даже нам повезло не переживать ее самим, – ответил Джулиан.
– Думаете, такие истории правдивы? – мягко спросила Шарлотта, вглядываясь в его лицо в поисках признаков сочувствия или осуждения.
Джулиан удостоил ее содержательным ответом.
– Не в подробностях. Драматическое произведение должно быть концентрированным, в противном случае оно станет, как выражается Феликс, слишком скучным; наше внимание быстро утомится. Но чувства там настоящие, по крайней мере, для некоторых из нас… – Он вдруг умолк, на мгновение опустил взгляд, затем снова посмотрел на Шарлотту. В эту секунду она поняла, что Джулиан ей нравится. Он сказал не то, что думал, но Шарлотта была уверена, что его смущение связано не с этим – в его тоне не было ни гнева, ни осуждения, – а с кем‑то из присутствующих.
– Мой дорогой Джулиан, – раздраженно сказал Гаррард, – ты все понимаешь буквально. Не думаю, что мисс Барнаби имела в виду нечто серьезное.
– Нет, конечно нет – поспешно согласился Джулиан. – Прошу меня извинить.
Шарлотта прекрасно понимала, что речь идет о каком‑то реальном событии, известном им обоим. Возможно, имевшем отношение к Харриет или Аделине. Харриет уже перешагнула возраст, в котором обычно выходят замуж привлекательные девушки из хорошей семьи с материальным достатком. Почему ей не нашли достойную пару?
Шарлотта очаровательно улыбнулась; ее сердечность была искренней.
– Я всего лишь хотела сказать, что избыток магии или совпадений вызывает недоверие, и мы перестаем сопереживать персонажам. Я не имела в виду ничего конкретного. – Шарлотта решилась на пробный шаг. – Миссис Йорк была так добра, что пригласила меня на зимнюю выставку в Королевской академии. Вы уже там были?
– Я была, – без особого энтузиазма ответила Соня Эшерсон. – Не могу сказать, что мне что‑то особенно понравилось.
– А портреты там были? – спросила тетя Аделина. – Люблю смотреть на лица.
– Я тоже, – поддержала ее Шарлотта. – Если только они не идеализированы до такой степени, что утрачивают индивидуальность. Я часто пытаюсь представить себе, какие черты характера отражают линии и пропорции, отличающиеся от классических, – в чем проявляется индивидуальность, а где лишь отметины опыта.
– Похвальная любознательность, – с неожиданным одобрением произнесла тетя Аделина и впервые с явным интересом посмотрела на Шарлотту. Внутри этой худой старомодной женщины жизнь когда‑то била ключом. Глупо судить о человеке по милой внешности, как у Сони Эшерсон. Шарлотта невольно перевела взгляд на Феликса. Как это банально с его стороны – предпочесть такое бесцветное существо, как Соня, необычной, но полной чувств женщине наподобие Харриет.
А может, он и не предпочел. Не было никаких оснований предполагать, что Феликс счастлив; безупречные манеры и бесстрастное лицо могли скрывать все, что угодно. Хотя это не имеет никакого отношения к Веронике Йорк или к смерти Роберта Йорка, напомнила себе Шарлотта.
– Миссис Йорк была так добра, что пригласила меня, – несколько невпопад повторила Шарлотта. Ей не хотелось, чтобы разговор ушел в сторону. – Вы не знаете, она рисует? Я люблю портреты, но мне также нравятся эти маленькие рисунки акварелью, которые делают путешественники, – в них столько чувства, что кажется, будто ты сама побывала в тех местах. Я вспоминаю зарисовки из Африки: почти ощущаешь исходящий от камней жар, так искусно они выполнены.
Теперь лица всех сидящих за столом повернулись к ней. Соня Эшерсон была явно удивлена ее внезапной словоохотливостью, Феликса же это развлекало. Харриет смотрела, но не слушала; ее мысли были далеко. Взгляд Гаррарда не выражал ничего, кроме вежливости. И только глаза тети Аделины блестели – похоже, она разделяла чувства Шарлотты. Джек, против обыкновения, молчал – вероятно, решил отдать инициативу ей.
Ответил Джулиан.
– Не думаю, что она рисует. Мы никогда об этом не говорили.
– А вы давно с ней знакомы? – спросила Шарлотта, стараясь казаться простодушной, но тут же засомневалась, не слишком ли это грубо. – И, наверное, состоя на дипломатической службе, вы много путешествуете?
– Не в Африку, – с улыбкой ответил он. – Но мне бы хотелось.
– Слишком далеко и слишком жарко! – поморщился Феликс.
– Как я поняла, вы не в восторге от такой перспективы. – Тетя Аделина искоса взглянула на него. – Но все равно это было бы так чудесно!
Харриет затаила дыхание. Пальцы, сжимавшие ножку бокала, так напряглись, что побелели суставы. На Шарлотту тотчас нахлынули воспоминания о тех временах, когда она еще не встретила Томаса и была влюблена в Доминика, мужа старшей сестры. Она вспоминала мучительный страх, ощущение безнадежности от того, что ее игнорируют, волнение в моменты воображаемой близости, взгляд, случайное прикосновение, заполнявшую сердце радость, когда он был особенно внимателен, и нежность, которую, как ей казалось, она видела в его взгляде, а за всем этим – холодное, трезвое отчаяние. Она не могла представить, что выйдет замуж за кого‑то другого, какие бы усилия ни прикладывала ее мать. Может, именно это состояние выдает опущенный взгляд Харриет, ее бледные губы и пылающие щеки?
– Он не сказал, что не в восторге, тетя Аделина, – мягко возразил Джулиан. – Он сказал, что это слишком далеко и там слишком жарко. Полагаю, для того, чтобы меня сопровождала Вероника.
Тетя Аделина решительно отвергла эту мысль.
– Глупости! Какая‑то англичанка, я забыла ее имя, отправилась в Конго одна. Я бы тоже так хотела!
– Превосходная идея, – язвительно заметил Гаррард. – Ты поедешь летом или зимой?
Она одарила его взглядом, в котором явственно читалось отвращение.
– Это на экваторе, мой дорогой. Так что значения не имеет. В Министерстве иностранных дел вас чему‑нибудь учат?
– Только не подниматься по реке Конго на веслах, – парировал он. – Мы оставляем это занятие незамужним дамам, которые в этом разбираются.
– Хорошо! – фыркнула она. – Хоть что‑то вы нам оставляете!
На помощь пришел Джек. Он повернулся к Джулиану.
– Я был знаком с миссис Йорк еще несколько лет назад, до ее брака с Робертом, но я не помню, любила ли она путешествовать, хотя, конечно, все могло измениться. Позволю себе предположить, что замужество за сотрудником Министерства иностранных дел расширило ее кругозор и, возможно, круг желаний.
Шарлотта мысленно поблагодарила его и изобразила на лице живейший интерес.
– А мистер Йорк любил путешествовать?
За столом на несколько секунд воцарилось молчание. Звякнул нож о тарелку. Из коридора донеслись шаги слуг.
– Нет, – ответил Джулиан. – Не думаю, хотя я не очень хорошо его знал. Я поступил на работу в Министерство иностранных дел всего за пару месяцев до его смерти. Феликс был знаком с ним гораздо ближе.
– Он любил Париж, – неожиданно сказала Соня. – Я помню, он сам говорил. И я нисколько не удивилась: он был таким элегантным и остроумным. Париж ему подходил. – Она посмотрела на мужа. – Хорошо бы нам иногда ездить за границу, в какие‑нибудь утонченные места. Но Африка – это было бы просто ужасно, да и Индия немногим лучше.
Шарлотта посмотрела на Харриет; в этот раз она была почти уверена, что ее догадка верна. Мрачный, пустой взгляд и страдание, словно облаком окружавшее молодую женщину, – все это напомнило Шарлотте то, что чувствовала она сама, когда Сара и Доминик непринужденно рассуждали о переезде. Да, Харриет влюблена в Феликса Эшерсона. Но знает ли он? Доминик даже не догадывался, в какое смятение он приводил свояченицу, какие вызывал муки, неловкость и идиотские мечты.
Шарлотта посмотрела на Феликса Эшерсона, который не отрывал взгляда от белой шелковой скатерти.
– Я ни на что не рассчитываю, – ответил он. – Не могу представить обстоятельств, в которых меня отправят в одну из стран Европы, за исключением, возможно, Германии. Интересы моего департамента сосредоточены на укреплении и расширении империи, и особенно на Африке и ее колонизации. А если я туда и поеду, то по делу. Вернусь через несколько недель и большую часть времени потрачу на дорогу.
Харриет все еще была занята тем, что пыталась скрыть свои чувства от остальных, и поэтому ничего не сказала. Гаррард откинулся на спинку стула и любовался, как искрится вино в бокале, на который падает свет от люстры. Немного рисуется, решила Шарлотта, хотя чувствовала, что это необычное лицо скрывает больше эмоций, чем ей казалось – глубокие складки у рта, резко очерченные губы и жесты, свидетельствующие о сдерживаемой энергии. Все‑таки у него много общего с тетей Аделиной.
– Я должна расспросить миссис Йорк о Париже, – сказала Шарлотта; ее ослепительная улыбка была предназначена всем и никому конкретно. – Я никогда не путешествовала, и, боюсь, у меня не будет такой возможности, но я люблю слушать, когда люди рассказывают о своих впечатлениях.
– Большая часть впечатлений – это варварская еда и неработающий водопровод. – Во взгляде Гаррарда сквозила ирония. – Уверяю вас, мисс Барнаби, это занятие переоценивают. Обычно вам либо слишком жарко, либо слишком холодно, кто‑то теряет ваш багаж, во время переправы через Ла‑Манш вам может стать дурно, а когда вы попадаете в Кале, то не понимаете ни слова в том, что говорят окружающие.
Шарлотта собиралась решительно возразить и сказать, что она знает французский, но вдруг поняла, что ее дразнят, причем это развлечение предназначено вовсе не для нее.
– Неужели? – она вскинула брови. – Со всем этим я регулярно сталкиваюсь в Англии, за исключением разве что переправы через Ла‑Манш. Наверное, вы давно не выезжали из Лондона, мистер Данвер?
– Браво! – с довольным видом воскликнула тетя Аделина. – Она тебя раскусила.
Гаррард улыбнулся – одними губами.
– Действительно, – сказал он, однако это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение.
– Не стоит лишать людей мечты, папа. – Джулиан снова принялся за еду. – Как бы то ни было, у мисс Барнаби все может оказаться по‑другому, если она отправится в путешествие. Я помню, мать Роберта очень любила куда‑нибудь ездить. Особенно ей нравился Брюссель.
– Это было недавно? – с интересом спросила Шарлотта. – Возможно, все изменилось в лучшую сторону с тех пор, как вы там были, мистер Данвер.
Его лицо напряглось. Свет падал на гладкую, натянутую кожу его щек, и Шарлотта почувствовала, что Гаррард с трудом сдерживает гнев. Почему его оскорбляют такие банальности? Ведь никто не подловил его на ошибке – просто высказал иное мнение. Почему у него так меняется настроение?
– Возможно, моим мечтам не суждено сбыться, – тихо прибавила она. – Но мечтать так приятно.
– Боже, защити нас от мечтающих женщин! – Гаррард поднял взгляд к потолку, а в голосе его сквозило презрение, которое в обычных обстоятельствах Шарлотта ему бы не простила.
– Очень часто мечты – единственный способ что‑нибудь получить, – заметила тетя Аделина, беря бокал и нюхая шабли. – Но ты, конечно, этого не поймешь.
Все выглядели смущенными. Феликс посмотрел на Джулиана. Лицо Сони с правильными чертами и безупречной кожей казалось глупым, хотя было бы абсолютно несправедливо судить женщину так строго. Она была пристрастна к Харриет, и знала об этом.
– Прошу прощения, мисс Данвер? – нахмурившись, переспросил Джулиан.
– Это не твоя вина, – великодушно признала она. – Осмелюсь заметить, ты находишься в таком же положении.
Джек, смутившись, повернулся к Шарлотте.
– Что ты имеешь в виду, тетя Аделина? – тихо спросила Харриет.
– Интригующих женщин. – Брови тети Аделины взлетели вверх над блестящими глазами, слишком круглыми, чтобы считаться красивыми. – Ты не слушаешь, моя дорогая?
– Хендерсон! – громко позвал Гаррард. – Ради всего святого, неси уже этот пудинг!
– О мечтающих женщинах, тетя Аделина, – терпеливо поправил Джулиан. – Папа сказал «мечтающие женщины», а не «интригующие».
– Правда? – Она вдруг улыбнулась Джеку. – Приношу свои извинения, мистер Рэдли. Простите меня.
– Вам не за что извиняться, – заверил ее он. – Из одного может вытекать другое, не так ли? Можно начать с мечты и в отсутствие ограничений, которые накладывает нравственность, а закончить планами по достижению желаемого.
Шарлотта скользила взглядом по лицам, не решаясь задерживаться на Джулиане. Догадываются ли они, зачем она здесь? Может, ее намерения слишком уж очевидны и все просто играют с ней?
– Вы переоцениваете человеческую нравственность. – Улыбка приподняла вверх уголки губ Гаррарда, но выражала она скорее насмешку, чем удовольствие. – Зачастую это всего лишь понимание того, какие вещи практичны, а какие нет – хотя, боже, помоги нам, бывают и ужасные исключения. Спасибо, Хендерсон, раскладывай его скорее! – Он принял горячий пудинг, от которого шел пар, а также соус с бренди. – Мисс Барнаби, давайте поговорим о чем‑то более приятном. Вы собираетесь в театр? На сцене идет множество занимательных спектаклей, ни в коем случае не ограниченных произведениями мистера Вагнера.
Тему сменили, и Шарлотта поняла, что с ее стороны было бы крайне неприлично пытаться вернуться назад. В любом случае это не принесло бы никакой пользы – она только выдала бы себя и разрушила все свои планы.
– Да, я очень надеюсь, – с энтузиазмом подхватила она. – Вы можете что‑нибудь посоветовать? Было бы так мило пойти в театр, правда, Джек?
До окончания ужина не было сказано ничего, что имело отношение к жизни и смерти Роберта Йорка или его взаимоотношениям с семьей Данвер.
Дамы вышли из‑за стола и вернулись в гостиную, а мужчинам подали портвейн. Шарлотта ожидала, что разговор будет скованным – из‑за чувств Харриет к Феликсу. Независимо от того, знала ли о них Соня, женщины не могли держаться друг с другом непринужденно. Что касается самого Феликса, Шарлотта еще не поняла, догадывается ли он о любви Харриет, отвечает ли на ее чувство, а если отвечает, то присутствуют ли в его отношении искренность и благородство. Острый язык и плохой слух тети Аделины тоже не облегчали общение.
Шарлотта приготовилась сглаживать острые углы в светской беседе, но обнаружила, что предчувствие обмануло ее. Очевидно, женщины давно знали друг друга и сумели приспособиться. По опыту или инстинктивно они понимали, какие замечания по поводу моды будут безобидными, какими сплетнями об общих знакомых допустимо обмениваться и какие статьи в «Лондон иллюстрейтед ньюс» они все читают.
У Шарлотты не было ни времени, ни денег, чтобы выписывать эту газету; имена общих знакомых ей тоже ничего не говорили. Она сидела молча, с улыбкой вежливого интереса – со временем эта улыбка становилась все более неестественной, похожей на маску. Один или два раза она ловила на себе взгляд тети Аделины, видела в нем веселые искорки и отводила глаза.
Наконец Аделина встала.
– Мисс Барнаби, вы проявили интерес к искусству. Не хотите ли взглянуть на один из пейзажей в будуаре? Это была любимая комната моей невестки, и она очень любила путешествовать. Ей хотелось везде побывать.
– И она побывала? – спросила Шарлотта, вставая.
– Нет, – тетя Аделина повела ее за собой. – Она умерла молодой. В двадцать шесть лет. Харриет только начала ходить, а Джулиану было семь или восемь.
Шарлотта была тронута внезапной скорбью о женщине, жизнь которой закончилась на пороге расцвета, когда у нее было так много – муж и двое детей, один еще совсем маленький. Что бы она сама чувствовала, будь ей суждено оставить Дэниела, Джемайму и Томаса одних?
– Мне очень жаль, – сказала она.
– Это было давно, – не поворачиваясь, ответила тетя Аделина; она пересекла холл и свернула в широкий коридор, который вел в дамскую гостиную, или будуар. Комната была декорирована в кремовых и песочных тонах с вкраплениями зеленого – холодных и бледных тонов; единственный стул был ярким, кораллового цвета. Необычная комната, по крайней мере, отличавшаяся от всего остального дома. Шарлотте в голову внезапно пришла мысль, что молодая миссис Данвер чувствовала себя здесь неуютно. Может, она специально превратила будуар в свой остров, контрастирующий с остальными комнатами, насколько позволяли приличия?
На стене напротив камина висел пейзаж, изображающий Босфор – вид из дворца Топкапы на бухту Золотой Рог. Сине‑зеленые воды кишели маленькими лодками, а вдалеке сквозь жаркое марево в ярких солнечных лучах сиял берег Азии. Сильный мужчина мог переплыть пролив, как Леандр, который плавал к Геро. Интересно, вспоминала ли о них юная миссис Данвер, когда выбирала картину?
– Вы молчите, – заметила тетя Аделина.
Шарлотта очень устала от банальностей. Ей хотелось сбросить с себя маску скованной условностями мисс Барнаби и стать собой, особенно в присутствии женщины, которая нравилась ей все больше и больше.
– Какие слова могут выразить прелесть этого пейзажа или мысли и мечты, которые он будит? – воскликнула она. – По‑моему, сегодня уже было произнесено достаточно банальностей.
– Мое дорогое дитя, вас ждет катастрофа! – Тетя Аделина не скрывала своих мыслей. – Вы возьмете крылья, подобно Икару, и, подобно ему, упадете в море. Общество не позволяет женщине летать, как вы уже, вне всякого сомнения, поняли. Ради всего святого, не выходите замуж по расчету; это словно входить в холодную воду, дюйм за дюймом, пока она не накроет тебя с головой.
Шарлотта едва сдержалась, чтобы не признаться тете Аделине, что она уже замужем, причем за самым неподходящим человеком, и очень счастлива. Вспомнив об Эмили, она в последний момент прикусила язык и с улыбкой спросила, понимая, что улыбка вышла кривой и немного болезненной:
– А за неподходящего человека можно?
– Не думаю, что родители вам позволят, – возразила тетя Аделина. – Мои бы не разрешили.
Шарлотта снова собралась сказать, что ей очень жаль, но поняла, что это прозвучит слишком снисходительно. Аделина не тот человек, к которому следует испытывать даже намек на жалость. Она не верила, что мисс Данвер отказалась от своего решения из трусости, но даже если и так, осуждать ее теперь Шарлотта не имела никакого права – и желания тоже.
Вместо этого она решила открыть часть правды, вспомнив то, что происходило с ней.
– Сильнее всего возражала бы моя бабушка.
Аделина слабо улыбнулась, но в ее взгляде не было жалости к самой себе. Она присела боком на подлокотник одного из двух больших кресел песочного цвета.
– У моей матери было очень слабое здоровье, и она вовсю пользовалась этим, чтобы добиться внимания и послушания. Но когда я была молодой, мы все считали, что она может умереть от одного из своих «приступов». В конечном счете именно Гаррард заявил ей, что она притворяется, за что я ему очень благодарна. Но для меня время уже ушло. – Она тяжело вздохнула. – Разумеется, будь я красавицей, то вела бы жизнь очаровательной грешницы. Но меня никто не домогался, и приходилось делать вид, что я не приняла бы предложения. – Ее карие глаза сияли. – Вы не замечали, как люди лицемерно осуждают то, что у них даже не было возможности совершить?
– Да, – с искренней улыбкой согласилась Шарлотта. – Замечала. Это придает новый смысл выражению «превращать необходимость в добродетель». Такое предположение раздражает меня больше всего.
– Вам предстоит часто с этим сталкиваться. И будет разумно, если вы научитесь скрывать свои мысли и беседовать сама с собой.
– Боюсь, вы правы.
– Конечно, права. – Аделина встала. Она действительно была очень худой, но в ней чувствовалась жизненная сила, что делало ее самым интересным человеком в этой семье. Ее взгляд снова переместился на картину. – А вы знаете, что куртизанка по имени Феодора стала императрицей Византии? – небрежно заметила она. – Наверное, Феодора предпочитала яркие цвета. Я люблю темно‑синий, ярко‑зеленый и шафрановый – даже названия звучат приятно, – но не осмеливаюсь их носить. Гаррард будет меня донимать. И, вне всякого сомнения, перестанет давать деньги на одежду. – Аделина пристально вглядывалась в картину, словно видела что‑то за ней. – Знаете, была одна женщина, которая один или два раза приходила в этот дом глубокой ночью – очень красивая, как черный лебедь. Так вот, она носила платья пурпурного цвета, не огненные, не желто‑красные, как пламя, а отливавшие синим. Не всякому идет такой цвет. Я в таком была бы похожа на призрак. – Она огляделась с видом легкого недоумения. – Но женщина выглядела просто великолепно. Не представляю, что она тут делала, разве что приходила к Джулиану. Но ей следовало быть осторожнее. Гаррард пришел бы в ярость. Хотя, насколько я знаю, с тех пор как Джулиан стал ухаживать за Вероникой Йорк, другие его не интересуют – как и предписывают приличия. Прошлое мужчины – это его личное дело. Хотелось бы, чтобы это относилось и к женщинам, но я не настолько глупа, чтобы даже надеяться.
Мысли Шарлотты путались. Аделина сказала столько всего, и теперь требуется время, чтобы в этом разобраться.
– У меня есть тетя, которая вам должна понравиться, – сказала Шарлотта, осознавая свое безрассудство. – Леди Камминг‑Гульд. Ей почти восемьдесят, но она просто восхитительна. Она убеждена, что женщины должны голосовать на выборах в парламент, и готова бороться за это.
– Как благородно с ее стороны. – Глаза Аделины блестели, но в них вместе с воодушевлением читалась самоирония. – Она до этого не доживет.
– Вы думаете? Если мы все будем настаивать, разве мужчины в конце концов не поймут, что это справедливо, и… – Увидев выражение лица Аделины, Шарлотта осознала свою наивность и умолкла.
– Моя дорогая, – сказала Аделина, покачивая головой. – Разумеется, если все мы поднимем свой голос, то убедим мужчин или даже заставим их – но мы никогда не сможем договориться между собой. Вы часто видели, как несколько женщин объединяются ради общей цели, если, конечно, речь не идет о полумиллионе? – Ее тонкие пальцы гладили бархатную обивку кресла. – Каждый занят своей жизнью – бедные на кухнях, богатые, вроде нас, в гостиных, – и мы не объединяемся ни для чего, а смотрим друг на друга как на соперниц в борьбе за немногих достойных и состоятельных мужчин в своем окружении. Мужчины же, наоборот, умеют объединяться, воображая себя защитниками государства, его опорой, обязанными делать все возможное, чтобы положение дел осталось точно таким же – под их контролем – в предположении, что им лучше знать, что для нас правильно, и что они должны обеспечить нас этим во что бы то ни стало. – Она вскинула голову. – И слишком много женщин с радостью помогают им, поскольку статус‑кво их тоже очень устраивает, и они, вне всякого сомнения, тоже обладают властью.
– Мисс Данвер! По‑моему, вы революционерка! – Голос Шарлотты звенел от удовольствия. – Вы должны познакомиться с тетей Веспасией. Вы понравитесь друг другу.
Аделина не успела ответить; в коридоре послышались шаги, и на пороге появилась Харриет; лицо ее было бледным, под глазами тени, словно от недосыпания.
– Мужчины снова присоединились к нам. Вы не вернетесь в гостиную, тетя Адди? – спросила она, затем вспомнила о вежливости. – Мисс Барнаби?
На лице Аделины промелькнула жалость, но так быстро, что Шарлотта подумала, не показалось ли ей; возможно, ее воображение просто следовало за мыслями.
– Конечно. – Аделина шагнула к двери. – Мы восхищались картиной твоей матери, видом на Босфор. Пойдемте, мисс Барнаби, на сегодня наше убежище закрывается. Мы должны оставить Феодору с Византией и вернуться в современный мир с его важными делами – такими, как вопрос, обручится ли мисс Уэтерли с капитаном Мариоттом в этом месяце или в следующем, или он ускользнет от нее, – она повела худыми плечами, – и отправится в море в решете.
Харриет растерялась. Она с недоумением смотрела на тетю.
– Эдвард Лир, – рискнула пуститься в объяснения Шарлотта. – Руки у них были синими, а головы – зелеными, или наоборот. И они поплыли в море на решете, если я правильно помню. Но он также был великолепным художником. Его греческие пейзажи просто восхитительны.
– О… – Харриет явно испытала облегчение, хотя ничего не поняла.

– Ну? – спросил ее Джек, когда они остались в экипаже одни. Они прижимались друг к другу, чтобы спастись от холода; изо рта у них шел пар. Снаружи выл ветер, а в канавах замерзала каша из воды и снега, темная от грязи и навоза, который на морозе лишился своего запаха.
– Много интересного, – ответила Шарлотта, стуча зубами. Она решила не говорить ему, что Харриет влюблена в Феликса Эшерсона; это личное дело молодой мисс Данвер, и если Джек ничего не заметил, пусть все так и остается. – Похоже, денег у них не меньше, чем у Йорков, так что этот мотив исключается. И обе семьи, очевидно, знакомы уже давно, и Джулиан с Вероникой могли полюбить друг друга еще до смерти Роберта. С другой стороны, и это еще интереснее, тетя Аделина…
– Которая вам очень понравилась, – перебил Рэдли.
– Да, очень понравилась, – подтвердила Шарлотта. – Но это меня не ослепило.
– Конечно, нет.
– Вот именно! Тетя Аделина сказала, что по меньшей мере дважды видела в доме странную, красивую женщину – ночью, три года назад! На ней неизменно было платье необычного пурпурного цвета.
– Вы хотите сказать, оба раза?
– Да, оба раза. Но кто она такая? Может, шпионка, охотившаяся за секретами Джулиана, связанными с Министерством иностранных дел? Или она соблазняла его?
– Но почему с тех пор ее никто не видел?
– Возможно, после смерти Роберта Йорка она уехала или спряталась. Или секретами владел именно он, и после его смерти интерес пропал. Или Джулиан Данвер отверг ее, потому что полюбил Веронику… Я не знаю!
– Вы собираетесь рассказать все Томасу?
Шарлотта набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. Руки, спрятанные в муфту Эмили, онемели от холода. Было уже поздно, и она собиралась переночевать у сестры, а домой вернуться утром, что не понравится Питту. Можно сказать ему, что Эмили грустит и поэтому она осталась, что в какой‑то мере соответствует действительности, но Шарлотта не хотела лгать мужу, а по сути своей это была ложь.
Альтернатива – сказать ему правду, объяснив причины, заставившие их заняться убийством Йорка.
– Да, – наконец, произнесла она. – Наверное, скажу.
– Вы уверены, что это разумно? – с сомнением спросил он.
– Я совсем не умею лгать, Джек.
– Вы меня поражаете! – насмешливо воскликнул Рэдли, повышая голос. – Я бы никогда не догадался!
– Прошу прощения? – вскинулась она.
– Сегодня вечером я наблюдал великолепный спектакль.
– А… это совсем другое. Это не считается.
Он засмеялся. Шарлотта была в ярости, но ей понравилась его реакция. Возможно, у Эмили все будет хорошо.
На следующее утро Шарлотта встала еще затемно; в семь часов она уже была у себя на кухне и жарила яичницу с беконом – свежие продукты были подарком от сестры.
– Эмили заболела? – Томас был явно обеспокоен, но Шарлотта знала, что если ее ответы окажутся неудовлетворительными, он может разозлиться. И прекрасно понимала, что сама выглядит возбужденной и довольной, чего не бывает после ночи, проведенной у постели больного.
– Томас… – Она долго об этом размышляла, украв у короткой ночи не меньше часа.
– Да? – осторожно спросил он.
– Эмили не больна, но очень одинока, а соблюдать траур просто невыносимо.
– Знаю, дорогая. – Теперь в его голосе проступило сострадание, и Шарлотта почувствовала себя виноватой.
– Поэтому я подумала, что нам нужно чем‑нибудь заняться, – поспешно прибавила она и ткнула вилкой бекон, который негромко зашипел, распространяя восхитительный аромат.
– Чем‑нибудь? – скептически переспросил Томас. Он слишком хорошо знал жену, чтобы рассчитывать на успех.
– Да, чем‑нибудь захватывающим… вроде тайны или загадки. Поэтому мы стали расследовать смерть Роберта Йорка, о которой ты мне рассказывал. – Она взяла яйцо и разбила на сковородку, потом другое. – Еще одна причина – Джек Рэдли: я действительно хотела познакомиться с ним поближе, просто на всякий случай, – торопливо прибавила она и тяжело вздохнула. – Эмили думает, не выйти ли за него замуж. Кто‑то должен защищать ее интересы…
– Шарлотта!
– У меня действительно были две причины, – не отступала она. – В общем, я приехала на чай к Веронике Йорк и ее свекрови. Эмили устроила, чтобы Джек Рэдли взял меня с собой, так что я могла понаблюдать за ним и одновременно кое‑что выяснить о Йорках. – Осторожно переворачивая яйца на сковородке, Шарлотта чувствовала присутствие Питта у себя за спиной. Потом выложила яйца рядом с беконом на его тарелку. – Ну вот. – Она ласково улыбнулась. – А вчера вечером я обедала у Данверов. Познакомилась со всем семейством, и они оказались очень интересными. Кстати, финансовое положение Йорков и Данверов примерно одинаково, так что ни Вероника, ни Джулиан Данвер не станут вступать в брак из меркантильных соображений. – Рассказывая, Шарлотта одновременно заварила чай, но старалась не встречаться взглядом с Томасом. – А тетя Аделина сообщила мне странную вещь: она видела в доме красивую, эффектную женщину в платье необычного пурпурного оттенка. Думаешь, она шпионка?
Наконец Шарлотта посмотрела на мужа и испытала огромное облегчение, увидев изумление на его лице. Глаза Томаса широко раскрылись, рука с вилкой замерла на полпути ко рту.
– Женщина в пурпурном? – помолчав, переспросил он. – Она сказала, в пурпурном?
– Да. А что? Ты о ней слышал? Она шпионка? Томас!
– Не знаю. Но горничная Йорков тоже ее видела.
Шарлотта опустилась на стул напротив него и подалась вперед, забыв о беконе у себя на тарелке.
– Что она сказала? Когда она ее видела? Ты знаешь, кто она?
– Нет. Но я вернусь и еще раз поговорю с горничной. Попрошу ее поточнее описать женщину и вспомнить, когда именно она ее видела. Нужно выяснить, кто она такая – если получится.
Прежде чем вернуться в Хановер‑клоуз, Питт зашел в полицейский участок на Боу‑стрит, чтобы проверить, как продвигается расследование других дел, особенно ограбления в Стрэнде. Он прочел половину отчетов, когда вошел констебль с кружкой чая и поставил ее на стол инспектору.
– Спасибо, – рассеянно поблагодарил Томас.
– Думаю, вам будет интересно, мистер Питт, – сказал констебль, потом чихнул, достал из кармана хлопковый платок огромного размера, снова чихнул в него и высморкался. – Происшествие в Хановер‑клоуз, сэр, вчера. Очень печально. Одна из горничных выпала из окна верхнего этажа, бедняжка. Должно быть, высунулась слишком далеко, чтобы что‑то разглядеть или кого‑то позвать. В общем, бедная девушка мертва, сэр.
– Мертва? – Питт поднял голову, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. – Как ее зовут?
Констебль посмотрел на листок бумаги, который держал в руке.
– Далси Мэббат, сэр. Камеристка хозяйки.

Глава 5

Когда Шарлотта уехала домой, Эмили уже проснулась; впереди был бесконечно длинный, пустой день. Она попыталась снова заснуть – без четверти шесть для нее было слишком рано, – но мешали роившиеся в голове мысли.
Сначала Эмили принялась обдумывать вечер, проведенный Шарлоттой у Данверов. Кто та загадочная женщина в пурпурном платье? Вероятно, всего лишь прошлая любовь Джулиана, с которой он имел неосторожность встречаться в доме своего отца…
Нет, это невозможно. Ни один мужчина, обладающий хоть каплей ума, не пойдет на такое. Судя по рассказу Шарлотты, Джулиан Данвер был неглупым человеком. Сестра отзывалась о нем с восхищением и говорила, что понимает, почему Вероника Йорк хочет выйти за него замуж. А Шарлотта не выносит дураков, хоть и считает себя терпимой.
Возможен и другой ответ: либо Джулиан, либо Гаррард был предателем, а женщина в пурпурном – шпионка, соблазнившая кого‑то из мужчин. А то, что ее не видели после смерти Роберта Йорка, можно считать просто совпадением – она стала осторожнее, вот и всё…
Нет, это тоже глупо. Если женщина в пурпурном не имеет отношения к смерти Роберта Йорка, зачем вообще о ней думать? Она всего лишь та, кем кажется, – любовница, утратившая осторожность. Возможно, она надоела Джулиану – или Гаррарду, если уж включать воображение, – и в отчаянии совершила глупость, придя к нему домой.
Или еще один вариант. Харриет ведет двойную жизнь – возможно, у нее интрижка с Феликсом. А в таком ярком наряде, не похожем на ее обычную одежду, ее не узнала даже тетя Аделина. Посреди ночи, когда Аделина была сонной, это более чем вероятно. Похоже, она дама с причудами – в лучшем случае.
Неужели Эмили тоже превратится в одинокую пожилую даму со странностями, которая слишком часто навещает родственников и которой так скучно, что она живет жизнью других людей, все путает и видит то, чего нет?
После этой обескураживающей мысли Эмили решила встать, хотя часы показывали только без пяти семь. Если слуги перепугаются, так тому и быть. Им полезно.
Эмили позвонила, вызывая камеристку; ей пришлось подождать несколько минут, прежде чем та явилась. Потом приняла ванну и тщательно оделась, словно ждала какую‑то важную персону – это поднимает настроение, – и сошла вниз. Разумеется, камеристка предупредила остальных слуг, и Эмили никого не застала врасплох. Что бы они ни чувствовали, на их лицах не отражалось ничего, кроме приветливой улыбки. Уэйнрайт, принесший яйца‑пашот, был похож на церковного служку с тарелкой для сбора пожертвований и поставил перед ней еду с неменьшим почтением. Как ей хотелось испугать дворецкого, чтобы он уронил тарелку!
Закончив завтрак и выпив три чашки чаю, Эмили отправилась на кухню. Она сильно разозлила кухарку, перекроив меню на неделю, потом испытала терпение собственной камеристки, проверяя, как штопаются и гладятся ее платья. Осознав наконец, что несправедлива к слугам, Эмили удалилась в будуар, закрыла дверь и начала писать письмо тетушке Веспасии – просто потому, что ей хотелось поделиться своими мыслями со старушкой. На четвертой странице ее прервал лакей, который, постучав в дверь, сообщил, что в маленькой гостиной при кухне Эмили ждет миссис Эллисон, ее мать.
– О, проводите ее сюда, – ответила Эмили. – Тут гораздо светлее. – Она прикрыла письмо и, испытывая смешанные чувства, приготовилась к встрече с матерью.
Через несколько секунд в комнату вошла Кэролайн, одетая в платье из бордовой баратеи, отороченное черным мехом, и щегольскую черную шляпку – такой элегантной Эмили мать никогда не видела. Щеки ее раскраснелись – вне всякого сомнения, от холода, – а настроение было превосходным.
– Как поживаешь, моя дорогая? – Кэролайн осторожно поцеловала Эмили и села на самый удобный стул. – Ты выглядишь осунувшейся, – с материнской бесцеремонностью заявила она. – Надеюсь, ты хорошо питаешься. Ты должна следить за здоровьем, ради Эдварда и себя самой. Разумеется, этот первый год ужасно трудный, я знаю, но еще шесть месяцев, и он останется в прошлом. Ты должна готовиться к будущему. К середине лета тебе уже можно будет появляться на некоторых пристойных мероприятиях.
Сердце Эмили упало. Слово «пристойных» звучало как проклятие. Она могла представить эти мероприятия: одетые в черное вдовы сидят рядышком, словно вороны на заборе, обмениваясь благочестивыми бессмысленными замечаниями или сетуя на легкомысленность нынешнего общества – для них это был единственный способ участвовать в его жизни.
– Я думаю заняться благотворительностью, – вслух сказала Эмили.
– Очень похвально, – согласилась Кэролайн и кивнула. – Но только следует проявлять умеренность. Можешь поговорить об этом с викарием, а если хочешь, я поговорю со своим. Уверена, что многие женские комитеты с радостью тебя примут – со временем, когда приличия позволят тебе выходить из дома на подобные собрания.
Меньше всего Эмили хотелось заседать в комитетах вместе с другими женщинами. Она имела в виду то, чем занимается двоюродная бабушка Веспасия – посещает работные дома и борется за улучшение условий в них, а также за изменение законов о детском труде, пытается открывать новые «школы для бедных», а возможно, даже борется за политические права женщин. Теперь, когда у самой Эмили есть деньги, она многое сможет.
– А ты одета совсем не для благотворительности, – язвительно заметила она. – Если хочешь знать, я даже не помню, чтобы ты так хорошо выглядела.
Кэролайн всполошилась.
– Для занятий благотворительностью вовсе не обязательно одеваться безвкусно или иметь неряшливый вид, Эмили. Я понимаю, какая это для тебя трагедия, но ты не должна позволять себе становиться эксцентричной, моя дорогая.
Эмили почувствовала, как внутри вскипает злость, смешанная с отчаянием. Вокруг нее словно смыкались стены тюрьмы. Ей казалось, будто кто‑то запирает ворота на замок, а спокойный рассудительный голос матери напоминал шелест задергиваемых штор, которые отгораживали ее от всего искреннего, яркого и радостного.
– А почему бы и нет? – возразила она. – Почему бы мне не стать эксцентричной?
– Не говори глупостей, Эмили. – Тон Кэролайн был по‑прежнему мягким, но преувеличенно терпеливым, как будто она говорит с больным ребенком, отказывающимся есть рисовый пудинг. – Со временем ты снова захочешь выйти замуж. Ты слишком молода, чтобы оставаться вдовой, и чрезвычайно желанна. Если в ближайшие два или три года сможешь вести себя осмотрительно, то без труда выйдешь замуж не хуже, чем в первый раз, и будешь благополучна и счастлива. Но этот короткий промежуток времени очень важен. Это поворотный момент в твоей судьбе.
Эмили удивленно вскинула бровь.
– Хочешь сказать, если я совершу нескромный или неподобающий поступок, то меня не возьмет ни один герцог, а если я буду эксцентрична, то не видать мне даже баронета?
– Сегодня утром ты явно не в духе, – сказала Кэролайн, пытаясь не терять терпения. – Ты знаешь законы светского общества не хуже меня. Послушай, Эмили, из всех троих сестер ты всегда была самой разумной, но теперь, кажется, становишься все больше похожей на Шарлотту. Наверное, мне следовало предупредить тебя, чтобы ты не проводила с ней Рождество, но Эдварду нужны товарищи по детским играм. И если откровенно, то Шарлотта должна быть благодарна тебе за финансовую помощь, которую ты ей оказываешь – незаметно.
– Шарлотта совершенно счастлива! – Голос Эмили прозвучал резче, чем она того хотела. Она понимала, что несправедлива к матери, но уже не могла остановиться. – Я получила удовольствие, проведя Рождество с ней и Томасом, – мне очень понравилось.
Лицо Кэролайн расплылось в улыбке, и она накрыла ладонью руку Эмили.
– Не сомневаюсь, дорогая. Ваша привязанность друг к другу – одна из самых больших радостей в моей жизни.
У Эмили защипало глаза, и она разозлилась на себя. Ей не хотелось расстраивать мать, но Кэролайн, движимая самыми благими намерениями, рисовала ей будущее, которое абсолютно не соответствовало ее желаниям и было просто непереносимо.
– Мама, я отказываюсь заседать в приходских комитетах, так что нет смысла говорить с викарием, твоим или моим; ты только поставишь себя в неудобное положение, потому что я туда не приду. Если я и займусь чем‑то полезным для общества, то настоящим делом, возможно, с тетей Веспасией. Но я не буду сидеть и рассуждать о нравственности других людей, раздавая брошюры о спасении души и домашний бульон.
Кэролайн вздохнула и стиснула зубы.
– Эмили, временами ты ведешь себя как ребенок. Тебе непозволительно держать себя так, как леди Камминг‑Гульд. У нее есть репутация в обществе. Люди терпимо относятся к ней, потому что она очень стара, а также потому, что сохраняют уважение к ее последнему мужу. В ее возрасте можно не волноваться, как воспримут твои поступки – все спишется на старческое слабоумие.
– Я в жизни не встречала человека, который бы меньше походил на слабоумного, чем тетушка Веспасия! – Эмили яростно бросилась на ее защиту, причем не только потому, что любила старушку, но и потому, что она олицетворяла разум и сострадание. – В одном ее мизинце больше здравого смысла и умения отделить важное от второстепенного, чем во всех глупых головах твоего высшего общества!
– Но ее никто не возьмет замуж! – раздраженно воскликнула Кэролайн.
– Ради всего святого, ей же почти восемьдесят! – крикнула Эмили.
Но логика на мать не действовала.
– Именно об этом я и говорю. Тебе еще нет тридцати. Задумайся хорошенько о своем положении. Ты хорошенькая женщина, но не красавица, какой была Веспасия, и семья у тебя не такая знатная. Ты не можешь предложить ни связей, ни близости к власть имущим. – Она серьезно посмотрела на Эмили. – Но у тебя достаточно денег. Если ты выйдешь замуж за человека, который по положению будет ниже себя, то станешь беззащитной перед охотниками за богатством, а также мужчин самой сомнительной репутации, которые будут обхаживать тебя, движимые жадностью или желанием попасть в высшее общество благодаря твоим прошлым связям с Эшвордами. Мне неприятно это говорить, но ты уже не ребенок и знаешь обо всем этом не хуже меня.
– Конечно, знаю! – Эмили отвернулась.
Перед ее внутренним взором всплыло лицо Джека Рэдли. Он был очарователен и казался таким искренним – эти чудесные серые глаза в обрамлении длинных ресниц. Или он искусный лжец, который способен на расчетливый обман? Возможно, на карту поставлено его будущее: если он очарует и завоюет ее, то всю оставшуюся жизнь можно не беспокоиться о деньгах. Впервые со времен детства он будет чувствовать себя в безопасности, сможет одеваться, как хочет, покупать лошадей и экипажи, играть в азартные игры, ходить на скачки, приглашать людей на ужин вместо того, чтобы самому добиваться приглашения в надежде хорошо поесть. Ему не нужно будет ни перед кем заискивать, и он сможет позволить себе открыто выражать симпатии и антипатии. Эти мысли были просто отвратительными и ранили сильнее, чем Эмили могла вообразить еще несколько недель назад.
– Конечно, знаю! – громко повторила она. – Но не собираюсь выходить замуж за тупицу лишь ради уверенности, что в его намерениях отсутствует финансовый мотив.
– Перестань говорить глупости. – Терпение Кэролайн явно истощалось. – Ты сделаешь разумный выбор, как и все мы.
– Кроме Шарлотты.
– Полагаю, чем меньше мы будем впутывать сюда Шарлотту, тем лучше! – раздраженно воскликнула Кэролайн. – И если ты хотя бы на секунду допускаешь, что выйдешь за полицейского или какого‑нибудь торговца или ремесленника и будешь счастлива, значит, ты на самом деле сошла с ума! Шарлотте очень повезло, что все не обернулось гораздо хуже. Да, конечно, Томас довольно приятный мужчина, и он хорошо относится к ней, насколько это в его силах, но у нее нет ощущения безопасности. Если завтра с ним что‑то случится, она останется ни с чем, а на руках у нее будут двое детей, которых нужно растить одной. – Кэролайн вздохнула. – Нет, моя дорогая, не обманывай себя, утверждая, что у Шарлотты есть все, что ей нужно. Ты не станешь перешивать прошлогодние платья к новому сезону и сама готовить на кухне, растягивая воскресное мясное блюдо до четверга. И не забывай, что у тебя нет богатой сестры, которая будет тебе помогать, как ты ей! Можешь мечтать сколько угодно, пожалуйста. Только помни, что это всего лишь мечты. А когда очнешься, веди себя как полагается вдове, скромной и благородной, с солидным состоянием и положением в обществе, которое слишком ценно, чтобы разрушать его эксцентричным поведением. Не давай злым языкам повода для сплетен.
Эмили была слишком подавлена, чтобы возражать.
– Да, мама, – устало согласилась она. Многочисленные ответы и объяснения перепутались у нее в голове. Кэролайн их все равно не поймет, да и ей самой они были не до конца понятными, чтобы озвучивать их.
– Хорошо. – Кэролайн улыбнулась дочери. – А теперь не предложишь ли мне чаю? На улице ужасный холод. И через несколько месяцев я поговорю с викарием. Существуют разнообразные комитеты, вполне подходящие для тебя, когда ты снова начнешь выходить в свет.
Остальной день был удручающе скучным. На улице ветер швырял в окна комья мокрого снега с дождем, и было так темно, что газовые лампы в доме горели даже в полдень. Эмили закончила письмо тетушке Веспасии, а потом порвала его. Оно было пропитано жалостью к себе, а Эмили не хотела, чтобы Веспасия видела ее такой. Наверное, подобное состояние объяснимо, но оно нисколько не красит ее, а Эмили совсем не безразлично, что думает о ней тетушка.
Когда Эдвард закончил делать уроки, они вместе выпили чай, а после долгого вечера Эмили рано отправилась спать.
Следующий день оказался совсем не похож на этот. Начался он с утренней почты, содержавшей письмо Шарлотты, отправленное накануне поздно вечером и помеченное «очень срочно». Вскрыв конверт, Эмили стала читать:

Дорогая Эмили! 
Случилось нечто печальное, а если мы не ошибаемся, то также злое и опасное. Мне кажется, что женщина в пурпурном платье – ключ ко всему. Томас тоже о ней знает – от камеристки в доме Йорков. Конечно, он не рассказал мне о ней, потому что не знал о нашем интересе к делу. Девушка заметила Пурпурную – так я буду ее называть – в доме Йорка посреди ночи. Видела бы ты реакцию Томаса, когда я рассказала ему о том, что узнала о тете Аделине!
Но самое печальное, что, когда он зашел в участок на Боу‑стрит, чтобы еще раз допросить горничную в Хановер‑клоуз, ему сообщили, что днем раньше она погибла! Предположительно выпала из окна верхнего этажа. Томас очень расстроен. Конечно, это мог быть просто несчастный случай, не имеющий отношения к расследованию или к тому, что она рассказала ему о Пурпурной, но, с другой стороны, кто‑то мог подслушать их разговор. И вот что интересно: во время визита Томаса все Данверы были в доме, так что кто угодно мог стоять в коридоре и слышать, как они разговаривают в библиотеке.
Ты должна рассказать Джеку, когда он придет.
Если будут еще новости, я сразу же тебе сообщу.
Твоя любящая сестра Шарлотта.

Эмили держала лист дрожащими пальцами. Руки у нее затекли, мысли вихрем кружились в голове. Женщина в пурпурном! А горничная, видевшая ее в доме Йорков посреди ночи, теперь мертва.
Но им никогда не проникнуть за гладкий, благопристойный фасад Йорков, приезжая на странный послеполуденный чай, расхаживая по Зимней выставке и обмениваясь ничего не значащими комментариями по поводу моды или слухами. Томас наткнулся на нечто более серьезное, чем ограбление трехлетней давности или вопрос о том, достойна ли Вероника стать женой Джулиана Данвера. Нечто ужасное и исполненное таких страстей, что через три года оно могло неожиданно вылиться в насилие – а теперь, вполне возможно, и в убийство.
Они должны подобраться ближе, гораздо ближе, – а если точнее, то проникнуть в дом Йорков.
Но как?
Ей пришла в голову одна идея – совершенно нелепая! Это невозможно. Начать с того, что она не сможет выкрутиться – Эмили была уверена, что ее тут же раскусят. Они узнают.
Но как они узнают? Это будет трудно – на самом деле трудно, – потому что ей нужно будет полностью изменить свое поведение и внешность. Лицо, волосы… даже руки и голос. Женщину благородного происхождения тут же узнают, стоит ей открыть рот; ни у одного слуги нет таких округлых гласных звуков, таких артикулированных согласных, как бы правильно он ни говорил. Но Веронике Йорк понадобится новая камеристка, которая будет с ней все время, даже в те моменты, когда хозяйка забывает об осторожности, и которая будет видеть все, сама оставаясь невидимой. Домашние слуги невидимы.
Понимая, что это абсурд, Эмили продолжала строить планы. Всю жизнь ей прислуживала горничная – сначала камеристка матери, а потом и собственная, – и Эмили хорошо знала ее обязанности. С некоторыми она явно не справится; например, она никогда в жизни не гладила белье, но ведь этому можно научиться? Зато она довольно хорошо умеет укладывать волосы – они с Шарлоттой практиковались друг на друге, прежде чем им разрешили носить прически как у взрослых. Она умела обращаться с иголкой и ниткой, а между вышиванием и штопкой не такая уж большая разница.
Трудность – и опасность – состоит в том, что нужно изменить свое поведение, чтобы сойти за служанку. Что может случиться, если обман раскроется?
Разумеется, ее уволят, но это не имеет значения. Они примут ее за девушку благородного происхождения, которая совершила какой‑то непозволительный поступок, что заставило ее искать место служанки. Почти наверняка они подумают о незаконнорожденном ребенке – такое бесчестье случается с женщинами чаще всего. Если впоследствии они встретят ее как леди Эшворд, то вряд ли узнают, потому что им просто в голову не придет, что это она; если же узнают, Эмили сумеет выкрутиться. Она холодно посмотрит на них и намекнет, что только сумасшедший может делать такие оскорбительные и лишенные вкуса предположения.
В качестве камеристки ей не придется встречать приходящих в дом гостей, ее не попросят прислуживать за столом или открывать дверь. Возможно, эта идея не так уж абсурдна. Они никогда не найдут убийцу Роберта Йорка, если не придумают ничего нового. Пока они продвигаются ощупью, скользят по поверхности, понимая, что внутри кроется сильнейшая страсть, но пока могут лишь строить загадки, что это за страсть и кого она толкнула на убийства. Оказавшись в доме Йорка, Эмили сможет узнать гораздо больше.
Она снова подумала об опасности и почувствовала озноб. Быть уволенной как падшая женщина – это ерунда, она переживет. Но если из‑за какой‑то случайности в ней признают Эмили Эшворд, то все подумают, что она не в себе, что смерть Джорджа повредила ее рассудок. Разразится невероятный скандал! Но такое маловероятно.
Нет, реальная опасность исходит от того, кто уже убил Роберта Йорка и, возможно, Далси, причем девушку – просто за то, что она слышала. Эмили должна быть чрезвычайно осторожна! Она должна казаться глупой и невинной и всегда – всегда! – держать язык за зубами.
Альтернатива – отступиться и по‑прежнему сидеть тут в черной одежде одной либо говорить вежливый вздор тем немногим людям, которые приходят к ней с визитами, пока Кэролайн не найдет несколько дурацких комитетов, которые посчитает для нее подходящими. И не получить ничего, кроме запоздалых рассказов Шарлотты. И не внести никакого вклада в это расследование. Так она даже Джеку скоро наскучит.
Когда он явился с визитом – поздним утром, – Эмили уже приняла решение. Слава богу, она не отправила то неудачное письмо тете Веспасии. Понадобится ее помощь. Нужно нанести ей визит завтра после обеда.
– Я собираюсь к Йоркам! – объявила она, как только Рэдли вошел в комнату.
– Не думаю, что это возможно, Эмили, – слегка нахмурившись, ответил он.
– Нет, нет, не с визитом. – Взмахом руки она отвергла такую возможность. – Их горничная видела в доме Йорков ту женщину в пурпурном платье, о которой говорила тетя Аделина. Посреди ночи. Горничная рассказала Томасу – а теперь она мертва!
– Горничная?
– Конечно, горничная! – нетерпеливо подтвердила Эмили. – Женщина в пурпурном исчезла, а она явно имеет отношение к государственной измене и почти наверняка к убийству Роберта Йорка. Мы должны выяснить максимум возможного, а изредка приходя на чай, мы ничего не узнаем.
– А что еще мы можем? Нельзя же явиться к ним в дом и начать их допрашивать.
– Даже если бы могли, результата это не принесет. – Эмили разволновалась. Что бы ни говорил Джек, это ее не остановит. Впервые после смерти Джорджа она собралась совершить нечто вопиющее, что он, вне всякого сомнения, запретил бы, и радовалась, что рядом нет никого, кому она обязана подчиняться. – Мы должны действовать хитро, – продолжала Эмили. – Наблюдать за ними, когда они об этом не подозревают, и со временем они выдадут себя.
Джек ничего не понимал, и тогда Эмили с удовольствием сообщила ему сногсшибательную новость.
– Я собираюсь занять освободившееся место камеристки! Одну рекомендацию я напишу сама, а вторую получу от тетушки Веспасии.
Рэдли был потрясен.
– Боже правый! Это немыслимо, Эмили! Вы не можете выступать в роли служанки!
– Почему?
В глазах Джека впервые зажглись веселые огоньки.
– Для начала, вы ничего не умеете, – сказал он.
– Я научусь. – Эмили вскинула голову, прекрасно понимая, что ее слова и ее вид выглядят смешными. – Ради всего святого, Джек, у меня уже много лет очень хорошая камеристка. Я прекрасно знаю ее обязанности и при необходимости могу сделать все сама. Мне пришлось всему научиться, когда я была еще девочкой.
Рэдли рассмеялся, и в любое другое время Эмили подумала бы, что это приятный звук, наполненный жизненной силой и весельем. Но теперь в этом звуке ей слышалась насмешка, и сдаваться она не собиралась.
– Я не утверждаю, что это легко! – воскликнула она. – Я не привыкла, что мной командуют, и мне не нравится быть у кого‑то на посылках, но я справлюсь! Все лучше, чем сидеть тут весь день и ничего не делать!
– Эмили, они вас раскусят. – Джек уже не смеялся, сообразив, что она говорит серьезно.
– Ни за что! Я буду образцом благопристойного поведения.
Лицо его выражало недоверие.
– Шарлотта успешно притворялась мисс Барнаби, – решительным тоном продолжила Эмили. – А я умею лгать гораздо убедительнее, чем она. Нужно идти сегодня после полудня, чтобы не опоздать. Я написала прекрасную рекомендацию, а вторую получу от тети Веспасии. Я уже позвонила ей – я вам не говорила, что приобрела телефон? Это удивительная вещь – не знаю, почему не поставила его раньше. Тетя ждет меня во второй половине дня. Если я попрошу, она напишет для меня рекомендательное письмо. – Эмили не была уверена, что Веспасия согласится, но решила сделать все возможное, чтобы убедить ее.
Теперь Джек явно встревожился.
– Подумайте об опасности, Эмили! Если ваши предположения верны, значит, кто‑то убил горничную. И если вас заподозрят, то вас ожидает такая же судьба! Оставьте это Томасу.
Она тут же перешла в наступление.
– И что, по‑вашему, он должен делать? Наняться лакеем? Он понятия не имеет, как себя вести, не говоря уже о том, что хозяева его видели и знают, что он из полиции. По словам Шарлотты, его начальство не интересует смерть Роберта Йорка. Им всего лишь нужно убедиться, что Вероника – подходящая партия для Джулиана Данвера.
– Глупости! – Джек резко повернулся на стуле. – Они так говорят, но совершенно очевидно, что это всего лишь предлог. Им плевать на поведение Вероники, лишь бы все было тихо. О ее неподобающем поведении они и так узнают. У них подозрения насчет смерти Роберта, и они хотят выяснить, не было ли у Вероники любовника и не он ли – или она сама – убил Роберта. Но сказать об этом прямо они не решаются.
Эмили удивленно смотрела на него.
– Неужели? А государственная измена? А женщина в пурпурном?
Рэдли на секунду задумался.
– Ну, это могла быть сама Вероника после тайного свидания с Джулианом Данвером, если они были любовниками.
– Значит, Роберта Йорка убил Джулиан?
– Тот факт, что он приятный парень, не имеет никакого значения. Самые мерзкие люди, которых мне приходилось встречать, были в высшей степени очаровательными, пока ты не стоял у них на пути. А может, двойную жизнь вела Харриет – с Феликсом Эшерсоном. Она явно в него влюблена.
– Шарлотта вам этого не говорила…
– Моя дорогая, в этом не было нужды! Вы считаете меня круглым дураком? Я много раз был свидетелем флирта и понимаю, когда женщина влюблена. Харриет держалась вежливо и делала вид, что они просто друзья – никакой романтики. Она избегала взгляда Феликса и смотрела на него, когда он отворачивался. Она была очень осторожна и, значит, придавала этому большое значение.
Подобная наблюдательность Джека стала для Эмили сюрпризом, поколебав уверенность в себе.
– Действительно, – холодно сказала она. – И конечно, вы никогда не ошибаетесь – вы видите женщин насквозь! – Попыталась щелкнуть пальцами, но резкого звука не получилось, только глухой стук. – Черт! – вполголоса выругалась Эмили. – Как бы то ни было, я отправляюсь к Йоркам. В их доме что‑то не так, там кроется какая‑то ужасная тайна, и я выясню, что это.
– Эмили, прошу вас. – Тон Джека изменился, утратив непринужденность. – Если они поймают вас на какой‑то мелочи, то могут догадаться, зачем вы там. Если они уже вытолкнули горничную из окна, то без колебаний избавятся и от вас!
– Нельзя же выталкивать из окна двух горничных, – рассудительно возразила она. – Это вызовет удивление даже у достопочтенного Пирса Йорка!
– Это не обязательно будет окно. – Джек начинал сердиться. – Ступеньки, раскладная лестница… Вас могут толкнуть под колеса экипажа или подсыпать что‑то в еду. Или вы просто исчезнете вместе с парочкой дорогих предметов фамильного серебра. Ради всего святого, Эмили, имейте хоть каплю благоразумия!
– Мне до смерти надоело благоразумие! – Она резко повернулась к нему и посмотрела в глаза. – Уже шесть месяцев я ношу черное, никого не вижу и веду себя благоразумно, и мне начинает казаться, что меня тоже похоронили… Я отправлюсь к Йоркам под видом камеристки и выясню, кто убил Роберта Йорка и почему. А теперь, если хотите, можете сопровождать меня к тете Веспасии. В противном случае прошу меня извинить – у меня много дел. Слугам я сообщу, что собираюсь какое‑то время пожить у сестры. Разумеется, Шарлотте я скажу правду. Если желаете помочь, это будет очень кстати; если нет, если вы предпочитаете оставаться в стороне, я пойму. Не у каждого есть талант детектива, – снисходительно прибавила она.
– Если я не помогу, то Шарлотта окажется в затруднительном положении, – с легкой улыбкой заметил Джек.
Эмили забыла об этом. Придется уступить, но не теряя достоинства.
– Надеюсь, вы не откажетесь продолжить игру. – Она отвела взгляд. – Мы не должны терять связь с Данверами; без сомнения, они тоже в этом замешаны.
– Шарлотта знает о вашем… плане?
– Еще нет.
Джек набрал воздух в легкие, собираясь что‑то сказать, но затем просто вздохнул. Мужчины часто ведут себя глупо, но наблюдать подобное у женщины – совсем другое дело. Придется ему пересмотреть кое‑какие представления. Но Рэдли обладал гибким умом и имел на удивление мало предрассудков.
– Я придумаю, как держать с вами связь, – после недолгого раздумья сказал он. – Не забывайте, что в большинстве домов горничным запрещено иметь «ухажеров». И за письмами будут следить, а возможно, даже читать их, если заподозрят, что они от поклонника.
Эмили замерла. Об этом она не подумала. Но отступать уже поздно.
– Я буду осторожна. Скажу, что письма от матери, или что‑то в этом роде.
– А как вы объясните тот факт, что ваша мать живет в Блумсбери?
– Я… – Наконец она посмотрела на Джека.
– Вы не подумали об этом, – прямо сказал он.
На мгновение Эмили почувствовала благодарность, что Рэдли не пытается опекать ее. Нежность была бы невыносима. Она вспомнила свои первые шаги в высшем свете, когда приходилось следить за тем, чтобы не попасть впросак, говорить правильные вещи, льстить нужным людям. Богатые и знатные никогда этого не поймут. Тут они с Джеком похожи – они чужаки, и их принимают потому, что считают очаровательными и забавными, а не по праву рождения. Слишком часто к нему самому относились снисходительно, с чувством превосходства, и сам он не позволял себе этого.
Джек ждал, что она вспылит, но Эмили напомнила себе, что он ей нравится. И он ничего не сказал о риске для ее положения в обществе.
– Нет, – спокойно согласилась она со слабой улыбкой. – Я была бы очень признательна, если бы вы помогли разобраться с подобными мелочами. Мне нужно знать, что отвечать другим слугам, если они спросят. В Блумсбери много слуг.
– Тогда у нее должно быть подходящее имя. Как вы будете себя называть?
– Э… Амелия.
– Амелия, а дальше?
– Неважно. Нельзя использовать фамилию Питт – Томаса они могли запомнить. Однажды у меня была горничная по фамилии Гибсон. Я возьму ее фамилию.
– Тогда вы должны помнить, что письма к Шарлотте следует подписывать «мисс Гибсон». Я ей скажу.
– Спасибо, Джек. Я действительно вам очень благодарна.
– Хотелось бы думать! – Он неожиданно улыбнулся.

– Что ты намерена делать? – Седые брови тети Веспасии взлетели вверх над полуприкрытыми веками. Она сидела в своей элегантной гостиной, одетая в темно‑красное платье с розовой кружевной косынкой на шее, схваченной брошью с мелким жемчугом. После смерти Джорджа она стала еще более худой и хрупкой. Но в глазах снова появился огонь, а спина была, как всегда, прямой.
– Я собираюсь устроиться к Йоркам на место камеристки, – повторила Эмили и, с усилием сглотнув, посмотрела в глаза тети Веспасии.
Старуха разглядывала ее, не моргая.
– Ты? Тебе это не понравится, моя дорогая. Причем обязанности – это не самое тяжелое испытание. Даже подчинение будет раздражать тебя меньше, чем необходимость разыгрывать покорность и уважение в отношении тех людей, которых ты привыкла считать ровней, что бы ты о них ни думала. Кстати, это касается также экономки и дворецкого, а не только хозяйки.
Эмили не осмеливалась думать об этом, чтобы не лишиться присутствия духа. Внутри жила слабая, робкая надежда, что тетя Веспасия найдет убедительную причину, почему ее затея невозможна. Она понимала, что была несправедлива к Джеку; он беспокоился за нее – и всего лишь. И Эмили обиделась бы на него, если бы он не стал возражать против ее плана.
– Знаю, – согласилась она. – И понимаю, что будет трудно. Возможно, я продержусь совсем недолго, но так мне удастся узнать о Йорках то, чего не выяснишь во время визитов. Люди не помнят слуг, воспринимают их как мебель. Я знаю. Сама такая.
– Да, – сухо согласилась тетя Веспасия. – Осмелюсь предположить, тебе было бы полезно узнать, что думает о тебе твоя камеристка – чтобы не слишком много о себе воображать. Лучше камеристок никто не знает нашего тщеславия и наших слабостей. Но не забывай, моя дорогая, что камеристке доверяют именно по этой причине. Не оправдаешь доверия – прощения тебе не будет. Я бы не назвала Лоретту Йорк великодушной женщиной.
– Вы знакомы?
– Только в том смысле, в каком представители высшего общества знакомы друг с другом. Она принадлежит к другому поколению. Итак, тебе потребуется простое платье, как у прислуги, чепцы и фартуки, несколько нижних юбок без кружев, ночная рубашка и какие‑нибудь скромные черные башмаки. Я уверена, у одной из моих горничных твой размер. И сундучок попроще, в котором ты все это понесешь. Если уж ты решилась на такой странный поступок, по крайней мере, лучше делать все, как надо.
– Да, тетя Веспасия. – Сердце Эмилии упало. – Спасибо.
Ближе к вечеру Эмили – ненадушенная и даже без румян, скрывавших ее бледность, в некрасивом коричневом платье и коричневой шляпке – вышла из омнибуса с чужим, довольно потрепанным сундучком и направилась к дому номер два в Хановер‑клоуз, к двери, которой пользовались слуги. В сумочке, тоже чужой, у нее лежали два рекомендательных письма – одно написанное ею самой, а другое тетей Веспасией. Ее появлению предшествовал звонок по недавно установленному телефону, который доставлял огромное удовольствие Веспасии. В конце концов, не было никакого смысла претендовать на место, если оно уже занято. Тетя Веспасия выяснила, что место камеристки еще свободно, хотя претендентки есть. Старшая миссис Йорк была очень разборчива, несмотря на то что камеристка нужна невестке. Тем не менее хозяйкой дома была она, и именно она решала, какую прислугу нанимать, а какую нет.
Тетя Веспасия осведомилась о здоровье миссис Йорк и выразила сочувствие – потеря камеристки в таких обстоятельствах вызывала массу неудобств. Потом она заметила, что ее собственная камеристка, Амелия Гибсон, верно служившая ей не один год, теперь – когда Веспасия достигла преклонного возраста и редко выходит в свет – стала лишней и ищет себе новое место. Девушка из заслуживающей доверия семьи, она также служила у ее внучатой племянницы, леди Эшворд, чья рекомендация тоже прилагается. Веспасия надеялась, что миссис Йорк сочтет Амелию достойной. Веспасия готова за нее поручиться.
Миссис Йорк поблагодарила ее за любезность и согласилась принять Амелию, если та явится немедленно.
Пальцы Эмили судорожно сжимали сумочку, в которой лежали рекомендательные письма и три фунта и пятнадцать шиллингов серебром и медью (у слуг не бывает золотых соверенов или гиней), а также непривычно тяжелый сундучок с запасным платьем, фартуками, чепчиками, бельем, Библией, несколькими листами писчей бумаги, ручкой и чернилами. Когда она поднималась на ступеньки крыльца, сердце ее бешено колотилось, во рту пересохло. Эмили пыталась вспомнить, что нужно говорить. Еще есть время передумать. Она может просто повернуться и уйти, а потом написать письмо с извинениями, приведя правдоподобную причину. Она заболела, у нее умерла мать – что угодно!
Эмили не уходила, собираясь в последний раз обдумать свое решение, но тут дверь перед ней внезапно открылась. На пороге появилась прислуга из буфетной – на вид ей было лет четырнадцать – с миской очисток, которые она собиралась выбросить в мусорный бак.
– Вы на место бедняжки Далси? – бодрым голосом спросила она, разглядывая поношенное пальто Эмили и сундучок в ее руке. – Входите, а то замерзнете здесь, на дворе. Я дам вам чашку чаю, чтобы вы выглядели малость получше, перед тем как пойдете к хозяйке. А то вид у вас какой‑то замерзший и полуголодный. Эй, и отдайте сундучок Альберту – он отнесет его в комнату, если вас возьмут.
Эмили испытывала смешанное чувство – благодарность и одновременно страх. Пути назад уже нет. Она хотела сказать девушке спасибо, но язык не слушался. Эмили молча поднялась по ступенькам вслед за девушкой и прошла через буфетную, мимо овощей, двух подвешенных тушек цыплят и связки дичи, еще не ощипанной, а затем на главную кухню. Руки в хлопковых перчатках онемели, и когда Эмили окунулась в тепло, на глаза навернулись слезы и она зашмыгала носом, приходя в себя после прогулки по холоду от остановки омнибуса.
– Миссис Мелроуз, тут девушка пришла устраиваться на место камеристки. Совсем озябла, бедняжка.
Кухарка – женщина с узкими плечами, широкими бедрами и лицом, похожим на деревенский каравай, – подняла голову от теста, которое она раскатывала, и окинула Эмили взглядом, в котором читалось сочувствие.
– Проходи, девочка, поставь сундучок в угол. Не на проходе! Не хватало, чтобы кто‑нибудь споткнулся. Если останешься, тебе помогут отнести его наверх. Как тебя зовут? Да не стой ты столбом! Язык у тебя есть? – Она отряхнула руки от муки, перевернула тесто на разделочной доске и снова принялась раскатывать его скалкой – и все это не отрывая взгляда от Эмили.
– Амелия Гибсон, мэм, – промямлила Эмили, не зная, какую степень почтения должна выказывать кухарке камеристка хозяйки.
– Некоторые обращаются к горничным по фамилии, – заметила кухарка, – но в этом доме так не принято. Да и молода ты еще для этого. Я миссис Мелроуз, кухарка. А это Прим, прислуга из буфетной, что тебя впустила, и Мэри, моя помощница. – Она ткнула испачканным в муке пальцем в сторону девушки в форменном платье и домашнем чепце, взбивавшей яйца в миске. – С остальными познакомишься потом, когда захочешь. Садись сюда, за стол, и Мэри нальет тебе чаю, а мы передадим хозяйке, что ты пришла. За работу, Прим. Нечего тут прохлаждаться! Альберт! – громко позвала она. – Где этот мальчишка? Альберт!
Через секунду в кухне появился большеглазый подросток лет пятнадцати; непослушный вихор у него на лбу загибался назад, придавая мальчику сходство с попугаем какаду.
– Да, миссис Мелроуз? – поспешно сглотнув, спросил он. Мальчишка явно что‑то ел тайком.
Кухарка презрительно фыркнула.
– Иди наверх и скажи мистеру Реддичу, что на место Далси пришла новая девушка. Поторапливайся. И если я еще раз увижу, что ты ешь пирожные, то возьму метлу, можешь не сомневаться!
– Да, миссис Мелроуз, – ответил он и мгновенно исчез.
Эмили взяла чашку чая и отхлебнула, но тут на нее напала икота. Мэри смеялась над ней, не обращая внимания на осуждающий взгляд кухарки. Эмили пробовала задерживать дыхание, и в конце концов ей удалось побороть икоту – как раз вовремя, потому что в кухне появилась аккуратно одетая хорошенькая горничная с сообщением, что миссис Йорк ждет ее в будуаре. Эмили пошла за ней – по коридору, мимо кладовой дворецкого, через обитую зеленым сукном дверь в хозяйскую часть дома, – мысленно повторяя, что она должна говорить и как себя вести. Смотреть открыто, но скромно, говорить только если к тебе обращаются, не перебивать, не противоречить, не высказывать своего мнения. Никто не желает знать, что думает камеристка, – это сочтут дерзостью. Никогда не просить сделать что‑то вместо себя; со всем нужно справляться самой. Называть дворецкого «сэр» или по фамилии. К экономке и кухарке обращаться по фамилии. И не забывать об акценте! Всегда быть в распоряжении хозяйки, днем и ночью. Никаких головных болей и расстройств желудка – ты здесь на работе, и уважительной может быть только серьезная болезнь. Плохое настроение – это для леди, а не для слуг.
Горничная, которую звали Нора, постучала в дверь, распахнула ее и объявила:
– К вам девушка, мэм, насчет места камеристки мисс Вероники.
В будуаре преобладали два цвета, слоновой кости и розовый с вкраплениями красного – очень женственная комната. Впрочем, времени, чтобы оценить стиль и качество, у Эмили не было.
Миссис Лоретта Йорк сидела в кресле. Это была маленькая женщина со слегка располневшими плечами и талией на дюйм или два толще, чем ей хотелось бы, но в целом сохранившая красоту, которой, несомненно, отличалась в молодости. Эмили сразу поняла, что за нежной белой кожей женщины скрывается стальной характер; аромат духов, кружевные платки и густые мягкие волосы не могли скрыть твердого взгляда.
– Мэм. – Эмили присела в неглубоком реверансе.
– Откуда вы родом, Амелия? – спросила Лоретта.
Эмили уже решила, что безопаснее всего взять биографию собственной камеристки – это позволит избежать противоречий.
– Из Кингз‑Лэнгли, мэм, в Хартфордшире.
– Понятно. А чем занимается ваш отец?
– Он бондарь, мэм. Делает бочки и все такое. Моя мать работала дояркой у лорда Эшворда, старого джентльмена, до того как он ушел из жизни. – Эмили знала, что не следует употреблять слово «умер», слишком грубое, чтобы слуги использовали его для таких деликатных обстоятельств. О смерти говорить не принято.
– И вы служили у леди Эшворд и леди Камминг‑Гульд. Рекомендации принесли?
– Да, мэм.
Негнущимися от волнения пальцами Эмили достала их из сумочки и передала хозяйке. Лоретта прочла их, снова сложила и вернула соискательнице. Оба письма были написаны на гербовой бумаге – Эмили за этим проследила.
– Вполне приемлемо, – заключила Лоретта. – А почему вы оставили службу у леди Эшворд?
Ответ Эмили обдумала заранее.
– Моя мама ушла из жизни, – сказала она и с усилием сглотнула, переводя дыхание. Не хватало еще, чтобы снова началась икота! Если Лоретта решит, что она прикладывается к хересу, который используют на кухне, это будет катастрофой. – Мне пришлось вернуться домой, чтобы присматривать за младшими сестрами, пока мы не нашли им работу. Конечно, леди Эшворд, будучи благородной дамой, должна была найти кого‑то на мое место, но она обещала замолвить за меня словечко. А потом меня взяла леди Камминг‑Гульд.
– Понятно. – Глаза Лоретты продолжали бесстрастно изучать ее.
Странное ощущение, когда на тебя смотрят как на собственность, которую покупают или передают, не обращая внимания на манеры или чувства. И дело не в Лоретте Йорк; на ее месте так вели бы себя все. Тем не менее ее нанимают на работу, предполагающую очень близкие отношения с хозяйкой: причесывать волосы, стирать, гладить и чинить одежду, даже нижнее белье, будить по утрам, одевать для ужинов и балов, ухаживать во время болезни. Никто так хорошо не знает женщину, как ее камеристка. Даже муж.
– Ну, Амелия, я полагаю, вы умеете шить, гладить и должным образом ухаживать за одеждой – в противном случае леди Эшворд не дала бы вам рекомендацию. Говорят, она внимательно следит за модой, не опускаясь до вульгарности, хотя я не помню, чтобы мы с ней встречались.
Эмили почувствовала, как горят щеки, а затем ее охватил страх. Опасность быть узнанной появилась раньше, чем она предполагала. Но угроза миновала так же быстро, как и возникла, а когда Эмили открыла рот, чтобы поблагодарить Лоретту за комплимент, то вдруг поняла, что такой ответ толкнет ее в ту самую яму, которой она только что счастливо избежала. В ее положении какие‑либо комментарии неуместны.
– Можете приступать немедленно, – продолжала Лоретта, – и если за месяц вы должным образом себя покажете, мы примем вас на постоянную работу. Вам надлежит прислуживать моей невестке. Платить вам будут восемнадцать фунтов в год, и раз в две недели вам положен выходной, если это будет удобно, но вы должны быть дома до девяти часов. Наши девушки не гуляют допоздна. Каждые три месяца вы можете брать один день отпуска, чтобы поехать домой и навестить родных.
Эмили во все глаза смотрела на нее.
– Спасибо, мэм, – поспешно поблагодарила она. Ее приняли. Дело сделано. Она испытывала противоречивые чувства: торжество и одновременно страх.
– Спасибо, мэм, – повторила Эмили и позволила облегчению отразиться на ее лице. В конце концов, ей нужно это место!
Присев в реверансе, она повернулась к двери. Когда она вышла из комнаты, на нее нахлынуло ощущение свободы – первое препятствие позади.
– Ну? – спросила кухарка, оторвавшись от яблочного пирога, который она накрывала аккуратно нарезанными полосками теста.
Эмили улыбнулась – немного шире, чем следовало.
– Меня приняли!
– Тогда отправляйся разбирать свои вещи, – доброжелательно сказала кухарка. – И не стой здесь, девочка. Ты мне без надобности! Комната экономки вторая слева. В это время дня миссис Кроуфорд обычно там. Иди к ней, и она покажет, где ты будешь спать – думаю, в комнате Далси, – и скажет Джоан, прачке, чтобы она показала тебе, где твой утюг и все такое. Должно быть, кто‑нибудь познакомит тебя с Эдит – это камеристка миссис Пирс Йорк. Ты будешь прислуживать мисс Веронике.
– Да, миссис Мелроуз. – Эмили направилась в угол за сундучком.
– Не суетись! Альберт отнесет. Таскать тяжести – не твоя работа, разве что тебя попросят. Давай!
– Да, миссис Мелроуз.
Эмили подошла к комнате экономки и постучала в дверь. Резкий голос пригласил ее войти.
Маленькая комната была заставлена темной мебелью и пропитана запахом мастики, к которому примешивался сырой аромат теплицы, исходивший от горшка с лилией на жардиньерке в углу. Спинки стульев и приставной столик закрывали вышитые салфетки, а на столике стояли фотографии. На стенах образцы ручной вышивки в деревянных рамах. Еще не переступив порога, Эмили почувствовала, что ей не хватает воздуха.
Экономка миссис Кроуфорд была маленькой и худой женщиной с лицом раздражительного воробья. Седые волосы выбивались из давно вышедшей из моды прически, увенчанной белым, похожим на пену кружевом.
– Да? – недовольно спросила она. – Ты кто?
Эмили выпрямилась.
– Новая камеристка, миссис Кроуфорд. Миссис Мелроуз сказала, вы покажете, где мне спать.
– Спать! В четыре часа пополудни, девочка? Я покажу, куда поставить вещи! Я отведу тебя в прачечную, где Джоан даст тебе утюг и доску. Думаю, Эдит сейчас внизу; последнее время ей нездоровится. Познакомишься с Норой, горничной, а также с прислугой второго этажа Либби, прислугой первого этажа Бертой и помощницей горничной Фанни, совершенно бесполезной девчонкой! И конечно, с мистером Реддичем, дворецким, но с ним у тебя не будет особых дел, как, впрочем, и с лакеем Джоном, который прислуживает мистеру Йорку, и с посыльным Альбертом.
– Да, миссис Кроуфорд.
– И еще ты должна познакомиться с помощницей кухарки Мэри и Прим, прислугой из буфетной. В общем, это всё. Другие слуги – грумы и все остальные – тебя не касаются. И ты не должна иметь никаких дел вне дома, если только миссис Йорк не отправит тебя с поручением. В воскресенье утром можешь ходить в церковь. Питаться будешь в столовой для слуг вместе со всеми. – Она скептически посмотрела на платье Эмили. – Чепцы и фартуки у тебя, конечно, есть? Должны быть. Если мисс Вероника захочет, чтобы их сменили, она тебе скажет. Надеюсь, мне нет нужды напоминать тебе, что у тебя не должно быть ухажеров и к тебе не должны приходить мужчины, за исключением отца или брата, но и в этом случае требуется испросить разрешение, чтобы им позволили увидеться с тобой в удобное время.
– Спасибо, мэм. – Эмили казалось, что стены смыкаются вокруг нее, словно тюрьма. Ни визитеров, ни поклонников и всего полдня выходных за две недели! Как же она будет поддерживать связь с Шарлоттой и Джеком?
– У нас не принято бездельничать, девочка! – Миссис Кроуфорд встала и резким движением разгладила фартук, так что зазвенела связка ключей у нее на поясе; затем вышла из комнаты мелкими суетливыми шажками, похожая на маленького грызуна.
В прачечной экономка прикасалась к разным предметам, показывая Эмили котлы для кипячения постельного белья, корзины с мылом, крахмал, гладильные доски, утюги и рейки для сушки, все время неодобрительно прищелкивая языком из‑за отсутствия Джоан.
Наверху Эмили показали спальню Вероники Йорк. Комната была декорирована в холодных зеленых тонах с вкраплениями белого и желтого, словно весенний луг, а в гардеробной стояли шкафы с одеждой, модной и превосходного качества – ничего розового там не обнаружилось, не говоря уже о пурпурном.
На этаже для слуг ее отвели в маленькую комнату, раз в пять меньше, чем спальня у нее дома. Здесь стояла железная кровать с обтянутым тиком матрасом, одеялами серого цвета и подушкой, маленький буфет, столик с тазиком для умывания, но без кувшина. Под кроватью простой ночной горшок из белого фарфора. Потолок скошенный, так что выпрямиться во весь рост можно только в одной половине комнаты, а на слуховом окне коричневые занавески, тонкие и неподшитые. Линолеум на полу на ощупь напоминал лед, но рядом с кроватью лежал маленький коврик. Сердце Эмили упало. Тут было чисто, холодно и очень мрачно по сравнению с домом. Сколько девушек точно так же стояли в этих дверях, сдерживая слезы и понимая, что бежать некуда и это лучшее, на что они могут надеяться?
– Спасибо, миссис Кроуфорд, – хрипло проговорила она.
– Альберт принесет сюда твой сундучок. Распакуешь вещи, а когда позвонит мисс Вероника, – экономка указала на звонок, который Эмили не заметила, – спустишься вниз и поможешь ей одеться к ужину. Теперь ее нет дома, а то я бы привела тебя к ней.
– Да, миссис Кроуфорд.
Через минуту Эмили осталась одна. Ее охватил ужас. Все, что у нее есть, – это сундучок с одеждой, кровать, узкая и жесткая, как доска, и три одеяла, чтобы согреться. У нее нет воды, кроме той, что она принесет сама и нальет в тазик; у нее нет света, если не считать одной свечи в подсвечнике с отколотой эмалью. И она должна быть на побегушках у женщины, которую даже не видела. Джек был прав: наверное, она сошла с ума. Почему он не запретил ей, почему тетя Веспасия не упросила ее не делать этого?
Но Джека беспокоило вовсе не ее одиночество, голый пол, холодная постель, ночной горшок, тазик для умывания или необходимость повиноваться звонку. Он боялся потому, что в этом доме кто‑то совершил убийство – дважды, – а Эмили была незваным гостем, который пришел для того, чтобы попытаться поймать убийцу.
Почувствовав, что у нее дрожат колени, Эмили села на кровать. Пружины скрипнули. Ей было холодно, а в горле першило от сдерживаемых слез. «Я здесь для того, чтобы найти убийцу, – убеждала она себя. – Роберта Йорка убили, а Далси вытолкнули из окна, потому что она видела женщину в пурпурном платье и рассказала об этом Томасу. В этом доме есть что‑то нехорошее, и я выясню, что это. Тысячи девушек, десятки тысяч по всей стране живут точно так же. Если они могут, значит, и я смогу. Я не трусиха. Я не сбегу, потому что мне страшно, и уж точно не потому, что эти люди мне неприятны. Они не одержат надо мной верх еще до того, как я приступила к делу!»
В половине шестого зазвонил звонок, и Эмили, поправив чепец перед маленьким зеркальцем на каминной полке и потуже завязав фартук, взяла в руки свечу и спустилась вниз, чтобы предстать перед Вероникой Йорк.
На лестничной площадке она постучала в дверь спальни и, получив разрешение, вошла. Эмили не стала разглядывать комнату: во‑первых, она ее уже видела, а во‑вторых, любопытство выглядело бы неуместным. На самом деле ее интересовала сама Вероника.
– Да, мэм?
Вероника сидела на изящной табуретке; на ней был белый халат с поясом, а черные волосы свободно спускались на спину, подобно шелковым лентам. Лицо бледное, но изящное, глаза большие и темные, как вода в торфяном озере. Тонкая кожа вокруг изящного носа и под глазами слегка отдавала синевой, и по теперешней моде она была слишком худа. Ей требуется турнюр, чтобы сделать узкие бедра пышнее, и подкладки, увеличивающие бюст. Но Эмили не могла не признать, что Вероника красивая женщина, обладающая индивидуальностью и утонченностью, которые производят более сильное впечатление, чем просто правильные черты. Ее лицо светилось страстью и умом.
– Я Амелия, мэм. Миссис Йорк наняла меня сегодня днем.
Вероника вдруг улыбнулась, и на ее лицо вернулись краски, словно в серой комнате зажглась лампа.
– Да, знаю. Надеюсь, вам здесь понравится, Амелия. Вам тут удобно?
– Да, мадам, спасибо, – мужественно солгала Эмили. Ей предоставили все, на что могла рассчитывать горничная. – Вы будете одеваться к ужину, мэм?
– Да, пожалуйста. Синее платье; думаю, Эдит повесила его в первый шкаф.
– Да, мэм. – Эмили прошла в гардеробную и вернулась с синим платьем из вельвета и тафты с глубоким вырезом и пышными рукавами. Ей потребовалось несколько минут, чтобы найти подходящие нижние юбки и достать их.
– Да, все правильно. Спасибо, – согласилась Вероника.
– Хотите уложить волосы до того, как надевать платье, мэм? – Именно так одевалась сама Эмили, чтобы не уронить на платье булавку, волосы или кусочки пудры, не посадить пятно от духов.
– Да.
Вероника сидела неподвижно, пока Эмили причесывала ее и полировала шелковым шарфом длинные блестящие пряди. Волосы были красивыми: густыми и темными, как море в безлунную ночь. Интересно, Джек смотрел на них с таким же восхищением? Она заставила себя отбросить эту мысль. Не самое подходящее время для ревности.
– Мы все немного расстроены, – сказала Вероника, прерывая ее мысли. Эмили увидела, как напряглись ее плечи и проступили мышцы на шее. – Боюсь, с моей предыдущей камеристкой случилось… ужасное несчастье.
Рука Эмили, державшая расческу, замерла в воздухе.
– О. – Она решила делать вид, что ничего не знает. Слуги ей не рассказывали, а та девушка, которую она изображает, не могла прочесть о «несчастье» в газете. – Мне очень жаль, мэм. Должно быть, вы очень расстроились. Она сильно пострадала?
– Она погибла. – Голос Вероники был еле слышен. – Выпала из окна. Но не волнуйтесь, это произошло не в той комнате, куда вас поселили.
Эмили видела, что Вероника наблюдает за ней в зеркало, и придала своему лицу удивленное и сочувственное выражение, понимая, что нужно следить за собой и не переусердствовать.
– Как ужасно, мэм. Бедняжка! Я буду очень осторожна. И вообще я никогда не любила высоты. – Эмили принялась укладывать волосы Вероники и скреплять булавками, так чтобы виски оставались открытыми. В другое время она делала бы прическу с удовольствием, но теперь слишком нервничала. Нужно проявить сноровку, чтобы не дать повода для сомнений в ее профессионализме. – Как это случилось, мэм? – Подобное любопытство было естественным.
Вероника вздрогнула.
– Не знаю. Никто не знает. Никто не видел, как это случилось.
– Значит, это было ночью?
– Нет, вечером. Мы ужинали.
– Как ужасно, – сказала Эмили, надеясь, что в ее тоне больше сочувствия, чем любопытства. – Надеюсь, у вас не было гостей, мэм.
– Были. Но, к счастью, это обнаружилось уже после их ухода.
Эмили больше ни о чем не спрашивала. Слуги расскажут, кто приходил в тот вечер, хотя она могла побиться об заклад, что среди гостей был Джулиан Данвер.
– Какой ужас вам пришлось пережить, мэм. – Она уложила последний локон и закрепила его булавкой. – Вам нравится, мэм?
Вероника покрутила головой перед зеркалом.
– Вы прекрасно справились, Амелия. Обычно я причесываюсь иначе, но так даже лучше.
– Спасибо, мэм, – с облегчением ответила Эмили.
Вероника встала, и новая камеристка помогла ей надеть нижнюю юбку и платье, потом тщательно застегнула. Вероника выглядела великолепно, но Эмили подозревала, что комплимент будет воспринят как фамильярность. И решила промолчать. В конце концов, мнение горничной никому не интересно.
В дверь громко постучали, и прежде чем Вероника успела ответить, в комнату вошла Лоретта Йорк, шелестя шелковым платьем цвета лаванды с серебристой и черной вышивкой. Она окинула Веронику критическим взглядом, не обращая внимания на Эмили.
– Ты выглядишь бледной. Ради всего святого, возьми себя в руки, моя дорогая. У нас есть обязанности. Семья заслуживает нашего уважения – и гости тоже. Твой свекор ждет нас. Мы же не хотим, чтобы он считал, что мы расклеились из‑за домашней трагедии. У него достаточно других забот. То, что происходит в доме, – это наше дело, и мы должны защищать мужчин от волнений. Мужчина имеет право на спокойный и обустроенный дом. – Она внимательно посмотрела на прическу Вероники. – Люди умирают. Смерть – это неизбежный финал жизни, и ты не глупая мещанка, чтобы падать в обморок при первой же встрече с ней. А теперь накрась лицо и спускайся.
Тело Вероники напряглось, так что натянулся синий шелк платья, скулы проступили резче.
– Мое лицо точно такое же, как всегда, мама. Я не хочу выглядеть так, словно у меня жар.
Лицо Лоретты застыло.
– Я забочусь о твоем благополучии, Вероника, – ледяным тоном произнесла она. – И всегда желаю тебе только добра – ты это поймешь, если задумаешься. – Слова были разумными и даже доброжелательными, но голос был острым, как нож.
Вероника побледнела еще больше; слова будто застревали у нее в горле.
– Знаю, мама.
Эмили завороженно наблюдала за ними. Эмоции были настолько сильны, что она ощущала их кожей. Из‑за такого пустяка!
– Иногда мне кажется, что ты забываешь. – Лоретта продолжала сверлить невестку взглядом. – Я забочусь о твоем будущем счастье и безопасности, моя дорогая. Не забывай об этом.
Вероника покачнулась и с усилием сглотнула.
– Я никогда, никогда не забуду, что вы для меня сделали, – прошептала она.
– Я всегда буду рядом, моя дорогая, – пообещала Лоретта. В напряженной атмосфере комнаты ее слова больше напоминали угрозу. – Всегда. – Затем она заметила застывшую неподвижно Эмили. – Что вы смотрите, девушка? – Ее голос был резким, как пощечина. – Займитесь своим делом!
Эмили вздрогнула, и халат выскользнул из ее рук на пол. Она склонилась и неловко подняла его негнущимися пальцами.
– Да, мэм.
Она почти выбежала из комнаты. Лицо ее пылало от растерянности и отчаяния оттого, что ее застали подслушивающей. Произнесенные слова были обыкновенными, какими вполне могли обмениваться невестка со свекровью, но в воздухе чувствовалось напряжение, придавая сказанному двойной смысл. И Эмили буквально кожей чувствовала, что за внешним спокойствием скрывается ненависть.
Первый раз в Хановер‑клоуз Эмили поела в столовой для слуг, за большим столом, во главе которого сидел мистер Реддич, дворецкий. Это был мужчина лет сорока пяти, немного высокопарный, но на его лице словно навсегда застыло мягкое, слегка удивленное выражение, вызывавшее невольную симпатию; Эмили он понравился.
Было уже поздно – сначала подали ужин хозяевам, потом убрали со стола. Буфетная заполнилась грязной посудой. В дальнем конце стола сидела кухарка, по‑прежнему опекавшая новую камеристку, однако у Эмили не было сомнений, что материнская забота немедленно сменится материнской строгостью, если она будет лезть в разговор или пренебрегать своими обязанностями. Экономка, миссис Кроуфорд, была одета в черное бомбазиновое платье и белоснежный чепец с кружевами, искуснее прежних. Держалась она с большим достоинством. Совершенно очевидно, что экономка считала себя хозяйкой дома и терпела первенство кухарки только в столовой, поскольку именно миссис Мелроуз отвечала за приготовление пищи. Во время застольной беседы миссис Кроуфорд отпускала короткие резкие замечания, напоминавшие о субординации.
Эдит, вторая камеристка, по всей видимости, уже чувствовала себя лучше и смогла присоединиться к остальным. Это была женщина за тридцать, дородная и мрачная; ее черные волосы еще не утратили своего блеска, но здоровая кожа деревенской девушки потускнела – сказались два десятилетия лондонских туманов и сажи, а также отсутствие свежего воздуха. Несмотря на недомогание и явное отсутствие аппетита, она быстро все съела и пошла за второй порцией хлеба, сыра и солений – другого на ужин не предлагали, потому что главной едой для слуг был обед. У Эмили возникло подозрение, что Эдит скорее ленится, чем болеет, и решила выяснить, почему такая поборница дисциплины, как миссис Йорк, терпит ее.
Остаток вечера она провела в гостиной для слуг, прислушиваясь к обрывкам разговоров и запоминая все любопытное – то есть почти ничего, поскольку слуги обсуждали в основном личные дела, хозяйство, торговцев и общее падение нравов, которое проявлялось в поведении прислуги других домов и правилах ведения домашнего хозяйства в целом.
Эдит сидела у камина и вышивала женскую сорочку. Загадка ее пребывания в доме разрешилась – она была искусной швеей. Возможно, она ленива и груба, но пальцы у нее просто волшебные. Иголка протыкала ткань, оставляя за собой сверкающий шелк, и под пальцами Эдит возникали цветы, тонкие, как паутинка, и необыкновенно похожие. Взглянув на вышивку, Эмили увидела, что изнанка практически не видна. Стало понятно, что на нее, скорее всего, взвалят часть обязанностей Эдит, требующих физической силы, а если она будет жаловаться, то просто уволят. Девушек на посылках пруд пруди – появление машин в промышленности привело к исчезновению кустарных промыслов; традиционные женские занятия отмирали. Десятки тысяч женщин уезжали из сельской местности в города, чтобы наняться прислугой, и большинство ничего не могло предложить, кроме желания и усердия. Девушки, умеющие шить, как Эдит, ценились на вес золота. Этот урок следует запомнить.
Помощницу горничной Фанни, которой было всего двенадцать, отправили спать в половине десятого – ей нужно встать в пять утра, чтобы очистить камины и надраить решетки. Она удалилась, жалуясь скорее по привычке, чем в надежде на послабление, а через пятнадцать минут за ней последовала Прим, прислуга из буфетной, – по той же причине и с таким же недовольством.
– Хватит! – резко оборвала ее экономка. – Без разговоров! Быстро наверх, девушка, иначе проспишь утром.
– Да, миссис Кроуфорд. Спокойной ночи. Спокойной ночи, мистер Реддич.
– Спокойной ночи, – последовал автоматический ответ.
– Я слышала, завтра будет званый ужин… а гостей много придет? – спросила Эмили, стараясь держаться непринужденно.
– Двадцать, – ответила Нора. – У нас не бывает больших приемов, но приходят важные люди. – Она словно оправдывалась и холодно посмотрела на Эмили, готовая дать отпор любой критике, если потребуется.
– Раньше у нас бывало больше гостей, – сказала Мэри, подняв голову от штопки. – До того, как убили мистера Роберта.
– Перестань, Мэри! – тут же оборвала ее кухарка. – Не будем об этом говорить. А то у девушек опять начнутся кошмары по ночам!
Эмили сделала вид, что не понимает.
– Я люблю балы. Мне нравится смотреть на разодетых дам.
– Не о балах! – сердито поправила экономка. – О смерти. Ты этого знать не можешь, Амелия, но мистер Роберт умер ужасной смертью. Предупреждаю: не смей об этом говорить. Сплетничаешь тут и расстраиваешь людей, хотя ты еще не работаешь в этом доме! А теперь отправляйся наверх, приготовь вещи мисс Вероники на ночь и проследи, чтобы тебе приготовили поднос на утро. В половине десятого можешь спуститься и выпить какао.
Эмили замерла на стуле, едва сдерживая гнев. Она встретилась взглядом с экономкой и увидела удивление в ее глазах. Горничные должны покорно исполнять приказы, особенно новые горничные. Это ее первая ошибка.
– Да, миссис Кроуфорд, – с притворным смирением ответила она. Голос ее охрип от злости – на себя и на необходимость подчиняться.
– Наглая девчонка, – сказала миссис Кроуфорд, когда Эмили была уже в дверях. – Помяните мое слово, миссис Мелроуз, – наглая! Видно по глазам и по походке. Больно важничает. Она плохо кончит – вот что я вам скажу.
Первая ночь в Хановер‑клоуз была ужасной. Кровать жесткая, одеяла тонкие. Эмили привыкла к теплу, пуховому одеялу и плотным шторам на окнах. Тут занавески были из тонкой ткани, и Эмили слышала стук дождя в стекло, пока посреди ледяной ночи дождь не превратился в снег. Потом наступила тишина, плотная, непривычная и пронизывающая холодом. Эмили свернулась калачиком, но никак не могла согреться, чтобы заснуть. Наконец она встала; воздух был таким холодным, что прикосновение ночной рубашки к коже вызывало дрожь. Взмахи рук тоже не помогли – места в комнате не хватало, чтобы согреться энергичными движениями. Тогда Эмили расстелила на кровати полотенце, поверх него коврик с пола и снова забралась в постель.
На этот раз она заснула, но ей казалось, что прошло лишь несколько секунд, прежде чем в дверь громко постучали и в проеме появилось маленькое лицо помощницы горничной.
– Пора вставать, мисс Амелия.
В первую секунду Эмили не могла понять, где находится. Холодно, и комната такая убогая. Железные стойки кровати. Гора серых одеял и коврик. Занавески по‑прежнему задернуты. Затем Эмили все вспомнила – эту нелепую ситуацию, в которую она сама себя поставила.
Фанни во все глаза смотрела на нее.
– Вы замерзли, мисс?
– Ужасно, – призналась Эмили.
– Я скажу Джоан, чтобы она нашла для вас другое одеяло. Вам пора вставать. Уже почти семь часов, и вам нужно привести себя в порядок, потом сделать мисс Веронике чай, отнести его и налить ванну. Обычно она встает около восьми. А если никто не разбудит Эдит, она проспит и вам придется готовить чай миссис Йорк, а может, и набирать ванну.
Эмили откинула одеяла и, дрожа всем телом, соскочила с кровати. Голый пол был холодным, как лед.
– Эдит часто отлынивает? – спросила она, стуча зубами. Потом раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату свет.
– Да, – буднично подтвердила девочка. – Далси всегда делала за нее половину работы, и вам тоже придется, если вас оставят. Но вы уж потерпите. Если вы понравитесь мисс Веронике, то она, наверное, возьмет вас с собой, когда выйдет замуж за мистера Данвера, и тогда у вас все будет хорошо. – Девочка улыбнулась, и ее взгляд переместился на серое небо за окном. – Может, вы встретите там кого‑нибудь – красивого и доброго, у которого, например, собственная лавка, и влюбитесь… – Она умолкла, и эта мысль повисла в воздухе, сверкающая и яркая, как мыльный пузырь, слишком хрупкая и драгоценная, чтобы к ней прикоснуться.
Эмили почувствовала, как у нее защипало глаза. Она отвернулась, но одеваться не перестала – слишком холодно, да и времени оставалось в обрез.
– Мисс Вероника собирается замуж? Как чудесно. А какой он, этот мистер Данвер? Наверное, богатый?
Фанни отпустила мечту и вернулась к действительности.
– Откуда мне знать? Нора говорит – да; но что с нее возьмешь! Как будто она разбирается в джентльменах. Моя мама говорит, все горничные такие. Воображают почем зря.
– А мистер Роберт какой был? – Эмили надела фартук и потянулась за расческой, чтобы привести в порядок спутанные пряди.
– Не знаю, мисс. Он умер до того, как меня сюда взяли.
Ну конечно – ведь ей только двенадцать, а в момент смерти Роберта Йорка было девять. Глупый вопрос.
Но Фанни это нисколько не смутило.
– Мэри говорит, он был таким красивым, и настоящим джентльменом. Никогда не приставал, как некоторые. И всегда был вежливым. Он любил красивые кольца и одевался красиво, но не ярко. И вообще, она говорит, что он лучший джентльмен, какого она видела. Мэри его сильно уважала. Конечно, я думаю, что она все это слышала от других слуг, потому что тогда работала в буфетной. Мистер Роберт любил мисс Веронику, а она его. – Фанни вздохнула и опустила взгляд на свое серое форменное платье. – Ужасно жаль, что его вот так убили. Это разбило ее сердце. Она так плакала, бедняжка. Я думаю, что того, кто это сделал, нужно повесить, но его никто не поймал. – Девочка громко шмыгнула носом. – Хорошо бы встретить того, кто будет меня любить точно так же, – сказала она и снова шмыгнула. Фанни была реалисткой и понимала, что мечта так и останется мечтой, но не хотела расставаться со своей драгоценностью. В течение дня, заполненного практическими делами, ей нужно было на минуту отвлечься и дать волю фантазии. И девочка лелеяла даже самый ничтожный шанс.
Эмили подумала о Джордже – подобного рода яркие воспоминания она уже несколько месяцев гнала от себя. Год назад ее жизнь выглядела такой надежной – и вот она здесь, на чердаке, дрожит от холода в семь часов утра, одетая в грубую синюю униформу, и слушает фантазии двенадцатилетней служанки.
– Да, – искренне согласилась она. – Это лучшее, что можно представить. Но не думай, что такое происходит только с леди. Многие из них тоже плачут по ночам, но только никто этого не видит. А бывает, что и простой человек находит свое счастье. Не сдавайся, Фанни. Ты не должна сдаваться.
Фанни извлекла из кармана фартука лоскут ткани и вытерла нос.
– Будьте осторожны, мисс. Не говорите такое при миссис Кроуфорд. Она не одобряет девушек со всякими такими мыслями. Говорит, что это не принесет им пользы, что это их сбивает с толку. Говорит, счастье приходит к тем, кто знает свое место и никуда не лезет.
– Я в этом не сомневаюсь, – сказала Эмили. Она плеснула холодной водой из тазика себе в лицо, сдернула с кровати полотенце и насухо вытерлась. Грубая ткань едва не оцарапала кожу, но зато вызвала прилив крови к щекам.
– Мне надо идти, – сказала Фанни, поворачиваясь к двери. – Я почистила только половину решеток, а Берта будет искать меня, чтобы помочь ей с чайными листьями.
– С чайными листьями? – растерялась Эмили.
– На ковре. – Фанни смотрела на нее во все глаза. – Чайные листья на ковре – их нужно почистить до того, как хозяин с хозяйкой сойдут вниз. Мне попадет от миссис Кроуфорд, если я не помогу! – В ее голосе проступил неподдельный страх. Она выскочила из комнаты, и Эмили услышала ее быстрые шаги сначала на голых досках коридора, затем на ступеньках лестницы.
День был заполнен бесконечной чередой дел, сменявших друг друга. Для начала Эмили приготовила хлеб и масло и отнесла поднос с чаем Веронике, раздвинула занавески и спросила указания насчет ванны и одежды. Потом сделала то же самое для Лоретты и вдруг почувствовала, что нервничает, хотя понимала, что это глупо. Пальцы дрожали, так что чай едва не пролился, а чашка дребезжала на блюдце, и Эмили боялась уронить ее. Занавески застряли, и пришлось их с силой дернуть, со страхом представляя, как падает весь карниз. Она чувствовала, что взгляд Лоретты буквально сверлит ее спину.
Но когда Эмили повернулась, Лоретта уже занялась хлебом с маслом и утратила к ней интерес.
– Хотите, чтобы я набрала вам ванну, мэм?
– Естественно. – Лоретта не удостоила ее взглядом. – Эдит уже приготовила мне утреннее платье. Можешь вернуться через двадцать минут.
– Да, мэм, – сказала Эмили и поспешно удалилась.
Эдит соизволила появиться, когда обе дамы уже приняли ванну и оделись, и Эмили пришлось причесывать только Веронику, после чего ей позволили спуститься на кухню и наскоро позавтракать. Затем она должна была вернуться и помочь Либби, прислуге второго этажа, прибраться в спальнях. Каждую комнату следовало тщательно проветрить, а перед этим уложить на пол зеркала в рамах, чтобы они не опрокинулись от сквозняка и не разбились. Затем, на ледяном ветру из открытых окон, они перевернули матрасы, расправили перины, тщательно взбили пуховые одеяла, пока те не стали легкими, как суфле. И в довершение всего перестелили постельное белье. Раз в две недели ковры сворачивали и относили вниз, чтобы потом выбить – слава богу, не сегодня. В этот раз они лишь подмели ковры, вытерли пыль со всех поверхностей, опорожнили и вымыли все тазики и ночные горшки, тщательно почистили ванны и повесили свежие полотенца.
К тому времени, как они закончили, Эмили была грязной, и сил у нее почти не осталось. Волосы растрепались, и миссис Кроуфорд остановила ее на лестнице и сказала, чтобы она привела себя в порядок, если хочет остаться в доме. Эмили уже хотела возразить, что если бы миссис Кроуфорд сама выполняла обязанности служанки, то у нее тоже был бы не самый аккуратный вид, но вдруг заметила Веронику. Бледная, с напряженным лицом, она возвращалась от Лоретты, а через холл в гостиную шел дворецкий с утренними газетами, только что разглаженными.
– Да, миссис Кроуфорд, – покорно согласилась Эмили, напоминая себе, зачем она здесь. Во рту у нее пересохло, и ей казалось, что она чувствует вкус перьев, а спина болела от бесконечных наклонов и поднятия тяжестей. Но перед экономкой она не отступит! Это единственное место, где можно узнать, кто и почему убил Роберта Йорка. И кто вытолкнул бедняжку Далси из окна навстречу смерти.
Эмили уже узнала о характерах двух женщин больше, чем смогла бы узнать за месяц регулярных визитов. Именно Лоретта, а не Вероника спала на бледно‑розовых атласных простынях, а наволочки на ее подушках были расшиты однотонным шелком. Либо Вероника не имела ничего против льна, либо ей не предлагали другого. Именно Лоретта пользовалась дорогими духами с мускусом во флакончиках из хрусталя и художественного стекла с серебряными пробками. Вероника была красивее – природа одарила ее высокой и стройной фигурой, – но Лоретта элегантнее и женственнее. Она уделяла много внимания мелочам – надушенные носовые платки и нижние юбки, которые обдавали ароматом духов, когда она проходила мимо; шелестящая и шуршащая тафта, многочисленные туфельки и домашние тапочки, которые менялись в зависимости от платьев и мельком показывались из‑под юбки. Интересно, Вероника просто не задумывается об этом или не чувствует? А может, для таких различий есть причина, о которой Эмили еще не знает?
Между двумя женщинами явно существовала сильная эмоциональная связь, но Эмили не понимала ее природы. На первый взгляд Лоретта опекала и оберегала более молодую и, по всей видимости, более слабую женщину, тяжело переживавшую вдовство, но в то же время она была нетерпелива и в высшей степени критична к невестке. А Вероника обижалась на свекровь, но в то же время сильно от нее зависела.
Когда после утренних визитов дамы переоделись к ленчу, Эмили занялась мокрыми пальто и грязными юбками – сушила, чистила, протирала губкой и гладила, причем обслуживала обеих женщин, потому что Эдит опять исчезла. Она слышала жаркий спор, во время которого голос Вероники повышался, а голос Лоретты оставался спокойным, но в нем чувствовалась угроза. Эмили пыталась разобрать, что они говорят, но когда она уже собралась склониться к замочной скважине, в коридоре появилась прислуга второго этажа и пришлось вернуться к своим обязанностям.
Ленч в столовой для слуг здесь именовался обедом, и Эмили, назвавшая его ленчем, поймала на себе удивленный взгляд кухарки.
– Воображаешь себя наверху, моя прекрасная леди? – язвительно поинтересовалась экономка. – Здесь, внизу, не место для гонора, запомни это! Ты точно такая же, как остальные девушки; на самом деле даже хуже, пока не показала себя.
– А может, какой‑нибудь джентльмен из знакомых мисс Вероники влюбится в нее и она станет герцогиней! – Нора состроила гримасу. – Но для того чтобы впускать в дом герцогов, нужно быть горничной, а ты для этого не подходишь. Начать с того, что ростом не вышла. Лицом тоже. И вообще, кожа да кости!
– Не думаю, что в округе найдется достаточно герцогов, – огрызнулась Эмили. – Так что даже горничным придется подождать, пока не закончатся знатные дамы.
– Все равно у меня больше шансов, чем у тебя, – возразила Нора. – По крайней мере, я знаю свою работу и мне не нужна помощница, которая указывает, что делать.
– Герцогиня! – захихикала Эдит. – Самое подходящее имя для нее. Ходит, задрав голову, будто у нее на голове корона и она боится, что свалится ей на нос. – Она сделала вид, что приседает в реверансе. – Не крутите головой, ваша светлость!
– Хватит! – Дворецкий неодобрительно покачал головой. – Сегодня утром Амелия сделала большую часть твоей работы. Ты должна быть ей благодарна. Может, это с тобой что‑то не так.
– Эдит занята штопкой, и ей нездоровится. – Миссис Кроуфорд бросила на Реддича раздраженный взгляд, который мог бы смутить кого угодно, но только не дворецкого. – У вас нет причин к ней придираться.
– Эдит лентяйка, и ее не держали бы в доме, не будь она лучшей швеей в городе, – тут же парировал Реддич, но его слова были несколько смягчены примирительным жестом.
– Я буду вам благодарна, если вы ограничитесь собственными обязанностями, мистер Реддич. Горничные – моя забота, и я слежу за ними так, как считаю нужным, что вполне устраивает миссис Йорк.
– А меня не устраивает, миссис Кроуфорд, когда девушки опускаются до того, чтобы смеяться друг над другом; и если я услышу такое еще раз, то кое‑кто получит расчет.
– Посмотрим, кто еще получит расчет, мистер Реддич, – мрачно проговорила экономка. – Попомните мое слово: это ей придется искать новое место.
Похоже, на этом спор завершился, но Эмили, глядя на их лица, поняла, что война объявлена и об этом инциденте не забудут. Она нажила себе врагов в лице Эдит и Норы, а экономка теперь станет внимательно следить за каждым ее промахом. Для того чтобы выжить, ей нужно завоевывать уважение дворецкого, пока она не сделается предметом его гордости.
Вторая половина дня была ужасной. Эмили довольно часто наблюдала за своей горничной, но одно дело смотреть, как кто‑то гладит тяжелым утюгом кружева, а совсем другое – работать самой; это оказалось гораздо труднее, чем она думала. Хорошо еще, она ничего не сожгла, и Джоан смогла выручить ее; конечный результат был в значительной степени заслугой Джоан. После полудня Эмили ни на минуту не присела и даже пропустила чай, а в половине пятого побежала наверх – силы заканчиваются, голова раскалывается, спина болит, ноги стиснуты неудобными башмаками – и едва успела помочь Веронике переодеться к званому ужину.
Вероника, принявшая нескольких посетителей, которые явились с визитом на чай, тоже выглядела усталой и явно нервничала. Причину Эмили не понимала – ведь она не хозяйка дома. И ответственность за успех званого ужина лежит на свекрови, а от Вероники требуется лишь быть милой с гостями. Однако она никак не могла выбрать платье, три раза меняя свое решение, была недовольна прической, а когда Эмили распустила ей волосы и уложила заново, все равно чувствовала себя неуверенно. Вероника стояла перед старинным зеркалом в раме и, нахмурившись, разглядывала свое отражение.
Эмили очень устала и злилась на эту женщину за эгоизм. Она весь день ничего не делала, только ела, ездила с визитами и болтала, а Эмили в это время вкалывала как ломовая лошадь, осталась без чая, терпела упреки и колкости, – и теперь Вероника не придумала ничего лучшего, чем попросить Эмили в третий раз переделать ей прическу.
– Вам очень идет как в первый раз, мэм. – Эмили с трудом справлялась со своим голосом.
Вероника взяла флакон с духами, но он выскользнул из ее пальцев и ароматная жидкость выплеснулась на подол юбки.
Эмили хотелось заплакать. Нужно полностью переодеваться – другого выхода не было. В довершение всего она не знала, как вывести пятно; придется спрашивать Эдит, которая, вне всякого сомнения, будет злорадствовать по поводу ее невежества и расскажет об этом миссис Кроуфорд, а может, и остальным слугам. Эмили молчала, боясь выдать себя. И только в гардеробной, выбирая четвертое платье, она осознала, что сама обращала на чувства камеристки не больше внимания, чем теперь Вероника.
Вернувшись в спальню с новым платьем, Эмили увидела, что Вероника сидит на кровати в сорочке и нижней юбке, сгорбившись и опустив голову. Она выглядела очень хрупкой – худенькие, почти детские плечи – и уязвимой. Это был в высшей степени интимный момент. Кто еще видел ее такой, без обычного очарования и уверенности в себе? Эмили хотелось обнять Веронику, казавшуюся такой одинокой; она прекрасно понимала, что такое вдовство, омраченное убийством. Но конечно, это невозможно. Между ними пропасть – по крайней мере, с точки зрения Вероники.
– Вам нехорошо, мэм? – участливо спросила она. – Хотите, принесу вам травяной чай? Вы так очаровательны, что никто не заметит, если вы опоздаете на минуту или две. Появитесь после других дам и вызовете восхищение!
Вероника подняла голову, и Эмили с удивлением увидела благодарность в ее взгляде.
– Спасибо, Амелия. – Она слабо улыбнулась. – Да, я не отказалась бы от травяного чая. Выпью, пока вы будете меня причесывать.
Эмили потребовалось пять минут, чтобы рассмотреть имеющиеся на кухне травы, выбрать успокаивающую ромашку и еще три ингредиента и вскипятить воду, после чего нужно было отнести горячий чай наверх. В холле она столкнулась с миссис Кроуфорд.
– Что ты тут делаешь, Амелия?
– Поручение от миссис Йорк, – раздраженно ответила Эмили и, не оглядываясь, взмахнула юбками и стала подниматься по лестнице на второй этаж. Она слышала, как экономка презрительно фыркнула и пробормотала: «Мы еще вами займемся, мисс!» – но расстраиваться по этому поводу у нее не было времени.
Вероника с благодарностью приняла травяной чай и пила его так, словно он действительно возрождал ее к жизни. Она не стала возражать, когда Эмили уложила ее волосы так же, как в первый раз, затем надела платье из черной тафты, украшенное бисером. Платье было очень броским и на менее красивой женщине смотрелось бы слишком вычурно.
– Вы очаровательно выглядите, мэм. – Эмили говорила искренне. – Все мужчины будут смотреть только на вас.
– Спасибо, Амелия. Только не нужно мне льстить, а то я стану слишком много о себе воображать.
– Немного уверенности не повредит. – Эмили взяла испачканное платье, собираясь его унести. Пятном нужно заняться немедленно. Джоан ей поможет.
Эмили вышла из гардеробной и уже повернулась, чтобы закрыть за собой дверь, но вдруг увидела, как открывается дверь спальни и в нее входит Лоретта.
– Боже правый! – При виде Вероники брови миссис Йорк взлетели вверх. – Ты на самом деле думаешь, что это платье уместно? Ты не забыла, что самое главное – произвести благоприятное впечатление на французского посла, особенно в присутствии Данверов?
Вероника сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула. Эмили видела, как ее пальцы стиснули складки юбки.
– Да, полагаю, оно в высшей степени уместно, – неуверенно ответила Вероника. – Мистер Гаррард Данвер ценитель элегантных нарядов; обыкновенное он не замечает.
Лицо Лоретты залилось краской, затем кровь отхлынула от ее щек.
– Как хочешь. – Голос ее был напряжен. – Но я не понимаю, почему ты опаздываешь. У тебя было достаточно времени. Новая камеристка не справляется?
– Нет, справляется – прекрасно справляется. Я передумала и переоделась в другое платье. Это не вина Амелии.
– Жаль. Нужно было спросить совета с самого начала. Но в любом случае уже слишком поздно. Это травяной чай?
– Да.
Лоретта немного помолчала, а когда заговорила, голос ее звучал холодно и резко, хотя миссис Йорк прекрасно владела собой. Она слегка передвинулась, и теперь Эмили не видела ее лица.
– Вероника, не следует давать волю чувствам. Такую роскошь ты себе позволить не можешь. Если ты больна, мы позовем врача, но в противном случае ты должна проявить дисциплинированность, изобразить на лице улыбку и сойти вниз. Мы почти опаздываем. Так не годится!
Вероника молчала. Эмили приоткрыла дверь еще на дюйм – больше не решилась, опасаясь, что Лоретта заметит движение.
– Я полностью готова, – наконец проговорила Вероника.
– Нет! Готова – это не просто надеть платье и уложить волосы. – Лоретта сбавила тон, но в ее голосе проступала непреклонность. – Ты должна быть внутренне готова. Ты собираешься выйти замуж за Джулиана Данвера, и ни у кого не должно быть повода усомниться, что ты счастлива, – по меньшей мере, у самого Джулиана и членов его семьи. Улыбайся. Никому не нравится мрачная или нервная женщина – мы должны способствовать комфорту и развлечению мужчин, быть приятной компанией, а не обузой! И никто не захочет жениться на женщине со слабым здоровьем. Мы скрываем мелкие недомогания. От нас ждут отваги и благородства – и не просто ждут, но и требуют.
– Иногда я вас ненавижу. – Вероника произнесла это так тихо, что Эмили с трудом разобрала слова, но от силы чувств, заключенных в этих словах, пробирала дрожь.
– И это тоже роскошь, – невозмутимо ответила Лоретта, – которую ты можешь себе позволить не больше, чем я.
– Может, оно того стоит, – сквозь зубы процедила Вероника.
– Подумай как следует, моя дорогая, подумай как следует, – спокойно ответила Лоретта, но затем ее голос изменился, стал хриплым; в нем клокотала ярость. – Соберись и прекрати это глупое хныканье! Я могу довести тебя только до этой черты, а потом ты должна сама о себе позаботиться! Я сделала для тебя все, что смогла, и это было не так легко, как могло тебе показаться.
Послышался шелест юбок, звук открывающейся двери, и до Эмили донесся голос, который она прежде не слышала.
– Вероника, ты выглядишь просто восхитительно.
– Спасибо, папа. – Голос Вероники дрожал.
– Я слежу за временем, Пирс. – В словах Лоретты не осталось и следа от прежних чувств, только легкое раздражение оттого, что ее проверяют. – Просто напоминала Веронике. У нее новая камеристка, а новички всегда немного медлительны.
– Правда? – без особого интереса отозвался он. – Кажется, я ее не видел.
– И не нужно, – ответила Лоретта. – У тебя достаточно забот, чтобы еще следить за прислугой.
– Виновата я, а не Амелия, – возразила Вероника. – Я передумала насчет платья.
– Что может дорого обойтись. – В вежливом замечании Лоретты таилась угроза, которая не должна была укрыться от Вероники, как не укрылась от Эмили. Один Пирс, похоже, ничего не заметил.
– Ерунда, моя дорогая. Это привилегия дам.
На этот раз Лоретта не стала спорить. Тон ее вновь изменился, став вежливым и домашним.
– Вероника, мы с тобой очень хорошо знаем друг друга. Мы вместе вынесли такое горе, и мне кажется, между нами нет недопонимания. Она знает, что я имею в виду. Пойдемте, нам уже пора быть внизу. Скоро прибудут гости, а Холлингсуорты, – по крайней мере, – никогда не опаздывают. Такие зануды.
– Мне кажется, они все зануды, – честно признался Пирс Йорк. – Не понимаю, зачем мы их всех приглашаем. Не вижу необходимости.
Остаток вечера стал для Эмили настоящим кошмаром. В кухне царил хаос – кухарка руководила приготовлением и подачей дюжины разных блюд. Мэри суетилась с тестом, подливками, соусами и пудингами. Реддич был занят в погребе и в столовой, где прислуживал Джон. Альберт непрерывно сновал туда‑сюда. Нора принарядилась и расхаживала, шелестя юбками и командуя служанками; ее белоснежный кружевной фартук колыхался, как бурное море. Прим погрузила руки по локоть в раковину и пыталась приступить к мытью посуды, хотя бы кастрюль, но как только она заканчивала одну гору, на нее тут же сваливалась другая. Все были раздражены, а ужинали на ходу, когда выдавалась свободная минутка – холодным пирогом с дичью, который не вызывал у Эмили никакого аппетита.
Это не входило в ее обязанности, но Эмили помогала убирать грязную посуду, мыть и вытирать бокалы, доставать чистые приборы и тарелки. Она не могла пойти спать, оставив Мэри, Прим и Альберта с этой горой посуды. Кроме того, ей были нужны союзники, и чем больше, тем лучше. Миссис Кроуфорд – явный враг, поскольку дворецкий недвусмысленно выразил свое отношение к новенькой. Нора ревновала и называла ее «герцогиней», а Эдит не скрывала презрения.
Было уже без четверти час. Ветер завывал снаружи, выискивая малейшую щель или приоткрытую дверь, чтобы послать пронизывающий сквозняк. Когда Эмили преодолела последний лестничный пролет на чердак и проскользнула в свою маленькую промерзшую комнатку, в стекло барабанил снег с дождем. Горела всего одна свеча, а постель была такой холодной, что на ощупь казалась влажной.
Эмили сняла верхнюю одежду, натянула ночную рубашку прямо на белье, откинула одеяла и забралась в постель. От холода она дрожала всем телом, а на глаза невольно навернулись слезы, несмотря на решимость держать себя в руках. Эмили уткнулась лицом в ледяную подушку и плакала, пока не заснула.

Глава 6

В этот раз Шарлотте удалось сдержать свое изумление и тревогу, когда она узнала от Джека Рэдли о невероятном решении сестры под чужим именем наняться прислугой к Йоркам. К счастью, Джек приехал с визитом сразу после полудня, и у нее было достаточно времени, чтобы взять себя в руки к приходу Питта, который вернулся домой после шести. В результате он ничего не узнал и пребывал в счастливом неведении относительно Эмили, полагая – вместе с высшим обществом, – что она, как и положено вдове, сидит дома.
Томас очень переживал из‑за смерти Далси, не только потому, что девушка ему понравилась, но и потому, что считал себя виноватым. Он пытался убедить себя, что это неблагоразумно и что Далси вполне могла выпасть из окна случайно, и все это просто одна из многочисленных домашних трагедий, какие случаются каждый год. Но не мог избавиться от страха, что если бы девушка не рассказала ему о странной женщине, появлявшейся в доме, и о пропаже драгоценностей и если бы он не проявил беспечность, слушая ее при открытых дверях библиотеки, она могла бы остаться жива.
Поначалу Питт не сообщал о смерти горничной Балларату, уверенный, что тот сочтет ее просто несчастным случаем, не имеющим отношения к делу. Ему не хотелось рисковать – начальник мог запретить ему расследовать гибель девушки.
Размышляя о женщине в пурпурном, Питт все больше убеждался, что должен выяснить ее личность, прежде чем сможет дать ответ Министерству иностранных дел относительно репутации Вероники Йорк, а также ее пригодности на роль жены подающего надежды дипломата, и его решимость хранить молчание ослабевала.
Два дня спустя вызов к Балларату застал его врасплох.
– Послушайте, Питт, похоже, вы не слишком продвинулись в деле Йорка.
Балларат начал разговор с критики. Он стоял у камина, грея тыльную сторону ног. В каменной пепельнице на его столе дымилась вонючая сигара. Рядом стояла маленькая бронзовая фигурка льва: животное присело на задние лапы и подняло одну переднюю.
Напыщенный болван, сердито подумал Питт.
– Все шло весьма успешно, пока не убили моего главного свидетеля, – вслух сказал он, с опозданием сообразив, что совершил оплошность.
Лицо Балларата помрачнело, щеки стали пунцовыми. Он заложил руки за спину и слегка раскачивался, перемещая вес тела с носков на пятки. Балларат загораживал собой камин, не пропуская в остальную часть комнаты тепло, которого жаждали мокрые сапоги и штанины Питта.
– Свидетеля чего, черт возьми? – раздраженно спросил начальник. – Вы хотите сказать, что в конце концов раскопали нечто скандальное о Йорках, а человек, который их передал, убит?
– Вовсе нет, – возразил Питт. – Я имею в виду убийство. Если у них есть любовники, то это их личное дело, а полиция тут ни при чем. Но Роберт Йорк был убит, и наша обязанность раскрыть преступление, чего мы до сих пор не сделали.
– Ради всего святого! – перебил его Балларат. – Это было три года назад, и мы сделали все, что могли. Вор забрался в дом, и Йорк застал его на месте преступления. Негодяй исчез в трущобах, откуда и появился. Возможно, он сам уже мертв. Ваша беда в том, что у вас не хватает мужества признать поражение, даже когда оно очевидно всем. – Суперинтендант пристально посмотрел на Питта, словно бросая вызов.
Томас попался на эту удочку.
– А если убил кто‑то из своих? – поспешно возразил он. – Знакомый, решившийся на воровство, или кто‑нибудь из домашних, залезший в долги… Такое случается. А вдруг у Вероники Йорк был любовник и именно он убил ее мужа? Вы хотите знать правду или, если преступник Джулиан Данвер, Министерство иностранных дел захочет, чтобы мы скрыли ее?
На лице Балларата отразились самые разные чувства: сначала неподдельный ужас, потом гнев и растерянность, а потом страх, когда он осознал все последствия последней версии. Он окажется между двух огней – Министерством иностранных дел, попросившим о расследовании, и Министерством внутренних дел, в подчинении которого находилась полиция и которое отвечало за соблюдение закона. И те и другие могли погубить его карьеру. И он злился на Питта как на источник этой проблемы.
Томас все понимал не хуже Балларата и испытывал глубокое удовлетворение от ситуации, в которой оказался начальник, хотя прекрасно понимал, что суперинтендант направит свой гнев именно на него.
– Черт бы вас побрал, Питт! Вы некомпетентны, вы лезете не в свое дело, вы… – Он искал подходящее слово, но не нашел. – Вы идиот! Это… абсолютно безответственное предположение, и Йорки, не говоря уже о Данверах, засудят вас, если вы посмеете шепнуть кому‑нибудь хоть слово!
– Значит, закрываем дело? – язвительно спросил Питт.
– Не дерзите! – закричал Балларат. Затем долг перед Министерством внутренних дел – как‑никак это его работодатель – взял верх. Балларат с трудом сдержал свой гнев. – У вас есть веские основания для такого оскорбительного предположения?
На этот раз Питт не был готов к ответу, и его колебания не укрылись от начальника; в глазах Балларата вспыхнул торжествующий огонек. Его тело немного расслабилось, и он снова принялся раскачиваться взад‑вперед, по‑прежнему заслоняя огонь и со злорадством посматривая на мокрые ноги инспектора.
Томас попытался привести в порядок свои мысли. Ответ должен быть убедительным.
– Ни один из торговцев краденым в Лондоне не получал и даже не видел этих вещей, – начал он. – Ни один вор в округе не слышал о них, не знает чужаков, работавших на их территории, не видел, чтобы кто‑то сбежал или спрятался после убийства.
По лицу Балларата Питт видел, что начальника одолевают сомнения. Суперинтендант был карьеристом, искавшим благоволения сильных мира сего, и уже давно не принимал участия в расследовании преступлений. Однако он не был невеждой или глупцом и, несмотря на нелюбовь к Питту, на осуждение его манер и взглядов, уважал профессиональные качества инспектора.
– Вор знал, где искать первое издание Свифта среди остальных книг библиотеки, но тем не менее, по всей видимости, не избавился от него. Кроме того, он не взял серебро из столовой, – продолжил Питт. – Я начал выяснять, у кого из знакомых Йорка были долги. – Он с удовлетворением отметил, как встревожился Балларат. – Не привлекая внимания. И поручил проверить финансовое состояние самих Йорков, – язвительно прибавил он. – Но меня заинтересовало одно странное обстоятельство. Незадолго до смерти Роберта Йорка в доме поздно ночью дважды видели очаровательную и таинственную женщину в пурпурном платье. Ее же видели в доме Данверов – тоже ночью, тоже в пурпурном платье и тоже явно скрывающуюся от посторонних взглядов. А горничная Йорков, которая описала мне женщину, выпала из окна и разбилась насмерть через день после разговора со мной.
Балларат перестал раскачиваться и замер; его круглые глаза не отрывались от лица Питта.
– Вероника Йорк? – медленно проговорил он. – Разве горничная не узнала бы ее?
– Я тоже так подумал, – согласился Питт. – Это была камеристка. Но люди видят то, что им показывают, а фигура женщины лишь промелькнула при свете газовой лампы, причем одета она была не так, как хозяйка. Судя по описанию, это вполне могла быть Вероника – те же рост, фигура, цвет волос.
– Проклятье! – выругался Балларат. – А если это была любовница Роберта Йорка, а миссис Йорк ничего о ней не знала?
– Возможно. Тогда что она делала в доме Данверов?
– Это очевидно… Она сестра Данвера!
– Распущенная женщина? – вскинул брови Питт. – Которая охотится за женатыми дипломатами, сначала Робертом Йорком, а потом Феликсом Эшерсоном?
Балларат нахмурился.
– А что Феликс Эшерсон? При чем тут он?
Питт вздохнул.
– Харриет Данвер влюблена в него. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю – просто знаю. И мне кажется маловероятным, что именно она была женщиной в пурпурном, но если это она, Министерству иностранных дел следует знать об этом.
– Черт возьми, Питт! Вполне возможно, женщина в пурпурном платье – всего лишь полоумная родственница, которая любит наряжаться и бродить по ночам. У многих семей есть свои скелеты в шкафу; это чертовски хлопотно, но практически безвредно.
– Разумеется, – признал инспектор. – Возможно, она просто сумасшедшая. Или дорогая проститутка, которая развлекала Роберта Йорка или, что не исключено, его отца. – Он видел, как помрачнело лицо Балларата, но продолжал говорить. – А также Джулиана Данвера или Гаррарда Данвера. И вполне возможно, что Далси Мэббат выпала из окна в результате несчастного случая, а совпадение по времени – просто случайность. – Он встретился взглядом с Балларатом. – Но женщина в пурпурном также могла быть шпионкой, шантажисткой или любовницей, и она работала на Роберта Йорка, а потом убила его или поручила это своим сообщникам.
– Боже правый… Вы утверждаете, что ее направлял молодой Данвер? – взорвался Балларат.
– Нет. – На этот раз Питт говорил искренне. – Я не вижу для этого причин. Ведь он тоже служит в Министерстве иностранных дел.
– Неизвестный предатель? – У Балларата отвисла челюсть. С сигары сыпались маленькие колечки пепла, однако он этого не замечал.
– Может быть.
– Хорошо! Хорошо! – Балларат повысил голос. – Выясните, кто она такая! Речь может идти о безопасности империи. Но если вы дорожите своим местом, действуйте незаметно. Если наломаете дров, я не стану вас защищать, да и не смогу. Вы меня поняли?
– Понял. Благодарю вас, сэр, – ответил Питт, не скрывая сарказма. Впервые за много лет он назвал Балларата сэром; до сих пор ему удавалось избегать этого, при этом не выглядеть откровенно грубым.
– Не за что, Питт, – оскалился Балларат. – Не за что!
Томас вышел из полицейского участка на Боу‑стрит и окунулся в туман, густой, как гороховый суп; он злился, но настроение у него было решительным. У него есть Шарлотта, и на ее суждения можно вполне полагаться. Питт был вынужден признать: он доволен, что жена сумела получить приглашение от Данверов и Йорков. По меньшей мере, Шарлотта составит мнение о характере Вероники Йорк, а также о том, как женщина восприняла смерть мужа: как трагедию или как шанс стать свободной и выйти замуж за Джулиана Данвера. Если справедливо второе предположение, значит, Вероника превосходно владеет собой и способна ждать целых три года, ничем себя не выдав. Или на этом настоял Джулиан, чтобы не погубить свою карьеру? Впрочем, неважно. Все равно это очень странно – за прошедшее время не было ни одного неосторожного поступка, ни одной попытки потворствовать своим желаниям. Особенно если Вероника и женщина, надевавшая пурпурное платье на все свои тайные свидания, – это одно и то же лицо. А возможно, надевает и теперь – именно это и помогло ей скрасить долгое ожидание…
Туман на Стрэнде был таким густым, что скрывал тротуар на противоположной стороне улицы. Он висел над землей, плотный и желтовато‑серый, вобравший в себя дым от тысяч печных труб и сырость, поднимавшуюся от широких колец реки, которая прорезала пригороды и несла свои воды мимо Челси, здания парламента, набережной Виктории, Вапинга и Лаймхауса к порту, Гринвичу, арсеналу и дальше, к самой дельте.
Если, как рассказывала Далси, Пурпурная одевалась элегантно, то явно не для того, чтобы просто бродить по лестнице посреди ночи. Она появлялась где‑то на публике. Это была личина, «второе я» дамы, которую знали в высшем свете. А может, женщина была куртизанкой, в обществе которой ни Йорки, ни Данверы не показывались даже своим друзьям. Но где же она встречалась с любовниками?
Питт стоял у края тротуара и смотрел на медленно проплывавшие мимо экипажи и повозки; они внезапно появлялись из желтого тумана и так же внезапно исчезали в нем. Лошади казались лишь смутными тенями, а все звуки были приглушены. Дорога стала скользкой, и навоза на ней накопилось больше обычного. В такую погоду дворники чаще попадали под колеса и даже погибали. На Пиккадилли был одноногий дворник, потерявший ногу именно таким образом.
Питт знал, что подобные свидания можно устроить в гостиницах, ресторанах и театрах – там джентльмен, встретивший знакомого, имеет возможность проявить такт и не заметить его, а также впоследствии не упоминать о встрече. Подобные места были разбросаны по модным районам Лондона – на улице Хеймаркет, на Лестер‑Сквер и Пиккадилли. Питт знал, где их найти, знал швейцаров и зазывал, к которым нужно обращаться за информацией.
– Кэбмен! – крикнул он и закашлялся, когда туман попал ему в горло. – Кэбмен!
Двухколесный экипаж замедлил ход и остановился; с упряжи капала вода, лошадь стояла, понурив голову, а голос кэбмена растворялся во мраке.
– Хеймаркет, – распорядился Питт, забираясь внутрь.

Только на следующий день – туман все еще висел над городом, и от него першило в горле и щекотало в носу – Питту улыбнулась удача. Он прибыл в маленький частный отель на Джермин‑стрит недалеко от Пиккадилли. Швейцаром здесь служил бывший солдат – с пышными усами, либеральными взглядами на нравственность и ранением, полученным во второй англо‑ашантийской войне, которое сделало его негодным к физическому труду. Кроме того, он был неграмотен и поэтому не мог выполнять канцелярскую работу. Швейцар охотно и обстоятельно отвечал на вопросы Питта. Балларат не мог помочь информацией или влиянием, но по возможности не ограничивал Томаса в финансах.
– Вы малость опоздали, начальник, – радостно сообщил швейцар. – Но я ее помню. Такая была красивая, и всегда в одном и том же. Не всякая решится надеть этот цвет, но ей здорово шло. Черные глаза и волосы, и важная, будто лебедь. Высокая такая дама, и не особо фигуристая, но что‑то в ней было.
– А что именно? – спросил Питт. Ему хотелось знать, что думает этот человек, услышать его оценку. Несмотря на ограниченность словаря, мнение швейцара много значит. Он знает уличных женщин, наблюдает за ними каждую ночь, а также видит их клиентов. Он видит, как они работают, но со стороны. Обмануть его сложно.
Швейцар задумался, презрительно скривившись.
– Шик, – наконец, произнес он. – У нее был шик, вот что. Она не цепляла людей, не суетилась; это они ее домогались, а ей будто плевать. – Швейцар покачал головой. – Хотя не только это. Как будто… как будто она занималась этим ради развлечения. Да, точно – она развлекалась! Она никогда не смеялась – вслух точно, – для этого у нее слишком много шика. Но вроде как смеялась про себя.
– Вы с ней когда‑нибудь разговаривали? – спросил Питт.
– Я? – удивился швейцар. – Нет, никогда. Она мало говорила, и очень тихо. Я‑то и видел ее раз пять, не больше.
– А вы можете вспомнить, с кем она была?
Швейцар улыбнулся.
– Нет, узнать не смогу.
– А вы попробуйте, – не отступал Питт.
– Вы мне столько не заплатите, начальник. И не дадите другой работы, когда меня вышвырнут отсюда и занесут в черные списки.
Питт вздохнул. Он с самого начала понимал, что описать женщину – это одно, а разглашать сведения о клиентах – совсем другое. У клиентов были деньги, положение в обществе; они желали приватности и, вне всякого сомнения, покупали ее за большие деньги. Продажа секретов равносильна утрате доверия.
– Мне нужно общее описание. Молодые или старые, блондины, брюнеты или седые, рост и телосложение.
– Хотите прочесать весь Лондон, начальник?
– Кое‑кого я мог бы исключить.
Швейцар пожал плечами.
– Воля ваша. Ну, те, кого я помню, были постарше, лет сорока. Сдается мне, что она была с ними не из‑за денег; не знаю почему, но нутром чую, что она могла позволить себе выбирать.
– Седые были?
– Не помню. Ни одного толстого, все тощие. – Он придвинулся к Питту. – Послушайте, начальник, если я правильно помню, это мог быть один и тот же джентльмен. Мне не платят за то, чтобы я пялился на их лица! Они приходят сюда тайком – и за это выкладывают денежки! Как я сказал, она вроде как могла сама выбирать. Я всегда думал, что она делает это ради развлечения.
– Она всегда была одета одинаково?
– Да, в одном цвете – будто клеймо. А зачем она вам? Ее тут не было года два или три.
– А конкретнее? Два или три?
– Ну, если вам нужна такая точность, то, думаю, три.
– И с тех пор вы ее не видели?
– Сдается мне, что нет. – Его лицо расслабилось и расплылось в улыбке. – Может, удачно вышла замуж. Иногда им везет. Может, теперь она герцогиня и сидит где‑нибудь в поместье и раздает приказания таким, как вы и я.
Питт поморщился. Шанс ничтожный, и они оба это знали; скорее всего, женщина утратила красоту в результате болезни, нападения или драки с другой проституткой или с сутенером, который считал, что его обманывают, или с любовником, чьи требования стали слишком извращенными или чрезмерными. А может, она просто опустилась еще ниже и работает уже не в таких гостиницах, а в борделе. Питт не упоминал о возможной государственной измене и убийстве – это осложнило бы разговор.
Швейцар пристально посмотрел на него.
– Почему вы ее ищете, начальник? Она кого‑то шантажировала?
– Возможно, – заключил Питт. – Вполне возможно. – Он достал одну из своих новеньких визитных карточек и протянул швейцару. – Если увидите ее еще раз, сообщите мне. Боу‑стрит, полицейский участок. Просто скажите, что вы снова видели Пурпурную.
– Ее так зовут? А что мне за это будет?
– Больше ничего не нужно. А будет вам за это мое доброе отношение – что, можете мне поверить, гораздо лучше недоброго.
– Мне нечего предъявить – я же ничего не видел! Как я мог ее видеть, если ее не было? Вы же не хотите, чтобы я вам врал, правда?
Питт не удостоил его ответом.
– Какие театры и кабаре посещают ваши клиенты?
– Так я вам и скажу!
Питт ждал.
Швейцар прикусил губу.
– Ну, если вам нужна та Пурпурная, как вы ее называете, то я слышал, что она бывала в «Лицеуме». Думаю, в кабаре тоже, только не спрашивайте меня, в каких – я не знаю.
Брови Питта поползли вверх.
– Театр «Лицеум»? Для дамы ее профессии нужно иметь мужество, чтобы туда пойти.
– Я же говорил, у нее есть шик.
– Да, говорили. Спасибо.
Швейцар слегка насмешливо коснулся полей шляпы.
– И вам спасибо, начальник!
Питт вышел на улицу. Туман окутал его, словно холодный шелк, влажный и липнущий к коже.
Итак, у Пурпурной есть и смелость, и стиль. Это явно не Вероника Йорк, у которой банальный роман с Джулианом Данвером! А если и Вероника, значит, она ведет двойную жизнь, которая потрясет Министерство иностранных дел до глубины его коллективной души. Для дипломата немыслимо иметь жену, которая занимается проституцией – вне зависимости от ее цены или разборчивости. Он был бы мгновенно уволен со службы и уничтожен.
И это не Харриет Данвер, встречающаяся с Феликсом Эшерсоном, хотя Питт всерьез и не рассматривал такую версию. Шарлотта сказала, что Харриет влюблена, но не было никаких доказательств, что Эшерсон отвечает на ее чувства. Однако в любом случае это не объясняет, что делала Пурпурная в доме Йорков.
Нет, скорее всего, первое предположение было верным. Эта женщина использовала свою красоту и странное обаяние, чтобы заманивать, а затем шантажировать любовников из Министерства иностранных дел, чтобы выведать государственные секреты. Роберт Йорк отказался либо сразу, либо со временем, и в результате она сама или ее сообщники убили его, чтобы избежать разоблачения.
Темнело, и туман начал замерзать; воздух наполнился крошечными льдинками, которые проникали в складки шарфа и добирались до кожи, вызывая дрожь. Питт быстро пошел на север по Риджент‑стрит, затем повернул к Оксфорд‑серкус. Там были другие люди, от которых он мог получить информацию: элитные проститутки, которые знают конкуренток и могут больше рассказать ему о Пурпурной. Где она промышляет, каких клиентов выбирает, имеет ли она дело только с постоянными клиентами и представляет ли реальную угрозу для других представительниц этой профессии.
Час спустя, после предъявления убедительных аргументов и передачи некоторого количества денег, Томас сидел в жарко натопленной, тесной от мебели комнате рядом с Нью‑Бонд‑стрит. Женщина, сидевшая на ярко‑розовом стуле напротив Питта, уже миновала пору своего расцвета – грудь выпирала из тесного корсета, кожа на подбородке утратила эластичность и заметно отвисала, – но все равно оставалась редкой красавицей. В ее манерах чувствовалась непринужденность, результат долгих лет, когда она была желанной, но горечь в ее взгляде свидетельствовала о том, что она прекрасно знает: ее не любили. Женщина взяла какой‑то засахаренный фрукт из обтянутой тканью коробочки.
– Ну? – настороженно спросила она. – Что вам нужно, голубчик? Я не привыкла рассказывать сказки.
– Сказки мне не нужны. – Питт не стал тратить время зря и оскорблять ее комплиментами; оба знали, что эти комплименты не будут искренними. – Мне нужна женщина, которая пыталась заняться шантажом. Это вредит вашей профессии – вам такие не нужны.
Женщина поморщилась и съела еще дольку, сначала обкусав по краям, а затем положив серединку в рот. Сложись ее судьба иначе, теперь она была бы одета в другое платье, на ее щеках было бы меньше румян, а в глазах и морщинках в уголках губ не проступала бы жесткость, выработавшаяся в результате борьбы за существование; она могла бы считаться одной из красивейших женщин своего поколения. Эта ироничная и одновременно печальная мысль мелькнула в голове Питта, пока он смотрел, как она ест.
– Продолжайте, – сказала женщина. – Не надо меня учить вести дела. Не будь я лучшей, вы бы не просили меня об услуге. Ваши деньги мне не нужны. Я за день зарабатываю больше, чем вы – за месяц.
Томас не стал говорить, что риск у нее выше, а век короток. Она и так это знала.
– Женщина, которая всегда носила тот или иной оттенок пурпурного цвета, темный или светлый, от сливового до глубоко‑пурпурного. Она была высокой и стройной, даже худой, но очень стильной, брюнетка, с темными глазами. Вы видели ее или, может, слышали от ваших девушек?
– Похоже, мне нечего вам предложить. Худая и черноволосая?
– В ней было что‑то особенное, – уверенным тоном сказал Питт, невольно представив лицо Вероники Йорк, с высокими скулами и глазами, которые невозможно забыть. Могла ли она быть Пурпурной и убить Роберта, когда тот обнаружил, чем она занимается? Питт посмотрел на сидевшую напротив роскошную женщину с сияющими, почти тициановскими волосами и кожей как яблоневый цвет. – Огонь и шик, – закончил он.
Глаза женщины широко раскрылись.
– Вы ее хорошо знали, да?
– Ни разу не видел, – улыбнулся Питт. – Опираюсь на впечатление, которое она произвела на других.
Женщина рассмеялась, отчасти презрительно, отчасти искренне.
– Ну, если она вымогала у людей деньги, значит, она дура! Это верный способ лишиться работы. Фактически самоубийство. Я ничего о ней не знаю. Извините, голубчик.
Питт не мог понять, доволен он или разочарован. Он хотел найти Пурпурную, но не хотел, чтобы ею оказалась Вероника Йорк.
– Вы уверены? – по привычке переспросил Томас. – Это могло быть три года назад.
– Три года! Что же вы сразу не сказали? – Она взяла еще один засахаренный фрукт и надкусила. Зубы у нее были великолепные, белые и ровные. – Теперь я знаю, кого вы имеете в виду. Была одна такая, три или четыре года назад. Одевалась в ужасные цвета, но ей они были к лицу. Черные волосы и глаза, худая, как стиральная доска, – под нее приходилось подкладывать кучу конского волоса. Но в ней был огонь, тот, что идет изнутри; его не разведешь в горшке или в лампе. И его не разожжет все шампанское Лондона. Вся светилась, будто наслаждалась каждой минутой, будто это лучшее время в ее жизни, будто она ходит по самому краю и упивается опасностью. Думаю, она была настоящей красавицей – ей не нужны были ни пудра, ни румяна. Запросто могла разбить вам сердце.
Питту вдруг стало душно в тесной от мебели комнате, хотя сердце сковывал холод.
– Расскажите о ней поподробнее, – тихо попросил он. – Вы часто ее видели или слышали о ней? Где она бывала и с кем? Вы можете предположить, что с ней стало?
Женщина колебалась; в ее глазах застыло недоверие.
– Мне бы не хотелось этого делать, – сказал Питт. – Но речь идет об убийстве. Я переверну вверх дном все ваше заведение и подниму такой шум, что ни один из клиентов не осмелится вернуться.
– Ладно! – сердито выпалила она; но ярости в ее голосе не было – для этого нужна неожиданность, а женщина уже давно занималась своим ремеслом, знала все опасности и прекрасно их чувствовала. – Ладно! Я года три не видела ее и ничего не слышала о ней, а до этого лишь несколько раз. Она работала нерегулярно. Если хотите знать мое мнение, она вообще не профессионалка – вот почему я не стала ничего о ней узнавать. Она мне не конкурентка. И вообще, она не работала по‑настоящему, а просто прогуливалась, демонстрировала себя, а потом выбирала одного или двух. Вообще‑то она даже приносила нам пользу, потому что привлекала внимание, разжигала аппетит, а потом уходила. Сливки снимали мы.
– Вы помните, с кем она была? Это важно.
Женщина задумалась на несколько минут, и Питт ее не торопил.
– Видела ее однажды с элегантным джентльменом, настоящим красавцем. Одна из девочек сказала, что замечала их вместе и раньше, потому что сама пыталась подцепить его, но ему была нужна только Пурпурная, и никто другой.
– Вам известно ее имя?
– Нет.
– Что‑нибудь еще о ней знаете?
– Нет. Я все вам рассказала.
– Хорошо. Вы знаете жизнь, знаете свою профессию. Что вы обо всем этом думаете? Что это за женщина и что с ней случилось?
Внезапно хозяйка рассмеялась, и горечь в ее смехе сменилась жалостью – к самой себе и всем, кто был на нее похож, даже отдаленно.
– Не знаю, – сказала она. – Может, мертва, а может, опустилась на самое дно. Жизнь в этой профессии коротка. Откуда, черт возьми, мне знать, что случилось с этой бедной сучкой?
– Она была не такой, как все, вы сами сказали. И другие тоже. Как вы думаете, откуда она могла такая взяться? Давайте, Элис. Мне нужно знать, а лучше вас никто не скажет.
Женщина вздохнула.
– Думаю, она из благородных; бог знает, что заставило ее пойти на это. Может, просто питала к этому склонность. Бывают и такие. Хотя я не понимаю, зачем рисковать женщинам, обеспеченным едой и крышей над головой на всю оставшуюся жизнь. Хотя, наверное, в высшем обществе чокнутых не меньше, чем среди нас. Это всё. Больше мне нечего добавить. Я уделила вам достаточно времени, и теперь мне пора заняться делами. Я была с вами более чем откровенна – надеюсь, вы это запомните.
Питт встал.
– Запомню, – пообещал он. – Насколько я знаю, вы сдаете меблированные комнаты. Всего доброго.
Еще два дня Питт навещал разнообразные места – прибежища полусвета, театры и рестораны, где занимаются своим промыслом подобные женщины, изредка слышал упоминания о Пурпурной и предположения, кем она могла быть, но не узнал ничего нового. Никто не помнил, с какими мужчинами она встречалась и сколько их было, много или мало, хотя каждый вспоминал не одного, а нескольких. Никто не знал ее имени или происхождения. Ее терпели потому, что она появлялась очень редко и практически не лишала работы соперниц. Это был жестокий мир, в котором процветала конкуренция. Если мужчина предпочитал одну женщину другой, с этим обычно мирились – за исключением редких случаев. Лучше с достоинством принять поражение. Клиенты не любят скандалов.
Был ли среди ее клиентов Роберт Йорк, сказать невозможно. Она часто появлялась в местах, которые мог посещать и он, но это было справедливо для половины лондонского общества – по крайней мере для мужчин. Описания ее кавалеров оказались достаточно расплывчатыми и могли подходить равно к Джулиану Данверу, Гаррарду Данверу и даже Феликсу Эшерсону – а также к любому мужчине с приятной внешностью и деньгами.
На второй день ранним вечером, в самом начале седьмого, когда туман наконец рассеялся, оставив себе несколько темных «карманов», Питт взял кэб и поехал в Хановер‑клоуз, но на этот раз не в дом Йорков, а дальше, туда, где жил Феликс Эшерсон. Томас решил поговорить с ним дома, чтобы составить более полное впечатление об этом человеке, оценить атмосферу его дома и его характер. Освободившись от официальной и несколько гнетущей атмосферы Министерства иностранных дел, он может забыть об осторожности. В собственном доме Эшерсон будет чувствовать себя в безопасности, уверенный, что никто из коллег не прервет разговор, – возможно, из опасения, что он раскрывает какие‑то секреты полиции. Кроме того, попав в дом, Питт сможет более точно оценить финансовое положение Эшерсона. Не исключено, что Роберт Йорк наткнулся на друга, который грабил его дом, и эта неожиданная встреча закончилась убийством. Питт помнил и об этой возможности.
Он постучал в парадную дверь и стал ждать, когда ему откроет лакей.
– Слушаю, сэр? – Вопрос прозвучал вежливо и абсолютно бесстрастно.
Инспектор протянул визитную карточку.
– Томас Питт. У меня важное дело к мистеру Эшерсону, если он не занят. Это касается одного из его коллег в Министерстве внутренних дел. – Формально это было правдой.
– Да, сэр. Входите, пожалуйста, сэр; я доложу о вас мистеру Эшерсону. – Лакей с сомнением посмотрел на Питта. Сапоги на нем были не те, что подарила Эмили, – в последнее время приходилось много передвигаться пешком, и стаптывать их не хотелось. Пальто выглядело приличным, но не более того, и только шляпа отвечала самым высоким требованиям. Таких посетителей не проводят в библиотеку; обойдутся и маленькой гостиной при кухне. – Следуйте за мной, сэр.
Огонь в камине погас, и от него осталось лишь несколько угольков, но в комнате все еще было тепло – по крайней мере по сравнению с кэбом, в котором приехал Питт. Гостиная оказалась довольно приятной, скромнее, чем у Йорков, но достойно обставленная, по меньшей мере с одной хорошей картиной на стене. Если у Эшерсона возникнут финансовые трудности, картину можно продать, и этих денег хватит на то, чтобы содержать дом в течение нескольких лет. Похоже, вопрос о долгах закрыт.
Дверь открылась, и в комнату вошел Эшерсон; его темные брови были недовольно сдвинуты к переносице. Красивое лицо, но слишком переменчивое. В нем было что‑то неопределенное. Питт не доверился бы этому человеку в трудную минуту.
– Добрый вечер, мистер Эшерсон, – вежливо приветствовал он хозяина. – Прошу прощения, что побеспокоил вас дома, но дело деликатное, и я подумал, что тут нам будет удобнее поговорить с глазу на глаз, чем в министерстве.
– Проклятье! – Эшерсон захлопнул за собой дверь. – Вы все еще возитесь с убийцей бедняги Йорка? Я же говорил вам, что не могу сообщить ничего сколько‑нибудь полезного. И повторяю это снова.
– Я уверен, вы просто не осознаете того, что вам известно, – возразил Питт.
– Что вы этим хотите сказать? – Эшерсон с трудом скрывал раздражение. – Я не был у них в тот вечер, и никто ничего мне не рассказывал.
– Теперь я знаю гораздо больше, чем во время нашего первого разговора, сэр, – сказал Питт, наблюдая за лицом хозяина дома. Газовые лампы давали тусклый свет, усиливая выражение лица – желтый свет выделял щеки и нос, но тени оставались в тех местах, где их прогнало бы солнце. – В этом деле замешана женщина.
Глаза Эшерсона широко раскрылись.
– В смерти Йорка? Вы хотите сказать, что грабителем была женщина? Никогда не слышал о чем‑то подобном. – На его лице застыло искреннее удивление.
– Ограбление могло быть случайным, мистер Эшерсон. Вполне возможно, убийство тоже. Не исключено, что на самом деле речь идет о государственной измене.
Эшерсон застыл совершенно неподвижно; ни один мускул не дрогнул на его лице или теле. Эта неестественная неподвижность и тишина тянулись слишком долго. Питт слышал шипение газа в лампах на стене и негромкое потрескивание углей в камине.
– Измене? – наконец проговорил Эшерсон.
Питт не решил, какую часть правды следует открыть, и предпочел дать уклончивый ответ.
– Каковы были обязанности Роберта Йорка перед тем, как его убили? – спросил он.
Эшерсон снова замер в нерешительности. Если он скажет, что не знает, Питту придется ему поверить.
– Африка, – в конце концов решился он. – Э… – Эшерсон слегка прикусил губу. – Раздел Африки между Германией и Британией. Или правильнее было бы назвать это разделом сфер влияния.
– Я понял, – улыбнулся Томас. – Это конфиденциально? Секретно?
– Чрезвычайно! – В восклицании Эшерсона чувствовалась насмешка, возможно, над невежеством Питта. – Боже правый, если бы все условия соглашения, которые для нас приемлемы, были бы известны немцам заранее, это разрушило бы нашу позицию на переговорах, но гораздо, гораздо хуже для нас – реакция остального мира, особенно Франции. Обнародуй французы наши материалы, остальная Европа вообще не дала бы нам заключить соглашение.
– Три года назад, – сказал Питт, вглядываясь в лицо Эшерсона.
– Да, это длительные переговоры. Понимаете, они не завершаются за несколько месяцев.
На его лице снова промелькнула нерешительность, тень сомнения – или коварства? Где‑то тут крылась ложь, причем обман заключался не в самих словах, а во вкладываемом в них смысле.
Питт высказал догадку, но сформулировал ее не в виде вопроса, а в виде утверждения.
– И часть этой информации стала известна другой стороне. Ваши переговоры шли трудно.
– Да, – медленно проговорил Эшерсон. – Но только отдельные фрагменты – хотя о них можно было и догадаться. Немцы не дураки.
Питт понимал, что делает Эшерсон: обеспечивает пути к отступлению. Но для кого? Роберт Йорк мертв. Может, Эшерсон использует его в качестве прикрытия для кого‑то, кто еще жив? Себя? Пурпурной? Вероники? Кого‑то из Данверов?
– Когда был последний случай утечки этой информации и передачи ее немцам? – спросил Томас. – Полагаю, мы можем быть уверены, что информация не попала к французам?
– Ну… – Эшерсон смутился. – Да, она определенно не была передана французам, но насчет немцев я не знаю. Утверждать ничего нельзя. Такого рода информация может использоваться не сразу, а через некоторое время после получения.
Резонно, но Питт был убежден, что это тоже отговорка. Что стоит за поведением Эшерсона: он просто не доверяет никому, кроме коллег, или кого‑то защищает?
Инспектор попытался зайти с другой стороны.
– Но это не стало серьезным препятствием для переговоров?
– Нет, – быстро согласился Эшерсон. – Как я уже сказал, это могли быть просто догадки немцев. Но французы, совершенно очевидно, тут ни при чем.
– Тогда ради этого нет смысла убивать.
– Что?
– Нет смысла убивать, чтобы скрыть утечку, – осторожно повторил Питт.
Эшерсон молчал. Сжав губы, он смотрел в пространство освещенной лампами комнаты. Питт ждал.
– Думаю, – наконец нарушил молчание Эшерсон, – вы ошибаетесь. Это было неудачное ограбление.
– Нет, мистер Эшерсон, именно эту версию можно исключить, – покачал головой Питт. – Если это не государственная измена, значит, убийство, причем преднамеренное, совершенное по личным мотивам кем‑то из знакомых Роберта Йорка.
Эшерсон ждал; его лицо заметно расслабилось. Питт мог точно назвать момент, когда в голову хозяина пришла эта мысль.
– Вы хотите сказать, что Роберта Йорка ограбил кто‑то из знакомых, человек, который бывал в доме и знал, где искать ценные вещи?
– Нет. Все эти вещи не стоят и сотни футов – а к тому времени, как их сдадут, даже меньше, хотя этого так и не случилось.
– Сдадут?
– Будут проданы скупщику краденого.
– Так и не случилось? – осторожно переспросил Эшерсон. – Вы уверены?
– Уверен, мистер Эшерсон.
– Ага. – Тот опустил взгляд в пол; лицо его выражало крайнюю степень сосредоточенности. Лампы освещали его серые глаза и черные ресницы.
Питт не шевелился, позволяя молчанию сделать свое дело. Из холла доносились быстрые шаги кого‑то из слуг; стук башмаков по паркету замер в дальнем конце коридора, и послышался хлопок двери.
Наконец Эшерсон принял решение и поднял взгляд на Питта.
– Пропали и другие документы, – тихо сказал он. – Более важные. Но ни один из них не был использован нашими врагами. Одному Богу известно, почему.
Питт не удивился, но удовлетворения тоже не испытывал. Он все еще надеялся, что ошибся и появится какое‑нибудь другое объяснение. Интересно, это вся правда или только часть? Он посмотрел на мрачное, несчастное лицо Эшерсона и понял, что тот говорит искренне – по крайней мере, пока.
– Вы уверены?
– Да. – На этот раз Эшерсон не колебался. – Да. Документы пропали на какое‑то время, а потом оригинал заменили копией. Больше я вам ничего не могу сказать.
– Несомненно, они используют эти документы, когда придет время, – уверенно сказал Питт. – Возможно, они не торопятся, чтобы не раскрыть свой источник, защищают его, пока он им полезен.
Эшерсон опустился на подлокотник одного из кресел и замер в неловкой позе.
– Это ужасно. Я надеялся, что это просто неосторожность Роберта, но если его действительно убили из‑за документов, то это неразумно. Боже, какая трагедия!
– А после его смерти ничего не пропадало?
Эшерсон покачал головой.
– Вы встречали красивую женщину, высокую и стройную, с темными волосами, в одежде необычного пурпурного цвета?
– Что? – Эшерсон с изумлением посмотрел на него.
– Розовый, с оттенком синевы, как у цикламена или фуксии.
– Я знаю, что такое пурпурный цвет, глупец! – Эшерсон внезапно закрыл глаза. – Проклятье! Простите. Нет, я ее не видел. Она‑то здесь при чем, черт возьми?
– Не исключено, что именно эта женщина склонила Йорка к государственной измене, – ответил Питт. – У него мог быть с ней роман.
– У Роберта? – искренне удивился Эшерсон. – Я не видел, чтобы он обращал внимание на других женщин, кроме Вероники. Он… не был дамским угодником. Очень разборчивый, из тех мужчин, что обладают отменным вкусом. И Вероника его обожала.
– Похоже, он вел двойную жизнь, – печально сказал Питт. Не стоит говорить Эшерсону, что женщиной в пурпурном могла быть Вероника. Если Эшерсон сам об этом не подумал, толку не будет. А если предатель – это он, лучше ему не знать, что Питт близок к разгадке.
– Да, но теперь Роберт мертв. – Эшерсон встал. – Пусть бедняга покоится в мире. Вы не найдете свою таинственную женщину в Хановер‑клоуз. Мне жаль, но я ничем не могу помочь.
– Вы уже помогли, мистер Эшерсон. – Питт слабо улыбнулся. – Спасибо за откровенность, сэр. Всего доброго.
Эшерсон не ответил, но посторонился, пропуская Питта к двери. В холле из тени появился лакей, проводивший инспектора до ступенек крыльца.
На улице было темно. Обжигающий северный ветер разогнал остатки тумана, а на небе мерцали звезды, слегка размытые из‑за редкого дыма печных труб. Под ногами в замерзших лужах и канавах хрустел лед. Питт шел быстрым шагом; будь его одежда чуть аккуратнее, можно было бы сказать, что он передвигался ускоренным маршем.
Томас поднялся на ступеньки безупречно чистого крыльца и позвонил в бронзовый колокольчик. Когда лакей открыл дверь, Питт уже точно знал, что он будет говорить и кому.
– Добрый вечер. Могу я видеть мистера Йорка? Мне требуется его разрешение поговорить с его слугами по поводу одного из них, который может знать о преступлении. Дело не терпит отлагательств.
– Да, сэр. Полагаю, можете. – Лакей, похоже, растерялся от неожиданности. – Входите. Камин в библиотеке затоплен, сэр. Можете подождать там.
Через несколько минут появился Пирс Йорк; его доброе, немного комичное лицо было непривычно хмурым.
– Что на этот раз, Питт? Надеюсь, не это чертово серебро?
– Нет, сэр. – Томас умолк, надеясь, что хозяин не будет настаивать. Но Йорк, вскинув брови, пристально смотрел на него своими маленькими серыми глазами, в которых светился ум. Увильнуть от ответа не получится.
– Государственная измена и убийство, сэр.
– Вздор! – возмутился Йорк. – Сомневаюсь, что слуги в принципе знают, что такое государственная измена; потом, они покидают этот дом только в свои выходные дни, дважды в месяц. – Его брови поднялись еще выше. – Или вы предполагаете, что измена имела место здесь?
Питт понимал, что ступил на очень зыбкую почву. Он вспомнил предупреждения Балларата.
– Нет, сэр. Я думаю, что изменник мог посещать ваш дом – без вашего ведома. Ее видела ваша камеристка Далси Мэббат. Возможно, другие слуги тоже.
– Видела ее? – Брови Йорка сдвинулись к самой линии волос. – Боже правый! Вы имеете в виду женщину? Увы, Далси не в состоянии вам помочь, бедняжка. Она выпала из окна верхнего этажа и умерла. – Лицо хозяина стало печальным.
Питт верил, что его сочувствие искреннее. Возможно, Йорк ничего об этом не знает – о Пурпурной, о смерти Роберта и Далси. Он банкир и единственный из мужчин, кто не имеет отношения к Министерству иностранных дел, и Питт не мог представить, что шпионка тратит свои силы на этого некрасивого, но довольно приятного шестидесятилетнего человека. В нем слишком много самоиронии, чтобы поддаться необходимому для такой интрижки тщеславию.
– Я знаю, что Далси мертва, – согласился Питт. – Но девушка могла рассказать другим служанкам. Женщины часто откровенничают друг с другом.
– Где и когда Далси видела эту вашу женщину?
– Наверху, на лестничной площадке, – ответил Питт. – Глубокой ночью.
– Невероятно! Зачем Далси выходить из своей комнаты посреди ночи? Вы уверены, что это ей не приснилось?
– Эту женщину видели и в других местах, а описание Далси довольно точное.
– Продолжайте, черт возьми!
– Высокая и стройная, с черными волосами, очень красивая, в платье необычного цвета – фуксии, или пурпурного.
– Определенно, я ее не видел.
– Могу я поговорить с вашими девушками, которые могли дружить с Далси, а также, если это уместно, с молодой миссис Йорк? Кажется, Далси была ее камеристкой.
– Полагаю, да… если это необходимо.
– Благодарю вас, сэр.
Питт побеседовал с прислугой первого этажа, прислугой второго этажа, прачкой, камеристкой другой дамы, прислугой из буфетной и, наконец, с помощницей горничной, но Далси, по всей видимости, была довольно скрытной и не рассказывала о том, что видела в доме своей хозяйки. Он жалел, что девушка была такой щепетильной, но одновременно испытывал какое‑то горькое удовлетворение. Достоинство остается достоинством независимо от окружения. Вопросы, связанные со смертью Далси, Питт оставил для Вероники. Если она невинна, то это жестокость, но в данных обстоятельствах Томас не мог позволить себе быть добрым.
Свекровь Вероники отсутствовала – первая удача за все проведенное в доме время, – и молодая женщина приняла инспектора в будуаре.
– Не представляю, чем я могу вам помочь, мистер Питт, – серьезно сказала она. На Веронике было темно‑зеленое платье, отчего ее красота казалась бесплотной. Лицо бледное, под глазами тени, словно от недосыпания. Она держалась на некотором расстоянии от Питта и смотрела не на него, а на морской пейзаж в золоченой раме, висевший на стене. – Не вижу смысла снова и снова возвращаться к трагедиям прошлого. Моего мужа не вернешь, а судьба серебряных вещей и книги нам безразлична. Мы предпочли бы не слышать постоянных напоминаний об этом.
Питту очень не нравилось то, что он делает, но другого пути не было. Если бы он проявил больше настойчивости и хитрости, если бы все выяснил во время первого визита, Далси могла остаться жива.
– Я здесь по поводу Далси Мэббот, миссис Йорк.
– Далси? – Она резко повернулась к нему.
– Да. Работая у вас в доме, она видела нечто очень важное. Как она умерла, миссис Йорк?
Женщина не отвела взгляда, а ее бледность скрывала какую‑либо реакцию, если не считать обычного сочувствия, которое на ее месте испытывал бы почти каждый.
– Она слишком далеко высунулась из окна и потеряла равновесие, – ответила Вероника.
– Вы видели, как это случилось?
– Нет… это произошло вечером, когда уже стемнело. Возможно, при свете дня… она могла бы увидеть опасность, и все обошлось бы.
– Зачем ей так далеко высовываться из окна?
– Не знаю. Может быть, она кого‑то увидела.
– В темноте?
Вероника прикусила губу.
– Или что‑то уронила.
Питт никак не отреагировал: нелепость этого предположения была очевидна.
– Кто был в доме в тот вечер, миссис Йорк?
– Естественно, все слуги, а также мои свекор со свекровью и гости… Может, Далси разговаривала с кем‑то из лакеев или кучеров гостей?
– В таком случае они подняли бы тревогу, когда девушка упала.
– О… – Вероника отвернулась и покраснела, стыдясь своей глупости. – Конечно.
– Кто был у вас в гостях? – спросил Питт, уже знавший ответ.
– Мистер и миссис Эшерсон, мистер Гаррард Данвер, мистер Джулиан Данвер и миссис Данвер, сэр Реджинальд и леди Арбетнот, мистер и миссис Джеральд Адаир.
– Не надевал ли кто‑нибудь из дам или вы сами платье цвета насыщенного рубина или фуксии, мэм?
– Что? – Ее голос был едва слышен, а лицо стало таким бледным, что кожа казалась восковой.
– Насыщенный рубин или фуксия, – повторил Питт. – Розовый с синеватым оттенком, какими бывают цинерарии.
Вероника с усилием сглотнула, и ее губы сложились для ответа «нет», но из горла не вырвалось ни звука.
– Далси видела женщину в таком платье, миссис Йорк. В вашем доме, наверху…
Он не успел закончить фразу. Вероника охнула и осела на пол, вытянув вперед руки и опрокинув стул.
Питт бросился вперед, но не успел подхватить ее и едва не упал сам. Она была без сознания; при свете газовых ламп лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Томас выпрямил ей руки и ноги и подхватил на руки; ему было не очень удобно, однако женщина была такой худой, что почти ничего не весила. Он положил ее на диван и расправил юбки, так чтобы они скрывали все ноги, кроме ступней, а затем позвонил в колокольчик, едва не сорвав шнур со стены.
Появился лакей, и Питт приказал ему прислать камеристку с нюхательной солью. Голос у него был хриплым, почти испуганным. Нужно успокоиться. На него нахлынули противоречивые чувства: опасение, что он был слишком грубым и спровоцировал тот самый скандал, которого любой ценой стремился избежать Балларат, гнев из‑за загубленной жизни горничной, жалость к девушке и ощущение, что его предали, поскольку ему не хотелось верить, что это Вероника. Но дерзкая и отважная Пурпурная не лишилась бы чувств при первом же подозрении, высказанном служителем закона.
Дверь открылась, и в комнату вошла служанка, симпатичная стройная девушка со светлыми волосами…
– Боже всемогущий! – прохрипел Питт; ему показалось, что комната стала вращаться вокруг него. – Эмили!
– Ой! – Она прикрыла рукой рот и выронила флакон с солью.
– Так! – На мгновение в комнате повисло напряженное молчание. Наконец ярость Питта выплеснулась наружу. – Что это значит? – процедил он сквозь стиснутые зубы.
– Не делайте глупостей, – прошептала Эмили. – И говорите тише! Что случилось с Вероникой? – Она опустилась на колени, подняла соль, вытащила пробку из флакона и поднесла к носу Вероники.
– Упала в обморок, что же еще! – огрызнулся Питт. – Я спросил ее о Пурпурной… Эмили, вам здесь не место. Должно быть, вы сошли с ума! Далси убили, и вы можете стать следующей!
– Я знаю… И никуда не уйду. – Она с вызовом посмотрела на Питта; лицо у нее было решительным.
– Уйдете! – Он схватил ее за руку.
– Ни за что! – Эмили высвободилась. – Вероника не Пурпурная. Я знаю ее гораздо лучше вас!
– Эмили… – начал Томас, но было уже поздно. Вероника пошевелилась и открыла глаза, темные от ужаса. Затем, когда она пришла в себя и узнала Эмили и Питта, на ее лицо вернулась прежняя маска.
– Прошу меня извинить, мистер Питт, – медленно проговорила она. – Боюсь, мне нехорошо. Я… Я не видела человека, о котором вы говорили. Ничем не могу помочь.
– Тогда я не буду вас больше тревожить. Оставляю вас на попечение вашей… камеристки. – Питт заставил себя говорить вежливо, даже мягко. – Прошу меня извинить за беспокойство.
Эмили позвонила в колокольчик, вызывая лакея, а когда он появился, распорядилась:
– Джон, пожалуйста, проводи мистера Питта до двери, а потом попроси Мэри принести миссис Йорк травяной чай.
Томас посмотрел на нее, и Эмили, вскинув голову, ответила на его взгляд.
– Спасибо, – поблагодарил он и последовал за лакеем к выходу.
Обратный путь Питт проделал в двухколесном экипаже; войдя домой, он прошел прямо на кухню.
– Шарлотта! Шарлотта!
Она обернулась, удивленная его раздраженным голосом, затем увидела его лицо.
– Ты знала! – в ярости выкрикнул Питт. – Ты знала, что Эмили устроилась в тот дом горничной! Боже всемогущий, женщина, ты совсем с ума сошла?
Томас понимал, что криком делу не поможешь, но был так зол, что не мог себя сдержать.
Секунду или две Шарлотта с вызовом смотрела на него, но затем передумала и смиренно опустила взгляд.
– Прости, Томас. Когда я узнала, было уже поздно, клянусь, а рассказывать тебе не имело смысла. Ты все равно ничего не смог бы сделать. – Она подняла голову и слабо улыбнулась. – Там она узнает то, что недоступно нам.
Питт сдался, мысленно выругавшись – длинно и грубо, – пока не закончились слова, которые нельзя произносить в присутствии Шарлотты, потом взял из рук жены чашку чая.
– Плевать мне на то, что она узнает! – Голос его был хриплым от ярости. – Составляя свои идиотские планы, вы хоть на секунду задумались, какой опасности она подвергается? Ради всего святого, Шарлотта, в этом доме уже убили двух человек! Если ее узнают, чем ты ей поможешь? Ничем! Абсолютно ничем! – Он взмахнул руками. – Она совсем одна – мне туда доступа нет. Это несусветная глупость, черт возьми!
– Я не дура! – с жаром возразила Шарлотта. – И я ничего об этом не знала – я тебе уже говорила! Мне сообщили потом.
– Не увиливай! – ощетинился Питт. – Ты втянула Эмили в это дело; она ничего бы о нем не узнала, если бы не твоя болтовня. Забери ее оттуда. Садись и пиши письмо, чтобы она возвращалась домой, где ей и место, – немедленно!
На лице Шарлотты появилось выражение упрямства.
– Не вижу смысла. Она не уйдет.
– Немедленно! – зарычал Томас. – Не спорь со мной! Садись и пиши.
В глазах Шарлотты стояли слезы, но сдаваться она не собиралась.
– Эмили меня не послушает! – возразила она. – Я понимаю, как это опасно! Думаешь, я ничего не вижу? И я знаю, что тебе тоже грозит опасность. Сижу дома, жду тебя, когда ты задерживаешься, гадая, где ты и не случилось ли с тобой чего… не лежишь ли ты где‑нибудь на улице, истекая кровью…
– Это нечестно! И не имеет отношения к Эмили, – уже спокойнее ответил Питт. – Заставь ее уйти, Шарлотта.
– Я не могу. Она не уйдет.
Томас промолчал. Он был слишком зол – и напуган.

Глава 7

Придя в библиотеку на зов Альберта и увидев там Питта, Эмили испугалась. Слава богу, обстоятельства не позволили ему излить свой гнев или попытаться забрать ее отсюда. Когда Вероника пришла в себя, Томас был вынужден промолчать и после нескольких вежливых замечаний удалиться, оставив Эмили наедине с хозяйкой, которая лежала на подушках с таким видом, словно была на волосок от смерти.
Эмили чувствовала к ней острую жалость, граничившую с болью, но в то же время прекрасно понимала, что теперь, когда Вероника потрясена и выведена из равновесия, ей, Эмили, представилась прекрасная возможность вытянуть из нее признание, что именно ее так напугало.
Эмили склонилась над ней и тронула ее за руку.
– Вы плохо выглядите, мэм, – участливо заметила она. – Что он вам сказал? Не следовало его впускать! – Эмили не отрывала взгляда от воскового лица Вероники, и та была вынуждена хоть что‑то ответить.
– Я… Кажется, я упала в обморок, – наконец прошептала она.
Эмили мысленно извинилась перед Питтом за несправедливые упреки и постаралась, чтобы ее взгляд выразил сострадание – искреннее.
– Он вам угрожал, мэм? Что он такого сказал? Он не имел никакого права! Вы должны были поставить его на место.
– Нет, – поспешно ответила Вероника и прикусила губу, словно заставляла себя лгать. – Нет… он… он был вполне вежлив. Я…
На мгновение их взгляды встретились, и Эмили видела, что Вероника уже готова поделиться с ней своими страхами. Искушение было таким сильным, что чувства отразились на ее лице – сомнения, подступившие слезы. Эмили затаила дыхание.
Но минутная слабость прошла, и Вероника отвернулась. Слезы потекли у нее по щекам. Она откинулась на подушки и закрыла глаза.
Эмили хотелось обнять ее, сказать, что она понимает, как тяжело внезапно потерять мужа, пережить ужас убийства и осознания того, что бывает такая ненависть, удовлетворить которую может только смерть. И еще она знала, что такое усиливающиеся с каждым днем страх и растерянность, когда мир вокруг становится чужим, полным тайн, в том числе ужасных, и тебя захлестывает страх, что правда может оказаться невыносимой. И никуда не деться от страха, что ты тоже могла бы стать жертвой – не говоря уже о мыслях, что ты тоже виновата и твоя глупость или невнимательность тоже могли сыграть свою роль. Постоянное чувство вины, не отпускающее ни на минуту.
А у Вероники еще и страх того, что полиция может ее подозревать. Ведь ее мотив был более чем очевиден.
Чего же так боится Вероника? Чувствует, что Питт подбирается к ней? Или она лишилась чувств от страха за себя? А может, она боится за того, кого защищает, – например, Джулиана Данвера? Скорее всего, Томас не действовал напролом, а искал самое слабое звено в цепи: не самого убийцу, а человека, который может поддаться нажиму.
Или Вероника боялась – как и в свое время боялась Эмили – других членов семьи, которые считали или хотели видеть ее виновной, причем не в смысле ошибок или эгоизма, а в буквальном смысле виновной в убийстве? Может, напряженные отношения между Лореттой и Вероникой объясняются тем, что Лоретта считает невестку убийцей ее сына? И мстит ей по‑своему, день за днем, проворачивая нож в ране, собирая крупицы доказательств, пока окончательно не убедится в своей правоте? Это гораздо более утонченная пытка, чем петля палача, и Лоретта может применить ее сама – и смотреть, наслаждаясь.
Или Вероника боится Пурпурной?
Или – несмотря на свой страх – она и есть Пурпурная? И теперь, когда кольцо сжимается вокруг нее, она боится своих работодателей?
Как бы то ни было, искать истину теперь не время. Момент, когда Вероника была готова заговорить, прошел, и Эмили понимала, что выдавать свое любопытство глупо. Ей было слегка не по себе. Эмили не хотела, чтобы Вероника действительно оказалась виновной. Она ничего не могла с собой поделать – вдова Роберта ей нравилась, и Эмили видела в ней сходство с собой. И еще она злилась на себя за неспособность рассуждать хладнокровно. Ее обуревали чувства – желание защитить жертв и наказать виновных, причем всех, как виновных в убийстве, так и в ненависти и низости. Но она не могла понять, кто эти люди.
– Хотите пойти наверх, мэм? – спросила Эмили, возможно, грубее, чем должна была. – Пока кто‑нибудь не пришел, и… – Она умолкла, осознав, что выдает себя.
Вероника поняла. Она спустила ноги с дивана и села, очень медленно, потому что голова у нее все еще кружилась.
– Да… Да, лучше я пойду к себе. – Произносить имя Лоретты не было необходимости. Они прекрасно понимали друг друга, и ничего не нужно было говорить вслух.
Очень медленно они вышли из библиотеки, миновали коридор и поднялись на второй этаж.
Вечером у Эдит случился один из ее «приступов», и Эмили пришлось готовить вечерние платья и для Вероники, и для Лоретты.
– Бедная Эдит. Ей нужно к врачу, – с притворным сочувствием сказала Эмили. – Может, попросить миссис Йорк? Я уверена, она не откажет. Она так ценит Эдит.
Фанни хотела что‑то ответить, но суровый взгляд экономки заставил ее умолкнуть.
– Не тебе указывать, мисс, что мы должны делать, а что не должны! – огрызнулась миссис Кроуфорд. – Мы вызовем врача, если потребуется. Вечно ты лезешь со своими советами!
Эмили изобразила невинность и легкую обиду.
– Я просто пыталась помочь, миссис Кроуфорд, потому что по долгу службы все равно увижу миссис Йорк. Думала избавить вас от лишнего хождения.
– Я хожу туда, куда хочу, мисс, и это не твое дело!
– Девушка хотела помочь, – рассудительно заметил дворецкий. – Может быть, Эдит действительно следует показаться врачу. Она скрипит, как старая шарманка!
Либби захихикала и наполовину сползла под стол.
– Вы такой остроумный, мистер Реддич, – восхищенно воскликнула Берта.
Нора фыркнула. Она заметила, что Берта обхаживает Реддича, и – сама потерпев неудачу на этом поприще – с осуждением смотрела на нее. Хотя сама она намеревалась заполучить что‑то получше, чем дворецкий. Пусть он достанется Берте – на здоровье. Нора не собиралась всю оставшуюся жизнь провести в чужих домах! У нее будет свой дом, с красивым бельем и посудой – и служанкой, которая будет делать всю черную работу.
Реддич усмехнулся, явно довольный, что им восхищаются.
– Следи за собой, Либби, – нравоучительно произнес он. – Тут не о чем спорить. Да, миссис Кроуфорд, я думаю, Амелия может упомянуть об этом миссис Йорк.
– Да, Амелия, – с усмешкой согласилась Нора. – Почему бы и нет?
Джоан открыла рот, собираясь что‑то сказать, но передумала, а просто пристально посмотрела на Эмили и слегка покачала головой. Движение было почти незаметным, так что его можно было принять за игру света, если бы не предупреждающий взгляд девушки.
– Ты сегодня не сожгла сорочки? – язвительно спросила Нора.
– Нет, спасибо, – улыбнулась в ответ Эмили. – А ты не пролила суп?
– Я никогда не проливаю суп! Я знаю свою работу!
– Проливаешь, и еще как, – с удовлетворением подтвердил Альберт. По его мнению, Нора слишком воображала. Он пытался с ней дружить, но горничная считала себя выше юного лакея. И еще высмеивала его в присутствии помощницы. – Помню, как ты уронила картофелину на колени французского посла.
– Я тоже могу вспомнить твои ошибки! – гневно возразила Нора. – Хочешь?
– Мне плевать, – небрежно ответил Альберт, но лицо его сделалось пунцовым.
– И скажу! Как насчет того дня, когда ты наступил на шлейф леди Уортли? Я прямо‑таки слышу, как рвется тафта на ее платье!
Реддич решил вмешаться в перепалку.
– Прекратите! – Он выпрямился на своем стуле и обвел всех суровым взглядом. – Я не потерплю, чтобы вы оскорбляли друг друга и вмешивались в чужую работу. Нора, твое поведение неуместно!
Нора состроила гримасу у него за спиной.
Эмили встала.
– Когда‑нибудь ты попадешь впросак, – сказала она, выдавая проделку Норы. – В любом случае мне пора наверх.
– Давно пора! – поддакнула экономка. – С учетом того, что нужно обслужить двух дам, ты должна была уйти еще четверть часа назад.
– Откуда мне было знать, что у Эдит начнется один из ее приступов, – возразила Эмили. – Хотя, наверное, мне следовало догадаться. Слишком часто они у нее случаются.
– Я бы на твоем месте поменьше дерзила! – взвилась экономка. – Попридержи язык, мисс, а то быстро окажешься на улице без рекомендации!
– И тогда останется только один способ заработать себе на жизнь, – язвительно прибавила Нора. – Всем известно, что случилось с Дейзи. Хотя в этом деле ты тоже не преуспеешь. Слишком худая и бледная.
– Полагаю, сама ты прекрасно справилась бы, – мгновенно отреагировала Эмили. – Лицо у тебя как раз подходящее. А тут ты пропадаешь зря – по крайней мере, мне так кажется.
– О! – Нора залилась краской. – Меня еще никто так не оскорблял! – Она встала и выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью.
Альберт захихикал, а Либби снова соскользнула под стол и уткнулась лицом в фартук. Только Фанни замерла, охваченная ужасом; она понимала силу ревности и уже сталкивалась с этим чувством, чтобы бояться его.
Эмили вышла, окрыленная победой, но уже на пороге услышала шепот у себя за спиной.
– Ей тут не место! – отрезала экономка. – Она должна уйти! Помяните мое слово. Много о себе воображает – и говорит таким тоном!
– Глупости, – тут же возразил дворецкий. – У нее есть характер, вот и все. Нора слишком долго чувствовала себя тут королевой; пора бы уже, чтобы кто‑нибудь ее осадил. Она просто не привыкла, что рядом есть еще красивая девушка, вроде Амелии.
– Красивая! Амелия? – Миссис Кроуфорд фыркнула. – Худая, как дохлый кролик, и еще эти светлые волосы и кожа, как тарелка с сывороткой. Если хотите знать мое мнение, она больная.
– А по мне, так гораздо здоровее Эдит! – с явным удовольствием возразил Реддич.
Последним, что услышала Эмили, закрывая дверь, был гневный возглас миссис Кроуфорд. Выйдя через обитую зеленым сукном дверь, она поднялась по главной лестнице.
Приготовив одежду Вероники, Эмили пошла к Лоретте, которая ее уже ждала. Несколько минут миссис Йорк просто давала указания, почти рассеянно, а затем словно приняла решение и заговорила с ней.
– Амелия?
– Да, мэм? – Эмили услышала, как изменился ее тон, в котором появились повелительные нотки. Или она просто нервничает?
– Мисс Веронике сегодня нездоровилось?
Эмили на секунду задумалась. Жаль, что она мало знает о Лоретте и ее взаимоотношениях с сыном. Была ли его женитьба на Веронике браком по расчету? Может, это Лоретта выбрала Веронику? Или они с Робертом влюбились друг в друга вопреки желанию Лоретты? Не исключено, что она из тех матерей с собственническим инстинктом, которые считают, что все женщины недостаточно хороши для ее сына.
– Да, мэм, мне так показалось. – Нужно быть осторожной. Если Вероника это отрицала, то можно поставить ее в неловкое положение, обнаружив ее ложь свекрови, а также разрушить доверие, которое необходимо Эмили, чтобы хоть что‑то узнать. – Я не стала ее спрашивать, чтобы не выглядеть навязчивой.
Лоретта сидела на табурете перед туалетным столиком. Лицо ее было серьезным, синие глаза широко раскрыты. Волнистые локоны обрамляли безупречную бело‑розовую кожу.
– Амелия, я должна вам кое в чем признаться. – Их взгляды встретились в зеркале. – Вероника слабая женщина, и за ее здоровьем нужно следить, временами тщательнее, чем она сама думает. Надеюсь, вы поможете мне защитить ее. Понимаете, я очень хочу, чтобы она была счастлива. Она была не только женой моего сына; за то время, что она жила здесь, мы стали очень близки.
Эмили вздрогнула. На мгновение ее почти загипнотизировал пристальный, немигающий взгляд женщины в зеркале.
– Да, мэм, – неуверенно пробормотала она. Но ведь это же ложь? Или их бурные отношения – одна из форм любви, зависимости и ненависти? Как нужно на это ответить? Она должна вести себя как горничная, но в то же время не упускать шанса что‑то узнать. Знает ли Лоретта о визите Питта? Эмили не могла допустить, чтобы ее поймали на лжи – в противном случае ее выставят вон и все пойдет прахом. – Конечно, я сделаю все, что смогу, – с нервной улыбкой сказала она. – Бедняжка выглядит такой… – Какое слово тут самое подходящее? Испуганной – а если точнее, то в ужасе. Но чего она боится? Лоретта выжидающе смотрела на нее. – Хрупкой, – решилась Эмили.
– Вы так думаете? – изящная бровь Лоретты поползла вверх. – На чем основан ваш вывод, Амелия?
Эмили чувствовала себя глупо. Сказать правду она никак не могла. Оставалось разыгрывать невинность. А может, ее проверяют на лояльность, хотят выяснить, расскажет ли она о сегодняшнем обмороке Вероники, который видел и о котором мог сообщить Альберт? Времени на размышления не было, и Эмили решила руководствоваться инстинктом.
– Сегодня после обеда, мэм, ей стало дурно. Но это скоро прошло, и потом она выглядела здоровой. – В этом не было ничего особенного. Дамы часто падали в обморок из‑за тугих корсетов, стягивавших талию и грудь.
Лоретта перестала перебирать булавки на серебряном подносе, лежавшем на туалетном столике.
– Правда? Я не знала. Спасибо, что сказали мне, Амелия. Вы правильно поступили. В будущем сообщайте мне все, что касается здоровья мисс Вероники, а также информируйте, если она чем‑то расстроена или нервничает, чтобы я могла ей помочь. Сейчас наступает очень важный момент в ее жизни. В скором времени она обручится с очень достойным человеком. Я не хочу, чтобы что‑то угрожало ее счастью. Вы меня понимаете, Амелия?
– Конечно, мэм. – Эмили слабо улыбнулась. – Я сделаю все, чтобы вам помочь.
– Хорошо. А теперь уложите мне волосы. И советую поторопиться, потому что вам нужно еще помочь мисс Веронике.
– Да, мэм. Похоже, Эдит опять занемогла.
В отраженном зеркалом взгляде Лоретты Эмили увидела сарказм, неожиданный и пугающий; он свидетельствовал об остром уме, и это было опасно.
– Завтра ей будет гораздо лучше, – уверенно сказала Лоретта. – Обещаю вам.
И действительно, на следующее утро Эдит встала рано, но пребывала в дурном настроении. Неизвестно, что ей сказали, но винила она во всем Эмили и затаила на нее обиду. Она не отходила от Эмили ни на шаг, следила за ее работой – особенно за глажкой, которая была ее слабым местом, – и критиковала за малейшую ошибку. В конце концов Эмили потеряла терпение, обозвала ее жирной ленивой и сварливой шлюхой и сказала, что если бы Эдит хотя бы вполовину так старалась выполнять свои обязанности, как она сует нос в чужие дела, то никому бы не пришлось работать вместо нее.
Эдит вылила на нее ведро холодной воды. Сначала Эмили хотела ответить, влепив пощечину в это глупое лицо. Но тогда ее точно уволят и она ничего не узнает. Эмили выбрала другую тактику и замерла посреди прачечной, мокрая и дрожащая. Появившаяся в дверях Джоан, которая прибежала на яростный крик Эдит, увидела ее с пустым ведром в руке, а также жалкое состояние Эмили.
Эмили подумала о том, какой нелепый у нее, должно быть, вид, как рассердилась бы ее мать и какая вообще это абсурдная ситуация, а потом испугалась – ее разбирал смех. Чтобы подавить истерический припадок, она подняла фартук к лицу и уткнулась в складки материи, заглушавшие смех.
Джоан исчезла, а две минуты спустя появился дворецкий; лицо его было красным, бакенбарды топорщились.
– Эдит! Что это за выходки? Останешься здесь, пока тебя не вызовет миссис Йорк, и погладишь остальные простыни.
– Это не моя обязанность! – яростно запротестовала Эдит.
– Попридержи язык и делай, что приказано! Сегодня останешься без обеда, а если будешь дерзить, то завтра тоже! – Он повернулся к Эмили и с ласковой улыбкой обнял за плечи – крепче, чем необходимо. – Перестань, не надо плакать. Мэри нальет тебе чаю. Не надо расстраиваться. Все скоро пройдет. Давай, давай. Не плачь, а то заболеешь.
Эмили никак не могла остановиться – ее смех был слишком похож на слезы. Одиночество, холод, нервное напряжение, незнакомая обстановка – все это требовало выхода. Рука Реддича обнимала ее за плечи, теплая и неожиданно сильная. Ощущение было приятным и успокаивающим – а затем в голову вдруг пришла пугающая мысль: он может неправильно истолковать ее поведение. Эмили уже заметила, что очень нравится ему, и он несколько раз вставал на ее сторону. Только этого ей не хватало!
Она громко шмыгнула носом, приказала себе успокоиться, опустила фартук и выпрямилась.
– Спасибо, мистер Реддич. Вы правы. Это просто от холодной воды. – Нельзя забывать, что она горничная. Она не может позволить себе высокомерие или дистанцию, которую соблюдают леди. – Спасибо. Вы очень добры.
Дворецкий с явной неохотой опустил руку.
– Ты уверена?
– Да… Да, спасибо! – Эмили медленно отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Это нелепость! Она воспринимала его как мужчину, а не как дворецкого! Хотя, с другой стороны, все мужчины – мужчины. Может, нелепость – это взгляды высшего общества?
– Спасибо, мистер Реддич, – повторила Эмили. – Сейчас пойду и переоденусь. Я замерзла, и чашка горячего чая мне не повредит. – Она повернулась, выскочила из комнаты и почти бегом бросилась по коридору к лестнице.
Когда Эмили снова спустилась на кухню, все уже знали о происшествии, и ее встретили удивленные взгляды, перешептывание и смешки.
– Не обращай на них внимания, – сказала Мэри, подала ей чашку горячего чая и присела рядом. Ее голос понизился до едва различимого шепота. – Ты вправду ее обозвала? А как?
Эмили с опаской взяла чашку – руки у нее еще тряслись.
– Я назвала ее жирной ленивой шлюхой, – тоже шепотом ответила она. – Только никому не говорите – миссис Кроуфорд меня уволит! Наверное, Эдит тут работает уже много лет и они с миссис Кроуфорд давно знакомы.
– Нет. – Мэри подвинулась ближе. – Она тут всего два года, а миссис Кроуфорд – три.
– Похоже, все тут новенькие – Эмили старалась казаться бесхитростной. – Странно. Это хорошее место – красивый дом, приличное жалованье, и мисс Вероника не злая…
– Не знаю. Наверное, всё из‑за того убийства. Я не слышала, чтобы кто‑то собирался уйти, а они все равно ушли.
– Ну и глупо. – Эмили старалась унять волнение и говорить тихо. Может, удастся узнать что‑то новое. – Они что, думают, что убийца может прийти еще за кем‑нибудь?.. Ой! – Она изобразила на лице удивление и ужас, повернулась и посмотрела в лицо Мэри. – Ты же не думаешь, что Далси тоже убили, да?
Глаза Мэри, синие, как полоски на кухонной посуде, смотрели на нее недоверчиво. Затем в них постепенно проступило понимание, и Эмили испугалась, что переборщила. Вторая истерика у горничной за один день – это уже слишком. Ее вышвырнут, не слушая никаких оправданий, и даже Реддич ее не спасет. Спешка до добра не доведет.
– Хочешь сказать, ее выпихнули из окна? – Голос Мэри был почти не слышен, однако помощница кухарки была слеплена из другого теста и терпеть не могла истерик. Они только злят людей, а мужчины их просто ненавидят. Кроме того, Мэри была достаточно умна: она умела читать; наверху у нее под подушкой лежали дешевые «романы ужасов», и она знала толк в преступлениях. – Точно, Далси была здесь, когда убили мистера Роберта. – Она едва заметно кивнула. – Может, она что‑то видела.
– Но ты тоже тогда здесь была, правда? – Эмили с удовольствием отхлебнула чай. – Тебе лучше быть осторожной. Никому не рассказывай о том, что тогда случилось! А ты что‑нибудь видела?
Похоже, Мэри не заметила противоречия в словах Эмили.
– Нет, не видела, – с сожалением призналась она. – Важные люди не приходят на кухню, а я почти всегда тут. А в то время я была всего лишь прислугой в буфетной.
– И ты никогда не видела странных людей наверху? Тех, кого там не должно быть?
– Нет, никогда.
– А каким был мистер Роберт? Наверное, другие тебе рассказывали?
Лоб Мэри прорезали морщины.
– Ну Далси говорила, что он был особенным, всегда аккуратным, таким вежливым… по крайней мере, как это принято у господ. Но старый мистер Йорк тоже очень вежливый, только уж очень неаккуратный. Бросает вещи где попало и вечно что‑нибудь забывает! Я знаю, что он все время уезжал. Джеймс, который служил тут лакеем, часто говорил, что мистер Роберт опять уехал. Но такая у мистера Роберта работа. Он какая‑то важная шишка в Министерстве иностранных дел.
– А с Джеймсом что стало?
– Миссис Йорк избавилась от него. Сказала, что, раз мистер Роберт умер, Джеймс больше не нужен. Отослала его прямо на следующий день, под предлогом, что какой‑то там лорд ищет камердинера и она замолвила за него словечко.
– Миссис Лоретта?
– А кто же еще? Бедная мисс Вероника так расстроилась, что вообще ничего не могла делать. Ужасно горевала, так убивалась, бедняжка. Мистер Роберт был для нее светом в окошке. Она его обожала, это точно. Нет, конечно, миссис Лоретта тоже жутко расстроилась. Была белой, как привидение, рассказывала Далси. – Мэри придвинулась еще ближе, и ее волосы щекотали щеку Эмили. – Далси говорила, что слышала, как миссис Лоретта плакала ночью, но она не посмела войти, потому что все равно ничего не могла сделать. Люди должны плакать; так уж заведено.
– Конечно. – Эмили вдруг почувствовала себя непрошеным гостем. Зачем, черт возьми, она явилась в дом несчастной женщины и обманывает всех, выдавая себя за горничную? Неудивительно, что Питт так разозлился. Вероятно, он ее тоже презирает.
– Ладно, – вдруг сказала Мэри, прервав течение ее мыслей. – Пей свой чай, Амелия. Если у тебя нет работы, то у Мэри есть! И на твоем месте я бы попридержала язык, девочка. Не строй из себя слишком умную! Эдит – хитрая лентяйка. В этот раз тебе все сошло с рук, но ты нажила себе врагов. А теперь пей чай и проваливай!
Это был превосходный совет, и Эмили смущенно поблагодарила Мэри и повиновалась с готовностью, которая удивила их обеих.
Следующие два дня Эмили чувствовала себя неуютно. Эдит затаила ненависть, которую не решалась показывать, но это было еще хуже, потому что Эмили понимала: враг просто ждет удобного момента. Миссис Кроуфорд чувствовала себя униженной и придиралась к Эмили по мелочам, что вызывало недовольство Реддича. Все были взвинчены. Ее единственным убежищем стала прачечная, поскольку Эдит снова умудрилась освободиться от глажки. Она якобы повредила запястье и не могла удержать утюг. Миссис Кроуфорд сделала вид, что поверила, однако не смогла переубедить Реддича по поводу обеда, и две вкусные трапезы прошли в отсутствие Эдит. Похоже, миссис Мелроуз на этот раз особенно постаралась. Как это было принято везде, слуги угощались превосходным вином из хозяйских погребов. Вечером после ужина они пили горячее какао и играли в настольные игры, в которых Эдит не участвовала.
У Эмили осталась одна проблема – как избавиться от дружбы мистера Реддича, но при этом не задеть его чувств и не лишиться защиты. Никогда в жизни ей еще не приходилось быть такой дипломатичной, и это отнимало много сил. Эмили искала убежище в неестественно старательной заботе о Веронике. Именно поэтому она оказалась в ее будуаре ранним вечером, когда Нора доложила о визите мистера Рэдли и спросила, примет ли его мисс Вероника.
Эмили почувствовала, что краснеет; книга, которую она читала вслух, соскользнула с колен на пол. Все это начиналось как приключение, но Эмили не хотела, чтобы Джек видел ее в роли горничной. Волосы у нее были собраны на затылке, что не очень ей шло, а лицо бледное – слугам не разрешалось пользоваться косметикой, и в выгодном положении оказывались те, у кого щеки румяные от природы. Эмили не выходила из дома, спала в холодной постели, вставала слишком рано, поэтому под глазами у нее были тени, и она явно похудела. Наверное, вид у нее действительно как у полудохлого кролика! Вероника тоже была худой, но в своем роскошном платье выглядела хрупкой, а не истощенной.
– Да, пожалуйста, – с улыбкой ответила Вероника. – Как мило, что он приехал. А мисс Барнаби с ним?
– Нет, мэм. Привести его сюда? – Нора искоса взглянула на Эмили, намекая, что той следует удалиться.
– Да. И скажи миссис Мелроуз, чтобы приготовила чай, сэндвичи и пирожные.
– Да, мэм. – Нора повернулась вокруг своей оси и вышла, задев шелестящими юбками косяк. По ее мнению, камеристкам нечего делать там, где они могут встретить джентльменов, которые приходят с визитами. Это привилегия горничной.
Минуту спустя появился Джек, непринужденно улыбающийся, элегантный и оживленный. В сторону Эмили он даже не взглянул, но при виде Вероники, которая протянула ему руку, его лицо осветилось радостью. Подобное пренебрежение заставило Эмили вздрогнуть, как от удара. Глупо, конечно. Если он с ней заговорит, то все испортит, и она на него рассердится. И тем не менее Эмили страдала – слишком уж хорошо Джек играл свою роль. Он вел себя с ней как со служанкой, а не как с женщиной.
– Как мило, что вы меня приняли. – Джек говорил искренне, словно это была не просто вежливость. – Мне следовало прислать визитную карточку, но мысль навестить вас пришла ко мне внезапно. Как вы поживаете? Я слышал, у вас в доме случилось несчастье. Надеюсь, вы уже немного пришли в себя?
Вероника прильнула к его руке.
– О, Джек, это было ужасно. Бедняжка Далси выпала из окна и разбилась о камни мостовой. Не представляю, как это могло произойти. Никто ничего не видел!
Джек! Вероника называла его по имени так непринужденно и естественно, словно он оставался для нее Джеком даже по прошествии стольких лет. Почему она не вышла за него, раз они знакомы так давно? Деньги? Ее родители? Возможно, они отвергли такого, как Джек, бесперспективного, а вместо него выбрали Роберта Йорка, единственного наследника в семье, с деньгами и амбициями. Но сама она выбрала бы Джека? И, что самое главное, предпочел ли бы он ее?
Они разговаривали, не замечая Эмили, словно та была одной из подушек на стульях. Вероника смотрела на Рэдли, и щеки ее пылали; такой счастливой Эмили ее ни разу не видела. Волосы блестят, будто черный шелк, глаза широко распахнуты. Она не просто красива – в ее лице есть индивидуальность и страсть. От бурлящих внутри чувств у Эмили перехватило горло, так что стало трудно дышать. Как Амелия она любила Веронику и жалела ее, понимая, что по какой‑то причине эта женщина глубоко несчастна. Глядя на Джека во все глаза, словно дура, Эмили вдруг поняла, что внутри у Вероники словно сжимаются тиски, с каждым днем усиливая боль. Неужели это скорбь по Роберту? Или страх? Может, она что‑то знает – или наоборот, не знает, и неуверенность постепенно разъедает ее?
Одновременно Эмили ужасно ревновала, и это чувство вызвало воспоминания о романе Джорджа с Сибиллой. Как больно узнать, что любимый мужчина предпочел – не просто предпочел, а обожает – кого‑то еще! С этой мукой не может сравниться ничто, а тот факт, что перед смертью Джордж очнулся от своего безумия, не заставил ее забыть, как чувствует себя отверженный. Даже время не может до конца вылечить такие раны.
Эмили невольно видела в Веронике соперницу. Сначала Джек был для нее просто развлечением, милой и забавной игрушкой, затем превратился в друга, с которым она чувствовала себя свободнее, чем со всеми остальными, за исключением, пожалуй, Шарлотты. Теперь же он стал частью ее жизни, потеря которой означала глубокое одиночество. Джек смеялся и болтал с Вероникой, а Эмили не могла не только заговорить с ним, но даже привлечь его внимание. Таких страданий она никогда еще не испытывала. В другое время Эмили пожалела бы горничных, которым суждено только смотреть. Но в данный момент ее переполняли боль и гнев, и она не могла думать о других.
Нужно незаметно удалиться. Камеристки не должны оставаться в комнате вместе с гостями. Она не стала извиняться, прерывая разговор, – в этом не было необходимости. Просто встала и на цыпочках вышла из комнаты. Джек даже не повернул головы. Закрывая дверь, Эмили оглянулась на него, но он улыбался Веронике, словно даже не подозревал о существовании Эмили.

Шарлотта испугалась, когда Томас с обезоруживающей ясностью описал грозящую Эмили опасность, но спасти сестру она не могла. Даже если она будет приезжать к Йоркам как можно чаще, то все равно не поможет Эмили, сидя за чаем и сэндвичами с огурцом. Единственным утешением было то, что Шарлотта не верила, что Пурпурная – это Вероника. Судя по рассказу Питта, у нее не хватит присутствия духа, чтобы заниматься шпионажем.
Эту тему Шарлотта снова затронула на следующий день, пытаясь помириться с мужем.
– Если она шпионка, разве мы не обязаны раскрыть ее, ради блага страны?
– Нет, мы не обязаны, – подчеркнул Питт. – Я обязан.
– Но мы можем тебе помочь! Никто в Хановер‑клоуз не станет с тобой разговаривать, потому что ты из полиции, а нас они не опасаются. Они считают, что мы совсем безмозглые, и даже не дают себе труда лгать!
Томас хмыкнул, вскинул брови и многозначительно посмотрел на нее. Шарлотта решила не обращать на него внимания. Наверное, лучше оставить эту тему, пока муж не запретил ей ездить к Йоркам – тогда придется его ослушаться, а она этого не хотела. И новая ссора ей не нужна. Шарлотта не могла оставить Эмили одну перед лицом неизвестной опасности, но убедить Питта вряд ли ей удастся. Однако чрезмерная покорность лишь возбудит подозрения, и поэтому Шарлотта принялась за свой завтрак и сменила тему разговора.
На следующее утро, как только Питт ушел из дома, она написала письмо Джеку Рэдли и заставила Грейси положить его в десятичасовую почту. Потом принялась гладить рубашки мужа и строить планы.
Два дня спустя, в субботу, эти планы принесли плоды, и к тому времени ее уже посетил Джек с отчетом о визите к Веронике Йорк. Когда он пришел, в комнате присутствовала Эмили, но вскоре ушла. Рэдли беспокоился, что Эмили выглядела бледной и явно несчастной, хотя он осмелился лишь мельком взглянуть на нее. Шарлотта обрадовалась, что Джек переживает за сестру. Вглядываясь в его лицо, которое обычно – как того требовал высший свет – не выражало ничего, кроме поверхностной вежливости, Шарлотта увидела скрывавшегося за этой маской мужчину, и он ей понравился. Возможно, грозящая Эмили опасность – это как раз то, что ему нужно, чтобы продемонстрировать глубину своей личности, чего Шарлотта очень хотела для Эмили.
После полудня она в приподнятом настроении вышла одна из дома Эмили, одетая в одно из старых платьев сестры. Платье было предусмотрительно распущено в нескольких местах, потому что Шарлотта была на пару дюймов выше сестры и немного полнее в груди, даже до трагической смерти Джорджа. Оно было золотисто‑коричневым, цвета выдержанного хереса, и очень шло ее нежной коже и темно‑рыжим волосам. Шарлотта выбрала отороченную черным мехом шляпку и такую же муфту. Никогда в жизни у нее не было такого роскошного зимнего наряда.
Она отправила письмо Веронике и получила ответ – то есть ее ждали. Шарлотта приехала в экипаже Эмили, надеясь, что никто этого не заметит. Но если спросят, она ответит, что экипаж арендовали из соображений удобства – леди Эшворд нет в городе.
Вероника ждала ее в гостиной, и при виде Шарлотты лицо ее засияло от удовольствия. Она тут же встала.
– Как приятно вас снова увидеть. Я рада, что вы пришли. Садитесь. Жаль, что на улице такой ужасный холод, но я думаю, мы все равно можем прокатиться, просто ради того, чтобы сменить обстановку. Или вы предпочитаете еще раз посетить зимнюю выставку?
Шарлотта заметила в ее глазах тревогу.
– Вовсе нет. Прогулка в экипаже – превосходная идея, – с улыбкой ответила она. Это не совпадало с ее планами, но тоже неплохо. Нужно завевать дружбу Вероники. Если они окажутся в экипаже одни, защищенные от посторонних глаз, то можно рассчитывать на откровенность. – Мне очень нравится, – для верности прибавила Шарлотта.
Вероника расслабилась, и ее хрупкое тело слегка обмякло. Она улыбнулась.
– Я бы хотела, чтобы вы называли меня Вероникой. А я могу называть вас Элизабет?
Шарлотта на мгновение растерялась – она забыла, какое взяла себе имя.
– Конечно, – сказала она после секундного замешательства и, боясь, что Вероника воспримет паузу как неодобрение, прибавила: – Вы так добры. А куда вы хотите поехать?
– Я… – Бледные щеки Вероники слегка порозовели, и Шарлотта тут же поняла, что хозяйка еще не готова ей доверять.
– Давайте просто будем следовать за своими желаниями, – тактично предложила Шарлотта. – Вне всякого сомнения, тронувшись в путь, мы найдем что‑нибудь приемлемое.
Вероника явно испытала облегчение.
– Вы такая милая, – сказала она. Неловкость прошла, никаких объяснений не потребовалось, и она была благодарна за это Шарлотте. – Вы приятно провели время, прошедшее после посещения выставки?
Шарлотте пришлось придумывать ответ на ходу.
– Если честно, боюсь, за это время не произошло ничего такого, что мне хотелось бы повторить.
Улыбка Вероники свидетельствовала, что она все понимает. Она много лет терпела, изображая идеальную вдову, благопристойную жену, а еще раньше – скромную юную леди, ищущую подходящего мужа, и очень хорошо знала, что такое скука.
Шарлотта уже собралась перевести разговор на другую тему, как в комнату вдруг вошла Лоретта; лицо ее выражало вежливое удивление.
– Добрый вечер, мисс Барнаби, – поздоровалась она. – Как мило, что вы зашли. Надеюсь, у вас все хорошо и вы наслаждаетесь пребыванием в Лондоне?
Не успела Шарлотта придумать подходящий ответ, как на выручку ей пришла Вероника, объявившая об их планах.
– Мы собираемся прокатиться.
Глаза Лоретты широко раскрылись.
– В такую погоду? Моя дорогая, там ужасно холодно, и, похоже, скоро снова пойдет снег.
– Очень бодрит, – ответила Вероника. – А мне просто необходим свежий воздух.
Уголки пухлых губ Лоретты слегка приподнялись.
– Вы собираетесь нанести кому‑то визит?
На этот раз Вероника отреагировала не сразу.
– Я… – она избегала взгляда свекрови.
– Мы еще не решили, – перебила ее Шарлотта и улыбнулась Лоретте. – Хотим просто поехать куда глаза глядят.
– Прошу прощения? – Лоретта была сбита с толку этим неожиданным ответом.
– Мы еще не решили, – повторила Вероника, принимая предложенный выход. – Покатаемся ради удовольствия. В последнее время я мало выхожу из дома. Свежий воздух мне будет полезен. Я какая‑то взвинченная.
– А мисс Барнаби? – спросила Лоретта. – Она нисколько не взвинчена. Судя по всему, она отличается крепким здоровьем.
Шарлотта знала, что не выглядит бледной и вялой, но ей было все равно.
– Я прокачусь с большим удовольствием, – подтвердила она. – Может быть, мы посмотрим какие‑нибудь достопримечательности.
– Вы чрезвычайно милы, – сухо сказала Лоретта. – Полагаю, вы могли бы подумать о том, чтобы нанести визит Харриет Данвер.
Все понимали, что она имеет в виду Джулиана Данвера, но сделали вид, что принимают ее слова за чистую монету.
Поддержка Шарлотты придала Веронике мужества.
– Нет, – решительно сказала она. – Мы просто прокатимся. Я подумала, что могу показать Элизабет кое‑какие модные места Лондона, которые она еще не видела.
– В такую погоду? – повторила Лоретта. – Солнца нет, а к четырем будет уже темно. Послушай, моя дорогая, ты немного непрактична.
– Тогда нам лучше поторопиться. – Вероника не хотела отступать. Ее воля крепла с каждой минутой – Шарлотта видела это по наклону головы и по быстроте реакции.
Лоретта мило улыбнулась, а затем удивила их своим ответом.
– В таком случае я еду с вами. Если вы решите нанести визит Данверам, то не окажетесь без сопровождающего – это было бы в высшей степени неприлично. В конце концов, сегодня суббота и мистер Данвер может быть дома. Мы должны об этом подумать.
Внезапно Веронику охватила паника, словно она попала в паутину и любое движение лишь сковывает ее еще сильнее. Шарлотта видела, как взымается и опускается ее грудь, а пальцы крепко сжимают складки юбки, будто хотят разорвать ее.
– Я поеду с Элизабет! – Голос ее был резким, на грани крика. – Я знаю правила! Я…
Лоретта пристально смотрела на нее с притворной улыбкой на губах; в ее взгляде читалась угроза.
– Моя дорогая девочка…
– Как великодушно с вашей стороны, – сказала Шарлотта и тут же пожалела, что вмешалась в разговор. Наверное, следовало подождать и посмотреть, чем закончится эта сцена. Но было уже поздно. – Я уверена, что мы насладимся вашим обществом, особенно если решим прогуляться по парку. – Она подумала о ледяном ветре, качающем сухую траву и свистящем в ветвях деревьев.
Но испугать Лоретту было не так‑то просто.
– Полагаю, мисс Барнаби, вы измените свое мнение, как только окажетесь на улице, но если вы захотите пройтись, я подожду вас в экипаже.
– Вы замерзнете! – в отчаянии воскликнула Вероника.
– Я гораздо сильнее, чем ты думаешь, моя дорогая, – бесстрастно ответила Лоретта.
Вероника отвернулась, и Шарлотта с испугом заметила в ее глазах слезы. Что происходит между этими двумя женщинами? Вероника боится; теперь Шарлотта в этом не сомневалась. С другой стороны, Вероника не отличается покладистым характером, и теперь, когда Роберт мертв, ей нет нужды потакать его чувствам к матери. Финансово она независима, а совсем скоро собирается обручиться. Почему она так напугана? Все, что делала Лоретта – по крайней мере, на первый взгляд, – было в интересах Вероники.
Если бы Шарлотта знала, какой у них был брак и с чего он начался… Может, Лоретта обожала единственного сына и была слишком требовательна к невестке? Вмешивалась в их жизнь, критиковала и открыто выражала разочарование отсутствием внуков? Эмоции, которыми пропитаны отношения этих двух женщин, могли иметь самые разные причины.
Воцарившееся в комнате напряженное молчание прервало появление Пирса Йорка. Шарлотта не видела его прежде, но сразу же узнала по описанию Питта: элегантный, немного сутулый, с лицом, в котором отражается ум и самоирония.
– Ага! – удивленно воскликнул он при виде Шарлотты.
Вероника заставила себя улыбнуться, без особого успеха изображая радость.
– Папа, это мисс Барнаби, моя новая подруга, которая была так любезна и приехала с визитом. Мы собираемся немного прокатиться.
– Превосходная идея, – согласился он. – Довольно холодно, но лучше, чем весь день сидеть дома. Здравствуйте, мисс Барнаби.
– Здравствуйте, мистер Йорк, – тепло поздоровалась Шарлотта. Он принадлежал к той категории мужчин, которые сразу вызывали у нее симпатию. – Я так рада, что вы одобряете эту прогулку. Миссис Йорк… – Она посмотрела на Лоретту. – Миссис Йорк опасалась, что мы останемся недовольны, потому что на улице холодно, но я с вами полностью согласна – какая бы ни была погода, лучше прогуляться на свежем воздухе, хотя бы ради того, чтобы оценить тепло камина, когда мы вернемся.
– Какая разумная молодая женщина, – улыбнулся мистер Йорк. – Не могу понять, почему теперь модно восхищаться унылыми юными дамами, которые лгут, утверждая, что им все наскучило. Они даже не представляют, какие они зануды. Мне жаль тех наивных мужчин, которые на них женятся. Хотя, как мне кажется, они в любом случае берут кота в мешке…
– Пирс! – недовольно воскликнула Лоретта. – Пожалуйста, оставь эти неуместные выражения для своего клуба! Здесь им не место. Ты обидишь мисс Барнаби.
Йорк явно удивился.
– О, простите, мисс Барнаби. Я вас обидел? Уверяю, я имел в виду лишь то, что невозможно составить представление об истинном характере человека по светским беседам, которые лишь одни и допустимы до замужества.
Шарлотта широко улыбнулась.
– Я совсем не обиделась. И хорошо понимаю, что вы имеете в виду. Потом, когда узнаешь, будет уже поздно. Миссис Йорк говорит, что если мы соберемся с визитом к Данверам, то Веронике необходим сопровождающий. Но я буду рада проследить, что не будет сделано ничего такого, что могло бы вызвать осуждение, даю вам слово.
– Я не сомневаюсь в ваших наилучших намерениях, мисс Барнаби, но для общества этого недостаточно, – твердо заявила Лоретта.
– Ерунда, – возразил Пирс. – Всё в полном порядке. Кроме того, кто об этом узнает? Харриет уж точно ничего не скажет.
– Но все равно лучше мне поехать с вами, – настаивала миссис Йорк. – Это очень деликатное время.
– Ради всего святого, перестань суетиться, Лоретта! – Тон Пирса был непривычно резким. – Ты чрезмерно волнуешься за Веронику. Данвер вполне достойный парень, современных взглядов. Мисс Барнаби прекрасно подходит в качестве сопровождения, и это очень любезно с ее стороны.
– Ты не понимаешь, Пирс, – голос Лоретты слегка охрип от переполнявших ее чувств. – Я бы хотела, чтобы ты прислушался к моим доводам. Это гораздо серьезнее, чем ты думаешь.
– Прогулка в экипаже? – удивленно и одновременно с некоторым раздражением спросил он.
Ее лицо побелело.
– Существуют деликатные вещи, которые…
– Неужели? Например?
Лоретта злилась, но у нее не было готового ответа на этот вопрос.
Шарлотта посмотрела на Веронику, гадая, стоит ли короткая прогулка тех неприятностей, которые, несомненно, ждут ее потом.
– Пойдемте, Элизабет. – Вероника не смотрела на Лоретту. – Мы ненадолго, но нам нужно прогуляться.
Шарлотта попрощалась и вышла вслед за ней в холл. Пришлось подождать несколько минут, пока лакей принесет пальто и муфту, а сама Вероника переобуется.
Дверь в гостиную была распахнута настежь.
– Ты ничего не знаешь об этой молодой женщине! – послышался сердитый голос Лоретты. – В высшей степени неподходящая компания. Дерзит. Никакой утонченности!
– А мне она показалась очень милой, – ответил мистер Йорк. – И даже привлекательной.
– Ради всего святого, Пирс! Просто красивое личико. Иногда ты бываешь таким наивным.
– А ты, моя дорогая, видишь сложности там, где их нет.
– Я предполагаю, а это не одно и то же.
Возвращение Вероники помешало Шарлотте услышать окончание спора. Вместе с Вероникой спустилась Эмили, которая несла пальто. Поначалу Шарлотта не узнала ее – волосы убраны под чепец, синее форменное платье без корсета, поверх него простой белый фартук. Она выглядела еще более худой, чем раньше – хотя, возможно, все дело в одежде, – и ужасно бледной. Их взгляды на мгновение встретились, а потом Вероника стала надевать пальто. Эмили разгладила ткань на плечах хозяйки, и Шарлотта с Вероникой вышли в дверь, которую перед ними распахнул Альберт.
В экипаже было холодно, и не спасали даже пледы на коленях, но быстрая езда и вид нарядных улиц, широких проспектов и парков, мелькавших за окном, доставляли удовольствие. Через какое‑то время Вероника повернулась и посмотрела на Шарлотту широко раскрытыми глазами, почти черными в полутьме экипажа; ее губы приоткрылись, но Шарлотта поняла, куда хочет поехать Вероника еще до того, как прозвучал вопрос.
– Конечно, – кивнула она.
– Спасибо. – Вероника сжала ее руку, спрятанную в муфте.
В доме Данверов не удивились их появлению и сразу провели в гостиную. Шарлотта отправила письмо Веронике два дня назад, и та вполне могла сообщить Джулиану – поэтому их ждали. В гостиной их встретил сам Джулиан Данвер; он поздоровался с ними, ласково сжал руки Вероники, а затем повернулся к Шарлотте.
– Как приятно снова увидеться с вами, мисс Барнаби. – Он улыбнулся. Взгляд у него был искренний, и Шарлотта вспомнила, какое хорошее впечатление на нее произвел Джулиан. – Уверен, вы помните мою тетю, мисс Данвер? И мою сестру Харриет?
– Разумеется, – поспешно подтвердила она и посмотрела сначала на тетю Аделину, чье худое умное лицо выражало живейший интерес, а затем – на Харриет. Сегодня молодая женщина была еще бледнее, а за вежливым взглядом пряталось страдание. – Надеюсь, у вас все хорошо.
– Очень хорошо, спасибо. Как вы поживаете?
После обмена формальными приветствиями начался вежливый разговор на ничего не значащие темы. Это был своего рода ритуал, к которому Шарлотта привыкла еще в девичестве, но получила возможность отбросить после замужества. Из‑за стремительного спуска по общественной лестнице она утратила доступ в высшее общество, за что была благодарна судьбе. Ей никогда не давались светские беседы – при каждом удобном случае она высказывала собственное мнение. Никто не хотел ее слушать: женщине не подобает иметь собственных взглядов, и от нее требуется лишь с женским очарованием слушать, восхищаться и изредка вставлять замечания, излучая оптимизм и доброжелательность. И конечно, почти всегда был уместен смех, при условии, что он музыкален и не слишком громок, – но ни в коем случае не искреннее веселье того, кто понимает нелепость или смехотворность происходящего. Шарлотта утратила навык, который в ней воспитывала мать, когда пыталась удачно выдать ее замуж. Теперь она просто чопорно сидела на краешке стула и наблюдала, открывая рот только тогда, когда того требовали приличия.
Вероника практиковалась в женских добродетелях так долго, что естественным образом находила вежливые, ничего не значащие слова. Но вглядываясь в ее лицо, которое кажется хрупким, пока не обратишь внимание на резко очерченные скулы и сильный, чувственный рот, Шарлотта понимала, что ее занимают другие, неприятные мысли. Улыбка ее была неуверенной, и хотя Вероника делала вид, что слушает, ее взгляд постоянно перемещался на лицо Джулиана. Несколько раз Шарлотте казалось, Вероника сомневается, что он уделяет ей достаточно внимания. Хотя глупо предполагать, что такая красивая женщина, уже побывавшая в браке и вызывавшая сочувствие своей тяжелой утратой – но без примеси жалости, как незамужние дамы вроде Харриет или тети Аделины, – может быть не уверена в себе. Намерения Джулиана Данвера не вызывали сомнений; об этом свидетельствовали его поступки и то, как он держался с Вероникой в присутствии других людей. Ни один мужчина не будет так себя вести, если не собирается жениться. Разрыв без веских оснований может его погубить. Общество не прощает, когда нарушаются подобные обещания.
Почему же Вероника стискивает пальцы у себя на коленях и переводит взгляд с Джулиана на Шарлотту? Почему она говорит слишком много? И в голосе ее проступает возбуждение, правда, едва заметное? Она то и дело перебивает Шарлотту, а затем искренне улыбается, словно просит прощения.
Шарлотта полагала, что понимает страдания Харриет. Объяснить их было чрезвычайно просто: если девушка действительно влюблена в Феликса Эшерсона, то независимо от взаимности ничего не могла поделать – разве что Соня Эшерсон умрет. Но почему она должна умереть? Соня выглядела до неприличия здоровой молодой женщиной, крепкой и безмятежной, как породистая деревенская корова. У нее есть все шансы дожить до девяноста лет. Она слишком хорошо владеет искусством выживания, не говоря уже о том, что довольна своей судьбой и вряд ли решится на безрассудство, чтобы дать повод Феликсу с ней развестись, а сама она не даст мужу развода, даже если узнает о его любви к другой. Да, бледное лицо и тихий голос Харриет говорили сами за себя, и Шарлотта жалела ее, понимая, что ничем не может помочь. Даже сочувствие будет подобно соли на рану, лишая иллюзий, что никто не знает о ее страданиях.
Наконец напряжение стало невыносимым. Вспомнив, что видела дверь в оранжерею, Шарлотта повернулась к Джулиану.
– Кажется, я заметила у вас оранжерею, когда мы проходили через холл. Мне так нравятся оранжереи. Будьте добры, покажите мне ее, если можно. Очень хочется хоть ненадолго перенестись из лондонской зимы в другой мир, полный цветов.
Вероника словно задохнулась.
– Как вы точно все описали, – поспешно ответил Джулиан. – Я с удовольствием вас провожу. У нас великолепные лилии – по крайней мере, мне так кажется. Я плохо разбираюсь в названиях, но могу показать самые красивые и ароматные. – Он встал.
Шарлотта тоже поднялась. Вероника сидела спиной к Джулиану, и он не мог видеть ее лица. Шарлотта улыбнулась ей, стойко выдержав ее взгляд, исполненный гнева, боли и горечи. Потом протянула руку, приглашая с собой.
Вероника не сразу поняла смысл жеста. Затем она резко вскочила, и ее бледное лицо залил румянец.
– О… да, – с запинкой произнесла она. – Да.
– Надеюсь, вы нас извините? – Шарлотта обращалась к тете Аделине и Харриет.
– Конечно, – пробормотали они. – Да, конечно.
План оказался успешным. Оранжерея была довольно большой, с изящным папоротником и виноградом, отделявшим дорожки друг от друга, и маленьким зеленым бассейном с лилиями, перед которым остановилась Шарлотта. Изображать восхищение не пришлось – оно было искренним. Джулиан показал ароматные лилии, о которых упоминал в гостиной. Осмотрев оранжерею и сделав приличествующие случаю комментарии, Шарлотта поймала взгляд Вероники и, едва заметно улыбнувшись, снова направилась к бассейну с лилиями. Подождав немного, она вышла в холл.
Вернуться в гостиную она не могла, чтобы не демонстрировать фальшивость предлога – естественно, никто не обманывался на этот счет, но явно привлекать внимание было непозволительно. Но глупо просто стоять в холле и ничего не делать. Шарлотта подошла к большой картине, пейзажу с коровами. И остановилась перед ним, делая вид, что внимательно рассматривает. Картина была очень достойной, голландской школы, но мысли Шарлотты были заняты Вероникой и Данвером.
Какое‑то время она стояла, устремив взгляд на мирную сцену и представляя, как ритмично движутся челюсти коров, жующих жвачку. Милые существа, вроде бы неуклюжие, но в то же время грациозные, с изгибом рогов, древним, как сама человеческая цивилизация.
Шарлотта резко отвернулась от картины. Она здесь не для того, чтобы наслаждаться живописью, и не ради дружбы с Вероникой. Не исключено, что Вероника и есть Пурпурная, а Джулиан Данвер убил Роберта Йорка. Долг требовал незаметно проскользнуть в оранжерею и попытаться подслушать их разговор, хоть это и неприлично.
Войдя в оранжерею, Шарлотта остановилась и стала разглядывать каллу, словно заинтересовавшись цветком. Потом двинулась дальше, переводя взгляд с цветов под ногами на виноградную лозу над головой. Она прошла по дорожке несколько шагов и едва не ударилась о пальму в горшке, когда увидела Веронику и Джулиана, застывших в таком страстном объятии, что ее щеки залились румянцем. Подобная бестактность в любое другое время была бы непростительна, и Шарлотта не смогла бы ничего объяснить, не выдав с головой себя, своих целей и, возможно, поставив Эмили в крайне неловкое положение, чреватое изгнанием из общества.
Она поспешно отступила в заросли винограда – и едва не лишилась чувств от ужаса, приняв прикосновение листьев за чью‑то руку. Удержавшись от крика, Шарлотта убедилась в своей ошибке, с трудом взяла себя в руки и вышла из оранжереи, но лишь для того, чтобы столкнуться с тетей Аделиной. Она мысленно выругалась, чувствуя себя глупо и понимая, что у нее странный вид – волосы растрепаны, щеки горят.
– С вами все в порядке, мисс Барнаби? – вскинула брови тетя Аделина. – Вид у вас немного расстроенный.
Шарлотта набрала полную грудь воздуха. Ложь должна быть убедительной.
– Я чувствую себя так глупо, – начала Шарлотта, изобразив на лице обезоруживающую – как она надеялась – улыбку. – Я пыталась разглядеть цветок над головой и потеряла равновесие. Прошу прощения. – Она провела рукой по выбившимся прядям. – А потом запуталась в ветках винограда и никак не могла высвободиться. Но растение я не повредила.
– Конечно нет, моя дорогая, – слабо улыбнулась Аделина. Ее карие глаза были похожи на обтянутые бархатом пуговицы. Шарлотта понятия не имела, поверила ли ей женщина. – Полагаю, нам пора выпить чай. Мне самой позвать Джулиана и Веронику или вас не затруднит?
– Я э… – Шарлотта инстинктивно загородила проход. – Я уверена, что через минуту они сами придут.
Взгляд Аделины был пристальным и скептическим.
– Я видела в оранжерее бугенвиллею, – вдруг сказала Шарлотта. – Такой приятный оттенок пурпурного цвета. Кажется, в таком платье вы однажды вечером видели Веронику?
Похоже, Аделина испугалась.
– Это была не Вероника. – Ее голос, чистый и красивый, в этот раз звучал глухо. – Я абсолютно уверена.
– О, наверное, я вас неправильно поняла. Мне показалось… – Шарлотта умолкла, не зная, как закончить фразу. Она пыталась застать тетю Аделину врасплох и выведать что‑нибудь полезное, одновременно не пуская ее в оранжерею, чтобы она не увидела в высшей степени нескромного объятия. И не только ради Вероники, но и самой Аделины. Возможно, ее никто так не обнимал – и уже не обнимет.
– Нет, нет, – покачала головой Аделина. – У нее походка не такая, как у Вероники. О женщине можно многое сказать по походке, а та дама двигалась не так, как другие. В ней была грация, моя дорогая. Эта женщина обладала силой и знала об этом – и тем не менее, мне кажется, она боялась. Если могла позволить себе бояться.
– О, – пробормотала Шарлотта. – Но тогда… кто она?
На лице Аделины отразились самые разные чувства: понимание, боль, легкий юмор.
– Не знаю, мисс Барнаби. Я не спрашивала. Есть много тайн – любовь, ненависть, – о которых лучше не говорить.
– Вы меня удивляете, – тон Шарлотты был необычно резким, даже обвинительным. – Я считала вас более искренней.
Тонкие, чувственные губы Аделины сжались в полоску.
– Время искренности прошло. Вы понятия не имеете, какая боль кроется за всем этим. Закрывая глаза, мы немного ослабляем ее, а разговоры могут развеять иллюзии. – Кивком головы она указала на оранжерею. – Сегодня вы уже сделали доброе дело, мисс Барнаби. Либо вы позовете Веронику, либо мне придется сделать это самой.
– Я позову, – послушно сказала Шарлотта.
В голове ее было тесно от мыслей. Может, Пурпурная была любовницей Джулиана? А Вероника знала или догадывалась, что за призрак ей противостоит – прежняя возлюбленная? И поэтому она позволила себе дать волю чувствам еще до того, как была объявлена помолвка, не говоря уже о свадьбе?
Но в таком случае кто убил Роберта Йорка и почему?
Остается предательство. А что, если сама Вероника выслеживает убийцу мужа? Может, Роберта убил Джулиан и ей это известно? И именно этот ужас пожирает ее – и лежит между ней и Лореттой?
– Вероника! – громко позвала Шарлотта. – Мисс Данвер говорит, что через несколько минут подадут чай. Вероника!

Глава 8

Питт решил дойти до Мейфэр пешком. День был не слишком приятный: низкое, серое небо висело над городом, похожее на тяжелую крышку, а ветер свистел в ветвях деревьев и обжигал кожу, не прикрытую шарфом, и забирался в уши, заставляя напрягаться все тело. По Парк‑лейн ехали экипажи, но пешеходов не было видно; уличные торговцы знали, что ничего не заработают в этом районе, где жители могут позволить себе лошадей.
Питт шел пешком потому, что направлялся к Данверам и старался оттянуть визит, насколько это было возможно. Далси мертва, и спросить о Пурпурной можно только Аделину Данвер. К холоду прибавлялось чувство вины – в памяти часто всплывало милое, открытое лицо Далси. Почему он не догадался закрыть дверь в библиотеку, прежде чем она заговорила? Питт не мог сказать, какие именно слова послужили причиной ее смерти – упоминание о Пурпурной или о пропавшем ожерелье. Но расследование показало, что финансовое положение Пирса Йорка более чем устойчиво, и несмотря на его слова, сказанные Далси, он так и не заявил о пропаже жемчужного ожерелья.
Поиски друзей Роберта Йорка, которые могли залезть в долги и решиться на ограбление, тоже оказались бесплодными. Не удалось Питту также найти слуг, которые в тот период работали в доме Йорков, а впоследствии были уволены. Дворецкий нашел себе работу в сельской местности, камердинер уехал за границу, горничные растворились среди многочисленных служанок, наводнивших Лондон и его окрестности.
Приблизившись к дому Данверов, Питт остановился. Воздух был влажным и пропитался кисловатым дымом многочисленных каминов, от которого першило в горле. Как бы то ни было, нельзя просто стоять на улице, словно бродяга. Несомненно, где‑то есть ниточка, которая в конечном счете приведет к убийце. Возможно, кончик этой ниточки находится в руках Аделины Данвер.
Мисс Данвер встретила его вежливо, но с нескрываемым удивлением. Из описания Шарлотты Томас составил о ней довольно точное представление, но все равно был поражен умом, который светился в круглых, прятавшихся под кустистыми бровями глазах. Она оказалась еще менее привлекательной, чем рассказывала Шарлотта: крючковатый тонкий нос, выступающий вперед подбородок. И лишь услышав ее голос, глубокий и чистый, Питт понял, какую красоту имела в виду Шарлотта.
– Добрый день, инспектор. Я понятия не имею, чем могу вам помочь, но, разумеется, попытаюсь. Садитесь, пожалуйста. Не помню, чтобы я когда‑нибудь встречалась с полицейским. – Она рассматривала его, не скрывая любопытства, словно экзотическое животное, привезенное из дальних стран для развлечения публики.
Впервые за многие годы Питт почувствовал себя неловко, не зная, куда девать руки, ноги, полы пальто. Он осторожно присел, пытаясь принять изящную позу, но тщетно.
– Спасибо, мэм.
– Не за что. – Аделина не отрывала взгляда от его лица. – Как я полагаю, речь идет о смерти бедного Роберта Йорка? Это единственное преступление, к которому я имела хоть какое‑то отношение, – надеюсь, очень далекое. Разумеется, я была с ним знакома, хотя есть много людей, которые знали его гораздо лучше. – Она едва заметно улыбнулась. – Но у меня есть преимущество наблюдателя, а не участника событий, и вполне возможно, я могла видеть нечто, ускользнувшее от других.
Питту казалось, что его видят насквозь, обвиняя в отсутствии такта.
– Вовсе нет, мисс Данвер. – Он тоже нерешительно улыбнулся, сомневаясь, стоит ли пытаться очаровать ее – все могло закончиться тем, что он выставит себя круглым дураком. – Я обращаюсь к вам потому, что хочу получить ответ на один конкретный вопрос, а из всех домочадцев вы с наименьшей вероятностью связаны с этим событием и поэтому не будете смущены или расстроены.
– Вы пытаетесь проявить такт, – одобрительно кивнула она. – Благодарю, что не оскорбляете мой ум бессмысленной вежливостью. Но что такого я могу знать? Должна признаться, теряюсь в догадках.
– Вы видели в этом доме женщину – высокую, стройную, черноволосую, в ярком платье необычного цвета, вишневом или пурпурном? Одну, не среди обычных гостей?
Аделина замерла. Если бы не легкое колыхание кружевной косынки на худой, почти плоской груди, можно было подумать, что она не дышит.
Питт ждал, пристально глядя в ее черные глаза. Теперь увиливать уже не было смысла. Либо она решится на откровенную наглую ложь, либо скажет правду.
В холле часы пробили семь. Казалось, их удары длятся бесконечно, но в конце концов все стихло.
– Да, мистер Питт, – сказала Аделина. – Я видела такую женщину. Но нет смысла спрашивать меня, кто она, потому что я не знаю. Я дважды видела ее в доме и, насколько могу судить, не встречала ее в других местах – ни до, ни после этого.
– Благодарю вас, – серьезно сказал Питт. – А она оба раза была в одной и той же одежде?
– Нет, но тона очень похожи – один раз темнее, другой светлее, насколько я помню. Однако это было ночью, а газовые лампы могут ввести в заблуждение.
– Вы не могли бы описать все, что помните?
– Кто она, инспектор?
Это слово подчеркнуло дистанцию между ними, напомнив Питту, что Аделина не так проста, как кажется.
– Не знаю, мисс Данвер. Но она моя единственная ниточка к убийству Роберта Йорка.
– Женщина? – Глаза Аделины удивленно раскрылись. – Полагаю, вы намекаете на что‑то непристойное. – Это было утверждение, а не вопрос.
Томас широко улыбнулся.
– Не обязательно, мисс Данвер. Думаю, могла иметь место кража, о которой не сообщалось, поскольку знал о ней только сам мистер Йорк и вором могла быть эта женщина; или же она могла быть свидетелем убийства.
– Вы не перестаете меня удивлять, – признала Аделина, и линия губ ее несколько смягчилась. – И вы не можете найти эту женщину?
– Пока нет. И эта неудача выглядит странно. Вы можете описать ее?
– Я заинтригована. – Аделина слегка склонила голову набок. – А как вы узнали об ее существовании?
– Кое‑кто видел ее в доме Йорков, и тоже при свете газовых ламп.
– И их описания недостаточно? Или вы опасаетесь, что вас намеренно вводят в заблуждение?
Стоит ли ее пугать? Питт вспомнил доверчивое лицо Далси так отчетливо, словно она вышла из библиотеки только вчера.
– Описание, данное этой девушкой, было очень кратким. – Питт не стал смягчать удар. – Но я не могу вернуться и расспросить ее снова, потому что на следующий день после нашего разговора она выпала из окна верхнего этажа и разбилась насмерть.
Худые щеки Аделины побелели. Она хорошо знала, что такое трагедия. Ей было уже за пятьдесят, и на своем веку она повидала много смертей, которые не оставили ее равнодушной. Большая часть ее жизни была посвящена триумфам и горестям других людей – иначе и быть не могло.
– Мне очень жаль, – тихо сказала Аделина. – Полагаю, вы имеете в виду камеристку Вероники Йорк?
– Да. – Ему не хотелось выглядеть глупо или нагнетать обстановку. – Мисс Данвер… – Он умолк.
– Да, инспектор?
– Пожалуйста, не рассказывайте никому о нашем разговоре, даже членам семьи. Они могут нечаянно проговориться. Не желая зла.
Брови Аделины сдвинулись вверх, худые пальцы стиснули подлокотники кресла.
– Я вас правильно поняла? – Ее голос был едва слышен, но звучал четко, с красивыми модуляциями.
– Я уверен, что она все еще где‑то рядом – временами очень близко, – ответил Питт. – Кто‑то из ваших родных или знакомых знает, кто она, – и возможно, знает, что́ на самом деле произошло той ночью, три года назад, в Хановер‑клоуз.
– Но не я, мистер Питт.
Он слабо улыбнулся.
– Если бы я так думал, мисс Данвер, то не стал бы попусту тратить свое время, расспрашивая вас.
– Но вы думаете, что кто‑то из нас – осмелюсь предположить, кто‑то из близких мне людей – знает эту ужасную вещь?
– Люди хранят тайну по многим причинам, – ответил Питт. – Большинство – из страха за себя или из желания защитить любимого человека. Скандал может разгореться из‑за мелких грешков – если они захватят воображение. А для некоторых скандал хуже тюрьмы или финансовых убытков. Восхищение равных по положению – это гораздо более ценный приз, чем мы думаем, и за него было пролито много крови и причинено много страданий. Женщины выходят замуж за нелюбимого человека гораздо чаще, чем мы можем предположить. Люди все время притворяются, чтобы окружающие считали их счастливыми. Мы нуждаемся в масках – или в иллюзиях; немногие могут появиться на публике обнаженными. Люди готовы убить, чтобы сохранить свою одежду.
Аделина пристально смотрела на него.
– Вы странный человек. Почему вы стали полицейским?
Томас опустил взгляд на ковер. Ему не пришло в голову увиливать и тем более лгать.
– В первую очередь потому, что моего отца обвинили в том, чего он не совершал. Правда полезна, мисс Данвер, и хотя она бывает болезненной, в конечном счете ложь оказывается хуже. Иногда я ненавижу правду – когда узнаю вещи, которые предпочел бы не знать. Но это трусость, потому что мы просто боимся жалости.
– И вы думаете, что в этот раз правда тоже причинит боль? – Аделина не отрывала от него взгляда, а ее пальцы перебирали кружева на юбке.
– Нет, – честно ответил он. – Не больше, чем уже причинило убийство. Как она выглядела, мисс Данвер? Вы можете описать ту женщину?
Аделина на мгновение умолкла, вспоминая.
– Высокая, – медленно начала она. – Полагаю, явно выше среднего роста; такой грацией не могут обладать маленькие женщины. И она стройная, а не… – Мисс Данвер заморгала, отыскивая подходящее слово. – Не пышнотелая. Но тем не менее… Да, чувственная. Но ее чувственность заключалась не в формах, а в движениях. В ней были страсть, стиль и какая‑то дерзость, словно она танцевала на лезвии ножа. Прошу прощения – это звучит глупо?
– Нет. – Питт покачал головой, не отрывая взгляда от ее лица. – Если мои догадки насчет нее верны, это подходящее сравнение. Продолжайте.
– У нее были темные волосы – при свете газовых ламп они казались черными. Лицо я видела мельком; помню только, что оно очень красивое.
– Какое именно? – настаивал Питт. – Красота бывает разной.
– Необычное, – медленно проговорила Аделина, и Питт понял, что она пытается вспомнить ту сцену: свет газовых ламп на лестнице, яркое платье, поворот головы. – С идеальными пропорциями лба и носа, щеки и линии шеи. Ничего, что обычно считается красивым, – ни изогнутых бровей, ни губок бантиком, ни ямочек на щеках. Она смутно напомнила мне кого‑то, но я абсолютно убеждена, что не видела ее раньше.
– Убеждены?
– Да. Можете мне не верить – дело ваше, но это правда. Это не Вероника – вероятно, именно ее вы вообразили – и уж точно не моя племянница Харриет.
– Кого она вам напоминает? Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.
– Я пыталась, мистер Питт. Единственное, что могу сказать, – скорее всего, я видела ее фотографию. Впечатления художника могут быть обманчивы. Со временем они меняются вместе с изменением моды, вы не замечали? Они рисуют вас такими, какими, по их мнению, вы хотели бы выглядеть. Но фотографии дают удивительное сходство. Мне очень жаль, но я понятия не имею, кто она такая, и настаивать нет никакого смысла. Если я вспомню, то обязательно вам сообщу. Обещаю.
– Тогда пообещайте мне еще одну вещь, мисс Данвер: вы не будете ни с кем обсуждать это или упоминать в письме. Вообще. Я не шучу. – Питт слегка наклонился вперед. Если он ее и напугает, то ради спасения ее жизни. – Роберт Йорк мертв, и Далси тоже, причем оба погибли в своем доме, где чувствовали себя в безопасности. Дайте мне слово, мисс Данвер.
– Хорошо, мистер Питт, – согласилась она. – Если вы действительно считаете, что дело настолько серьезное, я ни с кем не буду это обсуждать. Можете не волноваться. – Взгляд ее круглых глаз был серьезен. – Господи, мистер Питт, ваше беспокойство немного пугает!
Выйдя на залитую серым светом улицу, Томас повернул на юг. Он должен найти женщину в пурпурном. Очевидные места – гостиницы и театры, где она, скорее всего, встречалась с клиентами, – уже исчерпаны. Питт опросил швейцаров, проституток, которые могли видеть в ней конкурентку, а также сутенеров и владелиц борделей. Они либо не знали ее, либо не хотели говорить. Все это подтверждало его первоначальную догадку – она шпионка, а не женщина, которая зарабатывает себе на жизнь проституцией. Ее не интересовали мужчины вообще – только определенные. И она тщательно заметала следы.
Поиски Пурпурной – это утомительная и скрупулезная полицейская работа. Питту уже было известно по крайней мере одно место, которое она посещала несколько раз, а теперь у него есть довольно точное описание. Ни один из тех, кто зарабатывает деньги на сексуальных услугах, ему не поможет – посредникам платят за молчание. Но на улицах Лондона есть и другие люди, почти незаметные. Они могут помнить, потому что зарабатывают на прохожих, и их голодные глаза следят за каждым, надеясь увидеть хоть малейший признак готовности что‑то купить.
Питт сошел с тротуара, поднял руку и крикнул, останавливая двухколесный экипаж, катившийся по Парк‑лейн сквозь сгущающийся туман. Пошел снег. Инспектор забрался в коляску. Назвал адрес гостиницы, швейцар которой запомнил Пурпурную, откинулся на спинку сиденья и стал ждать, когда закончится это медленное и холодное путешествие. Не самое подходящее время для начала поисков – торговцы, которые ему нужны, работают по ночам, – но ничего другого в голову не приходило, а сидеть и ждать он не мог.
Питт остановил кэб неподалеку от гостиницы, на углу, и вышел напротив прилавка, за которым мужчина в белом фартуке и черной шляпе с лентой продавал горячих угрей. Рядом с ним девушка предлагала густой гороховый суп по полпенни за чашку.
Почувствовав распространявшийся во влажном воздухе запах еды, Питт автоматически сунул руку в карман. Он не разделял любви коренных лондонцев к угрям, но был неравнодушен к гороховому супу. В очереди перед ним стояла краснолицая женщина, и когда ее обслужили, он протянул полпенни и с удовлетворением взял горячую чашку. Жидкость была густой и немного комковатой, но вкусной и ароматной, а тепло постепенно распространялось внутри, придавая сил.
– По вечерам вы тоже торгуете? – небрежно спросил он.
– Иногда летом мы продаем угрей, – ответил мужчина. – А в эту пору все сидят по домам. Да и денег у них обычно не густо.
– А кто тут бывает вечером?
– Вы какое время имеете в виду? Если рано, до восьми или девяти, то вот она. – Торговец указал на маленькую девочку, которая стояла, дрожа от холода, на тротуаре ярдах в пятидесяти от них. У ее босых ног виднелся ящичек с душистыми фиалками. На вид девочке было лет десять‑одиннадцать.
– Я возьму еще чашку супа. – Питт протянул мужчине полпенни и взял у девушки суп. – Спасибо. – Повернувшись, он пошел прочь.
– Эй! Чашку‑то верните! – крикнул ему вслед мужчина.
– Верну, – не оборачиваясь, ответил Питт. – Пустую.
Он подошел к цветочнице. Она была всего на несколько лет старше Джемаймы – худенькое личико, ветхое белье под простым темным платьем, выцветшая шаль. Замерзшие ноги покрылись красными и сними пятнами.
Питт поставил горячий суп на тротуар и выудил из кармана еще два пенса.
– Я возьму два букетика фиалок для моей жены, – сказал он, протягивая монетки.
– Спасибо, сэр, – поблагодарила девочка, глядя на него большими синими глазами, потом покосилась на суп, от которого шел пар.
Питт взял чашку, сделал глоток и снова поставил.
– Я купил больше, чем в меня влезет, – сказал он. – Доешь, если хочешь.
Девочка колебалась; она знала, что в этой жизни не бывает ничего бесплатного.
– Мне он не нужен, – повторил инспектор.
Она очень осторожно протянула руку и взяла чашку, не отрывая взгляда от Питта.
– Ты давно торгуешь на этой улице? – спросил Томас, понимая, что цветочница вряд ли ему поможет – слишком юная. Но он купил суп, не думая о Пурпурной.
– Два года, – ответила девочка, прихлебывая суп и облизывая губы.
– По вечерам тут много народу?
– Прилично.
– А другие торговцы есть?
– Немного. Два или три.
– Кто они? Чем торгуют?
– Женщина продает гребни, но она рано уходит. Иногда девушка со спичками. Да, и продавец пудинга с изюмом – они бывают тут по вечерам. А иногда продавцы новостей. Они не стоят на месте, а ходят. Обычно приходят с Севен‑Дайалс, потому что там типографии.
Питту не требовалось задавать дополнительных вопросов – он знал, кто такие продавцы новостей: люди с великолепной памятью и, как правило, с неплохим чувством юмора, которые продавали «горячие новости», обычно о преступлениях и супружеских изменах. А если ничего щекочущего нервы не происходило, они не останавливались перед тем, чтобы сочинить новость, с мельчайшими подробностями и нередко даже с фотографиями.
– Спасибо, – вежливо поблагодарил Питт и взял пустую чашку. – Вечером вернусь.
Ужинать он пришел домой, преподнеся удивленной и обрадованной Шарлотте фиалки, а в десять часов заставил себя снова выйти в холодный туман.
Погода стояла мерзкая, и рядом с гостиницей не оказалось никого, кроме толстого юноши с мучнистым лицом, продавца пудинга с изюмом, который был прикрыт тряпками, чтобы сохранить тепло. Клиентами парня были выходящие из гостиницы мужчины, но за те полчаса, что Питт стоял неподалеку, притопывая ногами, чтобы согреться, а потом пару раз быстрым шагом обошел квартал, он не видел ни одной женщины, которая использовала бы гостиницу для своего ремесла.
Питт поговорил с продавцом сладкого пудинга, но ничего не узнал. Парень стоял тут лет пять, но ни разу не видел женщину в пурпурном платье.
Следующей ночью Питт пришел снова, но тоже безрезультатно, а через день отправился не к гостинице, а к театру «Лицеум». Он поговорил с продавцом мятной воды, который видел женщину в ярко‑розовом, но не мог вспомнить, какого она роста, и думал, что волосы у нее были рыжими.
После полуночи Питт, злой из‑за впустую потраченного вечера, с замерзшими ногами и поднятым воротником, пробирался сквозь вывалившую из театра толпу, которая оглушила его криками и смехом. Увидев парня, торговавшего сэндвичами с ветчиной, он решил купить себе один. Есть ему не хотелось, но он любил ветчину. Питт прокладывал себе дорогу в толпе, не обращая внимания на локти и пышные турнюры, запах духов, пота и пива, пока не добрался до лотка с сэндвичами. В кармане у него лежал трехпенсовик, но замерзшие пальцы никак не могли ухватить монетку.
Парень выжидающе смотрел на него. Он был худым, а его щеки горели лихорадочным румянцем. Жизнь у него собачья, и Питт это знал: стоит на улице в любую погоду, зачастую полночи, а для того чтобы заработать на жизнь, покупает мясо на кости, сам готовит, а затем нарезает сэндвичи. Он зарабатывает меньше полпенни на каждом проданном сэндвиче, а испорченный или потерянный товар может свести на нет дневную выручку.
– Две штуки, пожалуйста. – Питт наконец ухватил монетку и протянул ее парню. Тот дал ему два сэндвича и пенни сдачи.
– Спасибо. – Откусив первый сэндвич, Питт обнаружил, что тот на удивление хорош. – Давно тут стоишь?
– Часов восемь, – ответил парень. – Сэндвичи свежак, начальник. Я сам их делал! – Он явно разволновался.
– Превосходные, – с воодушевлением согласился Питт, хотя самое большое удовольствие сейчас испытывал о мысли о доме. – Я имел в виду, давно ли ты обосновался на этом месте? Три, четыре года?
– А. Ну да, с четырнадцати лет.
– Ты не помнишь, не появлялась ли тут года три назад очень красивая женщина в ярком темно‑розовом платье? Видная женщина, высокая, с темными волосами. Пожалуйста, подумай как следует, это очень важно.
– Что за женшеня, начальник? Одна из этих? – Он слегка наклонил голову, указывая на роскошную женщину с распущенными волосами и румянами на пухлых щеках.
– Да, только подороже и пошикарнее.
– Да, видел одну в таком платье, тока, по мне, она больше похожа на леди – хотя была с жельтменом, который ей не муж.
– Откуда ты знаешь?
– Ха! – Парень недоверчиво скривился. – Он на нее так таращился… Зенки быдто блюдца. А она держала его на расстоянии, хоть я мало шо видел, так шо наточняк не знаю. У одних есть шик, у других – нет, а кончается все одинаково. Но она была настоящей красавой, это как пить дать.
– Фигуристая? – Питер изобразил в воздухе нечто напоминающее песочные часы, едва не выронив сэндвич.
– Не. – Брови парня удивленно поползли вверх. – Не. Дело было летом, и на ней было платье с вырезом. Костлявая она была! Но все равно шикарная!
– Высокая или низкая? – Питт непроизвольно повысил голос.
– Высокая. Чай, ростом с меня, не меньше. А вам зачем? Знакомая, шо ли? Но больше я их не видел. Ничем не могу помочь. Должно быть, куды съехала или вышла замуж – хотя, ежли честно, это вряд ли. Скорее, плохо кончила. Подцепила какую болячку или кто‑нибудь ее прирезал. А мож, померла от чумы или холеры.
– Может. А ты можешь вспомнить мужчину, с которым она была? Она уехала или ушла? В каком направлении?
– Ну, ты пристал! Я не разглядел жельтмена, с кем она была, рази шо он был тож шикарным. Не таким, как те, шо здесь ошиваются. Не клерк и не торговец, шо выходят развлечься по вечерам. Какой‑то франт, решивший прошвырнутся по дешевым кабакам. Сюда приходят такие, когда хотят погулять без своей хозяйки, но тока шобы никто из знакомых не видел.
– Куда они поехали? Вместе?
Парень окинул Питт презрительным взглядом.
– А то как же, вместе. Думаете, жельтмен поведет шлюху, даже самую шикарную, в театр, шобы потом распрощацца с ней на крыльце?
– В кэбе или в экипаже?
– А то как же, в кэбе. Хто ж это берет свой экипаж, чтобы возить шлюху? Подумайте кумполом, начальник!
– Хорошо. А где тут ближайшая стоянка кэбов?
– За углом, ярдов сто дальше по улице.
– Спасибо, – сказал Питт и, прежде чем парень успел выразить свои сомнения, исчез в снежном вихре позади навеса у театра.
– Чеканутый, – ухмыльнулся торговец и нащупал в кармане монетки. – Сэмвичи с ветчиной! Свежие сэмвичи с ветчиной! Всего пенни за штуку!
Следующие два дня Питт бродил по снегу с мокрыми и замерзшими ногами, задыхаясь от дыма и тумана, зажатого между крышами домов и серым, холодным небом. Он разыскал всех кэбменов со стоянки и допросил их. Он также нашел двух трубочистов, работавших в этом районе три года назад. Один разбогател, и теперь у него была доля в кофейне, а второй нашел лучшее место работы. Все они могли лишь описать Пурпурную и подтвердить, что она приезжала и уезжала в кэбе в гостиницу и в театр.
И только один кэбмен вспомнил, где забирал ее. В Хановер‑клоуз.
Питт вернулся домой таким замерзшим, что ему едва не сделалось дурно.
Руки и ноги болели, а неудача мучила его не меньше, чем холодная ночь.
Было уже далеко за полночь, и из дома не доносилось ни звука. Горел только свет в холле. Томас вставил ключ в замок, нащупав скважину замерзшими кончиками пальцев. Ему пришлось повозиться, чтобы открыть дверь.
Внутри было тепло. Шарлотта сгребла угли в кучу, а к двери гостиной прикрепила записку, так чтобы ее невозможно было не заметить.

Дорогой Томас! 
Камин в кухне еще теплый, котелок полный, а в кастрюле горячий суп – если захочешь. Приходил странный человек, еще засветло, и оставил для тебя письмо. Сказал, что знает о женщине в розовом – думаю, он имел в виду Пурпурную. Он назвался «продавцом новостей» – не знаю, что это такое. Я положила письмо на камине в гостиной. 
Разбуди меня, если нужно. 
Твоя Шарлотта 

Питт открыл дверь гостиной, нащупал вентиль газовой лампы и включил ее. Увидев письмо, он вскрыл конверт, выхватил лист бумаги и развернул.

Уважаемый мистер Питт! 
Я слышал, что вы расспрашиваете о женщине, которая носит необычный оттенок розового, и что вам очень нужно ее найти. Я знаю, где она, и если вы не откажетесь компенсировать мои труды, я отведу вас к ней. 
Если вас заинтересовало мое предложение, приходите в таверну «Три блохи», что в Севен‑Дайалс, завтра около шести часов. 
С. Смит 

Питт улыбнулся, аккуратно сложил письмо и сунул в карман.
Следующим вечером он, плотно закутавшись в шерстяной шарф, медленно шел под ледяной моросью по серому переулку в районе Севен‑Дайалс. Он знал, почему Смит выбрал эту часть города – здесь печатались газеты, и поэтому здесь собирались торговцы новостями. Они зарабатывали на жизнь тем, что продавали новости и занимательные истории, находясь в постоянном движении и выкрикивая заголовки захватывающих историй и драм. В большинстве своем это были недавние преступления – чем ужаснее, тем лучше. Иногда попадались любовные письма самого нескромного характера. Письма могли быть адресованы какой‑нибудь знаменитости, известной красавице, а еще лучше, «от одной дамы – одному джентльмену». Если правда оказывалась слишком пресной, они придумывали новые истории на старые сюжеты: несчастные женщины, убивающие неверных любовников, или бедные дети, плод незаконной связи. Должным образом рассказанные, эти истории вышибали слезу у многих слушателей. Как правило, торговцы новостями были людьми предприимчивыми и наблюдательными, и Питта не удивило, что один из них заметил и запомнил Пурпурную. Профессия этих людей состояла в том, чтобы пересказывать истории о страсти, убийствах и красивых женщинах.
Было очень холодно, а в узких переулках ветер дул с удвоенной силой. По пути Томасу то и дело попадались неясные фигуры: сгорбленные спины, втянутые в плечи головы и отвернутые в сторону лица. В дверных проемах тела спящих жались друг к другу, словно в поисках тепла. В свете газового фонаря блестели осколки разбитой бутылки из‑под джина.
Питт нашел «Три блохи» почти сразу, всего один раз свернув не туда. Расталкивая шумных посетителей таверны, он проложил себе дорогу к стойке. Хозяин в залитом пивом ситцевом фартуке и с приспущенными рукавами рубахи с опаской вглядывался в незнакомое лицо.
– Да?
– Кто‑нибудь меня искал? – тихо спросил Томас. – Меня зовут Питт.
– А мне откуда знать? Я вам тут не справочная!
– В некотором смысле. – Питт заставил себя вежливо улыбнуться, сунул руку в карман и достал монетку в шесть пенсов. – Всякая услуга должна быть оплачена, если она того стоит. Если кто‑то будет меня спрашивать, скажете. А я пока выпью сидра.
Хозяин недовольно посмотрел на деньги, налил мутный сидр в кружку и подвинул Питту.
– Уже спрашивал. Зовут черный Сэм. Вон он, в углу, – синяя рубашка и коричневое пальто… А за сидр отдельно.
– Естественно, – согласился Питт и прибавил два пенса. Потом взял кружку и жадно отхлебнул. Сидр был резким и сладким – и на удивление вкусным.
Сделав большой глоток, Томас медленно двинулся в угол, на который указал хозяин, пытаясь разглядеть торговца новостями среди посетителей. По всей видимости, в таверне был не один человек этой профессии, поскольку она располагалась рядом с типографиями – повсюду виднелись подвижные лица, быстрые глаза и сухопарые фигуры людей, пребывающих в постоянном движении.
Питт увидел мужчину с необычно темной кожей, одетого в ярко‑синюю рубашку; он сидел с кувшином эля. Их взгляды встретились, и Питт понял, что это и есть Смит. Мужчина явно кого‑то ждал, скользя взглядом по лицам посетителей. Питт протиснулся к нему и остановился перед заставленным кружками столом.
– Мистер Смит?
– Он самый.
– Питт. Вы сказали, что можете мне помочь – за соответствующую мзду.
– Точно, могу. Пейте свой сидр. Потом я уйду, а за мной – вы, через минуту или две. Я не хочу, чтобы парни тут подумали, что им что‑то угрожает. Буду ждать на той стороне улицы. Надеюсь, вы всё захватили с собой? Я не работаю в долг. Новость есть новость, и этим я зарабатываю на жизнь.
– Иногда, – холодно возразил Питт. – А иногда это ложь. Мне приходилось слышать много красивых сказок. – Сказками называли захватывающие мелодрамы, которые придумывали в отсутствие новостей; в городе циркулировали несколько таких знаменитых историй.
Черный Сэм улыбнулся, обнажив кривые зубы, на удивление чистые.
– Конечно. Только они служат для развлечения дам, вроде как поплакать всласть, и оттого, что история малость… приукрашена, никакого вреда не будет. Это искусство.
– Точно. Но я люблю без прикрас. Или ничего.
– О, вы свое получите, не волнуйтесь. – Сэм встал, взял свою кружку, допил все до последней капли, поставил кружку на стол и протиснулся мимо Питта, не глядя на него. Через секунду он исчез.
Питт без спешки допил сидр и вышел на улицу. Мелкая морось прекратилась, и стало холоднее. Звезд не было видно – город накрыла пелена дыма от десятков тысяч труб. На другой стороне улицы маячила неясная фигура Сэма. Питт перешел дорогу.
– Сколько? – тихо спросил Сэм, не двигаясь с места.
– Полкроны – если женщина в розовом платье окажется той, кого я ищу.
– А что помешает вам сказать, что это не она?
Питт предвидел этот вопрос.
– Моя репутация. Если я обману тебя и не отдам честно заработанное, никто не станет делиться со мной информацией и я не смогу делать свою работу.
Сэм на секунду задумался, затем принял решение. Среди людей, живущих на грани между выживанием и отчаянием, слухи распространяются быстро, а его собственное существование зависело от умения разбираться в людях.
– Заметано, – согласился он. – Идите за мной.
Сэм выпрямился и пошел быстрым размашистым шагом, больше похожим на бег. Питт едва поспевал за ним; он привык быть на ногах весь день, но передвигался, как правило, размеренным шагом, даже в бытность констеблем. А в последнее время он часто нанимал кэб и от скорости, взятой продавцом новостей, стал задыхаться.
Через пятнадцать минут они оказались в дальней части Севен‑Дайалс, в более приличном районе, хотя улицы тут по‑прежнему были узкими, а опытный глаз без труда различал дома с меблированными комнатами, часть из которых явно была приспособлена под бордели. Если Пурпурная живет здесь, то у нее действительно наступили тяжелые времена – по сравнению с театром «Лицеум» и гостиницей, где ее запомнил швейцар.
Продавец новостей остановился на покрытом грязью тротуаре.
– Вон та лестница, – ровным голосом сказал он. Для него эта пробежка была все равно что неспешная вечерняя прогулка. – Постучите в дверь наверху и спросите Фреда. Он скажет, где искать вашу даму. Я подожду тут. Если он подтвердит, то я верю, что вы спуститесь и дадите мне полкроны. Так будет честно. Если нет – значит, мы прогулялись зря.
Питт колебался, но затем решил не спорить по мелочам. Он молча подошел к лестнице и медленно поднялся по ступенькам, стараясь не шуметь. Массивная дверь наверху была заперта. Питт громко постучал, едва не разбив костяшки пальцев. Через секунду дверь открылась; на него без особого интереса смотрел юноша со шрамом на щеке.
– Мне нужен Фред, – сказал Питт, стараясь держаться подальше.
– Зачем? Я вас тут раньше не видел.
– По делу, – ответил Питт. – Позови его.
– Фред! Тут тебя какой‑то тип спрашивает – говорит, по делу! – крикнул парень.
Питт молча ждал несколько минут, пока в двери не появился Фред. Он оказался круглым, краснолицым и на удивление приличным на вид.
– Да? – Фред улыбнулся беззубым ртом.
– Я ищу женщину в розовом платье. Ярком, темно‑розовом. Черный Сэм говорит, вы знаете, где ее найти.
– Да, точно. Она снимает у меня комнату.
– Сейчас?
– Конечно, сейчас! Что это с вами? Думаете, я тупой?
– А теперь она там, в своей комнате?
– Да. Но я не пускаю чужих. Может, она захочет вас видеть, а может, и нет. Может, она уже не одна.
– Естественно. Я не останусь в долгу. Как она выглядит, эта ваша женщина в розовом?
– Как выглядит? – Брови Фреда поползли вверх к не существующей линии волос. – Черт! А вам‑то что? Видать, у вас хватает денег, чтобы интересоваться, хоть по вам и не скажешь!
– Я интересуюсь, – сквозь дубы процедил Питт. – Мне это очень важно. – В голову ему пришла удачная мысль. – Я художник. Давай, говори.
– Ладно, – добродушно буркнул Фред и пожал плечами. – Как скажете. Только не пойму, зачем вам ее рисовать. Тощая, как стиральная доска, – ни груди, ни бедер. Но лицо у нее что надо, признаю. У нее странное, красивое лицо и черные волосы. Решайтесь уж на что‑нибудь и не стойте дураком на пороге. Если у вас полно времени, то у меня его нет!
– Я зайду к ней, – поспешно ответил Питт. – Я тут должен кое‑что Черному Сэму. Пойду рассчитаюсь с ним, а потом вернусь и заплачу вам за беспокойство.
– Тогда шевелитесь! – поторопил его Фред. – У меня много дел.
Десять минут спустя Питт, отбросивший сомнения, стоял в коридоре с красным ковром, в центре которого виднелись следы грязных ног, и шипящей газовой лампой на стене. Он постучал в дверь в дальнем конце коридора. Ничего. Он снова постучал, уже громче. Фред заверил его, что женщина здесь, и довольно точно описал ее. Вряд ли хозяин лгал ему – в его описании присутствовали подробности, о которых Питт не упоминал.
Позади него открылась дверь, из которой вышла женщина с распущенными белокурыми волосами; ее пышная фигура была обернута шалью, а лоснящиеся обнаженные плечи покрывали складки жира.
– Перестаньте тарабанить, мистер! – сухо сказала она. – Хотите войти, так входите. Дверь не заперта.
– Да, мэм, – ответил Томас; его охватило волнение. Значит, Пурпурная действительно здесь. Сейчас он увидит ее и, возможно, узнает тайну смерти Роберта Йорка.
Питт отвернулся от блондинки, уже возвращавшейся к клиенту, и нажал на ручку двери. Женщина была права – дверь не заперта.
Комната оказалась примерно такой, как он и ожидал: удобная, но захламленная, с избытком мебели, пропитанная запахом духов, пыли и несвежих простыней. Слишком много подушек и слишком много красного. Кровать большая, со смятой постелью; два одеяла брошены так небрежно, что невозможно понять, лежит под ними кто‑то или нет. Питт закрыл за собой дверь.
Подойдя к кровати, он разглядел на ней очертания человеческого тела, затем – полоску розового шелка и прядь черных волос. Лицо женщины было повернуто в сторону.
Питт хотел окликнуть женщину, но вдруг сообразил, что не знает ее имени. Мысленно он называл ее Пурпурной. Тогда, три года назад, она была на гребне волны. Теперь же скатилась вот до чего. Сомнительно, что она осталась прежней. Волнение, вызванное приближающейся разгадкой, сменилось жалостью. Чем более дерзкой и безрассудной она была, тем острее должна была чувствовать свое падение. Возможно, она замешана в государственной измене, стала убийцей или пособницей убийцы, но Питт все равно ощущал себя непрошеным гостем.
– Мадам. – Ничего другого ему в голову не пришло.
Женщина не шевелилась. Вероятно, крепко спит, не исключено даже, что пьяная. Наклонившись, Питт дотронулся до прикрытого одеялом плеча и легонько потряс.
Она по‑прежнему не шевелилась. Он потянул сильнее, перевернув ее на спину. Открылся лиф платья из ярко‑розового шелка, с глубоким вырезом. Напилась до бесчувствия. Питт наклонился, обеими руками взял ее за плечи и потряс. Волосы, закрывавшие лицо, сдвинулись в сторону, одеяло соскользнуло.
Поначалу Питт не поверил своим глазам. Голова неестественно вывернута – это не расслабленность сна, а неподвижность смерти. У женщины сломана шея. Вероятно, один удар, очень сильный. Она была худа – Питт видел, какие хрупкие у нее кости. Трудно сказать, была ли она красивой. Жизнь ушла из ее тела, и остались лишь довольно изящные пропорции.
– О боже!
На мгновение Питту показалось, что он разговаривает сам с собой, но потом Томас понял, что в комнате кто‑то есть.
– Идиот! Зачем ты это с ней сделал? Бедняжка, она не сделала тебе ничего плохого!
Питт медленно выпрямился. В дверях стоял Фред; лицо его было бледным.
– Я ее не убивал, – раздраженно сказал Питт. – Она была уже мертва, когда я вошел. Лучше идите и приведите констебля. Кто сюда входил до меня?
– Да, я пошлю за полицией – можете не сомневаться! – зло выкрикнул Фред. – Но вас я тут не оставлю. А то бог знает сколько трупов тут еще будет!
– Я ее не убивал! – сквозь зубы процедил Питт, с трудом сдерживая гнев. – Я нашел ее мертвой. Идите за полицией!
Фред не пошевелился.
– Ага, а вы тут будете стоять и ждать, когда я их приведу… За дурака меня держите?
Томас встал и шагнул к нему. Фред подобрался и сжал кулаки. Питт вдруг осознал, что, несмотря на внешнюю вежливость, Фред полон решимости остановить его, при необходимости силой, – и, вероятно, ему это удастся.
– Я из полиции, – сказал он. – Мы разыскиваем эту женщину в связи с убийством и, возможно, государственной изменой.
– Да? А я герцог Веллингтон! – Фред загораживал дверной проем, а его руки висели вдоль тела, на случай внезапного нападения. – Рози! – крикнул он, не отрывая взгляда от Питта. – Рози, иди сюда! Быстро!
– Я… – начал Питт.
– Заткнись ты! – рявкнул Фред. – Рози!
Появилась толстая блондинка, завернутая в громадную розовую простыню; ее раздраженное лицо покраснело.
– Послушай, Фред, я плачу тебе за комнату. И у меня работа! Я не желаю, чтобы меня беспокоили и звали каждую… – Она умолкла, почувствовав, что произошло нечто серьезное. – В чем дело? Что случилось?
– Этот тип прикончил девчонку, которая носит этот страшный розовый шелк. Похоже, задушил.
– Бедняжечка, – покачала головой Рози. – Она такого не заслужила.
– Иди и приведи полицию, жирная сука! – сердито выкрикнул Фред. – Не стой столбом! Это убийство!
– Не смей меня оскорблять, Фред Банн! – огрызнулась она. – И не пойду я ни за какой полицией. Пошлю Жако. – Величественным жестом она потуже затянула простыню, повернулась и направилась к лестнице.
Фред прислонился к косяку.
– Зачем вы это сделали? – печально произнес он. – Почему нужно было ее убивать?
– Я не убивал, – повторил Питт. – Мне она была нужна живой. Я должен был задать ей важные вопросы.
– Ну да. Государственная измена! – Фред презрительно фыркнул. – Должен сказать, вы оригинал. Бедная девушка!
– Давно она тут жила? – спросил Питт, желая использовать время с толком.
– Не знаю. Пару дней.
– Всего пару дней? – удивился Питт. – А раньше где она была?
– Откуда мне знать, черт возьми? Она заплатила за комнату, а на остальное мне плевать.
На Питта навалилась невыразимая усталость. Все это так печально. Пурпурная – неизвестно, как ее на самом деле зовут, – где‑то родилась и выросла, затем сделала карьеру куртизанки, блистая по ночам и прячась днем. Потом судьба переменилась, красота увяла, девушка утратила привлекательность и скатилась до обычной проститутки. И в конечном счете ей свернули шею во время какой‑то бессмысленной ссоры в этой убогой съемной комнате.
Питт повернулся и посмотрел на нее. Эта женщина обладала властью – недолго – над Робертом Йорком, а также над Джулианом или Гаррардом Данвером, такой властью, что могла входить к ним в дом, нарушая приличия и подвергаясь большому риску. Что, если бы ее увидела Вероника, Лоретта или даже Пирс Йорк? Лоретта не отвернула бы в сторону, как Аделина, – не тот характер. Она пришла бы к Роберту и прямо сказала, где он должен заниматься своими любовными делами.
Питт окинул взглядом худое тело на кровати. Смуглая, почти оливковая кожа, гладкая на плечах, словно выцветшая сепия. Но на шее, выше ярко‑розовой ленты, кожа уже огрубела; на лице видны мелкие морщинки, под глазами синеватые тени. Тонкие черты лица, полные губы. Трудно сказать, была ли она красивой, но привлекательность бывает очень разной. Возможно, женщина отличалась остроумием, а ее улыбка была из тех, что преображают лицо; возможно, она была наделена даром внимательно слушать, так что у собеседника создается впечатление, что он кладезь остроумия и мудрости. Смазливых лиц сколько угодно. Очарование – это нечто иное.
Бедняжка Пурпурная.
Мысли Питта прервал звук тяжелых шагов в коридоре позади неподвижной фигуры Фреда. Послышался голос Рози, визгливый и раздраженный; где‑то вдалеке кричал мужчина.
Появился констебль. Синий плащ намок от мелкого дождя, на поясе фонарь, в руке дубинка.
– Ну? – требовательно произнес он. – Где та женщина, про которую говорят, что она мертва?
– Здесь, – недовольно ответил Фред. Он не любил полицейских и с трудом мирился с неизбежностью их присутствия. – А этот тип ее убил… Бог знает, почему. Я впустил его сюда четверть часа назад, потому что он спрашивал о ней, очень вежливо. А потом я поднялся наверх по своим делам – а она уже мертва, как овца, бедняжка. Тогда я послал Рози, чтобы она сказала Жако привести вас. Она подтвердит.
Констебль протиснулся мимо Фреда и окинул взглядом комнату; его лицо выражало печаль и одновременно отвращение. Он посмотрел на Питта и вдохнул.
– Зачем вы это сделали? Она же не ваша жена или что‑то в этом роде, да?
– Нет, конечно, нет! – сердито ответил Питт. Внезапно все его притворство показалось ему глупым. – Я полицейский, инспектор Питт с участка на Боу‑стрит. Мы несколько недель искали эту женщину. Я нашел ее здесь, но опоздал и не успел предотвратить убийство. Она важный свидетель.
Констебль посмотрел на вязаный шарф Питта, на пальто, на потерявшие форму брюки и стоптанные сапоги. На его лице явно читалось недоверие.
– Справьтесь на Боу‑стрит, – рявкнул Питт. – У суперинтенданта Балларата.
– Я заберу вас в Севен‑Дайалс, а они пошлют человека на Боу‑стрит, – флегматично ответил констебль. – Не суетитесь, если не хотите неприятностей. Будете плохо себя вести, мне придется применить силу. – Он повернулся к Фреду. – Кто еще поднимался наверх с тех пор, как вы видели ее, – он указал на мертвую женщину на кровати, – живой?
– Ага! Маленький костлявый тип с этими… щипцами для волос, – сказал Фред и покрутил пальцами, изображая локоны. – Для Клэри. Но она сама спустилась забрать их. Лысый парень, лет сорока – к Рози. Я провел его наверх и видел, как он вошел в ее комнату. Постоянный клиент.
– И, кроме него, больше сюда никто не поднимался?
– Только девочки, – прибавил Фред. – Спросите их.
– Да, непременно спрошу, можешь не сомневаться. А тебе лучше никуда не уходить, на тот случай, если ты нам понадобишься. Иначе тебя найдут и арестуют за отказ давать показания об убийстве, а потом отправят в Колдбат‑Филдс или Ньюгейт. – Констебль посмотрел на Питта. – А вы ведите себя тихо, а то я быстро вас успокою. Давайте сюда руки.
– Что? – удивился Томас.
– Руки, мистер! За дурака меня держите? Думаете, я буду вести вас по темным улицам без наручников?
Питт открыл было рот, собираясь запротестовать, но понял, что это бесполезно, и покорно протянул руки.
Два часа спустя он сидел в полицейском участке в Севен‑Дайалс, по‑прежнему в наручниках, и чувствовал, как изнутри поднимается волна паники. На Боу‑стрит отправили записку, и оттуда пришел аккуратный ответ. Да, они знают Томаса Питта, который подходит под присланное описание, но не могут согласиться с тем, что поручали ему кого‑то арестовать. Им ничего не известно о проститутке в розовом платье, и, насколько они могут судить, она никак не связана с делом, которым занимается инспектор. Ему поручено еще раз тщательно расследовать ограбление дома Пирса Йорка в Хановер‑клоуз, случившееся три года назад, а также убийство грабителем хозяйского сына, Роберта Йорка. По информации, имеющейся у суперинтенданта Балларата, Питту не удалось обнаружить ничего существенного. Сотрудник, расследующий это ужасное убийство, должен проявить все умение и сноровку, на какие только способен. Разумеется, суперинтендант Балларат хотел бы – в качестве жеста профессиональной солидарности, – чтобы его информировали о том, как будут развиваться события, и выражает надежду, что Томас Питт не виновен ни в чем, кроме глупости и, возможно, некой аморальности, жертвами которой время от времени становятся мужчины. Тем не менее закон превыше всего. Исключений же быть не должно.
Когда Фред застал его у мертвого тела, Питт мог думать лишь о Пурпурной – о том, что нашел ее слишком поздно, и о неприглядности смерти. Тот факт, что его принимали за убийцу, казался ему нелепостью. Но теперь стало совершенно очевидно, что ему не верят и что на все его протесты не обращают внимания – как на оправдания того, кто пойман на месте преступления. А Балларат не собирался рисковать и вызывать гнев высшего света и недовольство начальства, защищая Питта и оправдывая его действия. Ему не нужно, чтобы обнаружилась государственная измена; он не хотел трогать Йорков, Данверов или Феликса Эшерсона и был бы рад избавиться от человека, принуждавшего его к этому. Если Питта обвинят в убийстве, то заставят молчать – и это надежнее, чем даже убить.
Томас вспотел, а затем почувствовал озноб; его стало подташнивать. Что будет с Шарлоттой? Слава богу, финансово ее поддержит Эмили. А как же бесчестье и публичное унижение? У полицейского мало друзей, а у полицейского, повешенного за убийство проститутки, их вообще нет. Все ополчатся на Шарлотту: соседи и бывшие друзья будут ее презирать, а преступный мир, который не оставляет своих в беде и обычно помогает вдове казненного, не проявит никакой жалости к семье полицейского. Дэниел и Джемайма вырастут отверженными, будут скрывать свое имя, пытаться защитить его, так и не узнав… Питт заставил себя отбросить эти мысли – они были невыносимыми.
– Вставай! – Грубый голос вернул его к действительности. – В Колдбат‑Филдс тебя заждались – не будешь же ты сидеть тут всю ночь. Шевелись!
Подняв голову, Питт встретился с холодным взглядом синих глаз констебля, который смотрел на него с отвращением, которое полицейские испытывают к своим коллегам, предавшим все, чему они посвятили свою жизнь.
– Вставай! Привыкай делать то, что тебе говорят.

Глава 9

Шарлотта думала, что муж вернется домой поздно, и поэтому легла около одиннадцати, расстроенная тем, что они так до конца и не помирились. Утром она проснулась словно от толчка и, еще не открывая глаз, поняла: что‑то случилось. Половина кровати, на которой спал Питт, осталась нетронутой – такой же, как вчера, когда Шарлотта постелила чистые простыни. Она выбралась из постели и схватила халат, еще не понимая, что ей делать. Может, внизу ее ждет записка? Наверное, Томас приходил, а потом ему снова понадобилось уйти, вздремнув? Дальше в своих предположениях она заходить не осмеливалась. Забыв о ночных туфлях, Шарлотта выскочила в коридор и поморщилась, когда ее ноги коснулись холодного пола.
Сначала она заглянула на кухню, но никаких следов присутствия мужа не обнаружила: чайник на том же месте, где и вчера, чашками не пользовались. В гостиной тоже никаких изменений. Отгоняя страхи, Шарлотта пыталась придумать веские причины отсутствия Томаса: он что‑то нашел и не может бросить расследование, когда цель близка; он арестовал преступника и все еще не покинул полицейский участок; он настолько занят, что не мог прийти домой, а записку не прислал потому, что не хотел будить жену, а незнакомый человек не может войти в дом без ключа… Повинуясь здравому смыслу, Шарлотта остановила себя. Есть еще почтовый ящик – чтобы ее предупредить, достаточно опустить записку в прорезь.
Она взяла сухое чистое полотенце и стала растирать кожу грубой тканью, когда раздался звонок в дверь. Шарлотта положила полотенце на стол, а потом случайно задела локтем, сбросив на пол. Не обращая на это внимания, она бросилась по коридору к входной двери и распахнула ее. На пороге стоял краснолицый констебль; лицо его было таким несчастным, что Шарлотта испугалась. У нее перехватило дыхание.
– Миссис Питт? – спросил он.
Шарлотта молча смотрела на него.
– Мне ужасно жаль, мэм, – с трудом проговорил он. – Но мне поручено сообщить, что инспектор Питт арестован за убийство женщины в Севен‑Дайалс. Он говорит, что, когда ее нашел, шея у нее была уже сломана – я в этом не сомневаюсь. Он на такое не способен. Но пока его отвезли в исправительное заведение в Колдбат‑Филдс. С ним все в порядке, мэм. Не нужно… волноваться! – Констебль беспомощно топтался на месте, не понимая, как ее утешить. Он не знал, что ей известно о Стил, но лгать не было никакого смысла: все равно скоро все выяснится. Прозвище тюрьмы – это сокращение от Бастилии, на то были веские основания.
Шарлотта застыла, не шевелясь. В первую секунду она испытала облегчение: по крайней мере, Питт жив. Эти свои опасения она даже не отваживалась произнести. Затем ее окутала тьма, словно день уже заканчивался, а не только начинался. Арестован? В тюрьме? Об исправительных домах вроде Колдбат‑Филдс Шарлотта знала больше, чем сам Питт. Это были тюрьмы временного содержания, куда людей помещали до суда или для отбывания коротких сроков. В той жестокости, грязи и скученности никто не выживал больше года. Одним из самых сильных желаний тетушки Веспасии было избавиться хотя бы от эпидемии лихорадки, свирепствовавшей в тюрьмах.
Но Питт не может пробыть там больше нескольких часов – в худшем случае день, пока они не поймут свою ошибку.
– Мэм? – с тревогой спросил констебль. В его глазах читалось искреннее сочувствие. – Может, вам лучше присесть, мэм, выпить чашечку чая?
Шарлотта с удивлением посмотрела на него. Она совсем забыла, что он стоит тут.
– Нет. – Ей казалось, что ее голос доносится словно издалека. – Нет… мне не нужно присесть. Где, вы сказали, он находится? В Колдбат‑Филдс?
– Да, мэм. – Констебль хотел что‑то прибавить, но не находил слов. Он привык ко всяким ужасам и несчастьям, но ему еще не приходилось сообщать жене коллеги, что того обвиняют в убийстве. И кого – проститутки! Его лицо сморщилось от жалости к бедной женщине.
– Тогда я должна привезти ему вещи. – Шарлотте требовалось за что‑то ухватиться, заняться чем‑то практическим, хоть как‑то помочь Питту. – Рубашки, чистое белье… Его там будут кормить?
– Да, мэм, но еда все равно не помешает, только что‑нибудь попроще. У вас есть брат или кто‑то еще, чтобы поехать туда? Это не самое подходящее место для леди.
– Нет. Я сама. Только сначала прослежу, чтобы горничная позаботилась о детях. Спасибо, констебль.
– Вы уверены, мэм? Чем я могу еще помочь?
– Уверена.
Шарлотта осторожно закрыла дверь, оставив констебля на ступеньках крыльца, и на подгибающихся ногах вернулась в кухню. По пути она ударилась о дверной косяк, но боль почувствовала не сразу – мысли ее были далеко. На руке непременно будет лиловый синяк, но теперь она могла думать только о Томасе, замерзшем, голодном, отданном во власть охранников Стил.
Шарлотта аккуратно нарезала хлеб, смазала ломтики маслом, а сверху положила холодное мясо, приготовленное на всю семью на два дня. Потом завернула сэндвичи и уложила в корзину. Поднявшись в спальню, она достала чистое белье и новую рубашку Питта, но вдруг поняла, что это глупо, и заменила хорошие вещи старыми. Она все еще была у шкафа с бельем на лестничной площадке, когда из своей спальни на чердаке спустилась Грейси и удивленно замерла на последней ступеньке.
– Что‑нибудь потеряли, мэм?
Шарлотта закрыла двери шкафа и медленно повернулась.
– Нет, спасибо, Грейси. Я все нашла. Мне нужно отлучиться. Я не могу сказать, когда вернусь, – может быть, поздно. Я взяла мясо для мистера Питта. Найди для нас что‑нибудь другое.
Грейси заморгала, плотнее заворачиваясь в шаль.
– Вы ужасно бледная, мэм. Что‑то случилось? – Ее маленькое личико сморщилось от страха.
Лгать не было смысла. Все равно скоро придется обо всем рассказать.
– Да. Мистера Питта арестовали. Его обвиняют в убийстве какой‑то женщины в Севен‑Дайалс. Я собираюсь передать ему… кое‑какие вещи. Я… – Горло внезапно сжали спазмы, и Шарлотта поняла, что не в силах вымолвить ни слова.
– Я всегда была уверена, что эти констебли идиоты! А теперь они совсем свихнулись! Тот, кто совершил эту ошибку, будет до конца жизни есть червей! И поделом! Вы собираетесь к полицейскому начальнику, мэм? Они не могут не знать, кого арестовали. Мистер Питт поймал больше убийц, чем любой другой полицейский в Лондоне. Иногда мне кажется, что они не могут найти даже яму в земле, в которую провалились!
Шарлотта слабо улыбнулась. Он смотрела на простое, пылающее негодованием лицо Грейси и чувствовала, как к ней возвращается уверенность.
– Да, пойду, – решительно сказала она. – Сначала отнесу вещи мистеру Питту, а потом пойду к мистеру Балларату на Боу‑стрит.
– Идите, мэм, – одобрила Грейси. – Я тут за всем присмотрю.
– Спасибо. Спасибо, Грейси. – Шарлотта поспешно повернулась и стала спускаться по лестнице, пока чувства снова не переполнили ее. Лучше ничего не говорить. Легче что‑то делать – и пользы больше.
Но когда Шарлотта добралась до массивной серой башни у ворот исправительного заведения Ее Величества и спросила, может ли пройти, ей не дали увидеться с Питтом. Красноносый тюремщик с безразличным взглядом взял у нее корзинку с едой и бельем и мрачно пообещал проследить, чтобы передача была доставлена заключенному. Но посещение разрешено только в определенные часы, и он не вправе делать никаких исключений. И записку он передать тоже не может. Ему очень жаль, но правила есть правила.
Против такого были бессильны любые аргументы, и, увидев безразличие в водянистых глазах надзирателя, Шарлотта повернулась и ушла. Возвращаясь назад по мокрой тропинке и отворачивая лицо от холодного ветра, она пыталась придумать, что скажет Балларату. Эмоции – злость на глупость и несправедливость – быстро прошли, и Шарлотта принялась размышлять о практических вещах. Как заставить Балларата немедленно принять меры? Вне всякого сомнения, только при помощи спокойного и логичного объяснения фактов. Возможно, Балларат не знает о случившемся – в противном случае он бы уже что‑нибудь сделал. А может, уже связался с полицейским участком, совершившим такой промах, и Питта освободят, как только получат соответствующее указание.
Шарлотта села в омнибус, битком набитый женщинами и детьми, заплатила за проезд кондуктору и втиснулась между толстой женщиной в черном бомбазиновом платье с турнюром, похожим на подушку, и маленьким мальчиком в матросском костюмчике. Она попыталась отвлечься, разглядывая других пассажиров – старушку с морщинистым лицом и в старомодном чепце, девушку в полосатой юбке, улыбавшуюся молодому человеку с усами, – но мысли ее упорно возвращались к Питту, к ужасному ощущению, что их насильно разъединили, к чувству беспомощности, которое граничило с паникой.
Когда Шарлотта наконец сошла на Стрэнде и свернула к полицейскому участку на Боу‑стрит, сердце ее бешено колотилось, ноги подгибались и отказывались повиноваться. Она пыталась глубоко дышать, чтобы успокоиться, но это не помогало. Поднимаясь по ступенькам крыльца, Шарлотта споткнулась – движения ее стали неловкими. Толкнув входную дверь, она вошла внутрь и внезапно осознала, что ни разу здесь не была. Томас приходил сюда ежедневно и так часто рассказывал об участке, что обстановка должна была показаться ей знакомой. Но тут было гораздо темнее и холоднее, чем она ожидала. Шарлотта не представляла запаха линолеума и мастики, стертую бронзу дверных ручек, блестящие пятна на скамье, оставленные бесчисленными посетителями, ерзавшими на ней в ожидании.
Дежурный констебль поднял голову от журнала, в который что‑то старательно записывал.
– Да, мэм? Я могу вам помочь? – Он опытным взглядом оценил ее внешность. – Что‑нибудь потеряли, да?
– Нет. – Шарлотта с усилием сглотнула. – Благодарю вас. Я жена инспектора Питта. Мне нужно поговорить с мистером Балларатом. Это очень важно.
Констебль покраснел и отвел взгляд.
– Э… Да, мэм. Если… Если вы немного подождете, я пойду доложу. – Он захлопнул журнал, сунул его на полку и вышел в коридор через стеклянную дверь. Шарлотта слышала его приглушенный голос, скороговоркой докладывавший кому‑то невидимому.
Она стояла посреди комнаты на потертом линолеуме и ждала. Никто не возвращался, и Шарлотта понимала, что полицейские избегают ее, не зная, что сказать. Она ожидала гнева, оправданий, уверений в том, что это ошибка, которая будет немедленно исправлена. Уклончивость могла означать, что либо они сами сомневаются в Питте, либо не осмеливаются проявлять своих чувств. Неужели после стольких лет работы вместе у них нет ни капли доверия или лояльности к нему?
Паника поднималась изнутри, переходя в дурноту. Шарлотта, не отдавая себе отчета в том, что делает, шагнула вперед; ей хотелось поднять шум, позвать кого‑нибудь, закричать.
Дверь внезапно открылась, и Шарлотта вздрогнула. На нее смотрел тот же самый констебль – на этот раз он не отводил взгляда.
– Пожалуйста, сюда, мэм. – Констебль по‑прежнему не называл ее по имени, как будто ему было стыдно и он хотел бы сделать вид, что пред ним другая женщина.
Она холодно посмотрела на него.
– Миссис Питт.
– Миссис Питт, мэм, – послушно повторил констебль, покраснев до кончиков ушей.
Шарлотта пошла за ним по коридору, поднялась по лестнице и оказалась в большом теплом кабинете Балларата. В камине горел огонь, а перед ним стоял сам суперинтендант, слегка расставив ноги в начищенных до блеска сапогах.
– Входите, миссис Питт, – с чувством произнес он. – Входите и садитесь. – Широким жестом он указал на большое кресло, но не сдвинулся с места, чтобы тепло доходило до Шарлотты.
Она села на краешек, выпрямив спину. Констебль закрыл за ней дверь и удалился.
– Я глубоко сожалею, что был вынужден отправить вам подобное сообщение, – заговорил Балларат, прежде чем она успела открыть рот. – Вероятно, для вас это был ужасный удар.
– Разумеется, – согласилась Шарлотта. – Но это не столь важно. Что происходит с Томасом? Разве они не понимают, кто он? Разве вы не были в Колдбат‑Филдс и не сказали им? Вероятно, они не поверили письму.
– Они определенно знают, кто он, миссис Питт. – Балларат несколько раз кивнул. – Естественно, я немедленно это подтвердил. Но боюсь, улики трудно опровергнуть. Не буду вас расстраивать, перечисляя их. Мне кажется, моя дорогая, что вам лучше пойти домой, возможно, к родным, и…
– У меня нет никакого намерения заниматься такими бесполезными делами, как идти домой или к родственникам! – Она пыталась сдержать ярость, но дрожь в голосе выдавала ее. – И я вполне способна рассмотреть предполагаемые улики, какими бы они ни были!
Балларат явно испытывал неловкость; его румяное лицо покрылось пятнами.
– Э… – Он откашлялся, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями. – Если вы полагаете, что я что‑то скрываю, это просто потому, что не знаете всех обстоятельств дела. Уверяю вас, будет гораздо лучше, если вы предоставите мне защищать ваши интересы и вернетесь домой…
– Что вы делаете, чтобы доказать его невиновность? – яростно прервала его Шарлотта. – Вы знаете, что он этого не делал! Вы должны найти доказательства.
– Моя дорогая… – Балларат взмахнул руками – пухлые ладони, пальцы с ухоженными ногтями, – и в свете лампы блеснуло золотое кольцо. – Я обязан подчиняться закону, как и все прочие. Разумеется, – с подчеркнутым сочувствием и терпением прибавил он, – я хочу думать о Питте самое лучшее. – Он снова кивнул. – Много лет Питт был хорошим полицейским. Сделал много полезного для общества.
Шарлотта открыла рот, собираясь запротестовать против такой снисходительности, но Балларат не желал, чтобы его перебивали.
– Но я не могу нарушать закон! Если мы хотим добиться справедливости, то должны соблюдать процедуру, как и все остальные. – Его уже было не остановить. – Мы не можем ставить себя над законом. – Балларат широко раскрыл глаза. – Естественно, я ни на секунду не верю, что Питт мог совершить подобное. Но, даже руководствуясь самыми лучшими намерениями, я не могу и не должен высказывать свои убеждения! – Он слегка улыбнулся, демонстрируя преимущество мужской логики над женскими эмоциями. – Мы небезгрешны, и моего мнения о человеке недостаточно, чтобы обелить его перед законом, – и не должно быть достаточно.
Шарлотта встала, глядя на него с холодной яростью.
– Никто не просит вас подменять судью, мистер Балларат. – Она смотрела ему прямо в глаза. – До встречи с вами я ожидала, что вы броситесь на защиту одного из ваших подчиненных, который не мог совершить преступление, о чем вы прекрасно знаете. Но даже если бы вы его не знали, я полагала, что вы считали бы его невиновным и сделали бы все возможное, чтобы еще раз проверить улики и найти в них несоответствия.
– Послушайте, моя дорогая, – попытался успокоить ее Балларат. Он шагнул вперед, но, встретившись с ней взглядом, остановился. – Послушайте, моя дорогая, вы должны признать, что не понимаете! Это дело полиции, и у нас есть опыт…
– Вы трус, – презрительно процедила Шарлотта.
Балларат вздрогнул, затем взял себя в руки и посмотрел на нее стеклянным, ничего не выражающим взглядом.
– Разумеется, вы расстроены. Это естественно. Но поверьте мне, после того как вы отдохнете и немного подумаете… Может быть, вам лучше положиться на своего отца? Или брата, зятя?
Шарлотта с усилием сглотнула.
– Мой отец умер. Зять тоже. А брата у меня нет.
– О… – Балларат явно смутился – путь к отступлению оказался перекрыт. Плохо, что нет мужчины, который мог бы о ней позаботиться. – Ну… – промямлил он, разводя руками.
– Что? – спросила Шарлотта, не сводя с него гневного взгляда.
Он отвел глаза.
– Уверен, что будет сделано все возможное, миссис Питт. Но я также уверен, что вам не следует убеждать меня нарушить закон, даже если бы я мог это сделать. – Балларат был доволен найденным аргументом. Тон его стал решительнее. – Вы должны взять себя в руки и довериться нам.
– Я держу себя в руках, – с расстановкой сказала Шарлотта, намеренно проигнорировав вторую часть его фразы. – Благодарю, что уделили мне время. – Не ожидая, пока Балларат подберет вежливые слова прощания или протянет руку, она резко повернулась, пошла к двери, рывком распахнула ее и вышла, оставив дверь открытой.
Но гнев был слабым утешением. Он быстро угас, когда Шарлотта оказалась на промерзшей улице – ее толкали безразличные к ее горю люди, обрызгал грязью проезжавший мимо экипаж, когда она неосторожно приблизилась к краю тротуара. Шарлотта шла по Стрэнду к остановке омнибуса, и смысл произошедшего постепенно доходил до нее: Балларат не собирается ничего предпринимать. Она ожидала, что его гнев будет сравним с ее собственным – в конце концов, Питт его подчиненный, причем, возможно, лучший. Балларат должен был готовиться к борьбе, делать все возможное, чтобы исправить эту страшную ошибку. Однако он сдался, принялся увиливать и искать предлоги, чтобы ничего не делать. Возможно, он даже испытывал облегчение, что Питту заткнут рот. Может, это самый действенный способ удержать Томаса от неприятных вопросов или расследования обстоятельств, имеющих отношение к Йоркам, Данверам, а также начальникам Балларата в полиции и Министерстве иностранных дел, замешанным в предательстве?
Шарлотта резко остановилась, и мужчина с подносом пирогов налетел на нее и вполголоса выругался.
– Простите, – пробормотала она.
Шарлотта стояла на сером тротуаре, не в силах сдвинуться с места; прохожие обходили ее, задевая локтями. Разве такое возможно? Немыслимо, чтобы Балларат сам… Нет, определенно, нет. Он всего лишь слабый, честолюбивый человек. Но кто тогда убил Пурпурную? Что такого она могла знать, что даже теперь представляло опасность? Наверное, нечто важное, если кто‑то разыскал ее на задворках Севен‑Дайалс и сломал шею.
Женщина могла кого‑то выдать – это очевидно. И тот, кто это сделал, боялся, что Питт слишком близко подошел к разгадке. Если бы тот факт, что ее убили незадолго до появления Питта, был просто совпадением, Балларат приложил бы все силы, чтобы выяснить правду.
Шарлотта двинулась дальше, теперь быстрым шагом. Факт налицо: Балларат является частью заговора – либо он сам замешан в нем, либо кто‑то использует его слабость. Второе вероятнее. Они с Эмили обязаны что‑то предпринять, найти способ…
Внутри у нее все похолодело, и стало трудно дышать. Как ей связаться с Эмили? Она теперь камеристка у Йорков – это все равно что во Франции. Шарлотта даже не была уверена, что сестре передадут письмо.
– Последние новости! Последние новости! – Пронзительный голос разносчика газет прервал ее мысли. – Последние новости! Полицейский убил женщину в розовом! Последние новости! – Он остановился рядом с Шарлоттой. – Хотите газету, леди? Томас Питт, известный полицейский, убил… – Взглянув в ее лицо, он забыл, о чем собирался сказать. – Убил уличную женщину!
– Нет, спасибо, – еле слышно прошептала Шарлотта.
Мальчик отвернулся и набрал полную грудь воздуха для нового крика. Шарлотта поняла, что глупо бежать от реальности. Она должна знать – это может быть полезно.
– Да, пожалуйста. Я куплю одну, – крикнула она вслед разносчику, нащупала в сумочке монетку и протянула ему.
– Возьмите, леди. – Он отдал ей пенни сдачи и побежал дальше. – Последние новости! Полицейский совершил ужасное убийство в Севен‑Дайалс!
Шарлотта сунула газету под мышку, чтобы не мешала. Потом она ее прочтет, в одиночестве. К остановке подошел омнибус, Шарлотта забралась в него, расплатилась с кондуктором и села, на этот раз не обращая внимания на других пассажиров.
Пошел сильный дождь, и пока она добралась от остановки до дома, то успела насквозь промокнуть. Ее встретила Грейси – глаза красные, фартук весь в пятнах. Шарлотта сняла мокрое пальто и повесила на вешалку, не обращая внимания на стекающую на пол воду.
– В чем дело, Грейси? – нетерпеливо спросила она.
– О, мэм… Мне ужасно жаль. – Голос служанки был хриплым, и она была готова снова расплакаться.
– Что?
– Миссис Биггс, мэм, она ушла. Даже не стала мыть полы. Сказала, что не собирается работать у того, кто убивает женщин. Мне очень жаль, мэм… Я не должна была ей говорить, но мне пришлось, и еще… – Она икнула, и слезы полились по ее щекам. – И мясник отказал в кредите. Сказал, чтобы мы брали мясо в другом месте!
Шарлотта была потрясена. Она даже не успела подумать об этом. Все произошло так быстро. Она задыхалась, и у нее кружилась голова.
– Мэм? – Грейси громко шмыгнула носом, но плакать не перестала.
Внезапно Шарлотта обняла ее, и они прильнули друг к другу, дав волю слезам.
Шарлотте потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться. Взяв себя в руки, она высморкалась и прошла на кухню. Там она плеснула себе в лицо холодной водой и растерла так энергично, что на его фоне покрасневшие глаза были почти не видны. Шарлотта немного отвлеклась, давая распоряжения Грейси, а шинковка овощей помогла окончательно успокоиться и начать думать.
Дэниелу и Джемайме она ничего не сказала и старалась вести себя как обычно. Дэниел был слишком голоден и ничего не заметил, но Джемайма спросила, что случилось.
– Я простыла. – Шарлотта заставила себя улыбнуться. – Не волнуйся. – Наверное, пора понемногу подготавливать детей. Лгать ей не хотелось, но чем раньше она начнет, тем будет легче. – Папы несколько дней не будет дома. Он уехал по очень важному делу.
– Ты поэтому грустная? – с расстановкой спросила Джемайма, пристально глядя на нее.
Чем ближе к правде, тем лучше.
– Да. Но не надо волноваться – мы же вместе. – Шарлотта попыталась улыбнуться, но поняла, что ничего не выходит.
Джемайма улыбнулась ей в ответ, но у нее уже дрожала губа. Она всегда чувствовала настроение Шарлотты, даже если не понимала причину – девочка была подобна зеркалу, отражающему жесты, интонации, выражение лица матери. Теперь она чувствовала: случилось что‑то плохое.
– Да, я буду по нему скучать, – сказала Шарлотта. – И по тете Эмили тоже, потому что она уехала в путешествие. Ничего страшного. Я займусь делом, и время пройдет быстро. А теперь принимайтесь за ужин, пока он не остыл.
Она склонилась над тарелкой, заставляя себя глотать тушеное мясо с картофельным пюре, хотя вкуса почти не чувствовала. В горле скребло, в желудок словно набросали камней.
Едва она успела доесть, как раздался звонок в дверь. Они с Грейси замерли, охваченные страхом. Кто бы то мог быть? На секунду у Шарлотты мелькнула надежда, что Томаса освободили и он потерял ключ, но потом она поняла, что это кто‑нибудь из соседей, исполненный любопытства и притворной жалости, желает подтвердить худшие опасения, или – того хуже – пришел очередной торговец.
Звонок прозвучал снова, на этот раз настойчивее.
Шарлотта посмотрела на Грейси.
– Не заставляйте меня открывать, мэм! – решительно заявила горничная. – Я не знаю, кто это! – Она неохотно встала. – Разве что вы разрешите захлопнуть дверь у них перед носом, если это кто‑то плохой. Не могу я быть с ними вежливой!
– Разрешаю, – согласилась Шарлотта. – Открой, но не снимай цепочку.
– Да, мэм.
Подтянув завязки фартука и скрипнув зубами, Грейси исчезла в коридоре. Джемайма и Дэниел перестали есть, и все трое замерли, прислушиваясь к стуку каблуков Грейси по линолеуму. Потом все смолкло, потом послышалось звяканье цепочки и приглушенные голоса, разобрать которые было невозможно, снова звяканье цепочки и приближающиеся шаги.
Шарлотта встала.
– Оставайтесь тут, – приказала она детям.
– Кто это, мама? – прошептала Джемайма.
– Не знаю. Оставайтесь тут, – повторила Шарлотта.
Она вышла в коридор и увидела Джека Рэдли, который шел впереди Грейси; лицо его было белым, как мел. Он протянул руки, и Шарлотта упала в его объятия. Джек молча обнял ее и крепко прижал к себе. Грейси со вздохом облегчения проскользнула мимо. Она была высокого мнения о Шарлотте, но для того, чтобы во всем разобраться, нужен мужчина. Слава богу, он пришел.
Шарлотта нехотя отстранилась. Нельзя же стоять тут и ждать, пока кто‑нибудь все уладит.
– Проходите на кухню, – сказала она. В гостиной не разожгли камин – Грейси даже не вспомнила об этом, – а на улице слишком холодно, чтобы сидеть в нетопленой комнате. – Грейси, отведи, пожалуйста, детей наверх и уложи спать.
– Мне не дали пудинг! – Дэниел был возмущен такой несправедливостью.
Шарлотта хотела сказать, что сегодня ему придется обойтись без пудинга, но увидела страх на лице сына – малыш не понимал, что случилось, но видел, что она тоже боится, и чувствовал, что привычный мир готов рухнуть. С большим трудом Шарлотта взяла себя в руки.
– Ты прав, милый. Я забыла его приготовить. Прости. Может, съешь кусочек пирога? Я принесу его тебе наверх.
Дэниел серьезно посмотрел на нее.
– Ладно, – согласился он и слез со стула.
– Спасибо.
Когда дети ушли, Шарлотта посмотрела на Джека.
– Я прочел в газете, – тихим голосом сказал он. – Ради всего святого, что случилось?
– Не знаю. Утром пришел констебль и сказал, что Томаса арестовали за убийство проститутки в Севен‑Дайалс. Должно быть, это Пурпурная. Я сама купила газету, но у меня не было времени взглянуть. Вытаскивать ее я не решилась – вдруг Джемайма прочтет. Просмотрю сегодня вечером и отправлю прямо в печку.
– Я бы сжег ее немедленно. – Джек прикусил губу. – Там нет ничего, что вам стоило бы читать. Питт отправился в Севен‑Дайалс, чтобы найти женщину в розовом. О том, что она там, ему сообщил продавец новостей – человек, который торгует новостями, – и когда Питт нашел тот дом, его провели наверх, в комнату женщины. Он утверждает, что обнаружил ее уже мертвой, со сломанной шеей, а люди в доме говорят, что женщина была жива, когда они видели ее в последний раз, а с тех пор наверх никто не поднимался. Кроме постоянных клиентов, но им можно доверять.
– Это неправда!
– Конечно, неправда! Они лгут, и, рискну предположить, им за это заплатили. Но пока их слова невозможно опровергнуть. Это потребует усилий – но мы справимся. Только теперь с нами не будет Питта и придется действовать самим.
Шарлотта села на стул, а Джек занял место Грейси.
– Джек, я не знаю, с чего начать! Я приходила к мистеру Балларату. Была уверена, что он пустил в ход все средства, чтобы выяснить правду, а он разговаривал со мной, как с ребенком, советовал идти домой и положиться на него. Но клянусь – Балларат ничего не собирается делать. Джек… – Она запнулась, подумав, что ее мысли могут показаться ему истерикой. Но разве у нее есть выбор? – Джек, мне кажется, он хочет, чтобы Томас оставался в тюрьме. Балларат его боится. – Опасаясь, что ей не поверят, Шарлотта торопилась объяснить: – Он боится, что Томас обнаружит нечто неприятное для влиятельных людей, Йорков и Данверов, или кого‑то из Министерства иностранных дел. Балларат хотел бы замять дело. Он надеется, что если будет молчать, то все рассосется, и предпочитает, чтобы измена и убийство остались безнаказанными, лишь бы не стать тем, кто открыл обществу неприглядные вещи! Люди могут быть очень несправедливыми и ненавидят тех, кто заставляет их увидеть то, на что они предпочли бы закрыть глаза. Они обвиняют их за истину и за те обязанности, которые она накладывает на нас. Мы не склонны прощать тех, кто разрушает наши иллюзии. Балларат не хочет играть эту роль, но ему никуда не деться, если Томас выяснит то, что знала Пурпурная. Вот почему они ее убили – это очевидно.
– Разумеется. – Джек протянул руки через стол и ласково сжал ладони Шарлотты. В этом жесте не было фамильярности, только дружеские чувства, и она крепко стиснула его пальцы, словно хватаясь за них. – Хотите, чтобы я забрал Эмили? – спросил он.
– Да… Пожалуйста. Я не могу поехать к Йоркам – боюсь сорваться. – Она пыталась придумать предлог. – Вы должны сказать ей, что заболел кто‑то из родственников или что‑то в этом роде. Не представляю, как вы объясните ваше знакомство, но вы что‑нибудь придумаете по дороге. – Шарлотта подумала, что Эмили принесла бы ей облегчение – словно огонь камина в холодной комнате. Может, она даже какое‑то время поживет у Шарлотты. Они могли бы объединить усилия, как в предыдущих делах, менее важных, чем это.
– Скажите, что я должен делать? – спросил Джек. – Я никогда не занимался расследованием, а это дело слишком важное для новичка, но я буду стараться изо всех сил.
– Я не знаю, с чего начинать. – Шарлотту снова охватило отчаяние. – Пурпурная мертва. По всей видимости, она единственная – если не считать убийцы, – кто знал правду.
– Да, но нам, по крайней мере, известно, что убийца не она, – заметил Джек. – Кто‑то убил женщину как раз перед тем, как Томас ее нашел, и это нельзя считать совпадением. И можно подозревать, что этот же человек убил бедняжку Далси.
Шарлотта пристально посмотрела на него.
– То есть кто‑то из Йорков, из Данверов или Феликс и Соня Эшерсон…
– Совершенно верно.
– Но что им могло понадобиться в таком месте, как Севен‑Дайалс?
– Убить Пурпурную, чтобы заставить ее замолчать, – очень тихо ответил Джек. Такого серьезного выражения лица Шарлотта у него еще не видела. И гнева тоже. – Полагаю, это значит, убийца все время знал, где ее найти, – продолжал он. – Сомнительно, чтобы на нее наткнулись случайно.
– Кто‑то из Йорков, Данверов или Эшерсонов, – повторила Шарлотта. – Эмили… – Она умолкла.
Эмили теперь одна в доме Йорков, и защитить себя может, только притворяясь, что ничего не знает, а Питт сидит в Колдбат‑Филдс и ждет суда по обвинению в убийстве. Оба могут умереть.
Хотя Эмили свободна. По крайней мере, она может бороться!
Но справедливость должна… Истина? Балларат может…
Нет, пора перестать вести себя как ребенок, обманывать себя, искать предлоги уклониться от болезненной правды. Балларат ничего не будет предпринимать.
– Я передумала, – тихо сказала она. – Не просите Эмили вернуться домой. Единственный способ помочь Томасу – оставаться там. Тот, кто убил Пурпурную, Далси и Роберта Йорка, находится в Хановер‑клоуз, и единственный способ выявить его – пристально наблюдать за ними, чтобы увидеть, какие чувства скрываются за благопристойным фасадом, кто из них лжет, а кто напуган.
Джек не шевелился. Шарлотта испугалась, что он начнет спорить, указывать на грозящие Эмили опасности, возможно, даже описывать несчастные случаи, которые могут произойти. Но он промолчал.
– Мы с вами можем приходить так часто, как позволяют приличия, но мы никогда не увидим хозяев в те моменты, когда они забывают об осторожности. Вы знаете, до какой степени женщины доверяют своим камеристкам?
Впервые за все время Джек улыбнулся.
– Думаю, примерно так же, как мужчины доверяют камердинерам, – ответил он. – Возможно, чуть больше. Женщины больше времени проводят дома и уделяют более пристальное внимание своей внешности.
Шарлотта поняла, что требуется прояснить еще кое‑что.
– Джек, по всей видимости, Эмили не видела газеты. К горничным они не попадают, особенно с сенсационными новостями. За этим следит дворецкий. – Она заметила его удивленное лицо. – Естественно! Меньше всего ему нужно, чтобы они шепотом пересказывали друг другу жуткие истории, а потом полночи мучились кошмарами!
Судя по всему, Джеку это не приходило в голову, и Шарлотта с жалостью подумала, что у него нет прочных корней. Он вечный гость, никогда не выступающий в роли хозяина, слишком благородный по происхождению, чтобы быть бедным, но без средств, чтобы вести жизнь, подобающую его кругу. Хотя теперь не время задумываться об этом. Потом Шарлотта вспомнила, что одна ее служанка уже ушла, а если Томаса скоро не выпустят, то и Грейси придется нелегко. Мать будет убеждать ее, чтобы девушка поискала себе место получше. А если подумать, то денег у Шарлотты не будет, и она все равно не сможет держать Грейси или кого‑то еще. Доходов от наследства хватит на то, чтобы питаться несколько недель… Ее снова охватил страх. Шарлотта боялась не только изоляции и нехватки денег, но и – самое главное – жизни без Питта. Она даже не успела прекратить их глупые споры, стать такой, какой он хотел бы ее видеть.
Не нужно думать об этом, чтобы окончательно не расклеиться. Шарлотта сделала глубокий вдох, и легкие обожгло, как огнем. Она должна сражаться – против кого угодно, если потребуется.
– Пожалуйста, попросите Эмили остаться там, – повторила Шарлотта.
– Хорошо. – Джек замялся. Впервые за все время он выглядел смущенным, избегая встречаться с ней взглядом; разглядывал крышку стола, стопку тарелок с белой каемкой на буфете. – Шарлотта… у вас есть деньги?
Она сглотнула.
– На первое время.
– Будет трудно.
– Знаю.
– Я могу вам немного помочь. – Он покраснел.
– Нет. Спасибо, Джек, – покачала головой Шарлотта.
– Нет… Не позволяйте гордости… – Рэдли никак не мог найти нужных слов.
– Это не гордость, – возразила она. – Пока все в порядке. А когда… – Господи, помоги им к тому времени найти убийцу, чтобы Питт вышел на свободу! – Когда деньги закончатся, Эмили поможет.
– Я пойду и сообщу ей. А Йоркам скажу, что заболел кто‑то из родных – они не откажут. Даже дворецкий не может быть настолько строгим, чтобы лишать прислугу права на подобные новости.
– Но как вы объясните свою осведомленность? Вам придется это объяснить, иначе возникнут подозрения. – Шарлотта не забывала о том, что главное – узнать правду. – Понимаете, они не оставят вас наедине с Эмили. При разговоре обязательно будет присутствовать экономка или кто‑то из горничных – хотя бы ради приличия.
Джек на секунду растерялся, но затем лицо его просветлело.
– Напишите письмо. Я скажу, что это от ее родных. И объясню ситуацию. Она может попросить день отпуска, чтобы навестить больную сестру.
– Полдня, – автоматически поправила Шарлотта. – Она еще не заработала целый день отпуска, но из сострадания они могут отпустить ее на весь день. Пожалуйста, Джек. Поезжайте сегодня. Я напишу письмо прямо сейчас и попрошу сжечь его сразу после прочтения. Печей там достаточно. – Она встала, прошла в гостиную и зажгла лампы, не замечая холода, пока пальцы не коснулись ледяной поверхности стола. Потом достала бумагу, перо, чернила и начала писать.

Дражайшая Эмили! 
Произошло нечто совершенно немыслимое – Томас нашел Пурпурную, но она была уже мертва. Кто‑то сломал ей шею, а в убийстве обвинили его. В ожидании суда его отправили в «Стил» – Колдбат‑Филдс. Я пошла к мистеру Балларату, но он ничего не будет делать. Либо ему приказали не вмешиваться, либо он просто трус и только рад избавиться от Томаса, прежде чем тот раскопает что‑то неприятное о ком‑то из власть имущих. 
Теперь все зависит от нас, и надеяться больше не на кого. Пожалуйста, оставайся там и будь очень, очень осторожна! Помни о Далси! Мне очень хочется, чтобы ты немедленно вернулась вместе с Джеком, и тогда ты будешь в безопасности. С другой стороны, я понимаю, что мы с тобой – единственный шанс для Томаса. Вероятно, он вышел на след кого‑то очень влиятельного и очень опасного. Пожалуйста, Эмили, будь осторожна. Я тебя люблю. 
Шарлотта 

Она довольно неуклюже промокнула чернила. Пальцы замерзли, и почерк был неровным. Не перечитывая письмо, Шарлотта сложила его – не совсем ровно – и сунула в конверт. Запечатав конверт, закрыла чернильницу крышкой, выключила газ, вернулась на кухню и отдала письмо Джеку.
– Я вернусь завтра, – пообещал он. – Нужно составить план.
Шарлотта кивнула, чувствуя, как надвигается одиночество. С Джеком она не так боялась. Когда он уйдет, она останется одна – Грейси и дети не в счет. Зато будет время подумать. Что еще остается делать долгой холодной ночью? Ей страшно просыпаться утром.
– Спокойной ночи. – Шарлотта намеренно приближала расставание, потому что ждать его было еще хуже. Она больше не будет плакать. Это бессмысленно – да и остановиться почти невозможно.
– Спокойной ночи. – Теперь, когда пришло время уходить, Джек тоже медлил. Он волновался за нее, и Шарлотта это знала. Возможно, он действительно любит Эмили. Какой ужасный способ это выяснить!
Рэдли еще немного помедлил, но, не придумав, что сказать, повернулся и пошел к двери. Шарлотта проводила его и выпустила на улицу, где мокрые булыжники мостовой блестели в тусклом свете газовых фонарей, шары которых проступали сквозь пелену дождя, словно зловещие луны. Он ласково погладил ее по щеке и быстро пошел к дороге, по которой катились экипажи.
Шарлотта так устала, что должна была спать как убитая, но ее сны были наполнены страхом, и она много раз просыпалась, хватая ртом воздух; ее тело было напряжено, горло сжимали спазмы. Ночь казалась бесконечной, и когда под стук капель дождя небо начало сереть, Шарлотта с облегчением встала. Она так измучилась, что путалась в ночной рубашке, когда спускалась за кувшином горячей воды, затем передумала и вымылась на кухне – тут было теплее. Прежде чем одеться, она решила выпить чашку чая. Его вкус смягчит и согреет горло.
Она все еще сидела на кухне, когда вошла Грейси, тоже в ночной рубашке, с распущенными волосами. Она была похожа на ребенка. Шарлотта раньше не замечала, какие ветхие у нее рубашки. Нужно купить ей новые – если она сможет себе позволить. Скорей бы наступило это время.
– Выпей чаю, прежде чем мы примемся за дела, – предложила Шарлотта. – Чайник только что вскипел.
– Спасибо, мэм. – Грейси была потрясена. Никогда в жизни ей еще не приходилось пить чай, сидя за кухонным столом в ночной рубашке.
Но день выдался ужасным. Разносчик от булочника не остановился у их дома, а прошел дальше по улице. Мальчишка от торговца рыбой, наоборот, громко постучал, предъявил счет, потребовал полностью оплатить его и предупредил, что если мадам собирается покупать рыбу и дальше – в чем он сомневается, – то платить придется наличными, и сразу после доставки. Грейси сказала ему, чтобы он не лез не в свое дело, а не то она надерет ему уши, но когда вернулась на кухню, то громко всхлипывала, а глаза ее были красными.
Шарлотта хотела отправить ее за хлебом, но потом поняла, что это было бы несправедливо и, возможно, неразумно; известная своей преданностью хозяйке, Грейси будет отвечать на любые колкости, даже случайно подслушанные. Шарлотта старше и сумеет сохранить мир. Нехорошо прятаться за спину девушки.
Все оказалось еще хуже, чем она предполагала. В отношениях с большинством соседей Шарлотта ограничивалась простой любезностью. По ее речи, манерам, изящной – хотя и перешитой с прошлых сезонов – одежде и даже по экипажу Эмили, время от времени останавливавшемуся у дома, они догадались, что Шарлотта не принадлежит к их кругу. Внешне соседи были вежливы, а иногда и дружелюбны, но в глубине души презирали ее – из страха перед всем чужим и из зависти к привилегиям. И хотя все привилегии давно остались в прошлом, простить этого они не могли.
Шарлотта шла по тротуару, и ветер бил ей в лицо, а дождь пропитывал водой юбки. С огромным облегчением она свернула за угол и укрылась в лавке бакалейщика. Когда Шарлотта вошла, несколько покупательниц умолкли и уставились на нее. У одной из них сын был мелким воришкой и несколько месяцев провел в Скрабс. Она ненавидела полицию, и теперь у нее появился шанс отомстить, оставшись безнаказанной. Никто не станет ее порицать или защищать жену человека, который отправлял людей в тюрьму, а потом сам убил проститутку. Не отрывая взгляда от Шарлотты, женщина вскинула корзинку на бедро и вышла из лавки; проходя мимо Шарлотты, она грубо задела ее, едва не сбив с ног. Шарлотта растерялась, не столько от боли, сколько от неожиданности. Остальные женщины с любопытством разглядывали ее.
– Доброе утро, миссис Питт! – громко сказала одна из них. – Как вы сегодня? Неверное, не очень? Для каждого наступает свой черед, а?
– Доброе утро, миссис Робертсон, – холодно ответила Шарлотта. – Со мной все в порядке, благодарю. Вашей маме уже лучше? Я слышала, она вымокла под дождем и простудилась.
– Неважно, – ответила женщина, удивляясь, что Шарлотта не ответила грубостью на грубость. – А вам‑то что?
– Ничего, миссис Робертсон, просто вежливость, – сказала Шарлотта. – Вы уже сделали покупки?
– Нет еще! Ждите своей очереди! – Она подошла к стеллажу прямо перед прилавком и стала разглядывать полки, намеренно тянула время. Шарлотте ничего не оставалось, как подавить гнев и ждать.
Бакалейщик переминался с ноги на ногу, прикидывая, что выгоднее. Потом выбрал очевидное. Проигнорировав Шарлотту, он широко улыбнулся миссис Робертсон.
– Я возьму полфунта сахара, – с довольным видом сообщила она, смакуя свой триумф, словно конфету во рту. – Будьте добры, мистер Уилсон.
Бакалейщик зачерпнул сахар из мешка и медленно отмерил на весах полфунта, затем пересыпал в синий бумажный пакет и протянул покупательнице.
– Я передумала. – Миссис Робертсон злобно посмотрела на Шарлотту, затем снова на бакалейщика. – Сегодня я при деньгах. Возьму целый фунт.
– Да, миссис Робертсон. Конечно. – Бакалейщик аккуратно взвесил еще полфунта и протянул ей.
Звякнул дверной колокольчик, и в лавку вошла еще одна женщина, встав в очередь за Шарлоттой.
– И мыло «Пирс», – прибавила миссис Робертсон. – Для лица. Очень хорошее, правда, миссис Питт? Вы им пользуетесь? Хотя теперь вы вряд ли можете его себе позволить. Придется быть малость поскромнее, а?
– Возможно. Но брусок мыла не сделает вас красивой, миссис Робертсон, – бесстрастно ответила Шарлотта. – Вы так и не нашли свой зонтик?
– Нет! – сердито воскликнула миссис Робертсон. – Вокруг столько людей, которые только притворяются честными. Думаю, его украли.
Шарлотта вскинула брови, изображая удивление.
– Позовите полицию, – с улыбкой предложила она.
Миссис Робертсон растерянно посмотрела на нее, а другая женщина негромко захихикала.
Победа в словесной баталии была краткой и не принесла удовлетворения, а в булочной все оказалось еще хуже – никаких колкостей, только молчание, пока она не повернулась к двери, а затем перешептывания с прикрытым ладонью ртом и кивки. Ее попросили расплатиться наличными и тщательно пересчитали монетки, прежде чем кинуть в ящичек кассы. Если наступят тяжелые времена, кредит ей никто не даст, можно даже не спрашивать. Никаких поблажек, а теперь, возможно, и никакой доставки. Зеленщик извинился и сказал, что не может помочь, хотя его помощник стоял рядом с мешком картошки, явно не зная, чем заняться. И Шарлотте пришлось самой тащить тяжелые пакеты до дома. Мальчишка лет девяти или десяти пробежал мимо, громко выкрикивая: «Эй! Полицейский в Стил! Его точно повесят. Посмотрим, как он попляшет в петле!» – и подпрыгивая на ходу.
Шарлотта пыталась не обращать на него внимания, но его слова вызвали волну черного ужаса, и когда она добралась до дома – вся промокшая, руки и плечи болят от тяжелых сумок, – то была близка к отчаянию.
Едва она успела войти, снять мокрые ботинки и поставить их у кухонной плиты, как раздался звонок в дверь. Грейси посмотрела на нее и, не дожидаясь указаний, пошла открывать. Вернулась она быстро – почти бегом, с развевающимися юбками.
– Мэм! Это ваша матушка, миссис Эллисон. Привести ее сюда? В гостиной жуткий холод. Я сделаю вам чай, а потом пойду наверх, займусь спальнями.
Шарлотта не разделяла энтузиазма Грейси. Она не знала, что скажет Кэролайн.
– Да, да… Иди. – Поспешно встала. Выбора не было: нельзя приводить гостей в ледяную гостиную, да и сама она там не высидит. Ноги у нее еще не согрелись, а от подола юбки, нагревшегося от плиты, поднимался пар. – Я сама приготовлю чай, – прибавила она. Ей нужно чем‑то занять себя. И еще это хороший предлог, чтобы отвернуться.
– Да, мэм. – Грейси исчезла, и послышался быстрый стук ее каблуков по линолеуму.
Вошла Кэролайн, уже успевшая снять пальто. Естественно, она приехала в экипаже, и промокли у нее только подошвы изящных сапожек на пуговицах.
– О, моя дорогая! – Она раскинула руки. Шарлотте ничего не оставалось, как упасть в объятия матери, но через секунду она отстранилась и поспешно сказала:
– Приготовлю чай. Я сама только что пришла – замерзла и промокла.
– Шарлотта, моя дорогая, ты должна поехать домой. – Кэролайн с некоторой опаской присела на один из кухонных стульев.
– Нет, спасибо, – без размышлений ответила Шарлотта. Она взяла чайник, наполнила водой и поставила на горелку.
– Но ты не можешь тут оставаться! – настаивала Кэролайн; голос у нее звенел. – Об этом пишут все газеты! Мне кажется, ты не понимаешь…
– Прекрасно понимаю! – возразила Шарлотта. – Особенно после того, как прошлась по лавкам. И я не намерена бежать.
– Дорогая, это не бегство! – Кэролайн встала и подошла к дочери, собираясь снова обнять ее, но почувствовала возмущение Шарлотты. – Нужно посмотреть правде в глаза. Ты совершила ошибку, которая обернулась трагедией. Если ты вернешься домой, возьмешь девичью фамилию, то я смогу…
Шарлотта окаменела.
– Ни за что! Как ты смеешь предлагать такое! Ты говоришь так, словно считаешь Томаса виновным! – Она медленно повернулась с чашками и блюдцами. – Если хочешь, можешь взять детей, им так будет лучше. Если нет, они останутся здесь, как дети простых людей. Мне не стыдно за Томаса – мне стыдно за тебя, предлагающую бежать и отказаться от него вместо того, чтобы бороться! Я найду того, кто убил женщину, как нашла убийцу Джорджа, когда все считали виноватой Эмили – а у нее на это было гораздо больше причин.
Кэролайн вздохнула, сохраняя терпение, что лишь ухудшило дело.
– Моя дорогая, но тогда все было совсем не так, – возразила она.
– Да? Почему же? Потому что Эмили своя, а Томас – нет?
Лицо Кэролайн застыло.
– Если ты настаиваешь на такой формулировке – да.
– Но ты с готовностью считала его своим, когда он был нужен! – Шарлотта чувствовала, что уже не может сдерживаться, и злилась – на себя и на мать.
– Ты должна быть реалисткой, – не успокаивалась Кэролайн.
– То есть как можно быстрее бросить Томаса, чтобы люди увидели, что я не имею к этому никакого отношения? – спросила Шарлотта. – Как благородно, мама! Как смело!
– Шарлотта! Я думаю о тебе!
– Неужели? – язвительно переспросила Шарлотта. Вероятно, Кэролайн не кривила душой. Точно так же думают и другие, и это пугало Шарлотту. Она понимала, что несправедлива к матери, но ей хотелось уколоть побольнее. – А ты уверена, что не о соседях или не о том, что скажут подруги? – уточнила она и продолжила, подражая их голосам: – Знаете, эта милая миссис Эллисон… вы ни за что не поверите, ее дочь вышла за полицейского… это просто ужасно… а теперь он совершил убийство! Я всегда говорила, что брак с простолюдином до добра не доведет.
– Шарлотта! Я этого не говорила.
– Но думала!
– Ты несправедлива ко мне. И чайник кипит. Кухня будет полна пара, а вся вода выкипит. Ради всего святого, завари чай и выпей чашку. Может, у тебя прояснится в голове. Верность Томасу – это очень хорошо, но это бегство от действительности. Что случилось, то случилось, и ты должна быть практичной и думать о детях.
Она права – по крайней мере в том, что кухня наполнилась клубами пара. Шарлотта заварила чай и обожгла при этом руку, но признаваться не стала. Она поставила заварочный чайник на стол и принялась громко рыться в буфете в поисках печенья. Найдя, Шарлотта высыпала его на тарелку, поставила перед матерью, разлила чай по чашкам и наконец села. Взять себя в руки ей все равно не удалось.
– Я была бы благодарна, если бы ты взяла детей, – осторожно сказала она. – Это защитит их… по крайней мере, от худшего. – Шарлотта умолкла. Она хотела прибавить «на какое‑то время», но даже это было бы предательством.
– Разумеется, – поспешно согласилась мать. – А как только ты решишь приехать сама, для тебя всегда найдется место.
– Я… не… приеду, – медленно, с расстановкой ответила Шарлотта.
– Тогда поезжай к Эмили в деревню и поживи у нее, – не сдавалась Кэролайн. – Томас поймет. Он не станет требовать, чтобы ты оставалась тут. Что ты можешь сделать? Показать свою храбрость и демонстрировать всем, что ты веришь в его невиновность? Моя дорогая, ты только усилишь этим свои страдания, а делу не поможешь. Оставь все полиции.
Шарлотта почувствовала, как по щекам текут слезы. Она вытащила из кармана платок, высморкалась и глотнула чаю, прежде чем отвечать. Не могла же она сказать матери, что Эмили так же далеко от деревни, как Питт.
– Полиция хотела бы оставить все как есть, – сухо сказала она. – Томас обнаружил нечто такое, о чем они предпочли бы не знать. У меня нет никакого желания ехать к Эмили. Естественно, я ей написала. Но я сама умею вести расследование не хуже других. Я выясню, кто убил Роберта Йорка – на его совести и убийство женщины в розовом.
– Моя дорогая, ты не можешь знать, что случилось на самом деле или почему Томас был в Севен‑Дайалс с этой… женщиной в розовом. – Лицо Кэролайн стало белым как мел. – Мы знаем о мужьях гораздо меньше, чем нам кажется.
Собственная боль сделала Шарлотту жестокой.
– Ты имеешь в виду, что не знала о папе?
Кэролайн поморщилась, и слова, готовые слететь с ее губ, так и не прозвучали.
Шарлотта пожалела о своей несдержанности, но было уже поздно.
– Но ведь он не убивал этих девушек, правда? – Она решила довести дело до конца.
– Нет, и я была благодарна полиции, которая это подтвердила, – признала Кэролайн. – Но я не могу забыть о том, что он сделал, или перестать удивляться, как плохо я его знала, какой была наивной. Не доискивайся до истины, Шарлотта. Гораздо разумнее оставить это полиции и надеяться, что они расскажут только то, что тебе необходимо знать.
– Если это все, что ты можешь предложить, тогда дальнейшее обсуждение бессмысленно. – Шарлотта встала, не допив чай. – Пойду соберу детские вещи. Можешь увезти детей прямо сейчас. Чем дольше прощание, тем тяжелее. В любом случае нет смысла тебе уезжать, а затем возвращаться за ними. Спасибо, я очень тебе благодарна. – Не дожидаясь ответа Кэролайн, она вышла и поднялась к детям, оставив мать за кухонным столом, с чаем и печеньем.
После отъезда Кэролайн с детьми – Дэниел и Джемайма держали ее за руки, как Шарлотта и Эмили в детстве, – Шарлотте стало стыдно. Она была несправедлива к матери. Хотела, чтобы та поняла вещи, абсолютно для нее чуждые. Но мать не имела того опыта, который приобрела Шарлотта, и было бы несправедливо и глупо предполагать, что она будет думать точно так же, как дочь. Не так давно Питту приходилось быть терпеливым с ней самой, прощать ее предрассудки и иллюзии. И что еще хуже, она напомнила Кэролайн о боли и разочаровании, которые еще не утратили своей остроты, омрачила память об отце – единственное, что у них всех осталось после смерти Эдварда. Шарлотта прекрасно сознавала, что делает, но это ее не остановило. Когда все закончится, нужно будет поговорить с матерью; теперь же она была слишком напугана и взволнована и не могла найти правильных слов – или произнести их.
Нужно заняться практическими делами. Сколько у нее денег и как лучше ими распорядиться? Если придется выбирать между углем и едой, нужно будет ограничить свои потребности. Сначала следует проверить содержимое погреба. С сегодняшнего дня больше картошки и хлеба и меньше мяса. Нужно узнать у Грейси, где можно купить продукты подешевле.
Джек пришел почти в три. Небо было затянуто тяжелыми тучами, и на улице уже начинало смеркаться. Грейси впустила его и провела прямо на кухню.
– Я видел Эмили, – сразу же сообщил он. – Придумал для дворецкого красивую историю, что ее сестра больна и что я узнал это от леди Эшворд, у которой раньше служила Эмили… прошу прощения, Амелия. Они на это клюнули. – Изящным движением он отбросил полы сюртука и сел за стол. Взгляд его был серьезен. – Эмили согласилась остаться – а если точнее, даже настаивала. Надеюсь, все будет хорошо. Я голову сломал, пытаясь найти способ ее защитить, но так ничего и не придумал. В субботу ей дадут полдня выходных, и она сказала, что встретится с вами в Гайд‑парке на первой скамейке со стороны Хановер‑клоуз в два часа пополудни, независимо от погоды. Чем я могу еще помочь?
– Не представляю, – призналась Шарлотта. – Вчера я ездила в тюрьму, но меня не пустили к Томасу. Я знаю только то, что прочла в газетах.
– Я вышел и купил их все. – Джек не мог скрыть волнения. – Там пишут, что он обыскал весь город, пытаясь найти Пурпурную. Несколько уличных торговцев клянутся, что он их расспрашивал. Похоже, продавец новостей, который привел Питта в Севен‑Дайалс, видел только, как он вошел в дом, а сам остался на улице. Это нечто вроде борделя, и хозяин утверждает, что Питт попросил его подробно описать женщину и сказал, что желает лишь убедиться, что она та, кого он ищет. Хозяин провел его наверх. Больше никто не приходил, а когда через несколько минут хозяин вернулся, то увидел Питта, сжимавшего шею женщины. – Джек был чрезвычайно бледен. – Мне очень жаль.
Шарлотта всматривалась в его лицо, но Джек не отводил взгляда.
– Тогда нет никакого смысла ехать в Севен‑Дайалс. – Она старалась говорить как можно спокойнее. – И, как мне кажется, никогда не было. Ответ в Хановер‑клоуз. Я должна еще раз увидеться с Вероникой Йорк. Вы меня отвезете?
– Разумеется. И в Колдбат‑Филдс тоже. Вам не следует ехать туда одной.
– Спасибо. – Она хотела что‑то добавить, но не находила слов.
На этот раз ее пропустили в тюрьму, громадное холодное здание, массивные стены которого были словно окаменевшее страдание; от влаги на стенах коридоры казались еще более холодными и мрачными. Все пропиталось запахом пота и затхлости. Не глядя на Шарлотту, охранник выслушал ее и провел в маленькую комнату с обшарпанным столом и двумя высокими стульями. Эта привилегия полагалась Питту потому, что формально он еще считался невиновным.
При виде мужа Шарлотта с трудом удержалась от слез. Одежда его была грязной; свежая рубаха, которую она прислала, уже порвалась, а на лице проступили синяки. Ни охрана, ни заключенные не испытывали теплых чувств к полицейскому, обвиненному в убийстве. Надзиратель приказал Шарлотте и Томасу сесть за стол друг напротив друга, а сам застыл в углу, словно часовой, и внимательно наблюдал за ними.
Несколько секунд Шарлотта просто сидела и смотрела. Глупо было бы спрашивать, как он. Питт знал, что она волнуется, и этого достаточно – ничего изменить Шарлотта все равно не могла.
Наконец, она заговорила – просто для того, чтобы снять напряжение и не дать чувствам вырваться наружу.
– Мама забрала детей. Так будет лучше для них и для меня. Грейси просто замечательная. Я отправила письмо Эмили. Джек Рэдли отвез. Я просила ее остаться там, где она теперь. Не спорь со мной. Это единственный способ что‑то узнать.
– Шарлотта, вы с Эмили должны быть осторожны! – Питт подался вперед, но, увидев, что надзиратель шагнул к ним, понял, что это бесполезно. – Ты должна забрать сестру – там слишком опасно! – В его голосе чувствовалась тревога. – Кто‑то уже убил трех человек, чтобы скрыть то, что случилось той ночью в Хановер‑клоуз. Тебе не нужно туда больше ездить. Отправь письмо, скажи, что ты заболела или что возвращаешься в деревню. Так будет лучше. Обещай мне! Оставь это Балларату, теперь он всем командует. Мне не сказали, кому поручили расследование, но ему все равно нужно будет прийти ко мне, и я расскажу ему все, что знаю. Вероятно, мы довольно близко подобрались к тем, кто убил Пурпурную. Обещай мне!
Шарлотта колебалась не больше секунды. Она будет защищать его всеми способами, которые только возможны. Шарлотта не размышляла, не взвешивала – как не размышляла бы, окажись Дэниел или Джемайма на мостовой перед обезумевшей лошадью. Это был инстинкт, как задержка дыхания, когда холодные волны смыкаются над головой.
– Да, Томас, конечно, – не дрогнув, солгала она. – Эмили какое‑то время поживет у меня или я у нее. Не волнуйся за нас, с нами все будет в полном порядке. И я уверена, что мистеру Балларату не потребуется много времени, чтобы выяснить правду. Он прекрасно понимает, что ты не мог убить Пурпурную. Зачем тебе это?
Страх исчез с лица Томаса, и он попытался улыбнуться.
– Хорошо, – тихо сказал он. – По крайней мере, я знаю, что у вас все в порядке. И спасибо за обещание.
Времени на угрызения совести не было – палач не станет ждать. Шарлотта улыбнулась мужу.
– Конечно, – сказала она и с усилием сглотнула. – Не волнуйся за нас.

Глава 10

Эмили смотрела на пепел от письма Шарлотты в камине маленькой столовой при кухне и чувствовала себя оглушенной. Она не могла в это поверить. Немыслимо. Томас арестован за убийство и заключен в тюрьму… Абсурд! Должно быть, это ошибка, которая скоро выяснится. И не нужно было сжигать письмо – наверное, она неправильно его поняла. Эмили посмотрела на красные угли, на которые упала бумага. От нее остались лишь несколько клочков, и пока она смотрела, жар добрался и до них, поглотив без остатка.
Дверь за ее спиной открылась, и в комнату вошел дворецкий.
– Как ты, Амелия? – ласково спросил он. В его голосе проступало искреннее сочувствие и даже что‑то похожее на нежность. Боже милосердный! Ей сейчас не до того…
– Спасибо, мистер Реддич, – печально сказала она. – У меня заболела сестра.
– Да, так сказал мистер Рэдли. Очень любезно с его стороны. Должно быть, леди Эшворд о тебе очень высокого мнения. Чем больна твоя сестра?
Эмили об этом не подумала.
– Не знаю, – беспомощно пролепетала она. – Врачи… врачи тоже не знают, и это самое страшное. Спасибо, что отпустили меня в субботу вечером. Вы так добры.
– Не стоит благодарности, моя милая девочка. Эдит тебя подменит – ты столько за нее работала! А теперь иди на кухню и присядь. Чашка чая тебя взбодрит. – Он ласково дотронулся до ее руки; ладонь его была теплой.
– Спасибо мистер Реддич, – поспешно пробормотала Эмили. – Сэр.
Дворецкий с явной неохотой отступил.
– Если я чем‑то могу помочь, спрашивай, не стесняйся, – прибавил он.
– Обязательно, сэр. – Эмили не отрывала взгляда от своего фартука. – Пойду выпью чаю, как вы советуете. Спасибо. – Она торопливо проскользнула мимо него в холл, потом через обитую сукном дверь прошла на кухню.
Обхватив ладонями большую круглую чашку, Эмили пыталась успокоиться и сообразить, что ей теперь делать. Ее первым желанием было броситься к Шарлотте и не отходить от нее, защитить от насмешек, сомнений, сидеть рядом долгими вечерами, когда нет никаких дел, способных прогнать страх.
Но Шарлотта права: ее страдания второстепенны, и при необходимости их можно пережить в одиночестве. Потому что для сострадания нет времени. Они не могут утешать друг друга перед лицом сегодняшней беды ценой трагедии, которая омрачит все их будущее. Нужно добраться до истины, которая прячется здесь, в Хановер‑клоуз. Только у Эмили – Амелии – есть шанс узнать правду.
Теперь она уже не может ждать, пока события будут развиваться естественным путем. Совершенно очевидно, что все связано с женщиной в пурпурном платье и тем, что произошло в этом доме три года назад. Возможно, между ней и Робертом Йорком, а возможно, тут замешан третий. Эмили не сомневалась, что кто‑то из живущих в доме женщин либо знает правду, либо догадывается, и была полна решимости выведать ее.
Что заставляет людей признаваться? Шок, паника, самоуверенность? Нет, давление, которое постепенно усиливается и в конце концов становится невыносимым. Ждать чьих‑то ошибок времени нет. За три года ничего не произошло, и на беспечность Лоретты надеяться нет смысла – ее защита непробиваема. Чтобы это понять, стоит лишь взглянуть на ее спальню, на аккуратные шкафы, где все лежит на своих местах, на подобранные в тон платьям туфельки и перчатки. Белье у нее чрезвычайно дорогое, но тщательно подобранное, ничего экстравагантного, вычурного. Вечерние платья отличаются индивидуальностью и необыкновенной женственностью, но без всяких излишеств или ошибок, которые имели место в гардеробе Эмили, неудачных попыток подражать чьему‑то щегольству или тех тонов, которые ей не идут. Во всем доме нет ничего, что не выставляло бы Лоретту в выгодном свете, ни среди личных вещей, ни среди обстановки. Миссис Йорк не ошибалась.
Вероника совсем иная, принадлежит к другому поколению и гораздо красивее от природы. У нее больше способностей, больше смелости; иногда она заказывала вещи, руководствуясь инстинктом, и они оказывались великолепными – например, то черное платье с украшенным агатами лифом было просто потрясающим, лучше, чем любой из нарядов Лоретты, – но серый шелк был настоящей катастрофой. Лоретта понимала это и никогда не рисковала. Иногда Вероника бывала нерешительной, терзалась сомнениями, и это вызывало спешку. Она слишком старалась. Поначалу Эмили удивлялась, наблюдая, как она постоянно меняет решения, что ей надеть или как причесать волосы. Да, Вероника может не выдержать давления, постоянного и достаточно сильного.
Жесткая мысль, и час назад она не пришла бы Эмили в голову – но час назад она не знала, что Томас в тюрьме и ждет суда, который может стоить ему жизни. Она сожалела о своем решении, но ничего другого придумать не могла.
Эмили допила чай, со смиренной улыбкой поблагодарила кухарку и поднялась на второй этаж, чтобы приступить к исполнению своего плана. Первым делом следовало найти туфли Вероники, нуждающиеся в починке – предлог, чтобы выйти из дома. Глоток свежего воздуха и прогулка – это своего рода свобода, и Эмили жаждала остаться одной, насладиться быстрым движением, не ограниченным четырьмя стенами. Раньше она не представляла, что за горничными почти все время кто‑то наблюдает, кто‑то их контролирует, и теперь даже в такую погоду не упускала возможности выйти на улицу и увидеть небо – а не только его крошечные кусочки, ограниченные оконной рамой. Замкнутое пространство, необходимость тотчас являться по вызову хозяйки и терпеть, что твое одиночество или компания определяются кем‑то другим, – переносить все это становилось все труднее, хотя Эмили даже получала определенное удовольствие от посиделок по вечерам, от грубоватого юмора и редких развлечений. Сегодня главная цель прогулки – правдоподобное объяснение того, откуда она узнала новости.
Когда она вышла из дома с туфлями под мышкой, никто ее ни о чем не спросил.
В пять часов, когда Эмили стелила чистые простыни, в спальню вошла Вероника.
– Мне очень жаль, что твоя сестра заболела, Амелия, – сказала она. – Обязательно возьми выходной в субботу и навести ее; если ей станет хуже, скажешь мне.
– Да, мэм, – серьезно ответила Эмили. – Большое вам спасибо. Надеюсь, она поправится. У многих людей беды похуже. Я носила ваши черные туфли сапожнику и слышала, что того полицейского, что приходил сюда насчет украденного серебра и других вещей, обвиняют в убийстве женщины в ярко‑розовом платье, которая была как‑то связана с расследованием, которое он проводил… – Она умолкла, вглядываясь в лицо Вероники, которое вдруг стало белым как мел. Именно на такую реакцию Эмили и рассчитывала; конечно, сострадание ей не чуждо, но с выбранного пути она сворачивать не собиралась.
– Должно быть, это тот же самый человек, который так вас расстроил, мэм. Неудивительно! Думаю, нужно благодарить Бога, что он не сорвался, когда говорил с вами, а то никто не знает, что могло бы случиться – как с той бедной женщиной. Разве что я не могу представить, чтобы вы надели тот противный цвет. Судя по описанию, ужасное платье.
– Перестань! – Вероника почти кричала. – Перестань! Какая разница, в каком она была платье? – Лицо молодой женщины побледнело, глаза блестели. – Ты говоришь о человеческом существе, которое убили! Отняли жизнь…
Эмили закрыла лицо руками.
– О, мэм! О, мэм, мне ужасно жаль! Я совсем забыла о мистере Йорке! Мне так жаль… Пожалуйста, простите меня. Я сделаю все… – Она умолкла, словно была так расстроена, что не могла говорить, и просто смотрела на Веронику сквозь растопыренные пальцы. О чем говорит ее смертельная бледность? Она вспоминает о смерти Роберта или это свидетельство вины? Вероника явно запаниковала. Знала ли она Пурпурную и того, кто ее убил?
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: Вероника потрясенно молчала, а Эмили изображала искреннее раскаяние. Наконец Вероника нарушила молчание. Она присела на край кровати, и Эмили автоматически начала расшнуровывать ей ботинки.
– Я… Я ничего об этом не знаю. – Ее голос звучал очень тихо. – Я не видела газет, а папа не упоминал об этом. Там говорится о женщине… – она сглотнула, – в розовом?
– Да, мэм. – Эмили попыталась вспомнить подробности из описания Пурпурной. – Она была довольно высокой, скорее худой, а не пухленькой, особенно для… женщины для удовольствий, но лицо у нее было очень красивым. – Она подняла взгляд от ботинок и увидела наполненные ужасом глаза Вероники. Ее вытянутая нога была напряжена, костяшки пальцев руки, лежавшей на краю кровати, побелели.
– И конечно, на ней было платье этого странного, глубоко‑розового цвета, – закончила Эмили. – Мне кажется, он называется «пурпурный».
С губ Вероники сорвался тихий звук, словно она собиралась вскрикнуть, но спазмы в горле остановили ее.
– Вы выглядите ужасно расстроенной, мэм, – безжалостно сказала Эмили. – Говорят, это была уличная женщина, и для нее это не самый худший конец. Быстрее, чем болезнь.
– Амелия! Ты говоришь, как будто…
– О нет, мэм! – запротестовала Эмили. – Никто не заслуживает такой смерти. Я только хотела сказать, что ее жизнь и так была загублена. Я знаю девушек, которые лишились места, были уволены без объяснений, и им точно так же пришлось пойти на улицу. Обычно они умирают молодыми – от работы по двадцать часов в день, от оспы. Или их кто‑то убьет. – Продолжая вглядываться в лицо Вероники, она поняла, что коснулась какой‑то глубокой раны, которая все еще кровоточила. И безжалостно провернула нож в ране. – Этот полицейский сказал, что допрашивал ее по поводу преступления, которое расследует. Может, она знала, кто пробрался сюда и убил бедного мистера Йорка?
– Нет. – Это был еле слышный шепот, почти вздох.
Эмили ждала.
– Нет. – Вероника словно собиралась с мыслями. – Наверное, полицейский одновременно расследует несколько дел. Что подобная женщина может знать об этом… об этом доме?
– Может, она знала вора, мэм, – предположила Эмили. – Может, это был ее любовник.
Вероника улыбнулась – причина осталась тайной для Эмили. Улыбка получилась жутковатой, но в глазах промелькнула горькая ирония.
– Возможно, – тихо согласилась она.
Эмили почувствовала – по изменившемуся тону, по расслабившемуся телу Вероники, – что минутная слабость прошла. Больше от нее ничего не добьешься. Она закончила расшнуровывать ботинки, стянула их с ног Вероники и встала.
– Хотите, чтобы я набрала ванну перед ужином, мэм, или предпочитаете прилечь? Принести вам травяной чай?
– Не нужно ванны. – Вероника встала и подошла к окну. Уверенность в ее голосе крепла. – Пойди и принеси мне травяной чай. И захвати на кухне бутерброд. А лучше два.
Эмили подозревала, что дело тут не в хлебе и масле, а в том, что Веронике требуется предлог, чтобы избавиться от нее. Но выбора не было – пришлось подчиниться.
Она буквально сбежала по лестнице, получив замечание от экономки за недостойное поведение.
– Да, миссис Кроуфорд. Простите, миссис Кроуфорд. – Эмили замедлила шаг и плавной походкой направилась к обитой сукном двери и, скрывшись из виду, снова перешла на бег. Спросив для порядку разрешения кухарки, поставила чайник на огонь и принялась резать хлеб и масло, впопыхах испортив первый бутерброд. Он получился слишком тонким и развалился на части.
– Э! – сочувственно произнесла Мэри. – Экая ты сегодня неловкая. Давай я сделаю! – Она отрезала два тонких, как бумага, ломтика, сначала намазав маслом буханку – этой хитрости Эмили еще не знала.
– Спасибо, вы так добры! – искренне поблагодарила Эмили и, переминаясь с ноги на ногу, стала ждать, пока вскипит чайник. Она усвоила урок и не пролила воду.
– Вот так, – одобрительно кивнула Мэри. – Тише едешь – дальше будешь.
Эмили улыбнулась ей, подхватила поднос и пошла наверх так быстро, как позволяли длинные юбки – руки у нее были заняты, и приподнять их она не могла. Услышав приглушенные голоса, Эмили остановилась у двери спальни, но, даже застыв неподвижно и прижавшись щекой к деревянной панели, слов разобрать не могла. Побеспокоив тех, кто находится в комнате, она прервет разговор, который просто обязана подслушать…
Гардеробная!
Эмили поставила поднос на пол и осторожно повернула ручку двери гардеробной, следя за тем, чтобы не щелкнул замок. Распахнув дверь, она подхватила поднос, поставила его на комод и беззвучно открыла дверь. Дверь в спальню была закрыта – Эмили сама ее закрыла, по привычке. Теперь нужно слегка приоткрыть ее незаметно для тех, кто находится в спальне, даже если они стоят лицом к двери. Разумеется, если они заметят, как поворачивается ручка, все будет кончено: Эмили застанут за подслушиванием, и у нее не будет никаких оправданий.
Она опустилась на колени и заглянула в замочную скважину, но увидела только угол кровати и краешек синей юбки на стуле. Это всего лишь платье, приготовленное на вечер. Но голоса звучали отчетливее. Решение очевидно: нужно встать на колени и приложить ухо к замочной скважине. Эмили осторожно вытащила шпильку из волос и положила на пол рядом с собой – как оправдание, если ее застанут, – потом опустилась на колени и стала слушать.
– Но кто она? – в голосе Вероники слышалось отчаяние, а также нечто похожее на панику.
Ответ Лоретты был ласковым, успокаивающим.
– Моя дорогая, я даже представить себе не могу! Но это не имеет к нам никакого отношения. Какая тут может быть связь?
– Но платье! – воскликнула Вероника. – Этот цвет! – Слова как будто причиняли ей физическую боль. – Платье было пурпурным!
– Возьми себя в руки! – прошипела Лоретта. – Ты ведешь себя как дура!
Наступила тишина, и Эмили подумала, что Лоретта дала невестке пощечину, чтобы остановить истерику, хотя ни вскрика, ни резкого хлопка она не услышала.
Голос Вероники дрожал, и ее слова перемежались со всхлипами.
– Кто… она… такая?
– Шлюха, – с ледяным презрением ответила Лоретта. – Самая настоящая шлюха. Хотя одному Богу известно, зачем этому идиоту полицейскому сворачивать ей шею.
Вопрос Вероники прозвучал так тихо, что Эмили пришлось сгорбиться и сильнее прижать ухо к замочной скважине, чтобы его расслышать.
– А это он сделал, мама? Он?
Эмили не замечала ни сведенные судорогой колени, ни боль в неудобно изогнутой шее. И совсем забыла об остывающем чае на комоде. Из комнаты не доносилось ни звука, даже шелеста шелка.
– Да, я так думаю, – ответила Лоретта через несколько секунд, которые показались Эмили вечностью. – По всей видимости, полицейского застали, когда он в буквальном смысле держал ее за шею. Других разумных объяснений я не вижу.
– Но зачем?
– Моя дорогая, откуда мне знать? Возможно, он так хотел получить информацию, что пытался выбить ее из бедняжки, но поняв, что она ничего не может сказать, разозлился. Хотя нас это не должно касаться.
– Она же мертва! – В голосе Вероники проступало отчаяние.
Лоретта начала раздражаться.
– К нам это не имеет никакого отношения, – возразила она. – Одной уличной женщиной больше, одной меньше. У нее было розовое платье – осмелюсь предположить, как и у многих женщин, особенно этой профессии! – Затем голос ее стал более настойчивым и резким. – Возьми себя в руки, Вероника! Ты можешь многое получить или всё потерять – всё! Помни об этом. Роберт мертв. Оставь прошлое в могиле, где ему и место, и добейся для себя достойного будущего с Джулианом Данвером. Бог свидетель, я сделала все, чтобы тебе помочь, но если каждый раз, услышав о какой‑то трагедии, ты будешь впадать в истерику и предаваться сентиментальным фантазиям, то даже я ничего не смогу сделать. Ты меня понимаешь?
Ответом ей было молчание. Эмили напрягала слух, но слышала только стук собственного сердца. Из замочной скважины не доносилось ни звука.
– Ты меня понимаешь? – В низком, хриплом голосе Лоретты не было ни терпения, ни жалости. Если бы Эмили не слышала слов, то восприняла бы этот тон как угрозу. Лоретта так долго утешала и поддерживала Веронику, что ее силы, не говоря уже о терпении, подходили к концу. Она тоже пережила утрату, но Вероника скоро найдет другого мужа, тогда как сына у Лоретты больше не будет. Неудивительно, что поведение Вероники ей казалось эгоистичным.
– Да. – В слабом голосе Вероники не слышалось колебаний. – Да, я понимаю, – сказала она и заплакала.
– Хорошо, – Лоретта была удовлетворена. Послышался хруст тафты – вероятно, она откинулась на спинку стула. Слезы Вероники ее не занимали. Она видела их не раз.
Услышав громкий стук в дверь, Эмили вскочила, запуталась в юбке и растянулась на полу. На этот раз ее волосы действительно растрепались. Вероятно, они держались именно на той шпильке, которую она вытащила. Эмили поспешно подхватила юбки и встала, затем отпустила юбки и разгладила фартук, пытаясь придать себе приличный вид. И только схватив поднос, поняла, что стучали во внешнюю дверь спальни, а не в дверь гардеробной.
Облегчение, которое почувствовала Эмили, было таким сильным, что задрожали колени. Но у нее появилось время, чтобы поставить поднос, водворить шпильку на место, выйти на лестничную площадку и постучать в дверь спальни.
Когда она вошла, Вероника сидела на большой кровати; вид у нее был измученный, щеки пылали. Лоретта казалась абсолютно спокойной, по крайней мере внешне. У Пирса Йорка был слегка озадаченный вид, а его обычно доброжелательное лицо было хмурым. Может, это просто игра света, но Эмили впервые заметила глубокую печаль в его глазах, а также сочувствие и разочарование. Он заговорил, и это ощущение исчезло.
– Что это у вас? – Пирс удивленно посмотрел на Эмили. – Чай и бутерброды? Поставьте на туалетный столик.
– Да, сэр. – Эмили выполнила указание, сдвинув в сторону щетки для волос с серебряными ручками и маленькое зеркальце. Наливать чай в чашки она не стала – если хозяева не сразу примутся за него, то могут подумать, что чай успел остыть уже тут.
– Амелия! – строго сказала Лоретта.
– Да, мэм. – Эмили пыталась сохранить спокойствие, хотя заколка снова выскользнула из волос и со стуком упала на туалетный столик, а щеку закрыл выбившийся из‑под чепца локон.
– Ради всего святого! – Лоретта дала волю своему гневу. – Вы похожи на… дешевку.
Эмили знала, кто такая «дешевка» – уличная проститутка самого низкого пошиба, которую можно было снять за несколько пенсов. Румянец на щеках выдал ее, но она не могла себе позволить невинно‑дерзкий ответ, который вертелся на языке. Отплатить той же монетой тоже нельзя – ее мгновенно уволят, а от нее зависит жизнь Питта. Задыхаясь от обиды, Эмили опустила глаза, чтобы Лоретта не увидела ненависти в ее взгляде.
– Простите, мэм, – сквозь зубы прошептала она. – Я споткнулась и задела за штору. Должно быть, потеряла одну из шпилек.
– Вот именно. – Лоретта и не пыталась скрыть свое недоверие. – Это не лучшим образом характеризует ваше умение укладывать волосы. Ладно, когда я буду писать вам рекомендацию, то не стану упоминать об этом, хотя иногда ваши манеры оставляют желать лучшего. Но рассказывать мисс Веронике об этом вульгарном преступлении в Севен‑Дайалс – непростительно. Мы не держим в доме слуг, которые осведомлены о подобных вещах, не говоря уже о том, чтобы их обсуждать. В противном случае все горничные впадут в истерику и работа в доме остановится. Мне жаль, что вы не оправдали наших надежд, но я уверена, что вы найдете новое место. Можете доработать неделю, пока мы не подыщем того, кто вас заменит. Эдит не может работать за двоих, и она нужна мне для другого. А теперь идите и займитесь делом. Поднос можете оставить здесь.
Вероника резко выпрямилась, словно игрушечная фигурка, выскакивающая из коробочки.
– Это моя камеристка! – довольно громко сказала она, пристально глядя на Лоретту. – И я полностью ею довольна – более того, она мне нравится! И она останется со мной – навсегда, если я захочу! Она узнала об убийстве случайно, выполняя мое поручение, а рассказала потому, что видела, как я расстроилась, когда приходил тот полицейский. Теперь он не вернется, и я рада об этом узнать.
– Жаль, – покачал головой Пирс. – Не могу представить, что толкнуло его на этот поступок. Мне он показался таким воспитанным парнем. Полагаю, этому должно быть какое‑то объяснение.
– Чушь! – тут же возразила Лоретта. – Послушай, Пирс, иногда я просто удивляюсь, как ты смог добиться таких успехов. Твои суждения о людях… инфантильны!
Лицо его изменилось, но почти незаметно, так что не дрогнул ни один мускул, но Эмили сразу поняла, что Лоретта зашла слишком далеко, хотя, похоже, не понимала этого.
– Полагаю, ты хотела сказать «доброжелательны», – спокойно произнес он.
– И ты «доброжелательно» относишься к горничной, у которой такой вид, словно она только что встала с постели? – с ледяным презрением поинтересовалась Лоретта.
Пирс повернулся и с любопытством посмотрел на Эмили. В его глазах мелькнул веселый огонек.
– Вы поссорились с кем‑нибудь из слуг, Амелия?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
– Нет, сэр. Ни теперь, ни вообще.
– Благодарю вас, – серьезно ответил Пирс. – Инцидент исчерпан. Полагаю, всем пора переодеваться к ужину. – Он сунул руки в карманы и как ни в чем не бывало направился к двери.
– Моя камеристка остается. – Вероника смотрела на Лоретту. – Если она уйдет, то потому, что с ней расстанусь я, а не вы!
– Пей свой чай, – без всякого выражения ответила Лоретта, но по спокойной уверенности на ее лице и поджатым губам Эмили поняла, что это лишь тактическое отступление. Времени у нее осталось мало. Как и у Питта.
Лоретта вышла и решительным движением закрыла за собой дверь. Вероника съела бутерброды, но чай пить не стала.
– Я передумала, – сказала она, глядя на себя в зеркало. – Надену малиновое платье.
Следующие дни выдались трудными. Эмили изо всех сил старалась быть идеальной камеристкой, чтобы даже Эдит не смогла ни в чем ее упрекнуть. Она по нескольку раз гладила вещи, снова и снова сбрызгивая их водой и водя утюгом, пока не добивалась идеального результата. Спина и руки болели, но Эмили не собиралась отступать перед какой‑то складкой на ткани. У нее не оставалось времени присесть и перекинуться словечком с остальными слугами, о чем она жалела, поскольку это был шанс узнать что‑нибудь новое.
Вполне вероятно, что решимость Вероники ослабнет, ее мужество иссякнет, и Эмили опять предупредят об увольнении. Она старалась никому не перечить, вести себя скромно и забыть о своей походке с высоко поднятой головой и колышущимися юбками.
С другой стороны, она изо всех сил пыталась понравиться миссис Мелроуз, кухарке, которая была чрезвычайно ценным союзником, поскольку тоже не любила миссис Кроуфорд. Эмили руководствовалась принципом «враг моего врага – мой друг». Отношения с дворецким у нее тоже были хорошими. В обычных обстоятельствах Эмили с презрением отнеслась бы к подобной тактике, но теперь она обязана остаться тут, если хочет помочь Шарлотте и Томасу, а на щепетильность у нее просто нет времени.
В иерархии слуг помощница горничной и прислуга в буфетной стояли на низшей ступени, но помощница была наблюдательным и довольно сообразительным ребенком, и Эмили, проявив толику доброты и участия, могла многое узнать от нее. Естественно, девочка ничего не знала о Роберте Йорке и почти ничего – о самой семье, однако у нее сложилось определенное мнение об остальных слугах. На тонкости времени не было.
В субботу Эмили отпустили на полдня, и она встретилась с Шарлоттой в парке, под мелким непрерывным дождем. Было очень холодно, и они прижимались друг к другу, подняв воротники и глубже засунув руки в муфту, радуясь хотя бы тому, что никто их не видит. Кому придет в голову выходить на улицу в такую погоду, кроме преступников и тех, у кого срочное дело? Даже бездомные предпочитали относительный комфорт улиц открытым пространствам парка, где ветер свободно разгуливал по лужайкам с серо‑зеленой зимней травой, а тайные любовники могли не опасаться чужих взглядов.
Сестры обменялись новостями, которые позволили каждой лучше понять ситуацию, но не прибавили ничего нового к тому, что им было уже известно: убийцу нужно искать в Хановер‑клоуз, и либо Лоретта, либо Вероника знали если не его самого, то хотя бы мотив преступления. Но как заставить их нарушить молчание – это по‑прежнему загадка.
Шарлотта была напугана. Она с трудом удерживалась, чтобы не попросить Эмили оставить дом Йорков. Три раза она начинала этот разговор, но затем парализующий страх за Томаса вытеснял все остальное, и заготовленные слова так и не слетали с ее губ. Но ее мольбы все равно ничего не изменили бы: Эмили не собиралась устраняться, сидеть сложа руки и ждать, пока Питта повесят.
Но это не означало, что Эмили не боится. Обняв на прощание Шарлотту, она с трудом сдержала слезы и под дождем побежала от ворот парка по тротуару мимо стоящих на улице экипажей, к чугунной ограде и ступенькам заднего крыльца. От холода она вся дрожала. Бросив мокрое насквозь пальто и ботинки сушиться в прачечной, Эмили молча поужинала за кухонным столом и поднялась к себе в спальню. Она лежала в кровати, все еще дрожа, и размышляла о том, как заманить в ловушку мужчину или женщину, которые убили уже трех человек и так искусно замели следы, что единственным подозреваемым был Питт.
Она проснулась от собственного крика. Все тело свело судорогой от страха – ей показалось, что она слышит легкие шаги в пустом коридоре рядом с дверью. Эмили беззвучно выскользнула из‑по одеяла, чувствуя, как ледяной воздух забирается под ночную рубашку. При тусклом свете из плохо занавешенного окна Эмили взяла деревянный стул и продела его ножку через ручку двери. Потом снова легла в постель и подтянула колени к груди, пытаясь согреться и заснуть – в противном случае утром от нее будет мало толку как от камеристки и как от следователя, который должен перехитрить убийцу, заманить его в ловушку, а сам выжить, чтобы представить доказательства преступления.
Проснувшись на рассвете, сером и холодном, она успела убрать стул, так что помощница горничной Фанни, которая пришла ее будить, ничего не заметила. День был наполнен скучными и отнимающими много времени обязанностями, и Эмили не удалось узнать ничего нового.
Это бессмысленно! Так может продолжаться не один месяц! Нужно ускорить события.
Поздно вечером Эмили пробралась в буфетную, сунула в карман горсть печенья в шоколадной глазури и приготовила две чашки какао. Потом отнесла угощение наверх, постучала в дверь Фанни и шепотом пригласила к себе.
Пять минут спустя они уже сидели на кровати Эмили, поджав ноги, ели печенье, прихлебывали горячее какао и обсуждали последние сплетни. Минут через десять Эмили подобралась к смерти Далси.
– Зачем бедняжка высовывалась из окна? – спросила она, откусывая последнее печенье. – Думаешь, кого‑то звала?
Фанни презрительно фыркнула.
– Если бы там кто‑то был, они бы сказали, правда? Никто не видел, как она падала! И вообще, она была не такая.
– Что ты имеешь в виду? – Эмили изобразила невинность.
– Ну… – Девочка пожала плечами. – Она не была гулящей. Всегда такая… правильная. Тихоня.
– И никто не видел, как она упала? – удивилась Эмили.
– Было же темно! Она упала вечером. Мы все были дома.
Эмили внимательно посмотрела на нее.
– Откуда ты знаешь? Почему ты думаешь, что все были дома?
Фанни скривилась.
– Ну а где же еще мы могли быть? Где еще можно быть – посреди зимы, вечером, когда идет дождь?
– Ага. – Эмили откинулась на подушку. – Я подумала, что ты можешь знать, где конкретно были слуги: ужинали на кухне или сидели в гостиной для прислуги.
– Никто не знает, когда она упала, – терпеливо объясняла Фанни. – Но только за ужином она была вместе со всеми.
– Ты хочешь сказать… – Глаза Эмили широко раскрылись. – Ты хочешь сказать, что это случилось ночью? А когда ее видели в последний раз?
– Эдит пожелала ей спокойной ночи в половине десятого, – подумав, сказала Фанни. – Мы с Прим играли в карты. Далси не стала с нами играть, так что это было уже потом, правильно?
– Но это бессмысленно! – настаивала Эмили. – Зачем ей высовываться из окна посреди ночи? Ты не думаешь… – Она сделала глубокий вдох и умолкла. – Ты не думаешь, что она хотела кого‑то впустить?
– Нет! – возмущение девочки было искренним. – Только не Далси. Вы хотите сказать… ухажера? Никогда! Только не она. Далси не… – запротестовала Фанни, а затем перешла к практическим соображениям. – И вообще, если хочешь впустить ухажера в дом, тому совсем не обязательно лезть по водосточной трубе в окно на чердаке. Можно потихоньку впустить его через дверь в буфетную, правда? Она не была дурой! И гулящей тоже не была. – Девочка допила остатки какао, посмотрела на Эмили поверх чашки и автоматически отбросила прядь волос с лица. – Знаете, что я думаю, Амелия?
Эмили, встрепенувшись, наклонилась вперед.
– Что?
– Я думаю, – хриплым шепотом сказала Фанни, – что она кого‑то видела в ту ночь, когда убили мистера Роберта, и кто‑то вернулся и убил ее, чтобы она ничего не рассказала полицейскому, когда тот будет спрашивать!
– О, Фанни! – негромко вскрикнула Эмили, изображая удивление. – Может, ты и права. Думаешь, кто‑то тайком пробрался в дом?
Фанни решительно потрясла головой.
– Нет – мы бы знали. Мистер Реддич за всем следит, особенно после того ужасного ограбления, когда убили мистера Роберта. Каждый вечер заставляет проверять двери и окна. Мы с Альбертом смотрим, чтобы все было заперто.
– А не мог ли кто‑нибудь забраться в дом раньше? – спросила Эмили.
– Не‑а! – Вопрос вызвал у Фанни улыбку. – Если через парадную дверь, то ее кто‑то должен вам открыть, а если через заднюю, то придется идти через кухню, а там всегда кто‑то есть – уж Мэри точно, а когда в доме гости, то почти вся прислуга.
– А кто приходил в тот вечер? Ты знаешь?
– Два господина Данвера и две дамы, мисс Харриет и старая мисс Данвер, а еще мистер и мисс Эшерсон. Он всегда такой красивый, мистер Эшерсон, такой серьезный… Я знаю, что Нора всегда о нем говорит. Думаю, она в него втрескалась! – Она фыркнула, бессознательно копируя тон экономки. – Дура несчастная! На что она может рассчитывать, кроме беды?
– Значит, кто‑то уже был в доме, – прошептала Эмили, забыв об акценте, но Фанни ничего не заметила. – А может, кто‑то его впустил?
– Кто? – возмутилась Фанни. – Никто из слуг этого никогда бы не сделал. И вообще, нас тут не было, когда убили мистера Роберта, кроме разве что Мэри и самой Далси. А кухарка или хотя бы Мэри всегда на кухне, и туда никто не заходил, потому что мы все его увидели бы. И вдобавок в холле дежурил Альберт.
– Значит, в доме уже кто‑то был, – согласилась Эмили. – Или Далси сама потихоньку сошла вниз посреди ночи и впустила его… А может, Мэри, – прибавила Эмили, руководствуясь лишь соображениями логики. Она нисколько не сомневалась, что ни та ни другая этого не делали. Эмили узнала нужную информацию: все произошло после ужина и, возможно, до ухода гостей. Кроме того, проникновения в дом не было. – Думаю, ты права, Фанни. – Эмили наклонилась вперед и схватила худенькую руку девочки. – И лучше тебе никому ничего не говорить, а то еще выпадешь из окна! Обещай мне.
Фанни покачала головой. Глаза ее смотрели серьезно.
– Не скажу. Честное слово, не скажу. Я не хочу лежать мертвой на тротуаре, как бедняжка Далси. И вам тоже лучше держать язык за зубами.
– Клянусь! – решительно сказала Эмили. – И я буду подпирать дверь стулом.
– Не помешает, – согласилась Фанни. – Я тоже! – Она распрямила ноги, соскользнула на пол и плотнее завернулась в ночную рубашку – действие какао закончилось, и снова стало холодно. – Спокойной ночи, Амелия.
Эмили спала плохо, даже несмотря на стул, продетый через ручку двери. Она несколько раз просыпалась в страхе – ей чудилось, что она слышит шаги в коридоре, замершие перед ее дверью. Неужели кто‑то пытается повернуть ручку? Ветхая оконная рама гремела от ветра, и Эмили в ужасе замирала, ожидая, когда звук повторится и развеет сомнения в том, что это. Подозрения сверлили ее мозг, который то проваливался в сон, то выныривал из него.
Утром страхи прошли, но волнение осталось; Эмили приходилось тщательно следить за собой, чтобы не делать ошибок. Переходя от одной повседневной обязанности к другой, она всегда помнила о том, что за ней могут наблюдать. К вечеру она так устала, что едва не расплакалась от слабости. Дом ей казался тюрьмой – она непрерывно передвигалась с места на место, не имея возможности остаться одной и в то же время таская за собой одиночество, словно тяжелый камень. Время оставалось ее главным врагом. И даже хорошо, что у нее была работа – она отвлекала.

Шарлотта могла только догадываться, что происходит с Эмили после того, как они расстались под дождем у ворот парка. Думать об этом бессмысленно – ведь помочь все равно ничем нельзя. И нужно по‑прежнему лгать Томасу, чтобы он не узнал, что она пытается выяснить правду – в противном случае он догадается, что Шарлотте ничего другого не остается, поскольку ни Балларат, ни остальные ничего делать не собираются. Необходимость лгать мужу и связанное с этим одиночество терзали ее душу. Она так привыкла к этой роскоши – возможности поделиться с близким человеком, не нести тяжкий груз одной, – что забыла о ее ценности. Теперь откровенность была бы эгоизмом, и Шарлотта даже не допускала такой возможности. Но все равно удивлялась самой себе.
Но иногда она сталкивалась с проявлениями доброты и сострадания, причем там, где не ожидала их найти. Странный мужчина, похожий на уличного торговца, принес пакет сельдей и отказался брать деньги; не оглядываясь, он поспешно скрылся в пелене дождя, словно стеснялся благодарности. Однажды утром Шарлотта нашла на заднем крыльце связку хвороста для растопки печи, а два дня спустя – еще одну. Бакалейщик был с ней немногословен, почти груб, но торговец углем продолжал привозить свой товар, и ей показалось, что мешки стали чуть больше.
Кэролайн больше не приезжала, но писала каждый день, сообщая, что с Дэниелом и Джемаймой все хорошо, и предлагая любую помощь.
Но больше всего Шарлотту тронуло письмо от тетушки Веспасии, которая болела бронхитом и была прикована к постели. Она не сомневалась в невиновности Питта и сообщала, что в надлежащее время – если дело дойдет до этого – поручит своему адвокату защищать его. К письму она приложила десять гиней, надеясь, что Шарлотта не будет настолько глупа, чтобы обидеться. Невозможно сражаться на пустой желудок – а сражение предстоит, это очевидно.
Почерк был неровным, дрожащим, и Шарлотта вдруг со всей ясностью поняла, что тетушка Веспасия стара и с каждым днем приближается ее срок. Она стояла ранним утром на кухне с листком голубой бумаги ручной выделки в руке и думала о хрупкости всего хорошего и доброго, и холод в ее душе не мог прогнать никакой огонь.
Шарлотта снова навестила Томаса. Ей пришлось стоять в очереди вместе с тихими, печальными женщинами, чьи мужья и сыновья томились в Стил. Кто‑то из них был злым, кто‑то жадным, кто‑то жестоким – по своей природе или под влиянием обстоятельств, – а многие просто не могли приспособиться к борьбе за существование на перенаселенных улицах, где выживает сильнейший.
У Шарлотты было достаточно времени на жалость, на размышления об этих женщинах; она понимала, что легче сочувствовать чужим страданиям, чем смотреть в лицо действительности. Если она переключит бурлящие внутри чувства на что‑то другое, это поможет ей лгать Томасу, улыбаться с притворной уверенностью и прогонять страхи.
Когда ее наконец впустили, то не позволили дотронуться до мужа. Она сидела напротив и вглядывалась в его лицо, замечая синяки, грязь, тени под глазами и страдание, которое не могла скрыть натянутая улыбка. Никогда еще ей не было так тяжело, и никогда еще ей не приходилось столько лгать. Питт очень хорошо ее знал, и раньше ей ни разу не удавалось обмануть его. Теперь же она смотрела ему в глаза и лгала с такой легкостью, словно перед ней сидел не мужчина, а ребенок, которого нужно защищать и утешать сказками, скрывая правду.
– С нами все в полном порядке, – торопливо сказала Шарлотта. – И конечно, мы по тебе ужасно скучаем! Но у нас всего в достатке, и мне не пришлось просить маму или Эмили о помощи, хотя я не сомневаюсь, что они бы мне не отказали. Нет, я больше не ездила к Йоркам. Положилась на Балларата, как ты сказал… Ну а если он к тебе никого не присылал, значит, ему этого не требуется. – Она искусно направляла разговор, не позволяя Томасу перебивать себя и не оставляя времени на вопросы, на которые у нее не было ответа. – Где Эмили? Дома. Сюда ее не пустят, потому что она не родственница – по крайней мере, не близкая. Свояченица не считается. Да, Джек Рэдли очень любезен, помогает мне…

Эмили выполняла самую ненавистную из своих обязанностей – гладила накрахмаленные кружева хлопковых фартуков, целую дюжину. Каким‑то образом Эдит удалось воспользоваться рассеянностью Эмили и переложить на нее свою часть работы. Она очень удивилась, когда в дверях прачечной появилась Мэри, оглянулась по сторонам, вошла, закрыла за собой дверь и приложила палец к губам.
– Что случилось? – прошептала Эмили.
– Мужчина! – почти неслышным шепотом недовольно объявила Мэри. – У тебя ухажер!
– Нет! – решительно запротестовала Эмили. Только этой напасти ей не хватает. Кроме того, обвинение совершенно несправедливо: она никого не поощряла. Наоборот, дала отпор подручному мясника, когда тот бесстыдно улыбался ей.
– Есть! – настаивала Мэри. – Грязный, будто только из печной трубы, но довольно смазливый и ужасно вежливый. Думаю, если его отмыть, будет писаным красавцем.
– Я его не знаю! – сердито сказала Эмили. – Скажи ему, чтобы уходил!
– И ты даже не посмотришь…
– Нет! Хочешь, чтобы я лишилась места?
– Он ужасно милый.
– Меня вышвырнут! – вскипела Эмили.
– Он говорит, что тебя знает! – Мэри сделала еще одну попытку. – Иди, Амелия. Может… Ты что, всю жизнь хочешь оставаться камеристкой?
– Все ж лучше, чем тебя вышвырнут на улицу без рекомендации! – огрызнулась Эмили.
– Ну, если ты так уверена. Это какой‑то Джек.
Эмили замерла.
– Что?
– Его зовут Джек, – повторила Мэри.
Эмили поставила утюг.
– Я иду! Где он? Его кто‑нибудь видел?
– Больно быстро ты передумала, – с удовлетворением заключила Мэри. – Но только поосторожнее. Если кухарка тебя застукает, беды не миновать. Он у двери в буфетную. Давай же! Торопись!
Эмили выбежала из прачечной, миновала коридор, кухню, буфетную и оказалась у черного хода; Мэри не отставала, следя за тем, не появится ли кухарка.
Эмили не верила своим глазам. Человек, стоявший под дождем на заднем крыльце рядом с угольной крошкой и баками для мусора, был одет в темное рваное пальто, спускавшееся ниже колен, а его лицо почти полностью скрывали широкие поля шляпы и прядь волос, падавшая на лоб. Кожа была испачкана сажей, словно он действительно только что вылез из дымохода.
– Джек? – изумленно спросила Эмили.
Рэдли улыбнулся, и на грязном лице сверкнули неправдоподобно белые зубы. Эмили так обрадовалась, что ей хотелось рассмеяться, но она поняла, что смех непременно перейдет в слезы. Чувства звахлестывали ее, и лучше было молчать.
– Как вы? – спросил Джек. – У вас такой печальный вид…
Теперь она рассмеялась, немного истерически, но тут же взяла себя в руки, опасаясь, что Мэри может ее услышать.
– Со мной все в порядке. Ночью подпираю дверь стулом. Но мне нужно с вами поговорить. Как Шарлотта?
– Ей приходится тяжело, и мы никуда не продвинулись.
Из буфетной послушался чей‑то голос, и Эмили поняла, что кто‑то пришел и может выдать ее – если не кухарка, то Нора.
– Уходите! – быстро сказала она. – Примерно через полчаса я пойду к сапожнику; ждите меня за углом. Пожалуйста!
Джек кивнул и к тому времени, как из двери выглянуло любопытное лицо Норы, сбежал по ступенькам и исчез.
– Что ты тут делаешь? – подозрительно спросила Нора. – Я подумала, ты с кем‑то разговариваешь.
– Много думать вредно, – огрызнулась Эмили, но тут же пожалела о своей несдержанности. Никакого раскаяния она не испытывала, но настраивать против себя Нору было нераузмно. Хотя отступать уже поздно – это будет выглядеть подозрительно. – Кстати, а что ты тут делаешь?
– Я… – Совершенно очевидно, что Нора приходила шпионить за Эмили и теперь смутилась. Она вскинула голову. – Мне показалось, что кто‑то к тебе пристает. И я пришла помочь!
– Очень любезно с твоей стороны, – язвительно сказала Эмили. – Как видишь, тут никого нет. Я пришла проверить, какая погода. Мне нужно выйти с поручением – придется надеть теплое пальто.
– А ты сомневалась? – в голосе Норы звучала насмешка. – В январе‑то?
– Может пойти дождь. – Уверенность Эмили постепенно крепла.
– Уже идет! Разве в окно не видно?
– Не особенно. Я была в прачечной. – Она смотрела в дерзкие красивые глаза Норы, провоцируя на открытое обвинение.
– Ладно. – Нора с вызовом повела плечами. У нее были красивые плечи, и она это знала. – Тогда тебе лучше поторопиться и не тратить на это полдня.
Эмили вернулась в прачечную, чтобы догладить последний фартук. Потом сложила его, убрала утюг, взяла шляпу и пальто и, сообщив Мэри, куда идет, сбежала по ступенькам крыльца и пошла по Хановер‑клоуз к улице, в любую секунду ожидая увидеть Джека или услышать за спиной его шаги.
Свернув за угол, она едва не натолкнулась на него. Джек выглядел все так же странно и не дотрагивался до нее, а шел рядом, словно они действительно были теми, кого изображали: камеристкой, спешащей по делам, и трубочистом, ненадолго прервавшим работу.
По дороге Эмили поведала о необычном разговоре между Вероникой и Лореттой, который ей удалось подслушать, а также о том, что следовало из ее беседы с помощницей горничной.
Джек, в свою очередь, рассказал ей все, что знал о Шарлотте.
К тому времени как новости закончились, Эмили забрала у сапожника ботинки Вероники и уже возвращалась в Хановер‑клоуз. Дождь усилился. Ноги и юбки у Эмили промокли, а по лицу Джека черными струйками текла сажа.
– Ну и вид у вас! – Улыбка у Эмили вышла жалкой. Она постепенно замедляла шаг. Ей не хотелось возвращаться в дом, и не только потому, что на какое‑то время она освободилась от обязанностей и страха, но и потому – Эмили поняла это с внезапной ясностью, – что ей будет не хватать Джека. – Родная мать не узнала бы, – прибавила она.
Джек рассмеялся, сначала очень тихо, а затем все громче и громче. Он смотрел на ее пальто цвета грязи, скромную шляпку, мокрые ботинки.
Эмили тоже не удержалась от смеха. Они стояли посреди улицы, насквозь промокшие, и хохотали, чтобы не разрыдаться. Джек ласково взял ее за руки.
Он едва не спросил, не выйдет ли она за него замуж, но вовремя спохватился. У нее все деньги Эшвордов, все их поместья, а у него ничего нет. Он ничего не может ей предложить. Одной любви недостаточно.
– Джек. – Эмили не дала себе времени на сомнения и размышления. – Джек… Вы на мне женитесь?
Дождь смывал сажу с его лица, и она падала на землю черными каплями.
– Да, Эмили. Я на вас женюсь… с радостью.
– Тогда можете меня поцеловать, – с улыбкой сказала она.
Медленно, осторожно и очень нежно он ее поцеловал. Они были грязными и мокрыми, но поцелуй казался им необыкновенно сладким.

Глава 11

Тюремная жизнь превзошла самые мрачные ожидания Питта.
Поначалу потрясение от ареста, от того, что его так внезапно и жестоко швырнули по другую сторону закона, словно оглушило его, оставило только поверхностные реакции. Даже когда его перевели из местной тюрьмы в Колдбат‑Филдс, действительность лишь регистрировалась органами чувств, не вызывая никаких эмоций. Питт видел массивные стены, слышал лязг захлопывающейся двери, скрежет металла о камень, чувствовал всепроникающий странный запах, от которого першило в горле, и неприятный вкус во рту – но все это не пробуждало в нем чувств.
Но когда он проснулся следующим утром, скрюченный и окоченевший, и все вспомнил, окружающее показалось ему абсурдом. Питт ждал, что вот‑вот кто‑то придет, принесет извинения, его заберут отсюда, накормят горячим, вкусным завтраком – возможно, кашей и ветчиной – и предложат горячего чаю.
Но пришел лишь надзиратель с оловянной миской жидкой овсянки, приказал встать и привести себя в порядок. Питт запротестовал, на что ему было сказано, чтобы он делал, что говорят, если не хочет оказаться в карцере.
Другие заключенные относились к нему с любопытством и ненавистью. Для них он был врагом. Если бы не полиция, никто из них не сидел бы тут, не мучился бы в тесных, душных клетках «топчака», беспрерывно перебирая ногами на узких планках, чтобы успеть за движением медленно вращающегося колеса. Никто не мог выдержать больше пятнадцати минут в этих напоминающих клетку для домашней птицы, наполненных горячим воздухом механизмах; потом заключенного выпускали, а иначе он лишался чувств.
Никто не был застрахован от наказания, назначавшегося за малейшую провинность. За открытый бунт заключенных подвергали порке розгами или плетьми, а за менее серьезные проступки, такие, как дерзость или отказ выполнять распоряжение надзирателя, подвергали «муштре». На третий день Питт – за пререкания, лень и драку – на себе испытал, что это такое.
Наказанных выстраивали по периметру холодного двора для прогулок. Каждый стоял на расстоянии трех ярдов от соседей, и каждому к ногам клали двадцатипятифунтовое пушечное ядро. По команде заключенные должны были поднимать ядра и нести к соседу, а затем возвращаться на свое место, где их ждали новые ядра, принесенные другими. Это бессмысленное занятие могло продолжаться час с четвертью – плечи сводило болью, мускулы рвались, спины отказывались разгибаться.
Проступком Питта была глупая ссора с другим заключенным, который считал необходимым ставить себя выше товарищей. Если бы Томас обращал больше внимания на то, что его окружает, то заметил бы вспыльчивость этого человека, слегка разболтанную походку, скрюченные пальцы. От Питта не укрылся бы блеск в его глазах, которые бегали из стороны в сторону, выискивая, кто на него смотрит, и следя за тем, чтобы взгляды отражали странную смесь страха и уважения, присущую слабым. Он распознал бы злобную ухмылку забияки.
Но мысли Питта были заняты борделем и мертвым телом Пурпурной, небрежно брошенным на вычурную кровать; он пытался вспомнить те несколько мгновений, когда видел ее лицо. Неужели эта женщина когда‑то обладала такой красотой или умом, что могла соблазнить Роберта Йорка и вынудить его предать свою страну? Он рисковал не только любовью жены – неизвестно, дорожил ли он ею, – но и положением в Министерстве иностранных дел и в высшем свете, а именно это определяло весь его образ жизни. В случае провала большее, на что он мог надеяться, – это то, что дело замнут в интересах семьи и правительства, которому не нужен скандал. В худшем случае его поместили бы туда, где теперь находится сам Питт, – в Колдбат‑Филдс или другое подобное заведение в ожидании суда и, вполне вероятно, петли.
Напоминание о виселице наполнило его гневом и страхом, и он забыл об опасности, которая была рядом. Питт не заметил ни развязной походки, ни блеска в глазах забияки, не почувствовал опасности. Громила утверждал свою власть. Когда он заговорил, Питт ответил резкостью – первое, что пришло ему в голову; а когда спохватился, было уже поздно – забияке пришлось защищаться, чтобы не потерять лицо. Это была глупая, бессмысленная стычка, которая для обоих закончилась «муштрой». Питт наклонялся, потом выпрямлялся, тащил ядро и возвращался назад; спина у него болела, одежда пропиталась потом. Когда мучения наконец закончились, холодная ткань прилипла к телу, а боль в мышцах была такой сильной, что следующие четыре дня не давала спать.
Шли дни, и Томас постепенно привык к однообразному распорядку, скверной пище и вечному холоду, за исключением тех моментов, когда он обливался потом от физического напряжения, после чего становилось еще холоднее. Он страдал от вечной грязи, от невозможности уединиться, даже для отправления естественных надобностей. Таким одиноким Питт никогда еще не был – и в то же время никогда не оставался один. Он мечтал о физическом одиночестве как о возможности снять напряжение, отвлечься от враждебности окружающих и разобраться с теснящимися в голове мыслями без навязчивых вопросов, подозрительных взглядов и попыток лезть в душу.
Тяжелее всего Томас пережил первое свидание с Шарлоттой. Он видел ее, говорил с ней, но в присутствии постороннего, ему не разрешили прикоснуться к ней, и ему пришлось облекать в слова свои чувства, глубоко личные и не предназначенные для посторонних. Мысли его путались. Что он может ей сказать? Что ни в чем не виноват, разве что в излишней доверчивости, хоть и не знает, когда это произошло? А может, он просто глуп? Он до сих пор не имеет представления, кто шпион и кто убил Роберта Йорка. И он определенно виновен в неудаче! Он подвел Шарлотту и детей. Что с ними будет? Как они теперь? Шарлотта, должно быть, мучается страхом и стыдом – как жена убийцы. А со временем придет и бедность, если не помогут ее родственники. Но страдания и унижения вечной зависимости – это тоже не выход.
Как ему сказать, что он любит ее, – в таких обстоятельствах, в присутствии надзирателя? Питту хотелось навсегда избавиться от гнева, который омрачил несколько дней перед его арестом.
Шарлотта была очень бледной. Она старалась, но не могла скрыть своего потрясения. Потом Томас никак не мог вспомнить, о чем они говорили – обо всем и ни о чем, просто слова. Гораздо важнее были паузы и нежность в ее глазах.
Второй раз было легче. По крайней мере, она как будто не обращала внимания на ужасы тюрьмы и выражала уверенность, что Балларат делает все для его освобождения. Сам Питт такой уверенности не чувствовал. Суперинтендант даже не приближался к Колдбат‑Филдс и прислал всего лишь констебля, который смущался и задавал только очевидные и бессмысленные вопросы.
– Что вы делали в Севен‑Дайалс, мистер Питт? – Обращение «мистер» было настолько привычным, что констебль не мог опустить его даже здесь. Он нервно вертел в пальцах карандаш и старался не смотреть инспектору в глаза.
– Я пошел туда с продавцом новостей – он сказал, что там находится женщина, которую я хочу допросить, – раздраженно ответил Питт. – Я уже это говорил!
– Значит, вы ее искали?
– Это я тоже говорил!
– Зачем, мистер Питт?
– Затем, что она была свидетелем убийства Роберта Йорка.
– Это тот самый Роберт Йорк из Хановер‑клоуз, что был убит при ограблении три года назад?
– Разумеется, тот самый!
– А откуда вы это знаете, мистер Питт?
– Ее видели в доме.
– Да? И кто ее видел?
– Далси Мэббат, камеристка.
– Как пишется ее имя, сэр?
– Не трудитесь. Она мертва. Выпала из окна.
Глаза констебля широко раскрылись, и он впервые поднял взгляд на Питта.
– Как это случилось, сэр?
Стоит ли рассказывать обо всем констеблю? А что, если никто больше не придет, а его визит – всего лишь формальность, чтобы заполнить необходимые бумаги? Тогда это единственный шанс. Нужно попытаться.
– Думаю, кто‑то подслушал, как она рассказывает мне о женщине в пурпурном платье. – Питт наблюдал за лицом констебля. – Дверь в библиотеку была открыта.
– Вы хотите сказать, что ее вытолкнули? – осторожно спросил констебль.
– Да.
Констебль надолго задумался.
– Но эта женщина в розовом – шлюха, мистер Питт. Кому она нужна? Джентльмены имеют обыкновение развлекаться, это всем известно. И если кто‑то теряет осторожность, это дело семейное, не так ли?
– Она была не просто проституткой, – серьезно сказал Питт, с трудом сдерживая гнев. Как убедить этого круглолицего констебля, что эта весьма распространенная и довольно мерзкая трагедия связана с заговором и государственной изменой?
– Да, сэр? – Глаза констебля слегка прищурились.
– Дело в том, что из Министерства иностранных дел, из департамента, в котором до своей смерти работал Роберт Йорк, пропали секретные документы.
Констебль заморгал.
– Вы хотите сказать, что это он их взял, сэр?
– Не знаю. Там также служат Феликс Эшерсон и Гаррард Данвер и, естественно, многие другие. Но мне доподлинно известно, что серебряная ваза и первое издание книги, которые были якобы украдены в ночь убийства, не появлялись ни у одного лондонского скупщика краденого, и ни один преступник в городе ничего не знает ни об этих предметах, ни об убийце.
– Вы уверены, сэр? – В голосе констебля явно проступало сомнение.
– Уверен! Как вы думаете, чем я занимался все последние недели, черт возьми?
– Понятно. – Констебль облизнул карандаш, но так и не придумал, что записать.
– Ничего вам не понятно! – сердито сказал Питт. – И мне тоже. За исключением того, что Роберта Йорка убили, Далси выпала из окна, а женщине в пурпурном платье, которую видели в Хановер‑клоуз, свернули шею в публичном доме в Севен‑Дайалс – перед самым моим приходом.
– И вы по‑прежнему утверждаете, что этого не делали? – Теперь на лице констебля не было скепсиса; скорее он хотел услышать подтверждение.
– Утверждаю.
Констебль не стал больше ничего спрашивать и ушел; на его грубоватом лице застыло задумчивое выражение.
Дни тянулись нескончаемой мрачной чередой. Казалось, в Стил никогда не бывает света. Даже двор для прогулок был узким, с такими высоким стенами, что туда почти не проникали солнечные лучи, и когда Питт оказывался там – во время изнурительной «муштры» или на прогулке вместе с десятками других несчастных, дурно пахнущих заключенных, – то ему казалось, что тьма, подобно плесени, заползает ему в мозг. Мир за тюремными стенами сделался далеким, как сказка в детской книжке.
Постепенно, сам того не замечая, Томас стал присматриваться к товарищам по несчастью. Айрмонгер, мужчина среднего возраста с мучнистым лицом, обвинялся в производстве незаконного аборта. Он решительно отвергал обвинение, не рассчитывая, что ему поверят. Он явно разбирался в медицине и вызывал некоторое сочувствие. Он умел лечить небольшие раны, полученные во время самого худшего из всех наказаний, которое называлось «коленчатый вал», когда провинившемуся приходилось вращать рукоятку, соединенную с барабаном, наполненным песком. Инерция массивного барабана истязала мышцы даже сильнее, чем «муштра». Айрмонгер также помогал советом и проявлял сочувствие к тем, кто вернулся после «топчака».
Еще один обитатель камеры – Хаскинс, тот самый задира, с которым подрался Питт. Глуповатый мужчина, все немногочисленные достижения в жизни которого были добыты силой; ему выказывали уважение, но за спиной вышучивали. Красивый и общительный парень по фамилии Росс жил на содержании у проституток, а в тюрьму попал за какую‑то глупую кражу. Он не стыдился ни того ни другого занятия: первое удовлетворяло потребности, а во втором случае он лишь использовал подвернувшуюся возможность. Понятия добра и зла, за исключением личной верности, были ему незнакомы. Несмотря ни на что, Питт испытывал к нему симпатию.
Он также обратил внимание на Гудмена, маленького, необыкновенно жадного человечка, зато превосходного рассказчика, хотя все его истории, скорее всего, были ложью. Гудмен сидел за растрату имущества тестя и, как и все остальные, заявлял о своей невиновности, причем отрицал не столько факт, сколько его неприемлемость с точки зрения морали. Его маленькое, похожее на мордочку хорька лицо пылало негодованием. С другой стороны, его буйное воображение и образованность делали его приемлемым собеседником – в тех редких случаях, когда им разрешали разговаривать, – и помогали развеять разъедающую мозг скуку.
Были и другие: Уилсон, не умевший сдерживать свою ярость и выплескивавший ее на всех; Вуд, невежественный и обозленный на весь мир, в котором ему не нашлось места; толстый Моллой, который почти всю жизнь провел в тюрьме и боялся большого мира, хотя непрерывно мечтал о нем; жалкий и щуплый Реборн с опущенными уголками глаз и рта, который воровал просто потому, что не мог заработать себе на жизнь.
Поначалу Питт ненавидел их всех, считая неотъемлемой частью тюрьмы и всего, что ограничивало его свободу, олицетворением уродства и безысходности этого места. Затем к нему пришло понимание – через мелочи быта, через проблески страдания. В первые дни эти происшествия казались банальными, скользили по поверхности его сознания, в лучшем случае вызывая лишь раздражение, поскольку он не желал расходовать на сокамерников никаких чувств, в том числе сострадания.
Но затем глупая и бессмысленная трагедия, случившаяся с Реборном, вырвала Питта из пучины жалости к самому себе. Реборн был никчемным, глуповатым маленьким человечком, казалось, не приспособленным к этому жестокому миру. Гордился он только одним: несмотря на неразборчивость в связях и воровство, никогда не лгал, даже ради того, чтобы избежать наказания. Реборн то и дело хвастался этим, но никто не обращал на него внимания; это было утомительно, но все считали, что он безобиден и не претендует ни на чью территорию. По молчаливому соглашению никто не мучил Реборна. Он играл роль домашнего животного.
Случилось вот что. Пока Питт страдал от унижения, от постоянного холода, голода, эмоционального одиночества и страхов, которые с каждым днем проявлялись все сильнее, у надзирателя пропали часы, и по какому‑то недоразумению в краже обвинили Реборна. Он клялся, что не брал часы, но надзиратель, не знавший Реборна, не верил ему. Беднягу перевели в одиночную камеру. Реборн очень боялся одиночества, у него в голове просто не было мыслей, которыми можно заполнить тишину, грозившую уничтожить его. Когда за ним пришли, он набросился на охрану, и в этом он был уж точно виновен. О краже забыли, и теперь его обвиняли в нападении на надзирателя. Реборна поместили в одиночную камеру, растерянного, повторяющего, что он не брал часы.
Ночью, лежа на своей койке и дрожа от холода, Питт слышал, как плачет Реборн, иногда вскрикивая: «Я этого не делал! Скажите им, что я этого не делал!» Иногда слова разобрать было невозможно, только неразборчивое бормотание, тонувшее в темноте.
Он был маленьким, слабым человеком, и у него отняли то, чем он гордился. Его единственное достоинство заключалось в том, что все знали: он никогда не лжет. И вот теперь ему не поверили. Одиночество Реборна было бездонным, как сама смерть, и ему не за что было ухватиться. Он не мог либо не хотел есть.
Через неделю его отправили в Вифлеемскую королевскую больницу для умалишенных, где он вскоре и умер.
По непонятной причине этот случай произвел тяжелое впечатление на остальных заключенных. Пока Реборн был жив, его терпели и немного презирали, понимая, что его честность – единственный огонек во мраке одиночества и глупости, печать индивидуальности в безымянном море. У него не было ни силы духа, ни других достоинств. А слабости подводили его так часто, что все о них знали.
Когда Реборна увели, остальные испытали что‑то вроде гнева, на этот раз не имевшего отношения к эгоизму. Судьба Реборна подвела их к жалости, насколько это было возможно.
Инцидент потряс Питта. Он приказывал себе забыть о Реборне, но крики бедняги звучали у него в ушах, а перед глазами всплывало глупое лицо с печальными глазами, сморщенное от страха, со следами слез.
Жалость к самому себе превратилась в злость. Ненависть к сокамерникам исчезла, и он – к собственному удивлению – забывал, иногда надолго, о пропасти, которая разделяла его и их, и чувствовал лишь общую боль.
По ночам, лежа без сна и дрожа от холода, Питт перебирал в голове все возможные варианты. Поговорить о собственном деле не с кем, но думать ему никто не запретит.
Совершенно очевидно, что главное – это государственная измена. Но кто шпион? Сначала Питт подозревал Роберта Йорка, которого соблазнила Пурпурная, возможно, с помощью кого‑то еще. Но после смерти Далси – гибель девушки Питт считал убийством – круг подозреваемых сузился: это либо кто‑то из дома Йорков, либо Данверы или Эшерсоны, которые также связаны с Министерством иностранных дел.
Теперь убили и саму Пурпурную. Но кто? Неизвестный шпион, боявшийся, что Питт найдет ее и она вольно или невольно его выдаст?
Томас ничего не понимал. Бессмыслица какая‑то. Если такой человек действительно существовал, таинственный и неизвестный, то он не мог иметь отношение к убийству Далси. Это должен быть тот, с кем Питт уже встречался, кого допрашивал. Далси убили потому, что она видела Пурпурную – иной причины быть не могло. Это подтверждалось тем фактом, что сама Пурпурная погибла тогда, когда стало ясно, что Питт обязательно ее найдет.
Но почему убили Роберта Йорка? Может быть, он что‑то знал, что‑то видел или слышал? Или сделал нечто такое, что могло выдать предателя?
Не исключено, что в дом действительно залез вор, которого узнал Роберт Йорк, когда застал на месте преступления. Возможно, попытки Пурпурной соблазнить его оказались тщетными и она отправила вместо себя вора? Но кто этот вор? Человек, знавший Роберта, достаточно сильный и опытный – и хладнокровный, чтобы убить его одним ударом, даже несмотря на то, что Роберт мог ожидать нападения. Как бы то ни было, если ты посреди ночи застаешь грабителя у себя в доме, узнаёшь его и догадываешься о его намерениях, то должен понимать, что он не позволит тебе разоблачить его.
Джулиан Данвер или даже Гаррард Данвер, хоть он в два раза старше Йорка, или Феликс Эшерсон? Пирса Йорка Питт даже не рассматривал, поскольку ему не нужно объяснять присутствие в собственной библиотеке – в любое время, даже ночью.
Но Данверы и Эшерсон служили в Министерстве иностранных дел. Нелепо предполагать, что они будут красть секреты у Роберта Йорка…
Питт лежал без сна, прислушиваясь уже к знакомым звукам: заключенные ворочались во сне, кашляли, стонали, ругались. Издалека доносился чей‑то плач, исполненный тоски и отчаяния.
Мысль Питта топталась на месте. Фрагменты никак не складывались в цельную картину. Кто такая Пурпурная? – размышлял он, проваливаясь в сон. Все упирается в нее.
Утром возвращалась серая действительность, заглушая все чувства. Питт мог отвлечься от звуков, не обращать внимания на вездесущий холод, но у него не получалось игнорировать ужасный запах, который проникал внутрь с каждым вдохом, вызывая спазмы в горле и позывы к рвоте.
Чтобы думать, нужен покой.
С наступлением темноты снова приходила иллюзия одиночества, и мозг начинал биться над загадкой. Питт рассматривал ее с разных сторон, но не находил удовлетворительного ответа. По‑прежнему наиболее правдоподобной выглядела версия, что Роберт Йорк кому‑то помешал, а убили его за то, что он что‑то знал. Далси и Пурпурную – тоже. Но что именно?
Констебль вернулся. На этот раз он был серьезнее и не упоминал о Балларате.
– Значит, это была горничная, Далси, которая первой рассказала вам о женщине в розовом, мистер Питт? – Нахмурившись, констебль заглянул в блокнот, потом снова поднял голову. – Как вы нашли ее в Севен‑Дайалс?
– Пришлось потрудиться, – бесстрастно ответил Питт. – Я ходил по улицам, расспрашивая торговцев, цветочниц, продавцов сэндвичей, швейцаров в театрах, проституток.
Констебль медленно покачал головой.
– Должно быть, заняло много времени. А другого способа не было? Никто ничего не знал?
– Никто ничего не рассказывал, за исключением мисс Аделины Данвер, а она видела женщину мельком, на лестничной площадке, при свете газовой лампы.
– Это тетя Джулиана Данвера?
– Да. Естественно, мисс Данвер не знала, где ее найти.
Констебль скривился.
– Я могу это проверить, мистер Питт.
– Хорошо, только, ради бога, будьте осторожны! Последний человек, который рассказывал полиции, что видел Пурпурную, сразу же после этого выпал из окна и разбился насмерть.
Констебль несколько секунд сидел молча, потом принялся грызть карандаш.
– Как вы думаете, мистер Питт, кто была та женщина, которую вы называете Пурпурной?
Питт откинулся на спинку деревянного стула.
– Не знаю. Она была красивой. Все, кто ее видел, говорили о шике, элегантности и о лице, которое западает в память. Феликс Эшерсон признался, что из его департамента в Министерстве иностранных дел, где также служил Роберт Йорк, пропали документы.
Констебль вытащил изо рта кончик карандаша. На нем остались следы зубов.
– Мистер Балларат в это не верит, мистер Питт. Он навел справки, не привлекая внимания, в разных местах, и ему ответили, что ничего из пропавшего использовано не было. Иначе они бы знали.
– Эти документы не обязательно использовать сразу же.
Питт чувствовал, что земля уходит у него из‑под ног. Балларат не желает верить в предательство; он боится сообщить начальству что‑либо неприятное, пугающее, ставящее под сомнение не только их компетентность, но и честь. Он боится их гнева, необходимости искать аргументы, чтобы убедить их, показать, что вина будет возложена на них. Балларат жаждет одобрения власть имущих, и его честолюбивые планы, связанные с положением в обществе, простираются гораздо дальше финансов или карьеры. Он любит комфорт, любит командовать, но не обладает мужеством, необходимым для реальной власти. Опасности, зависть, враждебность – эту цену он не готов платить. Ему поручили доказать, что государственной измены не было, а если и была, то дело успешно замяли, и ее раскрытие теперь означало полный провал.
Констебль пристально смотрел на Питта; он снова принялся энергично грызть карандаш.
– Я в этом плохо разбираюсь, сэр. Но все это мне кажется малость неправдоподобным. Подозреваю, что мужчинам могут нравиться всякие женщины – как и разная еда, но по мне так она была самой обыкновенной: темные волосы, смуглая кожа, малость бледная – лично я предпочитаю, чтобы кровь с молоком. Не скажешь, что страшная, но ничего такого, и не особенно фигуристая. Я бы ее красавицей не назвал.
– У нее был шик. – Питт пытался найти слова, чтобы описать этому простому, честному парню утонченность Пурпурной. – Внутренняя сила. Возможно, ум.
– Прошу прощения, мистер Питт, но она больше похожа на горничную, что потеряла место и оказалась на улице.
– Она была куртизанкой. – Питт посмотрел в открытое, растерянное лицо констебля. – Очень дорогой проституткой, которая сама выбирает клиентов – немного – и запрашивает очень высокую цену.
Констебль пожал плечами.
– Как знаете, мистер Питт. Но только я вам вот что скажу: в свое время она мыла полы, и не один раз. По рукам и коленям сразу видно. Я точно знаю – видел много женщин с такими мозолями.
Питт недоверчиво смотрел на него.
– Вы ошибаетесь!
– Нет, мистер Питт. Я внимательно осмотрел ее, бедняжку. Это моя работа, и я ей обучен. Однако мы не знаем ее имени. – На его лице промелькнула тень сострадания. – Пока не знаем, если уж на то пошло.
В голове Томаса постепенно формировалась новая догадка: что, если он нашел не настоящую Пурпурную, а кого‑то другого, беспомощную жертву, которую подкинули, чтобы обмануть его? Что, если все это было специально подстроено, чтобы избавиться от него, отправить туда, где он сидит теперь – беспомощный, погребенный заживо? Кто‑то убил эту несчастную женщину, чтобы обезвредить Питта. Кто‑то наблюдал за ним, рассчитывал время, чтобы он пришел туда, и его застали около трупа, тогда как настоящая Пурпурная жива! Знает ли об этом Балларат? Может быть, он намеренно защищает ее, отстраняясь от дела, притворяясь, что верит очевидному, что Питт виновен?
Неужели коррупция и предательство проникли так высоко?
Нет, Томас не мог поверить, что Балларат делает это сознательно. Он ограничен и лишен воображения. У него не хватит смелости играть в такие рискованные игры. Он самодоволен, равнодушен и труслив, он карьерист, но в то же время он англичанин до мозга костей. В своем упрямстве он скорее умрет, чем пойдет на предательство. Империя составляла предмет его гордости и восхищения. Нет, Балларата используют.
Но кто?
– С вами все в порядке, мистер Питт? – с тревогой спросил констебль. – У вас ужасный вид… какой‑то убитый.
– Вы уверены насчет мозолей? – Пит говорил медленно, пытаясь скрыть свое отчаяние. – А как насчет лица? Оно было красивым? Вы можете вообразить, что когда‑то в нем была грация и сила?
Констебль медленно покачал головой.
– Трудно сказать, мистер Питт.
– Кости! – Питт в нетерпении наклонился вперед – Я знаю о вздутии трупов, о посинении. Но кости остаются. Я сам не помню… – Он ждал, впившись взглядом в лицо констебля.
– Насчет мозолей я уверен, – рассудительно ответил констебль. – И, насколько мне помнится, сэр, она была более или менее обыкновенной. Довольно смазливой, непростой, как вы могли бы сказать, но и ничего особенного. А в чем дело, мистер Питт? О чем вы подумали?
– Это была не Пурпурная, констебль, а бедное существо, которое одели в ее платье и убили, чтобы устранить меня. Пурпурная жива.
– Боже милосердный! – констебль медленно выдохнул. Скепсис в его тоне почти пропал, на простом, круглом лице осталась лишь тень сомнения. – Что я должен делать, мистер Питт?
– Не знаю, констебль. Да поможет нам Бог. Понятия не имею.

Глава 12

Мысли у Шарлотты текли в том же направлении, что и у Питта, хотя знать она, конечно, этого не могла. Начала она с того, что Томас говорит правду. Он не скрывал своих поисков Пурпурной и после тяжелой полицейской работы нашел того, кто привел его в дом в Севен‑Дайалс, причем появился там в тот момент, когда женщина лежала со сломанной шеей, и создавалось впечатление, что это он ее убил.
Это просто совпадение, или убийца специально подстроил такую смерть, чтобы одновременно заставить замолчать Пурпурную и избавиться от Питта? Рука судьбы – или гения?
Что такого могла знать Пурпурная, если пошла на огромный риск и убила Далси, лишь бы не подпустить к ней Питта? Совершенно очевидно, что это убийство по своему характеру более импульсивное и опасное. Значит, причина должна быть серьезной: правда о смерти Роберта Йорка или личность шпиона. Если это не одно и то же.
Скорее всего, Пурпурная была любовницей Йорка, обманом или женскими чарами выманивавшая у него секреты, которые передавала своему хозяину. Затем они с Робертом поссорились, и он угрожал раскрыть правду. И тогда либо Пурпурная, либо ее хозяин убили Роберта, чтобы обезопасить себя.
Но почему тогда убили саму Пурпурную? Она сожалела о смерти Роберта? Или для нее самой убийство стало неожиданностью? А может, она по‑своему любила Роберта? Судя по всему, он был красив, элегантен и умен и, по всей видимости, обладал сдержанным характером, что могло сделать его необычайно привлекательным для женщин. Не исключено, что Пурпурная испугалась и стала опасна для своего хозяина. Или этот неизвестный человек узнал, что Далси рассказала Питту о Пурпурной, и попытался избавиться от всех, кто мог навести на его след?
Сердце снова наполнилось отчаянием. Убийцей может быть любой! Невозможно сказать, кто разбил окно в библиотеке и убил Роберта Йорка. В дом в районе Севен‑Дайалс мог прийти кто угодно, узнай он, что Пурпурная там.
Но вытолкнуть Далси из окна могли только члены трех семей. Шарлотта встречалась с ними, сидела рядом, вежливо разговаривала, а один из них виновен в медленном, сознательном, законодательно оформленном убийстве Питта…
Шарлотта вскочила со стула, стоявшего рядом с кухонной плитой. Уже стемнело. Грейси давно ушла спать в свою комнату наверху. Сегодня Шарлотта уже ничего не сможет сделать. Она тщательно перебрала все факты и гипотезы и пришла к неутешительному выводу: одними размышлениями загадку не разрешить.
К мужу ее пустят только через четыре дня. Просить Балларата о помощи бесполезно, но можно обратиться к тому, кто расследует дело, – к констеблю, который допрашивал владельца борделя и видел тело Пурпурной. И еще она должна вернуться в Хановер‑клоуз, потому что ответ можно найти только там; нужно лишь нащупать конец нити и размотать ее.
Шарлотта была измучена тревогой и тяжелой домашней работой, которую теперь приходилось выполнять самой, но спала все равно плохо и встала еще до рассвета, серого и холодного. В семь она была уже на кухне и сама растопила печь. Когда четверть часа спустя появилась Грейси, чайник уже кипел. Девушка открыла было рот, собираясь запротестовать, но, увидев бледное лицо Шарлотты, передумала.
Поздним утром Шарлотта быстрым шагом шла под освещенными холодным солнцем голыми ветвями деревьев по краю Грин‑Парк; она искала констебля Мэйбери. Дежурный полисмен в участке на Боу‑стрит сообщил ей, что смерть женщины в розовом расследует Мэйбери. Он сделал это с явной неохотой, но у него не было никакого желания иметь дело с женской истерикой в полицейском участке. Он ненавидел скандалы, а по раскрасневшемуся лицу Шарлотты и ее блестящим глазам понял, что в случае отказа громкой сцены избежать не удастся.
Шарлотта увидела фигуру в высокой шапке и синем плаще, когда полисмен вышел с улицы Полумесяца на Пиккадилли. Она бросилась через дорогу, не обращая внимания на приближающиеся экипажи и ругань кучеров, и догнала его, задыхаясь от бега.
– Констебль!
Полицейский остановился.
– Слушаю, мэм? С вами все в порядке, мэм?
– Да. Вы констебль Мэйбери?
Он выглядел озадаченным. Его круглое лицо сморщилось.
– Да, мэм.
– Я миссис Питт. Миссис Томас Питт.
– О. – На его лице отразились противоречивые чувства: смущение, затем сочувствие, затем желание сказать что‑нибудь утешительное. – Я вчера видел мистера Питта. Он выглядит неплохо, учитывая обстоятельства. – В глазах констебля мелькнуло сомнение. Но виноватым он Питта явно не считал.
К Шарлотте вернулось мужество. В вину Томаса просто невозможно поверить. Возможно, облегчение, читавшееся на лице констебля, означало, что они на одной стороне.
– Констебль… Вы ведь расследуете смерть женщины в розовом? Что вы о ней знаете? Как ее звали? Где она была до того, как поселилась в Севен‑Дайалс?
Он слегка покачал головой, но глаз не отвел.
– Мы ничего о ней не знаем, мэм. Женщина переехала в Севен‑Дайалс всего за три дня до того, как ее убили, и назвалась Мэри Смит; раньше о ней никто не слышал. Она ничего не рассказывала, а ее не спрашивали. В такой профессии не принято разговаривать. Но понимаете, в чем дело, мэм: мистер Питт сказал, что она «куртизанка», очень дорогая проститутка, которая сама выбирает себе клиентов. Однако когда я увидел тело… Прошу прощения, мэм, за такие подробности… Так вот, у женщины из Севен‑Дайалс на руках и коленях были мозоли. Не так чтобы сильные, но я их узнал. Не похоже, чтобы она жила в роскоши. Думаю, мистер Питт ошибается.
– Не может быть! – Шарлотта растерялась. Она ожидала чего угодно, только не этого. – Женщина была необыкновенно красивой! Да, очень необычной, но красивой. Все это замечали. Грациозной, яркой, стильной. Она никак не могла скрести полы!
– Вы ошибаетесь, мэм. – Констебль стоял на своем. – Может, у нее был характер – не могу сказать, потому что не видел ее живой. Но на вид она совсем обыкновенная. И кожа никакая не особенная – темноватая. Волосы у нее были хорошие, если вам нравится черный цвет, и она была худой. Я бы даже сказал, тощей. Нет, мэм, прошу прощения, но я ее видел, и она самая обыкновенная.
Шарлотта замерла неподвижно. Экипаж проехал совсем близко от тротуара, и поток воздуха едва не сорвал с нее шляпку. Значит, та женщина не Пурпурная. Кого‑то другого убили, чтобы сбить Питта и всех остальных со следа. Почему Томас нашел ее сразу после смерти и был арестован? Что это: случайное совпадение или часть хитрого плана?
Затем в голову Шарлотте пришла ошеломляющая идея. Ужасная, возможно, безумная и, несомненно, опасная, – но ничего другого, похоже, не оставалось.
– Спасибо, констебль Мэйбери, – вслух сказала она. – Большое вам спасибо. Пожалуйста, передайте мистеру Питту, что я люблю его… если вам позволят. И прошу вас, не упоминайте о нашем разговоре. Это лишь растревожит его.
– Хорошо, мэм, если вы этого хотите.
– Да, хочу. Благодарю вас. – Она повернулась и быстрым шагом пошла к ближайшей остановке омнибуса. Новая идея не выходила у нее из головы. Нет, нужно придумать что‑то другое, более разумное и безопасное – но что? Ждать уже нечего. Не осталось ни свидетелей, которых можно допросить, ни улик, которые можно вытащить, как кролика из шляпы, чтобы вынудить преступника сознаться. Единственный выход – сильно напугать человека, так, что он сам выдаст себя. А другого способа, чем тот, что обретал форму в ее голове, Шарлотта придумать не могла.
Она поехала не домой, а в квартиру Джека Рэдли в районе Сент‑Джеймского парка. Шарлотта здесь никогда не была, но знала адрес по письмам. Джек старался проводить дома как можно меньше времени, предпочитая гостить в роскошных городских особняках. Это было приятнее, а также менее обременительно для его финансов. Однако он обещал, что его всегда можно будет разыскать, пока не закончатся неприятности, и Шарлотта без колебаний поехала к нему.
Дом нельзя было назвать второсортным, да и адрес не относился к тем, которых обычно стесняются. Шарлотта обратилась к швейцару в холле, и он, лишь слегка нахмурившись, сообщил, что квартира мистера Рэдли на третьем этаже, а лестница находится слева.
От подъема на третий этаж устали ноги, но ее усилия были вознаграждены не сразу, поскольку квартира Джека находилась в глубине дома. Шарлотта постучала в дверь. Если он ушел, то должен был оставить записку. Она несколько минут в нетерпении переступала с ноги на ногу и уже собиралась подергать за ручку, когда дверь наконец открылась.
– Шарлотта! – Похоже, Джек испугался от неожиданности, но быстро взял себя в руки и пригласил войти.
У нее даже не возникло желания толком оглядеться. Несколько недель назад она сгорала бы от любопытства – дом человека может многое рассказать о нем, – но теперь у нее не было ни времени, ни сил. Шарлотта уже давно не сомневалась в Джеке. Отметила лишь, что комнаты обставлены со вкусом, но невелики по размеру. Ей самой приходилось экономить, и она видела, когда это вынуждены делать другие.
– Ну? – спросил Джек.
– Я только что виделась с констеблем, который расследует смерть Пурпурной.
Лицо Рэдли помрачнело.
– Как это понимать – «только что»?
– Я его нашла. – Шарлотта не стала вдаваться в подробности. – На углу улицы Полумесяца. Но это не важно. Он описал тело убитой женщины. Джек, я уверена, что это не она. Ее просто сделали похожей, но на самом деле это просто какая‑то бедняжка в розовом платье…
– Постойте! Почему?
– Руки, а главное, колени.
На лице Джека отразилось удивление; было похоже, что он вот‑вот расхохочется.
– Мозоли, – решительно заявила Шарлотта. – От мытья полов. Но это значит, Джек, что настоящая Пурпурная жива! И у меня есть идея. Невероятная, даже глупая, я понимаю… но я всю голову сломала и не смогла придумать ничего другого. Мне нужна ваша помощь. Мы должны снова нанести визит к Йоркам, когда там будут Данверы, и чем скорее, тем лучше. Времени осталось ужасно мало.
С лица Джека исчезли остатки веселья. Дату судебных слушаний еще не назначили, но ждать осталось недолго, и Рэдли никогда не пытался убедить Шарлотту в обратном. Он стал абсолютно серьезным.
– Что еще?
– Я должна знать о визите заранее, как минимум за два дня, чтобы подготовиться.
– Как именно подготовиться?
Шарлотта колебалась, не зная, стоит ли ему рассказывать. Он не одобрит.
– Вы ведете себя глупо! – вдруг взорвался он. – Как я могу вам помочь, если не знаю, что вы задумали? Мозги есть не только у вас, и переживаете не вы одна.
Шарлотта вздрогнула, как от пощечины, и уже хотела возмутиться, но поняла, что Джек прав. Как ни больно это сознавать. И одиночество, навалившееся на нее после ареста Питта, вдруг отступило.
– Данверы регулярно ужинают у них. В следующий раз я оденусь так же, как Пурпурная, и назначу свидание каждому из мужчин, которые у нас под подозрением, – объяснила Шарлотта. – В ночь убийства Далси в доме были только Пирс Йорк, Данверы и Феликс Эшерсон. Начну с Данверов, потому что тетя Аделина видела Пурпурную в их доме.
Джек был потрясен. Он долго молчал, пытаясь придумать что‑нибудь получше. В голову ничего не приходило, и он с сомнением произнес:
– Но вы на нее не похожи – если судить по описаниям.
– Я встречусь с ними в оранжерее, – возразила она. – Там довольно темно, а на мне будет платье того же цвета и черный парик. Надеюсь, я смогу ввести их в заблуждение и посмотреть на их реакцию. – Шарлотта описывала свой план, который ей самой казался актом отчаяния; она понимала, что шансы невелики, и ее надежда, и без того слабая, постепенно таяла. Она вздохнула. – Если меня разоблачат – это будет тоже доказательством.
Почувствовав панику Шарлотты, Джек ласково погладил ее по руке.
– Это может быть опасно, – предупредил он.
Шарлотта жаждала опасности, бодрящей и крепкой, как вино, предвещающей близкую победу. Придет только тот, кто знает Пурпурную, а если ей будут угрожать насилием, значит, она подобралась к истине.
– Знаю. – Ее охватило волнение. – Но там будете вы. И Эмили. Мне нужна ее помощь. Я все придумала: платье и парик я сложу в сумку и отдам Эмили, а после ужина пожалуюсь на головокружение и пойду прилечь. Эмили будет «приглядывать» за мной, так что я смогу незаметно проскользнуть в ее комнату и переодеться. Потом она скажет, когда можно спускаться в оранжерею – по ее словам, у Йорков большая оранжерея – на свидание.
– Вы многое оставляете на волю случая, – с тревогой заметил Джек.
– А у вас есть лучшее предложение?
– Нет, – признался он после недолгих колебаний. – Я сделаю все возможное, чтобы удержать остальных в гостиной. Заведу какой‑нибудь увлекательный разговор. – Он слабо улыбнулся. – Ради всего святого, обещайте мне, что если почувствуете хоть малейшую опасность, то закричите. Я серьезно, Шарлотта.
– Обещаю. – Ее смех звучал немного истерично. – Хотя мне будет совсем непросто объяснить, что я делаю в их оранжерее в этом ужасном платье и черном парике и кричу что есть сил, когда должна лежать наверху.
– Придется мне сказать, что вы сошли с ума, – согласился Рэдли, криво усмехнувшись. – Но все же лучше, чем быть мертвой – этот человек, кто бы он ни был, уже убил троих.
Шарлотта перестала смеяться; горло вдруг сжали спазмы, к глазам подступили слезы.
– А может, и четверых – с Томасом.
Свидания Шарлотта назначила с помощью писем, постаравшись, чтобы они были немногословными. Естественно, без подписи. Она понятия не имела, какой у Пурпурной почерк и как ее зовут. Письма были написаны на дорогой бумаге и содержали лишь указания времени и места. Шарлотта не стала запечатывать письма в конверты, а просто перевязала каждое широкой лентой ярко‑розового, почти ядовитого цвета. Ничего лучшего ей в голову не пришло.
Эмили написала своему банкиру, и тот выдал деньги, чтобы Шарлотта могла купить платье и парик, и Джек отвез их в Хановер‑клоуз, на этот раз переодевшись угольщиком и притащив мешок с углем на кухню. Как он это устроил, Шарлотта не знала, но она была слишком занята, чтобы спрашивать.
В тот вечер она надела очень простое платье, дымчато‑серое с белым, предусмотрительно подогнанное камеристкой Эмили. Шарлотте, с ее смуглой кожей и темно‑рыжими волосами, оно шло меньше, чем белокурой и румяной Эмили, но у платья имелось главное на данный момент достоинство – его было очень легко снимать и надевать. Прическу она сделала самую скромную, чтобы волосы могли поместиться под парик без необходимости вытаскивать многочисленные шпильки. Результат получился не самый лучший, но тут уж ничего не поделаешь. У Джека хватило такта воздержаться от комментариев, хотя на его лице отразилось легкое удивление, правда, быстро сменившееся улыбкой. Он подмигнул Шарлотте.
В Хановер‑клоуз они прибыли с опозданием на несколько минут, как того требовали приличия, и вышли из экипажа на покрытый льдом тротуар. Взяв Джека под руку, Шарлотта поднялась на крыльцо и вошла в ярко освещенный холл. Когда дверь закрылась за ее спиной, ее на мгновение охватила паника, но она заставила себя вспомнить о Питте и поздоровалась с несколько преувеличенным энтузиазмом:
– Добрый вечер, миссис Йорк. Вы так добры, что нас пригласили.
– Добрый вечер, мисс Барнаби. – Голос Лоретты не выражал особой радости. – Надеюсь, вы в добром здравии? Как вы переносите нашу городскую зиму?
Шарлотта вовремя вспомнила, что после ужина должна сказаться больной.
– Я нахожу ее… – Она тщательно подбирала слова. – Несколько непривычной. Ходить по улицам здесь не очень приятно, а снег так быстро становится грязным.
Брови Лоретты взлетели вверх.
– Неужели? Я не хожу пешком.
– Это очень полезно для здоровья. – Шарлотта едва сдерживала улыбку.
В гостиной у камина стояла Вероника в чрезвычайно красивом черно‑белом платье; вид у нее был явно увереннее, чем во время их последней встречи. Она, похоже, с искренней радостью приветствовала Шарлотту – особенно после того, как увидела ее крайне невыразительное серое платье.
После обычного обмена приветствиями Шарлотта убедилась, что присутствуют все, кого требовал ее план. Харриет выглядела бледной; тетя Аделина надела неудачное платье ярко‑коричневого цвета, отчего ее глаза выглядели еще более испуганными; на Лоретте было розовое платье нежно‑розового цвета с расшитым жемчугом лифом, оригинальное и в то же время необыкновенно женственное. Но главное, что собрались все мужчины. Джулиан Данвер улыбался, открыто и искренне, а Гаррард Данвер выглядел элегантнее, более утонченным, чем сын. Он был остроумным и, как показалось Шарлотте, более оригинальным. Пирс Йорк лучился доброжелательностью – результат долгой практики, а также осознания своих привилегий и обязанностей, которые накладывают эти привилегии. Хорошие манеры были для него так же естественны, как привычка рано вставать или есть с тарелки. Их ему привили еще в раннем детстве, и теперь они были безупречны.
С помощью Джека Шарлотта включилась в светскую беседу, которая обычно предшествует ужину. Сам обед оказался ничем не примечательным: разговор перескакивал с одного малозначащего предмета на другой. Компания была несколько странной: четыре незамужние женщины и трое неженатых мужчин, в том числе Гаррард Данвер, который никак не мог питать нежные чувства к дочери или сестре, а также, по всей видимости, к Веронике, которая скоро станет его невесткой. Он был на двадцать пять лет старше Шарлотты, и поэтому их вряд ли можно было считать подходящей парой, даже если у него и возникала мысль о повторном браке. А Джека, разумеется, считали ее кузеном и, следовательно, тоже неподходящим кандидатом.
Однако Лоретта была искусной хозяйкой. В этот вечер она использовала весь свой шарм и самообладание, чтобы одновременно направлять разговор и дать другим проявить себя. Если она старалась больше обычного и если ее пальцы, сжимавшие ножку бокала, внезапно белели, то причиной тому была невестка, которая постоянно давала ей поводы для беспокойства. Естественно, Вероника волновалась, и винить ее в этом было нельзя – в такой важный момент ей простительны признаки истерики, упрямства или скрытой ревности, которые не красят никого и которые так явственно проступили сквозь хрупкую оболочку в кажущейся безопасности ее спальни.
Поскольку компания была небольшой, а ужин затянулся дольше обычного, Джек предложил не разделяться, а всем вместе пройти в гостиную. Свою роль он играл превосходно – на Шарлотту даже не взглянул.
Теперь, когда пришло время действовать, Шарлотта осознала нелепость ситуации. Должен найтись другой, лучший способ. У нее ничего не выйдет – ее быстро раскусят, и Джеку останется лишь объявить ее сумасшедшей. Ухаживая за больной теткой, она повредилась умом!
– Мисс Барнаби, с вами все в порядке? – Голос Джулиана доносился словно сквозь вату.
– Я… прошу прощения? – пробормотала Шарлотта.
– Элизабет, вы нездоровы? – Лицо Вероники было озабоченным.
Шарлотта едва удержалась от смеха. Желаемый эффект был достигнут без всяких усилий. Она услышала свой голос, автоматически отвечавший:
– У меня немного кружится голова. Если я поднимусь наверх и полчаса полежу, все пройдет. Мне просто нужно отдохнуть. Ничего страшного.
– Вы уверены? Хотите, я посижу с вами? – предложила Вероника.
– Нет, пожалуйста… Я буду чувствовать себя еще больше виноватой, если лишу вас общества. Если только ваша камеристка… – Не слишком ли это бесхитростно? Все смотрели на нее – возможно, они уже догадались. И вообще, можно ли себя так вести?
– Разумеется, – согласилась Вероника, и Шарлотта испытала такое облегчение, что кровь снова прилила к лицу и захотелось смеяться. Ее примут за истеричку! Нужно скорее уходить из гостиной наверх.
– Я позову Амелию, – сказала Вероника, направляясь к звонку. – Вы уверены?
– О да! – громко ответила Шарлотта. – Совершенно уверена!
Пять минут спустя она уже была в маленькой холодной спальне Эмили на чердаке. Посмотрев на сестру, Шарлотта поморщилась и принялась раздеваться. Эмили подала ей яркое платье насыщенного темно‑вишневого оттенка.
– О боже, – Шарлотта закрыла глаза.
– Давай, – поторопила ее Эмили. – Одевайся. Ты уже все решила, так что нечего сомневаться.
Шарлотта натянула платье.
– Пурпурная должна быть необыкновенной женщиной, чтобы выглядеть в этом неотразимо. Застегни меня. Скорее, у меня всего двадцать минут до встречи в оранжерее. Где парик?
Эмили застегнула платье и протянула парик. Потребовалось несколько минут, чтобы должным образом надеть его, а также наложить на щеки румяна, которые Шарлотта принесла с собой. Эмили отступила и окинула сестру критическим взглядом.
– Знаешь, не так плохо, – с явным удивлением произнесла она. – Если честно, ты выглядишь довольно смело. И ярко.
– Спасибо, – язвительно поблагодарила Шарлотта, но руки у нее дрожали, голос срывался.
Сестра пристально посмотрела на нее, но не стала спрашивать, не отказалась ли она от своего намерения.
– Ладно, – уже тверже сказала Шарлотта. – Посмотри, нет ли кого в коридоре. Очень не хочется столкнуться на лестнице с горничной.
Эмили открыла дверь, выглянула и спустилась на несколько ступенек – Шарлотта слышала, как скрипнули деревянные планки, – затем вернулась.
– Быстро! Спустимся на один пролет, а если кто‑нибудь появится, спрячемся в спальне Вероники.
Они миновали коридор и спустились с чердака на площадку верхнего этажа; затем Эмили вдруг остановилась и прижала палец к губам. Шарлотта замерла.
– Амелия? – Голос был мужским. – Амелия? Я думал, ты ухаживашь за мисс Барнаби?
Эмили спустилась еще на несколько ступенек.
– Да. Иду заварить травяной чай.
– А наверху у тебя разве его нет?
– Нет перечной мяты. Ты не принесешь? Я побуду здесь, на случай, если она позовет – кажется, ей нехорошо. Пожалуйста, Альберт.
Шарлотта, стоявшая над ней, слышала улыбку в голосе сестры и представляла ее ласковый взгляд. Неудивительно, что Альберт безропотно согласился, и через секунду Эмили была уже рядом с ней, яростным шепотом призывая поторопиться.
Шарлотта быстро спустилась, едва не упав с последней ступеньки. Потом бросилась по пустому коридору к двери оранжереи и нырнула в спасительную полутьму помещения, освещенного лишь редкими ночниками. Сердце молотом стучало в груди, все тело дрожало, воздуха в легких не хватало, как она ни старалась.
Шарлотта остановилась под декоративной пальмой в дальнем конце прохода, откуда была видна дверь в коридор. Если кто‑то войдет, она слегка подвинется, чтобы свет падал на плечо, обтянутое яркой тканью платья, а лицо осталось в тени листвы.
Но придет ли кто‑нибудь? Пурпурная никогда не назначала свидания с помощью писем. А может, почерк и слова, которые выбрала Шарлотта, были настолько не похожи, что получатель письма все понял. Самое раннее время она назначила Джулиану Данверу. Если он намерен прийти, то может появиться тут в любую секунду. Он уже опаздывает. Сколько она тут стоит?
Шарлотта слышала слабый звук шагов где‑то в глубине дома – вероятно, это Альберт. Шаги не приближались. Рядом с ней слышался стук капель – скапливавшаяся на листьях влага стекала на сырую землю. Воздух был насыщен густым запахом зелени.
Она пыталась чем‑нибудь занять свои мысли, но тщетно. Любая мысль растворялась в хаосе, вызванном напряжением, которое сжимало ее, будто тиски. Ладони стали липкими и словно онемели. Неужели ей придется весь вечер провести под пальмой в горшке?
Шепот так испугал ее, словно раздавался прямо над ухом – но слов Шарлотта не различала.
Он стоял в дверном проеме: глаза широко раскрыты, щеки в желтоватом свете кажутся неестественно впалыми, нос еще более острым.
Шарлотта шагнула вперед, чтобы ее силуэт стал заметен на фоне зелени, а свет упал на яркое платье.
Он был потрясен этой картиной: цвет платья, гладкая кожа обнаженного плеча, изящная линия шеи, черный парик. На мгновение боль прорвалась наружу. Прятать ее было уже поздно – Гаррард Данвер любил Пурпурную. Лицо его словно распалось на части. Помимо своей воли он пошел к ней.
Шарлотта не знала, что делать – она приготовилась столкнуться со страстью, предательством, но только не страданием.
Она инстинктивно попятилась к стволу пальмы, и ее грудь оказалась на свету.
Гаррард остановился. Глаза у него были пустыми, и сам он напоминал карикатуру, уродливую и одновременно прекрасную. Даже сквозь отчаяние в нем проступала мудрость и ирония.
Тогда она поняла. Ну, разумеется: все описывали Пурпурную очень худой, почти плоскогрудой, а у Шарлотты грудь была довольно пышной. Даже в тесном платье и тугом корсете она никак не могла сымитировать изящество и хрупкость, присущие, как все утверждали, Пурпурной.
– Кто вы? – очень тихо спросил он.
– А кого вы предполагали здесь увидеть? – Этот вопрос Шарлотта придумала заранее.
Улыбка его была жутковатой.
– Понятия не имею. Но не сомневался, что вы не та, за кого себя выдаете.
– Тогда зачем вы пришли? – Это был вызов.
– Разумеется, узнать, зачем я вам понадобился. Если у вас на уме шантаж, вы просто глупы! Вы рискуете жизнью ради нескольких фунтов.
– Мне не нужны деньги, – резко ответила она. – Я хочу…
Шарлотта умолкла. Теперь Гаррард стоял как близко, что она могла протянуть руку и коснуться его щеки. Но он по‑прежнему не узнавал ее, скрытую густой тенью. В дверном показалась женская фигура и застыла неподвижно, охваченная ужасом; на лице ее отражалась такая страсть и ревность, словно среди усеянных каплями листьев разверзся ад, состоявший из двух фигур, почти касавшихся друг друга, и этого яркого, словно раскаленного докрасна, непристойного платья.
Лоретта Йорк. Гаррард медленно повернулся и увидел ее. Он не выглядел ни смущенным, как предполагала Шаррлотта, ни пристыженным. Его лицо исказил страх – или того хуже, нечто вроде отвращения.
Вода скатывалась с листьев и с тихим звоном падала на лепестки цветов. Все трое замерли неподвижно.
Наконец Лоретта вздрогнула, резко повернулась на каблуках и вышла.
Гаррард смотрел на Шарлотту или, вернее, в полутьму, где она стояла. Голос его был хриплым и повиновался с трудом.
– Что… что вам нужно?
– Ничего. Уходите. Возвращайтесь к остальным, – свистящим шепотом ответила она.
Гаррард колебался, глядя на нее и не зная, верить ей или нет. Она отступила, почти прижавшись спиной к пальме.
– Возвращайтесь к остальным! – яростно прошептала Шарлотта. – Уходите!
На его лице постепенно проступало облегчение, но ждать он не стал: больше всего на свете ему хотелось бежать. Через секунду Шарлотта осталась в оранжерее одна. На цыпочках подойдя к двери, она выглянула в холл. Никого – даже Эмили. Стоит ли рискнуть и побежать наверх прямо сейчас или подождать сигнала сестры? Если Альберт вернется, будет слишком поздно.
Так ничего и не решив, она оказалась у подножия лестницы. Возвращаться назад уже нет смысла. Подобрав пурпурную тафту, она бросилась наверх так быстро, как только могла, молясь, чтобы ни на втором этаже, ни на лестнице, ведущей в комнаты слуг, никого не было.
Задыхаясь, Шарлотта взбежала на самый верх; сердце у нее бешено колотилось. Узкий коридор был пустым – только двери по обе стороны. Какая из них в комнату Эмили? Проклятье! Шарлотта напрочь забыла. Изнутри поднималась волна паники. Если кто‑то появится, нужно нырнуть в ближайшую комнату, надеясь, что там никого не будет.
На лестнице послышались шаги. Шарлотта бросилась к двери, повернула ручку и толкнула дверь. Едва она успела войти в комнату, как шаги раздались на самом верху. Шарлотта ждала. Если кто‑то сюда войдет, ловушка захлопнется. Шарлотта лихорадочно оглянулась в поисках чего‑нибудь тяжелого. Нельзя допустить, чтобы ее притащили вниз как обычного воришку!
– Шарлотта! Шарлотта, где ты?
От облегчения у нее закружилась голова. На коже выступил холодный пот. Трясущимися руками Шарлотта открыла дверь.
– Я здесь!
Десять минут спустя она уже сидела внизу, в гостиной. Волосы ее немного растрепались, но это было легко объяснить тем, что она лежала. Да, спасибо, мне уже лучше. Она почти ничего не говорила, не рискуя спугнуть редкую удачу, которая ей до сих пор сопутствовала. Руки ее все еще немного дрожали, а мысли были заняты чем угодно, только не глупым разговором.
Разошлись все рано, словно по молчаливому согласию. Без пятнадцати одиннадцать Шарлотта уже сидела в экипаже рядом с Джеком, рассказывая о встрече с Гаррардом и Лореттой в оранжерее, а также о том, что она прочла на их лицах. Затем сообщила, что собирается делать дальше.

Балларат согласился принять ее, но с явной неохотой.
– Моя дорогая миссис Питт, мне очень жаль, что вам приходится так страдать, поверьте, – начал он, едва Шарлотта переступила порог его кабинета. – Но я почти ничего не могу для вас сделать. – Балларат раскачивался взад‑вперед, стоя перед камином. – Мне бы не хотелось, чтобы вы себя так мучили. Почему бы вам не пожить у родственников, пока… – Он умолк, сообразив, что загнал себя в угол.
– Пока моего мужа не повесят, – спокойно закончила за него Шарлотта.
Ему было явно неловко.
– Моя дорогая, это так…
Она в упор смотрела на него, и у Балларата хватило совести, чтобы покраснеть. Но Шарлотта пришла не для того, чтобы его злить, и давать волю своим чувствам было эгоистично и глупо.
– Прошу прощения. – Она с трудом заставила себя извиниться и не осыпать его проклятиями, потому что его страх явно перевешивал лояльность. – Я пришла сообщить вам, что обнаружила нечто важное, и вы должны узнать об этом как можно скорее, – сказала Шарлотта и, не обращая внимания на его преувеличенное удивление, продолжила: – Женщина в розовом, которую убили в Севен‑Дайалс, не та, которую видела Далси в доме Йорков, а также мисс Аделина Данвер в доме Данверов. Та женщина жива, и она свидетель по делу, которое расследует Томас.
На лице Балларата появилась тень жалости, но быстро исчезла.
– Свидетель чего, миссис Питт? – спросил он, пытаясь сохранять терпение. – Даже если бы мы нашли эту таинственную женщину – при условии, что она существует, – это вряд ли поможет Питту. Свидетельства, что он убил женщину в Севен‑Дайалс, кто бы она ни была, никуда не делись, – рассуждал Балларат вполне логично, уверенный в своей правоте.
– Совершенно верно! – Шарлотта повысила голос и теперь сама чувствовала в нем панические интонации. – Кто‑то одел ту женщину в темно‑розовое платье и убил, чтобы выгородить настоящую Пурпурную и одновременно избавиться от Томаса. Разве вы не видите? – язвительно спросила она. – Или вы думаете, что горничную из окна тоже вытолкнул Томас? И, наверное, убил Роберта Йорка – бог знает зачем?
Балларат неловко взмахнул руками, словно собирался похлопать Шарлотту по плечу, но, увидев ярость в ее глазах, попятился.
– Моя дорогая, вы переутомлены, что совершенно естественно в ваших обстоятельствах. Поверьте мне, я испытываю глубочайшее сострадание. – Балларат набрал полную грудь воздуха и заставил себя успокоиться. Логика прежде всего. – Роберт Йорк был убит грабителем, а с горничной произошел несчастный случай. – Он кивнул. – К сожалению, такое иногда случается. Очень печально, но во втором случае никакого криминала. И послушайте, моя дорогая, мисс Аделина Данвер уже в почтенном возрасте и не может считаться надежным свидетелем.
Шарлотта не верила своим ушам. Потом до нее постепенно дошло: либо Балларат боится неприятностей, гнева начальства и ответственности, если все окажется правдой и в Министерстве иностранных дел есть предатель, либо он сам в этом замешан! Она смотрела на его двойной подбородок, красное лицо и глаза почти без век, похожие на круглые пуговицы, и не могла поверить, что он такой великолепный актер, чтобы разыграть честолюбивого человека, слабости которого используют другие. На долю секунды, промелькнувшей, словно рябь на поверхности пруда, Шарлотта почувствовала к нему жалость. Но потом вспомнила покрытое синяками лицо Питта и страх в его глазах.
– Вы будете чувствовать себя очень глупо, когда все закончится, – ледяным тоном сказала она. – Я думала, что вы любите свою страну и не позволите расцвести предательству просто потому, что его раскрытие может расстроить и потревожить определенных людей, милость которых вы желаете сохранить.
Лицо Балларата стало пунцовым, как гребень у индюка, и он шагнул к Шарлотте.
– Вы меня оскорбляете, мадам! – возмущенно вскричал он.
– Я рада! – Она смотрела на него с нескрываемым презрением. – Поскольку боялась, что просто говорю правду. Докажите обратное, и я буду счастлива. А пока я верю тому, что вижу. Всего доброго, мистер Балларат. – Шарлотта вышла, не оглянувшись и оставив дверь открытой. Пусть пойдет и закроет сам.
Она знала, как поступить. Балларат не оставил ей выбора. Пообещай он во всем разобраться, она не стала бы этого делать, но теперь не могла придумать ничего другого. Шарлотта не подозревала, что способна на подобную безжалостность, но больше всего ее удивляло, как легко она приняла это решение – потому что сражалась за тех, кого любит больше, чем себя, и чью боль она не в состоянии выносить, как выносит свою. Ее реакция была инстинктивной и не имела ничего общего с разумом.
Шарлотта не сомневалась в том, что прочла на лице Лоретты в оранжерее. Лоретта влюблена в Гаррарда Данвера – пылко и страстно, как ни трудно в это поверить. Гаррард отличался индивидуальностью и редким благородством. Для большинства женщин он был крепким орешком – в нем чувствовалось что‑то неуловимое, какая‑то огромная страсть под довольно хрупкой оболочкой из юмора, используемого для самозащиты, но прикоснуться к его душе и сердцу было почти невозможно. Для красавицы Лоретты, уставшей от очаровательного, но сдержанного Пирса, даже намек на необузданность был неотразим.
И совершенно очевидно, что Гаррард любит только Пурпурную. Вся та страсть, та буря чувств, которую мечтала возбудить Лоретта, проступили на его лице в ту секунду, когда силуэт Шарлотты, проступавший в полутьме, и пламя ее платья пробудили мучительные воспоминания.
Шарлотта знала, что должна свести их вместе и усиливать нажим, пока кто‑нибудь не сломается. Слабым звеном был Гаррард. Он боялся – Шарлотта видела страх на его лице – и отвергал притязания Лоретты. Шарлотта вспоминала, как один молодой человек испытывал подобную страсть к ней, и Кэролайн считала его подходящим претендентом на роль мужа. Шарлотта почти впадала в истерику, когда на короткое время оставалась с ним наедине. Потом это казалось смешным, но тогда мать сердилась, не понимая, в чем дело. Прошло много лет, и Шарлотта не вспоминала тот случай, пока не увидела лицо Гаррарда при тусклом свете фонаря и знакомая смесь ужаса, растерянности и отвращения не всплыла у нее в памяти с такой отчетливостью, что кожа покрылась мурашками.
Именно на Гаррарда нужно давить всеми средствами, что есть у нее в распоряжении.
Но не в ее власти заставить Йорков пригласить Данверов, Эшерсонов и ее саму – и никого больше. Возможно, они вообще этого никогда не сделают – и уж точно не в эти несколько дней, оставшиеся до того, как Питту предъявят обвинения и начнут судить. Устроить подобный прием в доме Эмили не получится, а у Джека нет подходящих условий, хотя Эмили согласилась бы финансировать званый ужин. Нет, помочь могла только тетушка Веспасия – и она не откажет.
Приняв решение, Шарлотта не стала пользоваться общественным транспортом и наняла двухколесный экипаж, чтобы добраться до дома Веспасии. Расплатившись с кэбменом и отпустив его, она взбежала по низким ступенькам к парадной двери и позвонила. Шарлотта бывала тут не раз, и поэтому горничная, увидев ее, нисколько не удивилась.
Веспасия приняла ее в будуаре, просторном и светлом, с немногочисленной мебелью кремовых и золотистых тонов, с редкими вкраплениями темно‑зеленого. У стены стоял огромный папоротник в жардиньерке. От холода его спасал невысокий камин.
Сама Веспасия выглядела еще более хрупкой, но все еще сохранила осанку той светской красавицы, которой была сорок и даже тридцать лет назад. У нее был орлиный нос, глаза с тяжелыми веками под крутыми дугами бровей и вьющиеся волосы цвета старого серебра; платье насыщенного лавандового цвета и косынка из брюссельских кружев на шее.
– Как вы? – с порога спросила Шарлотта, и это была не просто вежливость или желание получить помощь. Никого из посторонних – да и среди родственников таких найдется немного – она так не любила, как тетушку Веспасию.
Хозяйка дома улыбнулась.
– Почти выздоровела – и вероятно, гораздо лучше, чем ты, моя дорогая, – без обиняков заявила она. – Ты выглядишь бледной и очень усталой. Садись и рассказывай, что тебе удалось узнать. Чем я могу помочь? – Она перевела взгляд за спину Шарлотты, на маячившую в дверях горничную. – Пожалуйста, Дженет, принеси чай, сэндвичи с огурцом и пирожные, что‑нибудь со взбитыми сливками и сахарной пудрой, если не трудно.
– Да, миледи. – Дженет исчезла, неслышно закрыв за собой дверь.
– Ну? – требовательно спросила Веспасия.
Когда Шарлотта уходила, план был разработан до мельчайших деталей. Поев, она почувствовала себя гораздо бодрее и поняла, что плохо питается – либо забывает, либо из‑за отсутствия аппетита. Решительность тетушки Веспасии помогла побороть отчаяние, накапливавшееся внутри. Она очень ласково посоветовала Шарлотте забыть о самоконтроле, не позволявшем столько дней пролить ни слезинки. Шарлотта долго и безутешно рыдала. Рассказав о своих страхах, вместо того чтобы загонять их внутрь, словно дьяволов, она лишила их силы, и теперь, названные и ставшие общими, они уже не казались непреодолимыми.
Два дня спустя тетушка Веспасия прислала письмо, что званый ужин назначен и приглашения приняты. Настало время подготовить Джека к последней, решающей партии. Эмили тоже обо всем знала – насколько возможно было понять из зашифрованного письма Шарлотты, которое доставила Грейси, воспользовавшаяся омнибусом.
Джек, заехавший к ней без четверти семь, чтобы отвезти на званый ужин, нервничал сильнее, чем она ожидала. Но как только Шарлотта устроилась в экипаже и у нее появилась возможность все проанализировать, она поняла, что просто была слепа. Тот факт, что Джек с самого начала помогал всем, чем мог, и никогда не ставил под сомнение невиновность Питта или безумный план Эмили устроиться горничной к Йоркам, вовсе не означал, что за его беззаботной внешностью не скрываются чувства. Как бы то ни было, он рожден и вырос в обществе, где главными считаются хорошие манеры. Влюбленный или обиженный человек очень быстро утрачивает популярность. Искренние чувства сбивают с толку. Они могут нарушить душевное равновесие, выбить из колеи, испортить удовольствие, и это непростительно. Если Джек хоть чего‑то стоит, он должен нервничать. Вероятно, у него точно так же холодеет внутри, бешено бьется сердце, а ладони остаются мокрыми, сколько их ни вытирай.
Всю дорогу они молчали. План уже разработан со всей возможной тщательностью, а на банальности времени не оставалось. Было очень холодно – редкий зимний вечер, когда лед хрустел на дороге и в замерзших канавах. Пронизывающий ветер с моря сдул остатки тумана, и даже дым из труб не заслонял звезды, которые висели так низко, что казалось, на небе разбилась люстра.
Веспасия сама выбрала Шарлотте платье для этого вечера и, не обращая внимания на протесты, купила его. Цвета слоновой кости с золотой отделкой и лифом, украшенным жемчугом. Шарлотте оно очень шло – низкий вырез, изящный турнюр. Даже Джек, привыкший вращаться в обществе признанных красавиц, был удивлен и впечатлен.
Их провели в гостиную Веспасии, где тетушка восседала возле камина на стуле с высокой спинкой, словно королева в ожидании придворных. На ней было серо‑стальное платье со стоячим воротником, украшенным жемчугом и бриллиантами, а вьющиеся волосы над крутыми дугами бровей напоминали серебряную корону.
Джек поклонился, а Шарлотта автоматически присела в реверансе.
Тетя Веспасия улыбнулась заговорщической улыбкой. Ситуация была отчаянной, но все чувствовали возбуждение перед решающей битвой.
– Англия надеется, что каждый исполнит свой долг, – прошептала тетушка Веспасия. – Гости вот‑вот прибудут.
Первыми приехали Феликс и Соня Эшерсон, несколько озадаченные тем, что оказались в числе приглашенных. Веспасия Камминг‑Гульд была чем‑то вроде легенды даже для их поколения, и они не могли понять, почему оказались среди немногих, допущенных в ее дом. Лицо Сони, прежде излучавшее самодовольство, теперь казалось просто красивым – правильные черты и вежливая улыбка.
Феликс, похоже, испытывал искренний интерес. Он мог быть очаровательным, если хотел; знал, как польстить собеседнику без слов, а его редкая улыбка была просто неотразима.
Тетушке Веспасии было почти восемьдесят. Ребенком она видела торжества в честь победы при Ватерлоо, помнила «сто дней» и падение Наполеона. Она танцевала с герцогом Веллингтоном в бытность его премьер‑министром. Она знала героев, жертв и неудачников Крымской войны и тех, кто создавал империю, – государственных деятелей, шарлатанов, художников и мудрецов величайшего столетия в истории Англии. Веспасия с удовольствием подыгрывала Феликсу Эшерсону, а улыбка на ее губах оставалась безупречно неопределенной.
Данверы появились десять минут спустя. Джулиан держался абсолютно непринужденно; похоже, он не чувствовал потребности рисоваться или участвовать в разговоре. Шарлотта решила, что Веронике, возможно, тоже повезло.
Гаррард, наоборот, был многословен; лицо его осунулось, а руки все время шевелились, как будто неподвижность была для него невыносимой. Шарлотта инстинктивно почувствовала добычу и ненавидела себя за это, но ее намерения нисколько не изменились. Выбор прост – Гаррард Данвер или Питт. То есть выбора нет.
Харриет Данвер тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Она выглядела более хрупкой, чем раньше, хотя, вполне возможно, это объяснялось дымчатым платьем цвета лаванды, в тон теням на бледной коже, от которых глаза казались больше. Либо она была слишком сильно влюблена и страдания уже стали невыносимыми, либо она что‑то знала и ее терзали какие‑то другие страхи.
Тетя Аделина надела платье цвета топаза, отливающее золотом, которое очень ей шло. Щеки ее окрасились румянцем и не казались такими впалыми, как обычно. Прошло несколько минут, прежде чем Шарлотта поняла, что Аделина чрезвычайно польщена приглашением в дом тетушки Веспасии и очень волнуется. Шарлотта почувствовала укол совести. Ей очень хотелось бы всего этого избежать, но пути назад уже не было.
Последними приехали Йорки. У Вероники был потрясающий, какой‑то неземной вид – черное с серебром платье, плавная походка, высоко вскинутая голова. Ей пришлось бороться с собой, едва переступив порог гостиной: Шарлотта стояла рядом с Джулианом Данвером. Его восхищение не заметить было невозможно; не менее очевидным стал – хоть и на долю секунды – тот факт, что Вероника раньше никогда не рассматривала Шарлотту как потенциальную соперницу. Оказывается, маленькая мисс Барнаби из деревни может быть настоящей красавицей, когда захочет! Когда они встретились в центре гостиной, приветствие Вероники прозвучало уже на несколько градусов холоднее.
Лоретта в этот раз тоже выглядела не такой уверенной в себе; от ее былого апломба осталась лишь слабая тень. Она была, как всегда, тщательно одета – в необычайно женственное платье персикового цвета, – но держалась без прежней грации; рана, которую Шарлотта увидела в оранжерее, еще кровоточила. На Гаррарда Данвера она не смотрела. Пирс Йорк был мрачен, словно чувствовал трагедию, не зная ее сути. Увидев Веспасию, он просиял, и Шарлотта с удивлением поняла, что они знакомы уже много лет.
Все обменялись приветствиями и обычными любезностями, но скрытая напряженность постепенно начинала прорываться наружу.
С полчаса присутствующие обсуждали погоду, театр, популярных людей и политику. Казалось, все получали удовольствие, за исключением Гаррарда и Лоретты. Если у Пирса и были какие‑то опасения, то он их умело скрывал.
Шарлотта обнаружила, что ей трудно сосредоточиться. Начинать еще рано – следует подождать до ужина. В противном случае может ослабнуть напряжение, усиливающееся с каждой минутой. Они должны сидеть за столом, лицом друг к другу, без возможности избежать неприятной ситуации – разве что встать и уйти, оскорбив хозяйку. Допустимым оправданием такого поступка могло быть только недомогание.
Поддерживая бессмысленный разговор, Шарлотта вглядывалась в лица гостей и планировала свои дальнейшие действия. Феликс явно получал удовольствие, даже от общения с Харриет, которая постепенно оживлялась; щеки ее порозовели. Соня сплетничала с Лореттой. Вероника флиртовала с Джулианом, заглядывая ему в глаза, и не обращала внимания на Шарлотту. Веспасия с улыбкой обращалась ко всем по очереди, отпуская краткие остроумные замечания. Время от времени она встречалась взглядом с Шарлоттой и едва заметно кивала.
Наконец было объявлено о начале ужина. Все парами перешли в столовую и расселись по местам, которые тщательно выбрала для них Веспасия: Харриет рядом с Феликсом и напротив Джека, чтобы он мог наблюдать за их лицами, Джулиан рядом с Шарлоттой и, что самое важное, Лоретта и Гаррард радом друг с другом, под люстрой, чтобы от Шарлотты, сидящей прямо напротив них, не укрылось ни легчайшее подрагивание лицевых мышц, ни мелькнувшая в глазах тень.
Подали суп из омаров, и разговор постепенно угас. Следом за супом принесли рыбу, а потом горячую закуску – кнели из кролика. Когда все приступили к филе ягненка, тетушка Веспасия с благосклонной улыбкой повернулась к Джулиану.
– Насколько я понимаю, в Министерстве иностранных дел вы считаетесь восходящей звездой, мистер Данвер, – сказала она. – Очень ответственная ситуация, но в ней есть и свои опасности.
– Опасности, миссис Камминг‑Гульд? – удивился Джулиан. – Уверяю вас, я редко покидаю необычайно комфортные и совершенно безопасные кабинеты самого министерства. – Он улыбнулся Веронике и снова посмотрел на Веспасию. – А если меня командируют за границу, в какое‑нибудь посольство, я буду настаивать на Европе.
– Неужели? – Ее серебристые брови изогнулись еще больше. – А на какой стране вы специализируетесь?
– На Германии и ее интересах в Африке.
– В Африке? – переспросила она. – Если я не ошибаюсь, у кайзера там имперские планы, которые неизбежно вступят в противоречие с нашими. Вам придется участвовать в деликатных переговорах.
Джулиан продолжал улыбаться. Разговоры смолкли, и все повернулись к нему.
– Конечно, – признал он.
Уголки губ Веспасии слегка приподнялись.
– А вы не боитесь предательства или какой‑нибудь мелкой непреднамеренной ошибки, которая может сыграть на руку противной стороне… соперникам нашей страны?
Джулиан открыл рот, собираясь отмести ее опасения, но слова замерли у него на губах, а по лицу пробежала тень. Однако он быстро справился с собой.
– Разумеется, следует быть осторожным, но за пределами министерства такие вещи не обсуждаются.
– И конечно, вы точно знаете, кому можно доверять. – В устах Шарлотты это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом. – Мне кажется, предательство начинается с малого. Сначала сообщают нечто конфиденциальное, возможно, тому, в кого влюблен. – Она посмотрела на Харриет, затем на Феликса. – Любовь заставляет забыть о нравственности, – тихо прибавила Шарлотта, вспоминая о том, что делает сама в эту самую минуту, забыв о дружбе, о законах гостеприимства – ради любви, которая сильнее всего этого. Нет, она не считала, что поступает правильно, что любовь ее оправдывает; это просто инстинкт, как у животного, которое защищает свое.
Бледные щеки Феликса покрылись красными пятнами. Соня перестала есть и стиснула вилку с такой силой, что проступили костяшки пальцев. Возможно, она не такая самодовольная, как кажется.
– Я думаю, вы… романтизируете, мисс Барнаби, – с запинкой произнес Феликс.
Шарлотта посмотрела на него с невинной улыбкой.
– Вы не верите, мистер Эшерсон, что любовь может быть такой сильной, что затмевает разум?
– Я… – Он понял, что попался, и улыбкой пытался замаскировать свое замешательство. – Вы принуждаете меня быть негалантным, мисс Барнаби. Мне следует сказать, что я не знаю такой женщины, даже самой очаровательной, способной задать мне вопросы, на которые я не вправе ответить?
Шарлотта на мгновение растерялась. Будь это так просто, она давно должна была уже догадаться.
– Вы не знакомы с таинственной женщиной в пурпурном платье? – выпалила она, не дав себе времени на раздумья.
Глаза Джека широко раскрылись, а тетушка Веспасия выронила вилку, которая с негромким стуком упала на стол. Вероника затаила дыхание и смотрела на Шарлотту так, словно та отбросила маску, а под ней оказалась морда крокодила. На лице Гаррарда не было ни кровинки; кожа приобрела желтовато‑серый оттенок.
Молчание прервала Лоретта; голос ее звучал хрипло.
– Послушайте, мисс Барнаби, у вас склонность к мелодрамам, что в лучшем случае неуместно. Думаю, вам стоит пересмотреть свой список книг для чтения. – В ее словах проступала едва заметная неуверенность, легчайшая дрожь. Разумеется, она не знала, что Шарлотта видела ее лицо в дверном проеме оранжереи. – Не стоит увлекаться бульварными романами, – продолжала Лоретта. – Они огрубляют вкус.
– Мне кажется, она читала газеты, – поспешно сказал Джек.
– Вовсе нет. – Шарлотта приправила ложь легкой иронией. – Я узнала об этом от продавца новостей. Избежать этого было невозможно – он кричал так, что слышала вся улица. По всей видимости, эта удивительно красивая женщина заставила какого‑то беднягу дипломата разгласить секреты, а затем предала его. Она была шпионкой.
– Чушь! – громко воскликнул Эшерсон. Он сверлил взглядом Шарлотту, избегая смотреть на Харриет или ее отца. При взгляде на Гаррарда его уверенность могла бы поколебаться – его лицо побледнело, словно от невыносимой боли. – Чушь! – повторил Феликс. – Моя дорогая мисс Барнаби, продавцы новостей зарабатывают себе на жизнь тем, что развлекают простой народ. Понимаете, половину они просто придумывают.
Напряжение ослабло. Шарлотта чувствовала, как ее план рушится. Нет, она не может этого позволить – здесь, за этим роскошным столом с серебряными приборами, хрустальной посудой и цветами, сидит убийца.
– Но не на пустом же месте! – возразила она. – Бывает, что люди влюбляются – с такой страстью, что могут забыть обо всем, даже о долге.
Шарлотта обвела взглядом лица гостей, словно ждала подтверждения. Вероника замерла; ее темные глаза были огромными, наполненными необъяснимым ужасом – или это обыкновенный страх? Может, она и есть настоящая Пурпурная, и поэтому Гаррард догадался, что Шарлотта была самозванкой? Ведь он отправился в оранжерею из гостиной, где сидела Вероника. По его словам, он пришел потому, что опасался шантажа. Но в таком случае почему Гаррард не женится на ней сам? Или Вероника устала от него и променяла на сына? Возможно, Джулиан был ее ошибкой, ее слабостью – она тоже полюбила его. Или Джулиан – просто средство занять более высокое положение? У него больше перспектив, чем у отца – возможно, даже министерский портфель.
Знала ли об этом Лоретта? Или догадывалась? Ее лицо было пепельно‑серым, но смотрела она на Гаррарда, а не на Веронику. Пирс был растерян: он не понимал смысла сказанного, но чувствовал атмосферу страха и страсти. Он напоминал солдата, который готовится к встрече с врагом.
Харриет выглядела несчастной, расстроенной, а Соня побледнела от унижения.
– Мисс Барнаби, – подала голос тетя Аделина. – Я уверена, что такое действительно бывает. – Она говорила очень тихо. – Если мы способны на сильные чувства, всегда есть шанс, что они могут привести к трагедии. Но наше вмешательство ничем не поможет. Имеем ли мы право знать о горестях чужих людей?
Шарлотта почувствовала, что краснеет. Ей нравилась тетя Аделина, и она сомневалась, что та когда‑нибудь простит ее за лицемерие и обман.
– Это не трагедия, – согласилась она уже не так уверенно. – До тех пор, пока дело не касается других. Но предательство касается всех. Это наша страна, наш народ – а мы их предаем.
Харриет прижала ладони к белому от ужаса лицу.
– Это не было предательством! – вскричал Феликс. – Боже правый, любой может безрассудно влюбиться.
Харриет охнула, и этот звук, похожий на всхлип, был слышен всем.
Феликс резко повернулся.
– Харриет, это всё! Клянусь, я никогда никого не предавал!
У Гаррарда был такой вид, будто его ударили. Вероника смотрела на Феликса, приоткрыв рот; ее глаза были похожи на две черных дыры.
– Феликс, ты – и женщина в пурпурном? – Лоретта засмеялась, сначала тихо, а затем все громче, на грани истерики. – Ты – и женщина в пурпурном? Слышишь, Гаррард? Слышишь?
Гаррард вскочил, расплескав вино и воду на скатерть.
– Нет! – отчаянно закричал он. – Это неправда! Ради всего святого, прекратите! Прекратите!
Феликс в ужасе смотрел на него.
– Мне очень жаль, – произнес он, глядя не на жену, а на Харриет. – Мне очень жаль, Харриет. Бог свидетель, я пытался.
– Что? – спросил Джулиан. – О чем, черт возьми, вы все говорите? Феликс! У тебя роман с этой женщиной в пурпурном?
Феликс попытался рассмеяться, но смех застрял у него в горле.
– Нет! Конечно, нет. – В голосе его звучала такая горькая ирония, что ни у кого не осталось сомнений, что он говорит правду. – Нет. Я пытался защитить Гаррарда ради Харриет. Разве это не очевидно? Соня… мне очень жаль.
Никто не стал спрашивать, почему. Ответ читался на лице Харриет – и на его лице тоже. Семейная трагедия больше не составляла тайны.
– Отец? – Джулиан повернулся к Гаррарду. Осознание пришло к нему вместе с болью. – Если у тебя был роман с той женщиной, то какое это имеет значение? Если только… ты не убил ее.
– Нет! – Вопль Гаррарда был похож на рев смертельно раненного зверя. – Я любил… – его голос сорвался, – женщину в пурпурном. – Он посмотрел на Лоретту, и ненависть стерла маску иронии, усталости и разочарования на его лице. – Будь… ты… проклята! – Слова давались ему с трудом. На лице его не было слез; похоже, плакать он уже не мог, но боль словно пульсировала в его глазах, хорошо заметная в отблесках яркого света люстры.
Молчание было густым и вязким. В первую секунду никто ничего не понял. Первым решился Джулиан.
– Ты предал, – очень медленно произнес он. – Ты рассказал Пурпурной о разделе Африки между Англией и Германией. А Феликс тебя покрывал! Из‑за Харриет!
Гаррард медленно опустился на стул и замер.
– Нет. – В его голосе уже не было ненависти, только опустошенность. – Феликс не знал, что я взял документы, – только то, что я любил Пурпурную. Но к ней государственные секреты не имеют никакого отношения. – Гаррард снова посмотрел на Лоретту, и ненависть вернулась. – Я взял их для нее! – вскричал он; голос его дрожал. – Она меня шантажировала!
– Это абсурд, – тихо возразил Пирс. – Ради бога, не нужно все усложнять. Зачем Лоретте подобные секреты? И в любом случае, как я понимаю, переговоры продвигаются весьма успешно. Ведь так?
– Да. – Джулиан нахмурился. – Совершенно верно. Никто не воспользовался этими проклятыми документами!
– В таком случае, – Пирс откинулся на спинку стула и обвел всех печальными глазами; возможно, он давно утратил все иллюзии по поводу Лоретты, – ваше обвинение не имеет смысла.
Шарлотта вспомнила лицо Лоретты в дверях оранжереи и поняла, что за всей этой трагедией стоит всепоглощающая страсть и обида отверженной женщины.
– Нет, имеет, – громко сказала она. – Документы взяли для того, чтобы использовать не в переговорах…
– Ха! – презрительно фыркнул Джулиан. Он увидел надежду и цеплялся за нее.
– …а в чем‑то более важном, – продолжила Шарлотта. – Однажды заплатив шантажисту, вы оказываетесь в его власти, и приходится платить снова и снова. Вот чего она добивалась – власти. Чтобы использовать ее в своих целях, уничтожать того, кого захочет. Разве не так, миссис Йорк? Он любил женщину в пурпурном, а не вас. Он не любил вас, не желал. Вы вызывали у него отвращение – и этого вы ему не простили. – Посмотрев в глаза Лоретте, она увидела в них такую боль и нанависть, что поняла: миссис Йорк убила бы ее на месте, если бы могла. Они обе это знали.
– Вы думали, та несчастная женщина в Севен‑Дайалс была Пурпурной? – безжалостно продолжала Шарлотта. – И поэтому ей свернули шею? Зря старались. Это была не Пурпурная, а всего лишь какая‑то несчастная горничная, потерявшая место и скатившаяся на самое дно!
– Ты ее убила! – Гаррард выкрикнул обвинение высоким, резким голосом. – Ты думала, что это Пурпурная, и свернула ей шею!
– Замолчи! – Лоретту загнали в угол, и она это понимала. Сидящие за столом люди теперь видели ее истинную суть. А Гаррард был потерян навсегда, и теперь она даже не могла заставить его страдать. Лоретта больше не знала, за что сражаться.
Все эти годы Гаррард жил под угрозой шантажа, страшась встреч с ней, пребывая в вечном страхе, что она расскажет о его слабости, разрушит репутацию, лишит положения в обществе, погубит карьеру. Теперь все закончилось, и он нанес ответный удар.
– Ты ее убила, – твердым голосом повторил он. – Ты одела бедную женщину в то платье, чтобы подозрение пало на несчастного полицейского! Как ты ее нашла? Кто она такая? Одна из горничных, которых ты уволила, но все еще знала, где найти?
Лоретта молча смотрела на него. Все так – это было написано на ее лице, и отпираться не имело смысла.
– А Далси? – продолжал Гаррард. – Ты вытолкнула ее из окна. Зачем? Что она такого знала… или видела?
– Ты не знаешь? – Лоретта истерически засмеялась. – О боже, Гаррард… ты не знаешь? – Слезы потекли по ее лицу, голос с каждой секундой становился все пронзительнее, срываясь на крик.
Джек встал и шагнул к ней.
– Эшерсон! – рявкнул он.
Ошеломленный Феликс поднялся и поспешил на помощь. Они взяли Лоретту под руки и вывели из комнаты.
Веспасия тоже встала, напряженная, с бледным лицом.
– Я намерена позвонить в полицию. Думаю, суперинтенданту Балларату. И министру внутренних дел. – Она окинула взглядом стол. – Прошу прошения за… не самый удачный званый ужин, но дело в том, что Томас Питт мой друг. И я не могу сидеть и ждать, когда его повесят за убийство, которого он не совершал. Прошу меня извинить. – Она вышла из комнаты – голова высоко поднята, спина прямая – с твердым намерением использовать все свое влияние и старые связи, чтобы Питта освободили немедленно, этим же вечером.
Все сидели молча и словно боялись пошевелиться.
Но ведь это еще не все. Оставалась женщина в пурпурном – настоящая. Неизвестно также, кто убил Роберта Йорка и почему. Неужели тоже миссис Йорк? Шарлотта не могла в это поверить. Она встала. Колени у нее дрожали.
– Мне кажется, дамам следует удалиться. Сомневаюсь, что у кого‑то сохранился аппетит. Лично у меня – нет.
Женщины послушно встали и нетвердой походкой направились к выходу из гостиной. Аделина и Харриет шли рядом, слегка наклонившись друг к другу, словно близость придавала им сил. Соня Эшерсон молча страдала; губы ее побелели.
Шарлотта шла последней, вместе с Вероникой. На полпути она потянула ее за собой в библиотеку. Вероника испуганно оглядывалась, словно полки с книгами внушали ей страх.
Шарлотта задержалась у двери, загораживая выход.
– Осталась Пурпурная, – тихо сказала она. – Настоящая. Женщина, которую любил Гаррард. Это же вы, правда?
– Я? – глаза Вероники широко раскрылись. – Я! О боже! Вы ошибаетесь! Но почему? Зачем это вам? Зачем вы все это подстроили? Кто вы?
– Шарлотта Питт.
– Шарлотта… Питт? Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что полицейский…
– Мой муж. И я не допущу, чтобы его повесили за убийство той женщины.
– Он не убивал, – возразила Вероника. – Это сделала Лоретта. Мы все слышали, как она призналась. Можете не волноваться.
– Дело не закончено. – Шарлотта повернула ключ в замке. – Остается настоящая Пурпурная. И убийца вашего мужа. Я не думаю, что это Лоретта. Полагаю, это сделали вы – и Лоретта знала. Она защищала вас из‑за того, что шантажировала Гаррарда, даже несмотря на то, что вы убили ее сына. Вот почему вы ненавидели друг друга, но не могли себе позволить друг друга выдать.
– Как… Я… – Вероника медленно покачала головой.
– Отпираться нет смысла. – Шарлотта не могла позволить себе жалость. Ведь эта Пурпурная хоть и не шпионка, но безжалостная, страстная женщина, убийца. – Вы хотели выйти замуж за Джулиана? Устали от Роберта и убили его, чтобы выйти за Джулиана?
– Нет! – лицо Вероники стало серым, и Шарлотта испугалась, что она упадет в обморок. И тем не менее это была Пурпурная, с ее дерзостью, стилем и смелостью.
– Простите, но я вам не верю.
– Я не Пурпурная! – Вероника отвернулась, закрыла лицо руками и тяжело опустилась на диван. – О боже! Кажется, лучше сказать вам правду. Все совсем не так, как вы думаете!
Шарлотта ждала, осторожно присев на краешек стула.
– Я любила Роберта. Очень сильно любила, вы не поверите, особенно теперь. Когда мы поженились, я думала, что у меня есть все, о чем только может мечтать женщина. Он был… таким красивым, таким очаровательным и чутким. Мне казалось, он меня понимает. Роберт был другом – таких мужчин я раньше не встречала. Я… я его очень любила. – Вероника закрыла глаза и всхлипнула; слезы текли из‑под сомкнутых век.
Шарлотта невольно почувствовала жалость к ней. Она знала, что такое любовь, заполняющая все твое существо. И тоже страдала от одиночества.
– Дальше, – тихо сказала она. – Что насчет Пурпурной?
– Роберт постепенно… охладевал ко мне. Я… – Она с усилием сглотнула и продолжила едва слышным шепотом: – Его… не интересовало… супружеское ложе. Сначала я думала, что все дело во мне, что я его не удовлетворяю. Я старалась, как могла, но ничего… – Она умолкла, пытаясь взять себя в руки. – И тогда я начала думать, что у него может быть кто‑то еще. – Мучительные воспоминания не давали ей говорить.
Шарлотта ждала. Ей хотелось броситься к Веронике, обнять, разделить ее боль, прикоснуться, избавив от одиночества. Но она понимала, что делать этого не следует. Пока.
Наконец Вероника справилась с собой.
– Я подумала, что у него есть другая женщина. В библиотеке я нашла шейный платок. Пурпурного цвета, яркий, вызывающий. Ни у меня, ни у Лоретты такого не было. Неделю спустя я нашла ленту, потом розу из шелка – тоже этого ужасного цвета. Роберт часто уезжал, но я думала, что по делам службы. Я могла бы с этим смириться – как и многие другие. То есть с женщиной.
– Вы ее нашли? – тихо спросила Шарлотта.
Вероника набрала полную грудь воздуха. Потом медленно выдохнула.
– Да, я… я ее видела… мельком… в собственном доме. Только спину, когда она выходила через парадную дверь. Она была такой… такой элегантной! Второй раз я увидела ее в театре, где меня не должно было быть. Но с большого расстояния, на балконе. Когда я туда пришла, она исчезла. – Вероника снова умолкла.
Шарлотта чувствовала, что верит ей. Боль слишком сильна – это не притворство. Воспоминания по‑прежнему терзали душу Вероники.
– Дальше, – снова сказала Шарлотта, на этот раз мягче.
– Я нашла ее чулок. – Голос Вероники охрип. – В спальне Роберта. Это было так… Я проплакала всю ночь. Думала, это худшее, что со мной может случиться. – Из ее горла вырвался резкий звук, наполовину всхлип, наполовину смех. – Как я ошибалась!.. Однажды ночью я поняла, что Пурпурная в доме. Меня что‑то разбудило. Было уже за полночь, и я услышала шаги на лестничной площадке. Встала – и увидела, как она выходит из спальни Роберта и спускается по лестнице. Я пошла за ней. Должно быть, она услышала мои шаги и проскользнула в библиотеку. Я…
Голос Вероники прервался; ее душили рыдания.
– Я вошла туда вслед за ней. Увидела ее лицо. Она была… прекрасна. Клянусь. – Вероника повернулась и посмотрела на Шарлотту; ее лицо словно расплылось от боли и унижения. – Она была такой… элегантной. Я бросилась к ней, стала обвинять в любовной связи с Робертом. Она засмеялась. Стояла там, в библиотеке, посреди ночи, и смеялась мне в лицо, никак не могла остановиться. Я пришла в ярость. Схватила бронзовую лошадь со стола и швырнула в нее. Статуэтка ударила ее в висок, и женщина упала. Я постояла немного, потом подошла к ней, но она не шевелилась. Я еще подождала, но женщина не двигалась. Наклонившись, я пощупала ее пульс, проверила дыхание – ничего! Женщина была мертва. Тогда я взглянула на нее… внимательнее. – Лицо Вероники было пепельно‑серым, голос едва слышен. Шарлотте еще не приходилось видеть, чтобы человек был так измучен. – Я дотронулась до ее волос, и они слетели с головы. Это был парик. И только тогда я поняла, кто она. Сам Роберт – переодетый женщиной! Пурпурной был Роберт! – Вероника закрыла глаза и прижала ладони к лицу. – Вот почему Лоретта шантажировала Гаррарда. Он был влюблен в Роберта и давно знал правду. И по этой же причине Лоретта защищала меня. Она меня ненавидела, но не могла позволить, чтобы все узнали, что ее любимый сын – трансвестит.
– Когда я поняла, что Роберт мертв, то вернулась наверх. Наверное, потрясение было настолько сильным, что плакать я не могла – слезы пришли потом. Я пришла к Лоретте и все рассказала, и она спустилась вместе со мной в библиотеку. Тогда я даже не думала лгать. Мы с Лореттой стояли в библиотеке и смотрели на Роберта, который лежал на полу в этом ужасном платье, смотрели на его парик. На лице Роберта я видела румяна и пудру. Он был прекрасен – именно это было самым непристойным!
Вероника зарыдала. Шарлотта опустилась перед ней на колени и обняла худые, вздрагивающие плечи.
– Вы с Лореттой переодели Роберта в ночную рубашку и халат, уничтожили пурпурное платье и парик, а потом разбили окно библиотеки? – спросила Шарлотта, уверенная, что так все и происходило. – А где вещи, которые якобы украли?
Вероника не ответила – ее душили рыдания. Три года страха и боли наконец прорвались наружу, и ей нужно было выплакаться до конца, пока не останется ни эмоций, ни сил.
Шарлотта обнимала ее и ждала. Совершенно неважно, где спрятаны эти предметы. Скорее всего, на чердаке. Их не продали, как и предполагал Питт.
Все остальные гости, наверное, поглощены своими личными трагедиями. Пирс Йорк занят Лореттой и полицией. Бедняга. Ни разочарования, которые принес ему брак, ни одиночество не могли подготовить его к такому. Феликс страдает от вновь потревоженной раны – любви к Харриет. Его положение безнадежно – развод разрушит жизни всех, и счастье на этом пути невозможно. Соня теперь вынуждена посмотреть правде в глаза, увидеть то, о чем знают все. Она уже не сможет прятать свои страдания за притворным неведением. Или не притворным – возможно, она действительно ничего не знала. Тетя Аделина будет жалеть всех. Джулиан сейчас слишком занят семейными делами и не будет беспокоить Шарлотту с Вероникой. Наверное, он даже с радостью предоставил «мисс Барнаби» возможность успокоить его невесту, предполагая, что это всего лишь шок.
Минуты тянулись в молчании. Шарлотта не знала, сколько прошло времени, прежде чем слезы Вероники иссякли. На ее лице осталась лишь тень былой красоты. Шарлотта ничего не могла ей предложить – разве что носовой платок.
– Наверное, меня повесят, – тихо сказала Вероника. Голос ее был спокойным. – Надеюсь, это быстро.
Шарлотта – к своему удивлению – ответила сразу же, не колеблясь ни секунды:
– Не думаю. Я не вижу никаких причин, чтобы об этом стало кому‑то известно. Вы же не хотели убивать Роберта – просто по нелепой случайности удар пришелся в висок.
Вероника смотрела на нее во все глаза.
– Вы им не расскажете?
– Нет… Не вижу смысла. Знаете, я считала себя цивилизованным человеком, но когда Томас попал в тюрьму и ему грозила виселица, я обнаружила в себе нечто дикое, первобытное; оно побуждало меня без размышлений сражаться за тех, кого я люблю, помимо воли и сознания. Я не знаю, правильно ли это, но понимаю, что вы должны теперь чувствовать.
– А Джулиан? Разве… разве он не возненавидит меня? Ведь он думает, что Пурпурная – это я и что я заставила Гаррарда…
– Тогда скажите ему правду.
Вероника опустила глаза. Она была так измучена, что не могла даже плакать.
– Он все равно меня бросит. Я убила Роберта и три года лгала, чтобы это скрыть. Я не знала о Лоретте и Гаррарде, но не думаю, что Джулиан во все это поверит.
Шарлотта взяла ее за руки.
– Если Джулиан вас бросит, значит, он не любит вас так, как вы этого заслуживаете, и вы должны научиться жить без него. Возможно, со временем появится кто‑то другой. Вы не виноваты, что потеряли Роберта. В вашей любви не было изъяна – ни одна женщина не смогла бы его удержать. Другое дело – Джулиан. Если он вас действительно любит, то его чувство никуда не исчезнет, когда он обо всем узнает. Поверьте, у каждого есть то, что заслуживает прощения. Любовь, которая ждет идеала – без ошибок в прошлом, без страданий, без опыта, – это всего лишь желание. Невозможно повзрослеть, не совершая ошибок. А любим мы не только за силу, но и за слабость; настоящие узы постепенно вырастают внутри нас. Расскажите ему. Если он вас достоин, то примет ваше прошлое – если не сразу, так чуть погодя.
Вероника впервые гордо вскинула голову. Глаза ее широко раскрылись, буря в душе утихла, страх исчез.
– Да, – тихо сказала она. – Я ему скажу.
В дверь постучали – тихо, словно испрашивая позволения.
Шарлотта встала и повернула ключ.
– Войдите.
Дверь широко распахнулась. На пороге стояла улыбающаяся тетушка Веспасия. Она отступила в сторону, и Шарлотта увидела Эмили – все еще в платье горничной, но без фартука – в обнимку с Джеком. А рядом – Томаса, грязного, похудевшего, с запавшими глазами и синяками на лице. Но счастливая улыбка делала его совершенно неотразимым.