Энн Перри 
Натюрморт из Кардингтон‑кресент

Томас Питт – 8

Энн Перри
«Натюрморт из Кардингтон‑кресент»

Глава 1

Миссис Пибоди раскраснелась и запыхалась от быстрой ходьбы и летней жары. Тугой корсет и платье с модным турнюром были слишком тяжелы, не позволяя бежать следом за своенравной собачонкой, стремительно исчезнувшей за чугунными воротами церковного кладбища.
– Кларенс! – рассерженно крикнула миссис Пибоди. – Кларенс! Вернись немедленно!
Но Кларенс, упитанный песик средних лет, юркнул в какую‑то лазейку и пулей бросился по высокой траве, росшей среди кустарников, к другой стороне ограды. Придерживая одной рукой шляпку, упрямо съезжавшую ей на глаза, миссис Пибоди попыталась другой рукой открыть ворота пошире, чтобы протиснуться внутрь.
Покойный мистер Пибоди предпочитал женщин с роскошными формами и частенько рассуждал на эту тему. Жена, говорил он, должна отражать положение мужа в обществе: внушительное и величавое. Увы, требовался куда больший апломб, нежели тот, которым отличалась миссис Пибоди, чтобы сохранить величавость, если кто‑то вдруг заметил бы, как она, в сбившейся набекрень шляпке, бюстом застряла в кладбищенской ограде, а в десятке шагов от нее, словно обезумевший демон, визжала собачонка.
– Кларенс! – вскрикнула она снова и, вздохнув поглубже, навалилась бюстом на ворота. Увы, ее вопль возымел на песика эффект, обратный желаемому. Издав вопль отчаяния, миссис Пибоди с трудом протиснулась внутрь, с ужасом чувствуя, что турнюр предательски съехал на левый бок.
Заливаясь истерическим лаем, Кларенс принялся что‑то вытаскивать из‑под кустов. За неделю не выпало и капли дождя, так что земля была сухой. Роясь в ней, пес поднимал лапами клубы пыли. И все‑таки он нашел то, что искал. Как оказалось, это был большой, как будто слегка промокший сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Благодаря стараниям Кларенса, теперь он был в нескольких местах надорван и частично развернулся.
– Брось! – приказала миссис Пибоди. Кларенс пропустил приказание хозяйки мимо ушей. – Немедленно брось! – повторила она, сморщив от отвращения нос. Сверток и впрямь был малоприятным на вид; скорее всего, кто‑то завернул в него кухонные отбросы, возможно даже, протухшее мясо. – Кларенс!
Пес, даже не думая ее слушать, оторвал внушительный кусок бумаги. Мокрый от крови, тот отделился от свертка удивительно легко. И тогда миссис Пибоди увидела кожу. Человеческую кожу, мягкую и бледную. Женщина испуганно вскрикнула. Но Кларенс уже отодрал зубами новый кусок обертки, и она вскрикнула снова, а затем еще и еще раз. Казалось, от крика у нее вот‑вот разорвутся легкие. Ей не хватало воздуха. Окружающий мир покачнулся вокруг нее, застилая все красноватой дымкой. Не замечая ни Кларенса, продолжавшего рвать зубами сверток, ни напуганных прохожих, которые пытались протиснуться в полуоткрытые ворота, она без чувств рухнула на землю.

Инспектор Томас Питт поднял голову от заваленного бумагами стола, обрадованный возможностью заняться чем‑то новым.
– Что случилось?
В дверях стоял констебль Страйп. Его лицо и шея, стянутая тугим воротником, раскраснелись. Он растерянно моргнул.
– Извините, сэр, но поступил доклад о происшествии на церковном кладбище Святой Девы Марии в Блумсбери. Пожилая дама впала в истерику. Вполне респектабельная особа, известная всей округе. Никогда не употребляла даже капли джина. Муж ее, покуда был жив, также являл собой пример трезвенника. В прошлом никаких неприятностей с законом.
– Может, она больна? – предположил Питт. – Может, ей нужно что‑то большее, чем присутствие констебля? Услуги врача?
– Видите ли, сэр, – ответил, переминаясь с ноги на ногу, Страйп, – похоже, что ее собачка сорвалась с поводка и откопала в кустах некий сверток. Дама же решила, что это часть человеческого тела. Вот у нее и случилась истерика.
– Что, позвольте вас спросить, вы имеете в виду под словами «часть человеческого тела»? – раздраженным тоном поинтересовался Питт. Ему нравился юный Уилберфорс Страйп. Обычно он проявлял себя как толковый, проницательный и надежный молодой человек. И рассказ про даму с собачкой был совершенно не в его духе. – Что же оказалось в свертке?
– Видите ли, мистер Питт… э‑э‑э… сэр. Дежурный констебль утверждает, что, прежде чем принести сверток сюда, он не прикасался к нему более, чем того требуется, сэр, но, судя по его словам, в свертке оказалась часть женского тела. Э‑э‑э… – Страйп был явно не в своей тарелке. Он не хотел показаться невежливым, однако понимал, что служитель закона должен быть предельно точным в изложении фактов. Одну руку он приложил к собственной талии, вторую – к шее. – Вот так, сэр, верхняя половина туловища, сэр.
Питт встал, и бумаги с его колен полетели на пол. Прожив семнадцать лет в Лондоне, в этом сердце империи, он знал, что фешенебельные особняки здесь порой располагались на расстоянии броска камня от трущоб с их ужасающей нищетой; трущоб, где шаткие дома едва не валились друг на друга, где в одной комнате жили, а подчас и умирали до пятнадцати человек одновременно. Но даже спустя семнадцать лет он не переставал содрогаться от дикости творимых здесь преступлений. Его разум отказывался осознавать, как такое возможно, однако боль отдельного человека все еще могла растрогать его.
– Тогда нам лучше отправиться туда и увидеть все своими глазами, – ответил Томас, не обращая внимания на царивший вокруг него беспорядок. Он даже не стал брать цилиндр, оставив тот висеть на рожке вешалки, куда забросил, придя в свой кабинет утром.
– Совершенно верно, сэр, – ответил Страйп и зашагал следом за Питтом по коридору мимо дежурных констеблей.
Вскоре они вышли на жаркую пыльную улицу. Мимо них прогрохотала колесами пустая двуколка – возница не счел нужным остановиться перед Питтом. Кому нужен клиент со съехавшим набок галстуком и развевающими полами сюртука? Облаченный в синюю форму Страйп тем более не вызвал у него интереса.
Томас сбежал со ступенек крыльца и взмахнул рукой.
– Кэбби! – сердито окликнул он кучера. Гнев в его голосе был адресован не только этому вопиющему пренебрежению к его персоне, но и всем преступлениям в городе, в том числе и тому, расследованием которого он намеревался заняться в самом ближайшем будущем.
Возница натянул вожжи и хмуро оглянулся в его сторону.
– Да, сэр?
– Кладбище церкви Пресвятой Девы Марии, Блумсбери.
Питт забрался в экипаж и открыл дверцу для Страйпа.
– Восточная или западная сторона? – уточнил возница.
– Задние ворота, с другой стороны улицы, – подсказал Страйп.
– Спасибо, – поблагодарил за подсказку Питт. – Поехали!
Кэбби щелкнул кнутом, и экипаж, грохоча колесами, тронулся с места. Ехали молча, каждый был погружен в собственные мысли.
– Вам сюда нужно было, сэр? – наконец с сомнением в голосе уточнил кучер.
– Да, сюда, – ответил Питт, уже заметив кучку людей, окруживших растерянного констебля. Это было ничем не примечательное, довольно убогое пригородное церковное кладбище.
– Что здесь у вас? – строго осведомился Питт.
Констебль, не повернув головы, ткнул локтем в сторону высокой ограды с заостренными прутьями, похожими на копья. Лицо его было бледным, на лбу и щеках блестели крупные капли пота. Вид у него был измученный.
– Верхняя часть женского тела, сэр, – доложил он, сглотнув застрявший в горле комок. – Кошмарное зрелище, сэр. Останки были спрятаны среди кустов.
– Кто обнаружил сверток и когда?
– Некая миссис Эрнестина Пибоди. Она выгуливала своего пекинеса по кличке Кларенс, – ответил констебль и заглянул в записную книжку. Питт прочитал вверх ногами запись: «15 июня 1887 года. 3:25 пополудни. Вызван на церковное кладбище Св. Марии. Женщина в истерике».
– Где она сейчас? – поинтересовался Питт.
– Сидит на скамье в вестибюле церкви. Немного не в себе, сэр. Я сказал ей, что, как только вы поговорите с ней, сэр, она может сразу идти домой. Таково мое мнение, сэр, поскольку нам от нее будет мало пользы.
– Пожалуй, вы правы, – согласился с ним Питт. – Где этот… сверток?
– Там, где я нашел его, сэр. Я больше не прикасался к нему, чтобы убедиться, что ей ничего не примерещилось. Знаете, после стаканчика джина всякое бывает.
Питт подошел к массивным чугунным воротам и проскользнул в небольшую, около фута, щель. Ворота не закрывались – мешал присохший к нижней их части плотный слой грязи. Оказавшись внутри, Томас, не оборачиваясь, зашагал вдоль ограды в направлении зарослей кустарника. Страйп следовал за ним по пятам.
Сверток был квадратной формы, восемнадцать дюймов в поперечнике. Он лежал там, где его оставил Кларенс, содравший с него кусок оберточной бумаги. В образовавшуюся дыру проглядывал кусок похожей на сырое мясо человеческой плоти и несколько дюймов белой кожи, перемазанной кровью. Над свертком уже начали роиться мухи. Питту не нужно было трогать кожу, чтобы понять, что перед ним часть женского торса.
Он поспешно выпрямился. Ему тотчас сделалось дурно, и он испугался, что того и гляди рухнет среди могил без чувств. Он сделал глубокий вдох, затем еще и еще раз. Стоявший рядом Страйп отскочил в сторону, где беднягу вырвало возле надгробия, украшенного каменными херувимами.
Питт какое‑то мгновение разглядывал пыльные камни, примятую траву и крошечные желтые пятнышки на листьях лавра, однако затем заставил себя снова повернуться к злосчастному свертку. Следовало изучить ряд подробностей – сорт бумаги и ее цвет, тип бечевки, которым был обвязан сверток, особенности узла. При обращении с веревками и бечевкой люди всегда оставляют свой почерк: затягивают узлы слишком крепко или, наоборот, слабо, делают бант или скользящую петлю, перевязывают узлом каждое пересечение или просто закрепляют петлей. Существовали десятки способов перевязки пакетов и свертков.
Освободив разум от всяких мыслей, Питт опустился на колени, чтобы внимательно осмотреть зловещую находку. Изучив верхнюю часть свертка, он осторожно перевернул его. Бумаги оказалось два слоя, причем сама она была плотная, а с внутренней стороны гладкая, как будто слегка лакированная. В такую бумагу часто заворачивали белье перед отправкой в стирку. Она была прочной и при прикосновении обычно поскрипывала, хотя в данном случае пропиталась кровью и потому не издала ни звука, даже когда Питт развернул сверток. Под ней оказалась еще одна обертка, тоже в два слоя, из коричневой промасленной кухонной бумаги, какой обычно пользуются мясники. Чьи бы руки ни произвели этот жуткий сверток, человек этот явно рассчитывал на то, что бумага не размокнет от крови. Бечевка оказалась необычной – грубый мохнатый шпагат, скорее желтоватый, нежели белый. Злоумышленник дважды перетягивал сверток вдоль и поперек; на каждом пересечении тот был перевязан узлом и затянут петлей с двумя чуть разлохмаченными кончиками, каждый примерно в пару дюймов длиной. Питт вытащил записную книжку и занес в нее сведения о находке, понимая, что иначе все забудет. По крайней мере, постарается выкинуть из памяти все. Если сможет.
Вскоре, стыдясь проявления собственной слабости, вернулся Страйп. Он не знал, что сказать. Вместо него первым заговорил Питт.
– Их должно быть больше. Следует организовать поиск останков.
Страйп откашлялся, прочищая горло.
– Больше. Да, мистер Питт. Согласен. Но с чего нам начать? Ведь их могли подбросить куда угодно.
– Они вряд ли найдутся далеко от этого места, – возразил Томас, поднимаясь с колен. – Такое невозможно унести далеко. Даже безумец не осмелится сесть в омнибус с подобной ношей. Остальные части тела следует искать в радиусе примерно мили от этого кладбища.
Страйп удивленно выгнул брови.
– Вы пройдете милю, сэр? Я – вряд ли. От силы пять сотен ярдов.
– Пять сотен ярдов во всех направлениях, – ответил Питт. – Примерно в пятистах ярдах отсюда. – Он сопроводил свои слова энергичным жестом.
– В каждом направлении? – в голубых глазах Страйпа читалось недоверие.
Питт попытался объяснить констеблю суть поисков.
– Это части одного тела. Таким образом, мы имеем где‑то шесть свертков. Убийца не мог унести их все сразу, если, разумеется, не воспользовался ручной тележкой. Но я сомневаюсь, что он был настолько глуп, ибо непременно привлек бы к себе внимание прохожих. Он вряд ли стал бы брать ее напрокат, а у кого могут быть ручные тележки, кроме уличных торговцев? Но мы это выясним. Опросим всех, кого видели в этом месте с тележкой вчера или сегодня.
– Да, сэр. – Страйп явно обрадовался тому, что получил точные, недвусмысленные указания. Уж лучше бегать по городу, чем беспомощно стоять рядом с кошмарным свертком, над которым жужжат мухи.
– Отправьте сообщение в участок. Пусть нам в помощь пришлют с полдюжины констеблей. Заодно пусть отрядят сюда погребальную повозку и врача.
– Будет выполнено, сэр.
Страйп покосился разок на злосчастную находку, как будто в том, чтобы уйти, не одарив ее прощальным взглядом, было нечто непристойное. Ведь снимают же мужчины при виде катафалка шляпу, даже не зная, кто, собственно, умер.
Питт прошел между надгробий, украшенных резьбой и заросших сорняками, и вскоре вышел на посыпанную гравием дорожку, что вела ко входу в церковь. Дверь была не заперта. Внутри оказалось удивительно прохладно. Потребовалось какое‑то мгновение, чтобы глаза приспособились к полумраку и тусклым пятнам света, проникавшего сквозь цветные стекла витража. На деревянной скамье полусидела‑полулежала немолодая полная женщина. Ее шляпка лежала рядом, на полу. Воротничок платья был расстегнут. Жена церковного сторожа, держа в одной руке стакан с водой, а во второй – пузырек с нашатырем, что‑то негромко говорила ей, явно пытаясь успокоить. Услышав гулкие шаги Питта, обе женщины испуганно огляделись по сторонам. А вот рыжий пекинес, мирно дремавший на солнышке в проходе, не удостоил его вниманием.
– Миссис Пибоди?
Женщина посмотрела на него одновременно подозрительно и выжидающе. Все‑таки приятно оказаться в центре внимания, пусть даже в такой щекотливой ситуации, как эта. С другой стороны, любому понятно, что она не имеет к находке ни малейшего отношения, а является невинным свидетелем, случайно втянутым в эту драму.
– Да, это я, – ответила женщина, хотя в этом не было необходимости.
Питту и раньше доводилось встречать таких миссис Пибоди. Так что он хорошо знал не только то, каково ей в эти минуты, но даже какие ночные кошмары будут преследовать ее спустя неделю. Томас сел на скамью на расстоянии примерно в ярде от нее.
– Вы, должно быть, чрезвычайно расстроены, – начал он, однако, заметив, что она уже набрала полную грудь воздуха, чтобы возразить ему, поспешил добавить: – Поэтому я постараюсь причинить вам как можно меньше беспокойства. Когда вы в последний раз выгуливали вашего песика возле этого церковного кладбища?
Брови миссис Пибоди возмущенно взмыли едва ли не до линии волос.
– Вряд ли вы способны понять меня, молодой человек! Я не привыкла к подобным находкам… к таким… таким…
У миссис Пибоди не нашлось слов, чтобы выразить, какой неподдельный ужас охватил ее в те минуты.
– Согласен, – ответил Питт. – Не будь в кустах свертка, Кларенс ничего не нашел бы.
Несмотря на пережитое потрясение, миссис Пибоди проявила себя как особа, которой не чужд здравый смысл. Она сразу все поняла.
– Я проходила этой дорогой вчера днем, и Кларенс не стал… – Мисс Пибоди не договорила, не желая произносить неприятные слова вслух.
– Понятно. Благодарю вас. Вы не помните, Кларенс вытащил сверток из‑под куста, или тот лежал рядом с ним?
Миссис Пибоди отрицательно покачала головой.
Впрочем, это не имело значения. Разница заключалась лишь в том, что, лежи сверток на открытом пространстве, его заметили бы чуть раньше. Можно было с уверенностью утверждать, что тот, кто оставил его в кустах, имел время его спрятать. Свидетельницу было больше не о чем спрашивать, разве что уточнить полное имя и адрес. Питт вышел из церкви на жаркий душный воздух и задумался о том, каким образом организовать поиски. На часах было половина пятого.
К семи часам вечера были найдены остальные части тела. Поиски вылились в безрадостное, малоприятное занятие. Сыщикам пришлось наведаться в самые разные места, в том числе и заброшенные. Они поднимались и спускались по лестницам, копались в мусорных баках, до которых можно дотянуться с улицы, заглядывали под кусты и за ограды. Так были найдены и извлечены один за другим остальные части расчлененного женского тела. Самая омерзительная находка обнаружилась в узком грязном переулке примерно в миле от церковного кладбища, среди зловонных трущоб Сент‑Джайлса. Она могла бы старь первым ключиком к установлению личности убитой, но, как и в случае с двумя другими свертками, первыми его обнаружили уличные коты, привлеченные запахом крови и неутолимым чувством голода. Увы, установить личность жертвы не удалось – лицо было изуродовано до неузнаваемости, хорошо сохранились лишь длинные светлые волосы. А еще был проломлен череп.
В этот долгий летний день стемнело лишь в десять часов вечера. Питт переходил от двери к двери, спрашивал, умолял, в отдельных случаях запугивал, вынуждая несчастных служанок сознаваться в мелких домашних проступках вроде заигрывания с представителями противоположного пола, в результате чего они задержались на заднем крыльце дольше обычного. Но никто не признался в том, что видел нечто хотя бы отдаленно похожее на то, что предполагал Питт. Ни уличных торговцев, кроме тех, кого они знали и кто на законных основаниях занимался торговлей на здешних улицах, ни местных жителей, ни незнакомцев, которые несли бы загадочные свертки; никого, кто подозрительно спешил бы куда‑то. Заявлений об исчезнувших людях также не поступало.
Питт вернулся в полицейский участок, когда кроваво‑красное солнце низко повисло над крышами домов, а на улицах зажглись газовые фонари. Воздух в кабинете был затхлым. Пахло пылью, чернилами, новеньким линолеумом на полу.
Полицейский врач уже ждал его: рукава рубашки деловито закатаны и забрызганы кровью, воротничок застегнут не на те пуговицы. Вид у него был измученный. Кроме того, он умудрился выпачкать кровью нос.
– Итак? – устало спросил его Питт.
– Молодая женщина, – ответил врач и без разрешения сел на стул. – Светлые волосы, светлая кожа. Насколько я могу судить, она была красива. Скорее всего, из приличной семьи, никак не нищенка. Руки чистые, сломанных ногтей нет, хотя она много занималась домашней работой. Мое первое предположение – горничная, но это всего лишь догадка. – Врач вздохнул. – Кроме того, убитая была женщиной рожавшей. Ее ребенку должно быть около года, может, чуть меньше.
Питт сел за свой стол и поставил на него локти.
– Можно точнее?
– Боже милостивый! Да откуда мне знать? – сердито ответил доктор. Его жалость, отвращение и полная беспомощность выплеснулись на того единственного, кто в эти минуты оказался рядом: на Питта. – Вы даете мне тело, рассеченное на полдюжины частей, как будто это куски говядины от чертова мясника, и ждете, чтобы я сказал вам, кто она такая? Да как я могу это сделать?! – Врач встал, опрокинув при этом стул. – Это была молодая женщина, возможно, состоявшая где‑то в услужении, и какой‑то безумец убил ее, несколько раз ударив по затылку. Одному Богу известно, почему он разрезал ее на куски и разбросал их по всему Блумсбери и Сент‑Джайлсу! Вам чертовски повезет, если вы вообще когда‑либо узнаете, кто она такая. Не говоря уже о том, чтобы выяснить имя убийцы. Есть тысячи разных способов лишить человека жизни, и удар по голове – еще не самый жестокий. Вы бывали в доходных домах в Сент‑Джайлсе, Уоппинге, Майл‑Энде? Последний труп, который я видел, принадлежал двенадцатилетней девочке. Умерла при родах… – голос врача был готов сорваться на рыдание. Он умолк и, бросив на Питта негодующий взгляд, выскочил из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.
Томас медленно встал, поднял упавший стул и вышел из кабинета вслед за врачом. Как правило, он возвращался домой поздно вечером, когда на улице уже было темно. Впрочем, идти нужно было всего пару миль.
Но сейчас на часах было уже одиннадцать, он же смертельно устал и проголодался. Да и ноги в этот вечер болели сильнее обычного. Не думая о деньгах, которые придется заплатить, Питт остановил кеб.
Фасад дома было практически невозможно различить в ночной темноте. Томас ключом открыл дверь и вошел внутрь. Служанка Грейси уже давно легла спать, оставив свет на кухне. Питт не сомневался, что Шарлотта его ждет. Вздохнув, он с облегчением разулся и прошел по коридору, чувствуя через носки прохладу выстланного линолеумом пола.
В коридоре появилась Шарлотта. В свете газового рожка ее каштановые волосы отливали медью, обрамляя нежную выпуклость щеки.
Она молча обняла мужа и на удивление крепко прижала его к себе. На какой‑то миг Томас испугался, не случилось ли чего, не заболел ли кто‑нибудь из детей. Но тотчас понял: это Шарлотта прочла вечернюю газету, в которой сообщалось о сегодняшней жуткой находке. Даже если в заметке не упоминалось его имя, она все равно догадалась по его опозданию, что ее муж имеет к расследованию этого дела самое прямое отношение. Томас не собирался рассказывать ей о том, чем именно занимался сегодня. Хотя Шарлотта была в курсе большинства его дел, он полагал, что ее следует ограждать от жутких подробностей происшествий.
Большинство мужчин привыкли считать дом надежным пристанищем, тихой гаванью, в которой можно на время найти прибежище от житейских бурь и мерзостей окружающего мира, местом, где можно отдыхать телом и душой, прежде чем возвратиться в скорбную земную юдоль. Женщины – часть этого нежного, спокойного, красивого места.
Но Шарлотта редко поступала так, как от нее ожидали, – еще до того, как повергла в ужас свое добропорядочное семейство тем, что вышла замуж за полицейского. Это был поступок настолько радикальный, что ей крупно повезло, что родственники не отвернулись от нее.
В следующее мгновение она выпустила мужа из объятий и с тревогой заглянула ему в глаза.
– Тебе поручили это расследование, верно, Томас? Несчастная женщина, найденная на кладбище рядом с церковью Святой Девы Марии? Я угадала?
– Да, – ответил Питт и нежно поцеловал ее, затем еще раз, надеясь, что она не станет выспрашивать подробности. Он был измотан за день, да и рассказывать особенно было нечего.
Со временем Шарлотта научилась держать свои мысли при себе, однако сейчас был явно не тот случай. Она со смешанным чувством ужаса и жалости прочитала экстренное приложение к газете, подала мужу ужин, который успел безнадежно остыть, и теперь ожидала, что Томас хотя бы поделится с ней мыслями и ощущениями, которые владели им весь этот день.
– Ты ведь намерен выяснить, кто она такая? – спросила Шарлотта, направляясь в сторону кухни. – Скажи, ты что‑нибудь ел сегодня?
– Нет, ничего не ел, – устало признался Питт, шагая за ней следом. – Но не нужно ничего для меня готовить, прошу тебя.
Шарлотта удивленно вздернула брови, но, заметив выражение его лица, промолчала. Из стоявшего на плите чайника вырывались струйки пара.
– Будешь холодную баранину, пикули и свежий хлеб? – нежно спросила она. – Ну, или хотя бы чашку чая выпьешь?
Несмотря на скверное настроение и страшную усталость, Питт улыбнулся. В конце концов, будет легче и приятнее сдаться.
– Да, чаю выпью.
Повесив сюртук на спинку стула, он сел. Шарлотта мгновение помедлила, затем мудро решила, что будет лучше приготовить чай и лишь после этого приступить к разговору.
Через пять минут она подала мужу три ломтя хрустящего хлеба с горкой домашнего чатни, – у Шарлотты превосходно получались чатни и джем, – несколько ломтей мяса и чашку дымящегося чая.
Она сдерживала любопытство довольно долго.
– Так ты надеешься выяснить, кто она такая?
– Я сильно в этом сомневаюсь, – ответил ей Питт с набитым ртом.
Шарлотта с тревогой посмотрела на него.
– Неужели никто так и не заявил о ее исчезновении? Блумсбери – вполне приличный район. Если в доме есть горничная, хозяева непременно заметили бы, что она пропала.
Несмотря на шесть лет замужества и расследования, к которым она имела хотя бы мало‑мальское отношение, Шарлотта, как и подобает благовоспитанной даме, по‑прежнему сохраняла некую девичью наивность, ибо выросла защищенной от суровой действительности и мирских соблазнов. Начать с того, что воспитание Шарлотты неизменно приводило Томаса в благоговейный ужас. Порой она даже раздражала его своей наивностью. Но в большинстве случаев его раздражение растворялось в куда более важных вещах, которые объединяли их, – таких, как смех над абсурдными сторонами жизни, нежность, страсть, гнев по поводу несправедливости.
– Томас!
– Моя дорогая Шарлотта, эта несчастная женщина не обязательно должна быть из Блумсбери. Но даже если это и так, сколько, по‑твоему, служанок исчезло по самым разным причинам, от банального воровства до интрижки с хозяином дома? Другие убегают с возлюбленным – по крайней мере, так считается, – либо бесследно растворяются в ночи, захватив с собой фамильное серебро.
– Горничные не такие! – возразила Шарлотта. – Неужели ты не станешь расспрашивать о ней?
– Мы уже расспросили, – устало ответил Питт. Неужели ей невдомек, насколько все это тщетно? Он уже и так сделал все, что в его силах. Неужели она так плохо изучила его за все эти годы?
Шарлотта склонила голову и принялась разглядывать скатерть.
– Прости. Наверное, ты никогда не узнаешь.
– Возможно, – согласился Томас, беря в руки чашку. – Это письмо на каминной полке – оно, случайно, не от Эмили?
– От нее, – подтвердила Шарлотта. Эмили, ее младшая сестра, по мнению родственников, вышла замуж куда удачнее, нежели она сама. – Она сейчас гостит у двоюродной бабушки Веспасии в Кардингтон‑кресент.
– Мне казалось, что Веспасия живет в Гэдстон‑парк.
– Она там и живет. Сейчас же они все гостят у дяди Юстаса Марча.
Питт простонал. Добавить к этому было нечего. Он испытывал глубокое уважение к элегантной, острой на язычок леди Веспасии Камминг‑Гульд. А вот о Юстасе Марче слышал впервые и не испытывал особого желания с ним познакомиться.
– Похоже, ей сейчас плохо. Она ощущает себя несчастной, – продолжила Шарлотта, пытаясь найти у него понимание.
– Бывает. – Томас отвел глаза в сторону, не осмеливаясь встретиться с ней взглядом, и потянулся за очередным куском хлеба и к плошке с чатни. – Боюсь, мы бессильны что‑либо поделать. Я бы осмелился предположить, что ей просто скучно. – На этот раз он посмотрел жене в глаза. – И не вздумай никуда ездить, тем более в Блумсбери, пусть даже с тем, чтобы навестить давнюю подругу, собственную или подругу Эмили. Ты поняла меня, Шарлотта?
– Да, Томас, поняла, – ответила она, глядя ему в глаза. – В любом случае у меня нет знакомых в Блумсбери.

Глава 2

Эмили и впрямь ощущала себя глубоко несчастной, хотя в данный момент была просто обворожительна в шуршащем аквамариновом платье дерзкого, но элегантного покроя и сидела в частной ложе семейства Марчей в театре «Савой». Сегодня давали постановку оперы Гилберта и Салливана «Иоланта», которая ей особенно нравилась. В иные минуты образ странного существа, наполовину человека, наполовину феи, наверняка не оставил бы ее равнодушной. Увы, сегодня ее мысли были заняты другим.
Причина ее подавленного настроения заключалась в следующем: вот уже несколько дней ее муж Джордж даже не пытался скрыть тот факт, что ему куда приятнее проводить время в обществе не ее, Эмили, своей законной супруги, а Сибиллы Марч. Нет, Джордж был неизменно учтив, но учтивость эта была неискренней, механической и потому хуже любой грубости. Грубость хотя бы означала, что он помнит о ней, а не воспринимает как некий смутный, неясный предмет на периферии зрения. Лишь общество Сибиллы возвращало улыбку на его лицо, именно за ней он неотрывно следил взглядом, именно ее слова пробуждали его внимание, именно ее остроумие вызывало у него улыбку.
Вот и сейчас ее муж сидел позади нее. На взгляд Эмили, наряд Сибиллы являл собой олицетворение дурного вкуса: в огненно‑красном платье, резко контрастировавшем с ее белой кожей, темными глазами и пышными волосами, Сибилла напоминала чересчур пышный цветок. Несмотря на боль и абсурд ситуации, в которой она оказалась, Эмили время от времени искоса поглядывала на мужа. От нее не скрылось, что Джордж почти не смотрит на сцену. Переживания героя его нисколько не трогали, так же как и обаятельный флирт героини. В равной степени его не интересовали ни королева фей, ни сама Иоланта. Он не улыбался, лишь еле заметно постукивал пальцами в такт музыке, которая наверняка растрогала бы любого. На короткое мгновение его внимание привлекло танцевальное трио, в котором Лорд‑канцлер дурашливо вскидывал вверх ноги.
В душе у Эмили постепенно нарастали страх и отчаяние. Вокруг нее царило буйство красок, веселье, музыка, улыбки на лицах тех, кто сидел вместе с ней в ложе: Джордж улыбался Сибилле, дядя Юстас Марч улыбался самому себе, муж Сибиллы Уильям – происходящему на сцене. Его младшая сестра Тэсси, которой было всего девятнадцать, худенькая, как их мать, с пышными золотистыми волосами цвета солнца на абрикосах, улыбалась главному тенору. Даже ее бабушка, старая миссис Марч, несмотря на всю свою нелюбовь к фривольным развлечениям, скривила уголки поджатых губ. А вот Веспасия, бабушка Тэсси по линии матери, напротив, была в восторге от спектакля. Леди Камминг‑Гульд отличало изрядное чувство юмора, и ее давно перестало заботить, что о ней могут подумать окружающие.
Оставался лишь Джек Рэдли – единственный гость этого вечера, кто не был членом их семьи. В настоящее время он также гостил в Кардингтон‑кресент. Джек был потрясающе хорош собой, имел прекрасные связи, но, к несчастью, не имел денег и завоевал сомнительную репутацию в том, что касалось женщин. Он, как и Эмили, не принадлежал к семейству Марчей, и уже этим был ей симпатичен независимо от его обходительности и остроумия. Было вполне очевидно, что мистера Рэдли пригласили, имея на него виды в отношении Тэсси, единственной из десяти дочерей семейства Марч, которая все еще оставалась незамужней. Цель этого гипотетического брака была не совсем ясна: Тэсси не проявляла к Джеку теплых чувств и явно ждала от жизни чего‑то большего, чем он. Хотя его семейство и было связано родственными узами с сильными мира сего, сам он особых видов на будущее не имел.
Уильям как‑то раз цинично заявил, что Юстас спит и видит одно: как бы скорее получить дворянское звание, а со временем и пэрство, что, по мнению самого Юстаса, подняло бы его семейство в глазах высшего общества до уровня безукоризненной аристократической респектабельности. Впрочем, это замечание было продиктовано скорее злорадством, нежели соответствовало истине. В отношениях между отцом и сыном чувствовалось напряжение. Время от времени оно давало о себе знать подобно острой занозе. В данный момент Уильям сидел позади кресла Эмили – единственный, кто был ей не виден. В антракте именно он, а не Джордж, принес ей вина. А все потому, что тот стоял в углу и смеялся какой‑то шутке Сибиллы. Понимая тщетность попыток поддержать разговор, Эмили тем не менее заставила себя переброситься несколькими фразами с окружающими. Увы, слова ее как будто падали в раскаленное молчание. Лучше бы она их вообще не произносила! Наконец снова поднялся занавес, и Эмили могла снова притвориться, будто смотрит на сцену.
– Уму непостижимо, и где только мистер Гилберт берет такие смехотворные сюжеты! – проворчала старая миссис Марч, когда стихли последние аплодисменты. – Ведь в них нет абсолютно никакого смысла!
– В этом вся изюминка, – отозвалась Сибилла с мечтательной улыбкой.
Миссис Марч посмотрела на нее сквозь стекла пенсне с черной бархатной лентой.
– Мне жаль тех, кто глуп от природы. Но тот, кто намеренно строит из себя глупца, находится за гранью моего понимания, – холодно добавила она.
– Охотно верю, – шепнул Джек Рэдли на ухо Эмили. – Готов поспорить, что мистер Гилберт нашел бы ее в равной степени непонятной. Иное дело, захотел бы он ее видеть?..
– Моя дорогая Лавиния, он не более глуп, чем любой из романов мадам Уида, которые вы читаете, завернув в коричневую бумагу, – заявила леди Камминг‑Гульд.
Лицо миссис Марч как будто окаменело. По щекам, там, где у женщины помоложе лежали бы румяна, пошли пунцовые пятна. Лавиния Марч презирала макияж, считая его вульгарным. Женщин, прибегавших к такого рода уловкам, она величала не иначе как «дамами определенного сорта».
– Вы глубоко ошибаетесь, Веспасия, – парировала она. – Жаль, что тщеславие мешает вам обзавестись очками… Когда‑нибудь вы свалитесь с лестницы или иным образом выставите себя на посмешище. Уильям! Почему бы вам не предложить руку вашей бабушке? Я бы не хотела стать центром всеобщего внимания, когда мы будем уходить. – С этими словами миссис Марч встала и повернулась к выходу. – Особенно такого рода!
– О, вам это не грозит, – парировала в свою очередь Веспасия. – По крайней мере, пока Сибилла будет отдавать предпочтение кричаще красным нарядам.
– Которые делают ее еще ярче, – непроизвольно вырвалось у Эмили.
Эти слова предназначались ей самой, однако именно в этот момент окружающие умолкли, и во внезапной тишине ее голос прозвучал довольно громко. Джордж слегка покраснел, и Эмили поспешила отвести глаза, мысленно отругав себя за то, что вовремя не прикусила язык. Сама того не желая, она выдала себя с головой.
– Я рада, что вам нравится, – невозмутимо ответила Сибилла и тоже встала. Ее самомнению не было предела. – У каждой из нас есть свой цвет, который идет только нам. Есть цвета, которых, напротив, следует избегать. Сомневаюсь, что в голубом я буду выглядеть столь же привлекательно, как и вы.
Вряд ли это был комплимент. Однако Эмили не стала отпускать в ответ колкость, призвав себе в помощь все свое обаяние. Даже сейчас Джордж улыбался Сибилле. Затем некое незримое течение вынесло их из ложи прямо в гущу людей, двигавшихся к фойе. Джордж тотчас предложил Сибилле руку, как будто иное было бы расценено как неучтивость.
Чувствуя, что заливается краской, Эмили на дрожащих ногах двинулась следом, избрав в плотной толпе в качестве ориентира седую голову бабушки Веспасии. Людской поток, вытекавший из лож, нес и толкал ее вперед. И лишь рука Джека Рэдли, что легла на ее талию, не давала ей упасть.
В фойе встреч со знакомыми было не избежать. Пришлось обмениваться мнениями о спектакле, осведомляться о здоровье, произносить прочие пустые фразы, какие обычно произносят в подобных случаях. Гул голосов, обрывки фраз – все это напоминало истинный бедлам. Эмили кивала, улыбалась, соглашалась со всякими пустяками, со всем, что только проникало в ее сознание. Кто‑то спросил о ее сыне Эдварде, и она ответила, что тот остался дома и в целом прекрасно поживает. Затем Джордж резко толкнул ее локтем, и она вспомнила, что следует в ответ осведомиться о том, как поживает семья того, кто задал ей этот вопрос. Вокруг нее звучал нескончаемый хор голосов.
– Превосходное представление!
– Вы видели «Фрегат „Пинафор“»?
– Когда состоится следующий спектакль?
– Вы будете в Хенли? Я обожаю регату. Как все‑таки приятно находиться на воде в жаркий день, не так ли?
– Лично я предпочитаю Гудвуд. В скачках есть нечто ни с чем не сравнимое, вы не находите?
– А что вы скажете об Эскоте?
– Лично меня больше привлекает Уимблдон.
– Мне совершенно нечего надеть! Мне нужно немедленно отправиться к моей портнихе. Необходимо срочно обновить гардероб!
– Мне кажется, что в этом году Королевская академия просто ужасна!
– Согласна с вами, моя дорогая! Все живописные работы навевают скуку…
Чувствуя себя крайне неуютно, Эмили тем не менее выдержала полчаса подобных откровений. Наконец она оказалась в карете рядом с Джорджем, который, однако, держался холодно и отчужденно. Казалось, будто рядом с ней сидит незнакомый ей человек.
– Господи, что с тобой происходит, Эмили? – спросил Джордж после того, как они десять минут просидели в тягостном молчании, пока передние кареты подбирали своих владельцев. Наконец дорога, ведущая к Стрэнду, освободилась.
Может, стоит солгать, дабы избежать неминуемой ссоры, которая – Эмили это знала – будет ей неприятна? Джордж по своей натуре был терпим, щедр и легок в общении, однако считал, что проявление чувств имеет право на существование исключительно в удобные для него моменты. И, безусловно, не сейчас, когда он все еще находился в романтическом настроении.
Половина естества Эмили жаждала конфликта. Боже, с какой радостью она дала бы выход скопившейся боли, потребовала бы от Джорджа объяснений его недостойного поведения!.. Но стоило Эмили открыть рот, чтобы ответить ему, как мужество ее покинуло. Потому что стоит сказать хотя бы слово, как станет поздно, и последний путь к отступлению будет для нее отрезан.
Как же это не похоже на нее! Обычно она была хозяйкой своего настроения, умела держать свои чувства в узде. Именно эта сторона ее характера и привлекла когда‑то к ней Джорджа. Теперь же она решилась на небольшую ложь, – презирая себя и ненавидя Джорджа за то, что вынуждена прибегать к постыдной неправде.
– Боюсь, я не очень хорошо себя чувствую, – солгала Эмили. – В театре было немного душно.
– Странно, я этого не заметил, – раздраженно ответил Джордж. – Да и другие тоже.
С языка Эмили едва не сорвалось язвительное замечание о том, что он был слишком увлечен другими делами и потому не обратил внимания на царившую в зале духоту, но она вновь сдержалась.
– Значит, меня слегка лихорадит.
– В таком случае завтра тебе стоит весь день оставаться в постели, – сухо посоветовал Джордж без малейшего сочувствия в голосе.
Он хочет, чтобы я ему не мешала, подумала Эмили, и не ставила своим присутствием в неловкое положение. При этой мысли к глазам тотчас подступили слезы. Эмили сглотнула застрявший в горле комок. Слава богу, что в карете темно и муж не видит выражения ее лица. Она ничего не сказала в ответ из опасения, что дрогнувший голос может ее выдать. Впрочем, Джордж не стал далее развивать тему ее внезапного недомогания. Они молча ехали домой под покровом душной летней ночи, мимо желтых газовых фонарей, под цокот лошадиных копыт и грохот колес по мостовой.
Вскоре Эшворды добрались до Кардингтон‑кресент; вышедший навстречу лакей открыл дверцу кареты. Эмили ступила на землю и, почти взбежав по ступенькам крыльца, вошла в парадные двери, ни разу даже не оглянувшись на шагавшего следом Джорджа. Обычно до поездки в оперу обедали, а по возвращении из театра ужинали, однако миссис Марч считала такой распорядок слишком обременительным для своего здоровья, которому, впрочем, ничто не угрожало, кроме преклонного возраста, – и поэтому от ужинов отказались. В гостиной были поданы легкие закуски, однако Эмили поняла, что ей не вынести яркого света канделябров, смеха и испытующих взглядов.
– Надеюсь, вы простите меня, – произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Сегодняшний вечер был превосходным, но, боюсь, я очень устала и потому отправлюсь спать прямо сейчас. Желаю всем спокойной ночи.
Не дождавшись ответа, Эмили торопливо направилась к лестнице, что вела на второй этаж. Но не успела она поставить ногу на ступеньку, как услышала у себя за спиной голос. Увы, он принадлежал не Джорджу, как ей того хотелось бы, а Джеку Рэдли, который увязался за ней следом.
– С вами все в порядке, леди Эшворд? Вы выглядите немного бледной. Может, следует прислать вам что‑нибудь наверх?
– Нет, нет, благодарю вас, – поспешила ответить Эмили. – Просто мне нужно немного отдохнуть, и тогда я непременно почувствую себя лучше. – Она понимала, что ей ни в коем случае нельзя проявлять неучтивость, это было бы слишком по‑детски. Эмили заставила себя обернуться и посмотреть на Джека. Тот ответил ей широкой улыбкой.
Какие у него удивительные глаза! Он показался ей едва ли не старым другом, хотя Эмили была едва с ним знакома. В то же время в Джеке не было ничего, что могло показаться навязчивым. Эмили стало понятно, почему Рэдли имел репутацию сердцееда. Поделом будет Джорджу, если она влюбится в Джека так, как ее муж влюбился в Сибиллу.
– Вы уверены? – повторил Рэдли.
– Вполне, – бесстрастно ответила Эмили. – Благодарю вас.
С этими словами она быстро зашагала вверх по лестнице, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Лишь оказавшись на лестничной площадке, услышала, как внизу возобновился разговор и прозвучал смех – обычная реакция людей, все еще остававшихся в плену беззаботного веселья.
Утром Эмили проснулась одна. В спальню, струясь сквозь щелочку между неплотно задернутыми шторами, проникал солнечный свет. Джорджа рядом с ней не было. Похоже, что он вообще не ложился спать. Его сторона огромной постели оставалась безупречно ровной, идеально отглаженные простыни нисколько не смялись. Эмили хотела было распорядиться, чтобы ей подали завтрак в постель, но одиночество было просто невыносимо, и она позвонила в колокольчик, чтобы вызвать горничную. Когда та пришла, Эмили отказалась от чая и отослала служанку обратно, велев набрать ванну и приготовить утреннее платье. Накинув на плечи шаль, Эмили решительно постучала в дверь гардеробной. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Джордж: заспанный, темные волосы всклокочены, в глазах неподдельное удивление.
– Накануне ты плохо себя чувствовала. Я подумал, что не стоит тревожить тебя, и потому распорядился, чтобы мне постелили здесь.
Джордж даже не поинтересовался, как она себя чувствует, стало ли ей лучше. Он лишь посмотрел на ее чуть порозовевшее после сна лицо, на выбившийся из прически локон светлых волос и, сделав некий молчаливый вывод, удалился, чтобы продолжить утренний туалет.
Тягостная атмосфера завтрака не улучшила настроения Эмили. Юстас, как обычно, открыл все окна в столовой настежь. Он был горячим сторонником теории «мускулистого христианства» с его агрессивным подходом к укреплению здоровья. Юстас с аппетитом поглощал заливных голубей, уничтожил целую горку горячих тостов с маслом и мармеладом и, наконец насытившись, отгородился от окружающих свежим номером «Таймс», услужливо протянутым ему лакеем. Просмотреть газету он не предложил никому: не только не снизошел до женщин (что было в его духе), но столь же демонстративно проигнорировал мужчин – и Уильяма, и Джорджа, и Джека Рэдли. К неудовольствию Юстаса, у Веспасии имелся собственный экземпляр «Таймс».
– В Блумсбери совершено убийство, – сообщила она, придвигая к себе блюдечко с малиной.
– Но какое это имеет отношение к нам? – буркнул Юстас, даже не подняв головы. Предполагалось, что своим замечанием он выразил осуждение. Женщинам не пристало брать в руки газеты, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их содержание за завтраком.
– Такое же, как и все прочее, что нас окружает, – парировала Веспасия. – Это событие имеет отношение к людям и, безусловно, стало для кого‑то трагедией.
– Ерунда! – резко возразила миссис Марч. – Скорее всего, это какой‑то представитель преступного мира, который давно заслуживал, чтобы его вздернули на виселице. Юстас, будьте так любезны, передайте мне «Судебный вестник». Хочу знать, имело ли это событие какую‑то важность. – С этими словами миссис Марч бросила на Веспасию колючий взгляд. – Надеюсь, никто не забыл, что мы приглашены на ленч к Уитингтонам, а днем играем в крокет у леди Люси Армстронг? – продолжила она, удостоив Сибиллу осуждающим взглядом. – Разумеется. Леди Люси все еще под впечатлением матча между командами Итона и Хэрроу и ведь наверняка станет трещать без умолку, хвастая успехами своих сыновей; нам же не удастся вставить даже словечка.
Сибилла густо покраснела. Зато глаза ее сияли. Она в упор посмотрела на миссис Марч, причем за этим взглядом могло стоять все, что угодно.
– Прежде чем начинать разговоры о школе, надо дождаться, кто это будет, мальчик или девочка, – отчетливо произнесла она.
Уильям застыл на месте, не донеся до рта вилку. Джордж негромко ахнул. Юстас впервые за последние несколько минут опустил газету и растерянно посмотрел на сноху. Но уже в следующий миг выражение растерянности на его лице сменилось неподдельной радостью.
– Сибилла! Моя дорогая! Неужели ты хочешь сказать, что… что ты?..
– Да! – решительно ответила она. – Я не хотела до поры до времени говорить об этом, но меня вынудили колкие замечания бабушки, от которых я, признаться, уже устала.
– Ты не смеешь винить меня за это! – не дала себя в обиду миссис Марч. – Ты и так на двенадцать лет затянула с этим признанием. Нечего удивляться, что за это время я успела отчаяться, утратив всякую надежду ла то, что династия Марчей получит своего продолжателя! Одному Богу известно, чего стоило Уильяму терпеливо дожидаться того дня, когда ты подаришь ему наследника.
Услышав эти слова, Уильям повернулся к бабушке и бросил на нее острый взгляд. Щеки его пылали, голубые глаза сверкнули недобрым огнем.
– Это абсолютно не ваше дело! – резко произнес он. – Я нахожу подобные замечания с вашей стороны в высшей степени вульгарными. – Затем, оттолкнув стул, встал и стремительно вышел из комнаты.
– Отлично, – отозвался Юстас и, сложив газету, налил себе новую чашку кофе. – Поздравляю вас, моя дорогая.
– Лучше поздно, чем никогда, – заключила миссис Марч. – Хотя я сомневаюсь, что за этим последует продолжение.
Вид у Сибиллы был по‑прежнему смущенный. Став предметом всеобщего внимания, она явно испытывала неловкость. Впервые после своего приезда Эмили почувствовала к ней нечто вроде сочувствия.
Однако эта нечаянная радость длилась недолго. Следующие несколько дней прошли так, как проходят все дни очередного светского сезона. Утром все отправлялись в парк кататься верхом. Эмили на этот раз научилась уверенно и грациозно держаться в седле. Впрочем, ей было далеко до блестящих способностей Сибиллы, а поскольку Джордж был прирожденным наездником, казалось почти неизбежным то, что он и Сибилла чаще положенного оказывались рядом, держась на некотором отдалении от остальных. Уильям никогда не принимал участия в верховых прогулках, предпочитая им занятия живописью, которая была не только предметом его отдохновения, но и профессией. Он был, безусловно, талантлив: его работами восхищались искусствоведы, их коллекционировали знатоки. Один только Юстас всякий раз делал недовольное лицо, когда его сын уединялся в мастерской, устроенной для него в оранжерее. Здесь Уильям находил более приятное применение утреннему свету, не желая в угоду мнению высшего общества изображать из себя отважного наездника.
Когда же верховые прогулки по какой‑то причине отменялись, все отправлялись за покупками, посещали друзей и близких или выставки в картинных галереях.
За обеденный стол садились примерно в два часа пополудни, причем зачастую в чьем‑то доме, где собиралась относительно небольшая компания. Днем бывали на концертах, ездили в Ричмонд или Херлингэм, наносили чопорные, но, увы, нужные визиты малознакомым дамам, где неловко рассаживались за столом и, держа спину прямо, вели пустопорожние разговоры о знакомых, нарядах и погоде. Мужчины имели возможность избежать этих нудных и утомительных посиделок, удалившись в один из клубов.
В четыре часа дня все садились пить послеобеденный чай, иногда дома, в столовой, иногда в саду под открытым небом. Как‑то раз была затеяна игра в крокет, в которой Джордж выступал на пару с Сибиллой, но безнадежно проиграл под радостный смех Эмили, вышедшей в победители. Правда, победа оказалась с горьким привкусом, подобным глотку пепла. Однако разочарования Эмили не заметил никто, даже Юстас, игравший с ней в паре. Взгляды присутствующих были прикованы к Сибилле. В роскошном розовом платье, она была удивительно хороша собой: щеки раскраснелись, глаза сияли радостью. Смех ее звучал весело и заразительно. Эмили вновь вернулась к себе в тягостном молчании.
В воскресенье она поняла, что ей больше этого не вынести. Утром они посетили воскресную службу – на этом настоял Юстас, видевший себя этаким патриархом благочестивого семейства, что непременно следовало демонстрировать окружающим. Эмили с мужем не посмели ослушаться, потому что были гостями этого дома. Даже Джек Рэдли присоединился к ним, а он по своей натуре был далек от показной набожности. В ясный солнечный день Джек предпочел бы промчаться галопом по парку, распугивая птиц, собак и редких прохожих. Кстати, то же самое предпочел бы и Джордж. Но сегодня тот, похоже, был счастлив возможности сидеть на церковной скамье, исподтишка бросая взгляды на Сибиллу.
За ленчем обсуждали проповедь, искреннюю, но утомительную, и искали в ней «глубинные смыслы». Когда подошла очередь фруктов, Юстас заявил, что главной темой проповеди была сила духа, умение спокойно и мужественно встречать удары судьбы.
Уильяма, похоже, задела эта тема, или же он просто был не в духе. Так или иначе, но он возразил отцу, сказав, что, напротив, главной темой проповеди было сострадание.
– Чушь! – вспыхнул Юстас. – Ты всегда был излишне мягкотел, Уильям. Тебе лишь бы оставаться в стороне… У тебя слишком много сестер, и в этом твоя главная беда. Тебе следовало родиться женщиной. Мужество! – с этими словами Юстас ударил кулаком по столу. – Мужеством должен обладать каждый мужчина и каждый христианин!
После этой выспренней реплики десерт доедали молча.
Днем хозяева дома и их гости читали или писали письма. Вечер выдался еще более тягостным. Все сидели за столом, неуклюже пытаясь вести разговор, подобающий для воскресенья, пока Сибилла не призвала присутствующих послушать свою игру на пианино. Играла она с несомненным мастерством и нескрываемым воодушевлением. В музицировании участвовали все, за исключением Эмили, – хором пели баллады, иногда кто‑то отваживался петь соло. У Сибиллы оказался прекрасный голос, чуть хрипловатый и завораживающий.
Оказавшись, наконец, в спальне на втором этаже, Эмили, чувствуя, что больше не в силах сдерживать рыдания, отослала горничную и принялась раздеваться сама. В комнату вошел Джордж и громче, чем подобало бы, закрыл за собой дверь.
– Неужели так трудно проявить хотя бы капельку терпения, Эмили? – холодно осведомился он. – Твое дурное настроение выходит за рамки приличий.
– Приличий? – ахнула Эмили. – Как ты смеешь обвинять меня в нарушении приличий? Ты уже почти две недели подряд пытаешься соблазнить Сибиллу, никого при этом не стесняясь, даже прислуги! И ты же – только из‑за того, что я не присоединилась к вам, – обвиняешь меня в нарушении приличий и отсутствии манер!
Лицо Джорджа вспыхнуло, однако он сдержал гнев.
– У тебя истерика, – ледяным тоном проговорил он. – Пожалуй, тебе будет лучше побыть одной. Так ты быстрее сможешь успокоиться и снова прийти в себя. Я буду спать в гардеробной, постель там уже приготовили. Остальным я объясню, что ты неважно себя чувствуешь, и мне не хочется тебя беспокоить. – Ноздри Джорджа едва заметно вздрогнули; по лицу, словно тень, пробежала гримаса неудовольствия. – Они легко в это поверят. Спокойной ночи.
С этими словами он шагнул за порог.
Чудовищный цинизм мужа поверг Эмили в ступор. Нет, это абсолютно несправедливо со стороны Джорджа, говорить ей такие слова! Эмили потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное им. Ноги ее подкосились, и она рухнула на постель. Не в силах больше сдерживать себя, Эмили кулаками выместила обиду на подушке и разрыдалась.
Она рыдала до тех пор, пока глаза и легкие не начало жечь, однако легче ей так и не стало – жуткая усталость никуда не ушла. Однако, может быть, завтра все наладится?

Глава 3

Эмили проснулась рано утром – еще до того, как поднялись горничные, – и сразу же принялась обдумывать, как ей быть. Кризис вчерашнего вечера мощной волной смыл паралич безволия, ее нежелание признаться себе самой в том, что наверняка принесет лишь боль и унижение. И Эмили приняла решение: она будет бороться! Сибилле не видать победы только потому, что Эмили не хватает ни ума, ни сил дать сопернице бой, как бы далеко ни зашел их с Джорджем роман. Пусть на миг, но Эмили была вынуждена с болью признать, что роман этот наверняка зашел далеко – иначе зачем Джорджу потребовалось спать в гардеробной, а потом искать этому смехотворные объяснения? Даже если это так, она сделает все, призовет на помощь всю свою женскую хитрость, чтобы отвоевать мужа назад. Умений ей не занимать. В конце концов, она завоевала его первой вопреки многим трудностям. Если же она и дальше будет выглядеть столь же несчастной, какой себя чувствует, то лишь выставит себя на посмешище перед остальными членами семьи и станет предметом всеобщей жалости. А это запомнят надолго, даже когда инцидент будет исчерпан и она вернет себе Джорджа.
И что гораздо хуже, в этом случае она перестанет быть привлекательной для Джорджа. Подобно большинству мужчин, он предпочитал женщин веселых и обаятельных, которым хватает ума не показывать окружающим свое дурное настроение. Чересчур бурное проявление эмоций, особенно на публике, вызовет у него раздражение. Это не только не поможет ей одержать верх над Сибиллой, но и подтолкнет мужа в объятия соперницы.
Таким образом, Эмили предстоит сыграть главную роль ее жизни. Она должна стать верхом обаяния и привлекательности, и тогда Джордж сочтет Сибиллу лишь бледной ее копией, жалкой тенью, а ее, свою законную супругу леди Эмили Эшворд, – главной женщиной своей жизни.
В течение трех дней Эмили разыгрывала свою новую роль вполне успешно, без каких‑либо заметных неудач. Если же вдруг к глазам подступали слезы, она была уверена, что этого никто не замечал, даже тетушка Веспасия, от взгляда которой не ускользало ничего. Но Веспасия – совсем иное дело. За фасадом холодной элегантности и едкого юмора скрывался тот единственный человек, который искренне любил Эмили.
Увы, сохранять лицо временами оказывалось так трудно, что Эмили приходила в отчаяние от тщетности собственных попыток, догадываясь, что ее голос звучит фальшиво, а улыбка, скорее всего, наигранна. Но поскольку ничего другого, что давало бы надежду на успех, у нее не было, она – после короткого мига одиночества, например, перейдя из комнаты в комнату, – возобновляла игру, пытаясь изо всех сил казаться веселой, тактичной и любезной. Превозмогая себя, она даже вежливо беседовала со старой миссис Марч, хотя и позволяла себе позлословить в отсутствие старой леди, чем вызывала искренний смех Джека Рэдли.
На третий день во время обеда, когда все семейство собралось за огромным столом красного дерева, Эмили столкнулась с новыми трудностями. Все были одеты сообразно случаю: Эмили – в светло‑зеленом платье, Сибилла – в синем. Буквально все в этой комнате – плотные шторы красного бархата, многочисленные картины, развешанные по стенам, – давило, вызывало ощущение удушья. Для Эмили было невыносимой пыткой улыбаться, вынуждать себя, невзирая на боль и усталость, натужно выдавать очередную остроумную фразу. Она накладывала на тарелку еду, делая вид, что ест, и глоток за глотком отпивала вино из бокала.
Главное – не сделать ничего, что тотчас бы бросилось в глаза… например, строить глазки Уильяму. Окружающие могут расценить это как явную месть с ее стороны, даже Джордж, которому все безразлично. Зоркие глаза миссис Марч не упускали из виду ни малейшей мелочи. Старуха вдовствовала вот уже сорок лет и все эти годы правила своим семейством‑королевством в буквальном смысле железной рукой, ни на йоту не утратив интереса к жизни. Эмили должна быть в равной степени веселой, в равной степени приятной в общении – в том числе и с Сибиллой, – как то подобает женщине ее положения, даже если светские условности безжалостно душат ее. Ей то и дело приходилось проявлять осторожность, дабы не перещеголять рассказы других, и, наоборот, смеяться, глядя рассказчику в глаза, чтобы тот поверил в ее искренность.
Эмили подыскивала подходящие комплименты, достаточно правдивые, чтобы в них можно было поверить, с наигранным вниманием слушала скучные байки Юстаса, живописавшего свои свершения на ниве спорта в молодые годы. Юстас Марч был горячим приверженцем принципа «в здоровом теле здоровый дух» и категорически не находил времени для эстетов, которые были просто недостойны его внимания. Его разочарование сквозило в каждой фразе. Наблюдая за хмурым лицом сидевшего напротив нее Уильяма, Эмили с великим трудом сохраняла на лице маску вежливой заинтересованности.
После десерта, когда на столе не осталось ничего, кроме ванильного мороженого, малиновой воды и фруктов, Тэсси сообщила о каком‑то званом вечере, на котором ей пришлось присутствовать, честно признавшись, что не знала, куда деть себя от скуки. За эти слова она тотчас же удостоилась сурового взгляда бабушки. Эмили тотчас вспомнился похожий случай. С еле заметной улыбкой она посмотрела на сидевшего напротив нее Джека Рэдли.
– О да, эти вечера подчас просто ужасны! – согласилась она. – С другой стороны, они незабываемы.
Тэсси сидела на той же стороне стола и поэтому не могла видеть лица Эмили. И, разумеется, не догадывалась о ее настроении.
– Почти весь вечер какая‑то пышнотелая дама исполняла арии, – бесхитростно пояснила она. – Фальшивя, но зато с серьезным лицом.
– О, в моей жизни был точно такой случай, – отозвалась Эмили, отчетливо вспоминая тот званый вечер. – Мы с Шарлоттой как раз взяли с собой маму. Это было неподражаемо…
– Неужели? – холодно осведомилась миссис Марч. – Я даже не представляла, что вы разбираетесь в музыке.
Эмили с милой улыбкой пропустила эту фразу мимо ушей и выразительно посмотрела на Джека Рэдли, не без удовольствия отметив, что привлекла к себе его внимание, чего, собственно, хотела добиться и от Джорджа. Но, увы…
– Продолжайте! – попросил он. – Что может быть прелестнее толстой певицы, поющей серьезно и фальшиво?
Уильям вздрогнул. Подобно Тэсси, он был худ и рыжеволос, хотя сами волосы были темнее, чем у младшей сестры, а черты лица – резче, как будто на них свой след оставила внутренняя боль, которая еще не коснулась ее.
Эмили подробно пересказала тот случай.
– Это была крупная дама, очень пылкая, темпераментная, с румяным лицом. Ее платье было расшито бисером и все в рюшах, и поэтому трепетало и переливалось при малейшем движении. Мисс Арбатнот аккомпанировала ей на фортепьяно, худая дама во всем черном. Они несколько минут совещались по поводу музыкальных номеров, затем сопрано шагнула вперед и объявила, что исполнит песню «Дом, милый дом», которая, как вам известно, очень слезливая. После чего, чтобы поднять нам настроение, для нас прозвучит милая, легкомысленная песенка Ям‑Ям «Три школьницы» из оперы «Микадо».
– Вот это уже лучше, – согласилась с ней Тэсси. – Эта вещица бодрая и веселая. Хотя и звучит совсем не так, как я представляла себе Ям‑Ям.
С этими словами Тэсси жизнерадостно пропела пару тактов.
– Лично я не разделяю ваших восторгов, – критически отозвался Юстас. – Испорчена прекрасная песня.
Эмили намеренно проигнорировала его слова.
– Исполнительница повернулась к нам, – продолжила она свой рассказ, – сделала трагическое лицо и начала петь, медленно и очень торжественно. Зато дама за фортепьяно весело стучала по клавишам, выбивая задорный ритм!
Понимание отразилось лишь на лице Джека Рэдли.
– Будь оно легко и просто… – сделав серьезное лицо, Эмили спародировала пение злосчастной сопрано.
– Трам‑тарарам, трам‑тарарам, – с воодушевлением изобразил ритм Джек.
– О, нет! – прыснула Тэсси, из всех сил стараясь не рассмеяться в голос. Даже у Юстаса этот короткий дуэт вызвал улыбку.
– Затем, с раскрасневшимися от усердия лицами, они умолкли, – с воодушевлением пояснила Эмили. – Сопрано, запинаясь, произнесла извинения, развернулась и направилась к пианино, где мисс Арбатнот лихорадочно перебирала ноты, отчего те разлетелись по всему полу. Наконец они, что‑то энергично бормоча, собрали все упавшие листы, а мы сидели, делая вид, что ничего не заметили. Никто ничего не сказал. Мы с Шарлоттой не смели посмотреть друг на друга из опасения расхохотаться. Наконец певица и аккомпаниаторша достигли согласия, на пианино были поставлены новые ноты, сопрано шагнула вперед и, повернувшись к нам лицом, набрала полную грудь воздуха. Бисер на воротнике звякнул, как сотня колокольчиков, и она с апломбом запела песню трех школьниц «Мы три маленькие проказницы, нам бы игры да веселье»… – Эмили на мгновение замолчала, глядя в темно‑голубые глаза Джека Рэдли. – К несчастью, мисс Арбатнот перепутала ноты и с выражением неподдельной тоски на лице заиграла «Дом, милый дом».
На этот раз улыбнулась даже старая леди. Тэсси не смогла удержаться и расхохоталась, а за ней рассмеялись и все остальные.
– Это продолжалось целых три минуты, – наконец завершила свое повествование Эмили. – Обе пытались перекричать друг дружку, и вскоре от шума зазвенели подвески люстры. Мы с Шарлоттой уже больше не могли сдерживаться – вскочили с мест и бросились к выходу, а оказавшись за дверью, хохотали до слез. Глядя на нас, мама даже не смогла рассердиться.
– Какие приятные воспоминания навеял ваш рассказ! – с широкой улыбкой произнесла Веспасия, вытирая со щек слезы. – Мне доводилось бывать на многих кошмарных вечерах. Теперь я больше никогда не смогу слушать сопрано, не вспоминая о вашей истории. Есть немало скверных исполнительниц, которым я пожелала бы подобных конфузов. Для нас и наших ушей это было бы великим благом.
– Я тоже, – поддержала Веспасию Тэсси. – Начиная с мистера Бимиша и его гимнов женской добродетели. Как, по‑вашему, такое можно заранее подстроить? – с надеждой в голосе спросила она.
– Анастасия! – ледяным тоном одернула миссис Марч. – Даже не смей думать! Я не допущу столь безответственного поступка с твоей стороны, граничащего с дурновкусием. Я запрещаю тебе даже думать об этом!
Несмотря на грозные предостережения, Тэсси продолжала лучезарно улыбаться.
– Кто такой мистер Бимиш? – полюбопытствовал Джек Рэдли.
– Викарий, – холодно ответил Юстас. – Вы слышали его проповедь в воскресенье.
Веспасия не то откашлялась, не то подавила смех и принялась серебряным ножом и вилкой выковыривать косточки из виноградин, элегантно выкладывая их на край тарелки.
Миссис Марч не скрывала своего нетерпения. Наконец, устав ждать, она, шумно шурша юбками, встала из‑за стола, при этом нечаянно зацепила и потянула за собой скатерть. Звякнуло столовое серебро, а Джордж едва успел подхватить бокал, чтобы тот не опрокинулся.
– Дамам пора удалиться, – громко объявила она, смерив холодным взглядом сначала Веспасию, а затем Сибиллу. Что касается Эмили и Тэсси, она хорошо знала, что те не осмелятся ей перечить.
Веспасия встала с грацией, которую она нисколько не растеряла с годами. Ритм и скорость движения задавала она. Движется ли вслед за ней остальной мир, ее не интересовало. Вслед за Веспасией неохотно поднялись и остальные: Тэсси – с притворной скромностью, Сибилла – томно улыбнувшись мужчинам через плечо, Эмили – с ощущением поражения. Если она и одержала победу, то победу пиррову, обманчивый вкус которой быстро сменялся горечью.
– Уверена, кое‑что можно придумать, – шепнула тетушка Веспасия на ухо Тэсси, – если проявить чуточку воображения.
Тэсси растерянно посмотрела на нее.
– Вы о чем, бабушка?
– О мистере Бимише, о ком же еще, – бросила ей Веспасия. – Я столько лет ждала возможности сорвать с его лица эту дурацкую улыбочку.
Они быстро прошли мимо Эмили, о чем‑то перешептываясь, и скрылись в другой комнате. Просторная и прохладная, декорированная в зеленых тонах, дамская гостиная была одним из немногих помещений в доме, которую Оливии Марч разрешили обставить на свое усмотрение. До этого комната была выдержана во вкусе былых времен, когда вес мебели указывал на достоинство и трезвый ум ее владельца. Позднее мода изменилась, и главным критерием стали статус и новизна. Однако вкусы Оливии были взлелеяны в годы Восточного периода, на который пришлась Международная выставка 1862 года, так что дамскую гостиную отличало изящество: наполненная мягкими оттенками с минимальным количеством мебели, комната эта в отличие от будуара миссис Марч дарила уют. Другая гостиная, расположенная внизу, была декорирована в розовых тонах. Розовыми были шторы, салфетки, драпировка камина и даже чехол на рояле. Не говоря уже об обилии жардиньерок, фотографий и бесчисленных безделушек.
Эмили последовала за ними и, вежливо предложив руку миссис Марч, села. Она должна постоянно, каждую секунду, вести себя так, как задумала, а расслабиться сможет, лишь когда останется одна в своей комнате. Женщины подмечают любые нюансы и способны уловить малейшую странность в манере держаться, в выражении лица, в звучании голоса. И, что самое главное, почти никогда не ошибаются в том, что за этим кроется.
– Благодарю вас, – чопорно произнесла миссис Марч, поправляя юбки и приглаживая прическу. У нее были густые, мышиного цвета волосы, изысканно уложенные согласно канонам моды тридцатилетней давности, времен Крымской войны. Эмили подумала о том, что служанке наверняка нелегко каждый день укладывать эти волосы. Она отметила про себя, что прическа пожилой леди оставалась безукоризненной на протяжении всего дня: и во время завтрака, и во время ленча. Вот и сейчас ни один локон не изменил своего положения. Может, это парик? Эмили ужасно захотелось заглянуть под прическу миссис Марч и проверить свою догадку.
– Это весьма любезно с вашей стороны, – холодно процедила пожилая леди. – Нынешнее поколение в большинстве своем утратило ту предупредительность, которая так украшает людей.
Миссис Марч не посмотрела ни на одну из четырех женщин, однако поджатые губы выдавали ее раздражение, которое ни в малейшей степени не было безличным. Эмили поняла: когда они останутся одни, Тэсси придется выслушать долгую нотацию о долге и добродетелях послушной дочери, таких как безоговорочное послушание, внимание к старшим и необходимость всячески помогать родным в их стремлении обеспечить ей выгодный брак. Или, по крайней мере, не мешать им это делать. Думается, Сибилле также не избежать выговора.
Эмили тепло улыбнулась старой леди, пусть даже если за этой улыбкой скрывалась насмешка, а не искренняя симпатия.
– Я бы осмелилась сказать, что они просто поглощены своими мыслями, – скупо произнесла она.
– Они поглощены своими мыслями больше, чем мы в свое время, – парировала миссис Марч, сопроводив свои слова выразительным взглядом. – Знаете, нам тоже приходилось пробиваться самим в этой жизни. Беременность – хорошее оправдание для слез и обмороков, но не для заигрываний и флирта. У меня самой было семеро детей, и я знаю, о чем говорю. И дело не в том, что я недовольна. Наоборот, я рада, как никто другой. Бог свидетель, я устала ждать! Мы уже все начали впадать в отчаяние. Разве есть для женщины трагедия большая, чем бесплодие! – Миссис Марч с плохо скрытым неодобрением бросила взгляд на стройную талию Эмили. – А как переживал по этому поводу бедный Юстас! Как он мечтал, чтобы Уильям обзавелся наследником… Знаете, семья – это самое главное, что есть в этой жизни у человека, – добавила старая леди.
Эмили промолчала. Ей было нечего на это сказать. Она вновь ощутила себя предметом жалости, что было совсем ни к чему. Ей не хотелось вспоминать о том, что Сибилла также была чужой в этой семье, олицетворяя собой неудачу в том, что для Марчей имело первостепенное значение.
Миссис Марч поудобнее расположилась в кресле.
– Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, как мне кажется, – заявила она. – Теперь она будет сидеть дома и выполнять свое женское предназначение. И, главное, перестанет гоняться за этими смехотворными новинками моды. Все это так мелко, так недостойно настоящей женщины… Зато теперь она сделает Уильяма счастливым, создаст для него семью и дом, каким ему по праву надлежит обладать.
Эмили не слушала ее. Конечно, если Сибилла беременна, это, по крайней мере, объясняет некоторые особенности ее поведения. Эмили прекрасно помнила свои ощущения, одновременно и радость, и страх, когда носила под сердцем Эдварда. Тогда ее жизнь резко переменилась – с ней происходило нечто такое, что было невозможно повернуть вспять. Она больше не была одна. Неким невероятным, удивительным образом в ней одной теперь находились два человека. Однако, как ни радовался этому Джордж, беременность несколько отдалила их друг от друга. Тогда она больше всего опасалась стать неуклюжей, неповоротливой, уязвимой и непривлекательной в глазах мужа.
Если же Сибилла, которой уже далеко за тридцать, обуреваема теми же чувствами и в первую очередь страхом перед родами с их болью, беспомощностью, крайним унижением и даже смутной вероятностью смерти, – этим вполне может объясняться ее эгоизм, ее желание привлекать к себе мужчин, пока она еще способна быть привлекательной, пока не превратилась в толстую, неповоротливую, дебелую матрону. Но то Сибилла!
Зато это нисколько не оправдывало Джорджа. Ярость комком застряла в горле Эмили. В ее воображении молнией пронеслись самые разные картины. Она могла бы подняться наверх и дождаться, когда он выйдет из комнаты, и обвинить его в том, что он вел себя глупо и своим поведением оскорбил ее, причем в ее лице нанес оскорбление не только Уильяму, но и дяде Юстасу, потому что это их дом. Оскорбление коснулось и остальных, потому что они гости в этом доме. Она могла бы посоветовать ему уменьшить свое внимание к Сибилле до обычных рамок вежливости, иначе она, Эмили, немедленно покинет эти стены и не будет иметь с ним никаких дел, пока он не принесет ей извинения по полной форме и не пообещает впредь никогда так не поступать!
Однако ярость улеглась. Злоба не принесет ей счастья. Джордж либо признает свою вину и подчинится, чем вызовет у нее лишь презрение – равно как будет презирать самого себя, – и тогда ее победа будет действительно пирровой и не принесет удовлетворения. Либо он зайдет еще дальше в ухаживаниях за Сибиллой, просто для того, чтобы доказать жене, что та не смеет диктовать ему свои условия. Причем последнее куда более вероятно… Проклятые мужчины! Эмили стиснула зубы и с усилием сглотнула застрявший в горле ком. Будьте вы прокляты за свою глупость, свою упрямую развращенность и прежде всего тщеславие! Увы, ком в горле становился все больше и не желал исчезать. В Джордже было много такого, что она любила: он умел быть нежным, терпимым, щедрым, а порой таким веселым и остроумным… Зачем ему понадобилось выставлять себя на посмешище?
Эмили закрыла глаза и открыла их снова. Тетя Веспасия по‑прежнему не сводила с нее пристального взгляда.
– Ну, Эмили, – энергичным тоном осведомилась она. – Я все еще жду твоего рассказа о визите в Винчестер. Ты так ничего мне не рассказала.
Эмили поняла, что разговора не избежать. Причем тетя Веспасия наверняка втянула ее в него намеренно. Эмили же не хотела подвести ее, заняв пораженческую позицию. Тетя Веспасия ни за что не сдалась бы, не стала бы тихонько лить слезы в углу, где ее никто не видит.
– Разумеется, – ответила Эмили с наигранной готовностью и принялась рассказывать, на ходу сочиняя подробности. Она еще не закончила свой рассказ, когда в гостиную раньше обычного вошли мужчины.
Весь вечер Эмили пыталась сохранять хорошую мину при плохой игре и, когда, наконец, пришло время идти спать, поняла, что одержала маленькую победу, а именно сделала все для достижения поставленной цели. Она поймала на себе одобрительный взгляд тети Веспасии. Не ускользнуло от ее внимания и то, как по лицу Тэсси промелькнуло нечто, близкое к восхищению. Джордж взглянул на нее всего один раз, и его улыбка была такой вымученной, такой неестественной, что вызвала у нее боль. Лучше бы он вообще не посмотрел в ее сторону, нежели так бездарно сфальшивил.
Участие исходило с той стороны, откуда она уже привыкла его ожидать, хотя, если признаться честно, это ее мало радовало. Кто, как не Джек Рэдли, смеялся вместе с ней; кто, как не он, шуткой отвечал на ее шутки; кто в конце вечера проводил ее по широкой лестнице, поддерживая под локоть…
Почти не замечая его, Эмили остановилась на лестничной площадке, ожидая, что вот‑вот появится Джордж, но вместо этого снизу донесся шорох шелкового платья. Она моментально поняла, что это Сибилла, и все‑таки продолжала надеяться, что муж уже спешит к ней. Наконец она увидела их. Джордж радостно улыбался. Свет газового рожка падал на его темные волосы и белые, обнаженные плечи Сибиллы. Увидев жену, Джордж поспешил отойти от Сибиллы: радость же на его лице моментально угасла. Ее место заняла растерянность, как будто его застали за чем‑то недостойным. Впрочем, он снова перевел взгляд на жену Уильяма.
– Спокойной ночи. Благодарю вас за прекрасный вечер, – произнес он, явно испытывая неловкость от столь щекотливой ситуации.
Лицо Сибиллы пылало румянцем, она все еще была под впечатлением того, о чем они с Джорджем только что беседовали или чем только что занимались. Эмили для нее просто не существовала, а Джек Рэдли был всего лишь бледной тенью, неприметной частью окружающей обстановки. Слова были не нужны. Ее улыбка и без того говорила обо всем.
Эмили сделалось дурно. Все ее усилия пошли прахом. Она оказалась актрисой в пустом театре, игравшей для себя самой. Для Джорджа она была ничем. Все ее старания оставили его равнодушным.
– Спокойной ночи, мистер Рэдли, – попрощалась она и потянулась к дверной ручке спальни.
Переступив порог, Эмили плотно закрыла за собой дверь. Наконец она может побыть одна. В ее распоряжении девять часов одиночества. Если она захочет поплакать, об этом не узнает никто. А после того, как она даст волю чувствам, чтобы избавить себя от боли, разрывавшей ей грудь, у нее будет возможность забыться сном, прежде чем принять решение. Неожиданно в дверь постучали.
Эмили смахнула с глаз слезы и сделала глубокий вдох.
– Вы мне не нужны, Миллисент, – произнесла она слегка дрожащим голосом. – Можете ложиться спать.
Возникла короткая нерешительная пауза, после чего раздался голос горничной:
– Хорошо, мэм. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Эмили медленно разделась и, бросив платье на спинку стула, вытащила из прически шпильки. Волосы волной рассыпались по плечам, и ей тотчас сделалось легче. Тяжесть прически давила на нее весь день.
Ну почему? Что такого он нашел в Сибилле? Красоту, ум, обаяние? Или во всем виноват некий ее, Эмили, собственный изъян? Неужели она утратила в себе нечто такое, что Джордж когда‑то ценил и любил?
Эмили попыталась вспомнить все, что говорила и делала в последнее время. Неужели это так сильно отличалось от ее обычного поведения? Неужели она так сильно изменилась за эти несколько недель? Почему вдруг стала менее привлекательной, менее нужной и менее желанной в глазах Джорджа? Ей никогда не были свойственны холодность, дурное расположение духа или экстравагантные выходки, резкость в отношении их общих друзей. Хотя, видит бог, соблазн возникал, и не раз! Ведь некоторые из них были такими поверхностными, такими непроходимо глупыми, и разговаривали с ней, как с ребенком…
Впрочем, незачем травмировать себе душу, решила Эмили и забралась в постель. Может, ей лучше разозлиться? Это лучше, чем напрасно лить слезы. Рассерженные люди умеют бороться и иногда даже одерживают победу.
Проснулась она с головной болью и ощущением чего‑то неудавшегося. Сон нисколько не освежил ее и не прибавил ей сил. Эмили лежала в постели, расслабленно наблюдая за лучами солнечного света, скользившими по лепнине потолка, который в эти минуты показался ей бесцветным, жестоким и бездушным. О, будь сейчас ночь, и она могла еще какое‑то время побыть одна! Эмили было страшно подумать, что вскоре ей придется спуститься вниз к завтраку и увидеть все те же улыбающиеся лица – их любопытство, сочувствие, жалость, – и притворяться, будто ничего не произошло… Нет, это просто невыносимо.
То, что думают остальные о Джордже и Сибилле, ее не интересовало. Она знала нечто такое, что было неведомо остальным, нечто такое, что все объясняло.
Эмили сжалась в комочек и еще на несколько секунд спрятала голову под простыней. Но чем дольше она оставалась в постели, тем больше неприятных мыслей кружилось в ее голове. Воображение уносило ее в невообразимые дали, рисовало картины всевозможных бед и несчастий. Картины столь живые, что вскоре ей стало казаться, что все это происходит наяву. В висках пульсировала боль, глаза щипало.
Ей уже давно пора было встать. Миллисент дважды стучалась в дверь. Утренний чай, должно быть, давно остыл. На третий стук служанку пришлось впустить. Эмили тут же озаботилась собственной внешностью. И хотя ей самой было все равно, в той игре, какую она затеяла, то, как она выглядит, имело первостепенное значение. Она терпеть не могла румяна, но они все‑таки лучше, чем смертная бледность. Кстати, к столу она спустилась отнюдь не последней. Сибиллы за завтраком не оказалось. Старая миссис Марч предпочла, чтобы завтрак подали ей в постель, так же как и тетя Веспасия.
– Вы прекрасно выглядите, моя дорогая Эмили, – произнес Юстас.
Он, конечно же, отлично понимал, что происходит между Джорджем и Сибиллой, однако полагал, что благовоспитанной леди надлежит держать себя достойно: не проявлять внешнего беспокойства, делая вид, будто ничего не происходит. И хотя Юстас не питал расположения к Эмили, он будет на ее стороне, пока она своим поведением не опровергнет его сомнений.
– Благодарю вас, – с притворной радостью ответила Эмили, как можно глубже пряча свое раздражение. – Надеюсь, вы тоже хорошо спали?
– Превосходно, – ответил Юстас и щедрой рукой положил себе еду с нескольких тарелок, стоявших на массивном дубовом серванте. Поставив тарелку на стол, он подошел к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату поток прохладного утреннего воздуха. Стоя рядом с открытым окном, набрал полную грудь воздуха, затем еще и еще раз, затем еще один.
– Превосходно, – повторил он, не обращая внимания на то, что остальные слегка вздрогнули от холода, и вернулся на свое место. – Я всегда полагал, что хорошее здоровье крайне важно для женщин, разве не так?
Эмили не видела причин, почему это должно быть крайне важно, но, скорее всего, то был риторический вопрос, поскольку Юстас сам же на него и ответил:
– Никакому мужчине, особенно в хорошей семье, не нужна болезненная жена.
– Бедняку такая жена нужна еще меньше, – возразила Тэсси. – У него просто не будет денег для ее лечения.
Однако Юстас не мог допустить, чтобы кто‑то прерывал его философствования, особенно речами про каких‑то там бедняков.
– Конечно, вы правы, дорогая, но разве беднякам нужны дети? Их же не волнует вопрос наследования, продолжения рода, передачи титула… Простому человеку сыновья не особо нужны в отличие от богатого. – Юстас неодобрительно покосился на Уильяма. – И чем больше, тем лучше, если вы хотите, чтобы ваш род благополучно продолжался и далее.
Джордж откашлялся и вопросительно поднял брови. Его взгляд скользнул сначала по Сибилле, затем по Уильяму, после чего снова переместился на тарелку. Лицо Уильяма сделалось каменным.
– Слабое здоровье не мешает женщинам рожать детишек, – возразила Тэсси, и ее щеки пошли красными пятнами. – Я не считаю здоровье особой добродетелью. Это великий дар, и он чаще обнаруживается у людей состоятельных.
Юстас сделал шумный вдох, затем выдох, всем своим видом выражая несогласие.
– Моя дорогая, вы слишком молоды, чтобы рассуждать на эту тему. Это предмет, который вы, пожалуй, никогда не поймете, да вам его и не следует понимать. Он слишком груб для девушки вашего положения, так же как и для любой воспитанной женщины. Ваша матушка не посмела бы даже помыслить такое. Но я уверен, что мистер Рэдли меня поймет. – С этими словами Юстас улыбнулся сидевшему напротив него Джеку. Тот вопросительно посмотрел на него, явно не зная, как к этому отнестись.
Тэсси еще ниже склонила голову над тарелкой с тостом. Ее лицо пылало. Она была явно задета покровительственным тоном Юстаса и одновременно смущена: отцовский намек был намного грубее того, что она имела в виду.
Однако Юстас не проявил никакого снисхождения и в течение всего завтрака упрямо гнул свою линию. К теме еды и здоровья были добавлены его взгляды на воспитание, благоразумие, покорность и даже человеческий нрав, а также соответствующие умения занимать собеседников светской беседой и вести домашнее хозяйство. Единственной темой, которой он не коснулся, было богатство, поскольку разговор о деньгах, разумеется, был бы вульгарен. Для него это вообще была щекотливая тема. Его мать происходила из прекрасной знатной семьи, промотавшей все свое состояние, и перед ней стояла дилемма: либо урезать расходы на красивую жизнь, либо выйти замуж за представителя семейства, сколотившего богатство в годы Промышленной революции на шахтах и ткацких фабриках Манчестера. Или, как тогда говорили, на «Деле». Скрепя сердце, она предпочла второе, ибо первое было для нее просто немыслимо.
Юстас удовлетворенно кивнул и заговорил дальше:
– Когда я думаю о собственном счастье с моей любимой женой, да упокоят небеса ее душу, я понимаю, как способствовало ему все, что я только что перечислил. Какая прекрасная женщина! Я ежесекундно лелею воспоминания о ней, хотя вам, уверен, это даже невдомек. День, когда она отошла в лучший из миров, был самым душераздирающим днем в моей жизни!
Эмили посмотрела на Уильяма. Тот еще ниже опустил голову над тарелкой, чтобы скрыть выражение лица, и случайно перехватила взгляд Джека Рэдли, в котором уловила насмешливые огоньки. Джек комично закатил глаза и улыбнулся ей. Это был светлый, полный участия взгляд, из чего Эмили сделала вывод, что ее старания последних дней не пропали даром, и если они не сработали в отношении Джорджа, то превосходно удались в том, что касалось Джека Рэдли.
Но это было горькое удовлетворение, и оно мало чего стоило; разве что было способно пробудить в муже ревность. Эмили улыбнулась Джеку в ответ, правда, без излишней теплоты, но с легким намеком на заговорщическое понимание.
Джордж, как ни странно, был поглощен разговором с Юстасом. Последний беседовал с ним весьма дружелюбно: выслушивал его мнение, выражал свое восхищение им, что лично Эмили сочла крайне неуместным. В данный момент Джордж был последней персоной в этом доме, у кого можно было просить совета относительно сути семейного счастья. Однако Юстас, преследовавший собственные интересы в отношении Джека Рэдли и Тэсси, не замечал чувств остальных людей, не говоря уже о том, что ставил их в неловкое положение.
Все утро Эмили провела за написанием писем матери, кузине, которой давно собиралась ответить, и Шарлотте. Сестре она рассказала о Джордже, вложив в свое послание всю боль, ощущение утраты, удивившее ее саму, и одиночество, которое раскрылось перед ней мрачной плоской пустыней, простиравшейся едва ли не до горизонта. Перечитав, она порвала письмо и, зайдя в уборную, спустила клочки в унитаз.
Ленч прошел даже хуже, чем завтрак. Все собрались в столовой с красными шторами. Отсутствовала лишь тетушка Веспасия, решившая навестить кого‑то из знакомых в Мейфэре.
– Отлично! – Юстас потер руки и по очереди оглядел сидевших за столом. – Итак, что мы собираемся делать днем? Тэсси? Мистер Рэдли?
– Для Тэсси у меня есть кое‑какие поручения, – оборвала его миссис Марч. – У нас есть определенные обязанности, Юстас. Мы не можем бесконечно праздно проводить время и развлекаться. Моя семья имеет вес в обществе, да и всегда его имела. – Впрочем, никто не понял, была ли эта фраза выражением собственного тщеславия или предназначалась Джеку Рэдли – этакий намек на то, что их положение в обществе одинаково.
– Насколько я понимаю, эту ношу неизменно взваливают на Тэсси, – неожиданно произнес Джордж с не свойственным ему злорадством.
Взгляд миссис Марч сделался ледяным.
– Почему бы нет, смею вас спросить? Ей нечего делать. Это ее долг, ее призвание, Джордж. Женщина должна постоянно чем‑то заниматься. Вы хотите отказать ей в этом?
– Конечно же, нет! – Чувствовалось, что Джордж начинает злиться, и Эмили, несмотря ни на что, ощутила гордость за него. – Но я мог бы перечислить куда более приятные для нее вещи, нежели необходимость поддерживать в обществе реноме семейства Марчей.
– О, да! – Голос старой леди легко мог дробить камни, даже надгробья, если судить по выражению ее лица. – Хотя вряд ли это нечто такое, что полагается слышать юной леди, не говоря уже о том, чтобы ей это делать! Я буду весьма вам признательна, если вы не станете травмировать ее обсуждением подобных вещей. Тем самым вы лишь расстроите ее и внушите ей идеи, неподобающие молодым женщинам.
– Верно, – поддакнул Юстас. – Они вызывают жар в крови и ночные кошмары. – С этими словами он взял с блюда увесистый кусок куриной грудки и положил себе на тарелку. – И мигрени.
Джордж оказался в щекотливой ситуации, одновременно терзаясь яростью и пытаясь сохранить самообладание. Эти противоречивые чувства открыто отразились на его лице. Он бросил взгляд на Тэсси. Девушка осторожно прикоснулась к его руке.
– Я вовсе не против встречи с викарием, Джордж. Да, он ужасно самодовольный, у него длинные, как у кролика, зубы, но он абсолютно безобиден…
– Анастасия! – Вспыхнув гневом, Юстас резко выпрямился. – Так не подобает говорить о мистере Бимише! Это в высшей степени достойный человек и заслуживает большего уважения со стороны такой юной особы, как ты!
Тэсси широко улыбнулась отцу.
– Верно, папа. Я всегда питала к мистеру Бимишу самые теплые чувства. – Немного помолчав, она добавила: – Ну, или почти всегда.
– Ты зайдешь к нему сегодня, какое‑то время спустя, – холодно произнесла миссис Марч, – и предложишь, если это необходимо, свою помощь. Есть несколько менее счастливых людей, чем мы, которых необходимо навестить.
– Непременно, бабушка, – покорно проговорила Тэсси.
Джордж вздохнул, решив, что лучше не спорить.
Эмили провела весь день с Тэсси, занимаясь добрыми делами. Если ей самой тяжко на душе, почему бы не поднять настроение кому‑то другому? Кстати, это оказалось очень даже приятное занятие. Тэсси нравилась ей все больше и больше, а встреча с женой викария вышла короткой и необременительной. Гораздо дольше они пробыли у его помощника – это был крупный, но очень даже приятный молодой человек по имени Мунго Хейр, который покинул горы родной Шотландии и перебрался в поисках лучшей доли в Лондон.
Мунго отличали неукротимая энергия и весьма смелые взгляды, причем слова он, как правило, подкреплял делом. Надо сказать, поступки эти действительно приносили облегчение страждущим и обездоленным. В общем, в Кардингтон‑кресент Эмили вернулась по‑настоящему довольная собой. А еще она искренне обрадовалась, узнав, что Сибилла весь день провела в обществе миссис Марч, нанося визиты знакомым, и, по всей видимости, изнемогала от скуки.
А вот Джорджа по возвращении Эмили не увидела; так же и после того, как переоделась к ужину. Из гардеробной не доносилось ни единого звука, туда только раз за чем‑то зашел лакей и тут же вышел. После его ухода к ней вернулось прежнее ощущение одиночества.
Ужин поверг Эмили в еще большую тоску. Сибилла потрясающе выглядела в малиновом платье – такой цвет могла осмелиться надеть только она. Кожа ее лица была безупречна. На скулах играл еле заметный румянец, и, несмотря на ее нынешнее состояние, она была все так же стройна и изящна. Глаза ее как будто были подернуты легкой дымкой. Временами они казались карими, временами – золотистыми, как бренди в бокале, через который смотрят на свет. Ее черные, как смоль, волосы были густыми и шелковистыми.
На ее фоне Эмили чувствовала себя этакой бледной молью рядом с роскошной бабочкой. Волосы светлые, с легкой рыжинкой, мягкие и совсем не густые. Глаза обычные, голубые. И хотя платье ее было модного покроя, однако рядом с платьем Сибиллы этот наряд казался каким‑то блеклым, как будто выцветшим. Эмили через силу заставила себя улыбнуться и съесть нечто напоминавшее вкусом кашу, хотя на самом деле перед ней на тарелках были жареная баранина, а на десерт – фруктовый шербет. Все остальные пребывали в прекрасном расположении духа, за исключением миссис Марч, которая никогда не опускалась до легкомысленных разговоров.
Сибилла была обворожительна. Джордж практически все время не сводил с нее глаз. Тэсси тоже буквально лучилась счастьем. Юстас с самодовольным видом рассуждал о том о сем. Эмили никого не слушала.
Постепенно в ее сознании созрело некое решение. Бесполезно ждать, когда все само собой разрешится. Пора действовать. Ей на ум пришел один единственно верный курс действий.
До того, как мужчины вновь присоединятся к ним после ужина, Эмили вряд ли могла что‑либо предпринять. Оранжерея протянулась вдоль всей южной стороны дома. Попасть в нее можно было через стеклянные двери дамской гостиной, завешенные светло‑зелеными шторами, за которыми начинался ряд пальм и лиан, а также дорожка, почти полностью скрытая экзотическими цветами.
Терпение Эмили было на исходе. Она села рядом с Джеком Рэдли и воспользовалась первой же возможностью, чтобы вовлечь его в разговор. Впрочем, для этого ей не пришлось прикладывать усилий. Джек был искренне рад пообщаться с ней. В иных обстоятельствах Эмили получила бы от этого удовольствие, тем более что мистер Рэдли ей нравился. У него была приятная внешность, о чем он, несомненно, догадывался, однако ему хватало ума и чувства юмора, чтобы относиться к себе достаточно критично. В последние дни его незаурядный ум светился в его глазах не менее десятка раз. Кроме того, Джеку чуждо лицемерие, и лишь одного этого было достаточно, чтобы Эмили после трех недель его пребывания в Кардингтон‑кресент прониклась к нему симпатией.
– Похоже, вы очень нервируете миссис Марч, – мягко заметил он. – Когда вы упомянули слово «расследовать», я решил, что с ней приключится припадок, и она вот‑вот соскользнет со стула под стол.
В словах Джека Эмили послышалась легкая нотка иронии, из чего она сделала вывод, что Джек тоже недолюбливает старую даму. А еще он явно не в восторге от собственного положения. Не исключено, что семья и стесненные обстоятельства подталкивали его к выгодной женитьбе. Возможно, такой союз был ему не более приятен, чем девушкам, которыми безжалостно манипулировали их матери, заставляя вступить в выгодный брак, дабы избежать участи никому не нужных старых дев, не имеющих ни средств к существованию, ни профессии, какой можно было посвятить жизнь.
– Ей не дает покоя вовсе не мое положение, – пояснила Эмили и впервые за последнее время искренне улыбнулась. – Скорее то, откуда оно у меня.
– И откуда же? – Рэдли удивленно поднял брови. – Неужели в этом есть нечто страшное?
– Еще хуже, – снова улыбнулась Эмили.
– Постыдное? – настаивал Джек.
– О, еще какое!
– Что‑что? – Было видно, что Рэдли вот‑вот расхохочется.
Эмили нагнулась ближе и взяла его за руку. Сгорая от любопытства, Джек подался вперед.
– Моя сестра вышла замуж еще более неудачно, чем миссис Марч, – прошептала она ему на ухо. – За полицейского сыщика!
Джек мгновенно выпрямился, как будто не поверил собственным ушам. Однако глаза его задорно блеснули.
– За сыщика? Настоящего? Из Скотленд‑Ярда и все такое?
– Именно. И все такое прочее.
– Поверить не могу! – Было видно, что Джек от души наслаждается их беседой. И все же, несмотря на игривый тон, Эмили уловила в его голосе серьезные нотки.
– Но это так, – подтвердила она. – Вы видели лицо миссис Марч? Она была в ужасе, когда я упомянула об этом. Ведь это же позор для всей нашей семьи.
– Еще какой! – прыснул от смеха Джек. – Бедный старый Юстас, ему никогда этого не перенести… Скажите, а леди Камминг‑Гульд об этом знает?
– Тетя Веспасия? Конечно, знает. Если не верите мне, можете спросить у нее. Более того, она питает к нему симпатию, хотя он и носит одежду, которая ему абсолютно не идет. Зимой он предпочитает шарфы совершенно жуткой расцветки, а его карманы вечно набиты всякой всячиной вроде блокнотов, воска, спичек, кусков бечевки и еще бог знает чего. И еще ему ни разу в жизни не встречался приличный парикмахер…
– И он вам тоже симпатичен, – радостно оборвал ее Джек. – Он ведь вам очень симпатичен?
– Верно, симпатичен. И он по‑прежнему служит в полиции и занимается расследованием самых ужасных убийств.
Стоило ей об этом вспомнить, как лицо ее омрачилось, что, кстати, не скрылось от Джека. Он тотчас посерьезнел.
– Вы о них знаете? Об этих убийствах? – произнес он, явно заинтригованный услышанным.
Эмили поняла, что полностью завладела его вниманием, что было ей приятно.
– Разумеется, знаю. Мы с Шарлоттой очень близки. Я даже иногда помогала ей.
В глазах Джека промелькнул скепсис.
– Нет, правда! – запротестовала Эмили. Это было нечто такое, чем она втайне гордилась. Еще бы, ведь это было так не похоже на удушающую атмосферу великосветских салонов. – Я даже сама кое‑что расследовала. Во всяком случае, на пару с Шарлоттой.
Джек не знал, верить ей или нет, однако неодобрения в его глазах она не заметила. Его взгляд был неподдельно искренним. Будь она на пару лет моложе, то наверняка утонула бы в таком взгляде. Впрочем, даже сейчас ей ничто не мешает воспользоваться его восхищением к собственной выгоде. Эмили стремительно встала, шурша юбками.
– Если вы мне не верите…
Рэдли немедленно вскочил на ноги.
– Вы? Расследовали убийства? – Он изобразил недоверие, как будто приглашая Эмили подтвердить правдивость ее слов. Она приняла правила игры и, опережая Джека на полшага, направилась к дверям оранжереи, где вились лианы, и откуда тянуло сладковатым запахом влажной земли. Внутри оказалось жарко и душно, а также темно, почти как ночью в тропиках.
– Был один такой случай, когда труп оказался в кебе, прямо на кучерском сиденье, – доверительно сообщила Эмили. Кстати, это был реальный случай. – После представления оперы «Микадо».
– Вы шутите! – запротестовал Джек Рэдли.
– Нет, не шучу, – ответила она и бросила свой самый искренний взгляд. – Убитого опознала жена. Это был лорд Огастес Фицрой‑Хэммонд. Его со всей пышностью похоронили на кладбище родового поместья. – Эмили заставила себя посмотреть Джеку в глаза. О, эти глаза, окаймленные невероятно пушистыми ресницами! – А затем его увидели сидящим на церковной скамье.
– Эмили, вы рассказываете невероятные вещи! – воскликнул Джек. Он стоял совсем рядом, и на какой‑то миг Эмили даже забыла про Джорджа. Она поймала себя на том, что ее губы растягиваются в улыбке, хотя ее рассказ соответствовал истине.
– Мы снова похоронили его, – добавила она с едва заметной усмешкой. – Это была весьма сложная процедура, и крайне неприятная.
– Абсурд! Быть того не может! Я не верю вам!
– Но именно так оно и было, клянусь вам! И вообще, какая нелепая ситуация… Где это видано, чтобы люди дважды посещали похороны одного и того же человека? На мой взгляд, это просто неприлично.
– Этого не может быть!
– Может! Клянусь вам! Прежде чем закончилось это дело, появились четыре покойника. Во всяком случае, мне кажется, что именно четыре.
– Четыре раза появлялось тело лорда Огастеса? – уточнил Джек, едва сдерживая смех.
– Конечно же, нет, не говорите глупостей, – запротестовала Эмили. Она стояла так близко к нему, что могла ощущать запах его кожи и мыла.
– Эмили! – Джек наклонился и поцеловал ее, поцеловал неторопливо, как будто в их распоряжении была целая вечность. Эмили обхватила его руками за шею, отвечая на поцелуй.
– Мне не следовало этого делать, – честно призналась она несколько секунд спустя. Впрочем, это была скорее констатация факта, нежели упрек в свой адрес.
– Возможно, вы правы, – согласился Джек, нежно касаясь ее волос и щеки. – Расскажите мне правду, Эмили.
– О чем? – прошептала она.
– Вы действительно нашли четыре трупа? – спросил он и снова поцеловал ее.
– Четыре или пять, – пробормотала она, – точно не помню. И еще мы поймали убийцу. Спросите тетушку Веспасию, если у вас хватит смелости. Она в курсе этого дела.
– Могу и спросить.
Эмили с некоторой неохотой высвободилась из его рук – все оказалось приятнее, чем следовало, – и мимо цветов и лиан направилась к выходу.
Миссис Марч рассуждала о рыцарственном творчестве художников‑прерафаэлитов, их тщательной проработке деталей и изысканности цветов. Уильям слушал ее с болезненной гримасой. И дело не в том, что он не одобрял ее взглядов, а в том, что миссис Марч абсолютно не понимала того, в чем, по его мнению, заключалась истинная суть этого течения в искусстве. Лавиния Марч не чувствовала главной страсти этих художников, замечая в их живописных работах одну лишь сентиментальность.
Тэсси и Сибилла сидели так, что были вынуждены либо слушать, либо открыто проявлять невежливость, однако воспитание препятствовало последнему. Со своей стороны, Юстас был хозяином дома, и от него требовалось проявление показной благовоспитанности. Повернувшись спиной к женщинам, он рассуждал о моральных обязательствах положения в обществе. На лице Джорджа было написано выражение вежливого интереса, за которым на самом деле пряталось полное отсутствие такового. Зато он то и дело поглядывал в сторону двери, ведущей в оранжерею. Должно быть, от него не ускользнуло, как в ней скрылись Эмили и Джек Рэдли.
Эмили ощутила пугающий прилив возбуждения. Похоже, что задуманная цель все‑таки достигнута. Она шла на шаг впереди Джека, по‑прежнему ощущая его близость, тепло и нежность его прикосновений.
Войдя в гостиную, Эмили села рядом с Веспасией и сделала вид, будто слушает Юстаса. Остаток вечера прошел в том же духе. Эмили обратила внимание, что уже поздно, лишь когда часы показывали без двадцати пяти минут полночь.
Возвращаясь в гостиную из ванной комнаты наверху, она прошла мимо двери утренней комнаты, из которой донеслись приглушенные голоса.
– …вы трус! – Это был голос Сибиллы, чуть охрипший от гнева и презрения.
– Не говорите мне…
– Вы можете верить во что угодно!
Ответ заставил ее замолчать.
Эмили остановилась как вкопанная. В ней боролись надежда и страх, она почувствовала, что вся дрожит. Это был Джордж. И он был вне себя от ярости. Этот тон был хорошо ей знаком – помнится, ее муж был точно так же зол, когда во время скачек его жокей проиграл заезд. Тогда это была наполовину и его вина, и он отлично это знал. Теперь его гнев предназначался Сибилле. Впрочем, и ее голос также был полон ярости. Дверь будуара распахнулась, и на пороге возник Юстас. В любое мгновение он мог обернуться и увидеть, что Эмили тайком подслушивает разговор мужа. Гордо вскинув подбородок, она пошла дальше, стараясь, однако, уловить конец разговора в утренней комнате. Увы, резкие голоса накладывались друг на друга, и было невозможно разобрать слова.
– А‑а‑а… это вы, Эмили, – обернулся Юстас. – По‑моему, пора спать. Вы наверняка устали.
Это было утверждение, а не вопрос. Юстас считал себя вправе определять, кому когда полагается идти спать, и неизменно выступал в этой роли, как делал всегда, когда вся его семья собиралась вместе под одной крышей. Он привык раздавать указания направо и налево, вечно кого‑то поучал, поскольку считал это своим долгом и прерогативой. Оливия Марч, покуда была жива, делала вид, что во всем его слушается, а потом все равно поступала по‑своему, однако делала это столь тонко и умело, что Юстас ничего не замечал. Многие его лучшие идеи на самом деле были ее идеями, но она подавала их таким образом, что муж наивно считал их своими собственными, упрямо отстаивал их и старательно воплощал в жизнь.
У Эмили не было ни малейшего желания вступать с Юстасом в спор. Она вернулась в гостиную, пожелала всем спокойной ночи и направилась к себе в спальню. Здесь она разделась, отдав распоряжения на следующее утро, отпустила горничную и уже собралась лечь в постель, когда неожиданно раздался стук в дверь.
Эмили застыла на месте. Это мог быть только Джордж. Может, притвориться спящей и не отзываться? Она не сводила взгляда с дверной ручки, как будто та могла повернуться сама и впустить внутрь ее мужа.
Стук повторился снова, на этот раз громче прежнего. Возможно, это ее единственный шанс. Если она сейчас оттолкнет Джорджа, то потеряет его навсегда.
– Войдите!
Дверь медленно отворилась. В дверном проеме возник Джордж. Вид у него был взвинченный. Еще бы, ведь Сибилла только что закатила ему сцену, а Джордж терпеть не может сцен. Эмили сразу поняла, как ей следует поступить. С ее стороны было бы верхом неблагоразумия в данный момент выяснять отношения. Очередной скандал ему ни к чему.
– Здравствуй, – произнесла она с едва заметной улыбкой, делая вид, что происходящее – совершеннейший пустяк, неспособный перевернуть их жизни, отнять все самое дорогое, что у нее есть.
Джордж осторожно вошел в комнату. За ним по пятам увязался спаниель миссис Марч, который, к неудовольствию своей хозяйки, проникся к нему нежной привязанностью. Джордж явно не знал, что сказать, опасаясь, что Эмили лишь ждет благоприятного случая высказать обвинения в его адрес, причем обвинения оправданные, оспаривать которые он был не вправе.
Эмили отвернулась, дабы облегчить мужу возможность раскаяния, как будто случившееся было в порядке вещей. Сама она отчаянно пыталась найти правильные слова. Ей меньше всего хотелось обидеть мужа, усугубить возникшее между ними отчуждение.
– Мне очень понравилось, как мы с Тэсси провели этот день, – начала она небрежным тоном. – Викарий ужасно скучен, так же, как и его супруга. Теперь мне понятно, почему их так любит Юстас. У них много общего, вроде взглядов на простоту добродетели, – Эмили состроила забавную гримаску, – и добродетели простоты. Особенно в женщинах и детях, между которыми, по их мнению, практически нет никакой разницы. Что же касается помощника викария, то он очарователен.
Джордж опустился на пуф, стоявший перед трюмо. Эмили не без симпатии наблюдала за ним; похоже, ее обида на мужа пошла на убыль. Джордж, судя по всему, задержится здесь всего на несколько минут, но и это уже неплохо.
– Я рад, – произнес он с неловкой улыбкой, пытаясь поддержать разговор. Нет, это просто смешно. Всего месяц назад они разговаривали, как старые друзья, и наверняка посмеялись бы вместе над занудством викария. Теперь же Джордж лишь посмотрел на нее испытующим взглядом, пусть даже взгляд этот длился всего лишь мгновение.
Он поспешил отвести глаза, не осмеливаясь давить на Эмили, как будто опасался отпора с ее стороны.
– Мне всегда нравилась Тэсси, – произнес он. – Она – типичная представительница ветви Камминг‑Гульдов в семействе Марчей. Мне кажется, у них с Уильямом много общего.
– Оно и к лучшему, – искренне призналась Эмили.
– Тебе понравилась бы тетушка Оливия, будь она жива, – продолжал Джордж. – Ей было всего тридцать восемь, когда она умерла. Дядя Юстас был безутешен в своем горе.
– После того, как она за пятнадцать лет произвела на свет одиннадцать детей, в этом нет ничего удивительного. Бесконечные роды подорвали ее здоровье, – с сарказмом заметила Эмили. – Впрочем, дядя Юстас вряд задумывался об этом.
– Мне тоже так кажется.
Эмили с улыбкой повернулась к мужу, обрадованная тем, что Джордж произнес слова, которых она от него никак не ожидала. На короткий миг ей показалось, что к ним вернулась былая сердечность и теплота их отношений. Тем не менее она поспешила отвести взгляд: было бы больно обмануться в своих надеждах.
– Я всегда полагала, что приходить в дома бедняков куда более оскорбительно для них, чем просто закрывать глаза на их страдания, – вновь заговорила она. – Но теперь мне кажется, что Тэсси права. Ведь она делает это от чистого сердца.
– Да, она такая, – согласился Джордж и прикусил губу. – Хотя, слава богу, она пока что не пошла по стопам Шарлотты. Хотя, возможно, это лишь вопрос времени. – С этими словами Джордж встал, опасаясь, что, если задержится на секунду дольше, вернувшаяся теплота их отношений исчезнет. Тем не менее у двери он замешкался, как будто передумал. Может, стоит поцеловать Эмили или это все‑таки преждевременно? Да, да, не стоит торопиться. Вместо поцелуя Джордж протянул руку и легонько коснулся плеча жены.
– Спокойной ночи, Эмили, – произнес он и убрал руку.
Она серьезно посмотрела на него. Если Джордж вернется, то только на ее условиях, иного она просто не допустит.
– Спокойной ночи, Джордж, – негромко ответила она. – Приятных сновидений.
Джордж вместе со спаниелем медленно вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь. Эмили легла на постель и, свернувшись калачиком, обняла колени. В следующую секунду слезы облегчения уже щипали ей глаза. Ей не было необходимости сдерживать себя, слезы свободно скатывались по щекам. Нет, конец этой истории еще не наступил, однако чувство беспомощности исчезло. Она знает, что ей делать. Эмили потянулась за носовым платком и высморкалась, громко, совсем не по‑женски. Этакий трубный звук триумфа.

Глава 4

Эмили впервые за несколько последних недель хорошо выспалась и проснулась поздно. Комнату заливало солнечным светом. В дверь постучали. По всей видимости, Миллисент.
– Войдите, – произнесла Эмили. Джордж наверняка и эту ночь провел в гардеробной, и необходимости соблюдать приличия не было. – Войдите, Милли.
Дверь открылась, и в комнату с подносом в руках вошла служанка. Осторожно закрыв за собой дверь, чтобы не расплескать содержимое чайника, она подошла к туалетному столику и поставила на него поднос.
– В кладовой наверху сейчас такой переполох, мэм, – пожаловалась она, наливая в чашку чай. – Никогда не видела ничего подобного. Там то яблоку упасть негде, то совсем пусто, и даже закипевший чайник с плиты снять некому. Такая бестолковщина там царит, и все потому, что милорд предпочитает чаю кофе, хотя никак не могу взять в толк, как он может его пить. В любом случае Альберт отнес ему кофе через четверть часа после того, как заметил там собачонку миссис Марч. Такая уж причуда у милорда, и ничего тут не поделаешь. Старая леди из‑за этого очень сердится.
Миллисент подошла ближе и подала чашку. Эмми села в постели и, взяв чашку из рук служанки, сделала первый глоток. Чай был вкусный, горячий и ароматный. Судя по всему, день обещает быть прекрасным.
– Что вы желаете надеть этим утром? – поинтересовалась Миллисент и энергичным движением раздвинула шторы. – Может, бледно‑желтое муслиновое платье? Такой интересный цвет. Вот только не каждой идет. Вам он к лицу, а другим придает болезненный вид.
Эмили улыбнулась. Похоже, что Миллисент уже все за нее решила.
– Замечательная идея, – согласилась она. – На улице тепло?
– Будет тепло, мэм. А днем, если вы сегодня собираетесь куда‑нибудь выезжать, лучше надеть то, что оттенка лаванды. – Идеи у Миллисент били ключом. – Я думаю, вечером вам стоит надеть белое с черной бархатной каймой. Очень модно, а как шикарно будет шуршать на ходу, уверяю вас!
Эмили не стала возражать. Она допила чай, встала и приступила к утреннему туалету. Сегодня ей во всем виделось присутствие победы, она даже ощущала ее чарующий вкус.
Когда она была готова, а Миллисент вышла из комнаты, Эмили подошла к двери гардеробной и постучала. Ответа не последовало. Эмили застыла в нерешительности, не решаясь постучать снова. Но что она ему скажет, кроме двух слов – «доброе утро»? Не стоит вести себя как жеманная невеста! Этим она лишь поставит Джорджа в неловкое положение, да и себя выставит круглой дурочкой. Как бы то ни было, муж не отозвался на первый стук. Не иначе как уже спустился вниз.
Однако в столовой его не оказалось. Юстас, ходячее воплощение здоровья, как всегда пребывал в прекрасном расположении духа. Он по своему обычаю широко распахнул окна, хотя те выходили на запад, и по этой причине по комнате гулял холодный воздух. На его тарелке горкой были навалены колбаса, яичница, тушеные почки и картофель. За вырез жилета была засунута салфетка. На столе перед ним возвышалась горка только что поджаренных тостов, стояли блюдо со сливочным маслом, серебряный судок со специями, а также молоко, сахар и серебряный кофейник эпохи королевы Анны.
Миссис Марч, как обычно, завтракала у себя в спальне. Помимо нее, за столом также отсутствовали Джордж и Сибилла. Сердце Эмили упало; ее радость угасла, как огонек свечи под порывом сильного ветра. Когда она взялась за спинку стула, ей показалось, что у нее как будто онемела рука. Когда же она серебряным ножом попыталась срезать верхушку вареного яйца, которое поставила перед ней служанка, ей потребовалось сделать усилие над собой, чтобы унять дрожь в руках. Нет, вчера ей это не привиделось: Джордж действительно поссорился с Сибиллой. Кошмар закончился. Конечно же, отношения не наладятся в одночасье. Потребуется какое‑то время… может, даже недели две или три. Но она справится – причем легко, без особых усилий.
– Доброе утро, моя дорогая, – поприветствовал ее Юстас все тем же привычным тоном, каким обращался к ней каждое утро. – Надеюсь, вы в добром здравии?
Это был не вопрос, а всего лишь констатация ее появления за столом. Женские жалобы на здоровье были ему неинтересны. Он не желал слышать об их недомоганиях. Подобные признания представлялись ему особенно бестактными по утрам, когда следовало обстоятельно заправляться пищей.
– В самом добром, – довольно резко ответила Эмили. – Надеюсь, вы тоже?
Вопрос был абсолютно бессмысленным, ввиду наваленной на его тарелку снеди.
– Разумеется.
Юстас удивленно выпучил глаза. Брови его поползли на лоб. Затем он шумно выдохнул через нос и скользнул взглядом по присутствующим: по Веспасии, которая с изяществом истинной леди ела вареное яйцо, по Тэсси, на бледном лице которой были отчетливо видны веснушки, а под глазами залегли тени, по Джеку Рэдли, который, нахмурившись, не сводил глаз с Эмили – на щеках его выступили красные пятна, – и, наконец, остановился на Уильяме. На лице последнего застыло страдальческое выражение. Сидя, как каменная статуя, Уильям сжимал вилку с таким видом, как будто это был спасательный круг, который он ни за что не выпустит.
– Я отменно здоров и пребываю в наилучшем расположении духа, – сообщил Юстас с легкой ноткой упрека в голосе.
– Я рада, – ответила Эмили, твердо решив оставить за собой последнее слово. Она не может сражаться с Сибиллой и не хочет сражаться с Джорджем – так почему бы не выместить раздражение на Юстасе?
Но тот уже повернулся к Тэсси.
– Чем вы намереваетесь заняться сегодня, моя дорогая дочь? – спросил он и тут же, не дав ей ответить, продолжил: – Сострадание – самая превосходная, самая почтенная черта в характере молодой женщины. Твоя дорогая мать, да успокоит Господь ее душу, всегда понимала, как это важно. – С этими словами Юстас потянулся к тарелке с тостами и, взяв один, рассеянно намазал его маслом. – Но у тебя есть и другие обязанности – например, перед нашими гостями. Ты должна делать все для того, чтобы они чувствовали себя как дома. Разумеется, твой дом – это островок спокойствия и высокой морали, куда не проникают мрачные тени этого мира. Но он также должен быть местом уюта, веселья и духоподъемных бесед. – Юстас, казалось, не замечал неловкости дочери. Впрочем, по всей видимости, так оно и было. Подобная черствость вызвала у Эмили лишь неприязнь.
– Думаю, тебе следует взять мистера Рэдли и совершить с ним прогулку в карете, – продолжил Юстас таким тоном, будто эта мысль только что пришла ему в голову. – Сегодня для этого идеальная погода. Уверен, что твоя бабушка Веспасия с радостью составит вам компанию.
– Даже не надейтесь! – с жаром возразила Веспасия. – На сегодня у меня намечен ряд визитов моим знакомым. Тэсси может отправиться вместе со мной, если, конечно, пожелает. Но с ней я не поеду. Она, вне всяких сомнений, сочтет мистера Карлайла интересным собеседником, равно как и мистер Рэдли, при условии, что он пожелает составить нам компанию.
Юстас моментально нахмурился.
– Мистер Карлайл? Кто это? Уж не тот ли малоприятный джентльмен, который занимается политической агитацией?
Услышав последнюю фразу, Тэсси заметно оживилась.
– Неужели?
Юстас смерил ее колючим взглядом.
Веспасия не стала с ним спорить, но взгляд ее холодных серых глаз на мгновение пересекся со взглядом Эмили, как будто ей вспомнились образы ужасающей нищеты, где человеческая жизнь подчас не стоила даже пенса. В свою очередь Эмили жарко покраснела, вспомнив о вчерашнем эпизоде в оранжерее. Так получилось, что вчера, рассказывая Джеку о своем участии в расследованиях, она начала именно с того случая, когда состоялось ее знакомство с Сомерсетом Карлайлом.
– Именно малоприятный, – раздраженно повторил Юстас. – Существуют более достойные способы служения обездоленным, нежели публичное выставление себя напоказ, которое подрывает государственную власть и расшатывает устои общества. Ваш мистер Карлайл в высшей степени безответственный человек, и вам следует помнить об этом, прежде чем вступать с ним в какие‑либо отношения.
– Звучит весьма заманчиво, – произнес Джек Рэдли и впервые перевел взгляд с Эмили на Веспасию. – Какие устои, если не секрет, он подрывает в данный момент, леди Камминг‑Гульд?
– Пробивает идею избирательного права для женщин, – не замедлила с ответом Веспасия.
– Но это же курам на смех! – презрительно фыркнул Юстас. – Опасная чушь, напрасная трата времени! Дайте женщинам право голоса, и бог весть какой парламент мы в результате получим… Полный ненадежных смутьянов и – я нисколько не сомневаюсь в этом – ничего не понимающих в политике бездарей. Этот человек – угроза всему тому, что придает Британии пристойность, которая, как известно, есть не что иное, как краеугольный камень нашей империи. Мы дали миру великих людей, потому что наши женщины сохраняют святость семейного очага и супружеских уз!
– Полнейшая чушь! – бросила ему Веспасия. – Если женщины и в самом деле столь же пристойны, какими вы их считаете, то они станут голосовать лишь за тех парламентариев, которые будут поддерживать в неприкосновенности столь любезные вашему сердцу супружеские узы.
Юстаса не на шутку разозлили ее слова. Было видно, что он задет за живое и ему стоит немалых усилий держать себя в руках.
– Моя милая женщина, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Я подвергаю сомнению не вашу добропорядочность, а ваше благоразумие. – С этими словами он сделал глубокий вдох. – Прекрасный пол был создан Господом для того, чтобы выполнять священные обязанности жен и матерей, создавать домашний уют, кормить и воспитывать. Это – высокое и благородное предназначение. Увы, женщины не обладают ни умом, ни стойкостью духа для того, чтобы управлять государством. А если они и воображают, что всё же наделены такими качествами, то тем самым противоречат собственной природе.
– Юстас, я предупреждала Оливию, когда она выходила за вас замуж, что вы глупец, – ответила Веспасия. – За эти годы вы лишь еще больше укрепили меня в своей правоте. – Веспасия промокнула губы салфеткой и встала из‑за стола. – Если вы считаете меня неподходящей спутницей для Тэсси, то почему бы вам не попросить Сибиллу составить ей компанию? Если она, конечно, встала с постели. – С этими словами леди Камминг‑Гульд, даже не оглянувшись, вышла из комнаты. Служанка открыла перед ней дверь, а затем закрыла снова.
Лицо Юстаса сделалось пунцовым от гнева. Подумать только! Ему только что нанесли оскорбление, и где? В его собственном доме! В единственном в мире месте, где он был верховным правителем, чей авторитет должен оставаться непоколебим!
– Анастасия! Тебя будут сопровождать или Сибилла, или миссис Марч, – заявил он и тут же обернулся. – Вы, Эмили, с ней не поедете. Вы подходите на роль сопровождающей не больше, чем ваша тетушка. То, что мне известно о вашем прошлом поведении, более чем прискорбно! Впрочем, это в первую очередь проблемы Джорджа… Но я не допущу, чтобы вы сбили Тэсси с истинного пути!
– О, я бы даже не осмелилась, – парировала Эмили с ослепительной улыбкой. – Я уверена, что Сибилла станет для Тэсси куда более достойным образцом для подражания, нежели я.
Тэсси нарочито закашлялась в носовой платок. Джек Рэдли тщетно пытался найти рядом с собой какой‑нибудь предмет, глядя на который он мог бы удержаться от смеха, но так и не преуспел в этом занятии. Уильям побелел, как мел. Он неуклюже встал, бросил на стол салфетку, поставил чашку на блюдце и сообщил:
– Я иду работать над картиной, пока в оранжерее хорошее освещение.
И, не произнеся больше ни слова, Уильям торопливо вышел из столовой.
Эмили пожалела о сказанном – дав волю раздражению, она невольно обидела Уильяма. Сейчас он, по всей видимости, испытывает то же, что и она: растерянность, одиночество и, прежде всего, унижение. Однако если броситься вслед за ним и попытаться извиниться, этим можно лишь еще больше испортить ему настроение. Так что лучше сделать вид, будто ничего не произошло.
Эмили заставила себя что‑нибудь съесть, дабы избежать лишних вопросов о состоянии ее здоровья и настроении. Позавтракав, она встала из‑за стола и отправилась наверх, преисполненная решимости найти Джорджа. Сейчас она войдет к нему и потребует проявления хотя бы самого малого такта, если он не способен – или не желает – жить моральными принципами.
Эмили энергично постучала в дверь гардеробной и подождала, когда муж ей ответит. Ответа не последовало. Эмили постучала снова и, подождав секунду, повернула дверную ручку и вошла внутрь.
Шторы были раздвинуты, в комнату струились потоки солнечного света. Джордж все еще лежал в постели среди смятых простыней. Поднос с утренним кофе стоял на столе – значит, он уже позавтракал. На полу, возле ножки кровати стояло пустое блюдце. По всей видимости, муж решил поделиться кофе со спаниелем миссис Марч.
– Джордж! – сердито позвала Эмили. Ей было неприятно даже думать о том, чем он мог заниматься всю ночь, если до сих пор – а сейчас уже десять часов утра – все еще не встал. – Джордж!
Эмили остановилась возле кровати, глядя на спящего мужа сверху вниз. Лицо Джорджа показалось ей очень бледным. Глаза запали, как будто он плохо спал этой ночью. Или вообще не спал. Короче говоря, похоже, что он заболел.
– Джордж! – снова позвала Эмили. Почему‑то на этот раз ей стало страшно. Она протянула руку и слегка потрясла мужа.
Он даже не пошевелился. Да что там, даже не открыл глаз!
– Джордж! – крикнула она и тотчас поняла, насколько это смехотворно. Он же должен ее услышать!
Эмили довольно грубо встряхнула мужа, чтобы тот, наконец, пробудился. Увы, Джордж не пошевелился. Более того, он как будто не дышал. Напуганная, Эмили бросилась к двери, собираясь позвать на помощь… но кого?
Тетушка Веспасия! Вот кого надо позвать. Она единственная, кому можно доверять, единственная, кто с симпатией относится к ней. Эмили буквально слетела по лестнице вниз, бегом пронеслась по коридору, едва не сбив с ног испуганную служанку, и рывком распахнула дверь утренней комнаты. Леди Камминг‑Гульд была занята написанием писем.
– Тетя Веспасия! – дрожащим голосом позвала Эмили, едва не срываясь на крик. – Тетя Веспасия! Джордж заболел. Я не могу разбудить его! Мне кажется…
Она не договорила. От волнения перехватило дыхание. Слова застряли в горле. Эмили как будто онемела, не в силах выразить свои опасения.
Веспасия отвернулась от изящного секретера розового дерева, на котором были разложены листы бумаги и почтовые конверты. Ее лицо было хмурым.
– Пожалуй, нам стоит пойти посмотреть, – невозмутимо ответила она и, отложив в сторону перо, встала из‑за стола. – Пойдем, моя дорогая.
Чувствуя, как в груди бешено стучит сердце, Эмили последовала за Веспасией. Вскоре они поднялись на лестничную площадку с бамбуковой жардиньеркой, полной побегами папоротника. Веспасия постучала в дверь гардеробной. Не дожидаясь ответа, она распахнула дверь и прошла к кровати. Джордж лежал все в той же позе, в какой Эмили оставила его. Было хорошо видно, что лицо его бледнее обычного. Эмили подумала, что напрасно обманывала себя, полагая, будто Джордж жив. Веспасия кончиками пальцев на несколько секунд прикоснулась к его шее, затем повернулась к Эмили. В глазах ее застыла скорбь.
– Боюсь, мы бессильны что‑либо поделать, моя дорогая. Насколько я могу судить, его подвело сердце. Мгновенная остановка. Он даже ничего не почувствовал. Будет лучше, если ты вернешься в мою комнату. Моя служанка позаботится о тебе, а Миллисент принесет крепкого бренди. Я пойду и сообщу об этом остальным.
Эмили ничего не ответила. Она понимала, что Джордж мертв, но разум ее отказывался осознать эту истину. Ей уже доводилось сталкиваться со смертью – ее родная сестра стала жертвой убийцы с Кейтер‑стрит. Смерть была обычным явлением: люди умирали от оспы, тифа, холеры, скарлатины и туберкулеза. Многие женщины умирали в родах. Однако жертвами всегда были чужие люди. То, что это случилось с Джорджем, не укладывалось в голове. Ведь совсем недавно он был жив…
– Идем! – произнесла Веспасия и, положив руку на плечо Эмили, отвела ее в свою комнату, где служанка заправляла постель.
– Лорд Эшворд умер, – сообщила Веспасия. – Скорее всего, это был сердечный приступ. Пожалуйста, побудьте с леди Эшворд, Дигби. Я распоряжусь, чтобы ей принесли бренди, и сообщу остальным домочадцам.
Служанка была пожилая женщина из северных графств, по‑деревенски дебелая, но приветливая. За годы, проведенные в доме Марчей, она повидала всякого; была свидетельницей самых разных семейных утрат и страданий, да и сама пережила немало. Она кивком ответила на распоряжения Веспасии, после чего усадила Эмили в шезлонг и сочувственно потрепала по руке. В иных обстоятельствах этот жест вызвал бы у Эмили глубокое раздражение. Теперь же она восприняла его как проявление человеческого сочувствия, как напоминание о том, что сама она жива и здорова, причем напоминание куда более реальное, нежели солнечный свет за окном, изысканная ширма японского шелка с изображением цветущей сакуры или лакированный столик.
Леди Камминг‑Гульд вышла из комнаты и принялась медленно спускаться по лестнице. Ее внешний вид был исполнен скорби и сопереживания Эмили, которую она искренне любила, а также личного горя.
Джорджа тетушка Веспасия знала со дня его появления на свет. Он рос и взрослел у нее на глазах, она прекрасно знала все его достоинства и недостатки. И пусть пожилая леди не во всем одобряла его поступки, однако не могла не признать такие стороны его натуры, как щедрость, терпимость, добродушие и – в той степени, насколько это было применимо к нему, – честность. Его увлечение Сибиллой было в ее глазах кратковременным помрачением ума, проявлением безответственного эгоизма. Эту интрижку она отказывалась ему простить. Но ничто из этого не могло изменить тот факт, что Джордж был ей дорог. Было невозможно поверить в то, что он ушел из жизни так рано, не пройдя и половины жизненного пути.
Веспасия открыла дверь столовой, где увидела сидящих за столом Юстаса и Джека Рэдли.
– Юстас, я должна немедленно поговорить с вами.
– Разумеется, – холодно ответил Юстас, который все еще не забыл о нанесенной ему недавно обиде. Он не сделал даже попытки встать из‑за стола.
Веспасия смерила Джека Рэдли строгим взглядом, и тот понял: произошло нечто из ряда вон выходящее. Он моментально встал и, извинившись, вышел из комнаты.
– Я был бы премного вам обязан, дорогая Веспасия, если бы вы были более любезны с мистером Рэдли, – холодно произнес Юстас. – Вполне возможно, что он скоро станет мужем Анастасии…
– Это крайне маловероятно, – не дала ему договорить Веспасия. – Но в данный момент это не так уж и важно. Боюсь, что Джордж умер.
Юстас мгновенно побледнел.
– Простите?
– Джордж умер, – повторила Веспасия. – Похоже, что у него случился сердечный приступ. Я оставила Эмили у себя в комнате вместе с моей служанкой. Думаю, нам следует послать за доктором.
Юстас набрал воздуха, чтобы что‑то сказать, но не нашел подходящих слов. Привычный румянец на его лице сменился бледностью. Веспасия позвонила в колокольчик, и когда на ее зов явился лакей, заговорила с ним так, будто Юстаса в комнате не было.
– У лорда Эшворда ночью случился сердечный приступ, Мартин, и он умер. Леди Эшворд сейчас находится в моей комнате. Я попрошу вас принести ей немного бренди, чтобы она успокоилась. И еще пошлите за доктором – деликатно, не поднимая шума, разумеется. Не нужно ставить об этом в известность всех, кто находится в доме. Я сама сообщу кому нужно.
– Слушаюсь, мэм, – мрачно ответил лакей. – Могу я выразить мои глубокие соболезнования? Уверен, что остальная прислуга доверила бы мне высказать то же самое и от их имени.
– Благодарю вас, Мартин.
Лакей поклонился и вышел. Юстас неуклюже поднялся из‑за стола, как будто его только что скрутил приступ ревматизма.
– Я скажу об этом матушке. Для нее это будет ужасное потрясение. За что же бедняжке Эмили такое наказание?
– Пожалуй, я отправлю кого‑нибудь за Шарлоттой, – ответила ему Веспасия. – Признаюсь, я и сама потрясена до глубины души.
– Прекрасно понимаю вас, – смягчился на самую малость Юстас. В конце концов, Веспасии было уже за семьдесят. Однако его в данный момент занимала другая мысль. – Я думаю, что нам все‑таки не следует посылать за ее сестрой. Мне она представляется довольно ветреным созданием, и ее присутствие будет в этом доме совершенно бесполезно. Почему бы, напротив, не послать за ее матерью? Или, еще лучше, отправить обратно к матери, как только она почувствует, что готова уехать отсюда. Пожалуй, так будет лучше и разумнее всего.
– Возможно, – сухо отозвалась Веспасия. – Но Кэролайн сейчас находится на континенте, так что, ввиду ее отсутствия, я пошлю за Шарлоттой. – Она посмотрела на Юстаса таким выразительным взглядом, что тот не посмел даже пикнуть. – Днем я отправлю за ней мою карету.
Веспасия вышла из комнаты и вернулась наверх. Ей надлежало выполнить еще одну обязанность – кстати, весьма нелегкую. Ведь, несмотря на непростительное поведение Сибиллы в течение последних недель, эта молодая особа ей нравилась. Так пусть она услышит печальное известие из ее уст, нежели от слуг или – что еще хуже – от Юстаса.
Веспасия постучала в дверь спальни и, не дожидаясь ответа, открыла. На столике возле кровати стоял пустой поднос из‑под завтрака. Сибилла все еще лежала в постели – вернее, полусидела, небрежно набросив на плечи шаль. Из‑под шали виднелась атласная ночная сорочка персикового цвета. Черные пряди на затылке выбились из прически и спадали через плечи на грудь. Даже в такой трагический момент удивительная красота этой молодой женщины не могла не поражать. Поразила она и Веспасию.
– Сибилла, – тихо произнесла леди Камминг‑Гульд, входя в комнату, и без приглашения присела на край кровати. – Простите, моя дорогая, но я вынуждена сообщить вам печальное известие.
Сибилла испуганно посмотрела на нее.
– Уильям?..
– Нет, Джордж.
– Что?.. – искренне удивилась Сибилла. Ее первая мысль была об Уильяме, и она не сразу поняла, что, собственно, говорит ей Веспасия. – Что случилось?
Веспасия подалась вперед и, взяв Сибиллу за белую руку, крепко ее сжала.
– Джордж умер, моя дорогая. Боюсь, что на рассвете у него случился сердечный приступ. Вы ничего не можете сделать, разве что вести себя с подобающим случаю тактом, недостаток которого вы недавно проявили… ради Эмили, ради Уильяма хотя бы… если не ради вас самой.
– Умер? – прошептала Сибилла, как будто пытаясь понять смысл услышанного. – Не может быть! Он был… был таким цветущим, таким здоровым! Джордж… не может быть…
– Увы, боюсь, в этом не приходится сомневаться, – покачала головой Веспасия. – Предлагаю позвать вашу горничную, чтобы она приготовила вам ванну и помогла одеться. После этого оставайтесь здесь, в вашей комнате, пока не почувствуете, что пришли в себя и способны встретиться с остальными членами семьи. Затем спускайтесь вниз и предложите свою помощь во всем, в чем от вас может быть польза. Уверяю вас, это лучшее, что способно привести вас в чувство и избавить от душевных страданий.
Сибилла улыбнулась слабой тенью своей прежней улыбки.
– Это и для вас лучшее средство, тетя Веспасия?
– Пожалуй, да, – ответила старая леди и торопливо отвернулась, пытаясь побороть боль, которая с каждой минутой давала о себе знать все сильнее. – Именно это я настоятельно рекомендую и вам.
До ее слуха донесся шорох простыней, из чего она поняла, что Сибилла решила внять ее совету и встать с постели. Через несколько секунд звякнул колокольчик. Значит, сейчас сюда явится кто‑то из свободных служанок.
– Я должна увидеть Уильяма и рассказать ему, – продолжила Веспасия, думая о том, что еще ей срочно нужно сделать. – К сожалению, придется заняться сразу массой дел – написать и разослать письма и все такое прочее.
Сибилла собралась что‑то сказать – скорее всего, про Эмили. Однако прежде чем она успела произнести хотя бы слово, у нее, видимо, сдали нервы, и она промолчала. Заметив это, Веспасия не стала ее ни о чем расспрашивать.
Доктор появился в доме ближе к полудню. Его встретил Юстас, который сразу препроводил пришедшего в гардеробную, где Джордж лежал там же, где его утром увидели Эмили и Веспасия. Доктора оставили одного. За дверью в ожидании застыл один из лакеев, который по первому требованию должен был принести все, что требуется, вроде горячей воды и полотенец.
Юстас, не имевший желания присутствовать при таком малоприятном деле, ожидал заключения доктора в утренней комнате вместе с Веспасией. Эмили и Сибилла все еще находились каждая в своей комнате. Только что вернувшаяся от портнихи Тэсси, вся в слезах, удалилась в дамскую гостиную. Старая миссис Марч находилась в своем любимом розовом будуаре, где ее утешал Джек Рэдли, которого она затребовала к себе. Уильям оставался в оранжерее, уголок которой использовал в качестве мастерской. Он вернулся к работе над картиной, заметив, что будет лучше, если не станет никому мешать, а уединение поможет ему прийти в себя. Если быть точным, он работал одновременно над двумя живописными полотнами: пейзажем, который писал по заказу одного из своих меценатов, и портретом Сибиллы. Сегодня он взялся за пейзаж. Весенние деревья на холсте были залиты холодным апрельским солнцем. Картина отражала настроение художника, порождала мысли о хрупкости и недолговечности счастья и неизбывной неотвратимости страданий.
Дверь утренней комнаты отворилась, и на пороге появился доктор. У него было узкое морщинистое лицо, сохранившее, несмотря на возраст, приветливость и добродушие. В данный момент вид у него был безрадостный. Закрыв за собой дверь, он посмотрел сначала на Юстаса, затем на Веспасию, снова на хозяина дома и замогильным тоном сообщил:
– Причиной летального исхода было его сердце, как вы и предполагали. Единственное, что способно послужить вам утешением, – это то, что смерть была скоропостижной. Усопший отошел в мир иной без мучений.
– Что ж, пожалуй, это можно назвать утешением, – согласился Юстас. – Я передам ваши слова леди Эшворд. Благодарю вас, Тревес.
Однако доктор не спешил уходить.
– У лорда Эшворда была собака? – спросил он.
– Господи, да какое это имеет значение? – удивился тривиальности вопроса Юстас. По его мнению, момент для подобных разговоров был самый неподходящий.
– И все‑таки, была? – стоял на своем доктор.
– Нет, собака была у моей матери. Но почему вы спрашиваете?
– Боюсь, что собака тоже мертва, мистер Марч.
– Но какое это имеет значение? – раздраженно спросил Юстас. – Я велю прислуге избавиться от околевшей собаки. – Почувствовав, что допустил неучтивость, не соответствующую его положению, он немного смягчился и добавил: – Благодарю вас, Тревес. Вы сделали все, что от вас требовалось, и теперь я с вашего позволения отдам распоряжения о похоронах.
– Это невозможно, мистер Марч.
– Что вы имеете в виду под словом «невозможно»? – спросил Юстас. Его лицо начало багроветь. – Конечно, возможно!
Веспасия испытующе посмотрела на хмурого эскулапа.
– В чем дело, доктор Тревес? – тихо спросила она. – Почему вы упомянули о собаке? Откуда вам о ней известно? Слуги не докладывали вам о мертвой собаке.
– Верно, мэм, не докладывали, – со вздохом подтвердил доктор. – Собаку я увидел под кроватью. Она тоже умерла от сердечного приступа. Это случилось, насколько я могу судить, примерно в то же самое время, когда скончался и лорд Эшворд. Он накормил собаку и сам выпил утренний кофе из чашки, что стояла на подносе. В любом случае обе смерти последовали одна за другой через очень короткий промежуток времени.
Кровь отлила от лица Юстаса. Он даже еле заметно содрогнулся.
– Боже праведный! Что вы хотите этим сказать?
Веспасия медленно опустилась в стоящее позади нее кресло. Она уже знала, что сейчас ответит доктор.
– Я хочу сказать, что лорд Эшворд умер от яда, который оказался в его утреннем кофе.
– Чушь! – сердито бросил Юстас. – Абсолютная чушь! Сама мысль об этом смехотворна! У бедного Джорджа случился сердечный приступ… и… собака, должно быть, опечалилась его смертью… и тоже умерла. Совпадение! Это всего лишь… несчастливое совпадение.
– Нет, сэр.
– Конечно, да! – вспыхнул Юстас. – С какой стати, скажите на милость, лорду Эшворду принимать яд?! Вы же не знаете этого человека – и высказываете столь абсурдные предположения! И, конечно же, он ни за что не стал бы давать яд собаке. Джордж любил животных. Эта чертова собачонка была очень привязана к нему. Чем раздражала мою мать – ведь это ее собака, но она все равно привязалась к Джорджу. Ему никогда не пришло бы в голову причинить животному вред. Уверяю вас, у него не было причин кончать жизнь самоубийством. Он был… – Юстас умолк, сердито глядя на Тревеса, затем заговорил снова: – Он был счастливый человек. Он был богат, имел положение в обществе, прекрасную жену и сына…
Доктор Тревес открыл было рот, чтобы что‑то ему возразить, но Веспасия не дала ему это сделать.
– Я думаю, Юстас, что мистер Тревес вовсе не утверждает, что Джордж намеренно принял яд, – перебила его Веспасия.
– Идиотская чушь! – вскипел Юстас, теряя контроль над собой. – Никто не совершает самоубийства случайно, по неосторожности! Да и ни у кого в этом доме нет яда!
– Дигиталис, – наконец смог вступить в разговор доктор Тревес. – Это обычное лекарство, применяемое при сердечных заболеваниях. Насколько я понял из слов служанки, миссис Марч всегда держит некое его количество на всякий случай. Это снадобье при желании можно получить из наперстянки.
Юстас попытался взять себя в руки.
– По‑вашему выходит, лорд Эшворд встал в шесть часов утра, нарвал наперстянки в саду и получил из нее дигиталис? – саркастически спросил он. – И сделал это на кухне вместе с поварами или в буфетной наверху, в обществе лакеев и горничных? После этого, если следовать вашей логике, он вернулся к себе в комнату, дождался, когда ему принесут кофе, случайно отравил собаку, а затем и самого себя? Вы безмозглый дурак, Тревес! Вы самодовольный невежественный тупица! Выписывайте быстрее свидетельство о смерти и ступайте прочь!
Веспасии стало неловко за Юстаса – и одновременно жаль его. Нет, он не справится с этой трагедией, подумала она. По всей видимости, его апломб был не более чем позой, отсюда все его самодовольство, вся его напыщенность.
– Юстас, – произнесла она тихо, но решительно. – Доктор Тревес не утверждает, что Джордж случайно выпил яд. Как вы верно заметили, предполагать подобное – абсурдно. В таком случае напрашивается неизбежный вывод: яд в кофе положили в буфетной. Сделать это было нетрудно, а ошибиться практически невозможно, поскольку все остальные пьют чай. Бедняга Джордж не подозревал, что кофе отравлен, когда угостил им собаку, или когда сам выпил его.
Юстас резко повернулся и бросил на нее исполненный ярости взгляд.
– Но тогда… это убийство! – Голос его сорвался, и фраза закончилась жалким писком.
– Да, сэр, – согласился Тревес. – Боюсь, что это так. Мне не остается ничего другого, как сообщить в полицию.
Юстас попытался что‑то сказать, но с его губ слетел лишь невнятный звук, похожий на стон.
– Конечно, – отозвалась Веспасия. – Если вы будете настолько любезны, то пригласите сюда, пожалуйста, инспектора Томаса Питта. Он очень опытный и тактичный сыщик.
– Как пожелаете, мэм, – согласился Тревес. – Мне действительно искренне жаль усопшего.
– Благодарю вас. Лакей проводит вас к телефону. А теперь я должна отдать распоряжения прислуге, чтобы послали за сестрой леди Эшворд.
– Хорошо, – кивнул Тревес. – Это очень разумная женщина. Истерики делу не помогут. Кстати, как поживает леди Эшворд? Если желаете, чтобы я позвонил ей…
– Нет, нет, не сейчас; может быть, завтра. Ее сестра ужасно благоразумна. Я не припомню, чтобы с ней когда‑либо приключалась истерика.
– Превосходно. Тогда я позвоню ей завтра. Благодарю вас, леди Камминг‑Гульд, – доктор отвесил вежливый кивок.
Эмили должна знать правду, хотя сделать это будет нелегко. Но сначала Веспасия сообщит ее старой миссис Марч. Та будет потрясена этим известием. При этой мысли Веспасия ощутила легкий укол злорадства: не все же миссис Марч третировать бедную Тэсси.
Старая леди находилась в своем будуаре. Гостиная на первом этаже предназначалась для дам – во всяком случае, так было раньше, когда в доме безраздельно властвовала она, а вместе с ней обитали ее дочери, две племянницы и обедневшая – и потому безгласная – двоюродная сестра. Лавиния Марч всячески цеплялась за этот последний оплот своей власти. Ее будуар являл собой удачно расположенную восьмиугольную комнату, в которой она обновила удушающе‑розовое внутреннее убранство, разместила на стенах ряды фотографий родственников, украсила каждую свободную поверхность букетами сухих цветов, восковыми муляжами фруктов, чучелом совы под стеклянным колпаком и бесчисленными вышивками, салфеточками и узкими ковровыми дорожками. В жардиньерке можно было увидеть привычную аспидистру.
Теперь миссис Марч восседала здесь в розовом шезлонге. Останься она у себя в спальне, это означало бы, что она слишком далека от центральной части дома и таким образом может что‑то пропустить. Веспасия закрыла за собой дверь и села на стоявший напротив шезлонга диванчик.
– Может, попросить для вас чашку свежезаваренного чая? – спросила миссис Марч, критическим взглядом рассматривая Веспасию. – Вы выглядите какой‑то осунувшейся и на десяток лет старше своего возраста.
– Боюсь, у меня нет времени для чаепития, – ответила Веспасия. – Мне нужно сообщить вам весьма неприятную новость.
– Вы успеете выпить чаю, – оборвала ее миссис Марч. – Вы можете пить его и одновременно разговаривать, как обычно. И все‑таки у вас решительно измученное лицо. Вы всегда благоволили Джорджу, как бы он ни вел себя. По всей видимости, сейчас вы сильно переживаете из‑за него.
– Верно, – согласилась Веспасия. У нее не было никакого желания обсуждать свои душевные страдания, тем более с Лавинией Марч, которую она изрядно недолюбливала все последние сорок лет. – Тем не менее, когда я сообщу вам это печальное известие, мне придется поговорить и с остальными и подготовить их к неизбежному.
– Ради всего святого, перестаньте ходить вокруг да около! Говорите прямо! – оборвала ее миссис Марч. – Вы преувеличиваете свою значимость, Веспасия. Это дом Юстаса, и он вполне в силах самостоятельно отдавать распоряжения. Что касается Эмили, то, разумеется, в ее отношении вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится, но только лично. Я думаю, что чем раньше она вернется к матери, тем лучше.
– Напротив, я сегодня же пошлю за ее сестрой. Но прежде чем она явится, здесь понадобится присутствие мужа Шарлотты.
Брови миссис Марч удивленно поехали вверх. Они были у нее такими же густыми, как и у Юстаса, а вот глаза в отличие от него были черные.
– Неужели ваша тяжелая утрата лишила вас разума, Веспасия? Я не потерплю этого вульгарного полицейского в нашем доме! К несчастью, он приходится Эмили родственником, но ведь не мы же возложили на нее столь тяжкое бремя.
– Сейчас главное не это, – решительно заявила Веспасия. – Дело в том, что Джорджа убили.
Миссис Марч несколько секунд изумленно смотрела на нее, не проронив ни слова. Затем потянулась за фарфоровым колокольчиком, что стоял на столе, и позвонила в него.
– Я попрошу вашу служанку поухаживать за вами. Будет лучше, если вы примете ячменной воды и ляжете отдохнуть. Вы, должно быть, изрядно утомились. Будем надеяться, что это всего лишь временное недомогание. Вам следует обзавестись компаньонкой. Я всегда утверждала, что вы проводите слишком много времени в одиночестве. Вы стали жертвой нездорового влияния, но я уверена, что вы не так грешны, как другие грешны перед вами. Это очень печально. Если доктор все еще в доме, я попрошу его заняться вами.
С этими словами Лавиния Марч снова зазвонила в колокольчик, причем с такой силой, что тот едва не треснул.
– Господи, где эта глупая служанка? Неужели никто не может прийти сюда?
– Ради всего святого, положите колокольчик и прекратите нести вздор! – велела ей Веспасия. – Доктор Тревес сказал, что Джорджа отравили дигиталисом.
– Чушь! Даже если это так, то он принял яд сам, в приступе отчаяния. Все знают, что он влюблен в Сибиллу.
– Он был увлечен ею, – поправила ее Веспасия. Сей факт почти ничего не значил в эти минуты. – Любовь и мимолетное увлечение – разные вещи. Мужчины вроде Джорджа никогда не убивают себя из‑за другой женщины. Он мог легко добиться Сибиллы, если бы захотел, – и, возможно, преуспел в этом.
– Непристойность вам не к лицу, Веспасия! Вульгарность сейчас абсолютно неуместна.
– Он также убил собаку, – добавила Веспасия.
– О чем вы говорите? Какую собаку? Кто убил собаку?
– Тот, кто убил Джорджа.
– Какую собаку? Какое отношение имеет к этому собака?
– Боюсь, что это ваша собака. Маленький спаниель.
– Это еще одно доказательство того, что вы несете вздор. Зачем, скажите, Джорджу понадобилось убивать мою собаку? Он обожал ее… можно сказать, лишил меня моей собачки!
– Я так полагаю, Лавиния, кто‑то убил их обоих. Мартин уже послал за полицией.
Не успела миссис Марч что‑то на это ответить, как дверь открылась и на пороге, бледный, как мел, появился лакей.
– К вашим услугам, мэм.
Веспасия встала.
– Я никого не вызывала. Принесите, пожалуй, для миссис Марч свежий чай.
С этими словами она прошла мимо него и зашагала по коридору в направлении лестницы.

Когда Эмили пробудилась после глубокого сна, то не сразу сообразила, где находится. Комната была обставлена в восточном стиле, главным образом в белых и зеленых тонах. Обои на стене изображали заросли бамбука, а тяжелые шторы вышиты орнаментом в виде хризантем. Солнечный свет в окна не падал, однако в комнате было светло. Затем Эмили вспомнила, что уже давно не утро, а она находится в Кардингтон‑кресент, где они с Джорджем гостят у дяди Юстаса… Увы, уже в следующий миг на нее ледяной волной нахлынуло воспоминание: Джордж мертв.
Она лежала, незряче устремив взгляд в потолок, на завитушки лепнины, которые могли изображать что угодно: то ли морские волны, то ли листья на Деревьях.
– Эмили!
Она не ответила. Зачем ей надо кому‑то отвечать?
– Эмили! – настойчиво повторил тот же голос.
Она села в постели. Надо ответить, это поможет ей отвлечься от тягостных мыслей, и они оставят ее хотя бы на несколько минут.
Перед ней стояла тетушка Веспасия, а у нее за спиной – служанка, которая, судя по всему, находилась в комнате все время. Эмили вспомнилось, что она видела это черное платье с белым передником еще до того, как сон смежил ее веки. Служанка принесла ей какой‑то горький напиток, в котором, по всей видимости, был растворен лауданум. Так вот почему ей удалось заснуть!
– Эмили!
– Да, тетушка…
Веспасия присела на край кровати и прикоснулась к ее руке, лежавшей поверх вышитой простыни. Рука ее, рука пожилой женщины с синими прожилками вен, показалась Эмили тонкой и хрупкой. Леди Камминг‑Гульд и впрямь выглядела на свой возраст – старческая кожа, морщины, запавшие глаза.
– Я отправила за Шарлоттой; мне кажется, будет правильно, если она побудет с тобой, Эмили, – заговорила она. Леди Эшворд напрягла слух, пытаясь вникнуть в смысл ее слов. – Я отправила за ней карету и надеюсь, что сегодня вечером она будет здесь, в этом доме.
– Благодарю вас, – машинально прошептала Эмили.
Будет замечательно, если сюда приедет Шарлотта. Впрочем, какая разница… Ведь уже ничего нельзя изменить. Ей же самой меньше всего хотелось принимать решения. Да что там – вообще чем‑то заниматься… Веспасия еще крепче сжала ей руку, Эмили даже негромко ойкнула от боли.
– Но еще раньше, моя дорогая, сюда прибудет Томас.
– Томас? – переспросила Эмили и нахмурила брови. – Вам не следовало посылать за Томасом! Они ни за что не допустят, чтобы он… Они грубо с ним обойдутся! Господи, ну зачем вы послали за Томасом? – воскликнула она и укоризненно посмотрела на Веспасию.
Неужели тетушка настолько потрясена горем, что утратила здравый смысл? Томас Питт служил в полиции, а значит, в глазах Марчей был сродни какому‑нибудь назойливому торговцу, с которым в этой жизни приходится мириться – наравне с таким неизбежным злом, как крысоловы и золотари. Эмили неожиданно испытала к ней жалость. Нет, ей никак нельзя сердиться на тетю Веспасию, которой она так восхищалась за ее независимость, что эта немолодая женщина неизменно проявляла даже здесь, в доме Марчей. Она крепко сжала в ответ сухую, старческую руку.
– Тетя Веспасия…
– Моя дорогая. – Голос Веспасии прозвучал сдавленно, как будто ей было трудно говорить. В глазах ее блеснули слезы. – Моя дорогая, Джорджа убили. Слава богу, он этого не понял и не почувствовал боли. Нет никаких сомнений в том, что это была насильственная смерть. Я послала за Томасом как за полицейским. Он здесь нужен как сыщик. Молю Бога о том, чтобы из полиции прислали именно его.
Джорджа убили! Губы Эмили произнесли эту фразу, правда, беззвучно. Джорджа? Бедный Джордж! Но кто мог пожелать его смерти?.. В следующее мгновение ответы нахлынули на нее волна за волной. Это были волны ужаса. Сибилла, потому что он отверг ее после ссоры, которую она, Эмили, подслушала минувшей ночью. Уильям, он мог приревновать, это вполне объяснимо…
Но хуже всего, если это Джек Рэдли. Что, если после той смехотворной сцены в оранжерее у него возникла какая‑то безумная идея? Вдруг он счел, что за невинным флиртом кроется нечто большее? Что она… Эмили было противно даже думать на эту тему. В таком случае ее вина в том, что своим глупым кокетством она ввела Джека в заблуждение, дала ему повод мечтать о ней и тем самым подтолкнула к убийству Джорджа!
Эмили закрыла глаза, как будто погрузившись в темноту, могла изгнать из головы неприятные мысли. Однако они никуда не делись – отвратительные, недостойные и пугающе реальные. Жгучие слезы, что катились по ее щекам, тоже были бессильны смыть ее страдания, даже когда она склонила голову на плечо Веспасии. Почувствовав, что старая леди обняла ее, Эмили в следующую секунду громко разрыдалась, дав выход всему, что накопилось внутри.

Глава 5

Питт возвращался по жарким пыльным улицам среди стука лошадиных копыт, скрипа колес, оглушительных воплей десятков торговцев самым разным товаром – от цветов, шнурков и спичек до ветоши и костей. Повсюду перекрикивались девяти‑ и десятилетние мальчишки, расчищавшие дорогу от лошадиного навоза, чтобы джентльмены могли перейти с одного тротуара на другой, не испачкав обуви, а дамы – сохранив незапятнанной чистоту своих юбок.
Констебль Страйп ждал его у входа на станцию.
– Мистер Питт, сэр, мы вас повсюду искали! Я поручил им найти того мошенника.
Томас почувствовал тревогу в голосе констебля.
– Что произошло? Вам удалось что‑то обнаружить в деле Блумсбери?
Страйп побледнел.
– Нет, сэр. По правде говоря, все намного хуже. Мне очень жаль, сэр. В самом деле очень жаль.
Питт внезапно похолодел – Шарлотта!
– Что случилось? – крикнул он и схватил Страйпа за руки с такой силой, что у констебля физиономию перекосило от боли. Но он не отвернулся, и у него на лице даже на мгновение не промелькнуло выражения возмущения, что еще больше напугало инспектора – до такой степени, что у него пересохло горло и он не смог издать ни одного звука.
– В Кардингтон‑кресент совершено убийство, сэр, – медленно произнес Страйп, даже не пытаясь освободиться из железных объятий Питта. – Лорд Эшворд мертв. И леди Be… Be… леди Камминг‑Гульд специально спрашивала о вас. И просила, чтобы вам передали, что она уже послала свой экипаж за мисс Шарлоттой, сэр. Мне очень жаль, мистер Питт, сэр.
Горячей волной по всему телу Томаса прокатилось чувство облегчения, так что ему чуть было не сделалось дурно. Питту стало стыдно за свой эгоизм, а за стыдом последовала острая жалость по отношению к Эмили. Он взглянул на честную физиономию Страйпа, и она показалась ему удивительно забавной и привлекательной.
Инспектор отпустил констебля.
– Спасибо, Страйп. Вы правильно сделали, что сами сообщили мне о случившемся. Лорд Эшворд – мой… был моим свояком. – Слова Питта прозвучали абсурдно. Лорд Эшворд – его свояк! Однако Страйп был слишком хорошо воспитан, чтобы рассмеяться ему в лицо. – Сестра моей жены вышла замуж за…
– Да, сэр, конечно, – поспешил согласиться с ним Страйп. – Они настаивали на вашем приезде. И вас уже ждет экипаж.
– В таком случае едем!
Томас проследовал за Страйпом по тротуару к экипажу, находившемуся у обочины на расстоянии десяти ярдов от двери станции. Лошадь стояла, опустив голову. Констебль открыл дверцу, Питт вошел внутрь, и Страйп сразу же последовал за ним, предварительно сообщив кучеру, куда ему надлежит отправиться.
Путешествие было не слишком долгим, и у Томаса было мало времени для размышлений. Он пребывал в полнейшем смятении, любые попытки спокойно и взвешенно взглянуть на происходящее тонули в горестных раздумьях об Эмили и неожиданном для него самого ощущении утраты. Ему нравился Джордж. Он был открытым и великодушным человеком, любителем красиво и ярко пожить. У кого и по какой причине могло возникнуть желание убить его? Питт мог бы понять такую смерть как следствие случайного разбойного нападения на улице или даже ссоры в каком‑нибудь аристократическом клубе или на спортивном соревновании, вышедшей за рамки допустимого. Но все произошло в городском доме Джорджа, в окружении его собственного семейства!
Почему экипаж движется так медленно? Томасу казалось, что он едет целую вечность, – и тем не менее, когда они прибыли, он был совершенно не готов.
– Мистер Питт, сэр, – произнес Страйп.
– Да. – Томас вышел из экипажа и остановился на горячем тротуаре перед роскошным фасадом особняка Кардингтон‑кресент.
Восхищающие своими пропорциями окна – три стекла по горизонтали, четыре по вертикали, кладка из тесаного камня, простые архитравы и массивная дверь. Он производил впечатление строения, одновременно и очень удобного, и доказавшего надежность многими столетиями своей истории. Но ныне, увы, не осталось ничего неприкосновенного. Страйп терпеливо ожидал рядом.
– Да, – повторил Питт, расплатился с кучером и проследовал к парадной двери, вызвав тем самым величайшее смущение и растерянность Страйпа.
Полиция должна была входить в дом через двери, предназначенные для торговцев и разносчиков. Инспектор решительно отказывался соблюдать подобные правила, однако Страйпу ничего об этом не было известно. Последнему приходилось иметь дело с преступным миром дешевых доходных домов и кишащих крысами лабиринтов трущоб, подобных Сент‑Джайлсу, району, расположенному в нескольких шагах от Блумсбери, или, в лучшем случае, с мелкими буржуа, клерками, лавочниками и мастеровыми, претендующими на некоторую респектабельность, но, как бы то ни было, располагающими только одной входной дверью.
Питт дернул шнурок звонка, и мгновение спустя на пороге появился дворецкий, как всегда невозмутимо мрачный. Ну, конечно, тетушка Веспасия должна была поставить его в известность, что инспектор никогда не пользуется черным ходом. Дворецкий окинул Питта внимательным взглядом и, обратив внимание на высокий рост сыщика, его непослушные волосы, оттопыренные карманы, сразу же сделал правильный вывод.
– Инспектор Питт? Пожалуйста, проходите. Подождите немного. Мистер Марч скоро выйдет.
– Спасибо. Но я бы хотел, чтобы констебль Страйп прошел в комнаты для прислуги и начал бы допрашивать слуг, если вы не возражаете.
Мгновение дворецкий колебался, но затем осознал неизбежность предстоящей процедуры.
– Я провожу его, – медленно произнес он, чтобы убедиться, что они оба понимают, что слуги находятся в круге его ответственности, и он не собирается с себя ее снимать.
– Да, конечно, – кивнул Питт.
– Тогда пройдемте сюда.
Он повернулся и провел Томаса по изысканному, изобилующему украшениями холлу в комнату, явно перегруженную мебелью. Строгие кожаные кресла у письменного стола красного дерева, японские лакированные столики, черные и ярких оттенков красного цвета, коллекция индийского боевого оружия – трофеи службы Ее величеству и Империи кого‑то из предков, беспорядочно развешанные на стенах напротив китайской шелковой ширмы.
Дальнейшие действия вызвали у дворецкого некоторое замешательство. Откровенно говоря, он не знал, как ему поступить с полицейским, стоящим у входа в дом, и в конце концов оставил его без единого слова. Он должен забрать Страйпа от входа и препроводить его в комнаты для прислуги и притом сделать так, чтобы он не испугал никого из девушек тринадцати‑четырнадцати лет, чтобы слуги не ударили в грязь лицом и чтобы никто не вылезал без очереди и не говорил ничего лишнего.
Питт продолжал стоять. Комната, в общем, не отличалась от множества других, которые ему приходилось видеть раньше, – довольно типичная для своей эпохи и социального класса. От других комнат ее, возможно, отличало только необычное смешение стилей, словно в ее оформлении принимали участие три абсолютно разных по характеру и вкусам человека. С одной стороны, это был, вероятно, здравомыслящий, но весьма приземленный и крайне упрямый мужчина; с другой – некая дама с претензиями на высокую культуру; и с третьей – консервативный поклонник классической традиции и семейных ценностей.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел Юстас Марч, энергичный румяный мужчина лет пятидесяти пяти. В данный момент этого джентльмена разрывали крайне противоречивые чувства, заставлявшие его играть непривычную роль.
– Добрый день, э‑э…
– Питт.
– Добрый день, Питт. Тут у нас трагедия. Доктор – полный идиот. За вами не следовало и посылать. Это абсолютно семейное, внутреннее дело. Мой племянник, точнее, один из кузенов моей супруги, еще точнее, внучатый племянник моей тещи… – Он встретился взглядом с Питтом и покраснел. – Но я полагаю, вам все известно. Как бы то ни было, бедняга мертв. – Юстас Марч замолчал, сделал глубокий вдох и поспешно продолжил: – Мне очень неприятно это говорить, но он оказался в совершенно безнадежной ситуации из‑за своей женитьбы и, по всей видимости, став жертвой глубочайшей депрессии, покончил с собой. Ужасно, ужасно… У него довольно эксцентричная семья. Но вы же не знаете других ее членов…
– Я знал Джорджа, – холодно отозвался Питт. – И всегда считал его в высшей степени здравомыслящим, уравновешенным человеком. Что же касается леди Камминг‑Гульд, то она – одна из самых разумных женщин, с которыми мне приходилось иметь дело.
Рябоватое лицо Юстаса еще больше побагровело.
– Не исключено! – рявкнул он. – Но мы с вами вращаемся в совершенно разных общественных кругах, мистер Питт. И то, что считается нормальным и даже разумным в вашем кругу, в моем принимается отнюдь не столь благосклонно.
Томас почувствовал, как у него внутри начинает вскипать гнев, совершенно противопоказанный в его профессии, которому он не имел права давать воли. Инспектор привык к грубости и не придавал ей большого значения. Однако в данном случае его чувства были задеты прежде всего потому, что жертвой преступления стал Джордж. Но именно поэтому он, инспектор Питт, должен вести себя особенно безупречно, чтобы не дать Юстасу Марчу повода отстранить его от ведения дела. И в особенности он не должен позволить собственным эмоциям затуманить ему разум до такой степени, чтобы не суметь дойти до истины без причинения ущерба невинным людям. В ходе расследования – любого расследования, – как правило, открывается гораздо больше всего, нежели просто суть основного преступления: множество других более мелких грехов, довольно болезненных секретов, глупых и постыдных вещей, которые, выходя на поверхность, способны погубить любовь и разрушить доверие между людьми – те самые любовь и доверие, что в прежние времена сумели пережить на первый взгляд гораздо более серьезные испытания.
Хозяин дома не сводил глаз с Питта, ожидая его реакции. На физиономии Марча отобразилось предельное нетерпение.
Томас тяжело вздохнул.
– Не могли бы вы объяснить мне, сэр, что способно было вызвать такое отчаяние у лорда Эшворда, что, проснувшись утром, он сразу же без лишних размышлений покончил с собой? И, кстати, каким способом он это осуществил?
– О, господи, неужели этот идиот Тревес не сказал вам?
– Я его еще не видел, сэр.
– Ах, да, конечно, не видели. Дигиталис – лекарство, которое использует моя мать. И он говорил еще какую‑то ерунду о наперстянке из сада. Я даже не знаю, цветет ли она сейчас. Думаю, что он и сам не знает. Он поразительно несведущ в своем ремесле!
– Дигиталис получают из листьев наперстянки, – заметил Питт. – Его часто прописывают при хронической сердечной недостаточности и нарушениях сердечного ритма.
– Э‑э‑э… да. – Марч внезапно опустился в одно из кожаных кресел. – Да сядьте вы, ради бога! – раздраженно воскликнул он. – Ужасное дело. Крайне печальное. Я надеюсь, что хотя бы ради дам вы будете соблюдать все полагающиеся приличия. Моя мать и леди Камминг‑Гульд – обе довольно пожилые женщины и, следовательно, весьма хрупкого здоровья. Леди Эшворд буквально обезумела от горя. Мы все так любили нашего Джорджа…
Питт пристально смотрел на него, не зная, как пробиться сквозь нагромождения притворства и лжи. Ему много раз приходилось сталкиваться с чем‑то подобным – в огромном большинстве люди не желают признать факт убийства, – но этот случай был особенный: замешанные в нем люди были близки ему самому. Где‑то там наверху сидит Эмили, раздавленная тяжестью свалившегося на нее горя.
– Итак, что же до такой степени мучило лорда Эшворда, что он решился свести счеты с жизнью? – повторил Томас свой вопрос, внимательно всматриваясь в физиономию Юстаса Марча.
Тот некоторое время не отвечал и продолжал молча сидеть в кресле. Свет и тени сменяли друг друга у него на лице, и было видно, что в его душе идет ожесточенная борьба. Питт терпеливо ждал. Что бы сейчас ни сказал его собеседник – правду или ложь, – будет лучше позволить ей созреть, даже если в конечном итоге он выдаст ему какой‑нибудь один из собственных страхов.
– Мне очень неприятно это говорить, но я вынужден, – произнес, наконец, Юстас. – Боюсь, что виной тому стало поведение Эмили и… то, что Джордж страстно – и я полагаю, совершенно безнадежно – влюбился в другую женщину.
С этими словами он мрачно покачал головой, как бы осуждая подобное нравственное падение со стороны покойного родственника.
– Поведение Эмили было, мягко говоря, не совсем правильным. Но не будем судить ее слишком строго, когда она лишилась самого дорогого человека, – добавил Юстас, внезапно осознав, что его милосердие должно распространяться также и на нее.
Томас не мог представить себе, что Джордж был способен покончить с собой из‑за любовного романа. Это было просто не в его характере. Он не был склонен к каким‑либо слишком сильным эмоциональным переживаниям. Питт хорошо помнил ухаживание Джорджа за Эмили, светлое и романтическое. Между ними не бывало ссор, обычных между влюбленными неприятных недоразумений – и никакой надуманной или навязчивой ревности.
– Что же случилось прошлым вечером, что же так усугубило его отчаяние? – продолжил Питт свои расспросы, пытаясь не выдать интонацией недоверия и презрения, которое начал испытывать к Марчу. Однако тот был готов к его вопросу. Он как‑то неуверенно кивнул и поджал губы.
– Я опасался, что вы зададите мне этот вопрос, и предпочел бы не отвечать на него в подробностях. Будет достаточно, если я скажу, что она слишком вызывающе продемонстрировала свою благосклонность – что заметило все семейство, – по отношению к одному молодому джентльмену, гостю моей младшей дочери.
Томас с удивлением взглянул на собеседника.
– Если Эмили проделала нечто подобное на глазах у всего семейства, значит, в этом явно не было ничего серьезного.
Физиономия Марча напряглась, ноздри начали раздуваться от плохо скрываемого гнева. Он едва сдерживался.
– Я с большим сожалением должен уточнить для вашего сведения, что свидетелями случившегося были моя мать и сам бедняга Джордж. И вы должны поверить мне на слово, мистер… э‑э‑э… Питт, что в приличном обществе замужние женщины не уединяются в оранжерее с джентльменами сомнительной репутации и не возвращаются оттуда спустя довольно значительное время, демонстрируя явный беспорядок в одежде, и с вызывающей ухмылкой на лице.
Всего на мгновение у Питта возникло желание заметить своему собеседнику, что именно так и поступают замужние женщины в приличном обществе. Но гнев, вызванный обидой за Эмили, практически тут же вытеснил подобные тривиальные мысли.
– Мистер Марч, если бы мужчинам благородного происхождения приходило в голову сводить счеты с жизнью всякий раз, когда их женам вздумается немного пофлиртовать с привлекательным молодым человеком, то Лондон был бы усеян трупами, а все английское дворянство вымерло бы несколько столетий назад. Оно бы даже до эпохи Крестовых походов не дожило.
– Полагаю, что в вашем кругу, и особенно в вашей профессии, неизбежно возникают довольно вульгарные представления о супружеских обязательствах, – холодно ответил Юстас. – Но я просил бы вас воздержаться от выражения их в моем доме, особенно во время траура. Кроме того, мне представляется, что вам больше нечего здесь делать. Ведь вы удостоверились, что на беднягу Джорджа никто не нападал. И это понятно любому идиоту. Он принял слишком большую дозу лекарства моей матери со своим утренним кофе. Не исключаю, что Джордж собирался только вызвать обморок и тем самым всех нас напугать и несколько отрезвить бедную Эмили…
Юстас осекся, почувствовав молчаливое презрительное недоверие со стороны Питта и безуспешно пытаясь отыскать какие‑нибудь более убедительные доводы в свою пользу. Он уже забыл, что упомянул о присутствии в доме Джека Рэдли и что тот прибыл сюда из‑за Тэсси, но при этом впал в непростительное противоречие, охарактеризовав его как джентльмена сомнительной репутации. Впрочем, возможно, здесь считается вполне достойным женить такого человека на вашей дочери только ради того, чтобы закрыть ему доступ к вашей жене. Нравственные парадоксы «приличного общества» все еще составляли загадку для Томаса. В другое время и при других обстоятельствах он, может быть, даже пожалел бы Марча. Интеллектуальная акробатика Юстаса была жалка и абсурдна, но сколько раз Питту приходилось с ней сталкиваться! Однако на сей раз его терпение иссякло. Он встал.
– Благодарю вас, мистер Марч. Сейчас я поговорю с врачом, после чего поднимусь наверх и осмотрю бедного Джорджа. Затем, если вы не возражаете, я хотел бы побеседовать с остальными членами семейства.
– В этом нет абсолютно никакой необходимости! – поспешно заявил Юстас, вскочив с места. – Это лишь усугубит страдания несчастных. Неужели вы не понимаете, что Эмили только что овдовела? Моя мать – весьма пожилая женщина, и она пережила очень тяжелое для своего возраста испытание. Моей дочери всего девятнадцать, и она крайне восприимчива и ранима, как и подобает девушке ее лет. Что же касается леди Камминг‑Гульд, то она на самом деле гораздо старше, чем полагает.
Питт с трудом подавил горькую улыбку. Он прекрасно понимал, что тетушка Веспасия гораздо лучше Юстаса знает, сколько ей лет, и уж, во всяком случае, намного храбрее его.
– Эмили – моя свояченица, – спокойно сказал Томас. – И мне следовало бы зайти к ней прежде всего, какими бы ни были обстоятельства смерти Джорджа. Но вначале я все‑таки повидаюсь с врачом, если вы не возражаете.
Марч удалился без единого слова, считая, что его поставили в глупейшее положение. Его дом полон совершенно чужих и чуждых ему людей, и он потерял всякий контроль над ситуацией. А ситуация действительно была уникальной и ужасающей: он вынужден подчиняться приказам, которые ему отдает простой полицейский. И где? В своей собственной комнате для гостей!.. Чертова Эмили! Это она навлекла на них эти неприятности своей вульгарной ревностью.
Тревес пришел так быстро, что возникло впечатление, что он ожидал приглашения где‑то поблизости. Доктор выглядел очень усталым. Томас раньше никогда его не встречал, но он ему сразу же понравился. Кроме усталости, на его лице можно было разглядеть признаки живого чувства юмора и способности к искреннему состраданию.
– Инспектор Питт? – сказал он, вопросительно приподняв бровь. – Меня зовут Тревес.
Они обменялись рукопожатием.
– Это могло быть самоубийством? – без всяких прелюдий спросил его Питт.
– Ерунда! – угрюмо ответил Тревес. – Люди типа Джорджа Эшворда не воруют яд и не принимают его вместе с кофе солнечным утром в семь часов в чужом доме. И уж ни в коем случае не из‑за любовного романа. Если бы ему действительно суждено было покончить жизнь самоубийством, что представляется мне почти невероятным, он сделал бы это в приступе отчаяния из‑за карточного долга, который не смог оплатить. Он скорее прострелил бы себе голову из пистолета, как поступают все джентльмены. И уж, конечно, ни при каких обстоятельствах не стал бы подсыпать яду очаровательному маленькому спаниелю.
– Спаниелю? Мистер Марч ничего не сказал о спаниеле.
– Ну, естественно. Он же все еще пытается убедить себя, что это было самоубийство.
Питт вздохнул.
– В таком случае нам следует подняться наверх и осмотреть тело. Хирург из полиции займется им позже, но вы, вероятно, сможете ответить на вопросы, которые у меня возникнут.
– Огромная доза дигиталиса, – продолжил описание своих выводов Тревес, проходя к двери. – Кофе может несколько замаскировать его. Полагаю, что ваш констебль, который сейчас находится на кухне, уже все обнаружил. Бедняга умер практически мгновенно. Если вам необходимо было бы кого‑то убить, то, за исключением пули в голову, дигиталис с кофе – самый гуманный и эффективный способ отправить человека на тот свет. Я, скорее всего, не ошибусь, если скажу, что в дело пошли практически все запасы лекарства пожилой леди.
– И они были большими? – удивился Питт, следуя за доктором по коридору, затем вверх по широкой и очень удобной лестнице на второй этаж, а оттуда в гардеробную.
Попутно он с разочарованием отметил, что Джордж и Эмили спали в разных комнатах. Конечно, ему было хорошо известно, что во многих состоятельных семействах принято, чтобы у мужа и жены были отдельные спальни, но ему не нравился этот обычай. Одной из важнейших составляющих счастья в жизни для него была возможность проснуться ночью и почувствовать, что рядом с ним его любимая Шарлотта. Мысль о скором возвращении в ее объятия поддерживала Томаса среди самого крайнего уродства человеческого бытия, согревала его в самый холодный и промозглый день и служила надеждой в самых трагических обстоятельствах.
Но сейчас у него не было времени размышлять о разнице в стиле жизни и о той роли, которую она играет. Доктор Тревес стоял рядом с кроватью, на которой лежало покрытое простыней тело. Он молча поднял простыню, и Питт увидел бледное, казавшееся восковым лицо. Черты его, несомненно, принадлежали Джорджу – прямой нос, высокий лоб, – но его темные глаза были закрыты, и под ними уже залегли темные круги. Лицо покойного было таким, каким его помнил Томас, и в то же время лежавший перед ним человек чем‑то очень существенным отличался от прежнего Джорджа. От него как будто исходило дыхание всепобеждающей смерти. Глядя на него, невозможно было поверить, что в этом теле когда‑то пребывала душа.
– Никаких телесных повреждений, – почти шепотом произнес инспектор.
Джорджа уже не было здесь, от него осталась только одна телесная оболочка, и все же говорить громко в присутствии его мертвого тела казалось бестактным.
– Ни малейших, – подтвердил Тревес. – Никаких следов борьбы. Ничего, за исключением совершенно очевидного факта, что покойный выпил чашку кофе с достаточной дозой дигиталиса, чтобы вызвать у него смертельный сердечный приступ, и… несчастная маленькая собачонка, также получившая свою долю угощения и тоже отправившаяся на тот свет.
– Что доказывает, что это не самоубийство, – со вздохом заключил Питт. – Джордж ни при каких обстоятельствах не убил бы собаку. Ведь она ему даже не принадлежала. Страйп расспросит прислугу, выяснит, где хранился кофе и кто имел к нему доступ. Полагаю, что, кроме Джорджа, вряд ли кто‑то пил кофе в такое время. Большинство пьет чай. Мне придется побеседовать с членами семьи.
– Крайне неприятная процедура, – сочувственно заметил Тревес. – Убийство члена семьи – одна из самых тягостных трагедий. Одному только Богу известно, как мы поступаем друг с другом в том месте, которое обычно именуем нашим домашним раем и которое очень часто сами превращаем в настоящее чистилище. – Доктор открыл дверь на лестничную площадку. – Старуха – себялюбивая, властная и вздорная дама. Не позволяйте ей дурачить вас историями о расстроенном здоровье. У нее нет никаких болезней, за исключением старости.
– В таком случае зачем ей дигиталис?
Тревес пожал плечами.
– По крайней мере, я ей его не прописывал. Она из тех дам, которые начинают имитировать дурноту и обмороки, как только кто‑то из других членов семьи попытается им противоречить. Это, наверное, ее единственный способ держать в подчинении юную Тэсси. Без подчинения нет власти, поэтому она убедила одного из местных докторов прописать ей дигиталис. И теперь она никогда не упускает возможности намекнуть мне, что тот врач спас ей жизнь, подразумевая, что я, несомненно, не моргнув глазом, позволил бы ей отойти в мир иной.
Тревес мрачно улыбнулся. Питт вспомнил других вдов, которых он встречал в жизни, которые управляли своими семействами с помощью постоянных и безжалостных угроз скорой смерти, самого неприкрытого шантажа. Бабушка Шарлотты внушала окружающим настоящий ужас и отбрасывала мрачную тень практически на все семейные дела своими постоянными упоминаниями о жестокой неблагодарности, которую все остальные члены семьи по отношению к ней неизменно проявляют.
– Возможно, именно с ней я и повидаюсь прежде всего, – заключил инспектор и подал руку доктору. – Спасибо.
Тревес крепко пожал протянутую руку.
– Удачи, – сказал он, однако на его лице отобразилось полнейшее неверие в успех Питта.
Томас отослал записку о дигиталисе Страйпу, находившемуся в комнатах для прислуги, и попросил лакея проводить его к миссис Марч.
Она все еще находилась внизу в розовом будуаре, и, несмотря на то, что день выдался теплый, у нее в камине вовсю горел огонь, отчего в комнате было невыносимо душно в отличие от остального дома, в котором были распахнуты настежь все окна.
Миссис Марч возлежала в шезлонге, рядом с ней на столике из красного дерева стоял поднос с чаем и фигурная бутылочка из цветного стекла с нюхательной солью. Она постоянно подносил платок к щекам, как будто в любое мгновение готова была разразиться рыданиями. Комната плотно была заставлена мебелью и драпировками, и у Питта сразу же возникло ощущение жуткой тесноты и удушья. Однако глаза пожилой леди, устремленные на пухлые руки, унизанные кольцами, были холодны, как кубики льда.
– Я полагаю, вы тот самый полицейский, – произнесла она с нескрываемым отвращением.
– Да, мэм.
Она не предложила Томасу сесть, а он, решив не провоцировать дополнительный конфликт, остался стоять.
– Вы, по‑видимому, будете совать нос в дела, которые вас не касаются, и задавать множество бестактных вопросов, – продолжала старая дама, с презрением рассматривая его непослушные волосы и оттопыренные карманы.
Она сразу же вызвала у инспектора глубочайшую неприязнь. Кроме того, восковое лицо Джорджа было еще слишком живо у него в памяти, и Питт не смог сдержаться.
– Помимо бестактных я собираюсь задать и несколько тактичных вопросов, – с достоинством ответил он. – Так как я намерен во что бы то ни стало найти убийцу Джорджа.
Он намеренно употребил слово «убийца», с нескрываемым наслаждением произнеся его.
Старая леди прищурилась.
– Ну, что ж, вы будете идиотом, если не сможете этого сделать. Но вы и есть идиот.
Питт, не моргнув глазом, продолжал спокойно смотреть на нее.
– Насколько мне известно, ночью никто чужой не проникал в дом, мэм?
Миссис Марч фыркнула.
– Конечно, нет! – Уголки ее крошечного рта опустились, что свидетельствовало о выражении глубочайшего презрения. – Но злоумышленник вряд ли бы стал использовать яд, как мне кажется.
– Конечно, нет, мэм. И единственный вывод, который напрашивается в данном случае, тот, что виновником гибели Джорджа был кто‑то из домашних, и весьма маловероятно, что это был кто‑то из прислуги. Остаются члены семьи или ваши гости. Не будете ли вы так добры сообщить мне о тех людях, которые в данный момент находятся в вашем доме?
– Перечисление не займет много времени. – Она фыркнула и снова состроила презрительную гримасу. Духота в комнате становилась нестерпимой. В окна светило яркое солнце на безоблачном небе, но миссис Марч как будто не замечала его. – Здесь только члены моей семьи: лорд Эшворд, он был моим кузеном; леди Эшворд, о которой я слышала, что она является какой‑то вашей родственницей. – Высказав это как нечто совершенно невероятное, она замолчала на несколько секунд. Но, так как Питт не отреагировал на ее реплику, она продолжила крайне неприязненным тоном: – Некий мистер Джек Рэдли, который сумел разочаровать, по крайней мере, моего сына. Хотя я и предупреждала мистера Марча.
Томас сразу же ухватился за приманку.
– Предупреждали о чем?
Глаза миссис Марч сверкнули от удовольствия. Питт почувствовал, что у него по спине стекает струйка пота, но снять сюртук в будуаре пожилой леди было немыслимо.
– О том, что он совершенно аморален, – без обиняков провозгласила старуха. – Абсолютно без средств к существованию и вызывающе красив. Мистер Марч полагал, что он будет подходящей парой для Анастасии. Ерунда! Ей не нужен жених благородной крови, у нее хватает своей. Хотя что я вам говорю… Вам же об этом ничего не известно.
Из‑за того, что полицейский стоял немного в стороне, ей приходилось смотреть на него, напрягая мышцы шеи, но она твердо решила не предлагать ему сесть. С ее точки зрения, он представлял низы общества и не должен был забывать свое место. Нельзя позволять всяким полицейским сидеть на дорогой мебели в парадной части дома. С подобного попустительства и начался тот подрыв ценностей, из‑за которого разваливается общество. Если ему так нужно сесть, пусть идет и сидит в комнатах для прислуги.
– Тем не менее, – продолжала миссис Марч, – люди, подобные Рэдли, не берут в жены таких непривлекательных девушек, как Анастасия. Эти рыжие волосы и кожу, усеянную веснушками, она унаследовала не от нашей ветви в семье. Да и худая, как доска. Она и на женщину‑то не похожа. Такие господа, как он, женятся на деньгах или на том, чем можно похвастаться в обществе. Ну и для постели, конечно. Ха! Я вас смутила!
Питт оставался абсолютно невозмутимым.
– Нисколько, мэм. Я совершенно с вами согласен. На свете очень много таких мужчин и не меньше таких же женщин. Правда, следует добавить, что, кроме всего вами перечисленного, они еще очень любят титулы и всячески охотятся за ними.
Миссис Марч окинула его злобным взглядом. Ей очень хотелось наказать этого выскочку за его наглость, но он следовал предложенному ею направлению беседы, что в данный момент было для нее важнее.
– Гм… ха! Мистер Рэдли и Эмили Эшворд – великолепная пара. Идеально подходят друг к другу, как два магнита, а бедный Джордж стал жертвой. Ну, вот я и сделала всю работу за вас. А теперь идите. Я устала и чувствую себя совершенно больной. Я ведь пережила сегодня страшное потрясение. Обладай вы хоть минимальным представлением о приличиях, вы бы… – Она осеклась, не имея ни малейшего представления о том, что бы в таком случае сделал инспектор.
Томас поклонился.
– Вы прекрасно справляетесь со своим горем, мэм.
Старая леди злобно уставилась на него, чувствуя явный сарказм в его словах, но не знала, как на него ответить. Лицо Питта было почти оскорбительно невинным. Отвратительное создание!
– Хм… вы можете идти, – пробурчала она.
Впервые за все время он улыбнулся.
– Благодарю вас, мэм. Очень любезно с вашей стороны.
В большом зале его ждал лакей.
– Леди Камминг‑Гульд в комнате для завтрака, сэр. Она хотела с вами побеседовать, – с каким‑то напряжением в голосе произнес слуга. – Прошу вас сюда, сэр.
Кивнув головой, Питт проследовал за лакеем к двери, постучал и вошел. Комната, подобно всем предыдущим, была до предела заставлена мебелью.
Яркие солнечные лучи освещали массивный буфет и широкий стол для завтрака. Окна были распахнуты настежь, и из сада доносилось громкое чириканье птиц. Леди Камминг‑Гульд сидела у стола, в том самом месте, которое занимала Оливия, когда была жива. Веспасия выглядела очень усталой, казалось, будто пережитое огромной тяжестью навалилось на нее, отчего у нее опустились плечи. Питт никогда раньше не видел ее в такой позе, даже в самые изнурительные для нее дни, когда она боролась за проведение через Парламент билля о детской нищете. Радость, вспыхнувшая у нее в глазах при виде Томаса, была настолько явной, что он ощутил острое сожаление из‑за того, что, по большому счету, ни в чем существенном помочь ей не мог. Более того, он боялся, что может даже ухудшить ее положение.
Веспасия сделала над собой усилие и выпрямилась.
– Добрый день, Томас. Я рада, что вам все‑таки удалось взять это… дело в свои руки.
Впервые в жизни инспектор не нашелся что ответить. Ее страдания были слишком сильны, чтобы их могли смягчить несколько слов, которые он способен был подыскать, а говорить с ней в обычном стиле полицейского дознавателя было бы чудовищно.
– Ради бога, садитесь, – тоном приказа произнесла она. – Я не хочу вывихнуть шею, глядя на вас. Уверена, вы уже встречались с Юстасом Марчем и его матерью.
– Да.
Питт послушно сел за полированный стол напротив нее.
– И что же они говорят? – спросила Веспасия без всяких предисловий. И действительно, у них не было времени на манерные хождения вокруг да около истины только потому, что та была крайне неприятной.
– Мистер Марч попытался убедить меня, что это было самоубийство из‑за любви Джорджа к другой женщине…
– Чепуха! – резко прервала его Веспасия. – Он, конечно, обожал Сибиллу. Правда, поступал он совершенно по‑идиотски, но, кажется, вчерашним вечером понял, что ведет себя неправильно. Эмили с этим прекрасно справилась. Она не обманула мои ожидания, у нее действительно хватает здравого смысла.
Питт на мгновение опустил глаза, а затем снова перевел взгляд на Веспасию.
– Миссис Марч говорит, что у Эмили роман с гостем их семьи, мистером Джеком Рэдли.
– Злобная старая карга! – с возмущением воскликнула Веспасия. – Муж Эмили вел себя с другой женщиной как настоящий осёл, не соблюдая ни малейших приличий. Проблема, с которой самой Лавинии пришлось так долго мириться, и которую она так и не смогла решить. Конечно, Эмили стала делать вид, что проявляет интерес к другому мужчине. Любая женщина с чувством собственного достоинства на ее месте поступила бы именно так.
Томас не стал комментировать поведение Лавинии Марч. Та проблема, о которой говорила Веспасия, была знакома им обоим и отзывалась болью в душе. Мужчина мог развестись со своей женой по причине супружеской измены с ее стороны. Женщина таким правом не обладала. Ей приходилось искать способы жить с этим. Со смертью Джорджа страхи, вызванные подозрениями, начали расти, отравлять мысли, усугублять неприятные черты характера.
– Кто такая Сибилла? – спросил он более по обязанности, чем по необходимости.
– Невестка Юстаса, – усталым голосом ответила Веспасия. – Уильям Марч – единственный сын Юстаса и мой внук. – Она произнесла это так, словно названный факт удивлял ее саму. – У Оливии было десять дочерей, семь из которых дожили до зрелого возраста. Все они замужем, за исключением Тэсси. Юстас собирался женить ее на Джеке Рэдли. Вот почему он здесь. Явился, так сказать, на смотрины.
– Я полагаю, вы его не одобряете?
Ее тонко очерченные брови приподнялись, и в глазах появился иронический блеск, но едва заметный, совсем не похожий на улыбку.
– Как выбор для Тэсси – конечно, нет. Она его не любит. Он ее тоже. Но мистер Рэдли довольно мил, если не требовать от него слишком многого. И у него есть одна спасительная черта: я не могу представить себе, что он может быть занудой. А ведь большинство одобряемых светом молодых людей просто невыносимые зануды.
– Кто еще был в доме?
Питт боялся ответа, так как понимал, что, если бы в доме был бы кто‑то еще чужой, миссис Марч обязательно сказала бы ему. Как бы неприязненно ни относилась старуха к Эмили, она никогда бы не стала считать ее главной причиной самоубийства, если бы имелся какой‑то иной вариант. Ведь если было бы точно установлено, что виновницей самоубийства была Эмили, мрачная тень пала бы на все семейство.
– Никого, – тихо произнесла Веспасия. – Лавиния, Юстас и Тэсси живут здесь. Уильям и Сибилла приехали в гости. Джордж и Эмили намеревались провести в этом доме месяц, Джек Рэдли и я – три недели.
Питт молчал. Убийцей Джорджа был кто‑то из перечисленных восьми человек. Он не мог поверить, что преступление могла совершить Веспасия, и молил Бога, чтобы убийцей не оказалась Эмили.
– Наверное, мне следует пойти к ним. Как там Эмили?
В первый раз за все это время Веспасия не смогла взглянуть на него. Она опустила голову и закрыла лицо руками. Сыщик знал: она плачет, и ему очень хотелось утешить ее. В прошлом они так много пережили вместе: надежды, страдания, гнев, поражение… Теперь общим для них стало горе. Но Томас был всего лишь полицейским, сыном егеря, а она – дочерью графа. Он не осмеливался прикасаться к ней. И чем больше Веспасия значила для него, тем болезненнее была бы рана, которую она нанесла бы ему, если бы он перешел некие границы и вынудил ее оттолкнуть его.
Питт неуклюже поднялся с кресла, беспомощно глядя на то, как пожилую леди терзают горе и мучительные страхи. Но что он мог сделать или даже просто сказать? Что он каким‑то образом все изменит и скроет правду, если та окажется слишком страшной? Веспасия ему все равно не поверит и не захочет, чтобы он делал нечто подобное. Эта женщина не ждет от него измены собственным принципам, и сама никогда не предала бы их, будь она на его месте. Но тут чувства возобладали над разумом. Питт протянул руку и слегка коснулся ее плеча. Несмотря на весь свой высокий рост, Веспасия была удивительно худой и хрупкой. В воздухе чувствовался тонкий аромат лаванды. Томас повернулся и вышел из комнаты.
В холле он нашел девушку лет двадцати с волосами яркого мармеладного оттенка и бледным лицом, усеянным веснушками. В ней, конечно, не было и тени той красоты, которой Веспасия покорила целое поколение, но она была такой же худой, с высокими скулами и большими глазами отдаленно напоминала леди Камминг‑Гульд. Она взирала на Питта одновременно с ужасом и любопытством.
– Мисс Марч? – спросил инспектор.
– Да, я Тэсси Марч, Анастасия. А вы, должно быть, тот самый полицейский, родственник Эмили.
Это не было вопросом, и в самом построении фразы было нечто крайне неприятное.
– Могу я с вами побеседовать, мисс Марч?
Как ему показалось, Тэсси передернуло от отвращения. Однако ее неприязнь была направлена не на него – слишком прямо на Питта были устремлены глаза девушки, – а на саму ситуацию. У нее дома совершено убийство, и ее будет допрашивать полицейский.
– Да, конечно.
Тэсси повернулась и прошла через столовую в маленькую комнатку, прохладную, уютную и обставленную в серебристо‑зеленых тонах, совершенно не похожую на душный будуар. Если будуар выражал вкусы старой леди, то эта комнатка представляла вкусы Оливии, но по какой‑то причине Юстас решил ничего здесь не менять.
Тэсси предложила гостю сесть и опустилась сама на один из зеленых диванов, инстинктивно поставив ноги ровно, как школьница, и сложив руки так, как ее учили.
– Полагаю, мне нужно говорить правду и только правду, – проговорила она, разглядывая кисею своего платья. – Что же вы хотите узнать от меня?
Питт сразу же понял, что ему практически не о чем спрашивать ее. Но, подобно многим хорошо воспитанным юным леди, большую часть времени она проводила дома, практически ничего не делая, и, по‑видимому, была крайне наблюдательна. Он не знал, как вести себя с ней: осторожно, говорить намеками или же все выкладывать напрямую. Когда же Питт более пристально вгляделся в неподвижные синевато‑серые глаза Тэсси, он решил, что по характеру она все‑таки ближе к семье своей матери, чем отца.
– Как вы думаете, Джордж действительно был влюблен в вашу невестку? – спросил он без всяких предисловий.
Брови девушки удивленно устремились вверх, однако она сохранила невозмутимость с апломбом, достойным более зрелой дамы.
– Нет. Ему просто казалось, что он влюблен, – ответила она. – Думаю, что Джордж без труда преодолел бы это свое мимолетное увлечение. Насколько мне известно, подобные вещи случаются время от времени. С ними просто нужно смириться, что у Эмили получалось превосходно. Я бы на ее месте не могла переносить все с таким спокойствием. По крайней мере, если бы я сама была в кого‑нибудь влюблена. Но Эмили удивительно разумна, причем более разумна, чем большинство женщин и тем более мужчин. А Джордж был… – Ее голос сорвался, и глаза наполнились слезами. – Джордж был очень хороший человек, в самом деле. Прошу прощения. – Тэсси зашмыгала носом, явно готовясь расплакаться.
Питт порылся у себя в нагрудном кармане, выудил оттуда единственный чистый платок и передал его ей. Она взяла его и громко высморкалась.
– Благодарю вас.
– Да, конечно, он был очень хорошим человеком, – согласился Питт, чтобы заполнить паузу, которая могла бы нарушить ход их беседы. – А что вы можете сказать о мистере Рэдли?
Тэсси взглянула на него заплаканными глазами и улыбнулась.
– Думаю, что он вполне сносен. С ним можно нормально общаться. Я бы даже сказала, что он мне нравится, но не настолько, чтобы я согласилась выйти за него замуж. Он меня очень веселит или… веселил. – Лицо девушки потемнело.
– Значит, вы не хотите выходить за него замуж?
– Ни в малейшей степени.
– А он?
– Не думаю. Он меня не любит, если вы на это намекаете. Но у меня со временем будут кое‑какие деньги, у него же нет ни гроша.
– Вы удивительно откровенны.
Она еще более искренна, чем Шарлотта, решил Питт, и у него возникло желание защитить ее от всех неприятностей, которые в скором будущем неизбежно обрушатся на их семейство.
– Полиции нельзя лгать в важных вопросах, – с той же искренностью заметила Тэсси. – Мне в самом деле очень нравился Джордж. И Эмили тоже.
– Предположительно, его убил кто‑то из ваших домашних.
– Да. Мартин сказал мне. Дворецкий. Это совершенно невероятно. Я знаю их всех много лет, за исключением мистера Рэдли, но с какой стати ему убивать Джорджа?
– Может быть, он вообразил себе, что Эмили выйдет за него после смерти Джорджа?
Девушка в недоумении уставилась на Питта.
– Этого не может быть. Только если он полный идиот! – Затем она на мгновение задумалась, просчитывая про себя все другие варианты. – Впрочем, я не исключаю этого. Ведь очень немногое можно прочитать на лицах людей, когда они занимаются обычными делами: едят, болтают о каких‑нибудь пустяках, смеются, играют, пишут письма… Всем подобным вещам учат в раннем детстве, как движениям в танце, и мы привыкаем выполнять их, совершенно не задумываясь. При этом ваше поведение ничего не значит, никак не выдает вашу истинную суть. Оно всего лишь некая разновидность повседневной одежды.
– Вы очень проницательная девушка. Напоминаете мне вашу бабушку.
– Бабушку Веспасию? – спросила она осторожно.
– Конечно.
– Спасибо, – выдохнула Тэсси с облегчением. – Марчи мне совсем не нравятся… Ну, ответьте мне, вы уже подозреваете кого‑нибудь?
– Пока никого.
– О, жаль! Теперь мне можно идти? Я хочу навестить Эмили.
– Да, конечно. Теперь мне хотелось бы повидаться с вашим братом.
– Он в самом конце оранжереи, у него там мастерская.
Тэсси встала, и по правилам приличия Питт тоже поднялся.
– Он рисует?
– Да, он художник. Очень хороший. Несколько его картин находятся в Королевской академии художеств. – В ее голосе прозвучала нескрываемая гордость за брата.
– Спасибо. В таком случае я пойду к нему.
Как только Тэсси удалилась, Питт направился к застекленным дверям, за которыми находилась обширная оранжерея с множеством вьющихся растений и лилий. Воздух в ней был влажный, теплый и насыщенный ароматами экзотической флоры. Полуденное солнце, проникавшее сквозь огромные окна, превращало оранжерею в некое подобие экваториальных джунглей. Зимой нужную температуру здесь поддерживал громадный очаг, а влажность – бассейн соответствующих размеров.
Уильям Марч находился там, где и сказала Тэсси. Он стоял перед мольбертом с кистью в руке. Его рыжеватые волосы пылали огнем на ярком солнце. Тонкое лицо молодого человека было напряжено, мыслями он полностью погрузился в образ на полотне – сельский пейзаж, полный солнечного света, с хрупкими, почти призрачными деревьями, как будто растворяющимися в потоке льющегося сверху сияния. Питту не нужно было привлекать свои познания в искусстве, почерпнутые в ходе поиска похищенных произведений живописи, чтобы понять, что картина действительно очень хороша.
Уильям заметил Питта, только когда тот был уже на расстоянии ярда от него.
– Добрый день, мистер Марч. Извините за вторжение, но я должен задать вам несколько вопросов по поводу смерти лорда Эшворда.
В первое мгновение Уильям был явно испуган появлением детектива – настолько был поглощен своей работой, что не замечал ничего вокруг. Отложив кисть, он мрачно воззрился на Питта.
– Да, конечно. И что же вы хотите узнать?
Голову Томаса переполняли самые разные мысли, которые готовы были выстроиться в вопросы, но, взглянув на тонкое, умное лицо художника, на изящно очерченный рот и задумчивые серые глаза, в которых чувствовалась ранимость юноши, он отбросил их. Они показались ему неуклюжими и даже бестактными. Но какие еще вопросы он мог ему задать?
– Я уверен, что вам абсолютно ясно, что лорд Эшворд стал жертвой убийства, – осторожно начал инспектор.
– Полагаю, что да, – с явным нежеланием согласился Уильям. – Я пытался отыскать вариант, при котором происшедшее могло бы рассматриваться как несчастный случай, но так и не смог.
– Вы ведь не рассматривали возможность самоубийства? – поинтересовался Питт, вспомнив Юстаса и его отчаянные попытки доказать недоказуемое.
– Джордж никогда бы не стал добровольно сводить счеты с жизнью. – Уильям отвернулся и взглянул на холст. – Он был не таким человеком…
Его голос сорвался, и лицо вдруг как будто сделалось еще тоньше и потемнело от внутренней муки, пронзившей его.
Однако Питт не нуждался в подтверждении того, в чем он сам был уже давно уверен. В Уильяме было значительно меньше лицемерия и самовлюбленности, чем в его отце. Питту он понравился.
– Да, я тоже так думал, – согласился он.
Мгновение Уильям молчал, затем лицо его осветилось – он узнал Питта.
– Ну, да, конечно, я вспомнил вас. Вы ведь зять Эмили, верно? – едва слышно произнес он. – Мне очень жаль. Это все очень… – Он попытался отыскать подходящее слово, но не нашел. – Очень тяжело.
– Боюсь, что в скором времени легче не станет, – честно признался Питт. – У меня есть вполне основательные подозрения, что его убил кто‑то из членов вашей семьи.
– Полагаю, что это так. Но не могу сказать вам, кто и почему.
Уильям снова взял кисть и вернулся к работе, сделав мазок приглушенно охристого тона на тени дерева.
Однако от Питта не так‑то легко было отделаться.
– А что вам известно о мистере Рэдли?
– Очень немного. Отец хочет женить его на Тэсси, так как считает, что его семья может помочь ему получить титул пэра. У нас много денег, думаю, вам это известно. Благодаря торговле. Но отец хочет обрести респектабельность и упрочить положение в обществе.
– Вот как. – Питт был поражен откровенностью Уильяма. Тот ни в малейшей степени не пытался скрывать слабости отца и защищать или выгораживать свое семейство.
– И они действительно могут ему помочь?
– Думаю, что да. Тэсси для него – хорошая партия. У Джека вряд ли будет возможность заполучить кого‑то получше. Наследницам аристократических титулов нужны деньги, а американки гораздо более разборчивы, чем могут показаться на первый взгляд. Точнее, разборчивы не они, а их матери.
Он продолжил работу над тенью дерева, взглянул на ван‑дейковскую коричневую краску, но затем предпочел ей жженую умбру.
– А что вы скажете об Эмили? – спросил Питт. – У нее ведь, кажется, больше денег, чем у мисс Марч?
Рука Уильяма застыла на полпути к картине.
– Да, теперь, когда Джордж мертв. – Он поморщился, сказав это. – Однако Джек слишком хорошо знает женщин – если правда то, что о нем говорят, – чтобы на основании легкого флирта на протяжении двух вечеров считать, что Эмили может выйти за него замуж. Особенно в той ситуации, когда Джордж вел себя как полный идиот. Со стороны Эмили ее поведение было лишь разновидностью мести. Возможно, вам неизвестно, мистер Питт, но в свете у женщины небольшой выбор занятий. Она может либо сплетничать, либо выбирать новомодные наряды, либо флиртовать с мужчинами. Других способов занять себя у нее просто нет. И потому даже идиот не станет принимать всерьез подобное легкое увлечение. К примеру, моя жена очень красива и, с тех пор как мы познакомились, флиртует столько, сколько ей заблагорассудится.
Питт пристально посмотрел на молодого человека, но не заметил у него на лице никаких признаков сильных переживаний, злобы или сожаления по поводу сказанного.
– Понимаю вас, – тихо произнес он.
– Нет, не понимаете, – сухо возразил Уильям. – Не думаю, что вас когда‑нибудь в жизни мучила смертельная скука.
– Вы правы, никогда, – согласился сыщик.
У него действительно никогда не было времени на скуку: бедность и честолюбие не позволяли.
– Вы счастливчик, хотя бы в этом отношении.
Томас снова взглянул на холст.
– По‑видимому, так же, как и вы, – с уверенностью в голосе произнес он.
Впервые за все время Уильям улыбнулся. Но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась; ее сменило выражение мрачного осознания случившегося.
– Благодарю вас, мистер Марч, – сказал Питт. – Не буду вас более беспокоить.
Уильям ничего не ответил и снова погрузился в работу.

Подобно Питту, у его подчиненного Страйпа возникли свои проблемы. Его встретили в комнатах для слуг с не меньшей враждебностью, чем Питта – в комнатах хозяев. Повариха взглянула на него с нескрываемой злобой. Это был как раз тот час после ленча, когда она могла немного отдохнуть перед тем, как приступить к приготовлению обеда, и ей хотелось посидеть и поболтать с экономкой и горничными.
Сплетен всегда хватало с избытком, а сегодня в особенности, и повариха была переполнена желанием излить свои эмоции. Она была женщиной крупной и умелой служанкой, гордившейся своей работой. Однако необходимость проводить почти целый день на ногах выматывала и ее.
– Вены у меня жуть как болят! – признавалась она экономке, дородной даме ее возраста. – Да, работаем мы не то что нынешняя молодежь, эти девицы‑горничные. Дисциплина сейчас не та, что в дни моей молодости. Мы‑то ведь знали, как присмотреть за домом.
– Все катится неизвестно куда, – согласилась экономка. – И вот уже к нам в дом приходит полиция. Я спрашиваю, чего нам еще ждать после такого?
– Увольнений, вот чего, – покачав головой, проговорила повариха. – Половина девушек уволится, попомните мои слова, миссис Тобиас.
– Вы правы, миссис Мардл, вы правы, это уж точно, – мрачно согласилась экономка.
Они сидели в комнате экономки. Страйп же находился в большом холле для прислуги, где слуги обычно обедали и общались, насколько им позволяли их бесчисленные обязанности. Он чувствовал себя крайне неуютно, так как этот мир был ему незнаком, и он ощущал себя в нем чужаком. Повсюду царила идеальная чистота. Пол здесь каждое утро до восхода солнца самым тщательным образом мыла тринадцатилетняя судомойка. Буфеты были уставлены фарфором. Стоимость любого сервиза равнялась годичному жалованью Страйпа. Здесь было множество банок с солениями и маринадами, у стены стояли лари с мукой, сахаром, овсянкой и другими припасами, а в буфетной Страйп обнаружил груды овощей. На кухне были расставлены многочисленные приспособления для приготовления пищи, располагавшиеся бок о бок с чередой плит, а рядом с ними – кучки кокса и угля. В прачечной он увидел медные котлы, раковины, стиральные доски, катки для белья, а на веревках, подвешенных к потолку на специальных шкивах, выстиранное белье.
Страйп стоял посередине этой теплой, приятно пахнущей кухни перед группой горничных и лакеев. Все застыли в напряженной позе солдат в строю и все были совершенно безупречны: мужчины в ливреях, девушки в черных шерстяных платьях и накрахмаленных белоснежных чепцах и фартуках; на горничных кружева, которым позавидовали бы многие женщины из среднего класса. Самой красивой из них Страйпу показалась старшая горничная Летти Тейлор, но она взирала на него с еще большим презрением, чем вся остальная прислуга. Дамы, приехавшие в гости, привезли с собой свою собственную прислугу. Все их слуги также присутствовали, за исключением Дигби, горничной леди Камминг‑Гульд. Ее выбрали для ухода за вдовой Джорджа – возможно, из‑за того, что она была самой старшей и считалась самой здравомыслящей.
Чувствуя себя не совсем уютно под враждебными взглядами слуг, Страйп, покусывая карандаш, задавал вопросы, которые обязан был задать, а ответы записывал в блокнот. Однако никакой существенной информации ему получить не удалось, за исключением того, что подносы были расставлены накануне вечером наверху в буфетной, куда принесли и чайники – там каждое утро заваривался свежий чай, а для лорда Эшворда готовился кофе. Однако в данном конкретном случае возникла неожиданная суматоха, буфетную заполнил пар, и в течение нескольких минут в ней не было никого из прислуги. По крайней мере, теоретически в этот промежуток времени туда мог проникнуть кто угодно и подсыпать яд в кофе.
Страйп попросил, чтобы его проводили в отдельную комнату, и его провели в буфетную, которая, по сути, являлась личной гостиной дворецкого. Здесь Страйп допросил всех слуг по отдельности. Он задавал вопросы – с необходимым тактом, как полагал – об отношениях между членами семьи, времени приходов и уходов хозяев и гостей дома. И не узнал практически ничего нового, за исключением того, что давно ему подсказали собственный профессиональный опыт и интуиция. У него даже возникло подозрение, что их преданность своим хозяевам и связь с ними настолько велика, что они сейчас встали горой не столько на защиту своих господ, сколько собственной чести и статуса в том небольшом сообществе, которое сложилось в этом доме.
Наконец, когда ему передали записку Питта, в которой был упомянут дигиталис в качестве яда, Страйп попросил Летти проводить его наверх в комнату миссис Марч и продемонстрировать ее аптечку и все другие аптечки в доме. Летти вначале поправила свои и без того идеально уложенные волосы, затем разгладила фартук поверх стройных ножек. Страйп подумал, слегка покраснев от своей мысли, что она самая хорошенькая, самая очаровательная женщина из всех когда‑либо им виденных. У него даже возникла надежда, что расследование затянется – по крайней мере, на несколько недель, – и он будет часто видеться с Летти.
Он послушно проследовал за ней по черной лестнице, внимательно наблюдая за наклоном ее головы и покачиванием юбки, и, когда они пришли в буфетную, обнаружил, что мечты унесли его очень далеко. Летти пришлось повторить свою фразу дважды, чтобы пробудить полицейского от сладких мечтаний и обратить его внимание на столы, где стояли подносы.
– Где находился поднос с кофе лорда Эшворда? – спросил Страйп, громко откашлявшись.
– Вы, что, меня не слушали? – ответила горничная, покачав головой. – Я же только что вам сказала: он стоял вон там.
И она указала рукой на край стола, что стоял ближе к двери.
– Это его обычное место? Я…
Глаза Летти цветом своим напоминали небо над рекой в погожий летний день. Страйп закашлялся и попытался начать снова.
– Я хочу сказать, вы ставили его всегда в одно и то же место каждое утро, мисс?
– Тот поднос – да, – ответила служанка, явно не замечая его пристального взгляда. – Ведь на нем был кофе, а на всех остальных – чай.
– Повторите мне, пожалуйста, еще раз, что у вас происходит здесь каждое утро.
Страйп прекрасно помнил то, что она ему уже говорила, но он очень хотел услышать ее голос снова, а каких‑то более важных вопросов придумать пока не мог.
Летти послушно воспроизвела заново всю утреннюю процедуру, и он ее снова записал.
– Спасибо, мисс, – заключил Страйп, закрывая блокнот и опуская его в карман. – А теперь не могли бы вы показать мне аптечку миссис Марч?
Девушка внезапно побледнела от этого напоминания о смерти, на мгновение утратив ту высокомерно раздраженную манеру, которая отличала всех слуг во время встречи с полицейским.
– Да, конечно.
Горничная проследовала через занавешенную дверь на лестничную площадку, а оттуда к комнате миссис Марч. Она постучалась и, не получив никакого ответа, вошла.
Комната разительно отличалась от всего, что когда‑либо представлял себе Страйп, и уж, конечно, ничего подобного он никогда раньше не видел. Сочетанием ярко‑розового цвета с белизной ее внутреннее убранство напоминало цветущий яблоневый сад. Повсюду, куда бы он ни посмотрел, были кружева, салфетки, ленточки, фотографии в обтянутых шелком рамках, горы подушек, от вида которых становилось душно, розовые бархатные занавески с бесчисленными белоснежными рюшами. От удивления Страйп онемел. В комнате было жарко, воздух в ней был тяжелый и неподвижный. Страйп почувствовал, что начинает задыхаться. Неуклюжей походкой, словно боясь оставить грязные следы на полу, он на цыпочках проследовал по розовому ковру за Летти к роскошному буфету, также бледно‑розового цвета. Подойдя к буфету, горничная открыла в нем небольшую полочку и с мрачным выражением лица заглянула внутрь.
Страйп стоял у нее за спиной, ощущая легкий аромат цветочных духов на волосах девушки. Наклонившись, он заглянул в ящичек, заполненный пузырьками, салфетками и картонными коробочками, и спросил, нарушив затянувшееся молчание:
– Дигиталис на месте?
– Нет, мистер Страйп, – тихо ответила Летти, дрожащей рукой придерживая ящичек. – Я знаю здесь все лекарства, но дигиталиса среди них нет.
Служанка была явно очень испугана, и ему захотелось успокоить ее, пообещать, что он лично позаботится о ее благополучии и сделает все, чтобы никто не причинил ей никакого вреда.
Однако Страйп прекрасно понимал, что подобное обещание страшно оскорбило бы Летти, и сама мысль о ее возможной реакции причинила ему невольную боль. Она будет вне себя от его бестактности. Вне всякого сомнения, у нее масса поклонников. Мысль об обожателях Летти показалась Страйпу отвратительной. Тем не менее он взял себя в руки и спросил довольно холодным деловым тоном:
– Вы уверены? Возможно, он находится в другом ящике или на прикроватном столике?
Страйп обвел взглядом комнату. Среди всего этого моря оборок, складок и ленточек могла скрываться целая аптека.
– Нет, – решительно ответила Летти пронзительным голосом. – Я убирала комнату сегодня утром. Дигиталиса нет, мистер Страйп. Я… – Она не закончила фразу и задрожала.
– Простите, что? – произнес он в надежде услышать какое‑нибудь признание.
– Нет, ничего.
– Благодарю вас, мисс. – Страйп осторожно направился к выходу, стараясь по пути не задеть ни одной из бесчисленных оборок и складок. – Я полагаю, что на этом мы пока можем закончить. Мне следует направить сообщение мистеру Питту.
Горничная сделала глубокий вдох.
– Мистер Страйп?
– Да, мисс?
Он остановился и повернулся к ней лицом, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Летти пыталась скрыть свой страх, но он светился в ее темных глазах, растерянных и испуганных.
– Мистер Страйп, это правда, что лорда Эшворда убили?
– Да, мы полагаем, что это так. Но вы не беспокойтесь, мы о вас позаботимся. И обязательно найдем того, кто это сделал. Будьте уверены.
Ну, вот он и сказал то, что боялся произнести.
Страйп ждал ее реакции.
На лице Летти появилось выражение явного облегчения. Но она тут же вспомнила, кто она такая, какое положение занимает в доме и кому должна сохранять верность. Девушка вновь расправила плечи и высоко подняла подбородок.
– Да, конечно, – произнесла она с подчеркнутым чувством собственного достоинства. – Благодарю вас, мистер Страйп. А теперь, если у вас больше нет ко мне вопросов, я хотела бы вернуться к своей работе.
– Да, мисс, – отозвался полицейский с явным сожалением. И Летти, прежде чем оставить Страйпа, проводила его вниз в буфетную дворецкого, где он вернулся к исполнению своих обязанностей.

Питт встретился и с Сибиллой Марч. Как только она вошла в комнату, он сразу же понял, почему Джордж повел себя так неосмотрительно. Она была удивительно красивой женщиной, яркой и чувственной. Ее лицо лучилось редкостной теплотой, а грациозность движений совсем не походила на холодную элегантность светских дам. И все же, несмотря на превосходную фигуру, на хрупкость, которая чувствовалась в тонком изгибе ее шеи, в изяществе маленьких ручек и делала ее беззащитной, Питт не смог ощутить той неприязни, которую, как ему казалось, должно было пробудить в нем появление этой дамы.
Сибилла уселась на зеленый диван в точности на том самом месте, где часом ранее сидела Тэсси.
– Мне ничего не известно, – заявила она еще до того, как он успел задать первый вопрос.
Под глазами у нее залегли темные круги, словно она недавно много плакала, и в ее осанке и поведении ощущалось какое‑то напряжение, которое могло быть вызвано страхом. Ничего удивительного, ведь в доме произошло убийство, и убийца еще гуляет на свободе. Только самоуверенный идиот мог не испытывать страха в подобной ситуации.
– Вы можете не знать ценности тех сведений, которыми располагаете, миссис Марч, – заметил Питт, садясь. – Я исхожу из того, что дигиталис в кофе лорду Эшворду мог положить кто угодно. И мы пытаемся найти того, кто сделал это, исходя из ответа на вопрос, у кого могло возникнуть подобное намерение.
Сибилла молчала. Бледные руки, сложенные на коленях, были сжаты с такой силой, что на них четко выделялись побелевшие суставы. Неожиданно для себя Питт понял, что не знает, как продолжать допрос. Ему не хотелось быть жестоким с этой женщиной. С другой стороны, все попытки ходить вокруг да около болезненной темы бессмысленны и только затянут мучительную ситуацию.
– Лорд Эшворд был влюблен в вас? – спросил он прямо.
Сибилла вздрогнула, резко подняв голову и широко открыв глаза, словно была поражена вопросом. Тем не менее она должна была понимать, что он неизбежен. Она продолжала молчать так долго, что Питт уже хотел было снова повторить свой вопрос.
– Я не знаю, – произнесла, наконец, Сибилла. – Что имеет в виду мужчина, когда говорит: «Я вас люблю»? Возможно, смыслов в этой фразе столько же, сколько самих мужчин.
Томас не предвидел такого ответа с ее стороны. Он ожидал смущенного признания, или признания, которое будет брошено ему в лицо с вызовом, или даже просто полного отрицания. Но подобный философский ответ, который сам был скорее вопросом, привел его в замешательство.
– Вы любили его? – спросил он с большим смущением в голосе, чем предполагал.
На губах Сибиллы появилась едва заметная улыбка, и он подумал, что в этой улыбке, наверное, тоже таятся бесчисленные смыслы, о которых ему никогда не суждено узнать.
– Нет, но он мне очень нравился.
– Вашему мужу был известен характер вашего отношения к лорду Эшворду?
– Да, – призналась она. – Но Уильям не ревнив, если вы на это намекаете. Я с очень многими встречаюсь в свете. Джордж не первый мужчина, находивший меня привлекательной.
Питту было совсем не трудно поверить ее словам. Однако совсем другой вопрос, ревновал ее Уильям или нет. Насколько далеко зашли отношения между Сибиллой и лордом Эшвордом, и насколько далеко простиралась информированность Уильяма о них? Пребывал ли он в полном неведении или ему было безразлично? Или же в этих отношениях действительно не было ничего серьезного?
Однако задавать подобные вопросы Питт не посмел.
– Благодарю вас, мисс Марч, – официальным тоном произнес он.
Больше откладывать Томас не мог. Он должен повидаться с Эмили и утешить ее в горе. Инспектор встал, извинился и удалился, оставив Сибиллу одну в зеленой гостиной.
В холле он нашел лакея и попросил, чтобы тот проводил его в комнату Эмили. Поначалу слуга отказывался, уважение к горю брало в нем верх над подчинением властям. Но в конце концов здравый смысл возобладал, и он провел Питта по широким ступенькам наверх, на лестничную площадку, украшенную жардиньерками с различными видами папоротников. Остановившись перед дверью в спальню Веспасии, он постучался.
Им открыла немолодая горничная с простоватым, но умным лицом, на котором застыло выражение глубокой печали. Она мрачно воззрилась на Питта, готовая любой ценой отстаивать интересы своей хозяйки. Томасу это стало ясно по воинственной позе, которую приняла горничная.
– Меня зовут Томас Питт, – произнес он достаточно громко, чтобы Эмили в комнате могла его услышать. – Моя жена – сестра леди Эшворд. Она скоро приедет сюда, но сначала я должен сам побеседовать с леди Эшворд.
Горничная пребывала в замешательстве. Смерив полицейского пристальным взглядом, она приняла решение.
– Хорошо. Проходите, – произнесла она и сделала шаг в сторону.
Эмили сидела на кровати. На ней было темно‑синее платье. Волосы были распущены по плечам, а лицо своей мертвенной бледностью напоминало белые подушки у нее за спиной. Глаза Эмили запали от пережитого потрясения. Питт сел рядом с ней на кровать и взял ее за руку. Рука ее была маленькой и казалась по‑детски слабой. Томас понимал, что нет никакого смысла занимать время выражением соболезнований. Она прекрасно видит и ощущает его сочувствие.
– Где Шарлотта? – спросила она дрожащим голосом.
– Скоро приедет. Тетя Веспасия послала за ней экипаж. Но мне нужно задать тебе несколько вопросов. Мне очень неловко, я понимаю, что сейчас не время, но ничего не могу поделать.
– Я понимаю. – Эмили не смогла совладать с эмоциями, и слезы ручьем потекли по ее щекам. – Господи, неужели ты думаешь, что я не понимаю!
Питт чувствовал у себя за спиной присутствие горничной, в любую минуту готовой ринуться на защиту хозяйки и выгнать его при любом намеке на угрозу Эмили, и за это Томас в глубине души был даже благодарен служанке.
– Эмили, Джордж был умышленно убит кем‑то из тех, кто находится в доме. И ты понимаешь, что моя задача – найти убийцу.
Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами. Возможно, она уже отчасти начала понимать это или просто отбросила все остальные причины случившегося, но только теперь ощутила весь ужас ситуации.
– Значит, это кто‑то из членов семьи или Джек Рэдли!
– Да, именно так. Конечно, не исключено, что подозрение может пасть и на кого‑то из слуг, но подобное маловероятно.
– Не говори глупостей, Томас! С какой стати кто‑то из слуг дяди Юстаса стал бы убивать Джорджа? Многие из них и узнали‑то его не больше месяца назад. Да и к тому же зачем кому‑то из слуг убивать здешних хозяев? Совершенная нелепость!
– В таком случае это кто‑то из вас восьмерых, – подвел итог Питт, внимательно всматриваясь в ее лицо.
Эмили медленно выдохнула.
– Восьмерых? Томас! Но меня же ты не подозреваешь?! Ты не можешь…
Эмили так побледнела, что Питту показалось, что она вот‑вот потеряет сознание и упадет на подушки.
Он крепко сжал ее руку.
– Нет, я не подозреваю тебя. Не подозреваю я и тетю Веспасию. Но я должен найти преступника, а для этого мне нужно узнать правду об очень многом.
Эмили промолчала. Питт слышал, как у него за спиной горничная тяжело вздыхает. В душе он был благодарен этой простой женщине – и Веспасии, за то, что она нашла такую хорошую служанку для Эмили.
– Мог ли Джек Рэдли предполагать, что ты можешь когда‑нибудь выйти за него, если станешь свободной?
– Нет… – Ее голос сорвался, и она на несколько мгновений отвела глаза, но потом, снова глядя на Питта, сказала: – По крайней мере, не на основании того, что я когда‑либо ему говорила. Я… я позволила немного поухаживать за собой… совсем немного. Вот и всё.
Питт понял, что она что‑то скрывает, но нечто, по‑видимому, не слишком существенное.
– Что‑нибудь еще? – спросил он.
– Нет! – Эмили поняла, что он уже имеет в виду не только Джека Рэдли, но всех остальных. – Не знаю. Не представляю, кому и по какой причине могла прийти в голову мысль убить Джорджа. Может быть, это была трагическая случайность, Томас?
– Нет.
Она опустила голову и взглянула на руку, которую продолжал сжимать Питт.
– Может быть, целью был кто‑то другой, не Джордж?
– Но кто? Кто‑то еще, кроме него, начинает утро с чашки кофе?
– Нет, – прошептала Эмили едва слышно.
Дальше рассуждать не имело смысла, и она понимала это не хуже, чем он.
– А Уильям Марч? Мог бы он убить Джорджа из ревности, из‑за его внимания к Сибилле?
– Не думаю, – честно призналась Эмили. – Не было никаких признаков того, что он вообще замечает его внимание к Сибилле, не говоря уже о том, что это могло его как‑то задевать. Мне кажется, что Уильяма интересует только его живопись. Однако… – Она неожиданно сжала его руку. – Томас, могу поклясться, что вчера вечером я слышала, что Джордж и Сибилла спорили, и перед тем, как лечь спать, Джордж зашел ко мне и… – Несколько мгновений она боролась с эмоциями, пытаясь сохранить контроль над собой. – И он сказал мне, что у него с Сибиллой все кончено. Ну, конечно, не прямо, просто намекнул. В таком случае это было бы признанием того, что между ними что‑то было. Но мы поняли друг друга.
– Он поссорился с Сибиллой?
– Да.
Не было смысла спрашивать ее, была ли названная ссора достаточно серьезной, чтобы повлечь за собой убийство. Эмили все равно не смогла бы ответить. И даже если бы ответила, ее слова вряд ли имели бы существенное значение.
Питт встал и отпустил ее руку.
– Если ты еще что‑нибудь вспомнишь, пожалуйста, пошли за мной. Я должен знать все.
– Я понимаю. Я обязательно все расскажу.
Томас улыбнулся, пытаясь улыбкой сгладить остроту ситуации и перебросить хрупкий мостик через пропасть, отделяющую полицейского от обычного человека.
Эмили тяжело сглотнула, и утолки ее губ слегка приподнялись в некоем подобии улыбки.
Примерно через час дверь ее спальни открылась, и в комнату вошла Шарлотта. Она ничего не сказала, просто подошла и села на кровать, протянув руку к Эмили, затем обняла ее и позволила ей выплакаться, прижав к себе, немного покачиваясь и произнося старые слова утешения, знакомые ей с раннего детства.

Глава 6

Когда Эмили наконец откинулась на подушки, лицо ее было изможденным. Глаза опухли, под ними залегли темные круги, а волосы, обычно такие красивые, свисали тусклыми неопрятными прядями. Облик сестры значительно больше каких‑либо слов и слез напомнил Шарлотте о реальности смерти и пробудил в ней настоящий страх. Люди слишком часто плачут по самым разным поводам. И Шарлотта начала с наиболее практической помощи, которая, как ей было известно, способна хотя бы немного исправить ситуацию. Она позвонила в колокольчик у кровати.
– Мне ничего не надо, – сказала Эмили голосом, лишенных всяких интонаций.
– Ты ошибаешься, – решительно возразила ей Шарлотта. – Тебе нужна чашка крепкого чая – так же, как, впрочем, и мне.
– Не надо. Мне станет плохо от чая.
– Не станет. Но если ты будешь и дальше плакать, тогда конечно. Думаю, что ты плакала достаточно. Теперь нам нужно кое‑что сделать.
Слова Шарлотты вывели Эмили из себя. Пережитое ею потрясение и страх, соединившись, вырвались наружу. У Шарлотты вполне благополучная семейная жизнь, а то, что случилось с сестрой, для нее лишь очередное приключение. Она сидит на кровати с деловым спокойствием, написанным на ее лице. Эмили на миг возненавидела ее за это. Джорджа, холодного и бездыханного, вынесли из спальни всего час назад, а Шарлотта уже готова заниматься какими‑то делами! Ей следовало бы пережить все то, что выпало на долю ее сестры.
– Моего мужа убили сегодня утром, – произнесла Эмили убитым голосом. – Если ты способна только на то, чтобы демонстрировать свое любопытство и чувство собственной значимости, то будет лучше, если ты вернешься домой, займешься своими делами и не станешь вмешиваться в чужую жизнь.
На мгновение у Шарлотты возникло ощущение, будто ей дали пощечину. Кровь прилила к лицу, глаза сверкнули гневом. Она не ответила сестре резкостью только потому, что не нашлась что сказать. Но она перевела дыхание и вспомнила, что пришлось пережить Эмили. Сестра была моложе ее. В Шарлотте вновь пробудилось чувство старшей сестры, усвоенное ею еще в детстве. Оно нахлынуло на нее потоком воспоминаний: Эмили, крошка Эмили, постоянно на несколько шагов отстающая от нее на пути к взрослению. Эмили всегда ей завидовала, восхищалась ею и отчаянно пыталась за ней угнаться, проявляя к ней примерно то же отношение, какое она сама проявляла к Саре.
– Кто убил Джорджа? – спросила Шарлотта.
– Я не знаю! – почти выкрикнула Эмили.
– В таком случае не думаешь ли ты, что нам следует как можно скорее выяснить, кто это сделал, пока убийца не навлек на тебя дополнительные подозрения?
У Эмили перехватило дыхание, лицо ее буквально посерело.
В следующее мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошла Дигби. Увидев Шарлотту, она заметно напряглась. Но Шарлотта еще не забыла свои юные годы в родительском доме, когда у нее была собственная горничная, и привычка управляться с прислугой мгновенно вернулась к ней.
– Будьте так добры, принесите нам чаю, – сказала она Дигби. – И, наверное, что‑нибудь сладкое.
– Я ничего не буду, – повторила Эмили.
– Зато я буду.
Шарлотта изобразила некое подобие улыбки и кивком головы отослала горничную, которая подчинилась без слов, однако было ясно, что о Шарлотте у нее сложилось отнюдь не благоприятное мнение.
Шарлотта повернулась лицом к Эмили.
– Ты хочешь, чтобы я еще раз тебе повторила, насколько глубоко я тебе сочувствую, до какой степени мне жаль тебя и как я потрясена случившимся?
Эмили обиженно посмотрела на нее.
– Нет, спасибо, в этом нет никакого смысла.
– В таком случае, по крайней мере, помоги мне узнать хотя бы часть правды, чтобы предотвратить еще одну трагедию. Если ты полагаешь, что человек, убивший Джорджа, остановится перед тем, чтобы бросить тень подозрений и на тебя, то глубоко заблуждаешься.
– Но я не убивала Джорджа, – прошептала Эмили.
Шарлотте пришлось приложить огромное усилие, чтобы сдержаться, настолько сильное, что у нее перехватило дыхание, а на глазах выступили слезы.
– Я знаю, – произнесла она с дрожью в голосе и закашлялась, чтобы скрыть свое волнение. – Но ты… ты кого‑нибудь подозреваешь? Например, Сибиллу? Ведь они могли поссориться? Или ее муж… ты не говорила мне, как его зовут. Или, возможно, у нее был какой‑нибудь другой любовник?
Шарлотта заметила, что гнев на лице Эмили уступил место сосредоточенному размышлению, затем вновь растерянности и печали и из глаз снова покатились слезы. Она терпеливо ждала, удерживая себя от желания заключить сестру в объятия. Эмили больше не нужно было сочувствие, ей нужна практическая помощь.
– Да, – наконец ответила Эмили, – они поссорились вчера вечером, как раз перед тем, как мы легли спать.
Она громко высморкалась, засунула носовой платок под подушку и потянулась за другим. Шарлотта протянула ей свой.
Дверь открылась, и вошла Дигби с подносом, на котором стоял фарфоровый чайный сервиз, тарелка со свежеиспеченными булочками, масло и клубничный джем. Она осторожно поставила поднос на стол и спросила:
– Мне разлить чай, мэм?
Шарлотта кивнула.
– Да, пожалуйста. И поищите где‑нибудь носовые платки.
– Да, мэм.
С лица Дигби сошло напряженное выражение. Возможно, Шарлотта вовсе не так уж и плоха.
Шарлотта протянула Эмили чашку горячего чая, намазала маслом булочку, а сверху положила слой джема.
– Поешь, – посоветовала она. – Не слишком быстро. Хорошо прожевывай. Нам обеим еще понадобятся силы.
Эмили послушно взяла булочку.
– Его зовут Уильям, – сказала она, отвечая на вопрос сестры, как только Дигби вышла из комнаты. – И я не исключаю того, что он мог убить Джорджа. Но дело в том, что его совершенно не интересует Сибилла. Я даже не знаю, замечал ли он, насколько далеко зашли отношения Джорджа и его жены. Возможно, Сибилла всегда так себя ведет.
– А ты сама‑то знаешь, насколько далеко зашли их отношения?
Шарлотте очень не хотелось задавать этот вопрос, но, если на него не ответить сразу, он мрачной тенью будет нависать над всей остальной их беседой.
Какое‑то мгновение Эмили колебалась.
– Я догадываюсь. Но между ними все было кончено. Он зашел ко мне в комнату перед тем, как лечь спать, и мы с ним побеседовали. – Она тяжело и судорожно вздохнула, но на сей раз сумела сохранить самообладание. – У нас все было бы хорошо, если бы… если бы его не убили.
– Значит, это могла сделать Сибилла. – Слова Шарлотты прозвучали не как предположение, а как констатация очевидного факта. – Ты думаешь, она на такое способна? Неужели в ней достаточно тщеславия и ненависти для подобного поступка?
Глаза Эмили удивленно расширились.
– Я не знаю.
– Не строй из себя дурочку! Она пыталась отнять у тебя Джорджа! Ты должна знать о ней все, что только можно. Подумай, Эмили.
Тягостное молчание затянулось на несколько минут. Эмили, к собственному изумлению, выпила чай и съела две булочки.
– Не знаю, – сказала она наконец. – В самом деле не знаю. Я даже не могу с уверенностью ответить на вопрос, любила она его или просто развлекалась, находя удовольствие в его внимании, в его ухаживаниях. Вполне возможно, что на месте Джорджа мог быть абсолютно любой другой мужчина.
Шарлотта была разочарована, но поняла, что Эмили от нее ничего не скрывает. На какое‑то время она решила оставить эту тему.
– Скажи, кто еще, по‑твоему, может быть причастен к случившемуся?
– Никто, – тихо ответила Эмили. – В том, что произошло, нет никакого смысла.
Она подняла голову и широко открытыми глазами посмотрела на сестру. Ее страдания были слишком сильны, чтобы она могла что‑то анализировать.
Шарлотта протянула руку и нежно коснулась Эмили.
– Хорошо. Я сама подумаю.
Она взяла еще одну булочку и стала задумчиво жевать ее. Эмили выпрямилась и, закутавшись в шаль, приняла напряженную позу. Создавалось впечатление, что она ожидает какого‑то удара и готовится его отразить.
– Я в самом деле не знаю, какие чувства Джордж испытывал по отношению к Сибилле. – Она опустила глаза и посмотрела на расшитую кружевами кайму шали. – Кстати, я совсем не уверена в том, что правильно понимала его чувства по отношению ко мне еще до того, как мы прибыли сюда. Возможно, я не так уж и хорошо его знаю. Смешно, но, когда я вспоминаю о том, как мы жили на Кейтер‑стрит, и все, что там произошло, мне кажется, будто я думала тогда, что сама ни за что не совершила бы все те ошибки, что совершали Сара или мама. Ошибки, которые возникают из‑за того, что многое воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Предполагается, что ты знаешь человека только потому, что он живет с тобой в одном доме и даже спит в одной постели, прикасается к тебе… – Мгновение она колебалась, пытаясь совладать с собой. – Считать, что ты знаешь его, понимаешь. Но, наверное, именно так и было. Я слишком многое в отношениях с Джорджем принимала за само собой разумеющееся – и, по всей видимости, ошибалась.
Она опустила глаза и сделала паузу.
Шарлотта понимала, что Эмили ждет от нее возражений, которым – если бы они были высказаны – она все равно бы не поверила.
– Мы никого не знаем до конца, – вместо возражений заметила она. – Да и не должны. Ведь такое знание было бы неоправданным вторжением в личную жизнь другого человека. И, кроме того, иногда оно может быть опасным и разрушительным. Или обременительным и ненужным. Долго было бы возможно сохранять любовь к человеку, если бы мы могли видеть его насквозь, замечая в его душе все самое сокровенное? В человеке должна оставаться некая тайна. – Она нежно взяла сестру за руку. – Мне бы очень не хотелось, чтобы Томас знал все, что я думаю или делаю, отдельные проявления моей слабости или эгоизма. Я лучше сама с ними справлюсь, а потом забуду. Я бы не смогла этого сделать, если бы ему все было известно. В минуты дурного настроения я постоянно задавалась бы вопросом, помнит ли он. Ему было бы не так‑то легко простить меня, если бы он знал кое‑какие из моих мыслей. С людьми связано много такого, чего лучше не знать, так как, если тебе становится это известно, оно потом всю жизнь будет тревожить тебя.
Эмили подняла глаза на сестру, в них читался гнев и возмущение.
– Ты, по‑видимому, считаешь, что я флиртовала с Джеком Рэдли и подавала ему какие‑то надежды!
– Эмили, я и услышала‑то о нем совсем недавно. – Шарлотта прямо посмотрела в глаза сестре. – Ты винишь себя или потому, что Томас что‑то тебе сказал, или потому, что ожидала, что он это скажет. Но, может быть в этом есть какая‑то доля истины.
– Какая же ты чертовски правильная! – Эмили снова охватил гнев, и она вырвала свою руку из рук Шарлотты. – Делаешь вид, будто никогда ни с кем в жизни не заигрывала! А генерал Баллантайн? Ты ведь лгала ему, чтобы заняться собственным расследованием. А ведь он обожал тебя! Ты воспользовалась им! В отличие от тебя, я никогда так с людьми не поступала!
Шарлотта вспыхнула при упоминании об этом, однако времени не было ни на самооправдания, ни на самобичевания и тем более на объяснения. Да и какие могли быть объяснения! Обвинение Эмили было совершенно справедливым. Гнев сестры задевал ее, но Шарлотта понимала, что, хотя ее уязвленное самолюбие требует нанести ответный удар, это будет несправедливо и ничем не поможет в решении их проблемы. Однако еще более значимым и тягостным для Шарлотты было ощущение того, что Эмили пережила утрату более тяжелую, чем все то, что когда‑либо приходилось переживать ей самой. Иногда, когда Томас преследовал бандитов по темным переулкам трущоб, Шарлотта страшно боялась за него. Порой ей даже становилось дурно. Но все до сих пор заканчивалось благополучно, и она успокаивалась в объятиях Томаса с убеждением, что, по крайней мере, до следующего раза ее страхи можно воспринимать как мираж, ночной кошмар, рассеявшийся с приходом светлого дня. Для Эмили такого пробуждения больше никогда не будет.
– Некоторые люди невероятно самонадеянны, – сказала она вслух. – Мог ли мистер Рэдли вообразить, что ты способна предложить ему нечто большее, чем просто дружбу?
– Нет, если только он не полный идиот, – ответила Эмили уже с меньшей резкостью, чем прежде. Она, по‑видимому, хотела добавить что‑то еще, но потом передумала.
– В таком случае у нас остаются Уильям и Сибилла и, возможно, кто‑то еще из домашних, о мотивах которых нам остается только догадываться.
Эмили тяжело вздохнула.
– В случившемся нет никакого смысла. Мотивом должно быть нечто чрезвычайно важное и… вероятно, нечто столь же отвратительное, о чем мне, конечно же, ничего не известно. Нечто такое, что я даже не могу представить себе. И у меня возникает вопрос: что в моей казавшейся такой безопасной и приятной жизни было основано на какой‑то чудовищной лжи?

По приезде Шарлотта не встретила никого, кроме тетушки Веспасии, да и ее она увидела только мельком. Шарлотта знала, что ей придется остановиться в спальне Джорджа отчасти потому, что это была ближайшая комната к спальне Эмили, а отчасти потому, что никто не желал ради нее поступаться своим удобством. Тело Джорджа, завернутое в белый саван, положили в одном из помещений, когда‑то предназначавшемся для нянь, в крыле дома, отведенном для прислуги. Шарлотта боялась ложиться в ту постель, в которой всего несколько часов назад он умер, но другого выбора у нее не было. Нужно лишь попытаться выкинуть из головы неприятные мысли.
Служанки уже распаковали несколько летних траурных платьев, которые она привезла с собой. Шарлотта покраснела, вспомнив, какие они поношенные и какое дешевое у нее белье, с заплатами в некоторых местах, а платья, чтобы они не выглядели слишком старомодными, ей пришлось подновить с прошлого года. У нее было всего две пары обуви, и та, и другая уже довольно старые. При иных обстоятельствах это ее просто разозлило бы, и она предпочла бы остаться дома, чем заставлять Эмили стыдиться сестры. Но сейчас подобные эмоции были явно неуместны. Она должна переодеться, снять дорожное платье, умыться, уложить волосы, а затем спуститься к ужину, атмосфера на котором обещает быть предельно мрачной и, возможно, даже враждебной. Ведь совсем недавно кто‑то в этом доме совершил убийство.
Спускаясь по лестнице на ужин и проходя мимо темных стенных панелей с рядами неприятных, написанных маслом портретов предшествующих поколений Марчей, Шарлотта столкнулась лицом к лицу с пожилой дамой, с ног до головы одетой в черное. Агатовые бусы у нее на шее и груди зловеще мерцали в свете газовых рожков. Белоснежные волосы уложены по моде двадцатилетней давности. Холодные глаза цвета синего мрамора уставились на Шарлотту с нескрываемым отвращением.
– Полагаю, вы сестра Эмили? – Старуха в черном окинула ее взглядом с головы до ног. – Веспасия говорила, что послала за вами. Хотя я считаю, что вначале она должна была бы поставить нас в известность и получить наше согласие прежде, чем распоряжаться самой. Но раз уж вы приехали, то, наверное, можете пригодиться нам. Я не знаю, что могу сделать для Эмили. У нас в семье ничего подобного никогда не случалось.
Она окинула взглядом одежду Шарлотты, носки ее туфель, выглядывавшие из‑под подола платья. Все это было явно не того качества, к которому она привыкла. Даже горничные получали каждый год по новой паре туфель независимо от того, нужны те были им или нет. Внешний облик был превыше всего. Туфли Шарлотты пережили уже несколько сезонов.
– Как вас зовут? – строго спросила старуха. – Мне, кажется, кто‑то говорил, но я забыла.
– Шарлотта Питт, – холодно ответила ей Шарлотта и вопросительно посмотрела на нее с явным желанием узнать, с кем она разговаривает.
Старуха устремила на нее надменный и раздраженный взгляд.
– Я – миссис Марч. Полагаю, вы… – Она сделала почти незаметную паузу, во время которой снова перевела взгляд на туфли Шарлотты… – спускаетесь к ужину?
У Шарлотты напрашивался достойный ответ, но она сдержалась. Сейчас не время для защиты уязвленного самолюбия. И она изобразила на лице смиренное выражение, хотя в сердце у нее бушевала буря негодования. Она выслушала слова миссис Марч так, словно это было вежливое приглашение.
– Спасибо… Да, – сказала она.
– В таком случае вы идете слишком рано, – прошипела старуха. – У вас, что, нет часов?
Щеки Шарлотты вспыхнули румянцем. Она подумала, что хорошо понимает тех девушек, которые готовы выйти за любого, лишь бы сбежать из дома из‑под опеки властных и эгоистичных матерей. Сколько же братков было заключено даже без тени любви только по одной этой причине! И дай бог, чтобы в результате подобного замужества они не получили точно такую же свекровь…
– Я надеялась, что у меня будет возможность познакомиться с членами семьи, – спокойно ответила Шарлотта. – Я почти никого из них не знаю.
– Неудивительно! – многозначительно отозвалась старуха. – Я иду к себе в будуар. Думаю, что в маленькой гостиной вы кого‑нибудь найдете.
С этими словами она удалилась, и Шарлотта в полном одиночестве проследовала в столовую, в которой уже был накрыт ужин, но пока еще никого не было. Через двойные двери молодая женщина вошла в прохладную маленькую гостиную, декорированную в зеленых тонах.
Посередине комнаты, в самом центре ковра, стояла девушка в муслиновом платье лет девятнадцати, очень худая. Ее ярко‑рыжие волосы были не очень тщательно причесаны, уголки губ большого красиво очерченного рта печально опущены. Но, как только вошла Шарлотта, она радостно ей улыбнулась и воскликнула:
– Вы, должно быть, сестра Эмили! Я очень рада, что вы приехали. – Девушка опустила глаза, а затем снова резко их подняла, печально взглянув на Шарлотту. – Потому что не знаю, что делать… даже не знаю, что говорить…
Я тоже не знаю, мрачно подумала Шарлотта. Все звучит так банально и лживо. Но это вовсе не извинение. Даже неуклюжая попытка помощи лучше, чем демонстративное невнимание к чужому горю или бегство от него, как от заразной болезни.
– Меня зовут Анастасия Марч, – продолжила девушка. – Но называйте меня, пожалуйста, просто Тэсси.
– А меня зовут Шарлотта Питт.
– Да, я знаю. Бабушка говорила, что вы должны приехать.
Шарлотта уже имела возможность узнать мнение бабушки относительно своего приезда.
Дальнейшая беседа была прервана появлением Уильяма и Сибиллы Марч. Женщина вошла первая, вся в черном, с кружевами вокруг красивой белой шеи. Муж следовал за нею на расстоянии шага.
Шарлотта сразу же поняла, каким образом Сибилле удалось вскружить голову Джорджу. Даже сейчас от нее исходило ощущение какой‑то особой энергии и загадочности, на крючок которой так легко ловятся многие мужчины и которая полностью отсутствовала в Эмили. Сибилле не нужно было прилагать никаких усилий, чтобы нравиться мужчинам; это сразу же бросалось в глаза, читалось на ее лице, в темных широко открытых глазах, в очертании губ, прекрасной фигуре. Шарлотта теперь прекрасно представляла себе, сколько усилий пришлось приложить Эмили, каким сильным должен был стать ее самоконтроль для того, чтобы вернуть внимание Джорджа. Неудивительно, что, как бы походя, она сумела обворожить Джека Рэдли! Но Эмили все‑таки, по‑видимому, оказалась недостаточно внимательной, полностью сосредоточившись на Джордже. Она была слишком занята заботами об отношении к ней мужа и могла не заметить, что Рэдли принял ее флирт за нечто более серьезное.
И этот Уильям Марч, чрезмерно снисходительный супруг… На его лице читалось все что угодно, но только не безразличие. В чертах его лица ощущались аскетизм и чувственность: тонкий нос, красиво очерченный рот. И при всем том в нем была некая страсть, более, сложная, чем просто преклонение перед женщиной или пламя простых эмоций. Он мог с презрением относиться к подобным страстям, но в один прекрасный момент мог стать и их жертвой.
Размышления Шарлотты были прерваны появлением Юстаса Марча. Его облик был как всегда безупречен. Внимательным взглядом круглых глаз он обвел комнату, отметив отсутствующих, и пришел к выводу, что обстановка здесь, в общем, достаточно сносная. Его взгляд остановился на Шарлотте. Казалось, он уже принял решение, как ему следует к ней относиться, и на лице у него появилась улыбка, одновременно вкрадчивая и самодовольная.
– Я Юстас Марч. Как хорошо, что вам все‑таки удалось приехать, дорогая миссис Питт. Очень своевременно. Бедной Эмили нужен кто‑то, кто хорошо ее знает. Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, но не сможем заменить ей ее семью. Очень удачно, что вы нашли время. – Он перевел взгляд на Сибиллу, и у него на лице появилась удовлетворенная улыбка. – Очень удачно, – повторил он.
Дверь снова открылась, и в гостиную вошел единственный гость, который не был связан с присутствующими никакими родственными отношениями и который в наибольшей степени беспокоил Шарлотту. Джек Рэдли…
Как только она заметила его элегантную фигуру в дверном проеме, ей практически сразу стала ясна суть проблемы. Шарлотта почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. И дело было не столько в его красоте – хотя его глаза, несомненно, завораживали, – сколько в его необычном изяществе и энергии, которые приковывали к себе женское внимание. Вне всякого сомнения, он осознавал это. Обаяние было его главным достоинством, и мистер Рэдли был достаточно умен, чтобы искусно использовать его.
Встретившись с ним взглядом, Шарлотта мгновенно поняла, как Эмили использовала его в своих отношениях с Джорджем. Даже несерьезный флирт с таким мужчиной способен доставить немалое удовольствие. Правда, в нем есть одна опасность – он может слишком увлечь, причем увлечь до такой степени, когда его последствия могут стать абсолютно непредставимыми. Его бывает труднее прекратить, чем начать. Возможно, после восторгов запретной игры, столь блестяще проведенной, Джордж, такой знакомый и предсказуемый, будет уже далеко не столь интересен, как вначале. И не исключено, что Эмили, не сознаваясь себе в этом, хотела продолжить начатую игру? И столь же вероятно, что Джек Рэдли увидел в таком ее поведении шанс заполучить жену гораздо красивее и намного богаче Тэсси Марч?
Мысль крайне непривлекательная, но, появившись, она явно не желала уходить. Ее могло вытеснить лишь доказательство противоположного свойства, и притом доказательство бесспорное.
Шарлотта перевела взгляд на Юстаса, стоявшего в уверенной позе солидного и довольного собой человека – расставив ноги и заложив руки за спину. Если он и чувствовал какое‑то волнение, то превосходно умел его скрывать. Вероятно, ему удалось убедить себя, что он вновь полностью контролирует ситуацию. Он видел себя в роли патриарха, выводящего свое семейство из кризиса. Все должны с почтением взирать на него, и он укажет им правильный путь. Женщинам надлежит полагаться на него, доверять ему, уповать на его силу. Мужчинам – восхищаться им и завидовать ему. В конце концов, смерть – часть жизни. К ней нужно относиться достойно и мужественно. Кроме всего прочего, к Джорджу сам он никогда не питал особо теплых чувств.
Шарлотта перевела взгляд на Тэсси. Боже, как же не похожа на отца! Она худа и изящна, он – широк в кости и склонен к полноте. Она полна энергии, живости, открыта ко всему и всем вокруг, он – внутренне неповоротлив, самоуверен, самодоволен.
Правда ли то, о чем Эмили писала ей: что он хочет выдать Тэсси за Джека Рэдли, чтобы посредством семейных связей Рэдли заполучить титул и соответствующее положение в свете? Глядя на него сейчас, можно было вполне этому поверить. Хотя, с другой стороны, им могло руководить и вполне достойное стремление хорошего отца помочь дочери покинуть заточение родительского дома и найти мужчину, который смог бы взять на себя заботу о ней, наделив ее столь ценимым в обществе статусом жены, создав с ней семью – счастливую гавань, в которую стремится любая женщина.
Но стремилась ли к этому Тэсси?
Шарлотта мысленно обратилась к тому времени, когда ее вместе с другими девушками возили на вечера, балы и приемы в отчаянной попытке найти ей достойного мужа. Если ты происходила из достаточно хорошего семейства, чтобы появляться в свете, то было настоящей катастрофой закончить сезон, не найдя подходящей партии – на тебе оставалось клеймо позора, повод для насмешек. Но, с другой стороны, никто не мог выйти замуж, если избранник не подходил вашему семейству по всем статьям. Однако возможность хорошо узнать своего избранника появлялась очень редко, знакомство до брака было в высшей степени поверхностным. Будущих супругов практически никогда не оставляли наедине, а беседовали они лишь о самых тривиальных вещах. И уж если объявлялась помолвка, то потом ее почти невозможно было расторгнуть, подобное расторжение сопровождали громадные трудности и страшное предчувствие скандала.
Но, возможно, какой угодно брак был бы лучше, чем жизнь в вечном плену вначале у старой миссис Марч, а затем у Юстаса. Глядя на его румяную физиономию, можно было предположить, что он проживет еще лет тридцать.
Гостей представили друг другу, но Шарлотта почти все пропустила мимо ушей. Теперь же Юстас начал говорить о своих чувствах, слегка покачиваясь и сложив перед собой сильные, крупные и прекрасно ухоженные руки.
– Мы выражаем вам свои соболезнования, дорогая миссис Питт. Мне очень неприятно сознавать, что мы не можем ничего сделать, что стало бы для вас утешением.
Юстас как будто сделал официальное заявление, пытаясь отделить себя и свою семью от происшедшего. Он не собирался в дальнейшем как‑то ассоциировать себя с прискорбным событием, случившимся в его доме, и ему хотелось, чтобы Шарлотта это поняла. Но та приехала сюда с единственной целью – расследовать преступление, и не чувствовала ни малейших угрызений совести. Возможно, она и испытывала некоторое сострадание, даже к тому же Юстасу, но теперь, когда Эмили угрожает страшная опасность, она не могла позволить себе никаких слабостей. Женщин, совершивших убийство, отправляют на виселицу точно так же, как и мужчин, не принимая во внимание их пол. Эта мысль заставила Шарлотту забыть обо всем остальном.
Она мило улыбнулась Юстасу.
– Я уверена, что вы недооцениваете себя, мистер Марч. Из писем Эмили я поняла, что вы весьма способный и сильный человек, который может справиться с любыми сложными и критическими ситуациями в семье. Вы именно тот человек, к которому в случае крайней нужды за помощью может обратиться любой, будь то мужчина или женщина. – Она увидела, как кровь прилила к лицу Юстаса так, что он буквально побагровел. Ее характеристика совпадала с его собственным представлением о себе, но… только не в такое время, как сейчас! – Ну, и, конечно, ваша верность семье ни у кого не вызывает ни малейших сомнений, – заключила она.
Юстас судорожно вдохнул и столь же судорожно выдохнул. Тэсси с ужасом взирала на беседу Шарлотты и отца, не понимая иронии гостьи, а Сибилла вдруг начала чихать, закрывшись кружевным платочком.
– Добрый вечер, Шарлотта, – произнесла тетя Веспасия, входя в гостиную. – Я и не знала, что Эмили такого высокого мнения о Юстасе. Как мило!
Чье‑то легкое движение заставило Шарлотту обернуться, и она как будто заметила нечто похожее на выражение жуткой ненависти в глазах Уильяма, которое в следующее мгновение пропало. Возможно, это был всего лишь обман зрения, вызванный бликом от пламени газового рожка. Тэсси сделала шаг к нему, словно желая коснуться брата, но потом передумала.
– Верность семье – очень важное достоинство, – заметила Сибилла таким тоном, который мог означать все что угодно, но только не то, что она говорила. – Думаю, что случившаяся здесь трагедия покажет нам всем, кто наши настоящие друзья.
– Я уверена, – согласилась Шарлотта, глядя в сторону, – что мы откроем друг в друге такие глубины, о которых даже не подозревали.
Юстас поперхнулся, а у Джека Рэдли глаза открылись так широко, что могло показаться, будто он чем‑то жутко напуган. Миссис Марч так резко распахнула дверь, что та ударилась о стену и повредила обои.
Ужину сопутствовала мрачная атмосфера. Он прошел почти в полном молчании, и прежде всего потому, что миссис Марч мгновенно останавливала любую зарождавшуюся беседу пристальным взглядом, устремленным на того, кто пытался ее начать. В заключение она заявила, что из‑за происшедших мрачных событий всем следует как можно раньше разойтись по своим комнатам. Она окинула мрачным взглядом Юстаса и Джека Рэдли, словно пытаясь убедиться, что те правильно ее поняли. Затем сама встала и скомандовала женщинам следовать за ней. Они покорно устремились в розовый будуар, где им предстояло провести час в нестерпимой скуке перед тем, как отправиться наверх в свои спальни.

Эмили вернулась в свою комнату, Веспасия удалилась к себе.
Шарлотта лежала в кровати Джорджа, раздираемая противоречивыми чувствами, думая об Эмили и задаваясь вопросом, следует ли ей встать и пойти к ней, или же сестре все‑таки лучше побыть одной и попробовать самостоятельно справиться со своим горем.
Проснувшись утром, она почувствовала, какой душный и сырой воздух в комнате, в окна которой проникает тусклый белесый свет. В дверях уже стояла горничная с подносом в руках. На Шарлотту сразу же тяжелой волной нахлынули неприятные воспоминания не только о том, где она находится и что случилось с Джорджем, но и о том, что отравленный кофе ему принесли на таком же подносе. На какое‑то мгновение мысль о том, что ей придется сидеть в той же постели и беззаботно пить чай, показалась ей невыносимой. Она открыла было рот, чтобы произнести первую пришедшую на ум пронизанную раздражением фразу, но, заметив, что в дверях стоит невысокая фигура добрейшей и разумнейшей Дигби, тут же передумала.
– Доброе утро, мэм. – Дигби поставила поднос на стол и отдернула шторы. – Я наполню вам ванну. Вам она пойдет на пользу. – Горничная произнесла это тоном, не допускавшим никаких возражений. Приказ, вероятно, исходил от тетушки Веспасии.
Шарлотта села, протирая глаза, которые нестерпимо саднили. Она почувствовала, что проснулась с жуткой головной болью, и ей сразу же захотелось горячего крепкого чая.
– Вы уже видели леди Эшворд сегодня утром? – спросила она.
– Нет, мэм. Хозяйка дала ей вечером немного лауданума и сказала, чтобы я не будила ее раньше десяти часов, а затем принесла бы ей завтрак в спальню. Вы, наверное, будете завтракать в столовой внизу с членами семьи. – И вновь ее слова звучали отнюдь не как вопрос.
Конечно, самой Шарлотте меньше всего этого хотелось, но речь шла не о желании, а об обязанности. Да и, лежа здесь в постели, она ничем не могла помочь Эмили.
Завтрак прошел почти в таком же гробовом молчании, как и ужин. В комнате царил страшный холод, так как Юстас, пришедший первым, как всегда, распахнул все окна, и никто не осмелился закрыть их, пока он оставался в столовой, с огромным аппетитом поглощая овсянку, бекон, горячие, с пылу с жару булочки и гренки с джемом.
После завтрака Шарлотта удалилась в отдельную комнату, где написала несколько писем дальним родственникам от имени Эмили с сообщением о смерти Джорджа. Хоть в этом она оказалась полезна сестре и избавила ее от лишних мучительных забот. К одиннадцати она завершила все дела, но Эмили еще не выходила из спальни, поэтому Шарлотта решила продолжить свои изыскания.
Прежде всего она намеревалась побеседовать с Уильямом, дабы понять, что могло означать то странное выражение, которое прошлым вечером она заметила у него в глазах. От горничной она узнала, что Уильям, скорее всего, находится у себя в мастерской в самом конце оранжереи и что в доме опять полиция, но не инспектор, который приходил вчера, а его подчиненный, констебль. В кухне полный кавардак, так как он повсюду сует нос, в том числе и в те дела, которые его не касаются. Повариха вне себя от возмущения, судомойка рыдает. Мальчишка – чистильщик обуви дрожит от страха. Экономка заявляет, что ее в жизни никто так не оскорблял, а одна из горничных уже сообщила о своем намерении уволиться.
Шарлотта так и не смогла дойти до Уильяма, так как у самого входа в оранжерею встретилась с Сибиллой, которая неподвижно и молча стояла у куста камелии в глубокой задумчивости. Шарлотта решила воспользоваться этим неожиданно представившимся ей случаем.
– Может сложиться впечатление, что находишься где‑то далеко от Англии, – заметила она.
Сибилла, которую появление Шарлотты застало врасплох, тщетно пыталась найти достойный ответ на столь банальную реплику. Не придумав ничего лучшего, она пробормотала:
– В самом деле…
На расстоянии нескольких шагов от них цвели лилии. Их крупные соцветия напоминали Шарлотте безжизненные человеческие лица. Она не знала, сколько времени они с Сибиллой смогут пробыть наедине. Но она должна во что бы то ни стало воспользоваться такой редкостной возможностью. Шарлотта прекрасно понимала, что Сибилла достаточно умна и беседа полунамеками не будет иметь с ней успеха. На нее можно воздействовать только неожиданностью.
– Джордж был влюблен в вас? – как бы между прочим спросила Шарлотта.
Сибилла застыла и некоторое время стояла, сохраняя молчание столь глубокое, что Шарлотте был слышен стук капель воды, падающих с верхних листьев растений.
Тот факт, что Сибилла не дала сразу же отрицательный ответ на вопрос Шарлотты, сам по себе был крайне знаменателен. Возможно, она не знала точного ответа на него, а, возможно, просто была не уверена в безопасности искреннего признания.
Все уже наверняка избавились от иллюзий относительно версии о возможном самоубийстве Джорджа и понимают, что в данном случае имело место убийство. Поэтому для Сибиллы подобный вопрос не должен был стать неожиданностью.
– Я не знаю, – проговорила она наконец, – и, конечно, могла бы ответить вам, миссис Питт, что это слишком личный вопрос и ответ на него вас не касается. Но я понимаю, что, как сестру Эмили, вас не может не заботить ее ситуация. – Она резко повернулась лицом к Шарлотте, глаза ее были широко открыты, а на лице застыла печальная улыбка несчастной женщины. – Я не могу отвечать за Джорджа и думаю, вы не ждете от меня повторения всего того, что он когда‑то говорил мне. Вне всякого сомнения, Эмили ревновала. Тем не менее держалась она превосходно.
Глядя на нее, Шарлотта ощущала силу эмоций, кипевших в ней, ее страстную натуру и умение мужественно противостоять страданиям. Шарлотта не могла испытывать к ней ту неприязнь, на которую имела право.
– Я прошу прощения за свой вопрос, – сказала она срывающимся голосом. – Знаю, он был бестактен.
– Верно, – сухо согласилась Сибилла, – но вам не нужно извиняться и не следует ничего объяснять.
На лице Сибиллы не было раздражения, только некоторое напряжение, вызванное ее нынешним настроением, в котором одновременно сочетались ирония и душевная боль.
Шарлотта злилась на себя, понимая, что запуталась в собственных чувствах. Эта женщина на глазах у всего дома, намеренно или нет, но отняла у Эмили ее мужа и, возможно, стала виновницей его гибели. Шарлотте хотелось ненавидеть ее, жестоко, смертельно ненавидеть. Но она так легко представляла себя на ее месте и уже не могла сохранять в своем сердце гнев на кого бы то ни было с того мгновения, когда начинала ощущать в человеке способность к искреннему переживанию. В ее собственных мыслях и чувствах внезапно возник хаос.
– Спасибо, – неловко произнесла она. Разговор пошел совсем не так, как ей хотелось. И все‑таки ей надо хоть что‑то из него выжать. – Вы хорошо знаете мистера Рэдли?
– Не очень, – с едва заметной улыбкой ответила Сибилла. – Свекор хочет выдать за него бедняжку Тэсси, и он прибыл сюда, чтобы все заинтересованные стороны возможно более тактичным способом пришли к устраивающему всех соглашению. Хотя в Джеке совсем немного такта, и, боюсь, у него никогда не было даже элементарной способности к нему.
– Тэсси влюблена в него? – Шарлотта ощутила резкий приступ стыда за Эмили.
Если Тэсси действительно влюблена в молодого человека, брак с которым пытается устроить ее отец, а Джек Рэдли тем временем демонстративно унижал ее своим флиртом с Эмили, то как же должна была страдать несчастная девочка! И если бы в случившемся можно было заподозрить вероятность ошибки, Шарлотта решила бы, что яд предназначался для Эмили.
Сибилла едва заметно улыбнулась. Она протянула руку и коснулась лепестков камелии.
– Теперь, я полагаю, они начнут темнеть, – сказала она. – Они всегда темнеют, если к ним прикоснуться… Нет, Тэсси не влюблена. Не думаю, что она вообще хотела за него выйти. Она же у нас романтичная особа.
В этой одной фразе Сибилла соединила множество смыслов: одновременно сожаление и презрение к наивности девушки, снисходительную симпатию к ней и демонстративный намек Шарлотте на то, что та, по‑видимому, происходит из социальных низов, раз задает ей подобный вопрос. Люди, подобные Марчам, женятся и выходят замуж из клановых соображений: чтобы увеличить фамильное состояние, создать торговую империю, заключить союз с конкурентами, или же чтобы произвести на свет сильных и здоровых сыновей, которые продолжили бы род. Такие глупости, как любовь, в подобных семьях никогда не играют роли. Да и что такое любовь? Легкое увлечение овалом лица, изгибом бровей, изящной фигурой или умением делать комплименты…
И все‑таки тяжело и опасно связывать себя столь тесными и длительными связями с другим человеком, ничего не чувствуя по отношению к нему, даже если это чувство всего лишь иллюзия. Но ведь иногда оно бывает и настоящим! Большей частью Шарлотта воспринимала Томаса как давнего близкого друга, без особых эмоций, как нечто само собой разумеющееся; но бывали мгновения, когда ее сердце начинало стучать как бешеное при виде его, и она могла узнать мужа на заполненной людьми улице среди сотен других прохожих по походке, осанке, характерным движениям.
– А мистер Рэдли, насколько я понимаю, истинный реалист? – произнесла она вслух.
– Да, полагаю, что да, – подтвердила Сибилла, оглянувшись на Шарлотту и слегка прикусив губу. – С другой стороны, думаю, что обстоятельства не дали ему особого выбора.
Шарлотта открыла было рот, чтобы спросить, а не мог ли он наперекор обстоятельствам и своему прагматизму все‑таки влюбиться в Эмили, но потом поняла, что вопрос прозвучит крайне глупо. Тэсси Марч может унаследовать весьма приличную сумму от обеих бабушек, но эта сумма совершенно ничтожна по сравнению с состоянием Эшвордов, которое теперь достанется одной Эмили. Зачем искать зыбкий любовный мотив там, где гораздо более очевидным мотивом являются деньги?
Они стояли у самого входа в оранжерею, и создавалось впечатление, что им больше нечего сказать друг другу. Шарлотта извинилась и проследовала в глубь оранжереи. Она не узнала ничего такого, что могло стать для нее неожиданностью. Единственное, чего она действительно не ожидала, было ее в целом положительное отношение к Сибилле Марч, из‑за которого рассыпались все ее едва сформировавшиеся умозаключения.

За обедом присутствующие обменивались бессодержательными банальностями. После обеда Шарлотта отправилась к Эмили, с которой провела целый час. Она уже была готова обрушить на нее череду вопросов, но, увидев ее мертвенно‑бледное лицо, передумала. Вместо этого Шарлотта вновь пошла на поиски Уильяма Марча, который все еще находился у себя в мастерской в оранжерее. Она превосходно понимала, что помешает работе художника и ее вмешательство вызовет его раздражение, но у нее не было времени для соблюдения условностей.
Шарлотта нашла его в мастерской за пологом лилий и плюща. Уильям стоял с угловатой грацией человека, который принимает удобную для него позу, полагая, что его никто не видит. В его позе не было никакой претенциозности. Он слегка наклонил голову, отвел локти в стороны и широко расставил ноги. Верхнее окно было открыто, и ветер шептал в листьях растений, напоминая звук далекой морской волны, лениво шевелящей гальку. Уильям не заметил приближения Шарлотты, и она заговорила, уже практически стоя рядом с ним. Ей было неприятно вторгаться в уединение живописца, но после беседы с Сибиллой она еще больше ощутила ту опасность, которая угрожает Эмили, и решила окончательно отбросить всякую щепетильность. С точки зрения любого беспристрастного наблюдателя, именно Эмили больше всего подходит на роль убийцы. Только ей одной было известно о якобы возникшей между Джорджем и Сибиллой ссоре, все остальные видели лишь его увлечение женой Уильяма и, с другой стороны, благосклонное внимание Эмили к ухаживаниям Джека Рэдли. У остальных членов семьи столь весомого мотива для убийства явно не было.
– Добрый день, мистер Марч, – произнесла Шарлотта с наигранной веселостью. Самой себе она казалась дурочкой и немного вульгарной особой.
Уильям вздрогнул, рука с кистью непроизвольно дернулась. Однако Шарлотта выбрала тот момент, когда его рука находилась далеко от холста. Он обернулся и холодно взглянул на нее. Его глубоко посаженные глаза под рыжими бровями были удивительного темно‑серого цвета.
– Добрый день, миссис Питт. Вы заблудились?
Его слова прозвучали почти грубо. Он страшно не любил, когда его отвлекали от работы, но еще больше ему была неприятна необходимость вести бессмысленный разговор с малознакомой женщиной.
Шарлотта поняла, что водить его за нос бесполезно.
– Нет, я пришла сюда намеренно, потому что хотела с вами побеседовать. Я понимаю, что помешала вам. Простите.
Уильям был удивлен ее прямотой. Он явно ожидал каких‑то глупых оправданий.
Он продолжал стоять, подняв кисть, на его лице была написана полнейшая сосредоточенность.
– В самом деле?
Шарлотта взглянула мимо него на картину. Та оказалась гораздо интереснее, чем она предполагала. В листьях было умело передано движение, а за ярким солнцем ощущалось присутствие холода, пронизывающего ветра, обжигающего кожу, чувство одиночества и боли. Пейзаж изображал внезапное возвращение уже закончившейся зимы с неожиданным морозом, убивающим все, что только начало пробуждаться к жизни, и одновременно первые заметные признаки весны.
– Картина замечательная! – воскликнула Шарлотта с неподдельным восторгом. Она понимала, что картина слишком хороша для тех коллекционеров, в представлении которых произведение искусства есть лишь доказательство их богатства и которые слепы к истинным проявлениям таланта. – Вам следует обязательно представить ее на выставке перед тем, как кому‑то передавать. В ней так остро чувствуется безжалостная сила природы и в то же время ее красота…
Уильям вздрогнул, как будто его ударили.
– То же самое говорила и Эмили. – В его голосе не было особых эмоций, он как будто беседовал сам с собой, не замечая Шарлотты. – Бедняжка Эмили.
– Вы хорошо знали Джорджа?
Шарлотта сразу ринулась в атаку, внимательно наблюдая за выражением глаз Уильяма и движением его тонко очерченных губ. Но не заметила никаких перемен, лишь все ту же бесконечную грусть.
– Нет, – почти равнодушно ответил художник. – Он был моим кузеном, поэтому время от времени мы встречались, но я не могу сказать, что знал его. – На губах Уильяма появилась едва заметная улыбка. – У нас было мало общих интересов, но это вовсе не означает, что я его не любил. Напротив, я находил его весьма приятным. Он был милый и добродушный человек.
– Эмили полагает, что он был влюблен в миссис Марч.
Шарлотта была с ним откровеннее, чем могла бы быть с кем‑то другим. Он производил впечатление достаточно разумного и проницательного человека, и у нее не возникало опасений, что он неправильно ее поймет.
Уильям не отводил глаз от картины.
– Влюблен? – Создавалось впечатление, что он внимательно обдумывает это слово. – Думаю, что слово «влюблен» может подойти не хуже других, им ведь можно назвать все что угодно. Для него это было дерзким приключением, столкновением с чем‑то непривычным и свежим. Сибилла – очень интересный человек, в ней много неожиданного. – Он принялся стирать краску с кисти, не глядя на Шарлотту. – Но он мгновенно забыл бы ее, стоило ему отсюда уехать. Эмили – умная женщина, она умеет ждать. Джордж был просто большим ребенком.
Шарлотта знала Джорджа семь лет; то, что сказал о нем Уильям, было точной его характеристикой, и она это понимала.
– Но кто‑то тем не менее его убил, – заметила она.
Уильям застыл на мгновение.
– Да, я знаю. Но я не верю, что его могла убить Эмили, и, конечно же, не Сибилла. – Он замолчал, вглядываясь в волоски кисти. – На вашем месте я присмотрелся бы к Джеку Рэдли. Эмили теперь молодая и титулованная вдова с огромным состоянием, но, кроме всего прочего, весьма привлекательная женщина. Она уже продемонстрировала некоторое расположение к нему, и он мог оказаться достаточно самонадеян, чтобы полагать, что подобное расположение способно перерасти в нечто большее.
– Но это же отвратительно и низко!
Уильям удивленно взглянул на нее. Глаза его сверкнули каким‑то странным блеском.
– Да, но ни для кого не секрет, что низость существует в нашем мире. Вряд ли мы можем вообразить нечто настолько отвратительное, подлое и грязное, что кто‑то другой не смог бы вообразить точно так же, как и мы, причем не только вообразить, но и осуществить на деле. – Его губы нервно дрогнули, и ему не без труда удалось взять себя в руки. – Извините, миссис Питт. Простите. Я не хотел оскорбить вас.
– Вы и не оскорбили, мистер Марч. Вы ведь, наверное, помните, я жена полицейского.
Уильям резко повернулся, и кисть выпала у него из рук. Он уставился на нее так, словно услышал какую‑то удачную светскую шутку, которой грех было не рассмеяться.
– Вы, должно быть, обладаете громадным мужеством, мадам. Как ваша семья отнеслась к подобному поступку? Наверное, пришла в неописуемый ужас?
Шарлотта была слишком влюблена в своего мужа, чтобы обращать внимание на мнение окружающих. Однако объяснять это сейчас человеку, жена которого столь демонстративно ответила на увлечение Джорджа, показалось ей верхом бестактности. Поэтому она воспользовалась самой простенькой ложью.
– Они до такой степени обрадовались тому, что Эмили выходит замуж за лорда Эшворда, что практически не обратили внимания на мой выбор.
Тем не менее упоминание о Джордже и Эмили пробудило в Шарлотте острое ощущение контраста между тогдашним счастьем Эмили и ее нынешним ужасающим положением.
– Извините, – тихо произнес Уильям и вернулся к своей мрачной картине.
Разговор с ней был окончен, и на сей раз Шарлотта приняла это молча. Она медленно проследовала сквозь джунгли экзотических растений в главную часть дома.

В полдень их посетил местный священник. Он кратко и смущенно извинился за приходского викария, который не смог прийти лично в силу неожиданной занятости, суть которой так и осталась неясной.
– В самом деле? – произнесла Веспасия с нескрываемым скепсисом. – Как неудачно получилось.
Священник был молодой человек со здоровым румянцем на лице, по‑крестьянски крупного телосложения – очевидно, выходец из Западной Шотландии. Со свойственной молодости грубоватостью и прямотой, и, возможно, вследствие некоторого недостатка воспитания, он не попытался сделать отговорку викария более убедительной. Тем не менее Шарлотте он сразу же понравился, и она не удивилась, когда заметила, что и Тэсси находит его очень милым.
– И когда же закончится этот кризис? – холодно спросила миссис Марч.
– Когда будет восстановлена наша репутация, и мы перестанем служить источником скандалов, – резко ответила Тэсси и тут же залилась краской.
Священник сделал глубокий вдох, прикусил губу и тоже покраснел.
– Анастасия! – Голос миссис Марч был подобен Удару хлыста. – Тебе придется удалиться в свою комнату, если ты не способна удержаться от демонстрации здесь не просто вызывающей наглости, но и откровенной грубости. Вне всякого сомнения, у мистера Бимиша есть достаточно веские причины для отсутствия. В противном случае, я уверена, он обязательно зашел бы, чтобы лично выразить нам свои соболезнования.
– Полагаю, мистер Хейр справится с этой задачей не хуже, – пробормотала Веспасия, не обращаясь ни к кому конкретно. – Викарий – удивительный зануда.
– Это не имеет никакого значения! – огрызнулась миссис Марч. – Викарий и не обязан вас развлекать. Я всегда подозревала, что вы ничего не понимаете в религии, Веспасия. И вы никогда не умели вести себя в церкви. Сколько я вас помню, вы всегда смеялись в самые торжественные моменты.
– Все потому, что у меня есть чувство абсурдного и смешного, а у вас оно отсутствует, – парировала Веспасия.
Она повернулась к Мунго Хейру, примостившемуся на краешке жесткого кресла с прямой спинкой и пытавшемуся изобразить на своем лице надлежащее сочетание благочестия и озабоченности.
– Мистер Хейр, – продолжала Веспасия, – пожалуйста, передайте мистеру Бимишу, что мы очень хорошо поняли причины его отсутствия и вполне удовлетворены тем, что вы взяли на себя его роль.
Тэсси чихнула или сделала вид, что чихает. Миссис Марч прищелкнула языком, раздраженная тем, что Веспасии удалось унизить викария более удачно, чем она сама могла бы это сделать. Как вообще он, жалкий трусливый коротышка, осмелился послать вместо себя к ним, Марчам, какого‑то мальчишку, младшего священника?! А Шарлотта вспомнила, почему ей так понравилась тетя Веспасия с первого же дня их знакомства.
Мунго Хейр добросовестно выполнил свои обязанности по выражению соболезнований и духовной поддержке членов семьи, после чего Тэсси проводила его наверх, чтобы он повторил то же самое Эмили, которая решила провести этот день в полном одиночестве.
Шарлотта собиралась подняться к сестре немного позже, вознамерившись заставить ее покопаться в своих воспоминаниях, в надежде отыскать какое‑нибудь наблюдение, сколь угодно незначительное, которое выдавало бы некую слабость или ложь, – то, что могло иметь хоть какое‑то значение для дальнейшего расследования. Но, когда она проходила по холлу, ей навстречу из гостиной вышел Юстас. Он поправил сюртук и громко кашлянул, после чего Шарлотта не могла уже сделать вид, будто не заметила его.
– А, миссис Питт! – воскликнул он, широко раскрыв глаза и изобразив чрезвычайное удивление. – Мне хотелось бы с вами побеседовать. Может быть, пройдем в будуар? Миссис Марч пошла переодеваться к ужину, и сейчас там никого нет.
Он стоял рядом с ней, широко разведя руки в стороны так, словно собирался в буквальном смысле препроводить ее в названном направлении. В такой ситуации отказ Шарлотты прозвучал бы как необъяснимая грубость.
Будуар произвел на Шарлотту впечатление самой уродливой комнаты из всех, которые ей когда‑либо приходилось видеть. Он представлял собой воплощение самого дурного вкуса, и Шарлотта почувствовала, что задыхается от всего, что здесь ее окружало: тяжелой мебели, ярких цветов, обилия украшений и драпировок. Оно сочетало крайнее ханжество с вульгарностью, демонстрируя роскошь, в которой отсутствовало реальное богатство. Шарлотте было трудно скрыть отвращение к тому, что она увидела.
Впервые за все время Юстас не распахнул привычным для него жестом окна, и впервые у Шарлотты возникло искреннее желание, чтобы он как можно скорее это сделал. Ей показалось, мистер Марч слишком занят размышлениями над тем, как правильно сформулировать свои мысли.
– Миссис Питт, я надеюсь, вы нашли наш дом вполне удобным и достаточно гостеприимным, насколько это возможно в сложившихся трагических обстоятельствах.
– Да, конечно, благодарю вас, мистер Марч.
Шарлотта пребывала в некотором замешательстве. Совершенно очевидно, что он пригласил ее сюда совсем не для того, чтобы задавать ей подобные банальные вопросы с глазу на глаз.
– Отлично, отлично. – Юстас потер руки, не сводя с нее глаз. – Вы, конечно, знаете нас не очень хорошо. И, вероятно, вообще мало знаете людей нашего круга. По всей вероятности, мы представляемся вам абсолютно чужими, незнакомыми вам людьми. И мне необходимо вам кое‑что объяснить, чтобы к вашему вполне естественному горю за сестру не добавились еще и недоразумения, вызванные непониманием. Если я могу вам помочь, моя дорогая…
Шарлотта открыла было рот, чтобы сказать, что она не видит никаких поводов для недоразумений, и ей, как и любому другому, все понятно в их доме, но Юстас поспешил перебить ее:
– Вы должны простить леди Камминг‑Гульд ее эксцентричность. Когда‑то она была красавицей, и ей многое прощалось. Боюсь, что она слишком привыкла к этому. С возрастом подобные черты углубляются, знаете ли, и временами моя дорогая мамочка находит ее абсолютно невыносимой. – Он снова потер руки и с заискивающей улыбкой взглянул на Шарлотту, ожидая встретить положительный отклик на свои слова. – Но мы должны быть терпеливы и снисходительны, – поспешно продолжил он, почувствовав неодобрительную реакцию с ее стороны. – В этом основа семейных отношений. И она очень важна! Ведь семья – краеугольный камень государства. Преданность, преемственность поколений – вот в чем суть цивилизации. Именно это и отличает нас от дикарей. Не правда ли?
Шарлотта собралась было возразить, сказав, что, по ее мнению, дикари обладают великолепным чувством преданности и тоже соблюдают преемственность поколений и что они чрезвычайно консервативны, потому, собственно, равнодушны ко всему новому. Но Юстас вновь опередил ее.
– И, конечно, с вашей точки зрения, бедная Сибилла должна казаться крайне жестокой и дурно воспитанной, потому что вы, естественно, встаете на сторону Эмили. Однако все на самом деле гораздо сложнее, чем можно подумать. Да, дорогая моя. Боюсь, что во всем был виноват Джордж, да, знаете ли, совершенно определенно Джордж. А наша милая Сибилла настолько привыкла к всеобщему поклонению, что не сумела вовремя остановить его ухаживания. Ее судят несправедливо. И я чувствовал себя обязанным сообщить ей это напрямую. А Джорджу следовало бы, конечно, вести себя более подобающим образом…
– Ему вообще не следовало себя так вести! – резко оборвала его Шарлотта.
– Ах, моя дорогая! – Лицо Юстаса осветила снисходительная улыбка человека, готового проявлять терпимость к каким угодно заблуждениям. Он покачал головой. – Будем реалистами. От девушек возраста Тэсси можно ожидать романтических иллюзий, и я, видит Бог, никогда не осмелюсь ранить ее чувства на столь раннем этапе жизненного пути, когда она находится на пороге замужества. Однако женщина в возрасте Эмили уже должна смириться с мужскими слабостями. Природе по‑настоящему женственной женщины свойственно глубокое понимание мужской натуры и умение прощать наши несовершенства так же, как и мы прощаем несовершенства женские.
Он улыбнулся ей, и на мгновение его рука коснулась ее руки с неожиданной теплотой, и она остро ощутила это прикосновение.
Шарлотта была вне себя от возмущения. В поведении ее собеседника было что‑то такое, что вызвало в ней желание прочесть ему жесткую нотацию о моральных принципах. Ей очень хотелось стереть самодовольство с его физиономии.
– Вы хотите сказать, что если бы Эмили переспала с мистером Рэдли, к примеру, то Джордж простил бы ее? – спросила она с сарказмом в голосе, отдергивая руку.
Ее замысел удался. Юстас был совершенно искренне потрясен ее словами. Шарлотта назвала своими именами такие вещи, которые он никогда бы не осмелился произнести вслух. Кровь отхлынула у него от лица, а затем прилила снова, и он покраснел, как рак.
– Ну, уж, извините! – взорвался он. – Я, конечно, понимаю, что вы пережили тяжелое потрясение и, возможно, боитесь за Эмили, что вполне понятно. Но, дорогая миссис Питт, нельзя же скатываться до подобной вульгарности! Я, безусловно, попытаюсь ради вас забыть то мгновение, когда вы позволили себе настолько забыться и высказать нечто в высшей степени отталкивающее. Мы с вами никогда об этом больше не вспомним. Вы нанесли удар по самой основе того, что считается величайшим и достойнейшим благом в нашей жизни. Если бы женщины вели себя таким образом, то мужчины никогда не могли бы быть уверены в своем отцовстве! Семья была бы осквернена, устои общества рассыпались бы в прах… Одна только подобная мысль вызывает ужас!
Шарлотта тоже покраснела – правда, не столько от стыда, сколько от возмущения. Но, возможно, она и в самом деле перешла некие границы, и движение руки Юстаса выражало лишь искреннее сочувствие.
– Я ничего подобного не предполагала, мистер Марч! – возразила она, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. – Я просто хотела сказать, что, вероятно, Эмили ожидала от Джорджа столь же высоких стандартов нравственного поведения, каких придерживалась сама.
– Я вижу, что вы очень неопытная женщина, миссис Питт, причем с массой романтических иллюзий. – Юстас многозначительно покачал головой; постепенно выражение его лица смягчилось, и на нем снова появилась улыбка. – Женщины очень не похожи на мужчин, очень не похожи! Мы обладаем такими достоинствами, как интеллект, мужество и твердость. – Подчиняясь бессознательному рефлексу, он напряг мускулы. – Мозг мужчины гораздо сильнее женского. – Его взгляд скользнул по шее и груди Шарлотты. – Только вспомните, что мужчины сделали для человечества. Во всех сферах бытия. Но если у женщины отсутствуют скромность, терпение, нравственность и нежность, то что же она за женщина? Чем был бы наш мир без облагораживающего влияния матерей и жен? Безбрежным океаном варварства, миссис Питт!
Он пристально посмотрел ей в глаза, и Шарлотта смело встретила его взгляд.
– Вы только это хотели мне сообщить, мистер Марч? – спросила она.
– Э‑э‑э… нет…
Юстас мгновенно сбился и часто заморгал глазами. Он полностью потерял нить беседы, а она не желала ему помогать.
– Я просто хотел удостовериться, что вам хорошо у нас, – пробормотал он наконец. – В эту трудную минуту мы должны объединиться. Вы ведь тоже одна из нас благодаря бедняжке Эмили. Мы должны защищать интересы семьи. Сейчас не время для эгоистических устремлений. Я уверен, вы понимаете меня.
– Несомненно, мистер Марч, – согласилась Шарлотта, мрачно глядя на него. – Я никогда не забуду свои семейные обязательства, вы можете быть в этом уверены.
Юстас улыбнулся с явным облегчением, очевидно, забыв, что ее ближайшим родственником является Томас Питт.
– Превосходно! Конечно, я абсолютно в вас уверен. А теперь я должен оставить вас – ведь вам следует переодеться к ужину и, возможно, посетить бедную Эмили. Убежден, что вы оказываете ей огромную моральную поддержку.

После ужина дамы удалились из столовой, затем их примеру последовали мужчины. Разговор не клеился, так как впервые с момента гибели Джорджа к обитателям Кардингтон‑кресент присоединилась Эмили, и каждый опасался произнести какую‑нибудь бестактность. Говорить об убийстве было бы бессмысленной жестокостью, но вести беседу так, словно ничего не случилось, было так же глупо, и поэтому любой разговор становился искусственным и нелепым. Поэтому в начале десятого Шарлотта встала и, извинившись, сказала, что хочет пораньше лечь спать. Эмили, к облегчению всех оставшихся, удалилась вместе с ней. Шарлотте даже почудилось, что она услышала этот самый вздох облегчения, как только за ними закрылась дверь и находившиеся в комнате смогли посвободнее расположиться в креслах.
Посреди ночи Шарлотта проснулась; ей послышалось, что Эмили ходит возле соседней двери. Наверное, ее сестра из‑за сильных переживаний не может уснуть. Может быть, ей стоит пойти к ней?
Она села в постели и уже было потянулась за шалью, как вдруг поняла, что шум доносится совершенно с другой стороны – со стороны лестницы. С чего бы Эмили спускаться вниз в этот ночной час? Шарлотта выскользнула из кровати и, решив не тратить время на поиск тапочек, прошла к двери, открыла ее и осторожно проследовала к главной лестнице. Она заглянула за угол – и в свете газового рожка на самом верху лестницы увидела то, от чего у нее перехватило дыхание, а все тело охватил страшный гробовой холод. Тэсси Марч поднималась по ступенькам наверх. Лицо ее было спокойным и немного усталым, но на нем лежала печать такого глубокого умиротворения, какого Шарлотта никогда раньше в жизни не видела. Все ее прежнее беспокойство куда‑то ушло, напряжение отступило. Тэсси шла, вытянув руки перед собой. Рукава платья измяты, на манжетах капли крови, рядом с каймой платья большое темное пятно. Девушка поднялась на самый верх лестницы, и только тут Шарлотта скользнула в темноту, боясь быть замеченной. Тэсси прошла на цыпочках на расстоянии менее ярда от Шарлотты. На лице у девушки продолжала блуждать мечтательная, но зловещая улыбка; Тэсси оставляла после себя тяжелый, сладковатый одуряющий и совершенно недвусмысленный аромат. Кто хоть раз в жизни почувствовал запах свежей крови, никогда не сможет его забыть. Шарлотта вернулась в свою комнату, ее трясла нервная дрожь. В спальне ей сделалось дурно.

Глава 7

На следующее утро Эмили проснулась рано. Сегодня хоронили Джорджа. Ей тотчас сделалось холодно. Утренний свет на потолке был белесым и блеклым. В нем не было ни тепла, не цвета. Горе, переполнявшее ее, граничило с гневом и невыносимым одиночеством. Сегодняшний день поставит на всем точку. Нет, конечно, жизнь на этом не закончится. Джорджа больше нет. Случившегося не вернуть, как не вернуть былой теплоты, кроме как в воспоминаниях. Но похороны, похороны… Они как будто подводили некую финальную черту, окончательно и бесповоротно перемещая Джорджа в прошлое.
Эмили скорчилась под одеялом, но и это не принесло ей успокоения. Вставать еще слишком рано, да ей и не хотелось никого видеть. Все будут заняты собственными делами, раздумывая над тем, какую шляпку надеть, как вести себя, что говорить, как выглядеть.
Но самое неприятное было то, что, занимаясь всем этим, они будут с подозрением наблюдать за ней. Почти все считают, что Джорджа убила она: пробралась в комнату миссис Марч, украла дигиталис из ее аптечки и налила его в кофейник Джорджа. Кроме одного… Кто‑то один из них наверняка знает, что она не виновна, потому что виновен он сам. И этого человека нисколько не смущает то, что в убийстве Джорджа подозревают ее, что ей, возможно, предъявят обвинение, будут судить и… Эмили продолжила нить размышлений даже несмотря на то, что та причиняла ей нестерпимую и совершенно бессмысленную боль. Она представила себе зал суда, себя в жалких тюремных лохмотьях, волосы, заплетенные в узел на затылке, свое мертвенно‑бледное лицо, ввалившиеся глаза, присяжных, не осмеливающихся взглянуть на нее, немногочисленных женщин на скамьях для зрителей, взирающих на нее с искренней жалостью. Возможно, им самим пришлось пережить нечто подобное тому, что пережила она – почувствовать себя отвергнутой и ненужной. Затем оглашение приговора, судья с каменным лицом, протягивающий руку за черной шапочкой…
На этом череда ее мыслей прерывалась. Все, что должно было следовать за этим, казалось ей слишком страшным. В своих фантазиях она ощущала прикосновение петли к шее и влажную чернильную тьму. Образ был не просто ужасен, он мог стать реальностью, в которой уже не будет ни теплой постели, ни радостного утреннего пробуждения.
Эмили села в кровати, отбросила одеяло и протянула руку к звонку. Пять минут успели превратиться в мучительную бесконечность, прежде чем раздался стук в дверь, и в комнату вошла Дигби с наспех уложенными волосами и неровно завязанным фартуком. Она взглянула на Эмили нервным, но решительным взглядом.
– Доброе утро, мэм. Вы будете пить чай прямо сейчас или вам вначале набрать ванну?
– Наберите ванну, – ответила Эмили.
Не было никакой необходимости обсуждать то, что она наденет на похороны. Это могло быть только официальное платье из баратеи с черной шляпкой и такой же черной вуалью, за которой она уже послала. Не модная соблазнительная вуалетка, придававшая женщине некую загадочность, а мрачный вдовий траур, полностью скрывающий лицо и следы горя на нем.
Дигби вышла и вернулась снова несколько минут спустя с закатанными рукавами и едва заметной улыбкой.
– Сегодня неплохой день выдался, мэм. По крайней мере, вы не вымокнете под дождем.
Эмили мало интересовал вопрос дождя, но, возможно, подумала она, нужно быть благодарной хотя бы за это. Если бы ей пришлось стоять у открытой могилы, и струйка дождевой воды стекала бы у нее по шее, и дождь мочил бы ей ноги, и края юбки становились бы тяжелыми от влаги, то к тяжелой тоске, снедавшей ей душу, добавились бы еще и чисто физические мучения. Хотя, с другой стороны, они могли бы доставить ей некоторое облегчение. Легче было бы переключить внимание на замерзшие и промокшие ноги с мыслей о Джордже, бледное и окоченевшее тело которого лежит в закрытом гробу, который сейчас опустят в землю, и она лишится его теперь уже навеки. На протяжении нескольких лет муж был самым важным и самым дорогим человеком в ее жизни. Его образ всегда сопровождал ее мысли. Даже когда его не было рядом с ней, уверенность в том, что пройдет немного времени, и он придет, придавало ее бытию ту надежность, которую она рассчитывала сохранить до конца жизни.
Внезапно ей захотелось плакать. Все попытки отдельными всхлипываниями и шмыганьем носа сдержать подступившие слезы не имели успеха. Она села и закрыла лицо руками.
Неожиданно Эмили почувствовала, что Дигби обнимает ее, а голова лежит на твердом покатом плече горничной. Дигби молчала. Она просто нежно покачивала Эмили и гладила ей волосы, как маленькому ребенку. Это было настолько естественно, что, когда боль в душе у нее немного утихла и она почувствовала некоторое облегчение и усталость, Эмили просто встала и направилась в ванную без каких‑либо объяснений, которые могли бы снова вернуть им их привычные роли госпожи и горничной. Не было никакого обмена вопросами и ответами. Дигби прекрасно знала, что нужно делать в подобных ситуациях, и царившее в комнате молчание было молчанием понимания.

Эмили завтракала вдвоем с Шарлоттой. Ей не хотелось никого больше видеть, за исключением, возможно, тети Веспасии, но та за столом не появилась.
– Она ничего подобного не говорила, – тихо произнесла Шарлотта, когда они обе взяли по тонкому тосту и стали намазывать их маслом, а затем налили себе в чашки слабо заваренного чая, – но я уверена, что она продумывает сейчас стратегию защиты.
Эмили не спросила у нее, что имеет в виду сестра. Они обе прекрасно понимали, что сейчас в этом доме идет массированное сопротивление полиции, любому вторжению в жизнь семейства и возможному скандалу. И одним из нежелательных объектов в ходе названного сопротивления была Эмили. Если она окажется виновной, все закончится за несколько дней. Больше не будет никаких расследований. Положенное время все смогут предаваться приличествующей случаю печали, а затем вернутся к своей прежней жизни.
На лице Шарлотты появилась бледная улыбка.
– Не думаю, что даже миссис Марч даст своему языку полную волю при тете Веспасии. Я уже поняла, что между ними особой любви нет.
– Признаюсь тебе откровенно, мне бы хотелось, чтобы убийцей Джорджа оказалась сама миссис Марч, – задумчиво произнесла Эмили. – Я пыталась наскрести хоть какие‑нибудь улики против нее.
– И ты преуспела в этом?
– Нет.
– Я тоже. Но ведь существует масса такого, о чем мы не имеем ни малейшего представления. – Шарлотта помрачнела и нахмурилась; создавалось впечатление, будто она чем‑то напугана. – Эмили, я сегодня ночью проснулась, и мне показалось, что я слышу, как ты ходишь.
– Извини…
– Нет, на самом деле это была не ты! Звук шагов доносился с лестницы, и когда я пришла туда, то увидела Тэсси. Она поднималась по лестнице и прошла мимо меня, направляясь к себе в спальню. Я ее очень отчетливо видела. Эмили, ее рукава были испачканы кровью, и кровью же был забрызган весь подол юбки. И она улыбалась! В ней была какая‑то умиротворенность. Глаза Тэсси были широко открыты и сверкали, но она не видела меня. Я стояла в проходе, что ведет в гардеробную, и она прошла так близко, что я могла даже коснуться ее.
Шарлотте снова сделалось почти дурно, как только она вспомнила тот запах, сладковатый и тошнотворный.
Эмили была потрясена. Услышанное показалось ей просто невероятным. Она дала то единственное объяснение, которое могло прийти ей в голову.
– Тебе просто приснился кошмар.
– Нет, это был не кошмар, – настаивала Шарлотта. – А самая настоящая реальность. – На ее лице сохранялось выражение мрачной растерянности, но она не уступала. – Я сама подумала вначале, что мне все это привиделось, поэтому сегодня утром я спустилась в прачечную и нашла то самое платье в одном из котлов.
– И оно действительно было покрыто кровью?
Шарлотта покачала головой.
– Нет, кровь была уже смыта. Но как же иначе, не могла же она отдать его прислуге в таком виде!
– Но это же абсурд какой‑то! – Эмили никак не могла поверить рассказу сестры. – Чья была на ней кровь? И каким образом она на нее попала? Никого же таким образом не убили… – она запнулась, – … по крайней мере, из тех, кого мы знаем.
Другое омерзительное воспоминание всплыло в памяти Шарлотты – о пакетах на кладбище, но она сразу же попыталась от него отделаться.
– Как ты думаешь, у нее может быть что‑то с головой? – спросила она, и в ее голосе чувствовалось напряжение.
Это казалось единственным достоверным объяснением, а объяснение нужно было найти во что бы то ни стало, хотя бы ради Эмили.
– Не исключено, – ответила младшая сестра с явным нежеланием признавать факт безумия Тэсси. – Но я уверена, что Джорджу об этом ничего не было известно. Может быть, он обнаружил что‑то как раз накануне… Что могло стать поводом для миссис Марч расправиться с ним.
– Ты так думаешь? А Джордж мог сказать кому‑то еще?
– Да, конечно! Если она опасна. Ну, а если у нее на платье была человеческая кровь, то она действительно опасна.
Шарлотта промолчала, но лицо ее становилось все более печальным. И Эмили понимала, почему: ей очень нравилась Тэсси. В ней было что‑то такое, что с ходу притягивало к ней: искренность, чувство юмора, щедрость…
Но Шарлотта собственными глазами видела, как она поднимается по лестнице в платье, испачканном кровью. Шарлотта содрогнулась. О господи, только не Тэсси!
– Думаю, должно существовать какое‑то другое объяснение, – тихо произнесла она. – Какое‑то животное? Несчастный случай на улице? Мы ведь ничего не знаем. Мне просто тяжело поверить, что Тэсси… В любом случае, если бы в семье об этом знали, ее бы, конечно, отправили в сумасшедший дом. Ради ее же блага.
– Возможно, им не известна полная мера ее безумия, – предположила Эмили. – Возможно, ее состояние внезапно резко ухудшилось.
– Но, кроме нее, есть же еще Джек Рэдли, – возразила Шарлотта. – О нем нельзя забывать. Есть Сибилла. Да и Уильям может иметь мотивы для преступления. Убийцей мог быть даже сам Юстас. У меня такое ощущение, что Джордж что‑то о нем узнал. И ведь нельзя забывать, что это его дом. Возможно, он совершил нечто крайне предосудительное, или в его прошлом есть какая‑то тайна, разглашение которой может причинить его репутации непоправимый вред.
Эмили подняла глаза на сестру.
– И какая тайна, например?
– Не знаю. Может быть, незаконнорожденный ребенок или… любовный роман с женщиной гораздо ниже его по положению.
Брови Эмили резко поднялись вверх.
– Любовный роман? У Юстаса? Надо иметь слишком богатое воображение, чтобы такое представить! Ты можешь вообразить влюбленного Юстаса?
– Нет, – согласилась Шарлотта. – Но речь ведь идет не о любви, а о похоти. Похоть может овладевать такими людьми, на которых ты никогда бы не подумала, даже такими высокомерными ханжами средних лет, как Юстас. И ведь это могло случиться не сейчас, а гораздо раньше. Много лет назад, может быть, тогда, когда была еще жива мать Тэсси. Но есть и другие, еще более неприятные варианты. Людьми порой овладевают самые странные мании. Возможно, ей удалось что‑то об этом узнать.
– Ты имеешь в виду нечто в самом прямом смысле отвратительное? – медленно переспросила Эмили. – Как, к примеру, ребенок? Или какой‑то мужчина? Ты думаешь, что Оливия могла все узнать и он убил ее?
– О… – Шарлотта громко выдохнула. – Я не имела в виду нечто до такой степени низкое… Скорее служанка или девушка из крестьянской семьи. Я слышала об одном очень уважаемом человеке из общества, которому нравились только крупные грязные работницы.
– Какая ерунда! – с отвращением воскликнула Эмили, взяла еще один тонкий тост и стала жевать его явно без всякого удовольствия.
– Вовсе не ерунда. И, конечно же, подобный человек сделает все, чтобы его пристрастия не были преданы огласке.
– Но никто же этому не поверит. По крайней мере, до такой степени, чтобы из‑за подобных слухов стоило кого‑то убивать.
– Не знаю. Но если предположить, что он на самом деле убил Оливию, значит, было что‑то такое, из‑за чего стоило пойти даже на самое жестокое преступление.
– Но если он не убивал Оливию – а в то, что он ее убил, я никак не могу поверить, – Джордж ничего никому бы не сказал. Он не был заинтересован в огласке так же, как и Юстас. В конце концов, Юстас тоже член семьи. – Она с трудом проглотила кусок тоста. – И для Джорджа подобные вещи очень много значили.
– Ты права. – Шарлотта немного смягчилась. – Но ведь не исключено, что он не доверял Джорджу и считал, что тот способен ради шутки рассказать все друзьям. Джордж часто говорил, не подумав. Или он мог даже как‑то использовать эту информацию против Юстаса.
– Джордж? Никогда!
– Возможно, ты и права, но вполне вероятно, что у Юстаса не было подобной уверенности. – Шарлотта мрачно покачала головой. – Но ведь все, что я говорю, всего лишь домыслы о том, чего мы не знаем. Причин может быть бесчисленное количество.
Эмили сидела не шевелясь.
– В любом случае нам нужно найти хотя бы одну улику, свидетельствующую о какой‑то из них, для констебля Страйпа. И как можно скорее.
– Я знаю. – Шарлотта прикусила губу. – Именно этим я сейчас и занимаюсь.

Служба должна была проходить в местной церкви, которая была местом последнего упокоения для всех Эшвордов с того самого времени, когда семейство приобрело первый городской дом в здешнем приходе, что случилось примерно двести лет назад.
Эмили поставила в известность о предстоящем печальном событии всех членов своей семьи. Это письмо оказалось для нее чрезвычайно трудным и тем единственным, в написании которого ей не могла помочь Шарлотта. Как сообщить пятилетнему ребенку, что его отец убит? Эмили понимала, что сейчас он не сможет прочесть ее письмо. Сложная задача выпадет на долю его няни, такой большой и такой милой миссис Стивенсон. Именно ей придется объяснять ему происшедшее; она попытается помочь малышу понять, что такое смерть, и разобраться в том противоречивом хаосе эмоций, который будет окружать его еще долгое время. Эмили знала, что эта добрейшая женщина сделает все, что в ее силах, чтобы успокоить его, чтобы он не чувствовал себя брошенным, потому что отец так рано его покинул, и чтобы у него не появилось некое неопределенное чувство вины и полуосознанное подозрение, что во всем виноват именно он.
Письмо Эмили предназначалось для того времени, когда сын подрастет. Он будет хранить его и перечитывать в минуты уединения. И к тому моменту, когда станет совсем взрослым, он вдруг поймет, что помнит его наизусть.
Поэтому она написала его только один раз, излив в нем полностью все свое горе и чувство утраты. Отсутствие изящества стиля – не самое важное в подобных посланиях. Гораздо хуже неискренность, фальшивое эхо которой с годами становилось бы только громче и оскорбительнее.
Сегодня, конечно, Эдвард будет на похоронах – маленький, напряженный, испуганный. Он будет исполнять все требуемые от него ритуалы. Ведь теперь он стал лордом Эшвордом. Он должен присутствовать на службе в церкви, сидеть на своей скамье в строгой и суровой неподвижности, а затем проследовать за гробом отца до его могилы и оплакать его, как должно. Из дома его привезет миссис Стивенсон, и с нею же мальчик потом вернется обратно. Шарлотта с Эмили поедут в Кардингтон‑кресент. Особые обстоятельства убийства заставляют их пока оставаться в этом доме.
Они ехали с тетей Веспасией и Юстасом в семейном экипаже, который в честь траурного события был обит черной материей, и запряжены в него были лошади только темной масти. Катафалк был предоставлен похоронным бюро и имел стандартный вид. За ними следовали миссис Марч и Тэсси в четырехместном ландо. Шарлотта и Эмили обратили на Тэсси пристальные взгляды, но лицо девушки закрывала вуаль. Что же выражало оно? Скорбь и печаль, как все думали, или же на нем запечатлелись остатки того странного переживания счастья, свидетельницей которого стала Шарлотта на лестнице, или полное забвение всего, что с ним связано, и той жуткой ситуации, которая ему предшествовала? Догадаться было трудно.
Возник спор по поводу того, где должен ехать Джек Рэдли. В конце концов миссис Марч с большой неохотой разрешила ему сесть с ними в ландо, а Уильям с Сибиллой поехали в собственном экипаже.
Один за другим они выходили у кладбищенских ворот и шли по узкой посыпанной гравием дорожке по направлению к закопченному за многие годы зданию церкви, увенчанному башней. Могильные камни с обеих сторон позеленели от времени и истерлись. Надписи на них было уже трудно разобрать. Немного поодаль по направлению к изгороди из тисов среди высокой травы располагались надгробия белого цвета, похожие на только что выросшие зубы. На некоторых из них можно было заметить букетики цветов, оставленные теми, кто пока еще помнил об ушедших.
Шарлотта взяла Эмили за руку, и они пошли по тропинке. Шарлотта чувствовала, как дрожит ее сестра и какой худой и маленькой кажется.
Она ни на мгновение не могла забыть, что Эмили – младшая. Все так странно напоминало похороны Сары. Их осталось только двое, но Эмили тогда казалась значительно менее хрупкой. Тогда за горем скрывался бескрайний оптимизм, уверенность в себе, достаточно прочная, чтобы пересилить любое отчаяние и страх.
Сейчас все было по‑другому. Эмили не только потеряла Джорджа, первого мужчину в ее жизни, которого она любила и которому полностью доверила себя, но она утратила уверенность в себе, в своей способности правильно судить об окружающих. Даже ее мужество ослабло. Оно уже было не инстинктивным, а добытым в борьбе, со сломанными ногтями, упорно цепляющимся, но уже почти не способным к сопротивлению.
Пальцы Шарлотты напряглись, и Эмили потянулась к ее руке.
У церковных дверей их ждал викарий мистер Бимиш с застывшей искусственной улыбкой на лице. Щеки у него покраснели, а седые волосы топорщились так, словно он постоянно в нервном ожидании запускал в них пальцы. Узнав Эмили, он сделал шаг ей навстречу, протянул руку, но замешкался, застыл на месте и опустил ее. Пробормотал что‑то невразумительное, что прозвучало подобно затухающей каденции, а Шарлотте напомнило дурно пропетый псалом. За спиной у викария его незамужняя сестра едва заметно покачала головой и тихо зашмыгала носом, поднеся платок к щеке.
Они явно были смущены и растерянны. Слухи и сплетни уже дошли до них. И они не знали, как вести себя с Эмили: как с овдовевшей аристократкой, по отношению к которой их религиозный и общественный долг повелевал проявлять глубочайшее сочувствие, или как с убийцей, падшей женщиной, тем созданием, которого следует сторониться, чтобы не запятнать и себя отсветом ее страшного двойного греха.
Шарлотта не улыбнулась им в ответ. Отчасти она немного сочувствовала им в их неловкой ситуации, но в гораздо большей степени презирала их, при этом понимала, что ее отношение легко читалось у нее на лице. Она никогда не скрывала своих чувств.
В церкви стояла миссис Стивенсон, держа за руку Эдварда. Лицо мальчика было бледным и так сильно напоминало лицо Эмили, что Шарлотте было трудно сдержать слезы. Сынишка выпустил руку миссис Стивенсон и подошел к матери. Поначалу он двигался неловко, сознавая особую серьезность обстановки, затем, когда Эмили обняла его, расслабился и громко зашмыгал носом, но потом снова выпрямился и зашагал рядом с ней.
Мунго Хейр стоял в проходе рядом со скамьей семейства Марчей в самом первом ряду. Это был мужчина крупного сложения с открытым простым лицом и грубоватыми чертами. Он поднял голову и прямо, не смущаясь, взглянул в лицо Эмили и негромко спросил:
– С вами все в порядке, леди Эшворд? Я на всякий случай поставил рядом с вами стакан воды. Думаю, служба не затянется долго.
– Благодарю вас, мистер Хейр, – рассеянно ответила Эмили. – Спасибо за заботу.
Она опустилась на скамью вместе с Эдвардом. Рядом с ними сели Шарлотта, тетя Веспасия и Юстас. Было слышно, как за спиной шумно усаживается миссис Марч, как она шелестит молитвенником. Старуха явно злилась, что ей не дали сесть впереди, и всячески демонстрировала свое неудовольствие.
Тэсси сидела рядом с ней, опустив голову и сложив на коленях руки. Глядя на нее, с трудом верилось, в каком виде она предстала прошлой ночью, – вся в крови, отрешенно‑спокойная, на цыпочках крадущаяся по лестнице.
Проходя мимо, Мунго Хейр остановился и заговорил с Лавинией.
– Доброе утро, миссис Марч. Могу ли я вам чем‑то помочь или как‑то утешить?
– Сомневаюсь, молодой человек, – холодно отозвалась старуха. – Разве что вовлечь мою внучку в добрые дела, чтобы она не сбежала с каким‑нибудь проходимцем, который вскружит ей голову, а потом убьет из‑за денег.
– В этом не будет никакого смысла, – пробормотала Тэсси. – Если я сбегу, вы не оставите мне ни единого пенни.
– Если тебя кто‑то и убьет, то только за твой острый язычок, – огрызнулась старуха. – Не забывай, что ты в церкви, и не позволяй себе вольности.
– Доброе утро, мисс Марч, – поздоровался с Тэсси помощник викария.
– Доброе утро, мистер Хейр, – вежливо ответила та. – Спасибо за вашу заботу. Думаю, бабушка будет благодарна вам, если вы придете проведать ее.
– Я бы предпочла мистера Бимиша, – возразила Лавиния Марч. – Он гораздо ближе к смерти, нежели вы. Он понимает, что такое боль от утраты близкого человека. Тем более если покойный – ваша родная кровь и пал жертвой собственных низменных страстей и в результате самым жестоким образом поплатился за это.
Помощник викарий негромко ахнул, однако поспешил сделать вид, будто ему хочется чихнуть.
– Вот как? – язвительно бросила сидевшая в переднем ряду Веспасия, даже не повернув головы. – Если это так, в таком случае вам известно о мистере Бимише гораздо больше, чем мне.
Тэсси, прикрыв лицо носовым платком, издала какой‑то булькающий звук. Помощник викария двинулся дальше, поговорить с Уильямом и Сибиллой. Шарлотта не стала оборачиваться, чтобы понаблюдать за ними. Служба была чопорная и унылая, монотонный голос викария, пока тот читал молитвы, звучал невыразительно. И все же в отдельные моменты это печальное действо было по‑своему приятным, как будто наружу прорывались чувства, которые до этого держались под спудом.
Шарлотте виделось в нем своего рода признание того, о чем в этом семействе отказывались говорить вслух. Вместо того чтобы быть запертыми за дверью молчания, в ожидании, когда им будет позволено облечься в слова, смерть и тлен наконец были признаны и обрели имя.
Даже звуки органа, дрожавшие в ее ушах, приобрели некое вневременное звучание, незаметно перетекая из одной ноты в другую. Казалось, они рвались на свободу из стен самой церкви, чтобы затем снова в них раствориться. Каменная кладка, витражи на окнах, органные трубы – звуки лились отовсюду.
Эмили стояла молча и прямо, и под вуалью было невозможно рассмотреть ее лицо. Шарлотта могла лишь угадать ее чувства. Между ними застыл Эдвард. Правда, он держался как можно ближе к матери, а свободная рука была сжата в кулак.
Наконец последние ноты органа, воспарив вверх, растворились высоко под каменными арками. Близился самый неприятный момент. Шестеро мужчин в черном с ничего не выражающими лицами подняли гроб и, шагая в ногу, вынесли его на безжалостный солнечный свет. Вслед за ними вышли все, кто был в церкви. Эмили и Эдвард зашагали впереди остальных.
В сырой земле зияла свежевырытая могила с ровными краями. Эшворды не обзавелись ни семейным склепом, ни мавзолеем, предпочитая тратить деньги на жизнь, а не на смерть. Разумеется, со временем здесь появится надгробие, резное или даже украшенное позолотой. Сейчас же все это казалось ненужным и даже вульгарным.
Бимиш, розовощекий, с взлохмаченными ветром волосами, отчего те казались взбитыми венчиком, привычным речитативом начал произносить избитые, банальные фразы. Он был даже по‑своему рад, что ему не нужно думать, не нужно изобретать что‑то свое. Тем не менее он все так же избегал смотреть на Эмили. Один лишь раз священник покосился на тетю Веспасию и даже попробовал улыбнуться ей, но у нее был такой несчастный вид, что улыбка на его губах тотчас померкла. Он невнятно продолжил свою речь, как будто ему в голову закралось некое подозрение.
Шарлотта исподволь посмотрела на лица присутствующих. Кто‑то из этих людей – убийца Джорджа. Что же двигало этим человеком? Был ли это минутный порыв, на смену которому затем пришел ужас и даже раскаяние? Или же человек этот ощущал свою правоту, как будто убийством спас себя от некоей опасности? Или даже считал, что ему положена награда?
Подозреваемый номер один – это, конечно, Джек Рэдли. Неужели он вообразил, что Эмили… что именно? Выйдет, за него замуж? Похоже, здесь имелся всего один ответ. Если он полагал, что она, несмотря ни на что, примет его ухаживания, то стать ее любовником ему наверняка было мало. Иное дело сделаться ее мужем. Ведь останься Эмили вдовой, она унаследует внушительное состояние, а в тридцать лет и с ребенком она наверняка предпочла бы снова выйти замуж.
На похороны Шарлотта тоже надела вуаль, частично ради приличия, частично – чтобы незаметно наблюдать за присутствующими, не привлекая к себе внимания. Сейчас ее взгляд был устремлен туда, где по другую сторону могилы рядом с горкой свежей земли застыл Джек Рэдли. Руки сложены на груди, лицо – сама серьезность. Но вот костюм на нем был очень даже щегольским, а галстук – элегантным. Шарлотта могла поклясться, что когда он опустил глаза, ей была видна тень ресниц на его щеке. Неужели ему хватило тщеславия убить Джорджа в расчете занять его место? Неужели зависть уступила место искусу, и в его воображении постепенно сложился план, который он при первой же возможности воплотил в жизнь?
Но нет, на его лице Шарлотта ничего не увидела. С тем же успехом на его месте мог стоять мальчик из церковного хора. С другой стороны, если убийство Джорджа все‑таки на его совести, то можно сказать, что эта самая совесть ему чужда, и бессмысленно искать на его лице ее отражение.
На лице Юстаса застыла благочестивая маска, которая если что‑то и выражала, то лишь серьезность момента и важность его собственного присутствия. Что бы еще он ни хранил внутри, в его позе не чувствовалось ни вины, ни страха. Если убийца он, то раскаяние ему неведомо. Но что могло подтолкнуть его к этому шагу?
Оставалась последняя пара подозреваемых – Уильям и Сибилла. Они стояли рядом, как и положено супругам, и вместе с тем были далеки друг от друга, словно посторонние люди. Уильям смотрел прямо перед собой куда‑то поверх могилы, мимо Юстаса и викария Бимиша на ряд тисов, этих вечных хранителей смерти, которыми кладбище было отгорожено от мира живых. Казалось, среди их темных ветвей и колючих листьев затаилась тьма. Под ними ничего не росло. Их ягоды были ядовиты.
Уильям стоял, слушая монотонную речь Бимиша, и в его серых глазах Шарлотта прочла схожие мысли. Рот художника кривился в болезненной гримасе, щеки горели красными пятнами. Шарлотте было больно на него смотреть. Казалось, будто его светлая кожа на один слой тоньше, чем у остальных, и боль любых ран достигает его нервов гораздо быстрее. Наверное, без этого невозможно стать художником, невозможно различать тонкие оттенки цветов, игру тени и солнечного света. Любое мастерство бессильно, если за ним не скрывается чувство. Могла ли эта тонкая рука художника украсть пузырек с дигиталисом, чтобы вылить его смертоносное содержимое Джорджу в кофе, зная, чем это для него закончится? Но почему? Впрочем, ответ очевиден: Джордж ухаживал за Сибиллой и добился ее.
Взгляд Шарлотты автоматически переместился на Сибиллу. Красавица, что и говорить. Даже одетая в черное, она затмевала своей красотой всех, кто здесь был. Безупречно‑белая кожа шеи кажется едва ли не перламутровой. Овал лица тонко очерчен. Глаз не видно, они скрыты под вуалью. Шарлотта наблюдала за ней несколько минут, пытаясь заглянуть ей в душу. И в какой‑то момент заметила, что на щеках ее поблескивают слезы, а шея напряжена, как будто Сибилла из последних сил сдерживает рыдания. Шарлотта перевела глаза ниже. Руки в черных перчатках сжаты в кулаки, на носовом платке оторван краешек кружева. Вот и сейчас пальцы нервно теребили ткань, отрывая от нее клочок за клочком. Обрывки кружева снежинками падали на землю. Что это? Горе? Или вина? Раскаяние в том, что соблазнила чужого мужа, или же что убила его, потому что ему наскучила?
Внезапно у Шарлотты все похолодело внутри. Что, если Сибилле стыдно, что она довела Эмили до убийства мужа? Крепко ли любил жену Джордж? О примирении Шарлотта узнала от Эмили. Что же на самом деле произошло в тот вечер в спальне, когда туда пришел Джордж? Помнит ли Эмили правду о том, что тогда случилось, или только то, что ей подсказывают гордость и боль?
Нет, это все вздор, предательский, слабый. Немедленно выброси его из головы. Не смей так думать! Но как заставить себя не думать о чем‑то? Чем больше стараешься, тем сильнее застревает в голове предательская мысль, и ты уже не силах размышлять ни о чем другом…
– Тетя Веспасия!
Увы, погруженная в собственные мысли, леди Камминг‑Гульд ее не услышала. Наверное, в эти мгновения она вновь перенеслась в далекие дни детства и юности с их девичьими секретами, маленькими радостями и глупыми надеждами. И вот теперь все это свалено кучей в твердый холодный ящик, причем так близко к ней, что протяни она свою сухую старческую руку, и сразу к нему прикоснется.
Затем гроб опустили в землю. Бимиш что‑то разбросал на крышке гроба, что стояла чуть криво.
Все это казалось совершенно не к месту. Какая разница? Джорджу уже все равно. Все, что было в нем настоящего, ушло – перенеслось в мир тепла и света, оставив все страхи и печали в мире земном. Эмили наклонилась и, взяв пригоршню камешков, бросила их на крышку гроба. Она раскрыла было рот, чтобы что‑то сказать, но не смогла произнести даже слова.
Шарлотта взяла ее руку, и они зашагали прочь. Эдвард шел между ними.

Домой ехали в молчании. Перед тем, как сесть в карету, Эмили попрощалась с Эдвардом, оставив его на попечение миссис Стивенсон, вместе с которой сын должен был вернуться домой, в свою привычную, уютную детскую. Так что мысленно Эмили была уже одна.
Она не убивала Джорджа. Кто‑то другой прокрался в буфетную и подмешал дигиталис в кофе. Но зачем? Это наверняка был последний шаг, призванный поставить точку в длинной череде событий или страстей. Возможно, свою лепту внесли многие люди – кто словом, кто поступком; но что, если главную роль в этой трагедии все‑таки сыграла она сама?
Куда приятнее было думать, что Джорджу был известен некий секрет, за который он поплатился жизнью. По крайней мере, так ей было бы легче прогнать черные мысли, что преследовали ее ежеминутно. Подозреваемых было трое: Уильям, Сибилла и Джек Рэдли. И у всех имелся один и тот же повод: его роман с Сибиллой.
И все же она тоже часть этой драмы. Прояви Эмили чуть больше тепла, такта или остроумия, будь она щедрее, интереснее и веселее, Джордж никогда бы серьезно не увлекся Сибиллой. Не случилось бы ничего, что причинило бы боль ей или Уильяму, ничего такого, что Сибилле было бы страшно потерять.
А если нет? Любила ли она Джорджа или это было всего лишь кокетство? Тетя Веспасия как‑то раз заметила, что вокруг Сибиллы всегда увивалось немало мужчин, но Уильям никогда не выказывал ревности. Сибилла умела соблюдать приличия. Как бы далеко ни заходила она в своих отношениях с мужчинами, это всегда был ее секрет. Даже с Джорджем не было ничего такого, что давало бы повод заподозрить их в чем‑то более серьезном. Она принимала его восхищение, кокетничала, строила глазки. Но пустила ли она его к себе в постель? Эта мысль была самой болезненной. Для Эмили она была сродни предательству ее собственных, самых интимных, самых прекрасных моментов. Но закрывать глаза, делать вид, что между Джорджем и Сибиллой ничего не могло быть, просто глупо. Ответ был ей неизвестен. Вряд ли его знал и Уильям.
Нет, скорее всего, для Сибиллы это была игра. Ей было приятно потешить свое тщеславие, а малая толика риска лишь добавляла отношениям пикантности. Если Уильям внезапно воспылал ревностью, единственное, что он попытался бы защитить, – это свою уязвленную гордость. Все эти годы он закрывал глаза. И вот теперь ему меньше всего хотелось выставлять себя на посмешище, открыто бросив Джорджу вызов. Обманутый муж, возможно, и вызывает сочувствие, однако в его адрес наверняка последовали бы насмешки, жалость с изрядной примесью жестокости и злорадство по поводу того, что это случилось именно с ним.
А скабрезные шуточки? Ведь не секрет, что нашлись бы желающие усомниться в его мужественности, а это самое страшное оскорбление, снести которое едва ли возможно. Оскорбление, которое до конца дней отравляет жизнь. В отличие от жертвы убийства, жертва злословия жива и каждый миг вынуждена терпеть унижение. Нет, Уильям никогда бы не допустил такого по отношению к себе – ни в мгновения ярости, ни в минуты хладнокровного мщения. Нет, Джорджа убил не Уильям. Потому что для него это кончилось бы тем, чего страшится любой мужчина.
Так, значит, Сибилла?
Джордж был обаятелен, легок в общении, щедр. Но надо быть законченной истеричкой, чтобы, влюбившись в мужчину, за которого ты не можешь выйти замуж, убить его после какой‑то ссоры. Тем более что у Сибиллы и раньше случались романы. И все они так или иначе кончались. Разумеется, она знала, как красиво прекратить отношения, как, почувствовав неизбежный разрыв, его самые первые признаки, первой оборвать любовную связь. Ведь ей уже не восемнадцать. Она взрослая, опытная женщина.
Или ее отношения с Джорджем были совершенно иными? Но почему? Эмили не видела для этого причин. В этом случае оставался Джек Рэдли, и ответом была неприятная мысль, которую она старательно избегала. Да, она провоцировала его, и ей нравилось это делать. Несмотря на все ее переживания, ее душевную боль по поводу Джорджа, Джек ей нравился. Она флиртовала с ним и не чувствовала за собой никакой вины по этому поводу. Никакой вины! Возможно, по крайней мере, в том, что касалось Джорджа. Как говорит пословица, что хорошо для гуся, хорошо и для гусыни. Но как насчет самого Джека? Начать с того, что она не воспринимала его серьезно – скорее как своего рода игрушку. Джек был само обаяние, заботливый и мужественный. Эмили слышала, что у нет денег, но это интересовало ее меньше всего. Подумаешь, какая разница!
Или все‑таки?.. Потому что, присмотрись она к нему внимательнее, то увидела бы, что перед ней мужчина, которому уже за тридцать, без денег и жизненных перспектив, кроме тех, что он сможет добиться своим умом. Возможно, она увидела бы перед собой слабого человека, который привык вести красивую жизнь. Человека, завидующего тем, кому сопутствует финансовый успех, человека, которому строит глазки хорошенькая женщина, более того, женщина, которую публично игнорирует собственный муж. Женщина ранимая, ибо принимает условности умом, но не сердцем.
И как далеко зашла она в своем флирте? Неужели настолько далеко, что он вообразил, будто она – будь она свободна – выйдет за него замуж? До него наверняка дошло, что для нее он не более чем уловка, призванная вернуть мужа. Даже менее того, просто случайная жертва ее приятных манер. Что у нее и в мыслях не было заводить с ним роман, который мог бы еще сильнее оттолкнуть от нее Джорджа.
Наверное, все‑таки нет. Джек Рэдли был еще дальше от таких семейств, как Эшворды или Марчи, нежели она сама. Вполне возможно, что финансовые затруднения и далеко идущие амбиции подавили в нем все остальное. Эмили привыкла видеть в нем человека тщеславного, склонного вести жизнь, не лишенную приятности, преследуя при этом собственные интересы. Такой вряд ли способен на глубокие чувства.
Иное дело – физическое влечение, но его не стоит воспринимать серьезно. Ради таких вещей вряд ли кто станет рисковать добрым именем. Даже представители среднего класса понимали необходимость таких вещей. Никто не разбрасывался всем, что имел, ради какой‑то прихоти. Безусловно, мужчина, который дожил до тридцати пяти лет исключительно благодаря своему остроумию и обаянию, прекрасно понимал, чем опасны романтические увлечения.
А если нет? В конце концов, люди влюбляются, даже те, кто, казалось бы, на это не способен. Они же, как правило, страдают больше всего. Неужели она настолько вскружила ему голову, что он утратил всякий здравый смысл – и в порыве страсти убил Джорджа?
Нет, скорее здесь дело в заурядной алчности. А момент он выбрал потому, что услышал ссору Джорджа и Сибиллы, и, не раздумывая, ухватился за столь удачно подвернувшуюся возможность. Потому что еще день, и она ускользнет…
Тем временем карета катила по березовой аллее. Солнечный свет играл в ветвях деревьев, ветер шелестел листьями. Для Эмили шелест этот был сродни шороху черного шелка по кладбищенской дорожке или негромкому постукиванию черных бус на толстых шеях. Эмили поежилась. Внутри кареты было холодно. Белый шелк носового платка навевал воспоминания о лилиях и смерти.
Что, если в случившемся виновата в первую очередь она сама? Видит бог, она не желала Джорджу смерти. Тем не менее моральная ответственность останется на ней, что бы там ни обнаружила полиция. Равно как и пятно несмываемого позора. Тот факт, что ничего предосудительного она не сделала, будет забыт. В глазах общества Эмили до конца своих дней будет женщиной, чей любовник убил ее мужа…
Да, но как же деньги? Эмили уже получила записку от адвоката – правда, с выражениями соболезнования. Однако знала, что скоро речь зайдет о деньгах, и немалых. Часть находится в трастовом фонде для Эдварда, но и ей достанется весьма внушительная сумма. Этих денег хватило бы, чтобы Джек Рэдли ни в чем себе не отказывал. Но, самое главное, ей достанется недвижимость.
Эта мысль пугала Эмили до тошноты: казалось, желудок ей сжимает чья‑то холодная, липкая рука. Если убийца – Джек, то ответственность за это убийство ложится и на нее. И если его поймают, то в лучшем случае она в глазах общества превратится в изгоя. В худшем – ее повесят вместе с ним.
Но даже если он останется гулять на свободе, за ней до конца ее дней будет тянуться шлейф подозрений. До конца своих дней она будет слышать, как люди перешептываются у нее за спиной. Она же единственная будет знать без тени сомнений, что невиновна.
Но разве в таком случае Джек оставит ее в живых? Ведь она всегда сможет доказать, что Джорджа убил именно он. И наверняка постарается это сделать, чтобы обелить свое имя. Что, если произойдет «несчастный случай» или же она «покончит с собой»? В окно кареты потянуло сквозняком, и руки Эмили покрылись гусиной кожей.

Обед прошел натянуто и чопорно, как и положено поминкам. Эмили пережила его с максимальным достоинством, на какое была способна. Однако затем, извинившись, ушла, но не к себе в комнату, где ее могли найти Шарлотта или Веспасия. Ей хотелось побыть одной, поразмышлять, чтобы никто, даже самые близкие люди, не донимал ее расспросами.
В главной части дома всегда есть риск на кого‑то наткнуться. И тогда ей снова придется искать повод, чтобы уйти, либо поддерживать разговор, зная при этом, что о ней думают на самом деле, хотя и стараются разыгрывать старую комедию хороших манер.
Эмили поднялась на второй этаж, а затем по узкой лестнице – на третий, где когда‑то располагались детские комнаты. Их запрятали сюда специально для того, чтобы дети своими играми и гамом не мешали взрослым обитателям дома. Эмили прошла мимо спален – все как одна они стояли запертыми, – мимо комнаты няни, мимо детской. Эта тоже стояла пустой, если не считать двух закрытых простынями колыбелек и бело‑розового комода. В дальнем конце коридора располагалась самая главная, просторная игровая комната.
Это был совершенно иной мир, нежели тот, десятилетней давности, когда эти залитые янтарным светом стены покинула Тэсси. Шторы были широкие, солнечные лучи золотили старые обои, ярко выделяя выцветшие пятна и слой пыли на портретах маленьких девочек в крахмальных платьицах и мальчика в матросском костюмчике. По всей видимости, это был Уильям; лицо по‑детски мягкое, черты еще не сформировались, на губах застыла застенчивая полуулыбка. На этой сепии, скрадывавшей рыжинку его волос, он был совершенно не похож на себя. Зато в его лице угадывалось неожиданное сходство с Оливией – по крайней мере, с тем ее портретом, какой Эмили доводилось видеть.
Девочки были разные, но у всех до одной было круглое отцовское лицо, такие же брови и уверенный взгляд. Единственным исключением была Тэсси – худенькая, искренняя, в чем‑то похожая на Уильяма, за исключением линии рта и банта в волосах.
Возле окна стоял конь‑качалка. Уздечка на нем была порвана, седло потерто. На розовой оттоманке восседал ряд кукол. Все до одной сидели как по линейке – не иначе как это постаралась, наводя здесь порядок, кто‑то из горничных. Коробка с оловянными солдатиками была аккуратно прикрыта крышкой и стояла рядом с цветными кубиками, кукольным домиком, у которого открылась передняя стенка, двумя музыкальными шкатулками и калейдоскопом.
Эмили опустилась в просторное кресло и расправила на розовой обивке черные юбки. Боже, как ей ненавистен черный цвет! На солнце он казался старым и пыльным, как будто она надела на себя что‑то такое, что давно умерло. А ведь от нее ждут, что она проходит в трауре как минимум год… Что за смехотворный предрассудок! Джордж бы этого не одобрил. Ему нравились веселые цвета, нежные цвета, особенно светло‑зеленый. Он любил, когда жена надевала светло‑зеленые платья. Они цветом напоминали речные заводи или молодую весеннюю листву.
Прекрати! К чему изводить себя постоянными мыслями о Джордже! Слишком рано. Слишком преждевременно Может, через год она сможет вспомнить о нем только хорошее. К тому времени сердечные раны затянутся, и она привыкнет к одиночеству. И тогда начнется исцеление.
Комната была теплой и залитой светом, кресло – удобным. Эмили закрыла глаза и, откинувшись на спинку, подставила лицо солнцу. А еще здесь было удивительно тихо, как будто остальной дом не существовал. Это место могло быть где угодно. С тем же успехом Эмили могла перенестись в другой город, за сотню миль от ссор, упреков, перешептываний, страха и злобы. В комнате пахло пылью и старыми игрушками, платьями, деревянной лошадкой, был явственно ощутим металлический запах жестянок и оловянных солдатиков. Все это было по‑своему приятно, не в последнюю очередь потому, что было иным, этаким полувоспоминанием о ее собственном детстве, той счастливой поре жизни, когда все было легко и просто. Незаметно для себя Эмили задремала. Из дремоты ее вывел голос – негромкий, но настойчивый, и в первый момент ей показались, будто ее ударили.
– Неужели мы вам так неприятны? Впрочем, я вас не виню. Никто не знает, что говорить в таких случаях, но все равно трещат без умолку. А бабуля вообще как персонаж греческой трагедии. Я отправился на ваши поиски, потому что испугался; подумал, что вам нехорошо.
Эмили моментально открыла глаза и тотчас прищурилась, потому что солнце било ей в лицо. Перед ней, опершись на дверной косяк, стоял Джек Рэдли.
Он успел переодеться. Вместо черного костюма, в котором он был на кладбище, на нем был коричневый. У Эмили не нашлось, что ответить ему. Слова как будто замерзли у нее в голове. Джек шагнул в комнату и присел на скамеечку возле ее ног. В солнечных лучах кончики его волос блестели наподобие нимба. Ресницы отбрасывали на щеки длинные тени. Эмили тотчас вспомнилась сцена в оранжерее, и в ней вновь заговорила совесть. Тогда Джордж был еще жив…
Наконец она нашла, что ему ответить.
– Я не в настроении вести беседы. У меня нет сил изображать вежливость, когда все вокруг пытаются – причем, весьма неуклюже – обходить молчанием убийство и в то же самое время всячески дают понять, что подозревают меня.
– Тогда я не стану касаться этой темы, – ответил Джек, глядя на нее с той же теплотой, которую она заметила в нем в тост вечер, когда он поцеловал ее. Ей отчетливо вспомнился вкус его губ, запах его кожи, шелк мягких волос под ее пальцами. И ее тотчас захлестнуло чувство вины.
– Не смешите меня! – парировала Эмили с удивившим ее саму раздражением.
Обычно она была готова до бесконечности вести невинные словесные поединки, но сегодня этот дар покинул ее. Ей вообще не хотелось разговаривать с Рэдли ни на какую тему. Ее преследовала навязчивая мысль, что у Джека могут быть на нее какие‑то виды. Он вполне мог решить, будто она влюбилась в него и после смерти Джорджа готова снова выйти замуж, в том числе и за убийцу собственного мужа!
– Извините, – негромко произнес он. – Я знаю, что не думать невозможно. Наверно, вы даже на полчаса не можете выбросить из головы думы о нем.
Эмили заставила себя посмотреть на Джека. Он улыбался. Более того, в обстановке детской комнаты, среди игрушек и кукол, он выглядел так мило и невинно, что любая мысль об убийстве была противоестественной. И все же осознание случившегося никуда не уходило. Ибо разве с этим поспоришь? Джорджа кто‑то убил.
Это сделала не она. С другой стороны, вряд ли это Сибилла: она ничего не приобретает от смерти Джорджа, зато слишком многое теряет. И уж совсем никак не заподозришь в этом Уильяма. Было бы приятно узнать, что убийца – миссис Марч, однако доводов в пользу такого предположения не находилось. А еще был жуткий и отталкивающий образ Тэсси, тайком поднимающейся глухой ночью по лестнице, усталой, пахнущей свежей кровью. Неужели это она в приступе безумия убила Джорджа? Но ведь даже у безумца должны иметься причины.
Или, может быть, – что крайне маловероятно, – это сделал Юстас, чтобы скрыть душевную болезнь Тэсси. Вдруг она совершала нечто такое жуткое и раньше, и вот теперь Юстас решил это скрыть? Но в этом нет никакого смысла. Если Юстас знал, что его дочь безумна, он вряд ли пытался бы выдать ее замуж. Скорее всего, изолировал бы ее от окружающих. Да, что ни говори, а убийца все‑таки – Джек Рэдли. Вот он, всего в шаге от нее, одетый в ослепительно‑белую рубашку, и в его волосах играют солнечные блики. Эмили чувствовала свежий запах чистой одежды столь же остро, как и запах пыли, исходивший от нагретого солнцем кресла и оловянных солдатиков.
Она старательно избегала его взгляда, боясь, что он прочитает страх в ее глазах. Если Джек угадает ее мысли, то как он их воспримет? Что почувствует? Боль, потому что ему небезразлично, что она подумает о нем? Потому что это несправедливо, а он надеялся на лучшее? Злость, потому что она недооценила его? Или потому что провалились его планы? И в какой степени он разозлится? Настолько, что готов поднять на нее руку? Или, что еще хуже, испугается, что она выдаст его полиции? Что из‑за нее он угодит на виселицу?
Эмили все так же не осмеливалась поднять глаз. Что, если он обо всем догадается по ее взгляду? Если он действительно убил Джорджа, то теперь ему придется убить и ее. Но ведь его поймают! Если он, конечно, не обставит ее смерть как самоубийство. Марчи охотно примут такую версию, умоют, так сказать руки и отошлют полицию прочь. Томасу придется принять очевидное. Юстас Марч и его семейство не станут задавать лишних вопросов или поднимать по этому поводу шум. Отнюдь! Они будут даже благодарны.
Шарлотта в это, конечно же, не поверит. Но кто станет ее слушать? Она ничего не сможет сделать. Но даже если и могла бы, это вряд ли ей чем‑то поможет.
Эмили молча сидела в залитой солнцем детской. Яркие лучи слепили ей глаза. Слегка кружилась голова, и кресло, в котором она сидела, внезапно показалось ей жестким. А затем и вообще накренилось… Нет, это курам на смех! Не хватало, чтобы она еще упала в обморок. Эмили была здесь одна, и даже если закричать, ее никто не услышит. Если Джек Рэдли убьет ее, то пройдут дни, прежде чем ее обнаружат. Да что там дни! Недели. Ее мертвое тело останется лежать здесь до тех пор, пока кто‑нибудь из служанок не придет сюда делать уборку. Все решат, что она тайком сбежала из дома, признав тем самым свою вину.
– Эмили, как вы себя чувствуете?
Взволнованный голос Джека Рэдли вернул ее в реальность, и ей на руку легла его теплая, сильная рука. Первым желанием Эмили было высвободиться. Затем ее бросило в холодный пот. Черная ткань платья тотчас сделалась влажной, неприятная струйка скользнула вниз по спине. Если сейчас она вырвется от него, он поймет, что она боится – и почему боится. И прежде чем она вскочит на ноги и бросится к двери, он снова схватит ее. Но даже если она сумеет выскочить в дверь, а затем выбежит коридор, в направлении лестницы, Джеку ничего не стоит кинуться за ней вдогонку и столкнуть со ступенек. Она полетит вниз и сломает себе шею.
Эмили мысленно представила свое изуродованное тело, лежащее у подножия лестницы, услышала голос Рэдли, как объясняет всем, что это был несчастный случай. Так просто и так печально. Еще один несчастный случай, но он вполне объясним – Эмили была вне себя от горя и раскаяния.
Оставалось лишь одно: изобразить невинность, убедить Рэдли, что в отношении его у нее нет никаких подозрений, сделать вид, будто она нисколько не боится его. Эмили тяжело сглотнула и стиснула зубы. Затем заставила себя посмотреть на Джека. Не мигая встретив его взгляд, она заговорила – уверенно, спокойно, не заикаясь и не запинаясь.
– Да, да, благодарю вас. Просто у меня на мгновение немного закружилась голова. Здесь жарче, чем я предполагала.
– Я открою окно, – предложил Джек и, встав, приподнял скользящую раму вверх.
Вот оно! Падение из окна! Они сейчас на третьем этаже, и, вывалившись из окна, она разобьется насмерть о выложенную камнем дорожку. Кто услышит ее, даже если она попытается кричать? На этом этаже никого нет. Ведь здесь потому и разместили детскую, чтобы дети не докучали никому из старших на нижних этажах.
Но если она останется сидеть, ему будет трудно силком поднять ее и, подтащив к окну, вытолкнуть наружу. Это единственное, что в ее силах, но ведь ей здесь не на что больше рассчитывать. Она способна делать за один раз лишь по маленькому шажку, тщательно обдумывая следующий.
– Да, да, пожалуй, свежий воздух будет кстати, – согласилась Эмили.
Джек Рэдли обернулся – темный силуэт на фоне солнечного света, зелени листвы и голубого неба. Он подошел к ней, нагнулся и взял за руку. Какая теплая и сильная у него рука, вздрогнув, отметила про себя Эмили. Теперь ей уже не подняться с кресла, если она соберется бежать. Джек возвышался над ней, перекрывая все пути к бегству.
– Эмили, вы боитесь их? – спросил он, пристально глядя ей в глаза.
Она была в эти мгновения так напугана, что у нее болело все тело. Пот вновь противной холодной змейкой пополз по спине и между грудей.
– Боюсь? – притворно удивилась она и сделала невинное лицо.
– Только не притворяйтесь передо мной. – Джек продолжал сжимать ее руку. – Юстас и эта жуткая старушенция вбили себе в голову, будто вы убили собственного мужа. Так им проще замять скандал и выдворить полицейских прочь из дома. Скорее всего, Питт догадывается об этом. Он же ваш родственник, так ведь? Не сомневаюсь, ваша сестра приложит все усилия, чтобы снять с вас обвинения. А уж кто там настоящий убийца – полиция разберется.
Неужели Джек догадывается, о чем она думает? Неужели почувствовал ее страх? Тогда он наверняка понял, что она боится его, что ее страх не имеет никакого отношения к подозрениям Марчей. Из чего напрашивался один‑единственный вывод: она считает, что это он убил Джорджа, и знает, почему.
– Мне это крайне неприятно, – сказала Эмили, чувствуя, что заливается краской. – Конечно, нехорошо, когда люди, даже такие, как миссис Марч, думают о вас плохо. Но это лишь потому, что она переживает за своих близких.
– Она? За своих близких? – удивленно переспросил Рэдли. Но Эмили даже не подняла на него глаз.
– Я была бы вам благодарна, если бы вы избавили меня от необходимости обсуждать это, – тихо проговорила она. – Но есть некоторые вещи… в семье…
– Какие? Кого вы имеете в виду? Тэсси? – На этот раз в его голосе прозвучало недоверие.
– Прошу вас, мистер Рэдли. Мне очень не хочется говорить об этом. Не думаю, что это имеет к ней какое‑то отношение, но миссис Марч может сильно расстроиться.
Эмили пошевелилась – в надежде, что он отступит назад и позволит ей встать. Она с облегчением вздохнула, когда Джек все‑таки отошел в сторону.
– Вы думаете, что это Тэсси? – спросил он, однако Эмили отвела глаза. Боясь даже дышать, она осторожно встала и шагнула мимо него к двери.
– Нет… наверное, потому, что мне этого не хочется. Не хочу никого подозревать, но и не думать об этом тоже не могу. – Сейчас она находилась в детской, а Джек стоял у нее за спиной. – Уильям имел не менее серьезный повод, что и я.
Боже, как унизительны, как неприятны эти слова! В эти мгновения ей больше всего на свете хотелось убежать, метнуться к лестнице и устремиться вниз. Там на лестничной площадке наверняка кто‑то будет.
– Разумеется. – Джек по‑прежнему стоял рядом, готовый подхватить ее, если Эмили вновь сделается дурно. – При условии, что ему было не все равно. Но я ни разу не замечал за ним ничего подобного. К тому же Джордж не первый, кому Сибилла вскружила голову.
– Пожалуй, но это не означает, что Уильяму это было безразлично.
Эмили заметно ускорила шаг. Ей осталось совсем немного дойти до лестничной площадки – и она окажется в безопасности. Эта мысль окрыляла и слегка щекотала нервы. Сейчас она быстро спустится по ступенькам, чтобы Рэдли не успел столкнуть ее или сделать ей подножку. Она с трудом удержалась, чтобы не побежать.
Неожиданно, к ее неописуемому ужасу, Джек взял ее под локоть. Боже, нужно вырваться, поднять крик… Но с другой стороны, как ни кричи, внизу может никого не быть. Тогда криком она выдаст свой испуг и окажется лицом к лицу с убийцей.
Скованная ужасом, Эмили застыла на месте.
– Эмили! – прозвучал у нее за спиной его голос. – Будьте осторожны!
Что это? Неужели угроза? Эмили усилием воли заставила себя обернуться и посмотреть Рэдли в глаза.
– Остерегайтесь Уильяма, – предупредил ее Джек. Лицо его было серьезным. – Если убийца – он и если ему покажется, что вы его подозреваете, он способен причинить вам вред, хотя бы тем, что попытается оговорить вас.
– Хорошо. Я буду всячески избегать разговоров на эту тему.
Джек невесело усмехнулся.
– Я абсолютно серьезно предупредил вас, Эмили.
– Благодарю вас, мистер Рэдли.
Эмили сделала судорожный вдох. Они стояли на верхней ступеньке лестницы. Ей больше нельзя оставаться здесь. Джек поймет, что она ждет, что он вот‑вот столкнет ее, и этого понимания может оказаться достаточно, чтобы он решился на столь дерзкий шаг. Он не рискнет оставлять ее в живых, а сейчас самый подходящий момент, чтобы расправиться с ней – лучшего не представится. Достаточно поскользнуться, и она полетит вниз, сломает спину или шею.
Ее ноги оказались на второй ступеньке. Дрожа и чувствуя слабость в коленках, Эмили заставила себя спуститься на третью, а затем на четвертую. Лестница была слишком узкой, чтобы Джек мог идти с ней рядом. Седьмая ступенька, восьмая. Она заставила себя замедлить шаг. С каждой секундой лестничная площадка была все ближе и ближе. Уф! Наконец‑то! Она достигла цели.
Жива! Пока жива.
Эмили сделала глубокий вдох и на ватных ногах поспешила к главной лестнице.

Глава 8

Питт присутствовал на похоронах, но держался на таком расстоянии, что никто из членов семьи его не заметил. Он также вместе со всеми вернулся в Кардингтон‑кресент и на сей раз вошел в дом через кухню в сопровождении Страйпа. Они снова и снова проанализировали те скудные улики, которые оказались в их распоряжении, обсудили немногочисленные связующие нити, выуженные из услышанных разговоров, попытались сформулировать промежуточные выводы в надежде на неожиданное озарение, но озарение не приходило. Все выстраивалось в запутанный лабиринт, из которого не было выхода.
Питт попросил Страйпа еще раз допросить слуг, рассчитывая на то, что в ходе повторения у кого‑то в памяти может всплыть нечто такое, что способно дать новый поворот делу.
Ему страшно хотелось увидеться с Шарлоттой. Как бы Томас ни был погружен в расследование, будь то дело Блумсбери или какое‑то другое, ему никак не удавалось отделаться от ощущения тяжелого одиночества по вечерам, когда он возвращался домой, часто незадолго до полуночи, при свете ночника заходил в дом. Кухня уже была пуста и прибрана, а на столе стоял ужин, оставленный для него служанкой.
И так каждый вечер он сидел и молча ел свой ужин у догоравшего очага. Затем снимал обувь и на цыпочках поднимался по ступенькам; сначала заглядывал в детскую, чтобы посмотреть на спящих Джемайму и Дэниела, а потом отправлялся к себе в спальню и ложился в постель. Из‑за сильной усталости он засыпал почти мгновенно, но по утрам просыпался с чувством некоего дискомфорта, а иногда и просто от холода.
Утром Грейси излагала ему события предыдущего дня, которые считала наиболее значимыми, но это обычно был сухой краткий отчет, так отличавшийся от того, что он слышал от Шарлотты, всегда делившейся своим мнением, входившей в подробности и наполнявшей свой рассказ настоящим драматизмом. Порой Томас даже начинал тяготиться непрерывной болтовней Шарлотты за завтраком, начинал воспринимать ее как неизбежное испытание, выпадающее на долю женатого мужчины. Но вот теперь без этой болтовни он был не способен сосредоточиться на чтении газеты и уже не получал от нее прежнего удовольствия.
Питт спросил у лакея о Шарлотте. Его провели в тесно заставленный мебелью будуар, натопленный, как теплица, и попросили подождать. Не прошло и пяти минут, как появилась Шарлотта. Она плотно закрыла за собой дверь и бросилась к нему в объятия, припав к его груди. Она не издала ни единого звука, но Питт понял, что она плачет, тихо и устало рыдает. Он поцеловал ее, волосы, лоб, щеку, после чего передал ей единственный чистый платок. Шарлотта дважды громко высморкалась.
– Как дети? – спросила она, подняв глаза на мужа. – У Дэниела прорезался, наконец, зуб? Я боялась, что у него может подняться температура…
– С ним все в порядке, – заверил ее Питт. – Тебя не было всего каких‑нибудь два дня.
Но Шарлотту совсем не удовлетворил подобный ответ.
– А зуб? Ты уверен, что у Дэниела нет температуры?
– Да, абсолютно уверен. Грейси говорит, что он совершенно здоров и ест все, что она ему подает.
– Он не любит капусту. Она прекрасно это знает.
– Ты можешь вернуть мне носовой платок? Он у меня единственный.
– Я принесу тебе другой. Джорджа… Почему у тебя никогда нет запасных платков? Что, Грейси уже перестала заниматься стиркой?
– Она регулярно занимается стиркой. Просто я их забываю.
– Она должна сама класть платки тебе в карман… У тебя все в порядке, Томас?
– Все. Спасибо.
– Я рада. – Однако в ее голосе слышалось сомнение. Она шмыгнула носом, потом решила еще раз высморкаться. – Думаю, что у тебя пока нет никаких выводов относительно Джорджа. У меня, по крайней мере, нет. Чем больше я наблюдаю, тем меньше понимаю.
Томас нежно коснулся ее плеча.
– Мы обязательно все распутаем и во всем разберемся, – сказал он с большей убежденностью в голосе, чем у него было на то оснований. – Ведь прошло еще совсем немного времени. Как Эмили?
– Очень плохо себя чувствует и страшно напугана. Я… я думаю, что ей сложнее всего было отпустить Эдварда с миссис Стивенсон. Он же еще такой маленький. Ничего не понимает. Но скоро поймет. Он…
– Давай поговорим о более насущных проблемах, – прервал ее Питт. – Мы поможем с Эдвардом потом…
– Да, конечно. – Шарлотта инстинктивно провела руками по юбке. – Нам нужно побольше узнать о Марчах. Убийца – один из них или… или это Джек Рэдли.
– А почему ты сделала паузу перед тем, как назвать его?
Шарлотта опустила глаза, боясь встретиться с ним взглядом.
– Я думаю… – Она не закончила фразу.
– Ты боишься, что Эмили каким‑то образом подтолкнула его к преступлению? – спросил Питт, хотя все в нем сопротивлялось необходимости произнести этот вопрос вслух. Но если он его не задаст, вопрос будет тяжелой тенью нависать над всеми дальнейшими их рассуждениями. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы лгать, даже умалчивать о чем‑то.
– Нет! – воскликнула Шарлотта. Она понимала, что муж ей не поверил. Это был ответ, продиктованный чувствами, а не рациональным анализом. – Я не знаю, – сказала она мгновение спустя, пытаясь подыскать формулировку, более близкую к истине. – Я думаю, что ничего подобного Эмили не могла сделать сознательно. – Она глубоко вздохнула. – Как у тебя продвигается дело Блумсбери? Ты же его тоже расследуешь?
– Нет. – От этого ответа Питт ощутил какую‑то внутреннюю тяжесть. У него пропала всякая надежда докопаться до истины, да и истина, скорее всего, сводилась к какой‑то элементарной повседневной трагедии, которую он снова не сумел предотвратить. И только жуткий факт наличия трупа привлекает к подобным событиям внимание публики.
Шарлотта внимательно смотрела на него, удивление сменилось пониманием.
– Так ничего и не прояснилось? Ты даже не смог узнать, кто она такая?
– Пока нет. Но мы не теряем надежды. Убитая могла быть откуда угодно. Если она была горничной, уволенной за безнравственное поведение, или даже из‑за того, что хозяин попытался соблазнить ее, а хозяйка обнаружила это, она могла пойти на панель, чтобы заработать себе на жизнь. Ее мог убить клиент, сутенер, грабитель… да кто угодно.
– Бедная женщина, – прошептала Шарлотта. – В таком случае это безнадежно.
– Возможно. Но мы еще попытаемся что‑то разузнать.
Она пристально взглянула на мужа.
– Но здесь‑то все не так безнадежно! Убийца Джорджа – один из нас, находящихся в доме Марчей. Он кто‑то из Марчей. Либо Джек Рэдли. – Шарлотта нахмурилась, несколько мгновений в ней происходила внутренняя борьба, потом она все‑таки решилась. – Томас, мне нужно рассказать тебе кое о чем весьма… весьма отвратительном.
Не глядя на него и не делая никаких пауз, она изложила все то, свидетельницей чего стала глубокой ночью на лестнице. Питт был растерян. Может быть, ей все это приснилось? В последние дни у нее было больше чем достаточно причин для кошмаров. И даже если увиденное ею не было сном, и если она на самом деле выходила на лестницу, не могло ли внезапное пробуждение, мерцание слабого ночника стать причиной обмана зрения? Что, если ей привиделись пятна крови там, где были всего лишь тени?
И вот теперь она пристально смотрела на мужа, не сводя с него глаз, ожидая объяснений тому ужасу, свидетельницей которого стала. Томас попытался замаскировать свои сомнения наигранным удивлением.
– Но ведь никого же не зарезали, – произнес он вслух.
– Да, я знаю! – Теперь Шарлотта разозлилась, потому что была напугана, а он не только не смог развеять ее страхи, но и явно не верил ей. – Что, по‑твоему, может заставить юную девушку глубокой ночью разгуливать по дому, да к тому же измазанной кровью? Если за этим скрывается какая‑то невинная забава, то почему никто о ней не упоминал? На следующее утро Тэсси выглядела вполне обычно. Она не была ни в малейшей степени расстроена, Томас! Более того, могу поклясться, она чувствовала себя вполне счастливой.
– Никому ничего не говори, – предупредил ее Питт. – Если мы сейчас пойдем напролом, мы ничего не узнаем. Если ты права, значит, в этом доме и в этой семье кроется какое‑то страшное зло. Ради бога, Шарлотта, будь осторожна. – Он нежно обнял ее за плечи. – Возможно, будет лучше, если Эмили вернется домой, а ты поедешь вместе с ней.
– Нет! – Шарлотта резко отстранилась от него, подняв голову. – Если мы не сможем найти убийцу и доказать его вину, Эмили могут приговорить к смерти, или, по крайней мере, до конца жизни ее репутация будет запятнана страшными подозрениями. Люди всегда будут при виде ее вспоминать, что она вполне могла быть убийцей своего мужа. И даже если Эмили сумеет такое пережить, сомневаюсь, что это сможет вынести Эдвард.
– Я все выясню и без твоей помощи, – мрачно начал Питт, но на лице Шарлотты сохранялось выражение суровой решимости, и глаза ее пылали.
– Возможно. Но я смогу наблюдать и слушать здесь, в доме у Марчей, – так, как ты никогда не сможешь. Эмили – моя сестра, и я останусь здесь несмотря ни на что. Попытка сбежать отсюда будет восприниматься как величайшая низость. И, пожалуйста, не спорь со мной. Ты бы, по крайней мере, не сбежал.
Томас какое‑то мгновение обдумывал слова жены. А что, если он прикажет ей вернуться домой? Нет, она не подчинится. Ее преданность Эмили в данный момент возобладала над всеми другими чувствами и соображениями. Питту же хотелось прямо противоположного – чтобы она бежала от опасности, которая, несомненно, сопровождала ее пребывание здесь. Разумом он понимал, что с его стороны это было трусостью, страхом за собственное благополучие в том случае, если с ней что‑то случится. Но если ему не удастся найти убийцу и если Эмили осудят и казнят, то тогда и его отношения с Шарлоттой окажутся под угрозой.
– Хорошо, – произнес он наконец. – Но ради всего святого, будь осторожна! В этом доме обитает убийца, и, возможно, даже не один.
– Я знаю, – тихо ответила Шарлотта. – Я знаю, Томас.

Ближе к вечеру Юстас послал за Питтом. Марч стоял перед холодным камином, засунув руки в карманы, в той же одежде, в какой был на похоронах.
– Ну, мистер Питт, – начал он, как только за полицейским закрылась дверь. – Как у вас идут дела? Узнали вы что‑нибудь стоящее?
Томас не собирался делиться с ним какой‑либо информацией и меньше всего тем, что сообщила ему Шарлотта о своем ночном приключении.
– Очень многое, – ответил он равнодушным тоном. – Однако пока я не могу оценить значимость полученных мною сведений.
– Надеюсь, никаких арестов не предвидится? – настойчиво продолжал Юстас. Его лицо немного посветлело, и ослабло напряжение, которое до того ощущалось во всей его крупной фигуре. – Это меня ничуть не удивляет. Обычная семейная трагедия. Я вам говорил это с самого начала. Можно найти хороший частный приют. Средств предостаточно, ей там будет очень хорошо. Наилучший выход для всех нас. Ничего не доказано. И ничего доказать невозможно. В чем, естественно, нет ни малейшей вашей вины. Вы сделали все, что было в ваших силах.
Значит, он уже готовится к тому, что дело будет тихо закрыто и расследование прекращено. Марчам будет несложно снять с себя вину и переложить ее на Эмили. Едва тело Джорджа было предано земле, как они начали плести интригу: мелкая ложь там, недомолвка здесь – вполне достойный семейный заговор ради всеобщего блага. Они способны даже убедить себя, что Эмили убила Джорджа в приступе ревности. Ну, конечно же, они не станут обличать несчастную – просто тихо избавятся от нее, и ее вина навеки останется с ней, а дело – тоже навеки – будет закрыто.
Но, и это самое страшное, в глубинах сознания Питта маячило жуткое подозрение, что они не так уж и не правы и что именно Эмили на самом деле и совершила убийство. Конечно, он никогда не признался бы в этом Шарлотте и чувствовал себя виноватым за то, что такая мысль пришла ему в голову. Однако не было никаких объективных свидетельств примирения Эмили и Джорджа, а без них у нее появлялся один из самых древних и признанных мотивов преступления в человеческой истории – месть униженной и обманутой жены. Через него и Шарлотту Эмили стала свидетельницей многих последствий убийства, и, возможно, мысль о подобном преступлении была не столь уж чужда ей.
– Крайне неприятно, конечно, – повторил Юстас с еще большим удовлетворением. – Но, вне всякого сомнения, вы сделали все что могли.
Питт чувствовал себя униженным подлым поведением мистера Марча, его убежденностью в слепоте полицейского и желании пойти на сговор.
– Я еще только начал расследование, – резко заметил он. – И уверен, что очень многое узнаю. Более того, могу вас заверить, что не успокоюсь, пока не найду убийцу Джорджа и убедительных доказательств его вины.
– Но, ради бога, зачем вам это? – удивленно возопил Юстас. Подобное абсурдное поведение ставило его в тупик. – Вы только причините ненужную боль очень многим людям, и не в последнюю очередь вашей собственной жене. Будьте же милосердны, имейте хоть капельку сострадания!
– Я вовсе не уверен, что преступление совершила Эмили.
Томас злобно взглянул на Марча, чувствуя, как внутри у него закипает раздражение и ощущение беспомощности. Как хотелось ему сейчас кулаками выбить эту жуткую уверенность из Юстаса, который стоял перед холодным камином в самодовольной позе и распоряжался жизнью и судьбой Эмили так, словно она была какой‑нибудь кошечкой, жившей у них в доме и начавшей вдруг причинять массу хлопот!
– Нет никаких доказательств ее вины, – громко произнес Питт.
– Ну, и превосходно! Вы же не собираетесь их искать? – Юстас получал невероятное удовольствие от осознания собственного здравого смысла. – И, пожалуйста, не вините себя. Вы прекрасный профессионал, но вы же не можете творить чудеса. Давайте обойдемся без скандала. Ради Эмили и ради ребенка.
– Ребенка зовут Эдвард!
Питт был вне себя от злости; он чувствовал, что теряет самообладание, без которого любой разумный поиск истины был невозможен. Однако, тщетно пытаясь взять себя в руки, он громко произнес:
– Почему вы так уверены, что преступление совершила Эмили? Возможно, у вас есть какие‑то улики, которые вы утаиваете от меня?
– Мой дорогой друг! – провозгласил Юстас, сунув руки в карманы и слегка покачиваясь взад‑вперед. – У Джорджа был любовный роман с Сибиллой. Эмили прекрасно о нем знала и не смогла сдержать ревность. Вы же прекрасно все понимаете.
– Это великолепный мотив. – Питт сделал усилие над собой и заговорил тише. – Для Эмили и для мистера Марча. Не вижу никакой разницы в достоверности мотива у них обоих. Но если рассказ Эмили правдив и они действительно помирились с Джорджем, то более сильный мотив – у мистера Уильяма Марча!
Юстас широко улыбнулся. Слова Питта нисколько не поколебали его уверенности в собственной правоте.
– Ни в малейшей степени, мой дорогой друг. Во‑первых, лично я совершенно не верю ее рассказу о примирении. Она выдает желаемое за действительное или просто боится. Но даже если и так, нельзя же сравнивать положение Эмили и Уильяма. Эмили был нужен Джордж. – Юстас Марч раз или два кивнул как бы в подтверждение своих слов. – У женщины нет другого выбора, ей остается лишь смириться с романами мужа. Мудрая женщина вообще сделает вид, что ничего не замечает. В таком случае у нее не возникнет абсолютно никаких забот. Ее дом и семья не будут поставлены под удар из‑за какой‑то ерунды. Ведь, лишившись мужа, она лишается всего. Куда она пойдет и что будет делать? – Юстас пожал плечами. – Она будет отвержена обществом и останется без гроша в кармане, не в состоянии прокормить ни себя, ни своих детей. В случае с мужчиной, конечно, все обстоит совершенно иначе. Могу вам сказать, кстати, что было еще несколько ситуаций, в которых Сибилла вела себя не совсем достойно, и бедный Уильям решил, что этому следует положить конец. Кроме всего прочего, она не родила ему детей, у него фактически нет собственной семьи. Конечно, она ничего не может поделать со своим бесплодием, оно не ее вина, но тем не менее все‑таки является настоящей бедой для них обоих. Уильям хотел развестись с ней и взять более подходящую жену, которая выполнила бы полагающуюся ей роль и стала бы настоящим источником семейного счастья. И он был очень доволен, что Сибилла предоставила ему, наконец, необходимый предлог. Теперь он не будет выглядеть в глазах людей бессердечным мужем, отвергнувшим жену только по причине ее бесплодия.
Питт был потрясен. Подобное ему даже никогда не приходило в голову.
– Разве Уильям собирается разводиться с Сибиллой? – тупо повторил он. – Но я же ничего до сих пор об этом не слышал.
– Ах, нет. – Улыбка на физиономии Юстаса сделалась еще более доверительной, он немного наклонился вперед, вынул руки из карманов и положил одну из них на спинку кресла, чтобы сохранить равновесие. – Мне думается, что та ссора, которую якобы слышала Эмили, на самом деле была разговором между Сибиллой и Уильямом. Но теперь, когда Сибилла забеременела, все, конечно, изменилось. Ради благополучия ребенка Уильям все ей простил и готов принять ее обратно. И она, вне всякого сомнения, благодарна ему и раскаялась. Я абсолютно уверен, что поведение Сибиллы в будущем станет совершенно безупречным.
Его физиономия осветилась улыбкой человека, довольного собственными мыслями. Питт буквально онемел от изумления. Он не имел ни малейшего представления о том, правду ли говорил ему Марч, но его небольшие познания в бракоразводном законодательстве не оставляли никаких сомнений в правоте Юстаса. Муж может выбросить на улицу свою уличенную в измене жену, интересы же жены закон вообще не защищает. А применительно к мужчине вопрос о супружеской измене просто не ставился.
– Я вижу, вы меня поняли, – заметил Юстас. – Очень разумно с вашей стороны. Чем меньше слов, тем лучше. Но имейте в виду, я поделился с вами сугубо личной информацией. Уверен, что вы никому не станете ее разглашать. Вполне доверяю вашей порядочности. Подобные вещи – дело семейное; нехорошо, когда их обсуждают чужие люди.
Он развел руки в жесте конфиденциальности, как бы дополнительно подчеркивая, что все сказанное должно остаться между ними.
– Я сообщил вам это, чтобы вы могли лучше понять сложившуюся ситуацию. Бедному Уильяму пришлось с очень многим мириться, но теперь он стоит на пороге настоящего супружеского счастья. А трагедия произошла из‑за того, что бедняжка Эмили не смогла сохранить здравый смысл. Стоило ей потерпеть еще несколько дней, и все само утряслось бы. Страшная трагедия. – Юстас наигранно шмыгнул носом. – Но будьте уверены, мы о ней позаботимся. Ничего дурного с ней не произойдет.
– Я пока не ухожу, – ответил Питт, чувствуя себя полным идиотом.
Как же нелепо он выглядит в этой уютной и тихой гостиной, заставленной собранием семейных реликвий, рядом с солидным Юстасом Марчем, напоминающим дедовское кожаное кресло… Сам Питт со спутанными волосами, неумело завязанным галстуком, в мешковато сидящем сюртуке и двумя носовыми платками Джорджа в кармане был откровенно комичен. Обувь Юстаса ежедневно чистил мальчишка‑чистильщик. Туфли Питта с заплатами на подметках чистила Грейси, только когда вспоминала об этом, и когда у нее находилось время.
– Я еще не закончил, – повторил он.
– Как вам будет угодно. – Юстас был явно разочарован, но особого беспокойства поведение Питта у него не вызвало. – Делайте, что полагаете необходимым, но, пожалуйста, постарайтесь, чтобы все выглядело пристойно. Я понимаю, вы не хотите лишиться работы. Пройдите на кухню, там вас накормят, если хотите. И вашего коллегу Страйпа, разумеется, тоже.

Страйп был счастлив пообедать на кухне, и вовсе не потому, что у него появилась надежда получить ценные сведения по расследуемому делу, а потому, что вместе с ним там обедала Летти Тейлор, прелестная, как весенний сад. На протяжении всего обеда он не отрывал глаз от тарелки. Страйпу страшно хотелось взглянуть на Летти, но он жутко стеснялся. Полицейский не привык к обедам в столь чопорном, строго соблюдающем иерархию обществе. Во главе стола восседал дворецкий, словно отец большого семейства, в противоположном конце место матери семейства занимала экономка. Дворецкий руководил всем так, словно за столом совершалась некая церемония чрезвычайной важности. Строжайшим образом соблюдались все положенные правила. Младшие лакеи и горничные вообще не имели права беседовать за столом и отвечали только тогда, когда к ним обращались старшие. Личные горничные дам как из семьи Марчей, так и приезжих, составляли особую группу и практически не общались с остальной прислугой. Старшие лакеи, кухарка и старшая горничная сидели в центре и беседовали друг с другом.
Манеры за этим столом были не менее утонченные, чем за хозяйским. Темы разговоров были столь же скучны и банальны, но атмосфера отличалась большей теплотой. Еду обязательно хвалили, каждое принесенное блюдо. За оплошности младшую прислугу старшие укоряли мягко, но с родительской снисходительностью. Время от времени раздавалось хихиканье, были и обиды, щеки некоторых девушек заливались краской – всё точно так же, как дома у Страйпа в пору его детства. Только требования здесь были более строги и порой непонятны: локти следовало держать строго параллельно, все зеленые овощи необходимо было съесть, в противном случае не подавали пудинга, разговоры с набитым ртом мгновенно пресекались так же, как и любые высказывания, нарушающие этикет. Любые упоминания о смерти здесь были бы восприняты как проявление чудовищной невоспитанности, а замечания об убийстве представлялись просто немыслимыми.
В конце концов Страйп бросил невольный взгляд на Летти, которая в белых кружевах поверх черного платья выглядела строго и чопорно, и обнаружил, что она тоже смотрит на него. Даже в свете газовых рожков ее глаза поражали удивительной голубизной. Полицейский быстро отвел взгляд и настолько смутился, что не смог продолжать еду из страха обронить горох на сияющую белизной скатерть.
– Вам не нравится здешняя еда, мистер… э‑э‑э… Страйп? – холодно осведомилась экономка.
– Еда превосходная, мэм, спасибо, – ответил он. Но, почувствовав, что на него все еще смотрят, как будто ожидая чего‑то, добавил: – Я… я просто немного задумался.
– Ну, что ж, надеюсь, вы не станете здесь делиться своими мыслями. – Кухарка от отвращения даже громко высморкалась. – Действительно! Хватит с нас того, что у Рози истерика, Мэриголд уволилась и ушла бог знает куда… Просто не знаю, до чего мы еще доживем!
– В том доме, где я служила раньше, полиция никогда не бывала, – сурово заметила горничная Сибиллы. – Никогда! И здесь я остаюсь только из‑за преданности своей хозяйке.
– Мы все тоже! – с ходу поддержала ее Летти, даже не успев по‑настоящему продумать свои слова. – Но чего же вы хотите? – поспешила она исправить свою оплошность. – Чтобы нас некому было защитить, когда кому‑то взбредет в голову зарезать нас ночью в спальне? Что касается меня, то я рада, что мы находимся под охраной полиции.
– Ха! Неудивительно, милочка, что вы рады! – многозначительно провозгласила экономка. Летти тут же залилась краской.
– Не понимаю, что вы хотите этим сказать.
Она опустила глаза и уставилась в тарелку. Сидевшая рядом с ней горничная захихикала, но, почувствовав на себе сердитый взгляд дворецкого, прижала ко рту салфетку.
Страйп ощутил непреодолимое желание защитить Летти. Как они смеют унижать и высмеивать ее!
– Весьма достойно с вашей стороны, мисс, – заметил он, глядя прямо на нее. – Понимать противодействие и спокойно воспринимать его. Здравый смысл – самое лучшее средство в такое время. Можно было бы избежать многих неприятностей, если бы мы чаще его демонстрировали.
– Спасибо, мистер Страйп, – поблагодарила его Летти.
Но румянец еще больше разлился по ее щекам, и Страйпу хотелось надеяться, что это румянец благодарности. Остаток обеда прошел за вполне банальными разговорами. У Страйпа больше не было вопросов к прислуге. Питт тоже завершил свои дела на господской половине дома, и настало время уходить. Страйп покидал дом с сожалением, которое на несколько мгновений сменилось восторгом, когда Летти спустилась под каким‑то незначительным предлогом на кухню, встретилась с ним взглядом и пожелала ему доброй ночи, а затем, элегантным движением подобрав юбки, побежала вверх по лестнице и скрылась в коридоре.
Страйп открыл рот, чтобы ответить, но было уже поздно. Он обернулся, заметил улыбающегося инспектора и понял, что все его чувства были слишком явно написаны на физиономии.
– Очень мило, – заметил Питт одобрительно. – И очень разумно.
– Э‑э‑э… да, сэр.
Улыбка Томаса сделалась еще шире.
– Однако подозрительно, Страйп, весьма подозрительно. Мне кажется, вам следовало бы еще ее расспросить, чтобы побольше узнать о том, что ей известно.
– О, нет, сэр! Она… – Он встретился взглядом с Питтом. – Да, сэр, конечно, я расспрошу ее. Завтра утром. Как раз и начну с этот.
– Прекрасно. Удачи вам, Страйп!
Констебля настолько переполняли эмоции, что он даже не нашелся что ответить.

Наверху, в столовой, обед прошел еще хуже, чем предполагала Шарлотта. Присутствовали все, включая Эмили, на которую было тяжело смотреть. Она вся извелась от переживаний. Женщины были либо в черном, либо в сером, кроме тети Веспасии, которая никогда не носила траур. На ней было платье оттенка лаванды. За первым блюдом царило почти полное молчание. К тому времени, когда суп уже успел остыть и все нехотя перешли к рыбе, перекладывая ее куски в густом, словно клей, соусе, из одной части тарелки в другую, атмосфера в столовой сделалась откровенно тягостной.
– Каков наглец! – неожиданно взорвалась миссис Марч.
Все застыли в ужасе, не зная, к кому может относиться ее восклицание.
– Простите? – изумленно взглянул на нее Джек Рэдли.
– Полицейский… Спот… или как там его зовут, – продолжала миссис Марч. – Задает слугам всякие вопросы, сует нос в дела, которые его не касаются…
– Страйп, – спокойно поправила ее Шарлотта. Это вряд ли имело какое‑то значение, но ей было приятно найти предлог, чтобы хоть немного отомстить злобной старухе.
Миссис Марч свирепо уставилась на нее.
– Простите?
– Страйп, – повторила Шарлотта. – Полицейского зовут не Спот, а Страйп.
– Страйп, Спот, какая разница?! Полагаю, имена полицейских не относятся к числу самых важных вещей, которые вам следовало бы помнить. – Миссис Марч уставилась на нее холодными голубовато‑зелеными глазами, в них читалась неприкрытая неприязнь. – Что вы, к примеру, собираетесь делать со своей сестрой? Вы же не можете возложить на нас бремя ответственности за нее! Бог знает, что она еще может совершить!
– Совершенно неуместное замечание! – резко произнес Джек Рэдли.
На мгновение воцарилось ледяное молчание, однако оно его не остановило. После паузы он продолжил:
– Эмили и без того пережила достаточно горя, чтобы мы еще больше усугубляли ее страдания своими злобными домыслами, основанными на непроверенных сведениях.
Миссис Марч фыркнула и откашлялась.
– Возможно, ваши  домыслы, мистер Рэдли, основаны на проверенных сведениях, хотя я в этом очень сомневаюсь. Мои же – отнюдь. Возможно, вы знаете Эмили гораздо ближе, чем я, однако я знакома с ней гораздо дольше.
– Ради бога, Лавиния, прошу тебя! – резко прервала ее Веспасия. – Ты что, совсем забыла об элементарных правилах приличия? Эмили только что похоронила мужа, а у нас за столом гости.
На бледных щеках миссис Марч появились алые пятна.
– Я не позволю, чтобы меня критиковали в моем собственном доме! – почти выкрикнула она.
– Но так как последнее время ты практически из него не выходишь, он остается единственным местом, где это возможно сделать, – откликнулась тетя Веспасия.
– От тебя ничего лучшего и не дождешься! – Миссис Марч повернулась к Веспасии, окинула ее злобным взглядом и нечаянно опрокинула стакан с водой. Он покатился по скатерти, а вода с плеском вылилась на колени Джеку Рэдли. Явно напуганный происходящим, тот не посмел пошевелиться.
– Тебе не привыкать к тому, что крайне вульгарные люди разгуливают по твоему дому, – продолжала миссис Марч, – суют свой нос во все углы и говорят на самые непристойные темы, которые в ходу в преступном обществе.
У Сибиллы от возмущения перехватило дыхание, и она прижала платок ко рту. Джек Рэдли с изумлением воззрился на Веспасию.
– Какая чушь! – бросилась на помощь своей любимой бабушке Тэсси. – Никто не смеет вести себя вульгарно в присутствии бабушки Веспасии, она это просто не допустит! А констебль Страйп лишь выполняет свой долг.
– Если бы Джорджа не убили, ему не было бы нужды выполнять свой долг в Кардингтон‑кресент, – раздраженно заметил Юстас. – И, пожалуйста, не груби бабушке, Анастасия, в противном случае тебе придется доедать обед у себя в комнате.
Тэсси покраснела от злости, но сдержалась и промолчала. Отец в прошлом не раз сурово наказывал ее за подобные вольности, и она понимала что ему не составит труда сделать это и сейчас.
– Смерть Джорджа – не вина тети Веспасии, – вмешалась в разговор Шарлотта. – Если только вы не полагаете, что это она сама убила его.
– Едва ли, – с крайним презрением и раздражением фыркнула миссис Марч. – Веспасия эксцентрична и, вероятно, даже слегка выжила из ума, но она все же человек нашего круга. Она не способна на подобный чудовищный поступок. И, кроме всего прочего, она вам не тетя.
– Ты залила водой всех наших гостей, – резко заметила Веспасия. – Бедный мистер Рэдли промок до нитки. Пожалуйста, следи за собственным поведением, Лавиния.
Ситуация была настолько глупой и одновременно комичной, что миссис Марч пришлось замолчать, и, пока разносили следующее кушанье, за столом царило молчание.
Наконец Юстас сделал глубокий вдох и расправил плечи.
– Нас ждет крайне неприятное время, – сказал он, окинув взглядом каждого присутствующего по очереди. – Какими бы ни были наши личные слабости, никто из нас не желает скандала.
Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость последнего слова. Веспасия закрыла глаза и тихо вздохнула. Сибилла пребывала в полном молчании, практически не обращая внимания на всех остальных и полностью погрузившись в свои мысли. Уильям взглянул на Эмили, и на мгновение у него на лице появилось выражение глубокой, почти мучительной жалости.
– Вряд ли мы сможем его избежать, папа, – нарушила молчание Тэсси. – Если это на самом деле было убийство. Несмотря на то, что говорит мистер Питт, лично я считаю, что это был несчастный случай. С какой стати кому‑то захотелось убить Джорджа?
– Ты еще слишком молода, дитя мое, – заметила миссис Марч, насмешливо скривив губы. – И очень наивна. Есть множество вещей, которых ты не знаешь и, вероятно, никогда не узнаешь, если только немного не поправишься и не научишься прятать свои веснушки. Всем же остальным здесь присутствующим все абсолютно ясно, и, несомненно, все мы испытываем сильнейшее отвращение.
И вновь она обратила взгляд своих голубых рыбьих глаз на Эмили. Тэсси открыла было рот, чтобы что‑то возразить, но тут же его закрыла. Шарлотта ощутила острый приступ гнева и обиды за сестру. Кроме всего прочего, ей был отвратителен этот не терпящий возражений менторский тон.
– Я тоже не вижу причин, по которым кому‑то вдруг вздумалось лишить Джорджа жизни, – резко заметила она.
– Ну, конечно, вы не видите! Кто бы мог сомневаться! – Миссис Марч злобно уставилась на нее. – Я всегда говорила, что Джордж выбрал себе плохую жену.
Кровь прилила к щекам Шарлотты и оглушительно застучала в висках. В тяжелом обвиняющем взгляде старухи ясно читалось одно: она уверена, что Эмили убила мужа и должна понести наказание за это. Шарлотта глотнула воздух и громко икнула. Взгляды присутствующих тут же устремились на нее. При виде этих бледных лиц с запечатленными на них ужасом, растерянностью, состраданием, укоризной, ей сделалось не по себе. Она снова икнула.
Сидевший рядом с ней Уильям наклонился вперед, налил стакан воды и передал ей. Шарлотта молча приняла от него стакан, икнула еще раз, затем отпила немного воды и попыталась задержать дыхание, прижав салфетку к губам.
– Как бы то ни было, Джордж сам выбирал себе жену, – заполнила Веспасия зловещую паузу. – Семья для него часто превращалась в невыносимое бремя.
– Вы не имеете ни малейшего представления о преданности, моя дорогая теща! – заявил Юстас. Ноздри его подрагивали, свидетельствуя о сильном раздражении, а в голосе прозвучала легкая нотка угрозы.
– Ни малейшего, – подтвердила Веспасия. – Я всегда считала ее сомнительной ценностью, которую используют исключительно для того, чтобы защищать людей, совершивших что‑то дурное, когда вы каким‑то образом с ними связаны.
– Возможно, возможно. – Не взглянув на Шарлотту, Юстас перевел взгляд на Эмили. – Если обнаружится, что убийца – кто‑то из нашей семьи, то мы выполним свой долг, каким бы тягостным он ни был, и позаботимся о том, чтобы преступник был изолирован. Но без лишнего шума. Мы же не хотим, чтобы пострадали невинные. Ведь тех, о ком следует позаботиться, не так уж и мало. Семью необходимо сохранить любой ценой. – Он улыбнулся Сибилле. – Некоторые люди… невежественные люди, – продолжил он, – могут проявлять крайнюю жесткость. Они склонны мерить всех нас одной меркой. И теперь, когда Сибилла готовится подарить нам ребенка… – его тон сделался торжествующим, и он заговорщически посмотрел на Уильяма… – как мы полагаем, первого из многих, которые последуют за ним, мы должны обратить наши взоры в будущее.
Эмили почувствовала, что ей становится трудно дышать. Она глянула на миссис Марч, которая, отвернувшись от всех, промокала салфеткой пролитую ею воду, что производило довольно глупое впечатление, так как вода давно впиталась. Джек Рэдли криво улыбнулся, но улыбка исчезла с его лица, едва успев появиться, так как он сразу же понял все возможные ее последствия.
Уильям ел очень мало, а в это мгновение вообще перестал жевать. Его лицо приобрело цвет белого соуса, поданного к рыбе. Эмили очень хорошо знала Уильяма как крайне застенчивого человека и решила, что столь откровенное обсуждение такого интимного вопроса, по всей видимости, причиняет ему боль. Она перевела взгляд на Сибиллу. Но Сибилла, до этого смотревшая на Уильяма, теперь устремила взгляд на Юстаса. На ее лице появилось настолько сильное отвращение, что невозможно было представить, что мистер Марч мог не заметить его или неправильно истолковать. Тэсси подняла бокал с вином, но он выскользнул у нее из рук, упал и разбился, а вино разлилось по всему столу. Эмили сразу же поняла, что девушка сделала это намеренно. Глаза Тэсси были широко открыты и напоминали маленькие провалы на бледной коже ее лица.
Сибилла первая пришла в себя. У нее на лице появилась вымученная улыбка, которая из‑за своей искусственности выглядела еще ужаснее, чем предшествовавшее ей выражение ненависти.
– Ничего страшного, – произнесла она внезапно охрипшим голосом. – Вино – белое, оно легко отстирывается. Тебе налить еще?
Тэсси открыла рот, намереваясь, по‑видимому, что‑то ответить, но так ничего и не сказала. Эмили внимательно посмотрела на побледневшего Уильяма, и он ответил ей взглядом, в котором переплелось множество сложных и не вполне понятных ей чувств. В его взгляде могло быть что угодно, но, главным образом, жалость к ней. Может быть, он тоже считает, что она убила мужа в приступе безнадежной ревности, и жалеет ее из‑за этого? Возможно, он даже уверен в том, что понимает ее. И не Юстас ли с его самодовольством, его неудержимой энергией и чисто мужской грубоватой силой, которая в конечном итоге и свела в гроб несчастную Оливию, все эти долгие годы мрачной тучей нависал над браком Уильяма? Может быть, Уильям боялся за Сибиллу, что она, как и его мать, не сможет вынести бесконечных родов? Или же он просто‑напросто никогда не любил Сибиллу? Не исключено, что в его сердце жила какая‑то другая женщина. Существует очень много подобных семей, живущих без любви. И если замужество является единственным статусом для женщины, одобряемым обществом, то она не может быть слишком разборчивой.
Эмили перевела взгляд на Юстаса, но тот уже снова был занят едой. У него много проблем, которые вскоре придется срочно решать: удержать членов семьи от массовой истерии, предотвратить распространение семейного скандала в светском обществе и сохранить доброе имя Марчей, и в особенности Уильяма и Сибиллы – теперь, когда наконец‑таки должен был родиться долгожданный наследник. Эмили превращалась в раздражающую помеху для него и, если верить его матери, даже угрожала стать чем‑то значительно худшим. Юстас отрезал кусок мяса, пребывая в глубокой задумчивости и раздраженно царапая ножом тарелку.
Эмили бросила взгляд на Джека Рэдли, сидевшего напротив нее. Его ответный взгляд был удивительно спокоен и искренен. Он уже и без того некоторое время смотрел на нее, прежде чем их глаза встретились. Эмили вспомнила, что часто видела у него это выражение и прежде. Она очень сильно притягивала Джека, и его чувство было гораздо глубже обыкновенного флирта. О боже, неужели он был способен ради нее убить Джорджа? Неужели он и в самом деле полагал, что она выйдет за него замуж после смерти лорда Эшворда?
Комната и все находившиеся в ней вдруг поплыли у нее перед глазами, а в ушах раздался шум, напоминающий звук льющейся воды. Стены как будто куда‑то исчезли, и внезапно Эмили почувствовала, что задыхается. Ей сделалось нестерпимо жарко, и эта жара становилась невыносимо удушающей.
– Эмили! – Где‑то поблизости от нее раздавался чей‑то голос. Она уже сидела на одном из кресел у стены в какой‑то неудобной позе. Ей казалось, что она вот‑вот упадет, если чуть‑чуть пошевелится. Голос принадлежал Шарлотте.
– С тобой все в порядке, – говорила сестра. – Ты просто упала в обморок. Для тебя сегодняшний день стал слишком большим испытанием. Мистер Рэдли отнесет тебя наверх, а я уложу тебя в постель.
– Я попрошу Дигби приготовить тебе целебный отвар, – откуда‑то сверху добавила тетя Веспасия.
– Меня не нужно нести наверх! – запротестовала Эмили. – Это будет выглядеть нелепо. И отвар мне может сделать Миллисент, хотя на самом деле он мне не нужен.
– Миллисент очень расстроена, – ответила Веспасия. – Она разрыдалась из‑за того, что уронила шляпку. Я отправила ее в буфетную, чтобы она немного успокоилась. А ты будешь поступать так, как тебе сказано, чтобы, не дай бог, не упасть в обморок снова.
– Но, тетя Веспасия… – Прежде чем Эмили сумела сформулировать свое возражение, вместо Шарлотты рядом с ней оказался Джек, который взял ее на руки.
– Это совершенно излишне! – воскликнула она раздраженно. – Я в состоянии подняться наверх сама!
Рэдли не обратил внимания на ее слова и, следуя за Шарлоттой, которая шла впереди, чтобы открыть двери, вынес Эмили из столовой и, поднявшись по лестнице, доставил ее в спальню. Здесь он положил ее на кровать, не произнеся ни слова, и, лишь нежно коснувшись руки Эмили, вышел.
– Полагаю, что сейчас уже довольно поздно переживать по этому поводу, – сказала Шарлотта, расстегивая платье Эмили. – Те женские чары, с помощью которых ты пыталась вернуть расположение Джорджа, неизбежно должны были произвести впечатление и на других. Тебе не стоит ничему удивляться.
Эмили сделала вид, что внимательно рассматривает узор на одеяле, и больше не сопротивлялась. Она не хотела, чтобы Шарлотта уходила.
– Я боюсь, – еле слышно произнесла она. – Миссис Марч думает, что я убила Джорджа, потому что у него был роман с Сибиллой.
Шарлотта ничего не ответила и продолжала молчать. Молчала она так долго, что Эмили резко повернулась и посмотрела ей прямо в глаза. Лицо сестры было мрачным, а взгляд затуманенным и чуть печальным.
– Вот именно поэтому мы и должны в точности выяснить, что произошло, каким бы неприятным и сложным ни было наше расследование. Завтра я поговорю с Томасом и постараюсь выведать у него то, что он успел узнать.
Эмили молчала. Она чувствовала, как страх растет у нее в душе, накапливается подобно громадной волне, и как одновременно душит тоска по Джорджу. Боль утраты как будто ледяным холодом выстудила ее душу. Если она в самое ближайшее время не узнает правду, то погибнет под тяжким бременем этих противоречивых чувств.

Шарлотта проснулась среди ночи, ощущая, как холодок ужаса пробежал по ее телу. Она съежилась, инстинктивно сжав кулаки. Что‑то жуткое вырвало ее из темного кокона мутного сна. И тут она услышала резкий пронзительный крик, разрывающий тишину дома. Шарлотта села, кутаясь в одеяло, как будто в комнате в середине лета дохнуло арктическим холодом. Но ничего… больше никаких криков не было. Полная тишина.
Она медленно вылезла из постели, дрожащими ногами коснулась ковра. Наткнулась на стул. Ее зрение долго привыкало к темноте комнаты с плотно занавешенными шторами. Что она обнаружит на лестнице? Тэсси? В воображении Шарлотты промелькнули жуткие мысли о крови, газовом свете на верхней площадке лестницы, отражающемся на лезвии ножа, и она остановилась посередине комнаты, затаив дыхание.
Наконец где‑то в отдалении послышался звук шагов, затем открылась и закрылась дверь. Потом вновь раздался звук шагов, неловких и спотыкающихся, как у людей спросонья.
Шарлотта схватила шаль со спинки кресла, накинула ее на плечи и быстро открыла дверь. Лестничная площадка, находившаяся в конце небольшого коридорчика, была освещена ярким светом. Кто‑то зажег несколько ламп. Когда Шарлотта вышла на площадку, там, возле жардиньерки с папоротниками, уже стояла тетя Веспасия. Она казалась сильно постаревшей и очень худой. Никогда прежде Шарлотта не видела ее с распущенными волосами. Они производили впечатление старого серебряного орнамента из завитков, который слишком часто полировали, так что со временем он полностью истерся. Теперь в бледном газовом свете они были похожи на облачко серебристого тумана.
– В чем дело? – спросила Шарлотта хрипло. Голос у нее немного осип, и ей трудно было говорить. – Кто это кричал?
Послышались шаги, и на лестнице, ведущей на верхний этаж, появилась Тэсси. Она испуганно смотрела на них.
– Не знаю, – спокойным голосом ответила Веспасия. – Я слышала, как кричали дважды. Шарлотта, ты была у Эмили?
– Нет, – прошептала та. Она даже не подумала о сестре. Шарлотта хорошо помнила, что в тот момент ей показалось, будто крик доносится из противоположного конца дома и откуда‑то издалека. – Я не думаю…
Но не успела она закончить фразу, как распахнулась дверь спальни Сибиллы, и оттуда появился Джек Рэдли в одной шелковой ночной рубашке. Шарлотте чуть не стало дурно от приступа отвращения и разочарования, но в ее сознании сразу же возникла мысль, которая оттеснила все остальные: как скрыть это от Эмили? Она ведь почувствует себя дважды отвергнутой. Как бы мало Джек ни значил для нее, он все‑таки разыгрывал из себя влюбленного.
– Ничего страшного не произошло, – сказал он с усмешкой, запустив руку в свои густые волосы. – Просто Сибилле приснился кошмар.
– Неужели? – серебристые брови Веспасии недоверчиво приподнялись.
Шарлотта уже сумела справиться со своими чувствами.
– И что же это был за кошмар? – спросила она с сарказмом в голосе, даже не пытаясь скрыть презрение, которое испытывала теперь к молодому человеку.
Уильям открыл дверь своей спальни и тоже вышел на площадку. Он выглядел смущенным и растерянным. У него было заспанное лицо, и он часто моргал, словно никак не мог прийти в себя после того, как его насильно вытащили из прекрасного забытья, которое явно предпочитал отвратительной яви.
– С ней все в порядке? – спросил он, повернувшись к Рэдли и не обращая никакого внимания на остальных.
– Думаю, да, – ответил Джек. – Она уже позвала горничную.
Веспасия прошла мимо них в спальню Сибиллы, не удостоив взглядом ни того, ни другого, и не стала закрывать за собой дверь. За ней последовала Шарлотта, отчасти полагая, что она сможет ей чем‑нибудь помочь, но прежде всего из‑за того, что ей очень хотелось знать, что же все‑таки произошло. Если Сибилла вообще когда‑нибудь скажет правду о случившемся, то это может произойти только сейчас, когда она еще слишком испугана, чтобы лгать.
Шарлотта проследовала за Веспасией и, оказавшись в комнате, пришла в окончательное замешательство. Она увидела Юстаса в роскошном синем кашемировом халате. Он сидел на краешке кровати и беседовал с Сибиллой.
– Ну‑ну, дорогая моя, ничего страшного – говорил он ей. – Пусть горничная принесет вам чего‑нибудь горячего и немного лауданума, и вы заснете крепким сном. Вам нужно выбросить все это из головы, иначе вы действительно заболеете. Это всего лишь пустые фантазии, только выдумки. Вам нужно хорошенько отдохнуть. И у вас больше не будет никаких кошмаров!
Сибилла сидела, откинувшись на подушки, но ее постель пребывала в полнейшем беспорядке, так, словно она металась во сне. Ее распущенные шелковистые волосы напоминали темный поток, лицо было мертвенно‑бледным, зрачки расширены от ужаса. Она смотрела на Юстаса молча, так, словно с трудом могла понять, что он говорит.
– Никаких кошмаров, – повторил он. – И все будет в абсолютном порядке. – Мистер Марч обернулся и почти виновато взглянул на Шарлотту и Веспасию. – У женщин бывают такие яркие сновидения, но стоит принять горячий отвар и небольшую дозу лауданума – и к утру все забудется. Ложитесь, дорогая, и успокойтесь, – сказал он, обращаясь к Сибилле. – Пусть завтрак вам принесут в спальню.
Юстас встал с кроткой улыбкой, но в уголках его рта чувствовалось напряжение, а щеки приобрели не свойственный им оттенок. Он явно был потрясен и растерян, и Шарлотта прекрасно его понимала. Вопль, раздавшийся глубокой ночью, был слишком страшен, а поведение Джека Рэдли – откровенно вызывающим. Возможно, Юстас поступил мудро, попытавшись убедить Сибиллу, что ей все привиделось, хотя напряжение у нее на лице и ужас во взгляде свидетельствовали, что его утешение было тщетным.
– Выбросьте все из головы, – сказал Юстас. – Сейчас же!
Шарлотта невольно обернулась и взглянула на дверь. Уильям стоял почти на самом пороге, на его лице изобразилось ничем не прикрытое страдание. Он смотрел мимо отца и Веспасии на Сибиллу. Она улыбнулась ему, и выражение ее лица смягчилось. Шарлотта раньше никогда не видела такой улыбки у нее на лице. Шарлотта понимала, что для Уильяма в происшедшем не было никакой неожиданности, и оно его нисколько не удивило.
– Ты в порядке? – спросил он тихо. Его слова были просты и банальны, но в них была та прямота и искренность, которая начисто отсутствовала в болтовне Юстаса. Последний успокаивал не столько Сибиллу, сколько самого себя; Уильям же думал в первую очередь о ней.
Напряжение начало понемногу уходить, и Сибилла улыбнулась мужу.
– Да, спасибо. Наверное, это больше не повторится.
– Будем надеяться, что не повторится, – холодно произнесла Веспасия, оглянувшись на открытую дверь, за которой маячил силуэт Джека Рэдли.
– Не повторится! – сказал тот громче, чем было необходимо, и, заглянув в спальню, встретился глазами с Сибиллой. – Но если у вас возникнут какие‑нибудь другие страхи… кошмары, – он сделал особое ударение на последнем слове, – просто крикните. Мы придем на помощь, я обещаю.
Он повернулся и, не оглядываясь, изящной походкой удалился в собственную спальню.
– Боже мой! – прошептала Веспасия.
– Ну… – неуклюже начал Юстас. – Ну… Все пережили небольшое потрясение. – Он откашлялся. – Но, как гласит поговорка, чем меньше болтовни, тем спокойнее. Впредь мы не будем вспоминать о случившемся. А сейчас мы все вернемся в свои спальни и постараемся уснуть. Спасибо, миссис Питт, что вы пришли. Вы очень добры, однако вряд ли вы можете чем‑то теперь помочь. Если вам нужен горячий отвар или стакан молока, пригласите кого‑нибудь из горничных. Слава богу, мы не разбудили маму. Бедняжке сейчас слишком тяжело… э‑э‑э… – Он смешался и, отвернувшись от всех, произнес: – Ну, что ж, спокойной ночи.
Шарлотта подошла к Веспасии и, не думая о том, что ее поступок может быть истолкован как непростительная фамильярность, обняла ее – и с удивлением почувствовала, как худа и напряженна под своей плотной накидкой пожилая леди, и какой хрупкой и беззащитной она кажется.
– Пойдемте, – сказала Шарлотта. – С Сибиллой теперь ничего страшного не случится, а вам нужно выпить чего‑нибудь горячего. Я все приготовлю.
Веспасия не оттолкнула ее, она явно ощущала потребность в такой поддержке. Ее собственная дочь умерла, а вот теперь умер и Джордж. Тэсси была слишком молода и слишком пуглива. Но Веспасия привыкла к помощи слуг.
– Я позову Дигби, – ответила она Шарлотте. – Она принесет мне молока.
– Не стоит. – Молодая женщина вышла с ней на лестницу. – Я могу сама разогреть молоко. У себя дома я постоянно этим занимаюсь и нахожу в этом удовольствие.
На губах Веспасии появилось некое подобие улыбки.
– Спасибо, дорогая. Я очень ценю вашу заботу. Ночь была очень тяжелая, и надуманный оптимизм Юстаса вряд ли может служить хорошим утешением. Он совершенно растерян. И у меня возникает подозрение, что мы все не просто растерянны, но перестаем вообще что‑либо понимать.

Утром Шарлотта проснулась поздно и сразу почувствовала, что у нее жутко болит голова. Горячий чай, который ей принесла Летти, не помог.
Горничная отдернула шторы и спросила, какое платье приготовить и не наполнить ли ванну.
– Нет, спасибо.
Шарлотта отказалась от ванны прежде всего потому что ей не хотелось ни на что тратить время. Она должна немедленно узнать, как чувствуют себя Веспасия и Эмили, и, если возможно, Сибилла. В прошедшей ночи была какая‑то загадка, которая, конечно же, не сводилась только к страшным снам Сибиллы. В ее глазах была ненависть, а в голосе – отчаяние, которые нельзя объяснить обычным ночным кошмаром, каким бы жутким он ни был.
Однако Летти не уходила; она стояла посередине залитого солнцем ковра, перебирая юбку под фартуком.
– Инспектор полиции должен понимать многое из того, что мы не понимаем, правда, мэм? – спросила она тихо.
Поначалу Шарлотта решила, что Летти сильно напугана. В сложившихся обстоятельствах это было неудивительно.
– Несомненно, – ответила Шарлотта; ей хотелось успокоить девушку, хотя сама она была совсем не спокойна.
Но Летти не пошевелилась.
– Должно быть очень интересно… – Она сделала паузу. – Быть замужем за полицейским.
– Да, конечно. – Шарлотта потянулась за кувшином для умывания, и Летти тут же бросилась ей помогать.
– А это не опасно? – спросила она. – Его могут ранить… иногда бывает такое?
– Иногда, безусловно, он подвергает себя опасности. Но пока серьезных ран у него не было. Чаще всего это просто тяжелая работа.
Шарлотта протянула руку за полотенцем, и Летти подала ей его.
– А вам не хочется порой, мэм, чтобы он занимался чем‑нибудь другим?
Вопрос был почти бестактным, и Шарлотта впервые за все время их разговора поняла, что Летти расспрашивает ее не из простого любопытства, а из каких‑то личных интересов. Она опустила полотенце и испытующе взглянула на девушку.
– Извините, мэм. – Горничная покраснела и отвернулась.
– Нет, не хочется, – честно призналась Шарлотта. – Поначалу было тяжело привыкнуть, но теперь я бы не хотела, чтобы он занимался чем‑то другим. Это его работа, и он хорошо с ней справляется. Если ты кого‑то по‑настоящему любишь, у тебя не должно возникать желания, чтобы дорогой тебе человек сменил любимую работу. Счастливым от такой перемены не станешь ни ты, ни он. А почему ты спрашиваешь?
Летти еще больше покраснела.
– О, нет, просто так, мэм. Всего лишь… глупые мысли.
Она отвернулась и начала возиться с платьем, которое Шарлотта собиралась надеть, делая вид, будто стряхивает с него воображаемые пылинки.
Шарлотта узнала от Дигби, что Эмили все еще спит. Вечером она приняла лауданум и ночью не просыпалась. Даже крики Сибиллы и хождение обитателей дома взад‑вперед по лестнице не смогли ее разбудить.
Шарлотта думала, что тетя Веспасия прикажет принести ей завтрак наверх в спальню, но встретила ее на лестнице. Пожилая леди была бледна, глаза у нее ввалились, но она крепко держалась за перила, высоко подняв голову и распрямив плечи.
– Доброе утро, дорогая, – Веспасия приветствовала Шарлотту вполне спокойным голосом.
– Доброе утро, тетя Веспасия.
Шарлотта намеревалась проследовать в комнату Сибиллы и, если та спит, разбудить ее и расспросить о случившемся прошедшей ночью. Она бы без труда нашла какой‑нибудь предлог. Но Веспасия казалась такой слабой, такой хрупкой, что Шарлотта инстинктивно предложила ей руку. Всего неделю назад подобный жест просто не мог бы прийти ей в голову. Веспасия приняла помощь Шарлотты с едва заметной улыбкой.
– С Сибиллой нет смысла говорить, – сухо заметила она, когда две женщины спускались по лестнице. – Если она намеревалась в чем‑то признаться, то сделала бы это ночью. В Сибилле очень много такого, чего я не понимаю.
Шарлотта решила озвучить ту мысль, которая вызывала у нее больше всего беспокойства.
– Нам нужно постараться скрыть происшедшее от Эмили. Я бы с удовольствием сама придушила бы Джека Рэдли. Каким же низким он оказался!
– Признаюсь, что я тоже несколько разочарована, – согласилась Веспасия, сокрушенно покачав головой. – Мне он уже начинал нравиться. Да, ты права, все это крайне низко.
Завтрак начался необычно: на нем отсутствовал Юстас. Все окна были закрыты, серебряные тарелки в буфетах не тронуты. Мистер Марч распорядился, чтобы завтрак принесли ему в кабинет. Отсутствовал и Джек Рэдли. Вероятно, ему стыдно встречаться с домочадцами, решила Шарлотта. Тем не менее она была страшно разочарована, ей очень хотелось продемонстрировать этому наглецу свое презрение.
В двенадцатом часу она вошла в гостиную, чтобы взять немного писчей бумаги, и обнаружила там Юстаса. Тот сидел за столом, перед ним стояла открытая серебряная чернильница; в руке он держал ручку, однако лист бумаги на столе был девственно чист. Юстас обернулся при звуке ее шагов, и Шарлотта с изумлением увидела, что его правый глаз распух от огромного синяка, а вся правая сторона лица страшно расцарапана. Она была настолько потрясена, что даже не нашлась что сказать.
– Э‑э‑э… – Юстас тоже выглядел крайне смущенным. – Доброе утро, миссис Питт. Я… э‑э‑э… я, знаете ли, тут немного пострадал. Упал.
– О боже! – воскликнула она. – Надеюсь, вы не очень сильно ушиблись. За доктором уже послали?
Ее слова звучали искусственно и глупо.
– В этом нет никакой необходимости. Все в полном порядке. – Юстас закрыл чернильницу и встал, морщась от боли в левой ноге.
– Вы уверены? – спросила Шарлотта с деланой озабоченностью.
В данный момент над всеми ее прочими чувствами возобладало любопытство. Когда же с ним произошел этот загадочный несчастный случай? Чтобы получить подобные ушибы, он, по меньшей мере, должен был скатиться с лестницы.
– Крайне неприятный случай, – добавила она поспешно.
– Да‑да, вы очень добры, – пробормотал Юстас, смерил Шарлотту оценивающим взглядом, затем, как будто вспомнив о чем‑то более важном, заковылял по направлению к двери и вышел в коридор.
За обедом Шарлотта стала свидетельницей того, что чрезвычайно удивило ее и помимо воли заставило изменить мнение о Юстасе в лучшую сторону.
Джек Рэдли спустился к столу, поглаживая разбитую правую руку, и с рассеченной и распухшей губой. Никаких объяснений он не дал, и никто не стал его расспрашивать. Шарлотта сделала вывод, что Юстас встретился с ним рано утром и хорошенько поколотил за недостойное поведение в комнате Сибиллы. Подобное поведение мистера Марча вызвало у нее искреннее восхищение. Как ни странно, сама Сибилла беседовала с Джеком вежливо и даже любезно, хотя в разговоре между ними сохранялось напряжение. Напряжение было заметно даже в ее позе. Говорила она мало и рассеянно, ее мысли были явно заняты чем‑то другим. Возможно, она тоже испытывала некое чувство вины. Не исключено, что Сибилла когда‑то намекнула молодому человеку, что он может рассчитывать на ее расположение.
Шарлотта собиралась вести себя так, словно ничего не случилось, – в основном потому, что не хотела, чтобы Эмили что‑нибудь узнала. По крайней мере, пока. Время потерпит до того, как она вернется домой и больше не будет видеться с Джеком Рэдли. А на данный момент пусть верит в несчастный случай.

Эмили ничего не знала о странном происшествии, случившемся ночью. Сразу после полудня она пришла в маленькую гостиную рядом со столовой и, сидя там, любовалась солнечными бликами на листьях растений в оранжерее. Она увидела Уильяма, который проследовал к себе в мастерскую. Он посмотрел на нее мрачным, исполненным внутренней боли взглядом. Эмили испытала сострадание к этому, видимо, глубоко несчастному человеку. Тэсси с молодым священником отправилась заниматься делами милосердия – посещать больных. Ее бабушка твердила, что это пустая трата времени. В сложившихся в семье обстоятельствах девушку вполне могли бы оставить в покое. Однако Тэсси настояла на своем. В жизни есть определенные обязательства, заявила она, которыми никогда нельзя пренебрегать. Все аргументы миссис Марч она оставила без внимания. Юстаса рядом не оказалось, и в кои‑то веки старая леди проиграла спор – поддержать ее было некому. Она удалилась в свой будуар, недовольно брюзжа.
Шарлотта пошла к тете Веспасии, оставив Эмили одну. Молодая вдова не могла заниматься никакими обычными женскими делами: рисованием, вышиванием, музицированием. Она написала все письма, которые требовались, а наносить визиты в такое время было невозможно ввиду светских условностей.
Поэтому в тот момент, когда в гостиную, прихрамывая, вошел Юстас, она не занималась ничем. Но как только он повернулся и заговорил с ней, она заметила ужасный лилового цвета синяк под глазом, который почти закрылся и, скорее всего, сильно болел.
– О боже! – ахнула Эмили. От ужаса у нее перехватило дыхание. – Что с вами случилось? Вы в порядке?
Она, не задумываясь, поднялась с кресла, как будто и в самом деле могла ему чем‑то помочь.
Юстас неловко улыбнулся.
– Я просто споткнулся и упал, – сказал он, стараясь не встречаться с ней взглядом. – В темноте. Вам не стоит беспокоиться. Уильям, наверное, там, у себя, – он махнул рукой в сторону оранжереи, – возится со своими чертовыми красками. Он и на пять минут не желает их забыть. А ведь при таком горе в семье он мог бы кое в чем и помочь… Но он всегда от всех обязанностей отмахивается.
Юстас повернулся, поморщившись от боли в ноге, и направился ко входу в оранжерею, оставив Эмили в недоуменном молчании. Она снова села в кресло, еще более остро ощутив свое одиночество. Однако через несколько минут до нее донеслись голоса, неразборчивые из‑за расстояния, листвы множества растений и тяжелых занавесей между дверями. Тем не менее было ясно, что в оранжерее между отцом и сыном идет ожесточенный спор, в котором слышна застарелая ненависть.
– Если бы ты, черт тебя возьми, был… там, где должен быть, ты бы знал! – Голос принадлежал Юстасу. Ответ Уильяма Эмили не расслышала.
– …думал, что ты к этому привык! – крикнул Юстас.
– Твои мысли мы все знаем!..
На сей раз ответ Уильяма прозвучал совершенно отчетливо, в нем слышалось нескрываемое отвращение.
– …воображение… никогда не было необходимости… твоей матери!
Возражение Юстаса донеслось до слуха Эмили обрывками через завесу листвы.
– …мама… ради бога! – Со стороны Уильяма это был настоящий взрыв негодования.
Эмили встала. Ее невольное вторжение в слишком интимную семейную ситуацию становилось тягостным для нее самой. Она подумала о том, как ей следует поступить: выйти из гостиной через столовую, пройти через другую часть дома или же все‑таки набраться смелости прервать ссору отца и сына и хотя бы на какое‑то время прекратить ее. Она направилась было к оранжерее, но затем повернула к столовой и была поражена, увидев на пороге Сибиллу. В первый раз с того времени, когда Сибилла приехала в Кардингтон‑кресент, выражение тяжелых душевных страданий на ее лице вызвало в Эмили немыслимое ранее сострадание, которое возобладало над застарелой ненавистью.
– Как ты смеешь! Я не… – Голос Уильяма снова звучал громко и выдавал до предела накаленные эмоции.
Сибилла практически пробежала по всей гостиной. Зацепившись юбками за спинку кресла, она в спешке чуть было не разорвала их. Через мгновение женщина исчезла в оранжерее. Она бежала, не обращая внимания на хрупкие цветы вокруг нее, соскальзывая с дорожки на влажную глину. Еще через несколько секунд голоса за густыми зарослями неожиданно умолкли, и наступила полная тишина. Эмили глубоко вздохнула, внутри у нее все сжалось. После короткой паузы она проследовала к столовой. Ей не хотелось встречаться ни с кем из этих людей, когда они будут выходить из оранжереи. Она сделает вид, будто ничего не слышала.
В главном коридоре Эмили столкнулась с Джеком Рэдли. У него распухла губа, и на ней виднелась полоска запекшейся крови. Левую руку он держал осторожно и как‑то неуклюже. Джек улыбнулся Эмили, но улыбка получилась вымученной, так как он тут же непроизвольно сморщился от боли.
– Полагаю, вы тоже споткнулись в темноте? – осведомилась она ледяным тоном и сразу же пожалела о сказанном. Ей лучше было бы пройти мимо, сделав вид, что она его не заметила.
Рэдли облизал губу и поднес к ней руку, но в его взгляде, устремленном на Эмили, была та же нежность, что и прежде.
– Значит, он так все объяснил? – пробормотал Джек. – Но это неправда. Мы сильно поссорились с Юстасом. И я ударил его, а он дал мне сдачи.
– Ну, разумеется, – отозвалась Эмили, но без того презрения в голосе, на которое рассчитывала. – Я удивлена, что вы все еще остаетесь здесь.
Она прошла мимо него по направлению к лестнице, но Джек опередил ее и встал у нее на дороге.
– Если вы хотите, чтобы я объяснился, то я не смогу оправдать ваших ожиданий. Это дело вас не касается, – произнес он резко, почти грубо. – Я не нарушаю обещаний, даже ради вас. Но признаю, что от вас я меньше всего ожидал поспешных выводов.
Эмили стало стыдно.
– Простите, – сказала она. – Мне самой много раз хотелось ударить Юстаса. Наверное, вы просто не смогли удержаться.
Джек широко улыбнулся, не обращая внимания на то, что кровь из рассеченной губы пачкает ему зубы.
– Эмили… – начал он.
– Да? – И когда он ничего не ответил, добавила: – У вас кровь на лице. Вам надо ее смыть. И чем‑то прижечь, иначе рана снова будет кровоточить.
– Я знаю. – Рэдли нежно коснулся ее руки. Она почувствовала теплоту его прикосновения сквозь муслин платья. – Эмили, прошу вас, сохраняйте мужество. Мы найдем того, кто убил Джорджа. Обещаю вам.
Внезапно она почувствовала сильную боль в горле, в нем как будто застрял комок. Только сейчас Эмили поняла, насколько она напугана. Она была готова разрыдаться. Ей ведь никто не может по‑настоящему помочь, даже Томас.
– Да, конечно, – хрипло произнесла Эмили, отстраняясь от него. Она чувствовала себя крайне неловко. Ей не хотелось, чтобы Джек заметил ее слабость, но больше всего Эмили боялась, что он поймет, какое сильное расположение к нему она испытывает, несмотря на сохраняющееся недоверие. – Спасибо за вашу поддержку. Я не сомневаюсь в ее искренности.
Эмили поспешно зашагала вверх по лестнице, а Рэдли остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. Она даже не оглянулась на него.

Глава 9

Эмили спалось плохо. Ночь была полна отвратительных кошмаров: ей снилась забрызганная кровью одежда, грохот крышки гроба Джорджа, розовое лицо викария, который беззвучно, как рыба, то открывал, то закрывал рот. Стоило ей проснуться, как перед ее глазами тотчас возникал Джек Рэдли, который сидел на табуретке в детской и смотрел на нее. Солнце золотило ему волосы, а его глаза были полны понимания. Ей моментально стало понятно, что он виновен и что бежать ей некуда. После чего она тотчас просыпалась, вся в холодной поту, и смотрела в черную пустоту потолка.
Когда же Эмили засыпала вновь, ее тотчас начинали одолевать еще худшие кошмары; они незаметно перетекали друг в друга, распухая и лопаясь, затем отступая и исчезая. В них всегда присутствовали лица. Например, довольное лицо Юстаса. Вот он с улыбкой смотрит на нее своими круглыми глазами, которые все замечали, но ничего в них не понимали. Ему было все равно, убила Джорджа она или же кто‑то другой; главное, чтобы вина пала на нее, а имя Марчей при этом осталось незапятнанным. Или лицо Тэсси, которой, наоборот, хотелось знать все. Или старой миссис Марч, чьи глаза напоминали стеклянные шарики. Ослепленная злобой, она пронзительно кричала не переставая. Или Уильям с кистью в руке, или Джек Рэдли, с солнечным нимбом над головой и довольной улыбкой; он радуется тому, что Эмили убила мужа из‑за любви к нему, из‑за всего одного поцелуя в оранжерее.
Проснувшись, Эмили лежала, глядя, как по потолку медленно ползет свет. Сколько же времени ей осталось ждать, прежде чем Томас арестует ее? Секунды убегали прочь, унося с собой ее жизнь, частичка за частичкой, а она все лежала в постели, в одиночестве, никому не нужная.
Интересно, что привело Сибиллу в такой ужас? Что заставило ее сбросить с себя маску и показать всю свою ненависть, причем дважды – первый раз за обедом два дня назад, а затем снова, в гостиной, когда она услышала ссору в оранжерее?.. Не в силах больше выносить эти муки, Эмили встала с кровати. Уже давно рассвело, и ей было видно, куда она идет. Набросив на ночную сорочку шаль, молодая женщина на цыпочках прошла к двери. Нужно непременно у нее спросить! Сейчас она войдет в комнату к Сибилле, пока та одна и не сможет вежливо уклониться от разговора, сославшись на срочные Дела. Прервать их беседу тоже никто не сможет.
Осторожно придержав язычок замка, чтобы тот со щелчком не стал на место, Эмили медленно открыла дверь. В коридоре было тихо. Она быстро бросила взгляд в обе стороны. В окна, ложась пятнами на обои с бамбуковым орнаментом, проникал сероватый свет. Ваза с цветами как будто светилась желтым. Никого. Пусто.
Эмили вышла из спальни и быстро зашагала к комнате, в которой, как ей было известно, спала Сибилла. Она точно знала, что сейчас ей скажет.
Она признается Сибилле, что видела выражение ее лица, и кого бы та ни жалела, кому бы ни хотела сохранить верность, если она не скажет Эмили, в чем причина столь глубокой ненависти к ее персоне, то она отправится к инспектору Питту, и пусть он тогда сам выясняет, в чем дело. Исполненная ярости, с которой она покинула комнату прошлым вечером, Эмили была готова на все. Увы, было поздно принимать в расчет чьи‑то чувства, пытаться сохранить приличия.
Поймав себя на том, что вся дрожит, Эмили взялась за дверную ручку комнаты Сибиллы и медленно повернула. Вдруг та окажется заперта и ей придется снова ждать целый день? Пожалуй, она сможет отложить неизбежные ответы на несколько часов. Но нет, ручка повернулась легко, без всяких усилий. Ну, конечно же'. С какой стати запирать двери в доме, как этот? Ведь это значило бы, что для того, чтобы впустить горничную, нужно встать с постели. Кому захочется это делать? Ведь горничные для того и нужны, чтобы вам самим не нужно было вставать, чтобы отдернуть шторы или набрать кувшин воды. Ведь если вам нужно с какой‑то целью подняться из теплой, мягкой постели, то какой смысл во всей этой окружающей вас роскоши?
Так что Сибилла была у себя. Уже почти полностью рассвело. Окно ее комнаты выходило на восток, и занавески казались расшитыми золотом. Сибилла успела проснуться и сидела, прислонившись к резному шесту балдахина, лицом к окну. Ее густые черные волосы были распущены, ниспадая на спину и обрамляя лицо. Эмили на мгновение подумала, как это, однако, странно – распускать полосы по плечам.
– Сибилла, – негромко произнесла она. – Извините, я не хотела вторгаться к вам без спроса, но нам срочно нужно поговорить. Полагаю, вам известно, кто убил Джорджа, и…
Она подошла почти к самой кровати и теперь смогла рассмотреть Сибиллу. Прислонившись спиной к столбику балдахина, та сидела в какой‑то странной позе, слегка склонив голову, как будто задремала сидя. Эмили обошла кровать и наклонилась ближе. И тогда увидела лицо Сибиллы. От ужаса у нее перехватило дыхание, сердце на миг остановилось.
Сибилла смотрела на нее незрячими, выпученными глазами. Лицо ее распухло, рот открыт, язык вывалился наружу, черные волосы обмотаны вокруг шеи, затем вокруг столбика и завязаны узлом. Эмили открыла было рог, чтобы закричать, но с губ ее не сорвалось даже негромкого писка – мешал застрявший в горле ком. Она поймала себя на том, что стоит, зажав кулаками рот, и на костяшках пальцев, там, где она укусила их, выступила кровь. Лишь бы не упасть в обморок! Нужно скорее позвать на помощь. Скорее, давай, уходи отсюда, зови остальных!..
Ее била такая сильная дрожь, что ноги поначалу ее не слушались. Эмили больно зацепилась ногой за угол кровати и, покачнувшись, схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. При этом она едва не повалила кресло. Нет‑нет, сейчас не до обмороков, сюда вполне может кто‑то прийти и застать ее здесь. Ее и так все винят в смерти Джорджа. Обвинят и в этой смерти.
Увы, дверная ручка отказывалась повиноваться ей, хотя она повернула ее уже дважды. Наконец потными пальцами Эмили кое‑как повернула злосчастную ручку и едва не вывалилась в коридор.
Слава богу, здесь было пусто. Никаких горничных, спешивших по утренним делам, чистить каминные решетки или подавать в столовую завтрак. Едва ли не бегом Эмили проделала путь до комнаты Шарлотты и, даже не постучав, взялась за ручку и распахнула дверь.
– Шарлотта, скорее просыпайся! Просыпайся и послушай меня! Сибилла мертва!
Она едва различила в постели силуэт сестры. Лишь волосы, темным облаком разметавшиеся по белоснежной подушке.
– Шарлотта! – крикнула она, слыша в своем голосе истеричные нотки, но ничего не могла с этим поделать. – Шарлотта!
Сестра присела в кровати, и предрассветную тишину нарушил ее шепот:
– В чем дело, Эмили? Ты больна?
– Нет, нет, – Эмили жадно глотала ртом воздух. – Сибилла мертва. Мне кажется, ее убили. Я только что обнаружила Сибиллу… в ее комнате, задушенную собственными волосами.
Шарлотта бросила взгляд на часы на прикроватном столике.
– Эмили, сейчас двадцать минут шестого. Ты уверена, что тебе не привиделся кошмар?
– Уверена! О боже, неужели меня обвинят в том, что это я убила ее! – воскликнула Эмили и из последних сил попыталась собрать в кулак всю свою волю.
Увы, как она ни старалась, тело ее начала сотрясать дрожь, и она, разрыдавшись, повалилась на постель в ногах кровати. Шарлотта встала и, подойдя к ней, обняла за плечи и стала укачивать, как ребенка.
– Что случилось? – негромко спросила она, стараясь говорить как можно спокойнее. – Скажи, что тебе понадобилось в комнате Сибиллы, причем в такую рань?
Эмили была понятна озабоченность сестры, но она решила не поддаваться душевным терзаниям и страху. Ей могут помочь лишь здравые рассуждения, и ничто другое. И она попыталась выбросить из головы всю злость и сосредоточиться лишь на самом важном.
– Позапрошлым вечером я обратила внимание на ее лицо. На какой‑то миг на нем читалась такая ненависть, когда она повернулась к Юстасу, что я решила узнать у нее почему. Что ей о нем известно? Неужели она боялась, что он что‑то замыслил? Шарлотта! Все они убеждены, что это я убила Джорджа! И сделают все для того, чтобы Томас был вынужден арестовать меня. Так что я должна выяснить, кто это сделал, и тем самым спасти себя.
Несколько секунд Шарлотта молчала, затем медленно поднялась с места.
– Я лучше пойду проверю, и если ты права, то разбужу тетю Веспасию. А еще нужно будет вновь вызвать полицию. – С этими словами она набросила на плечи шаль и завернулась в нее, едва слышно прошептав: – Бедный Уильям.
Шарлотта ушла, а Эмили осталась лежать, свернувшись в комок, в ногах кровати. Она попробовала думать, надеясь распознать в случившемся какую‑нибудь закономерность, но, увы, наверное, еще рано. Ее всю трясло – не от холода, потому что воздух в комнате был теплым. Холод царил внутри ее, где также поселилась и тьма. Кем бы ни был убийца Джорджа, теперь этот человек убил Сибиллу, причем, вне всяких сомнений, потому, что та знала, кто он такой. Или она.
Интересно, это имеет какое‑то отношение к Юстасу и Тэсси? Или только к Юстасу? Или же не к нему, а к Джеку Рэдли?
В следующий миг дверь открылась, и в комнату вошла Шарлотта. В сером утреннем свете, сочившемся в окно, ее лицо казалось бледным, как мел. Руки ее дрожали.
– Действительно мертва, – с трудом выдавила она. – Оставайся здесь и закрой за мной дверь. Я пойду разбужу тетю Веспасию.
– Погоди! – крикнула ей Эмили, вставая, и тотчас потеряла равновесие. Ноги ее были как ватные, колени подкашивались. – Я тоже с тобой. Я не хочу оставаться здесь одна. И тебя не пущу ходить по дому в одиночку.
Эмили вновь попыталась встать, и на этот раз тело послушалось ее. Не проронив ни слова, они с Шарлоттой плечом к плечу зашагали по коридору, еле слышно ступая по толстому ковру. Жардиньерка с папоротником, в высоту едва ли не с дерево, отбрасывала на обои тени, похожие на осьминогов.
Сестры одновременно постучали в дверь Веспасии и прислушались. Ответа не последовало. Тогда Шарлотта постучала вновь и на всякий случай повернула дверную ручку.
Дверь оказалась не заперта. Шарлотта распахнула ее, и они обе скользнули внутрь, после чего вновь закрыли за собой дверь.
– Тетя Веспасия! – позвала Шарлотта.
В этой комнате было темнее – наверное, потому, что шторы здесь были плотные. Но даже в полумраке они увидели кровать, а на подушке – голову тети Веспасии. Седые волосы были собраны в мягкий узел. Какая она все‑таки старенькая, подумала Эмили.
– Тетя Веспасия, – еще раз окликнула ее Шарлотта.
Леди Камминг‑Гульд открыла глаза. Тогда Шарлотта шагнула ближе к занавешенному окну, чтобы быть ближе к свету.
– Шарлотта? – Веспасия приподнялась в кровати. – В чем дело? Кто это с вами? Эмили? – в ее голосе послышались тревожные нотки. – Что случилось?
– Эмили кое‑что вспомнила, а именно выражение на лице Сибиллы позавчера за ужином, – начала Шарлотта. – Она подумала, что если поймет, что это было, это ей кое‑что объяснит. И она пошла, чтобы спросить Сибиллу.
– В такую рань? – Веспасия выпрямилась в кровати. – И как, это что‑то ей объяснило? Скажи, Эмили, ты выяснила, что хотела? Что сказала тебе Сибилла?
Шарлотта закрыла глаза и сжала кулаки.
– Ничего. Она мертва. Задушена собственными волосами. Кто‑то закрутил их вокруг столбика балдахина. Не знаю, может, она сделала это сама, а может, кто‑то другой. Сказать точно не могу. Надо будет вызвать Томаса.
Все так же сидя в кровати, Веспасия внимательно слушала ее, не проронив ни слова. Шарлотта стояла ни жива ни мертва от страха, но затем Веспасия подняла руку и трижды дернула за шнурок колокольчика.
– Дайте мне мою шаль, – попросила она.
Шарлотта выполнила ее просьбу. Опершись на руку Шарлотты, которую та протянула ей для опоры, Веспасия неуклюже слезла с кровати.
– Нам стоит замкнуть дверь. Не хотелось бы никого впускать внутрь. И еще, я считаю, нужно поставить в известность Юстаса, – она сделала глубокий вдох. – И Уильяма. Как вы думаете, в такую рань Томас будет дома? Отлично. В таком случае поскорее напишите ему записку и отправьте лакея, чтобы тот привел его и констебля.
Неожиданно в дверь постучали. Все трое испуганно вздрогнули. Однако не успел кто‑то из них откликнуться на стук, как дверь открылась сама и в комнату вошла растрепанная и испуганная Дигби. Увидев, что с Веспасией все в порядке, она успокоилась, и ее испуг сменился озабоченностью. Убрав с лица растрепанные волосы, она приготовилась рассердиться.
– Слушаю вас, мэм. Что‑то случилось? – осторожно спросила служанка.
– Мне чаю, Дигби, – ответила Веспасия, изо всех сил стараясь сохранить чувство собственного достоинства. – Я бы хотела выпить немного чая. Принеси нам его на всех. И для себя тоже. И как только поставишь чайник на плиту, разбуди кого‑нибудь из лакеев и вели, чтобы он вставал.
Дигби строго и вместе с тем удивленно посмотрела на хозяйку. И тогда та была вынуждена прояснить ситуацию.
– Молодая миссис Марч мертва. Так что лучше разбудить двух лакеев. Одного, чтобы послать за доктором.
– Доктору можно позвонить по телефону, мэм, – возразила Дигби.
– Ах, да. Как я о нем позабыла… Просто я еще не привыкла ко всем этим новомодным штучкам. Думаю, у Тревеса есть телефон.
– Да, мэм.
– В таком случае разбуди одного лакея и отправь его за мистером Питтом. Я уверена, что уж у него телефона точно нет. И не забудь про чай.

Следующие несколько часов прошли как в лихорадочном сне – этакое необычное сочетание гротеска и самой заурядной обыденности. Ну как, скажите на милость, столовая, где был подан завтрак, могла выглядеть так, как и всегда – окна распахнуты настежь, а блюда на серванте ломиться от снеди? Тем временем Питт уже оказался наверху. Вместе с доктором Тревесом он склонился над мертвой Сибиллой, удушенной собственными волосами, и пытался решить, сама ли она наложила на себя руки, или же кто‑то прокрался в комнату и затянул эти роковые узлы. Шарлотте не давал покоя вопрос, не потому ли накануне к ней вломился Джек Рэдли, а вовсе не потому, что был в нее влюблен? Просто она проснулась слишком рано и подняла тревогу. Шарлотта была уверена, что точно такая же мысль пришла в голову и Веспасии.
Когда они, наконец, сели завтракать, был одиннадцатый час и все уже сидели за столом. Даже Уильям, посеревший и осунувшийся, с трясущимися руками, и тот предпочел шумное общество одиночеству своей комнаты через стенку с комнатой Сибиллы.
Эмили сидела как статуя. Ее подташнивало, на пищу было противно смотреть: стоит съесть хотя бы кусочек, и тот моментально попросится обратно. Небольшими глотками она отпивала горячий чай. Он обжигал ей язык, с трудом проникая дальше, в сдавленное волнением горло. Постукивание чашек и блюдец, обрывки фраз – весь этот пустой, ненужный шум раздражал, выводил из себя… и пугал. С таким же успехом это мог быть грохот колес по дороге или гоготанье гусей.
Шарлотта не стала отказываться от еды, зная, что силы ей еще понадобятся, однако и яичница, и тонкие ломтики бекона превращались у нее во рту в липкую, холодную субстанцию. Солнечные лучи играли бликами на столовом серебре и стенках стаканов. Позвякивание столовых приборов стало громче, стоило Юстасу вступить в сражение с жареной рыбой и картошкой. Но даже ему принесло это мало радости. Скатерть была такой белоснежной, что тотчас вспоминались голые, заснеженные поля и мертвая, промерзшая земля под ними.
Нет, это просто смехотворно. Эмили почти окаменела от страха, превратилась в глыбу льда. Она должна заставить себя прислушаться к их разговорам, заставить мозг думать, реагировать, анализировать. Потому что разгадка кроется здесь; главное – сбросить с себя пелену тумана и увидеть ее. Потому что это наверняка что‑то хорошо знакомое, ведь ей и раньше доводилось иметь дело с убийствами. Это либо боль, либо страх, которые в конечном итоге выливались в насилие. Ну почему она, будучи всего в двух шагах от разгадки, до сих пор не может обнаружить ее?
Эмили обвела глазами сидевших за столом, на мгновение задержав взгляд на каждом. Старая миссис Марч. Сидит, поджав губы, руки рядом с тарелкой сжаты в кулаки. Не иначе как молча возмущается несправедливостью судьбы, обрушившей на ее семью страшную трагедию, и это единственно доступный ей способ сохранить самообладание. Ее можно понять, ведь всю свою жизнь она посвятила семье.
Веспасия тоже хранит молчание. Она как будто усохла и сжалась, стала даже меньше ростом – худые, костистые запястья, прозрачная, словно, бумага, кожа.
Тэсси и Джек Рэдли разговаривают о какой‑то ерунде, и Эмили знает, даже не прислушиваясь к их беседе, что они делают это нарочно, чтобы взбодрить остальных. Ведь стоит им умолкнуть, как за столом воцарится тягостное молчание, которое накроет их всех с головой. Поэтому неважно, о чем разговор. Пусть даже всего лишь о погоде. Потому что все до единого за этим столом сейчас погружены в свой собственный мирок ужаса, и все как один пытаются ухватиться за что‑нибудь из того, что происходило всего несколько дней назад, чтобы вернуться в другой мир, где все было легко и просто, где каждый чувствовал себя в безопасности. Они с удовольствием вернули все свои заботы и тревоги прошлой недели, такие важные тогда и совершенно бессмысленные сейчас…
У Шарлотты состоялся короткий разговор с Томасом, когда он позвал ее в комнату Сибиллы. Сначала она отшатнулась, но он успокоил ее, сказав, что покойной развязали волосы и уложили тело на кровати, закрыв простыней лицо.
– Прошу тебя! – взмолилась Шарлотта. – Может, мне не стоит входить в комнату?
И все же, превозмогая себя, подчинилась. Томас, обхватив жену за талию, едва ли не втолкнул ее внутрь.
– Сядь на кровать, – велел он ей, – там, где сидела Сибилла.
Шарлотта словно приросла к полу.
– Зачем? – Какой в этом смысл, подумала она. Ведь это так ужасно, так омерзительно. – Зачем это нужно?
– Надо, – спокойно ответил он. – Шарлотта, прошу тебя. Хочу проверить, могла ли она сделать это сама.
– Конечно, могла!
Шарлотта даже не сдвинулась с места, упираясь из последних сил. Какое‑то время они застыли посреди залитой солнцем комнаты, как будто окаменев во время этой схватки. Томас не мог с ней справиться и потому начинал злиться.
– Конечно, могла, – выкрикнула Шарлотта, чувствуя, как ее бьет дрожь. – Сначала она обвила волосами шею, а затем – шест. Это все равно что завязать на шее шарф и защелкнуть на спине застежку платья. Шестом она воспользовалась потому, что это довольно легко. Он резной, и стоило ей слегка наклониться, как узел сам затянулся бы. Она наверняка все как следует продумала, иначе не осталась бы здесь. По‑видимому, она двигалась, пока у нее оставались силы. Вряд ли человек сразу теряет сознание. Отпусти меня, Томас! Я ни за что не сяду на эту кровать!
– Не глупи, – Питт явно начинал выходить из себя, поняв, о чем ее просит и почему она так противится, но не мог ничего с собой поделать. – Ты хочешь, чтобы я позвал кого‑то из горничных? Я ведь не прошу Эмили!
Шарлотта в ужасе уставилась на него, затем, видя отчаяние в глазах мужа, слыша, как готов сорваться на крик его голос, сделала шаг к кровати, по‑прежнему отказываясь посмотреть туда, где сидела Сибилла.
– Хорошо, сядь вон туда, – уступил Питт, указывая на столбик балдахина с противоположной стороны. – Сядь там и обхвати руками шест у себя за спиной.
Медленно, на негнущихся ногах, Шарлотта сделала так, как он ей велел: подняла над головой руки и завела их за шест, делая вид, как будто завязывает что‑то у себя на шее.
– Теперь наклонись, – приказал Питт. Шарлотта пригнулась чуть ниже. – Потяни, чтобы узел затянулся. – Он взял ее руки и потянул их вниз.
– Не могу! – крикнула Шарлотта. От напряжения у нее затекли мышцы. – Это слишком низко. У меня не получится. И вообще, Томас, мне больно.
Питт отпустил ее.
– Так я и думал, – глухо произнес он. – Никакая женщина не смогла бы затянуть волосы так низко у себя на шее.
Опустившись рядом с Шарлоттой на колени, он обнял ее и, зарывшись лицом в ее волосы, начал медленно целовать ее, с каждой минутой все крепче прижимая к себе. В словах необходимости не было. Ибо оба прекрасно знали: Сибилла стала жертвой убийства…
Наконец Шарлотта стряхнула с себя оцепенение, возвращаясь в настоящее, к завтраку и этой болезненной загадочной обыденности. Ей хотелось утешить их всех, но времени не было. Допив чай, она обвела взглядом сидевших за столом.
– У нас у всех есть глаза и уши, и способность рассуждать, – четко сказала она. – Один из нас убил Джорджа. И вот теперь – Сибиллу. Будет лучше, если мы, пока не поздно, попытаемся вычислить убийцу.
Миссис Марч ахнула и схватила Томаса за руку. Пальцы ее – коричневые, в пигментных пятнах – напомнили Шарлотте когти хищной птицы.
– Мне сейчас станет дурно!
– Опустите голову между коленей, – устало посоветовала Веспасия.
Миссис Марч тотчас открыла глаза.
– Не смешите меня! – резко бросила она Веспасии. – Вы, если хотите, можете сидеть за столом, засунув голову себе между ног. Я не удивлюсь. Но только не я.
– Это неудобно, – впервые подала голос Эмили, поднимая глаза. – Вряд ли у вас получилось бы.
Веспасия даже не стала отрывать глаз от тарелки.
– Если кому‑то нужно, у меня есть нюхательная соль.
Юстас никак не отреагировал на ее предложение. Он по‑прежнему смотрел на Шарлотту.
– Вы думаете, нам стоит это сделать, миссис Питт? – спросил он, даже не моргнув глазом. – Но правда может оказаться весьма болезненной, особенно для вас.
Шарлотта прекрасно знала, на что он намекает, – на суть самой правды, и то, как, по его мнению, та должна быть преподнесена полиции.
– О да, – согласилась она дрогнувшим голосом, злясь на саму себя и будучи не в состоянии ничего с этим поделать. – Меня больше всего страшит не то, что мы можем узнать, а то, что правда останется скрыта для нас до тех пор, пока убийца не нанесет новый удар.
Уильям застыл на месте. Веспасия поднесла руку к лицу и наклонилась над столом.
– Дурная кровь, – бросила миссис Марч и так резко схватилась за ложку, что рассыпала по столу сахар. – В конце концов она всегда дает о себе знать. Сколь красивым бы ни было лицо и сколь изысканными манеры, кровь все равно берет свое. Джордж был дурак. Безответственный, неверный дурак. Поспешные браки – причина всех несчастий в этом мире.
– Страх, – нарочно, как будто в пику ей, бросила Шарлотта. – Я бы сказала, что причиной всех несчастий в этом мире является страх – страх боли, страх выставить себя на посмешище, страх возможной неудачи. И, пожалуй, самый главный – страх одиночества. Страх того, что никто в целом мире вас не любит.
– Вы разговариваете сами с собой, моя милая? – бросила, поворачиваясь к ней, миссис Марч. Лицо ее было бледным, как мел, глаза горели, как угли. – Мы, Марчи, ничего не боимся.
– Не говорите глупостей, Лавиния! – Веспасия расправила плечи и убрала со лба волосы. – Ничего не боятся только святые, для которых рай важнее страданий и искушений плоти, а также простаки, которым не хватает воображения представить себе боль. Здесь, за этим столом, нам всем страшно.
– А что, если миссис Марч – святая? – с нескрываемой издевкой заметил Джек Рэдли.
– Придержите язык! – оборвала его Лавиния. – Чем скорее полиция арестует вас, тем лучше. Даже если вы не убивали бедного Джорджа, вы вложили эту идею в уши Эмили. Так или иначе, вы виновны, и вас нужно повесить.
Кровь прилила к лицу Джека Рэдли, однако он выдержал взгляд старой леди и не отвел глаз. После чего за столом воцарилось гробовое молчание. Затем в коридоре послышались громкие шаги лакея, однако вскоре они стихли. Даже Юстас и тот сидел неподвижно. Веспасия еле‑еле встала из‑за стола, как будто у нее болела спина. Глядя вокруг остекленевшим взглядом, Уильям тоже поднялся и, отодвинув ее стул, поддержал ее за руку.
– Полагаю, мистер Бимиш вновь пришлет мистера Хейра, чтобы нас утешить, – негромко сказала она, причем голос ее почти не дрогнул. – Это даже к лучшему. От него будет больше пользы, если он приедет сюда. Если что, я у себя в комнате. Буду рада с ним увидеться.
– Бабушка, может, стоит послать за доктором? – выдавил из себя Уильям, когда к нему вернулся голос. Он как будто по‑прежнему видел перед собой кошмар, который мучил его всю ночь, а проснувшись, обнаружил, что кошмар никуда не делся и теперь продолжается наяву.
– Нет, спасибо, мой дорогой, – Веспасия похлопала его по руке и, слегка пошатываясь, медленно вышла из столовой.
– Извините, – подала голос Шарлотта, откладывая салфетку и поднимаясь вслед за леди Камминг‑Гульд, которую догнала уже в коридоре, где, взяв ее под локоть, помогла подняться по широкой лестнице. В кои веки тетушка не стала возмущаться.
– Мне остаться с вами? – спросила Шарлотта у двери в спальню.
Веспасия пристально посмотрела на нее. На ее лице по‑прежнему читались усталость и страх.
– Вам что‑нибудь известно, Шарлотта?
– Нет, – честно призналась та. – Но если Эмили права, то Сибилла ненавидела Юстаса. То ли из‑за себя, то ли из‑за Уильяма или Тэсси. Не знаю.
Веспасия еще крепче поджала губы. Взгляд ее сделался еще более несчастным.
– Пожалуй, из‑за Уильяма, – прошептала она еле слышно. – Юстас никогда не думает, прежде чем что‑то сказать. Ему не хватает здравого смысла.
Шарлотта хотела было спросить, было ли что‑то еще, однако передумала. Улыбнувшись Веспасии, она оставила ее одну.
Ей в голову пришла одна мысль, и как только она убедилась, что на верхнем этаже никого нет, подошла к комнате Сибиллы и дернула за ручку. Слугам наверняка сказали, что произошло, и ни одна горничная не рискнула бы зайти сюда. Питт еще утром, прежде чем проводить свой эксперимент, перенес тело Сибиллы на узкий диван у окна и, возможно, теперь вернул его на место, где положил так, чтобы казалось, будто она спит – при условии, если не смотреть на ее лицо.
Дверь оказалась не заперта. Впрочем, запирать ее не было необходимости. Ведь если кто и заглянет сюда, то только затем, чтобы отдать покойной дань последнего уважения. Питт с Тревесом наверняка уже сделали все, что могли, и спустились в комнату камердинера посовещаться. На всякий случай еще раз окинув взглядом коридор, Шарлотта повернулась и вошла.
Окна комнаты выходили на юг, и она была залита солнечным светом. На кровати, накрытые простыней, вырисовывались очертания тела. Шарлотта старалась не смотреть в ту сторону, хотя прекрасно знала, что увидит, если приподнимет край простыни. Будет лучше, если она постарается держать в узде воображение, а заодно и на удивление сильное чувство жалости, которое то и дело напоминало о себе душевной болью. Да, Сибилла причинила Эмили страшные страдания, и тем не менее Шарлотта не испытывала к ней неприязни, даже когда покойная еще была жива. Потому что в Сибилле она тоже ощущала твердый узел боли. Он рос с каждым днем и с каждым днем становится все больнее и больнее. Если она кого и ненавидела, то лишь тех, кто в отличие от нее самой не испытывал никаких мук. Стоило ей увидеть рану и поверить, что та болит, как от гнева, от ненависти ничего не оставалось, они просачивались, как через сито. Сибилла не была исключением. И вот теперь Шарлотта решила заняться в ее комнате поисками хотя бы крошечной зацепки, которая помогла бы размотать клубок загадок.
Шарлотта осмотрелась по сторонам. С чего начать? Интересно, где Сибилла хранила свои личные вещи… Такие, которые тотчас бы рассказали все о слабостях своей хозяйки другой женщине. Только не платяной шкаф. Ибо в нем будет только одежда. Личные вещи в карманах никто не оставляет. В прикроватной тумбочке имелся выдвижной ящик, но в нем вполне могли наводить порядок горничные, тем более что замка на нем нет. И все‑таки Шарлотта на всякий случай вытащила его. Внутри оказались лишь носовые платки, мешочек с ароматной лавандой, сложенная в несколько раз бумажка, в которой когда‑то был насыпан порошок от головной боли, пузырек нюхательной соли. И все.
После этого Шарлотта заглянула на комод. Там, как она и ожидала, лежали расчески и щетки для волос, шелковые платки для чистки шпилек, духи и румяна. Шарлотта поймала себя на том, что не отказалась бы в один прекрасный день научиться пользоваться макияжем столь же искусно, как Сибилла. Убитая была красивой женщиной. И от этой мысли Шарлотте стало вдвойне больней: теперь все эти коробочки и пузырьки, эти снадобья больше не нужны своей хозяйке. Как, однако, глупо, ставить себя на место убитой… И все же Шарлотта никак не могла отогнать от себя это чувство.
Затем она, как и ожидала, нашла нижнее белье. Оно было новее и красивее, чем ее собственное. Примерно такое же носила Эмили. Увы, в этих вещах не было ничего такого, что имело бы некий глубинный смысл: ни клочка бумаги, ни какой‑нибудь мелочи, спрятанной в самом низу. Тогда Шарлотта заглянула в шкатулку с драгоценностями и с завистью посмотрела на нитку жемчуга и изумрудное ожерелье. Но опять‑таки сами по себе они ничего не сказали ей, не дали ни малейшего повода полагать, что за ними что‑то кроется. Это были просто украшения богатой женщины, которую любит муж.
Шарлотта стояла посреди комнаты, глядя на картины, шторы, огромную кровать под балдахином. Нет, здесь наверняка должно что‑то быть…
Под кроватью! Шарлотта быстро опустилась на колени и приподняла край простыни. Под кроватью оказался сундук для одежды, а рядом с ним, в тени, – небольшая шкатулка. Шарлотта тотчас вытащила ее и, не вставая с колен, попробовала открыть крышку. Шкатулка оказалась заперта.
– Черт! – в сердцах воскликнула Шарлотта. – Разрази тебя гром!
Пристально глядя на шкатулку, она на минуту задумалась. Замок был обычный, маленький, легкий. Язычок удерживала на месте крошечная скобка. Она наверняка сможет ее сдвинуть. Да, а где ключ от замка? У Сибиллы наверняка имелся ключ…
Кстати, где она сама хранит ключи? Ну, конечно же, в шкатулке с драгоценностями, под небольшим блюдцем, на котором лежали серьги. Именно там она хранила ключи от чемоданов, хотя не слишком часто путешествовала. Поднимаясь с пола, Шарлотта наступила на край юбки и с размаху уселась на пуф перед туалетным столиком. Там он и оказался – небольшой медный ключик, примерно в дюйм длиной, вместе с золотыми цепочками.
Ключ идеально подошел к замку шкатулки. Трясущимися от волнения руками Шарлотта откинула крышку – и увидела связку писем и две небольшие книжечки в лайковом переплете. На обложке одной было написано: «Адреса». Первым делом Шарлотта взялась за письма. Это были любовные письма Уильяма, и после первого письма она проверила на остальных лишь имена. Письма эти были полны страсти и нежности. Изящно написанные, они тотчас заставили ее вспомнить холст на мольберте в оранжерее. Он тоже был полон чем‑то большим, нежели ветер в весенних деревьях. Была в нем легкая грусть по минувшему году, цветение и лед, осознание скорых перемен.
Шарлотта была ненавистна самой себе. Все письма были от Уильяма, и ни от кого больше. Ни листочка от Джорджа. Но с другой стороны, не секрет, что Джордж не принадлежал к числу любителей писать любовные послания, и по сравнению с письмами Уильяма письмо кого бы то ни было смотрелось бы бледно и убого.
Шарлотта взяла в руки вторую книжечку, никак не озаглавленную. Это оказался дневник, начатый несколько лет назад в обыкновенной тетради. Никаких дат, никаких заголовков, кроме тех, что были добавлены рукой самой Сибиллы.
Открыв его наугад, Шарлотта увидела пометку:
Рождество 1886 года. 
Всего несколько месяцев назад. Шарлотта с ужасом погрузилась в чтение.

Уильям провел за мольбертом весь день. Уже сейчас видно, что картина будет прекрасная, но мне не хотелось бы, чтобы он все время проводил в мастерской, оставляя меня одну с его родственниками. Старушенция по‑прежнему донимает меня вопросами, когда я стану, наконец, «настоящей женщиной» и подарю семейству Марчей наследника. В иные моменты я ее ненавижу с такой силой, что с радостью убила бы, знай я, как это можно сделать. И пусть потом я наверняка пожалею об этом, все равно вряд ли буду чувствовать себя хуже, чем теперь. Юстас сидит и вечно рассуждает о никчемности Уильяма – дескать, это надо же, писать картины, вместе того чтобы предаваться радостям жизни! При этом он то и дело сальным взглядом посматривает на меня, как будто глаза его могут видеть сквозь одежду. Самодовольный самец, каких свет еще не знал! И как только мне хватило безумия пустить его к себе в постель? Я бы все на свете отдала, чтобы вернуть все назад, чтобы между нами ничего не было, но, увы, локти кусать поздно. Что произошло, то произошло. Это наш с ним общий секрет, и я не рискну рассказать об этом никому, потому что Тэсси будет в ужасе, причем не из‑за отца – порой мне кажется, что она вообще не испытывает к нему никакой дочерней любви, – но из‑за Уильяма, которого она любит со всей нежностью, на какую только способна. Больше, чем любая сестра любит брата.
О боже, какая же я несчастная… Я даже не знаю, что мне делать! Но трусость вряд ли мне поможет. Я всегда умела очаровывать мужчин. И, думаю, сумею найти выход.

Шарлотту била дрожь. И хотя в комнате было жарко, по спине ее стекали ручейки холодного пота. Так, значит, вот зачем ей понадобился Джордж! Никакой испепеляющей страсти, ни даже тщеславия красивой женщины. Просто способ оградить себя от домогательств Юстаса… От этой мысли ее начало поташнивать.
Шарлотта быстро пролистала страницы блокнота, пока не добралась до конца. Здесь она впилась глазами в последнюю запись.

Мне с трудом в это верится! Увы, ничто не способно умерить его аппетит или отпугнуть. Мне порой кажется, что это какое‑то наваждение. Дурной сон – как, собственно, он того и хотел. Я должна посмотреть на Джека, чтоб убедиться, что это так. Бедный Джек. Бабушка Веспасия смотрит на него с разочарованием. Мне кажется, он ей нравился. В ее глазах он из той породы мужнин, с которыми она с удовольствием станцевала бы на балу в молодости. А Шарлотта… Вот кому эта история просто противна, достаточно посмотреть на ее лицо. Думаю, это Эмили постаралась. Жаль, однако, что у меня самой нет такой любящей сестры. Раньше мне никогда не хотелось иметь близкую душу, ту, кого я бы могла посвятить во все мои секреты, кто бы всегда встал на мою защиту. И вот теперь мне ее так недостает!..
Думаю, одного моего крика будет достаточно. Господи, Юстас действительно пришел в ужас, пусть всего на миг, не зная, что сказать, когда все сбегутся. Не думаю, что он верил, что я закричу, пока я не открыла рот.
Так что помоги мне, Господь! Если он придет снова, мне все равно, кто что подумает. Я так ему и сказала. Теперь у него подбит глаз, а у Джека разбита губа. Не иначе как он пришел к Юстасу и как следует ему врезал. Милый Джек… Но что мне делать, когда он уедет?
Боже, прошу тебя, помоги мне!

На этом дневник обрывался. Новую запись Сибилла сделать не успела, ибо утро для нее не наступило.
Но почему она ничего не сказала Уильяму?
Потому что Уильям давно не испытывал к отцу никаких теплых чувств, и Сибилла опасалась, что, охваченный гневом и отвращением, муж поднимет на отца руку. Или потому, что была уверена, что из любого поединка между отцом и сыном победителем выйдет отец. Не удивительно, что она так ненавидела Юстаса Марча.
Внезапно за дверью послышался какой‑то звук – нет, не легкий шаг горничной, а чья‑то тяжелая поступь. Времени на то, чтобы скрыться, не было: шаги остановились, и кто‑то взялся за дверную ручку. Охваченная паникой, Шарлотта быстро задвинула шкатулку назад под кровать, после чего сама нырнула туда вслед за ней. При этом она больно обо что‑то ударилась. Подтянув вслед за собой юбки, молодая женщина опустила край простыни. Она успела вовремя, потому что в следующую секунду дверь открылась и закрылась снова. И теперь в комнате кто‑то был. Кто?
Шарлотта прижалась к сундуку. Шкатулка больно упиралась ей в спину, однако ей было страшно пошевелиться. Она подумала о том, что над ней лежит Сибилла, холодная и бездыханная. Друг от друга их отделяли только пружины кровати и толщина матраса.
Кто же это такой? Незнакомец открывал и закрывал ящики, рылся в них в надежде что‑то найти. Затем – точно так же, как и несколько минут назад, – пискнула дверца платяного шкафа, и ее слух уловил шуршанье шелка и тафты. Затем дверца снова затворилась.
Царица Небесная, неужели он ищет ту самую книжицу, которую она сейчас держит в руках? Его ноги направились к кровати. В эти минуты Шарлотта отдала бы все на свете, чтобы узнать, кто это такой, но она не решалась приподнять край покрывала даже на дюйм. Потому что он вполне может смотреть в ее сторону и тогда сразу догадается, что под кроватью кто‑то есть. И что тогда? Он вытащит ее, а потом в лучшем случае обвинит в том, что она пыталась обворовать покойницу.
Шкатулка больно упиралась ей в спину, врезалась под ребра; ноги как будто налились свинцом.
Затем послышался негромкий звук, – как будто незнакомец переставил ноги, – и шорох ткани. Что же происходит?
Ответ не заставил себя ждать.
Край покрывала взмыл вверх, и взгляду окаменевшей от ужаса Шарлотты предстала красная физиономия Юстаса и его округлившиеся от удивления глаза. На какой‑то миг он застыл в растерянности так же, как и она. Затем он заговорил, хотя голос его было не узнать.
– Миссис Питт, вы бы не могли объяснить мне, что вы здесь делаете?
Интересно, он знает, что написано в блокноте Сибиллы? Шарлотта прижала к себе книжицу с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Она открыла было рот, чтобы заговорить, но в горле пересохло от ужаса. Она сидела ни жива ни мертва, не в силах пошевелиться. Она даже не могла забиться дальше под кровать – мешал сундук. Если он попробует вырвать у нее из рук злосчастный дневник – а именно его он, по всей видимости, и искал, – то единственный способ для нее уберечь себя – это остаться сидеть здесь. Юстас был слишком толст, чтобы протиснуться под кровать. Так что здесь, под кроватью, она в безопасности.
Впрочем, в этом тоже хорошего мало. Она выйдет только тогда, когда в комнату войдет кто‑то еще и попробует уговорить ее вылезти из‑под кровати. А пока ей тут так и сидеть скрюченной.
– Миссис Питт! – Лицо Юстаса было каменным. Глаза горели ненавистью. Да, он наверняка заметил небольшую белую книжечку в ее руках и понял, что это такое. А может, знал с самого начала. Она смотрела на него, как кролик на удава.
– Миссис Питт! И как долго вы намерены оставаться здесь, под кроватью? Я пригласил вас к себе в дом, чтобы вы могли утешить свою сестру, потерявшую мужа. Однако ваши действия заставляют меня предположить, что вы душевно больны не в меньшей степени, чем она.
С этими словами он протянул руку, сильную, квадратную и на удивление холеную, с аккуратно обработанными ногтями, что тотчас бросилось ей в глаза.
– И отдайте мне блокнот, – добавил он, и голос его почти не дрогнул. – Я сделаю вид, что не знал, что он побывал в ваших руках. Так оно будет к лучшему. С другой стороны, я полагаю, что вы должны немедленно вернуться домой. Полагаю, вы оскорблены в лучших чувствах и не можете оставаться в нашем доме.
Шарлотта даже не пошелохнулась. Если отдать ему дневник, то он его тотчас же уничтожит. И тогда не останется никаких улик, кроме ее голословных утверждений, которым никто не поверит.
– Выходите! – раздраженно бросил ей Юстас. – Вы ведете себя, как ребенок. Немедленно вылезайте из‑под кровати!
Шарлотта медленно приподняла руку и расстегнула верхние три пуговицы на платье. Юстас смотрел на нее одновременно с любопытством и с ужасом. Тем не менее взгляд его по привычке переместился ниже, ей на грудь, а это всегда было ее главное достоинство.
– Миссис Питт! – прохрипел он.
Глядя ему в глаза, Шарлотта аккуратно затолкала книжицу за пазуху и вновь застегнула ворот. Ощущение было неприятное и наверняка со стороны смотрелось тоже довольно смешно, но если ему захочется отобрать блокнот, он будет вынужден разорвать на ней платье, а вот это будет ой как трудно объяснить.
Юстас продолжал смотреть на нее – охваченный одновременно похотью и яростью, – и нетрудно было предположить, что он напуган не меньше, чем она сама. Ощущая на себе его взгляд, Шарлотта вылезла из‑под кровати и выпрямилась, хотя, сказать по правде, колени ее тряслись.
– Эта записная книжка не ваша, миссис Питт, – процедил сквозь зубы Юстас. – Отдайте ее мне.
– Вам она тоже не принадлежит, – ответила Шарлотта с вызовом, собрав все мужество, на какое была способна. Юстас был сильный, коренастый и широкоплечий мужчина и стоял между ней и дверью. – Я передам ее полиции.
– Вы этого не сделаете, – Юстас потянулся и схватил ее за руку. Его пальцы как клещи сомкнулись вокруг ее запястья. Он стоял, обдавая Шарлотту своим жарким дыханием.
– Значит ли это, мистер Марч, что вы порвете на мне платье? – Она попыталась произнести это как можно игривее и, разумеется, не сумела. – Потому что объяснить это будет нелегко, я же – обещаю вам – непременно подниму крик. Чем вы объясните это, когда сюда сбежится народ? Что мне что‑то привиделось?
– И чем вы, в свою очередь, объясните, каким образом вы оказались здесь? – бросил Юстас ей в ответ.
Но он явно был напуган. От него, наполняя собой комнату, исходил запах страха. Шарлотта явственно ощущала его даже в том, как он с силой сжимал ей пальцы.
– А вы?
Его губы скривились в омерзительной улыбке.
– Я скажу, что услышал внутри какие‑то звуки, и когда вошел, увидел, что вы роетесь в шкатулке с драгоценностями Сибиллы. Причина ваших действий будет и так ясна.
– Тогда я скажу то же самое! – возразила Шарлотта. – Только в моем случае это будет не шкатулка с драгоценностями. Это будет футляр с туалетными принадлежностями под кроватью. А еще я скажу, что вы нашли ее дневник, и тогда все прочтут и узнают, что там написано.
Хватка Юстаса ослабла. От Шарлотты не ускользнуло, что страх исказил его лицо еще больше; на верхней губе и на лбу заблестели капли пота.
– Отпустите меня, мистер Марч, или я закричу. В соседних комнатах наверняка находятся горничные, а в соседней комнате отдыхает леди Камминг‑Гульд.
Медленно, как будто сомневаясь, Юстас отпустил ее руку. Шарлотта дождалась, когда он окончательно уберет пальцы – кто знает, вдруг он передумает? – и лишь затем повернулась и на ватных ногах направилась к двери. Еще миг – и она уже была в коридоре. От облегчения кружилась голова и немного поташнивало. Теперь ей нужно в срочном порядке найти Томаса.

Глава 10

Шарлотта нашла мужа в буфетной, где тот устроил нечто вроде рабочего кабинета. Распахнув двери, она прервала констебля Страйпа на середине предложения и, даже не извинившись за вторжение, обратилась к мужу:
– Томас, я нашла ответ… ну или, по крайней мере, возможный ответ – извините меня, констебль, – в комнате Сибиллы. Это нечто такое, что не приходило нам в голову…
Она резко остановилась. Оба мужчины удивленно уставились на нее, и ей тотчас стало неловко по поводу своей находки. Нет, не из‑за Юстаса – этот пусть получит по заслугам. А из‑за Сибиллы. Как будто она предстала перед ними нагая.
– И что же ты нашла? – с волнением спросил Питт, пристально глядя на жену: испуг в ее глазах и румянец на щеках были красноречивее всяких слов.
Шарлотта посмотрела на Страйпа – всего на миг, но он все понял, и ей тотчас стало стыдно. Повернувшись к нему спиной, она расстегнула платье ровно на столько, чтобы вытащить из‑за лифа дневник, протянула его мужу и негромко сказала:
– Рождество. Прочти запись, датированную Рождеством прошлого года, а затем самую последнюю.
Томас взял блокнот из ее рук и быстро пролистал его, пока, наконец, не добрался до декабря, затем неспешно перевернул одну за другой страницы. Затем перестал листать. Пока глаза его бегали по строчкам, Шарлотта следила за его лицом: с каждым мгновением на нем все явственнее читались гнев, отвращение и, как ни странно, жалость. Он дочитал все до конца.
– И он убил Джорджа из‑за нее, – Питт посмотрел на Шарлотту, после чего молча передал блокнот Страйпу. – Думаю, бедная Сибилла знала или догадывалась об этом.
– Скажи, а почему он не стал искать дневник сразу, как только ее убил? – негромко спросила Шарлотта.
– Возможно, он услышал какой‑то звук, – ответил Питт. – Кто‑то в доме не спал. Может даже, услышал шаги Эмили. И решил подождать.
Шарлотта вздрогнула.
– Ты его арестуешь?
Томас задумался, как бы взвешивая ее вопрос. А потом посмотрел на Страйпа. Лицо констебля покраснело, и уж точно было невеселым.
– Нет, – ответил Питт. – Пока нет. Это не доказательство. Он наверняка станет все отрицать. Скажет, что это все фантазии Сибиллы. Пока у нас нет других улик, это лишь ее голословные обвинения в его адрес. Стоит предать содержание огласке, как это еще больше расстроит Уильяма, а может, даже приведет к новой трагедии. – Уголки его губ скривились в некоем подобии улыбки. – Пусть Юстас какое‑то время посидит на иголках. А мы посмотрим, что он станет делать. – Томас посмотрел на Шарлотту. – Ты сказала, что там был еще один блокнот, с адресами.
– Да.
– В таком случае он нам тоже нужен. Возможно, в нем мы ничего не найдем, но просмотреть, что это за адреса, не помешает.
Шарлотта послушно вернулась к двери. Питт с полуулыбкой посмотрел на Страйпа.
– Извините, констебль, вы мне понадобитесь, так что вам придется еще немного посидеть здесь.
Смысл его извинений дошел до Страйпа не сразу. Когда же все‑таки дошел, его лицо тотчас осунулось, а щеки порозовели.
– Да, сэр, э‑э‑э… – он поднял голову. – А у нас хватит времени?
– Разумеется, хватит, – ответил Питт. – Если не тратить время на разговоры. Чтобы через пятнадцать минут вы вернулись.
– Слушаюсь, сэр!
Страйп дождался, когда Шарлотта и Питт скроются за поворотом коридора, после чего пулей вылетел из кладовой и, остановив первую попавшуюся горничную, которая, на его счастье, оказалась горничной первого этажа, поинтересовался у нее, где сейчас мисс Тейлор. У него был такой серьезный и деловой вид, что горничная моментально ему ответила, отбросив в сторону недоверие по поводу посторонних людей, особенно если те принадлежали к простым смертным – таким, как полицейские, трубочисты и иже с ними.
– Она в наливочной.
– Спасибо!
Страйп развернулся на пятках и зашагал по коридору мимо дверей разнообразных хозяйственных помещений, в направлении кладовой. Первоначально ее использовали для производства домашних наливок, настоек и душистых растирок; сейчас же в ней в основном хранились запасы чая, кофе и сладостей.
Услышав его тяжелые шаги, Летти, которая в этот момент перекладывала в банку большой кусок фруктового торта, тотчас обернулась. Она показалась Страйпу даже еще более хорошенькой, чем первый раз. Тогда он не заметил, какой красивой волной ложатся ей на лоб волосы и какие нежные у нее ушки.
– Доброе утро, мистер Страйп, – сказала она, мило сморщив носик. – Если вы пришли взглянуть на кофе, добро пожаловать, хотя, по‑моему, в этом нет необходимости. Это новый запас…
Страйп тотчас вспомнил, зачем он сюда пришел.
– Нет, я не за этим, – сурово произнес он, что было на него не похоже. – Просто у нас появились новые улики.
Летти эта новость слегка напугала и, что еще удивительнее, разбудила в ней интерес. Она привыкла уверять себя, что является особой независимой, хотя на самом деле была крепко привязана к этому дому, особенно к Тэсси, и была готова на любые жертвы, лишь бы только никто из них не пострадал по вине посторонних людей.
Служанка застыла на месте, пристально глядя на Страйпа, судорожно пытаясь представить, что он сейчас скажет и что она должна на это ответить.
– Неужели?.. – в конце концов выдавила она.
И как бы ему ни хотелось успокоить и утешить ее, он не посмел. Пока.
– Я должен уехать, чтобы заняться расследованием.
– О! – испуганно воскликнула Летти, явно расстроенная этим известием. Но уже в следующую секунду, заметив его довольную физиономию, поняла, что выдала себя с головой. Она тотчас гордо расправила плечи, выпрямила спину и вздернула подбородок так высоко, что у нее заболела шея.
– Разумеется, полагаю, что это ваш долг, мистер Страйп.
Добавить что‑то еще Летти не решилась. Было бы крайне глупо расстраиваться из‑за какого‑то там полицейского!
– Возможно, я уеду надолго, – продолжил тем временем Страйп. – Возможно даже, найду ответ и больше сюда не вернусь.
– Надеюсь, что вам повезет. Нам бы не хотелось, чтобы в доме происходили жуткие вещи и при этом никто бы не был пойман. – Летти сделала было вид, будто вновь поворачивается к торту и полкам со сластями, однако передумала. Сказать по правде, она была растеряна и не могла сказать, сердита ли на него или нет.
В ушах Страйпа до сих пор звучало предостережение Питта. Они теряют драгоценное время. Они либо найдут преступника, либо упустят его. И Страйп, посмотрев на украшенную цветочным орнаментом жестянку у нее за спиной, собрал в кулак все свое мужество и произнес:
– И я пришел, чтобы сказать, что с удовольствием нанес бы вам, так сказать, личный визит.
Летти шумно втянула в себя воздух, но поскольку он смотрел не на нее, а куда‑то на полки, Страйп не знал, что тому причиной.
– Может, вы согласились бы прогуляться со мной по парку, когда там будет играть оркестр? Мне было бы… – констебль на минуту умолк и наконец встретился с ней взглядом, – очень приятно, – закончил он, и щеки его залились румянцем.
– Благодарю вас, мистер Страйп, – быстро ответила Летти. Какая‑то часть ее «я» нашептывала ей, что это безумие, завести роман с полицейским. Страшно подумать, что сказал бы по этому поводу ее отец! Зато вторая половинка ее души была готова петь от счастья, потому что это было именно то, о чем она мечтала все последние три дня. Девушка сглотнула застрявший в горле комок. – Думаю, это было бы замечательно.
Страйп облегченно вздохнул, а его физиономия расплылась в счастливой улыбке. Впрочем, вспомнив, что он при исполнении служебных обязанностей, снова сделал серьезное лицо и встал навытяжку.
– Благодарю вас, мисс Тейлор. Если я буду вынужден уехать по служебным делам, то пришлю вам письмо и… – добавил он, не в силах сдерживать свои чувства, – заеду за вами в три часа в воскресенье.
Не дожидаясь, что она на это скажет, Страйп вышел вон.
Дождавшись, когда стихнут его шаги, Летти высыпала остатки чая, который сортировала, в одну банку, и бросилась наверх, чтобы поведать обо всем Тэсси, которая сама щедро делилась с ней своими секретами.
Шарлотта сидела на краю кровати, отчаянно пытаясь побороть в себе желание не спускаться вниз. Томас уехал, захватив с собой блокнот с адресами, и без него ей было немного не по себе. При одной только мысли, что ей за обеденным столом придется встретиться с Юстасом, ее вгоняло в дрожь. Ведь он наверняка знает, что она показала блокнот мужу и что тот, в свою очередь, размышляет о том, предавать его содержание гласности или нет.
А как же быть с Уильямом? Подумать только! Его жену, которой он писал такие пылкие, такие красивые письма, соблазнил его собственный отец, который, правда, не скрывал своего презрения к нему. Как он перенесет этот удар? Именно по этой причине Шарлотта уже почти решила для себя ничего не говорить Эмили. Зачем что‑то говорить тем, кого это не касается? Тем более что пока невозможно утверждать, что Юстас убил Джорджа в порыве ревности, поскольку тот оказывал знаки внимания Сибилле. Ведь он сам не имел на нее никаких прав. Если мотивом была ревность, то только в том случае, если Сибилла предпочла Джорджа, но это тоже пока неизвестно.
Внезапно Шарлотта поймала себя на том, что ее бьет озноб: это к ней пришло понимание. Ну, конечно же, Сибилла никак не могла обратиться за защитой к Уильяму, причем по двум причинам. Во‑первых, ей не хотелось, чтобы он узнал о ее слабости – безумии, как она сама это назвала; во‑вторых, потому, что боялась за него в случае, если между отцом и сыном вспыхнет ссора. В отместку Юстас вполне мог злорадно во всеуслышание заявить, что наставил рога собственному сыну. Шарлотта легко могла представить себе, какое лицо сделала бы старая леди. Как, впрочем, и Тэсси, всей душой любившая брата.
Нет, со стороны Сибиллы было куда мудрее искать защиты у Джорджа, который временами умел проявлять удивительное сочувствие к чужим душевным ранам. Джордж был добрым человеком и не имел привычки без особых на то оснований осуждать людей. Он наверняка помог бы ей и сохранил при этом молчание.
Вот только события приняли непредвиденный оборот. Джордж сам влюбился в Сибиллу, и ее план начал рушиться. А потом еще Джек… Джек Рэдли, который тоже ее понял и ей помог. Вопрос лишь в том, как правильно он ее понял?
Так что пока Эмили она ничего не скажет. Пока.
Но, господи, как же ей не хотелось спускаться к обеду и принимать участие в спектакле, который разыграется за столом! Какой бы предлог ей найти? Конечно, проще всего сказаться больной, мол, разболелась голова. Ведь ни для кого не секрет, что голова у женщин болит часто, и сама она в этом смысле не исключение.
Но тогда тетя Веспасия сочтет своим долгом прислать к ней Дигби с лекарствами и советами. Эмили тоже будет ее не хватать за обеденным столом. Так какой же предлог устроил бы ее? Или Томаса? Потому что он явно не поверит в головную боль. Он будет ждать, что она спустится вниз, чтобы наблюдать за происходящим и прислушиваться к разговорам. Разве не за этим она вообще осталась здесь? Это благородные дамы, стоит им чихнуть, сразу ложатся в постель; горничные же и прочая женская прислуга продолжают заниматься своими делами, даже если у них лихорадка. Так что Томас сочтет это проявлением трусости – и будет прав. Ведь что это такое, как не трусость? Так что, в целом, спуститься к обеду – это меньшее из зол.
По крайней мере, так ей казалось, пока она не спустилась к обеду и села за стол, полная решимости не смотреть на Юстаса. Увы, дело кончилось тем, что, поймав на себе его пристальный взгляд, она подняла глаза. Нет, конечно, Шарлотта тотчас же отвела их в сторону, но, увы, слишком поздно. Кусок курицы у нее во рту превратился во влажный комок, руки сделались липкими от пота, и в довершение ко всему она выронила вилку. Наверняка сейчас все смотрят в ее сторону, ломая голову над тем, что с ней. И если никто не спросил, в чем дело, то только из вежливости. Она сидела, впившись глазами в белоснежную скатерть, спрятав лицо от ослепительного блеска люстры и сверкания хрустальных бокалов, и видела перед собой лицо Юстаса.
– Похоже, что погода изменится, – уныло произнесла миссис Марч. – Ненавижу жаркое и дождливое лето. По крайней мере, зимой можно сидеть у камина, не выставляя себя при этом на посмешище.
– У вас и так камин пылает круглый год, – возразила Веспасия. – В вашем будуаре задохнется даже кошка.
– Я не держу кошек, – холодно ответила миссис Марч. – Я их не люблю. Наглые создания, им никто не интересен, кроме них самих. Более того, этот мир и без того полон эгоизма, чтобы добавлять к нему еще и кошек! Впрочем, собака у меня как‑то раз была, – с этими словами она бросила полный ненависти взгляд в сторону Эмили. – Но затем ее кто‑то убил.
– Не предпочти она вам Джорджа, этого не произошло бы. – Веспасия с видимым отвращением оттолкнула от себя тарелку. – Несчастное создание!
– Если бы Джордж не предпочел Сибиллу Эмили, то ничего бы не случилось. – Миссис Марч явно решила, что последнее слово должно остаться за ней, тем более что сидела она за своим собственным столом в окружении чужих людей, которых она презирала. Не хватало, чтобы она уступила Веспасии, которая была ей ненавистна вон уже сорок лет.
– Раньше вы говорили, что это потому, что Эмили предпочла мистера Рэдли, – подала голос Шарлотта, с притворным удивлением глядя на старую леди. – Скажите, теперь вам известно что‑то такое, что заставило вас переменить свое мнение?
– Чем меньше, милочка, вы будете говорить за столом, тем лучше, – бросила ей миссис Марч, смерив ее презрительным взглядом, и вернулась к еде.
– А я подумала, будто вам что‑то известно, – пробормотала Шарлотта, после чего, не силах побороть себя, покосилась на Юстаса.
Выражение его лица стало для нее неожиданностью. Нет, это был не страх, а нечто такое, что взяло над страхом верх, – едва ли не любопытство, ведь Юстас был записной лицемер и напыщенный эгоист. Такого, как он, чужие чувства не волновали; он не раздумывая был готов растоптать любое, дабы подтвердить свою значимость в собственных глазах. И все же, сделала для себя малоприятный вывод Шарлотта, ему нельзя было отказать в известном мужестве. Он теперь смотрел на нее не так, как раньше, без присущего ему снисходительного безразличия. Всего одного его взгляда было достаточно, чтобы понять: теперь он смотрит на нее не только как на врага, но и как на женщину. Шарлотте в голову тотчас пришла одна весьма откровенная строчка из дневника, прочитанная ею утром, и она почувствовала, что заливается краской. Эта мысль была ей настолько отвратительная, что у нее задрожали руки. Вилка несколько раз громко звякнула о тарелку.
Возможно, Сибилла упомянула об этом не один раз, косвенно, то там, то здесь рассыпав намеки. Шарлотта сидела, чувствуя, как у нее пылает лицо, как будто у нее на виду у всех – и главное, на виду у Юстаса – расстегнулось платье. Он наверняка мог догадаться, что она прочла. И не исключено, что мысленно произносил те же самые слова, представляя себе ее реакцию. Шарлотту передернуло. Однако затем – ибо того требовали хорошие манеры – подняла глаза и увидела, что сидевший рядом с Эмили Джек Рэдли озабоченно на нее смотрит.
– Ты что‑то обнаружила? – спросила Тэсси. Лучше бы она промолчала!
– Нет, – поспешила опровергнуть ее домыслы Шарлотта. – Не знаю, что на меня нашло. Право, не знаю.
– В таком случае вы дурочка, – едва ли не прошипела миссис Марч. – Или лгунья. Или то и другое.
– В таком случае мы здесь все дураки и лгуны, – произнес Уильям, кладя салфетку рядом с тарелкой. Если другие хотя бы делали вид, что едят, он даже не притронулся к еде.
– Неправда, мы здесь не все дураки, – возразил Юстас. Он даже не посмотрел на Шарлотту, однако она могла поклясться, что его слова предназначаются в первую очередь ей. – Безусловно, один из нас знает, что убил Джорджа и Сибиллу, однако остальным хватает мудрости, чтобы не рассуждать вслух о том, что может прийти ему в голову. Так сказать, во избежание лишних страданий. Ибо, помимо праведного гнева, мы не должны забывать о христианском милосердии.
– Боже милостивый, и о чем это ты говоришь? – Веспасия смерила его гневным взглядом. – Христианское милосердие по отношению к кому? И зачем? Да ты за всю свою жизнь не проявил к кому бы то ни было даже капли милосердия! С какой стати ему взяться сейчас? Или ты в кои‑то веки встал на сторону страждущих?
Похоже, Юстас никак не ожидал от нее столь гневной отповеди. Он попытался что‑то возразить ей, однако ничто не могло защитить его от ее проницательного взгляда.
Нет, не потому, что чувства Юстаса были задеты, а скорее затем, чтобы защитить Уильяма – причем в первую очередь именно от Юстаса, – Шарлотта сочла нужным перебить Веспасию, сказав первое, что пришло ей в голову.
– Нам всем есть что прятать, – нарочито громко произнесла она. – Если не нашу вину, то нашу глупость. Я была свидетельницей не одного расследования и потому хорошо это знаю. Возможно, мистер Марч только что начал постигать для себя какие‑то вещи. Я уверена, что ему хочется защитить семью, независимо от того, какие чувства он питает ко всем остальным. Он, возможно, полагает, что Эмили не станет мстить, что бы там о ней ни говорили. Но я не думаю, что он таким же образом заблуждается на мой счет.
Веспасия не проронила ни слова. Даже если она что‑то и подумала, то предпочла не произносить это вслух. Уильям посмотрел на нее с тенью улыбки, такой слабой, что казалось, будто она доставляет ему боль. Джек Рэдли положил ладонь на руку Эмили.
– Вот как? – Миссис Марч, скривив губы, посмотрела на Шарлотту. – И что, скажите на милость, вы могли бы сказать такого, что не оставило бы моего сына равнодушным?
Шарлотта заставила себя улыбнуться.
– Вы призываете меня сделать то, что мы все только что сочли в высшей мере нежелательным, то есть своими домыслами причинить кому‑то лишние страдания. Я вас правильно поняла, миссис Марч?
С этими словами Шарлотта подняла голову и посмотрела Юстасу в глаза.
Тот явно этого не ожидал, и в его голове промелькнули самые разные мысли, которые тотчас же отразились на его лице. Шарлотта могла поклясться, что видит их так, как если бы они были картинками: тревога, временная безопасность, легкая ирония – кстати, нечто для него новое, – и, наконец, невольное восхищение.
У нее возникло омерзительное чувство, что пожелай она, как сейчас, этого, то могла бы занять место, ранее принадлежавшее Сибилле. Однако Шарлотта стойко выдержала пристальный взгляд Юстаса, который был вынужден первым отвести глаза.
И все же в ту ночь ей не спалось. Она не стала пускаться перед Веспасией в объяснения своей словесной перепалки с Юстасом и позднее за это раскаивалась. Эмили, все так же погруженная в собственное горе и страхи, ничего не заметила.
Было уже далеко за полночь, когда снаружи послышался какой‑то звук, как будто где‑то упал камешек. Затем стук повторился. Значит, ей не показалось. Шарлотта встала с кровати, подошла к окну и, стараясь не слишком колыхать штору, осторожно выглянула наружу. Она ничего не увидела – лишь хорошо знакомый ей сад в призрачном лунном свете. Однако стук повторился, негромкий, но явственный. Как будто откуда‑то сверху свалился камешек и, ударившись об откос окна, полетел вниз. Правда, то, как он упал на землю, Шарлотта не услышала. Но, кроме звука, – ничего. Если кто‑то и стоит, то, по всей видимости, в тени кустов, поэтому его и не видно.
Кто это? Ухажер одной из горничных? Не похоже. Потому что если ее застанут на месте свидания, то она не только потеряет работу и крышу над головой, но и доброе имя, а с ним и всякую надежду пристроиться в другой дом. И тогда несчастная окажется перед скверным выбором: фабрика или улица, где ей придется добывать себе хлеб воровством или проституцией… Нет, даже самые страстные романы редко приводили к столь опасному легкомыслию. Ибо есть более приличные способы.
Интересно, чье окно расположено над ней? Ведь все спальни на этом этаже пусты… за исключением спальни Тэсси! Потому что Тэсси до сих пор обитает в своей старой детской этажом выше, где, кстати, полно пустых гостевых комнат. Шарлотта тотчас приняла решение, ведь протяни она хотя бы секунду, и от ее решимости не осталось бы и следа. Не утруждая себя надеванием белья, она схватила свое самое простое темное платье, второпях натянула его на себя и на ощупь надела, после чего застегнула ботинки. Лампу зажигать не стала – тот, кто стоит снаружи, заметит свет даже сквозь задернутые шторы. Возиться с волосами было некогда, и Шарлотта лишь скрутила их в узел. Затем, нащупав пальто, какое‑то время постояла у двери, вслушиваясь в тишину, пока наконец ей не показалось, будто она услышала на лестнице чьи‑то шаги.
Подождав еще с минуту, Шарлотта открыла дверь и, выскользнув наружу, бесшумно ее закрыла. Она успела вовремя, потому что, шагнув на лестничную площадку, заметила, как внизу мелькнула чья‑то тень – причем мелькнула не в направлении парадной двери, а другой, обитой грубой тканью, которая вела в кухню. Ну, конечно же! Ведь на входной двери тяжелая задвижка, которую снаружи никак не закрыть. А вот что касается черного хода, то вину за незапертую дверь всегда можно свалить на судомойку.
Придерживая юбки, Шарлотта поспешила следом, стараясь при этом не производить шума и не подходить слишком близко. Вдруг Тэсси обернется и увидит ее?
Интересно, это она ходит во сне или же с ней случился припадок безумия? Или нет, она в своем уме, но идет по какому‑то ужасному делу, с которого вернется вся забрызганная кровью?
Шарлотта на миг в нерешительности замерла на месте. Уповать на то, что ничего жуткого более не произойдет, было бы в высшей мере наивно. Ибо ужасы происходят, и она прекрасно это знала. Еще до смерти Джорджа ее мужа как‑то раз вызывали расследовать одно убийство – такое жуткое и кровавое, что он вернулся домой бледный, как мел, и его вырвало. Тогда убийца не просто лишил жизни женщину, но и разбросал ее расчлененные останки по Блумсбери и Сент‑Джайлсу.
Шарлотта застыла, как статуя, посреди коридора. Впереди обитая тканью дверь почти закрылась. Тэсси сейчас уже наверняка в посудомоечной. Времени на размышления не было: либо Шарлотта двинется за ней следом, либо вернется к себе в постель.
Дверь оставалась неподвижной. Если она не поторопится, то упустит Тэсси. Не дав себе даже секунды на дальнейшие размышления, Шарлотта пересекла коридор и, толкнув дверь, оказалась в том крыле дома, где обитали слуги. В кухне было пусто, тепло и чисто. Пахло до блеска вымытым полом, мукой, а когда она проходила мимо плиты, то уловила запах угольной пыли. Уличный фонарь отбрасывал на кастрюли и сковороды слабый свет. В кладовке были свалены овощи, ведра и швабры. Шарлотта юбкой зацепилась за ручку ведра и лишь чудом успела схватить его и вернуть в вертикальное положение, прежде чем оно со звоном упало на каменный пол.
Черный вход оказался закрыт. Тэсси уже успела выскользнуть из дома. Шарлотта взялась за ручку двери – та повернулась легко и свободно.
Снаружи оказалось не намного прохладнее, чем внутри. Ветра не было, благодаря высокой стене, которой был обнесен двор. На небе виднелись редкие перистые облака, которые не мешали луне заливать все вокруг серебристо‑молочным светом. Шарлотте были хорошо видны окна на задней стене дома, кожух над угольным подвалом, несколько мусорных баков, а чуть дальше – ворота, что вели на дорогу, и желтый шар фонаря над стеной. По всей видимости, Тэсси успела выйти на дорогу.
Двумя руками приподняв засов и придержав, чтобы тот не упал, Шарлотта открыла ворота и выглянула на улицу. Налево не было ничего, лишь дорога, а вот справа маячила фигурка Тэсси, спешившая в сторону Кардингтон‑кресент.
Осторожно закрыв за собой ворота, Шарлотта двинулась вслед за ней и прошла примерно с десяток ярдов, когда Тэсси исчезла за поворотом, где начиналась главная дорога. Теперь она могла броситься бегом, не опасаясь привлечь к себе внимание. Вокруг никого не было видно, и если она замешкается, то Тэсси исчезнет прежде, чем она сама выйдет на главную дорогу. И тогда ей никогда не узнать, что заставило девятнадцатилетнюю наследницу уйти из дома в глухую полночь, чтобы вернуться пропахшей запахом крови.
Однако стоило Шарлотте, дойдя до угла, броситься бегом, как она тотчас замерла на месте, испугавшись, что звук ее шагов громко разносится над булыжной мостовой. Что, если Тэсси услышит ее и обернется? Увы, на дороге не было ни души. Досадуя на себя, Шарлотта с минуту постояла в тени дерева, не зная, что ей теперь делать, но затем увидела, как впереди, ярдах в пятидесяти от нее, из тени сикомора вынырнула Тэсси и быстро зашагала дальше.
Проклятье, выходит, это она сама шла слишком медленно. Шарлотта никак не ожидала от Тэсси такой прыти, и теперь если она не хочет потерять ее из вида, то должна бежать со всех ног, причем как можно тише и держась при этом в тени деревьев. Ведь если Тэсси поймет, что за ней следят, в лучшем случае Шарлотта потеряет последний шанс узнать ее секрет. В худшем же – ей было даже страшно об этом подумать – состоится схватка с умалишенной на безлюдной ночной дороге, где явно прольется чья‑то кровь.
Узнай об этом Томас, он бы пришел в ярость – и наверняка бы не простил ей это безрассудство. Стоило Шарлотте представить, какие слова он может бросить ей в лицо, как она поежилась. Но с другой стороны, ведь не его же сестре – если истинный преступник не будет найден – грозит суд и виселица! Ведь любой более‑менее здравомыслящий человек согласится, что у Эмили имелся мотив убить собственного мужа – по крайней мере, по мнению большинства женщин.
Тэсси по‑прежнему быстро шагала по дороге, но теперь Шарлотта отставала от нее лишь на десяток ярдов. Увы, девушка внезапно свернула в переулок, и Шарлотта застыла в растерянности, к собственному ужасу поймав себя на том, что погрузилась в собственные мысли и в результате оказалась лишь на волосок от того, чтобы вновь потерять Тэсси из виду. Что бы она тогда делала? Куда бы пошла?
Вдоль новой улицы тоже тянулись жилые дома – правда, гораздо более скромные, стоявшие более скученно. Здесь элегантность уступала место суровой необходимости.
Вскоре улица закончилась, однако Тэсси даже не замедлила шага, будто точно знала, куда ей нужно. Теперь они шли по какому‑то неряшливому грязному кварталу. Дома здесь были старые и лепились друг к другу, как будто опасаясь упасть; во дворы вели темные закоулки, стены отбрасывали зловещие тени. Кроме Тэсси, на улице не было ни души. Впрочем, нет – впереди, в том же направлении, что и она, шагал какой‑то уличный мальчишка в огромной кепке. Шарлотта вздрогнула, но не от холода – ибо ночь была теплой, – а от страха. Она старалась не думать о том, где находится. Потому что стоит задуматься, как мужество оставит ее, и тогда она развернется и даст стрекача, только пятки будут сверкать; и будет бежать до тех пор, пока вновь не окажется на знакомой, залитой ярким светом фонарей улице.
А вот Тэсси, похоже, и не думала пугаться: она шагала легко и быстро, высоко подняв голову. Девушка точно знала, куда направляется, и, судя по всему, торопилась туда попасть как можно скорее. Шарлотта посмотрела в переулок. Впереди маячили лишь эти двое – Тэсси и уличный мальчишка, но один Господь ведает, кто еще мог поджидать дочь Юстаса в темных дверных проемах. И что понадобилось в этом лабиринте грязных кроличьих нор и дешевых лавок такой девушке, как Тэсси? Неужели у нее здесь имеются знакомые? Но откуда?
Внезапно у Шарлотты екнуло сердце, и по спине пробежал неприятный холодок. Что, если Джордж, точно так же проснувшись однажды ночью или же возвращаясь к себе из комнаты Сибиллы, увидел Тэсси и решил проследить за ней? Вдруг она, Шарлотта, сейчас делает то, что недавно сделал он? Неужели он раскрыл ее ужасный секрет и поплатился за это жизнью?
Однако ее ноги продолжали шагать вперед, как будто ими руководил не мозг, а некая другая часть ее тела. Они, двигаясь как будто механически, ступали по темной улице совершенно бесшумно. Теперь, когда глаза Шарлотты привыкли к темноте, они различали в дверных проемах спящие фигуры бездомных и какое‑то копошение возле куч с отбросами. Кто это? Люди или крысы? Или те и другие? Именно в таких темных переулках всего месяц назад Томас и обнаружил расчлененное женское тело…
Шарлотта испугалась, что ее вот‑вот вырвет, однако эта мысль неотступно преследовала ее. Фигура, что на цыпочках поднимается по лестнице, кровь и ужасающее спокойствие. Как далеко они отошли от Кардингтон‑кресент? Сколько раз свернули за угол? Тэсси по‑прежнему маячила впереди. Их разделяли ярдов десять‑двенадцать. Увеличить расстояние между ними Шарлотта опасалась – вдруг Тэсси свернет, и тогда она потеряет ее из виду. А потерять ее легко – ростом и телосложением Тэсси мало чем отличалась от уличного мальчишки, что шагал впереди нее, и от других теней в переулке, которые то там, то здесь возникали на периферии зрения.
Возвращаться же было поздно. Куда бы Тэсси ни направлялась, Шарлотте придется следовать за ней, тем более что в одиночку ей из этого квартала трущоб не выбраться.
Внезапно от неровной, выступающей стены отделилась крупная фигура – широкоплечий мужчина. Однако Тэсси, вместо того чтобы испугаться, направилась к нему. Более того, что‑то негромко проворковала и, подняв руки, бросилась ему на шею, причем так естественно, как будто делала это не в первый раз. Их поцелуй был полон нежности – так могут целовать друг друга лишь те, кого связывает искренняя любовь, – но краток. В следующий миг Тэсси, а за ней и мужчина исчезли за дверью. Шарлотта же осталась стоять одна на темной, грязной, зловонной мостовой. Уличный мальчишка тоже куда‑то пропал.
И вот тогда женщине стало по‑настоящему страшно. Казалось, она кожей ощущала, как на нее со всех сторон надвигается темнота, как в темных закоулках пришли в движение, зашевелились и закопошились фигуры. Ей было слышно шарканье ног, скрип дверей, журчание воды в невидимых трубах.
Если ее здесь ограбят и убьют, никто, даже Томас, никогда не найдет ее.
Что же это за место? На вид – самый обычный бедняцкий квартал. Что же там внутри этого дома, что Тэсси посреди ночи отправилась сюда одна? Значит, ничего другого ей не остается, как дождаться, когда она снова выйдет, чтобы вновь проследовать за ней – на сей раз домой.
В следующий миг на плечо Шарлотте легла чья‑то рука. Ей показалось, что ее сердце сейчас оборвется. Она невольно вскрикнула. Впрочем, крик тотчас оборвался, задушенный ледяным ужасом.
– Эй, что это ты здесь делаешь, барышня? – прохрипел у нее над ухом чей‑то неприятный голос. Она попыталась заговорить, но не смогла выдавить ни слова. Руки, что закрыли ей рот, были сильные и грубые, от них исходил кисловатый запах грязной немытой кожи. – Эй, барышня, зачем ты суешь сюда свой длинный нос?
Голос прозвучал у нее над самым ухом. Шарлотта кожей головы ощущала его зловонное дыхание.
– Что ты здесь забыла? Небось шпионишь за кем‑то? Пришла, чтобы потом рассказывать всякие басни? Небось собралась бежать назад к папочке, чтобы все ему рассказать? Что ж, я сейчас тебе дам что‑то такое, что неплохо бы ему знать…
С этими словами незнакомец резко дернул ее, и Шарлотта потеряла равновесие. Она все еще дрожала от страха, но в ней уже проснулся гнев. Она со всей силы двинула незнакомцу локтем в бок, а в следующий момент изловчилась и наступила ему на ногу, надавив при этом каблуком. Незнакомец взвыл от боли и ярости. Казалось, за этим последует что‑то худшее, но тут темноту прорезал сердитый женский голос:
– Прекратите, мистер Ходжкисс, оставьте ее сию же минуту!
В следующий миг темноту прорезал яркий луч фонаря. От неожиданности Шарлотта зажмурилась. Незнакомец что‑то недовольно пробормотал, вернее, рыкнул, однако отпустил ее.
– Миссис Питт! – растерянный голос принадлежал Тэсси. – Что вы здесь делаете? С вами все в порядке? Вы не пострадали? Вы такая бледная!
Объяснение было лишь одно – чистая правда. Лицо Тэсси, когда она опустила фонарь, было сама невинность, однако в глазах застыла нешуточная тревога.
– Я шла за тобой следом, – призналась Шарлотта. Какой глупой показалась ей самой эта фраза. И какой опасной. Но нет, на лице Тэсси она не заметила никакого гнева.
– В таком случае вам лучше войти, – сказала девушка и, не дожидаясь ответа, вошла в дом, оставив дверь открытой.
Шарлотта застыла в нерешительности. Какая‑то часть ее «я» хотела броситься в бегство, лететь со всех ног прочь от этих тесных, зловонных переулков, от этого мрачного дома, что зиял перед ней открытой дверью, от крови и безумия, что наверняка обитали внутри его. Другая же часть знала, что никуда она не побежит, потому что не знает, где находится, а если все‑таки побежит, то рискует еще дальше углубиться в лабиринт здешних трущоб.
Тянуть дальше нельзя было. Однако решение было принято благодаря не мужеству, а полному его отсутствию. Собрав волю в кулак, Шарлотта шагнула вслед за Тэсси в дом. За дверью оказался темный коридор, такой узкий, что она касалась стен локтями. Он, в свою очередь, привел к крутой лестнице, ступеньки которой жалобно скрипели под ее весом. Никакого освещения не было, если не считать подрагивающего пламени свечи впереди нее. Шарлотта двинулась вперед почти на ощупь, стараясь при этом не думать, куда идет.
Спальня оказалась самой обыкновенной: тонкие занавески на окнах, на полу вместо ковра грубая мешковина, голый деревянный стол, на нем таз и кувшин, большая двуспальная кровать, специально застеленная по такому случаю чистым бельем. В кровати лежала девушка – если не сказать, девочка, лет четырнадцати‑пятнадцати, бледная, скованная страхом. Темные волосы зачесаны назад со лба, спадая ей на плечи влажными спутанными прядями. Сразу стало понятно, что у нее роды и ей ужасно больно.
По другую сторону кровати стояла другая девушка, года на два старше, однако сильно на нее похожая, из чего Шарлотта заключила, что они сестры. Рядом с ней, закатав рукава, на тот случай, если понадобится помощь, а пока держа бедняжку в постели за руку, стоял помощник викария Бимиша, шотландец Мунго Хейр.
И тогда Шарлотта поняла. Все было настолько очевидно, что любые вопросы были бы излишними. Ответ сказался прост: Тэсси помогала рожать бедным девушкам, которые не могли нанять повитуху. Не иначе как к этому виду благотворительности ее пристрастил Мунго Хейр.
Впрочем, он ли? Сама мысль о том, что такое предложение могло исходить от этого розовощекого святоши, показалась Шарлотте абсурдной.
С другой стороны, этот быстрый, искренний поцелуй говорил сам за себя. А еще он объяснял, почему Тэсси вняла увещеваниям бабушки, что ей‑де следует посвятить себя благотворительности. В душе Шарлотты все пело. У нее как будто гора свалилась с плеч, и она была готова смеяться над собственными страхами.
А вот Тэсси явно было не до смеха. У лежавшей на кровати девушки начались схватки, и лицо страдалицы тотчас исказилось гримасой боли и страха. Тэсси же принялась деловито раздавать указания бледному юноше и «белой кепке». По всей видимости, это и был тот самый уличный мальчишка, который вызвал ее сюда, бросая камешки ей в окно. Командирским голосом она отправила его принести воды и побольше чистых лоскутов, не иначе как для того, чтобы выставить его за дверь. Не опасайся она за жизнь девушки, так Мунго Хейр был бы выставлен за ним следом. Все‑таки роды – это женское дело.
Шарлотта хорошо помнила, с каким трудом произвела на свет двух своих детей, особенно первого. Помнится, тогда ее переполняли благоговейный трепет и гордость, которые, как только начались схватки, сменились самым примитивным, животным страхом. Казалось, эта боль никогда не отпустит ее, а если отпустит, то только в двух случаях: либо новая жизнь, либо смерть. И это при том, что она была взрослой женщиной, любящей своего мужа, и рождение ребенка явилось для нее высшим счастьем. Не говоря уже о том, что рядом с ней были мать и сестра, которые ухаживали за ней после того, как врач сделал свое дело. Лежавшая же перед ней девушка, в сущности, сама была ребенком – в ее возрасте Шарлотта еще ходила в школу. И ей было некому помочь – лишь Тэсси и этот сердобольный шотландец.
Шарлотта шагнула к кровати и, взяв девушку за руку, присела на самый краешек.
– Держись за меня, – сказала она с улыбкой. – Если ты будешь сдерживать потуги, тебе будет лишь больнее. И если хочется кричать – кричи, ты имеешь на это право. Честное слово, тебя никто не осудит. Вот увидишь, оно того стоит. – Эти слова вырвались у нее сами собой, и не успела она их произнести, как пожалела о сказанном. Слишком много младенцев появлялись на свет мертвыми; но даже если этот родится живым, сможет ли эта девочка взять на себя заботу о нем?
– Вы так добры, мисс, – прошептала девушка между схватками. – И почему вы только так добры ко мне?
– Потому что я сама родила двоих детей, – ответила Шарлотта, крепче сжимая худенькую руку, которая тотчас же напряглась в новом спазме боли. – И знаю, каково тебе сейчас. Но как только ты возьмешь на руки своего малыша, тотчас позабудешь про всякую боль.
Сказав эти слова, Шарлотта вновь отругала себя за поспешность. Что, если у несчастной нет средств, чтобы содержать ребенка? Если он будет отдан в чужую семью или, что еще хуже, в какой‑нибудь убогий приходский приют, откуда он, никем не любимый и никому не нужный, попадет в работный дом?..
– Мы с сестрой, – ответила девушка на ее молчаливый вопрос. – Мы решили растить его вместе. У Энни есть работа, она убирает в домах. Работу для нее нашел мистер Хейр, – девушка посмотрела на Мунго глазами, полными такого бесконечного доверия, что Шарлотта слегка поежилась.
Тем временем схватки участились, и стало не до разговоров. Теперь за дело принялась Тэсси: в ход пошли советы и указания, полотенца и, в конечном итоге, горячая вода. Шарлотта не раздумывая взялась ей помогать. И примерно в половине четвертого утра в этой убогой, тесной комнатке произошло чудо: девушка произвела на свет живого, здорового младенца. Одетая в чистую ночную рубашку, девушка лежала в кровати и, хотя волосы ее были мокры от пота, вся светилась счастьем. Держа на руках младенца, она робко поинтересовалась у Шарлотты, не будет ли та возражать, если мальчика нарекут в честь нее – Чарли. На что Шарлотта совершенно искренне ответила, что сочтет это за высокую честь.
В четверть пятого, когда начало светать и небо над лабиринтом крыш, серых от грязи и копоти, приобрело нежный жемчужный оттенок, Шарлотта и Тэсси вышли на улицу и следом все за тем же уличным мальчишкой дошли до того самого бульвара, откуда было рукой подать до Кардингтон‑кресент и до дома Марчей. Мунго Хейр не пошел вместе с ними, попрощавшись с Тэсси на углу бульвара. До утренней службы ему предстояло сделать еще кое‑какие дела. Шарлотте хотелось петь и плясать от переполнявшей ее радости, правда, с той разницей, что ее собственные ноги почти не слушались, что не удивительно, учитывая, сколько им пришлось прошагать за сегодняшнюю ночь. Тем не менее она поймала себя на том, что напевает какой‑то незатейливый, но в высшей степени веселый популярный мотивчик, а в следующую минуту к ней присоединилась и Тэсси. В предрассветной мгле они – забрызганные кровью, с растрепавшимися волосами – бодро шагали по бульвару, и разноголосые птицы в ветвях сикомора приветствовали их своим пением.
Вернувшись в Кардингтон‑кресент, они обнаружили, что дверь черного хода по‑прежнему не заперта, и, осторожно, на цыпочках прокравшись мимо горы овощей и рядов полок с кастрюлями, перешагнули через каменный порог и вошли в кухню. Еще полчаса, и сюда спустится первая прислуга чистить плиту, засыпать в нее уголь, разводить огонь, чтобы все было готово к тому моменту, когда сюда спустится кухарка. После этого с постелей встанут горничные – готовить к подаче завтрака столовую и делать другие дела по дому.
– И ты еще ни разу ни на кого не нарвалась? – шепотом спросила Шарлотта.
– Нет, хотя пару раз была вынуждена прятаться в наливочной. – Тэсси бросила на нее встревоженный взгляд. – Вы ведь никому не расскажете про Мунго? Прошу вас…
– Разумеется, никому, – Шарлотта пришла в ужас при одной только мысли о том, что Тэсси такое могло прийти в голову. – Какого же ты обо мне мнения, если задаешь такой вопрос… Кстати, ты собралась за него замуж?
Тэсси гордо вскинула подбородок.
– Да! Отец придет в ярость, но, если он не даст согласия, я обойдусь и без него. Я люблю Мунго, как никого другого на этом свете, за исключением разве что бабушки Веспасии и Уильяма. Но это совершенно иное.
– Вот и замечательно! – воскликнула Шарлотта, в порыве сочувствия беря ее руку в свою. – Если нужна моя помощь, можешь всегда рассчитывать на меня.
– Огромное вам спасибо, – искренне поблагодарила ее Тэсси.
Но, увы, времени на разговоры у них не было. Они и так припозднились, поэтому дорога была каждая секунда. Шарлотта на цыпочках прошла вслед за ней по коридору мимо комнаты экономки и кладовой дворецкого к двери, которая открывалась в главное крыло дома. Они уже добрались до парадной лестницы, когда у них за спиной раздался щелчок – это открылась дверь утренней гостиной.
– Миссис Питт, вы позволяете себе непозволительные выходки, пророкотал им вслед голос Юстаса. – Сейчас вы немедленно соберете свои вещи и этим же утром покинете мой дом.
На какой‑то миг обе женщины – и Шарлотта, и Тэсси – застыли на месте, охваченные ужасом. Затем медленно и в унисон повернулись к нему лицом. Приоткрыв дверь утренней гостиной, Юстас стоял в трех или четырех ярдах от них, держа в руке свечу, с которой стекал горячий воск. Он был в ночной сорочке, поверх которой накинул подпоясанный халат, на голове ночной колпак. За окном тем временем рассвело, однако шторы в доме были задернуты, так что свеча в руке Юстаса отнюдь не была излишней, и он поднял ее, чтобы рассмотреть их лица и забрызганные кровью юбки. Несмотря на весь ужас момента, душа Шарлотты по‑прежнему была преисполнена ликованием. Ведь они только что помогли появиться на свет новой, еще безгрешной, не запятнанной пороком жизни. Впрочем, от нее не скрылось, как побледнело в желтом пламени свечи лицо Юстаса, как глаза его, широко раскрытые, в буквальном смысле полезли на лоб.
– О господи! – в ужасе воскликнул он. – Что вы делали?
– Произвели на свет ребенка, – бесхитростно ответила Тэсси с той самой улыбкой, которую Шарлотта видела на ее лице в ту первую ночь.
– Что‑что? – Юстас отказывался верить услышанному.
– Произвели на свет ребенка, – повторила Тэсси.
– Но ведь это же смехотворно! Какого ребенка? Чьего ребенка? – заикаясь, уточнил Юстас. – Дочь, скажи, ты в ладах с рассудком?
– Имя матери не имеет значения, – ответила Тэсси.
– Еще как имеет! – Голос Юстаса был полон ярости. – Кто дал ей право посылать за тобой в середине ночи? Более того, кто дал ей право вообще посылать за тобой? Где ее чувство приличия? Где это видано, чтобы незамужняя девушка уходила из дома в середине ночи? Это просто возмутительно! Скажи, как после этого я могу выдать тебя замуж за приличного джентльмена? Признавайся, Анастасия, кто это? Я требую от тебя ответа. Я выскажу ей все, что думаю о ней, а заодно по‑мужски поговорю с ее мужем. Это полное безобразие… – Юстас оборвал свою гневную речь, как будто ему в голову пришла новая мысль. – Но я не слышал стука кареты!
– А ее и не было, – ответила Тэсси. – Мы шли пешком. Кстати, никакого мужа тоже нет, а имя девушки – Поппи Браун, если оно что‑то тебе говорит.
– Никогда о такой не слышал. И что это значит, вы шли пешком? В Кардингтон‑кресент нет никаких Браунов!
– Вот как? – равнодушно уточнила Тэсси. Не осталось ничего, что можно было бы спасти за счет такта; она же слишком устала и слишком переволновалась, чтобы реагировать на унизительные намеки с его стороны.
– Представь себе, что нет, – процедил Юстас хриплым от ярости голосом. – Я знаю здесь всех, по крайней мере, понаслышке. И мое право отца – знать правду. Признавайся, Анастасия, как зовут эту женщину. Причем на этот раз я советовал бы тебе сказать правду, или же я буду вынужден применить к тебе самые строгие меры!
– Насколько мне известно, ее имя Поппи Браун, – упрямо повторила Тэсси. – И я не говорила, будто она живет в Кардингтон‑кресент. Она живет примерно в трех милях отсюда, если не больше, в районе трущоб. За мной пришел ее брат. И одна я при всем желании никогда не нашла бы дорогу назад.
У Юстаса не нашлось, что на это сказать. Все трое застыли в мерцающем пламени свечи у основания лестницы подобно восковым фигурам. Затем где‑то наверху послышалось какое‑то движение – это забыла придержать дверь в свою комнату одна из младших горничных. Но поскольку в доме царила тишина, этот звук разнесся по нему подобно раскату грома.
– Чем раньше ты выйдешь замуж за Джека Рэдли, тем лучше, – наконец произнес Юстас. – Он женится на тебе – еще как женится, ведь ему нужны твои деньги! Вот пусть он следит за тобой! Пусть наделает тебе детей, чтобы тебе было чем заняться.
Тэсси напряглась и с силой схватилась за перила.
– Вы этого не сделаете, отец! Вдруг это он убил Джорджа? Неужели вы согласны впустить в нашу семью убийцу? Подумайте, какой может разразиться скандал!
К лицу Юстаса прилила кровь, свеча дрогнула в его руке.
– Чушь! – поспешил отмахнуться он. – Джорджа убила Эмили. Ведь даже дурак и тот увидит, что в их семье одни ненормальные, – с этими словами он бросил в сторону Шарлотты полный отвращения взгляд, затем вновь повернулся к дочери. – Ты выйдешь замуж за Джека Рэдли, как только все будет готово. А теперь марш в свою комнату!
– Если вы так поступите, люди скажут, что я лишь потому вышла за него, что жду ребенка, – возразила Тэсси. – В такой спешке будет что‑то подозрительное и неприличное, – особенно если учесть репутацию Джека Рэдли.
– Ты это заслужила! – рявкнул на нее Юстас. – И лишишься даже этого, если люди узнают, где ты была сегодня ночью.
Но Тэсси была не намерена сдаваться.
– Но ведь я ваша дочь. Моя репутация неизбежно скажется и на вас. И в любом случае, даже если Джорджа убила Эмили, Джек наверняка тоже к этому причастен – по крайней мере, люди именно так и скажут.
– Люди? Какие люди? – В словах Юстаса был резон, и он это знал. – Никто не знает про его ухаживания, кроме членов нашей семьи, и в наши планы не входит кому‑то про них рассказывать. А теперь будь добра, делай, что тебе сказано, – отправляйся к себе в комнату.
Но Тэсси даже не пошевелилась, если не считать дрожащей руки, которой она сжимала перила.
– А если он не захочет на мне жениться? У Эмили гораздо больше денег, нежели у меня, и сейчас все они принадлежат ей. Я же получу свои только после смерти бабушек.
– Не волнуйся, я позабочусь о твоем приданом, – возразил Юстас. – А твой муж будет обязан тебя содержать. Эмили не в счет. Ее потихоньку поместят в частную психиатрическую лечебницу, где она больше никого не сможет убить.
В ответ на эти слова Тэсси гордо вскинула предательски подрагивающий подбородок.
– И все же я выйду замуж за Мунго Хейра, даже если вы против!
На какой‑то миг Юстас лишился дара речи. Затем его вновь прорвало:
– Даже не смей думать об этом! Ты выйдешь замуж за того, кого выберу я. Говорю тебе, что ты выйдешь замуж за Джека Рэдли, и если вдруг окажется, что он по какой‑то причине откажется, то я в таком случае подыщу ему замену. И, разумеется, ты никогда не выйдешь замуж за человека без гроша в кармане, у которого нет ни семьи, ни дома!.. И вообще, во имя всего святого, что ты вбила себе в голову? Я не позволю, чтобы моя дочь вышла замуж за викария. Ладно бы за архидьякона, но не за викария же? Тем более что у этого никаких перспектив… Я запрещаю тебе встречаться и разговаривать с ним! Я поговорю с мистером Бимишем, пусть он позаботится, чтобы в моем доме больше не было и ноги этого Мунго! И не надейся, что сумеешь поговорить с ним в церкви! Поклянись мне, что так оно и будет, в противном случае я скажу Бимишу, что Мунго пытался делать тебе непристойные предложения, и тогда этот наглец точно лишится своего сана. Ты поняла меня?
Тэсси покачнулась, как будто вот‑вот упадет в обморок.
– А теперь ступай к себе в комнату и оставайся там, пока я не разрешу тебе выйти. – После этих слов он повернулся к Шарлотте. – А вы, миссис Питт, покинете этот дом, как только соберете свои вещи, не знаю, сколько их там у вас.
– Но перед этим я хотела бы поговорить с мистером Марчем, – возразила Шарлотта, у которой в запасе оставалась одна не разыгранная карта. Причем решение она приняла без всяких колебаний. – Нам есть о чем с ним поговорить, – сказала она и пристально посмотрела Юстасу в глаза.
– Я… – Он явно не знал, чем ему на это возразить, и потому лишь поджал губы. Щеки его побагровели. Было видно, что самообладание вот‑вот изменит ему. – Ступай к себе в комнату, Анастасия! – бросил он дочери.
Шарлотта с улыбкой обернулась к Тэсси.
– Не переживай, я приду к тебе через пару минут, – пообещала она.
Тэсси выждала еще секунду‑другую, глядя на Шарлотту широко раскрытыми глазами. И, как будто заметив что‑то в ее лице, отпустила перила, повернулась и медленно зашагала вверх по лестнице, где вскоре скрылась на верхнем этаже.
– Итак? – потребовал ответа Юстас с предательской дрожью в голосе. Воинственное выражение его лица поражало своей искусственностью.
Шарлотта на какой‑то миг задумалась, как ей лучше продолжить этот разговор – прибегнуть к тонким намекам или высказать все, что называется, в лоб, чтобы Юстас Марч не заблуждался относительно ее намерений. Зная свои ограниченные возможности, она выбрала второе.
– Думаю, вам нет смысла препятствовать Тэсси заниматься благотворительностью, – произнесла Шарлотта как можно спокойнее. – Равно как препятствовать ее желанию выйти замуж за мистера Хейра. Главное, чтобы это произошло без излишней спешки, чтобы не давать пищу для разговоров.
– Это исключено, – мотнул головой Юстас. – Совершенно исключено. У него ни денег, ни родных, ни каких‑либо перспектив.
Шарлотта не стала вступать с ним в спор по поводу достоинств Мунго Хейра, ибо в глазах Юстаса последние ничего не значили. Она решила нанести удар там, где он будет самым болезненным.
– Если вы этого не сделаете, – произнесла она медленно и четко, пристально глядя ему в глаза, – я приложу все усилия для того, чтобы ваша интрижка с женой собственного сына стала достоянием гласности. Пока что о ней известно только полиции, и хотя лично я нахожу эту историю омерзительной, преступлением ее тоже не назовешь. Но если о ней станет известно обществу, от вас все отвернутся. Потому что одно дело – ни к чему не обязывающие интрижки на стороне, и совсем другое – соблазнить жену собственного сына, причем не где‑нибудь, а в собственном доме на Рождество! А затем продолжать силой навязывать себя ей…
– Хватит! – не выдержал Юстас. – Замолчите!
– Королева тоже будет далеко не в восторге, – продолжила Шарлотта, пропустив мимо ушей его мольбу. – Она немолодая чопорная дама строгих правил; более того, я бы сказала, что она просто помешана на благопристойности, особенно когда речь идет о семье и супружеских отношениях. Узнай она об этом, и пэрства вам не видать. Более того, ваше имя будет вымарано из всех гостевых книг Лондона.
– Ну, хорошо! – прохрипел Юстас, признавая свое поражение. В глазах его застыл немой призыв к милосердию. – Хорошо, пусть выходит замуж за своего викария, если ей так хочется. Но ради бога, не рассказывайте никому про Сибиллу. Клянусь честью, я ее не убивал, равно как и Джорджа!
– Возможно, – Шарлотта не желала идти на уступки. – Ее дневник в руках полиции, и покуда на вашей совести нет преступлений против закона, полиции нет никакого резона предавать его содержание огласке. Я даже готова попросить мужа, чтобы он уничтожил этот дневник – после того, как убийца будет найден. Но не ради вас, а ради Уильяма.
Сглотнув застрявший в горле комок, Юстас заговорил, с трудом выдавливая каждое слово:
– Я могу полагаться на ваше слово?
– Разве я неясно выразилась? А теперь прошу меня извинить, я бы хотела вернуться в постель. И заодно сообщить Тэсси радостное известие. Честное слово, она будет счастлива. Мне кажется, девочка любит мистера Хейра всей душой, и я считаю, что это прекрасный выбор. Кстати, за завтраком мы не увидимся – боюсь, что я останусь в постели. Я была бы премного вам благодарна, если бы вы распорядились подать его ко мне в комнату. Но к ленчу и ужину я непременно спущусь, обещаю вам.
Юстас издал какой‑то невнятный звук, означавший, по всей видимости, согласие.
– Доброй ночи, мистер Марч.
Но тот лишь сдавленно простонал в ответ.

Глава 11

Пока Шарлотта наслаждалась поданным в постель завтраком и рассказывала Эмили о своих ночных приключениях, Питт еще раз внимательно изучил блокнот с адресами, который его храбрая женушка нашла в спальне Сибиллы. Ближе к полудню они со Страйпом уже имели данные по каждому адресу, кроме одного. В большинстве своем эти адреса были легко предсказуемы в записной книжке светской женщины. Родственники – главным образом престарелые тетушки, кузены и кузины. Знакомые – некоторые из них, обзаведясь собственными семьями, обитали в других местах, особенно зимой, когда сезон заканчивался; а также некоторое количество полезных знакомств, которые желательно поддерживать: две портнихи, шляпник, парикмахер, цветочник, парфюмер и еще несколько лиц того же рода.
Кто никак не вписывался в эту картину, так это некая Кларабелла Мейпс, проживавшая в доме номер три по Тортес‑лейн. Единственная известная Питту улица с таким названием была грязным переулком в районе Сент‑Джайлс, то есть в той части Лондона, где особам вроде Сибиллы Марч делать совершенно нечего. Возможно, адрес этот был связан с благотворительной деятельностью, которой занималась покойная. Там мог находиться или сиротский приют, или работный дом. Выяснить это для Питта было делом профессиональной чести, пусть даже в конце концов его труды обернутся напрасной тратой времени – собственно говоря, начальник так ему и сказал. И тем не менее Питт решил нанести визит в дом номер три по Тортес‑лейн. Нельзя исключать вероятность того, что миссис Кларабелле Мейпс известно нечто такое, что хотя бы на шаг приблизит его к пониманию того, кто они такие, эти Марчи.
Большая часть улочек Сент‑Джайлса были слишком узки, чтобы по ним мог проехать кеб, поэтому, не доехав примерно с полмили до нужного ему адреса, Питт отпустил извозчика, а сам пошел пешком. Дома вдоль улиц были старые и обшарпанные, верхние этажи нависали над нижними. В воздухе стояло густое зловоние сточных канав. Мимо Питта, зажав под мышкой папки с документами, спешили какие‑то тощие клерки в цилиндрах и в брюках, лоснившихся на седалище. Шаркая ногами, Томасу почтительно уступил дорогу старик в очках в проволочной оправе.
Солнце нещадно светило с казавшегося плоским неба, в воздухе было ни ветерка, который бы разогнал запах копоти и дыма. Какой‑то одноногий инвалид на костылях продавал спички, оборванный мальчишка держал поднос со шнурками, малолетняя девочка предлагала самодельную детскую одежду. Питт купил у нее пару вещей. Его собственным детям они были бы малы, но, глядя на нее, сердце его обливалось кровью, и он не смог пройти мимо. Впрочем, сыщик прекрасно знал, что, наверное, он один такой – мимо девочки, даже на нее не глядя, сегодня пройдет не один десяток людей, а завтра, может быть, еще больше, и, что самое главное, с этим невозможно ничего поделать.
Громко грохоча колесами по булыжной мостовой, уличный торговец толкал вдоль улицы тележку с овощами. Зажав в кулаке несколько полученных от Питта монеток, девочка тотчас подошла к нему, чтобы купить овощей, которые положила в передник.
Неужели Юстас Марч, рассуждал тем временем Питт, действительно убил Джорджа, чтобы сохранить в тайне связь с собственной снохой? А когда та заподозрила его, убил и ее? Томас был готов в это поверить. В Юстасе его возмущало и оскорбляло практически все: высокомерие, наплевательское отношение к другим людям, бесчувствие к их нуждам или страданиям, снисходительный тон, напыщенность, преувеличенное чувство собственной значимости. Впрочем, наверное, то же самое можно сказать практически обо всех представителях его класса, честолюбивых патриархах семейств, для которых единственным мерилом человека были кошелек и положение в обществе. Нет, Юстас скорее исполнен чванства и самомнения, нежели злобы.
Большую часть времени мистер Марч пребывал в уверенности, что его мнение – это истина в последней инстанции, причем мнение обо всем на свете, даже если дело касалось ничего не значащих мелочей. А вот склонности к насилию или внутреннего страха Питт в нем не чувствовал. Не похоже, чтобы такой человек, как Юстас, решился бы на двойное убийство, тем более в собственном доме. Но как быть с жутковатой историей, которую поведала ему Шарлотта? О том, как ей на лестнице, вся забрызганная кровью, навстречу попалась Тэсси? Несмотря на все протесты жены, Томас все еще был не до конца уверен, что ей это не привиделось – уж слишком здесь попахивало фантасмагорией. Или же в тусклом свете газовых фонарей она с испугу приняла за кровь темные пятна обыкновенной воды или вина… Тем более что в полицию сведений ни о какой поножовщине не поступало. Если, конечно, не считать жуткого убийства в Блумсбери. С другой стороны, нет никаких оснований полагать, что Тэсси хотя бы как‑то к нему причастна.
Впрочем, пока инспектор шагал по узким грязным улочкам в направлении Тортес‑лейн, ему в голову пришла другая идея: что, если эта Кларабелла Мейпс занимается абортами и Сибилла достала ее адрес для Тэсси, и тогда то, что видела той ночью Шарлотта, – это последствия наспех сделанной операции? То, что она по ошибке приняла за выражение блаженства, на самом деле было гримасой боли, к которой примешивалась горьковатая радость по поводу того, что самое страшное позади: она снова дома, и про ее позор никто не узнает.
Мысль эта была ему неприятна, и он всей душой надеялся, что на самом деле все не так. Увы, Томас слишком хорошо знал все слабости человеческой натуры, чтобы совершенно вычеркнуть такую вероятность.
Второй возможный ответ проистекал из романа Джорджа и Сибиллы. Несмотря на утверждения Юстаса, что, пока ему не стало известно про ребенка, Уильям хотел развестись с Сибиллой. Поэтому он вполне мог выступить в роли оскорбленного мужа. Но нет, Питту с трудом верилось, что такой человек, как Уильям, был способен убить своего нерожденного младенца, пусть даже пребывая в ярости по поводу неверности жены. С другой стороны, ему, Питту, не известно, насколько испортились отношения между супругами. Вдруг им двигало самое примитивное тщеславие и глупое желание доказать свою власть? А если это был ребенок Юстаса, а отнюдь не Уильяма? Что тогда?
Впрочем, нет: будь это так и знай об этом Уильям, он скорее убил бы собственного отца, а не Джорджа. Более того, считал бы, что совершил правое дело. И, наверное, нашлось бы немало тех, кто – независимо от того, что говорило бы по этому поводу общество, – в душе согласились бы с ним.
И еще, известие о беременности предшествовало появлению в доме Джорджа, что полностью обеляло его в глазах окружающих.
Оставались Эмили и Джек Рэдли. Эти двое могли действовать как сообща, так и поодиночке, движимые не то любовью, не то алчностью, не то тем и другим. Что касается Эмили, то Питт отказывался рассматривать ее в качестве возможной подозреваемой – по крайней мере, откладывал ее кандидатуру на крайний случай, когда у него не будет иного выхода. И если это произойдет, видит Бог, пусть Шарлотта узнает обо всем сама, лишь бы только не ему сообщать ей дурное известие.
Питт завернул за последний угол и оказался на Тортес‑лейн. Это была убогая, узкая улочка, как и все другие в этой части Лондона, узнать которую мог только тот, кто чувствовал себя в этом лабиринте грязных, вонючих закоулков как дома. Тот, кто умел читать его запахи, кто едва ли не кожей ощущал родственную связь с его нависшими над мостовой верхними этажами и скошенными крышами. Напротив дома номер три на грязной мостовой играли двое детей четырех или пяти лет. Заметив Питта, они на миг прекратили свое занятие и внимательно посмотрели на него. До этого они начертили вокруг десяти булыжников ряд клеток и теперь бросали камешки, пытаясь попасть в нужную им клетку. Если это им удавалось, то они принимались скакать по остальным клеткам, исполняя некое подобие танца, после чего, стоя на одной ноге, грациозно нагибались и поднимали брошенный камешек. После чего игра повторялась сначала.
– Вы знаете леди; что живет в этом доме? – Питт указал на дверь с номером три.
Дети растерянно уставились на него.
– Это которую? – спросил ребенок постарше.
– А разве их много?
– Еще сколько!
– Вы знаете миссис Мейпс?
– Миссис Мейпс? – ребенок на мгновенье задумался. – Конечно, знаем!
– Вы тоже здесь живете?
Признаться честно, Томас сам был слегка растерян. Он уже решил для себя, что Кларабелла Мейпс занимается подпольными абортами, и дети никак не укладывались в его гипотезу.
– Да, – ответил ребенок, что постарше. А вот младший, заметил Питт, испуганно дергал того за рукав. Томасу же не хотелось, чтобы малышам потом влетело за те скудные крохи сведений, которые он узнал от них.
– Спасибо, – улыбнулся он, и, потрепав малыша по спутанным волосам, шагнул к двери.
Опасаясь, что громкий, настойчивый стук спугнет обитателей дома, которые решат, что к ним явилась полиция, и предпочтут не открывать ему дверь, а даже если откроют, то вряд ли захотят разговаривать, инспектор постучал легонько, деликатно. Спустя несколько секунд ему открыла худенькая девчушка, которой на вид можно было дать от двенадцати до двадцати. На ней были коричневое платье, которое было явно ей велико и потому слегка ушито в боках, чепец, под который была засунута половина ее волос, и большой фартук. Руки ее были мокры, а в одной она держала кухонный нож. Судя по всему, стук Питта застал ее за работой.
– Да? – сказала девушка слегка растерянно, глядя на Питта голубыми глазами, в которых уже читалась усталость.
– Скажите, миссис Мейпс дома? – вежливо поинтересовался Питт.
– Да, – нехотя ответила девушка и, убрав нож в карман, вытерла руки об фартук. – Входите.
Она повела его через темный коридор, по устланному камышом полу к узкой лестнице, на которой сидела девочка лет семи, кормившая из бутылочки младенца. За другую руку ее держал годовалый малыш, который только совсем недавно встал на ноги. В больших семьях в этом не было ничего удивительного, удивляло другое: то, что так много детей, разница между которыми составляла самое большее пару лет, выжили. И это при том, что детская смертность была высока даже в обеспеченных лондонских семьях.
– Входите! – раздался из‑за двери хриплый голос.
– Спасибо, – Питт отпустил девушку и взялся за ручку двери.
Та легко и бесшумно открылась в гостиную, являвшую собой пародию на будуар миссис Марч. Комната эта, с ее жалкой претензией на шик, резко контрастировала с убогостью других комнат, в которые Питт сумел заглянуть, пока шагал сюда.
Хотя в отличие от будуара миссис Марч окна здесь выходили не в сад, а на глухие стены переулка, занавески на них были того же безумного розового цвета – правда, порядком выцветшего, несмотря на грязные стекла. Из чего Томас сделал вывод, что они провисели здесь не один год. Каминная полка также была задрапирована, хотя в менее просторных домах эта чопорная мода уступила место естественной красоте дерева или камня. Пианино тоже облачилось в складки и оборки, а каждый столик был уставлен многочисленными фотографиями в рамках. Абажуры, все в рюшах, фестонах и каких‑то причудливых узелочках, были облеплены слащавыми или нравоучительными изречениями вроде «мое уютное гнездышко», «господь видит все», «я люблю тебя, мама».
В самом огромном розовом кресле восседала дама – крупная, с внушительным бюстом, затянутой в корсет талией и мощными бедрами, одетая в платье, которое, будь оно на несколько размеров меньше, смотрелось бы очень даже мило. У женщины были толстые, короткие руки с сильными пальцами, которые, стоило ей увидеть Питта, от неожиданности взлетели к ее лицу. Темные ее волосы были густы, темные глаза слегка навыкате, нос блестел, улыбка напоминала хищный оскал.
– Миссис Мейпс? – учтиво спросил Питт.
Она жестом пригласила его сесть на стоявшую напротив нее софу. Похоже, Питт был далеко не первым гостем, ибо сиденье блестело, отполированное седалищами других посетителей.
– Да, это я, – подтвердила хозяйка комнаты. – А вы кто такой, сэр?
– Томас Питт, мэм.
Инспектор не торопился открывать ей характер своей деятельности. В таких районах, как Сент‑Джайлс, полицейских не слишком жалуют, и если эта особа занимается чем‑то противозаконным, то сделает все, чтобы он этого не узнал, и главное, вполне может в этом преуспеть. Так что здесь Питт был на вражеской территории и сам это знал.
Окинув его опытным взглядом, хозяйка тотчас сделала для себя вывод, что в деньгах гость стеснен: рубашка простая и далеко не новая, обувь не раз побывала в починке. Однако его сюртук, хотя и слегка потертый на локтях и манжетах, первоначально был скроен ладно, а речь выдавала в нем человека образованного. По всей видимости, ее гость брал уроки вместе с сыном хозяина поместья, в котором служил его отец, и с тех пор не утратил ни тембра голоса, ни выговора. В общем, миссис Мейпс записала его в джентльмены, в чьей жизни наступила черная полоса, хотя в целом его положение было гораздо лучше, чем у нее самой, и даже не без перспектив.
– Итак, мистер Питт, чем я могу вам помочь? Ведь вы наверняка не из местных. Так каким же ветром вас занесло сюда?
– Этот адрес я узнал от миссис Сибиллы Марч.
Черные глаза его собеседницы сузились.
– Вот как? В таком случае должна предупредить вас, мистер Питт, что я работаю конфиденциально, и надеюсь, что вы это поймете.
– Я принимаю это как само собой разумеющееся, миссис Мейпс, – ответил Питт.
Он надеялся, что, если продолжать обмен любезностями и дальше, наверняка промелькнет что‑то такое, за что можно было бы зацепиться. Догадайся он, чем, собственно, зарабатывает на жизнь миссис Мейпс, то, возможно, узнает о Сибилле нечто такое, чего не знал раньше. По крайней мере, отрицать знакомство с женой Уильяма Марча миссис Мейпс не стала.
– Ну, разумеется, – воскликнула она с жаром, – иначе разве вы сидели бы сейчас здесь.
Она рассмеялась гулким грудным смехом и, выразительно выгнув бровь, посмотрела на него. Питт не мог вспомнить, было ли ему когда‑либо так противно, как в этот момент. Тем не менее он заставил себя улыбнуться, хотя улыбка наверняка получилась неубедительная.
– Как насчет чашечки чая и капельки чего‑то покрепче? – предложила хозяйка комнаты. – Эй! – она потянулась к замусоленному шнурку. – Кстати, я тоже, пожалуй, составлю вам компанию.
Увы, Питт не успел отклонить ее предложение: в следующую секунду дверь отворилась, и в комнату заглянула еще одна девушка. Глаза на узеньком личике были широко раскрыты. Этой Томас дал на вид лет пятнадцать.
– Да, миссис Мейпс, мэм?
– Принеси нам чаю, Дора, – распорядилась та. – И проверь, чистит ли Флори, как ей было велено, на ужин картошку.
– Да, миссис Мейпс, мэм.
– И подай приличный чайник! – крикнула ей вслед миссис Мейпс, после чего повернулась к Томасу и вновь одарила его улыбкой. – Итак, мистер Питт, так что же привело вас сюда? Можете мне доверять, я сама деликатность и такт. – Она поднесла толстый палец к носу. – Кларабелла Мейпс слышит все, но сама молчит как рыба.
Сыщик уже и сам это понял. Если он и надеялся, будь то хитростью или угрозами, вытащить из нее ценные сведения, он был обречен на провал. Потому что перед ним сидела та, кого просто так не проведешь: прожженная авантюристка, а отнюдь не несчастная жертва обстоятельств. За пышным бюстом, локонами и улыбками скрывался железный характер, натура скрытная и недоверчивая. И Питт решил, что если играть на струнах ее души, то разве что на алчности. Заодно стоит проверить, какой будет эффект, если застать ее врасплох. Вину, раскаяние – этого он в ней даже не предполагал. А вот страх, пожалуй, исключать нельзя, пусть даже тот и запрятан глубоко под маской вульгарного гостеприимства.
– Боюсь, миссис Марч мертва, – произнес он, пристально на нее глядя.
Но нет, на лице его собеседницы не дрогнул ни один мускул.
– Какая жалость! – произнесла она довольно равнодушным тоном и спокойно посмотрела ему в глаза. – Надеюсь, бедняжка недолго мучилась.
– Боюсь, без мук не обошлось, – многозначительно уточнил Питт.
– Так уж устроен этот мир, – отозвалась миссис Мейпс вновь с непробиваемым спокойствием и лишь покачала головой, встряхнув черными кудрями. – Как, однако, любезно с вашей стороны мне это сообщить.
– Будет «постмортем», – гнул свою линию Питт.
– А это еще что такое?
– Врачи осмотрят тело, чтобы установить, от чего, собственно, наступила смерть. Если понадобится, произведут вскрытие.
Питт вновь пристально посмотрел в глаза своей собеседнице, стараясь заглянуть ей в душу, пробиться сквозь непробиваемый панцирь фальши, – и потерпел очередное фиаско.
– Фи, как противно! – фыркнула она, но даже не повела бровью. Лишь ее острый, заостренный нос поморщился в гримасе отвращения. Впрочем, брезгливая гримаска была явно наигранной, решил Питт, в жизни эта особа видела вещи похуже и пострашнее. Недаром она обитала в Сент‑Джайлсе. – То есть вы хотите сказать, что докторам больше нечем заняться, как резать покойников? Можно подумать, это ей хоть чем‑то поможет! Бедняжка… Нет чтобы лечить людей, пока те живы, так они режут мертвецов! Впрочем, эти ваши доктора и живых‑то не слишком‑то жалуют, скорее наоборот.
Питт ощутил, как твердая почва уходит у него из‑под ног.
– Это их долг, – произнес он. – Ибо в смерти ее есть некая загадка.
Что, кстати, так оно и было, пусть даже сама загадка предельно банальна.
– Так оно обычно и бывает, – кивнула миссис Мейпс.
В следующий миг в дверь раздался негромкий стук, после чего в комнату вошла девчушка лет десяти. На лакированном, хотя далеко не новом, подносе она принесла обещанный чай. Но самой главной гордостью дома был серебряный чайничек, в котором зоркий глаз Питта тотчас же узрел часть дорогого георгианского чайного сервиза. Держа тяжелый поднос с чаем в трясущихся руках, девочка робко приблизилась к хозяйке и ее гостю. При этом взгляд ее был прикован к кексам с черной смородиной, на которые она продолжала жадно смотреть, даже поставив поднос на стол.
– Может, капельку чего‑то покрепче для поднятия настроения? – предложила миссис Мейпс, когда дверь за девочкой закрылась, и, не вставая с кресла, порылась в стоявшем рядом серванте. Правда, для этого ей пришлось согнуться в три погибели, и старое кресло, не выдержав такого насилия над собой, жалобно скрипнуло. Когда же хозяйка выпрямилась, то держала в руке зеленую бутыль без этикетки, содержимое которой, судя по запаху, могло быть только джином.
Питт вежливо отказался.
– Благодарю вас. Еще слишком рано. С меня хватит чаю.
– Да, смерть часто бывает загадкой, – задумчиво произнесла миссис Мейпс, заканчивая предыдущую свою мысль. – Ну, как вам будет угодно, мистер Питт. – С этими словами она щедро плеснула себе в чашку джина, после чего добавила в нее чая, молока и сахара. Затем, пододвинув к Питту вполне приличного вида фарфоровую чашку, предложила ему обслужить самого себя на собственное усмотрение. – Но только богатых врачи режут после смерти. Боже, какая глупость, скажу я вам. Можно подумать, что если разрезать труп, то это поможет открыть нам загадку жизни и смерти.
Томас решил, что дальше развивать эту тему лучше не стоит. Судя по всему, миссис Мейпс она не испугала. Более того, он начал проникаться убеждением, что Кларабелла не имеет никакого отношения к абортам, которые так или иначе касаются семейства Марчей. И тем не менее Сибилла хранила адрес этой женщины в своей записной книжке. Причем невозможно было представить, чтобы эта особа входила в число ее приятельниц. Так чем же, черт побери, зарабатывает на жизнь Кларабелла Мейпс?
Он еще раз обвел взглядом комнату. По меркам Сент‑Джайлса, та была не просто уютной, но даже с намеком на роскошь. Да и ее хозяйка явно не отказывала себе в еде. Но вот дети, которых он видел, производили впечатление вечно голодных, да и одеты они были в поношенные, явно с чужого плеча платья. К тому же грязные.
– У вас прекрасное угощение, миссис Мейпс, – осторожно прозондировал почву Питт. – Полагаю, мистер Мейпс должен быть счастлив иметь такую супругу, как вы.
– Мистера Мейпса нет вот уже десять лет, – ответила хозяйка дома, и глаза ее вспыхнули ярче. Затем ее взгляд упал на аккуратную штопку на рукавах гостя, и она, зажав нос, резко втянула в себя воздух. Так могла чинить одежду только любящая жена. Такие вещи ее наметанный глаз замечал сразу. – Умер от лихорадки. Но пока был жив, очень даже обо мне заботился.
– Прошу прощения, – поспешил извиниться Питт. – Я подумал, глядя на всех этих детей…
Миссис Мейпс посмотрела на него немигающим взглядом. От Томаса также не скрылось, как рука, лежавшая у нее на коленях, сжалась в кулак.
– Я женщина мягкосердечная, мистер Питт, – сказала она с осторожной улыбкой. – И когда у бедного ребенка на всем белом свете никого нет, я беру его, так сказать, под свое крыло. Забочусь о нем, как о родном. Бывает, помогаю соседям или знакомым. Не бывает, чтобы я о ком‑то не заботилась бы. Это вам здесь, на нашей улице, скажут все, если не соврут.
– Какое благородство, однако! – воскликнул Питт, правда, не без сарказма в голосе. Он пока еще не вытянул из Кларабеллы Мейпс то, что хотел. В его голове постепенно начала складываться малоприятная картина. – Насколько я понимаю, мистер Мейпс оставил вам приличное наследство, коль у вас есть средства заниматься столь щедрой благотворительностью.
Кларабелла тотчас вздернула подбородок и расплылась в улыбке, обнажив крупные, желтоватые зубы.
– Вы правы, мистер Питт, – подтвердила она. – Мой покойный супруг души во мне не чаял.
Томас поставил на стол чашку и какое‑то время помолчал, тщетно придумывая, что на это сказать. Хозяйка больше не боялась его: он видел это в каждом изгибе ее дородного тела. Да что там, носом ощущал исходившие от нее флюиды.
– Какая, однако, любезность с вашей стороны, мистер Питт, прийти сюда, чтобы сообщить мне про смерть миссис Марч, – произнесла миссис Мейпс, явно намекая на то, что гостю пора.
Времени у него было в обрез, особенно на осмотр всего дома. Да и вообще, что, собственно, ему здесь искать, даже если в следующий раз он вернется сюда с ордером на обыск и подручными?
А что, если испробовать маленькую ложь? Бог с ним, со страхом, не лучше ли обратить себе на пользу то, что в ней явно присутствует в избытке, – алчность?
– Это всего лишь мой долг, миссис Мейпс, – сказал инспектор, лишь слегка запнувшись. Оставалось лишь надеяться на то, что лондонская полиция возместит ему долг, в который он только что решил влезть. – Миссис Марч упомянула вас в своем завещании. Хотела отблагодарить за некую услугу. Вы ведь та самая Кларабелла Мейпс, я правильно понял?
Осторожность на ее лице вступила в схватку с жадностью, и было в этой борьбе нечто комичное. Впрочем, Питт не стал торопить ее, пусть решает сама. Наконец его собеседница издала глубокий, грудной вздох. Глаза ее блеснули.
– Как это великодушно с ее стороны.
– Так вы и есть та самая миссис Мейпс? – повторил свой вопрос Питт. – Которая оказала ей некую услугу?
Но нет, эту хищницу так просто не сбить с толку. Она уже заметила ловушку.
– Личного характера, – сказала она, смело глядя ему в глаза. – Это касалось нас как женщин. Надеюсь, вам и так понятно, и вы не станете расспрашивать дальше. Ибо это было бы верхом неучтивости.
Томас позволил себе усомниться в правомерности этого заявления.
– Но на меня возложена обязанность…
– У вас есть мой адрес, в противном случае вас здесь не было бы, – резонно заметила миссис Мейпс. – Есть лишь одна Кларабелла Мейпс, и это я. С какой стати должна взяться какая‑то другая? И если вы настаиваете, я докажу, что я это я. А вот то, что я когда‑то сделала, – это не вашего ума дело. Вдруг она услышала от меня доброе слово, причем в тот момент, когда в нем особенно нуждалась…
– Здесь, на Тортес‑лейн? – Питт кисло улыбнулся в ответ.
– Я не всегда жила на Тортес‑лейн, – бросила ему хозяйка комнаты и тотчас пожалела об этом, понимая, что совершила непростительную оплошность. Лицо ее тотчас обмякло, а сама хозяйка беспокойно поерзала в кресле. – Иногда и не такое брякнешь! – попыталась она обратить свою оговорку в шутку.
– Надеюсь, это был не Кардингтон‑кресент, – подпустил шпильку Питт, Он все больше обретал уверенность в себе, хотя так и не решил, чем завершить беседу. – Здесь, как я вижу, вы живете не первый год, – он в очередной раз огляделся по сторонам. – По крайней мере, с тех пор, как она писала вам. И как вы только что сказали сами, этот адрес был указан в ее записной книжке.
На этот раз Кларабелла побледнела по‑настоящему. Кровь отлила от ее лица, отчего на щеках отчетливо проступили пятна румян. Питт заметил, что левая щека накрашена примерно на дюйм выше, чем правая. Впрочем, миссис Мейпс ничего не сказала.
Питт поднялся первым.
– Я хотел бы осмотреть остальной дом, – объявил он и шагнул к двери прежде, чем она успела его остановить.
Распахнув дверь, инспектор шагнул в темный коридор и быстро прошел в кухню, подальше от входной двери. Одна из девочек, которых он уже видел, стоя на четвереньках, щеткой оттирала пол. Рядом с ней стояло ведро с водой. Она тотчас отползла в сторону, уступая ему дорогу.
Для дома довольно скромных размеров кухня оказалась просто громадной – две комнаты, объединенные в одну либо намеренно либо после того, как обрушилась прогнившая стена, которую решили не восстанавливать.
Пол был деревянный, выскобленный до вмятин, отчего в отдельных местах из него торчали шляпки гвоздей. В пазах между досками десятилетиями копилась грязь. На двух огромных плитах стоял целый полк котлов и котелков самых разных размеров, а также чайник, из носика которого вырывался пар. По всей видимости, его поставили на плиту, чтобы долить кипятка в серебряный заварочный чайничек. Рядом с плитами высились горы угольной пыли, чтобы худеньким девочкам было легче подносить и загружать топливо. У стены стояли покосившиеся мешки с зерном и картофелем, а также груда подгнившей капусты. У противоположной стены стоял огромный кухонный шкаф, уставленный тарелками, кастрюлями и кружками. Его выдвижные ящики были расшатаны, и из них торчали клочки газет. На полу валялся частично расплетенный моток бечевки, на кухонном столе лежал наполовину упакованный сверток и пара ножниц. Над всем этим располагался шест для сушки белья, с которого, впитывая в себя кухонные запахи, свешивалась старая одежда и наволочки.
В кухне трудились еще три девушки. Та, что стояла рядом с рукомойником, чистила картошку, вторая помешивала в котле какое‑то варево, третья ползала по полу с совком для мусора. Всем троим на вид было не более четырнадцати лет, самой младшей Питт дал бы и того меньше – лет десять‑одиннадцать. Похоже, заведение это было предназначено для кормежки значительного числа народа, причем на постоянной основе.
– Сколько вас здесь? – поинтересовался он у девочек прежде, чем хозяйка могла ему воспрепятствовать. Кларабелла Мейпс явно направлялась сюда: Питт уже слышал за спиной шорох ее юбок.
– Не знаю, – прошептала девчушка, в лице которой было ни кровинки. – Но много. Есть младенцы, ползунки… Их то приносят сюда, то уносят. Не уследишь за всеми.
– Шшш! – цыкнула на нее та, что постарше. В ее глазах Питт прочитал неприкрытый страх.
Сам инспектор из последних сил старался сохранить равнодушное лицо. Теперь он знал, что это за место, но был не в силах что‑либо изменить. И стоит ему проявить истинные чувства – ярость, отвращение, жалость, – как он все испортит. Природа подстегивала потребность, нищета порождала ответ.
– Что вам здесь, собственно, нужно, мистер Питт? – раздался у него за спиной пронзительный голос Кларабеллы Мейпс. – Вам тут совершенно нечего делать!
– Верно, совершенно нечего, – мрачно согласился Питт, но даже не сдвинулся с места. Нет, здесь ему действительно делать нечего. И если он останется здесь еще на минуту, то может этим окончательно навредить делу. И все‑таки его ноги как будто приросли к месту.
– Сколько? – спросила хозяйка дома.
– Что? – Питт сразу не понял, о чем она его спрашивает. Взгляд его скользил по котлам на плите. Каша, дешево и сердито. Картофель, который можно потушить даже без крошки мяса.
– Сколько денег завещала мне миссис Марч? – Миссис Мейпс сгорала от нетерпения узнать завещанную ей сумму. – Вы же сказали, что она упомянула меня.
Питт посмотрел на пол и на огромный деревянный стол. Они были на удивление чисто выскоблены – что ж, хотя бы эта мелочь говорила в пользу хозяйки.
– Не знаю; думаю, вам их пришлют.
Инспектор умолчал о том, что это зависит от согласия начальства, не говоря о том, что он сам может о ней забыть.
– А что, разве у вас их с собой нет?
Питт не ответил. Потому что, скажи он хотя бы слово, у него не нашлось бы предлога остаться. И это при том, что где‑то на задворках сознания брезжила мысль, что если как следует присмотреться, то он наверняка найдет то, что ему нужно.
Ведь что общего, скажите на милость, могла иметь Сибилла Марч с этой женщиной? Что могло их объединять? Взятая в горничные девушка, которая вдруг забеременела? Другого ответа Питт не находил. Может, стоит заняться этой версией? Наведаться в дом Сибиллы, узнать, вся ли прислуга на месте, и если кого‑то в последнее время не было, то не по причине ли родов? Но так ли это важно? Ведь жизнь полна этих маленьких домашних трагедий. Девушки были вынуждены зарабатывать себе на жизнь и не могли содержать внебрачных детей. Более того, горничные редко обзаводились семьями, причем по той же самой причине – живя в хозяйском доме, воспитывать ребенка было просто негде.
– В таком случае закругляйтесь со своим делом, чтобы я могла заняться своим, – проскрежетал у него за спиной голос Кларабеллы Мейпс.
Томас медленно повернулся, чтобы напоследок окинуть глазами комнату. И тотчас понял, что задержало его здесь: коричневый сверток на кухонном столе, наполовину перевязанный бечевкой, а рядом с ним ножницы. Эту оберточную бумагу, эту странную желтую бечевку он уже видел раньше. Как и похожий сверток, дважды перевязанный бечевкой по длине и ширине, с узлом на каждом пересечении, с петелькой и двумя чуть разлохмаченными концами. Внезапно по его коже пробежал мороз, как будто на него дохнуло холодом морга. Ему тотчас вспомнились кровь и мухи, и полная женщина со смятым турнюром, и ее лупоглазый пес.
Нет, это не слишком похоже на совпадение. Бумага была самая обычная, а вот бечевка – нет. Узлы оригинальные и завязаны умелой рукой. Такое сочетание встретишь не каждый день. До Блумсбери отсюда как минимум мили полторы. Что, если в этом свертке завернуты мелкие обрезки? Кстати, а где первый сверток? Тот, что размером побольше? Питт обвел глазами кухню, но так его и не увидел.
– Все, я ухожу, – сказал он и удивился звуку собственного голоса. – Да, миссис Мейпс, деньги я принесу сам, поскольку убедился, что они ваши.
– Когда? – Кларабелла вновь расплылась в улыбке, ни разу даже не покосившись на сверток на кухонном столе. – Хотелось бы точно знать, когда на них можно рассчитывать, – добавила она, как будто слова могли замаскировать ее нетерпение.
– Завтра, – ответил Томас. – Может, даже раньше, если я сегодня успею вернуться к себе в контору.
Он понял, что ему нужно в срочном порядке отвести в сторонку одну из девочек и расспросить ее про свертки: кому они предназначались, как часто и кто доставлял их по нужному адресу. Но для этого желательно отойти как можно дальше, где Кларабелла Мейпс никак не сможет подслушать их разговор, ибо в противном случае он не ручается за жизнь ребенка.
– Скажите, пожалуйста, у вас случайно не найдется кто‑нибудь, на кого можно было бы положиться и кому лично вы доверяете, чтобы доставить записку?
Кларабелла Мейпс на время задумалась, явно взвешивая все «за» и «против».
– У меня есть Нелли, она доставит вашу записку, – наконец нехотя сказала она. – Куда именно?
– Это конфиденциально, – ответил Питт. – Я скажу ей, когда мы выйдем на улицу. Затем я тотчас же вернусь. У вас нет оснований волноваться, миссис Мейпс, уверяю вас.
– Нелли! – крикнула хозяйка дома во всю мощь своего пронзительного голоса. От ее крика звякнула посуда на шкафу.
Мгновение стояла тишина, затем где‑то наверху, проснувшись, заплакал ребенок, потом послышался топот ног, и в дверном проеме возникла Нелли. Волосы всклокочены, фартук съехал набок, глаза испуганные.
– Да, миссис Мейпс, мэм.
– Ступай с этим джентльменом и выполни его поручение, – распорядилась миссис Мейпс. – А как выполнишь, сразу возвращайся и продолжай делать то, что тебе поручено. Ведь, как известно, кто не работает, тот не ест.
– Да, миссис Мейпс, мэм.
Нелли сделала книксен и повернулась к Питту. На вид ей было лет пятнадцать. Впрочем, она была такая худышка, что сказать более определенно было трудно.
– Благодарю вас, миссис Мейпс, – произнес Томас, испытывая к этой особе такое отвращение, какого не испытывал ни к кому на свете.
Впрочем, он тотчас напомнил себе, что причина не столько в ней самой, сколько в ужасающей бедности этих кварталов. Кларабелла Мейпс была лишь порождением места и времени. Имеет ли он право винить ее в том, как она зарабатывает себе на жизнь? Ведь в первую очередь умирали те, у кого не было сил бороться за место под солнцем. И все‑таки хозяйка дома была ему омерзительна. Он прошел мимо нее в коридор, с его голыми стенами и камышовыми половиками, мимо детей, которые все еще сидели на лестнице, пока, наконец, не шагнул на Тортес‑лейн. Нелли следовала за ним по пятам. Питт завернул за угол и остановился, зная, что здесь их не будет видно из окон дома номер три.
– Так какое у вас поручение, мистер? – спросила Нелли.
– Ты часто выполняешь поручения для миссис Мейпс? – спросил он у девушки.
– Да, мистер. Можете на меня положиться. Я хорошо знаю здешние улицы.
– Отлично. Ты разносишь ее свертки?
– Да. И еще ни одного не потеряла. Честное слово, я надежная.
– Я и не сомневаюсь, – мягко произнес он, не зная, что ему с ней делать дальше. Любое неверное слово – и он, сам того не желая, напугает ее или собьет с толку. – Скажи, ты доставляешь свертки с кухонного стола?
Глаза девушки в ужасе расширились.
– Я делаю то, что мне поручает миссис Мейпс!
– Разумеется, как же иначе, – успокоил ее Томас. – Скажи, три недели назад ты доставляла для нее свертки?
– Мистер, я не сделала ничего дурного. Я всего лишь доставила их туда, куда она мне велела. – Теперь Нелли была по‑настоящему напутана и не слушала его вопросов.
– Я это прекрасно знаю, – вновь успокоил он ее. – Так куда ты их относила? Где‑то здесь и в Блумсбери?
Ее глаза сделались еще шире.
– Нет, мистер, я отнесла их мистеру Виггу, как обычно.
Питт облегченно вздохнул.
– Тогда отведи меня к нему, Нелли, прямо сейчас.

Глава 12

Нелли повела инспектора по лабиринту узких, кривых переулков и каких‑то ступенек, пока они не дошли до грязного двора, заваленного всякой рухлядью. Здесь высились груды старой мебели, покрытой зелеными пятнами плесени и проеденной древоточцем, битой посудой, кучи какого‑то тряпья, на какое не позарятся даже старьевщики. В дальнем конце, за развалами хлама, располагался вход во внушительных размеров подвал.
– Я их относила вот сюда, – сказала Нелли, испуганно глядя на Питта. – Клянусь вам, мистер.
– Кому ты их вручала? – спросил Томас, оглядываясь по сторонам и никого поблизости не замечая. Похоже, кроме них, здесь не было ни души.
– Мистеру Виггу, – ответила Нелли и указала на ступеньки, что вели в зияющую пасть подвала.
– Пойдем, покажешь мне, – произнес Питт и, видя ее нерешительность, добавил: – Пожалуйста.
Нелли нехотя направилась мимо куч мусора к ступенькам, после чего принялась осторожно спускаться в подвал, а когда оказалась внизу, постучала в деревянную дверь на ржавых петлях, которая стояла открытой. Ее худенькие кулачки почти не произвели никакого стука.
– Мистер Вигг, сэр?
В ответ на ее зов тотчас появился тощий старикашка в грязном сюртуке. Оттопыренные карманы были наполовину оторваны, не выдержав веса мусора, которым они были набиты в последние годы. Брюки тоже были все в пятнах самого разного происхождения. Хотя день был теплый, на руках его были перчатки без пальцев. Давно не стриженные седые космы венчал блестящий черный цилиндр, причем совершенно новый и чистый, как будто он покинул магазин шляпника не более часа назад. При виде Нелли физиономия Вигга расплылась в похотливой усмешке, но затем он заметил рядом с девочкой Питта.
– Мистер Вигг? – спросил инспектор.
Старикашка поспешил отвесить учтивый поклон.
– Септимус Вигг к вашим услугам, сэр. Чем могу вам помочь? Например, у меня имеется чудная бронзовая кровать. Или, может, вы предпочтете фарфоровую балерину?
– Хотелось бы зайти и взглянуть самому.
Питт ощутил легкое разочарование. Что, если Кларабелла Мейпс просто отправляла старьевщику ненужные вещи, чтобы выручить пару лишних пенсов? В таком случае здесь ему делать нечего. И все же эти узлы не давали ему покоя – ведь на том жутком свертке на церковном кладбище, да и в других местах, были точно такие же. А что ему делать с Нелли? Если отправить ее назад на Тортес‑лейн, она наверняка все расскажет своей хозяйке: и какие вопросы он ей задавал, и куда просил его отвести. Надеяться на то, что девочка предпочтет держать язык за зубами, не приходилось. Она как на духу выложит своей благодетельнице все. Впрочем, ничего удивительного, если учесть, что это полуголодное существо живет в постоянном страхе.
Но если оставить ее с собой, куда он потом ее денет? Тортес‑лейн – ее дом, возможно, единственный. Он и так уже подставил ее под удар. Ей было известно про свертки, и если Кларабелла Мейпс собственноручно перевязала не только невинные, но и те кровавые, это значит, что если, вернувшись на Тортес‑лейн, Нелли расскажет хозяйке, что отвела его к мистеру Виггу, за жизнь девчонки уже невозможно будет ручаться. Так что придется взять ее с собой.
– Нелли, пойдем со мной, поможешь мне выбрать что‑нибудь.
– Я не могу, мистер, – покачала головой та, – у меня работа. Если я вовремя не вернусь, миссис Мейпс накажет меня.
– Не накажет, если ты вернешься к ней с деньгами миссис Марч, – возразил Питт. – Скорее, наоборот, обрадуется.
Было видно, что Нелли борется с сомнениями. Впрочем, девочку страшило прежде всего то, что угрожало ей в данный момент. Дальше этого ее воображение не шло. У Питта не осталось времени на уговоры. Она же привыкла к повиновению.
– Это приказ, Нелли, – сказал ей Томас. – Ты остаешься со мной. Если миссис Мейпс вовремя не получит денег, она страшно рассердится. – Он повернулся к стоящему рядом старику. – Итак, мистер Вигг, могу я взглянуть на эту вашу бронзовую кровать?
– Весьма разумно с вашей стороны, сэр, весьма разумно.
Вигг повернулся и повел их за собой в глубь подвала. Тот оказался гораздо просторнее, чем предполагал Питт: подвал с высоким потолком уходил далеко в глубь здания. У одной стены располагалась огромная печь с металлической дверцей. Сама дверца была открыта, наполняя подземелье приятным теплом. И хотя день сам по себе выдался теплый, здесь, в каменном мешке, не получающем света, протопленная печь была очень даже к месту. Старьевщик показал Питту несколько прекрасных бронзовых кроватей, затем несколько очень даже приличных фарфоровых чашек и прочие мелочи, к которым Питт проявил притворный интерес, хотя сам все это время пристально смотрел по сторонам, стараясь разглядеть нечто такое, что не имело бы прямого отношения к краденым вещам. И пока он торговался с Виггом из‑за небольшой зеленой стеклянной вазы, которую в конечном итоге купил для Шарлотты, успел близко рассмотреть самого обитателя подземелья. К тому моменту, когда инспектор, по‑прежнему в сопровождении Нелли, вернулся наверх, он уже мог описать Вигга в малейших деталях, так, что на основе его рассказа художник мог бы нарисовать его портрет – начиная с подметок его старых ботинок и кончая новехоньким цилиндром, и, разумеется, каждую черточку его ухмыляющейся физиономии.
Держа в руке вазу, Томас попрощался со старьевщиком и вместе с Нелли зашагал прочь. Выбора у него не было. Наверное, ему придется выбросить из головы Сибиллу: ее связь с Кларабеллой Мейпс ему непонятна и, по всей видимости, не более чем случайное совпадение. И уж конечно, не имеет никакого отношения к убийству. Он же, поскольку теперь знает, что  ему искать, должен вернуться на кладбище Блумсбери и расспросить местных обитателей, не видел ли кто из них в последние три недели человека, похожего на Септимуса Вигга. Сделать это будет ох как нелегко! Прежде всего ему нужно где‑то оставить Нелли. Причем там, где ее не обнаружит миссис Мейпс. Был уже третий час, а они еще не обедали.
– Нелли, ты не голодна? – поинтересовался Питт, главным образом из вежливости. Впрочем, достаточно было взглянуть на впалые глаза девочки, на ее худое, истощенное тело, чтобы понять: голод – обычное состояние Нелли.
– Да, мистер, – девчушка не удивилась его вопросу. Судя по всему, она сделала для себя вывод, что перед ней чудак, от которого можно ждать чего угодно.
– Вот и я тоже. Предлагаю перекусить.
– Но у меня ничего нет, – ответила она, едва ли не с мольбой глядя ему в глаза.
– Ты мне очень помогла, Нелли, и, думаю, заслужила свой обед.
Ей было пятнадцать, и она прекрасно понимала, что за услугу полагается плата. Она же ее не заслужила. Чувство собственного достоинства было ей почти неведомо, Питт же не хотел лишать ее даже последних крох. А еще он не станет задавать ей вопросов про дом на Тортес‑лейн. Он уже понял, что это такое, и принуждать ее к предательству не было необходимости.
– Я знаю неподалеку отсюда один неплохой трактир. Там подают свежий хлеб, холодное мясо и пудинг.
Нелли явно не поверила ему.
– Спасибо вам, мистер, – сказала она все с той же мольбой в глазах.
Трактир, который он имел в виду, располагался примерно в полумиле от этого места. Они шагали молча, но со стороны инспектора это было тактичное молчание. Как только они вошли в паб, хозяин тотчас его узнал. В целом это был законопослушный человек, а если за ним и водились какие‑то темные делишки, Питт предпочитал закрывать на них глаза. Речь в первую очередь шла о дичи, которую поставляли браконьеры, уклонении от уплаты акциза на табак и тому подобные товары и прочих мелочах, когда закон было выгодно не замечать. Тем более что Томас занимался расследованием убийства.
– Добрый день, мистер Тиббс, – весело сказал он.
– Добрый день, мистер Питт, сэр, – подобострастно отозвался трактирщик, выходя навстречу и вытирая о штаны руки. Он явно хотел показать, что в ладах с законом и его представителями. – Не желаете ли перекусить, сэр? У меня как раз есть кусок сочной баранинки. Или вам чеширского сыра? Или глостерского? К ним могу подать солений, сами понимаете, домашних – прошлой осенью миссис Тиббс постаралась на славу, за уши не оттащишь, скажу я вам. Так что вы желаете?
– Баранину, мистер Тиббс, – ответил Питт, – для меня и для юной леди. И по кружке эля, ей и мне. Потом пудинг. И еще, мистер Тиббс, за юной леди охотятся кое‑какие малоприятные личности, и я был бы премного благодарен вам, если она у вас немного поживет. Она девушка трудолюбивая, особенно если ее кормить. Найдите ей работенку где‑нибудь на кухне. Спать она может рядом с плитой. Это всего на несколько дней, но если она понравится вам, то можете оставить ее у себя. Обещаю вам, что не пожалеете.
Тиббс с сомнением посмотрел на худышку Нелли, ее тщедушное тело и худенькое личико.
– Что она натворила? – спросил он, пристально глядя Питту в глаза.
– Просто видела кое‑что такое, чего не следовало, – ответил Питт.
– Ну ладно, – нехотя согласился Тиббс. – Но если она что‑то у меня украдет, вся ответственность будет на вас.
– Вы, главное, кормите ее и не бейте, – заверил его инспектор. – Я же отвечаю за ее честность. И если я в следующий раз не найду ее здесь, вы мне за это ответите, причем одними деньгами вам не отделаться. Это я вам обещаю. Ну как, надеюсь, мы друг друга поняли?
– Я оказываю вас услугу, мистер Питт, – произнес Тиббс, явно рассчитывая на вознаграждение.
– Верно, – согласился Томас. – Я ничего не забываю, ни хорошего, ни плохого.
– Сейчас подам баранину, – ответил Тиббс с довольной улыбкой и исчез в кухне.
Питт и Нелли сели за один из маленьких столиков. Он – довольный тем, что уломал Тиббса, она – в растерянности.
– Скажите, зачем вы привели меня к нему? – спросила девушка, испуганно глядя на него.
– Затем, что я хочу, чтобы ты какое‑то время поработала здесь на кухне, – ответил Питт. – Пока я не узнаю того, что мне нужно, ты можешь чувствовать себя на Тортес‑лейн в безопасности.
– Но миссис Мейпс выставит меня за дверь! – на этот раз Нелли испугалась еще больше. – И куда я тогда пойду?
– Ты можешь остаться здесь, – Питт доверительно подался вперед. – Пойми, Нелли, ты знаешь кое‑что такое, чего тебе не следует знать. Я полицейский, шпик. Ты знаешь, что бывает с теми, кто узнал то, что ему не положено знать?
Девушка молча кивнула. Она знала. Такие люди исчезали. Она пятнадцать лет прожила в Сент‑Джайлсе и отлично знала, как выжить.
– Вы шпик? Честное слово? Но ведь на вас ни плаща, ни каски, ни нашивок.
– Когда‑то были. Но теперь я занимаюсь только тяжкими преступлениями, и на меня работают полицейские в плащах и касках.
Тем временем Тиббс принес им еду: хлеб с хрустящей корочкой, толстые куски седла барашка, соленья, две кружки эля и две порции «Пятнистого Дика», так в этом заведении назывался пудинг с черной смородиной. Увидев перед собой щедрое угощение, Нелли онемела. Питту оставалось лишь надеяться на то, что с непривычки ей не станет дурно. Наверное, было бы куда разумнее заказать для ее тощего желудка что‑то более скромное, но время было обеденное, а он проголодался по‑настоящему.
– Съешь, сколько сможешь, – сказал ей Томас. – Доедать все до чистой тарелки необязательно. Тем более что сегодня вечером ты поешь еще. Да и завтра тоже.
Нелли смотрела на него, не веря собственным ушам.
После обеда Питт, захватив с собой местного констебля, вновь отправился на поиски. Всю вторую половину дня они провели, прочесывая улицы Блумсбери поблизости от тех мест, где были найдены кровавые свертки: сначала рядом с кладбищем, затем ближе к окраинам Сент‑Джайлса, где были обнаружены последние находки. Питт снабдил констебля подробным описанием Септимуса Вигга – как особенностей внешности, так и костюма, в каком он видел старьевщика в подвале.
В шесть часов вечера они вновь встретились у ворот кладбища.
– Ну что? – спросил Питт, хотя ответ его не интересовал.
Инспектор уже имел то, что искал. Сгорая от нетерпения и злости, он даже махнул рукой на осторожность. И, несмотря ни на что, ему повезло с одним лакеем. По словам последнего, когда он рано утром возвращался домой со свидания, ярдах в пятистах от церкви ему на глаза попался тощий старикашка в цилиндре, толкавший перед собой тележку, на которой лежал довольно большой сверток. Он не стал упоминать о нем, когда на кладбище был обнаружен торс убитой женщины, потому что не хотел признаваться, что отлучался из дома. Ведь признайся он, как тотчас бы лишился работы. Тогда лакей принял старикашку за уличного торговца, возможно, промышлявшего краденым, иначе зачем ему было выходить из дому в такую рань? В такой час на улицах не было ни зеленщиков, которые съезжаются со своим товаром издалека, ни торговцев рыбой, привозящих из порта угрей, морских гребешков и прочие деликатесы.
Но Питт, что называется, прижал его к стенке, пригрозив, что если тот не даст официальных показаний, то будет считаться соучастником преступления, а это гораздо хуже, чем лишиться теплого места по причине флирта со смазливой горничной из соседнего квартала.
Ближе к Сент‑Джайлсу, где был найден один из свертков, а именно нога, инспектору повезло с одной проституткой. Теперь, когда Питт мог подробно описать внешность Вигга, он знал, о чем должен спрашивать в первую очередь, и, расспросив несколько уличных девок, вышел на одну, которая видела старикашку с тележкой. Ей хорошо запомнился высокий цилиндр, его матовый блеск в лунном свете, когда старик свернул за угол. Она также успела заметить в его тележке три перевязанных бечевкой коричневых свертка, хотя и не придала этому особого значения.
Нашлись и другие – те, кого Питт не хотел бы видеть в зале суда в роли свидетелей, даже несмотря на бесценные сведения, которые он получил от них: скупщик краденого с бегающими глазками, сутенер, затеявший поножовщину из‑за проститутки, вор‑домушник, присматривающийся к окнам дома, который явно задумал ограбить.
– Двое сыскались, – ответил констебль. Это был дельный парень, хорошо знавший свою работу. Если ему чего и не хватило, так это присущей Питту злости. Он был осмотрителен и не спешил сыпать угрозами. Вид у него был расстроенный: он знал, что подвел начальника. – И в суде от них будет мало толку. Первый – картежный шулер с крысиной физиономией, который возвращался домой, облапошив за ночь не одного простофилю, второй – двенадцатилетний воришка, тощий, как проволока, который как раз собирался проникнуть через окошко в дом, чтобы открыть дверь взрослому вору. Я знаю, где их искать в следующий раз.
– И что они видели? – поинтересовался Питт.
Все‑таки двое – лучше, чем ничего. Ведь какой уважающий себя благонамеренный гражданин рискнет выйти на улицу посреди ночи, тем более в Сент‑Джайлсе, – разве что священник или повитуха. Да и то в услугах первого здесь не слишком нуждались, а услуги второй не могли себе позволить. Одному богу известно, сколько детишек, не успев родиться, отправлялись на тот свет по причине антисанитарии и невежества. Часто вместе с матерями.
– Тощего старикашку с грязными космами и в блестящем цилиндре, торопливо толкавшего перед собой тележку, – ответил констебль. – Юный воришка видел его, когда тот показался из переулка, где была обнаружена голова.
– Отлично. В таком случае мы пойдем и арестуем этого Вигга, – решительно заявил Питт.
– Да, но какие обвинения мы предъявим ему в суде? – возразил констебль, стараясь не отставать от начальника. – Ни один судья в Лондоне не станет слушать таких свидетелей.
– Свидетели не понадобятся, – ответил Питт. – Я не думаю, что эту женщину убил Вигг, он лишь развез свертки. Если мы его арестуем, то напугаем его, и тогда он сам расскажет нам, кто настоящий убийца. Хотя я уже почти уверен, что знаю, кто это такой. Но мне хотелось бы, чтобы старикан дал показания.
Констебль почти ничего не понял из слов инспектора. Однако если Питт доволен, значит, его труды не пропали даром.
Они бодро шагали по узким, заваленным отбросами улицам – мимо мастерских, убогих трущоб, покосившихся домов, которые, казалось, вот‑вот рухнут. В дверях стояли или сидели нищие, на мостовой копошились грязные дети, собирая какие‑то тряпки. Те, что постарше, бежали выполнять какие‑то поручения – воровали из карманов и с лотков, женщины побирались, трудились и пили.
Питт ошибся лишь раз, прежде чем свернуть в нужный переулок – туда, где располагался подвал Вигга, с его горами хлама и огромной печкой. Констебля он оставил сторожить снаружи, а сам направился внутрь. Оставалось лишь уповать на то, что подвал не имеет второго выхода, который ведет неизвестно куда в этом лабиринте тесных закоулков.
Инспектор решительным шагом пересек двор и, стараясь ступать как можно тише, спустился в подвал. Вигга он застал рядом с ящиком, до краев полным серебряных ложек – старикашка буквально поедал их глазами и довольно улыбался.
– Как хорошо, что я застал вас дома, мистер Вигг, – негромко произнес Питт, когда между ними оставалось расстояние примерно в один ярд.
Старик вздрогнул и оторвал взгляд от ложек, однако, поняв, что перед ним потенциальный покупатель, расслабился. Лицо приняло услужливое выражение, и он расплылся в улыбке, обнажившей кривые коричневые зубы, которые, впрочем, можно было пересчитать по пальцам.
– Добрый день, сэр, и за чем же вы пожаловали на этот раз? У меня тут есть чудные серебряные ложки.
– Я бы не прочь, но боюсь, что сегодня они мне не нужны. – Питт шагнул ближе и встал так, чтобы загородить собой дорогу в дальний конец подвала. Главный выход охранял наверху констебль, так что все пути к отступлению были перекрыты.
– А что, если не ложки, позволю спросить? У меня тут найдется все, что пожелаете.
– Скажите, вы не получали коричневых бумажных свертков, в которые были упакованы останки убитой женщины?
Вигг тотчас изменился в лице, от ужаса побелев как мел, отчего серые пятна грязи стали видны еще сильнее. Он попытался заговорить, но не смог выдавить даже слова. Горло его сжалось; кадык заходил ходуном вверх‑вниз. Издав какой‑то булькающий звук, он закрыл было рот и тотчас открыл снова – с тем же результатом. Питт был готов поклясться, что чувствует старик, как от него исходят волны холодного липкого пота.
– Не вижу ничего смешного, – наконец прохрипел Вигг, пытаясь из последних сил совладать с охватившей его паникой. – Ничего!
– Верно, ничего смешного, – согласился Питт. – Просто я нашел один такой сверток. Верхнюю часть торса, если быть точным. Весь в крови. Скажите, мистер Вигг, у вас есть мать?
Старик было сделал оскорбленное лицо, но не сумел.
– Конечно, была! – сказал он с убитым видом. – Только не надо…
Он не договорил, в ужасе глядя на Томаса.
– У нее был ребенок, – ответил Питт, хватая Вигга за тощее плечо. – У той женщины, чье тело ты разрубил на куски и разбросал по всему городу.
– Неправда, это не я! – Вигг попытался вывернуться из цепких пальцев инспектора. Наконец у него прорезался голос, высокий, пронзительный и крайне неприятный. – Клянусь богом, это не я. Вы должны мне верить! Я ее не убивал!
– И все‑таки я тебе не верю, – солгал Томас. – Если ты ее не убивал, зачем тебе понадобилось разбрасывать ее останки почти по всему Лондону?
– Я ее не убивал! Она уже была мертвой! Клянусь вам! – Вигг был так напуган, что Питт испугался, что старикашка сейчас грохнется в обморок или вообще умрет. И Томас решил сменить тактику, изобразив интерес.
– Да будет тебе, Вигг! Если она уже была мертва, и ты ее не убивал, зачем тебе понадобилось резать ее на куски и потом развозить их по ночам на тележке? И не пытайся это отрицать – у меня есть, по крайней мере, семеро свидетелей, которые видели тебя и готовы дать показания под присягой. Нам, конечно, пришлось немного потрудиться, чтобы их найти, зато теперь они есть. Я могу арестовать тебя сию же минуту и отправить в Ньюгейт или Колдбат‑Филдс.
– Нет! – вскрикнул Вигг и весь съежился, глядя на Питта взглядом, в котором одновременно читались ярость и бессилие. – Я старый человек. Я там умру. Там нет приличной еды. Тюремная лихорадка угробит меня в два счета, вот увидите!
– Очень даже возможно, – равнодушно отозвался Питт. – Но прежде чем это произойдет, тебя повесят. Никто еще не подхватил лихорадку в самый первый день. Обычно она настигает человека перед казнью.
– Клянусь Господом Богом, я ее не убивал!
– Тогда почему ты разрубил тело и постарался от него избавиться?
– Я ее не рубил! – пискнул Вигг. – Я ее даже пальцем не тронул. Она уже попала ко мне такая! Клянусь вам!
– Тогда почему ты разбросал свертки по Блумсбери и Сент‑Джайлсу? – Питт покосился на печку. – Почему ты ее не сжег? Ты ведь наверняка знал, что мы ее найдем. Например, на том же кладбище. Не слишком умно с твоей стороны, Вигг!
– Конечно, я знал, что вы ее найдете, вы, глупец! – На физиономию старьевщика частично вернулась былая бравада. Впрочем, ненадолго, потому что в следующий миг ужас снова взял над ним верх. – Просто взрослые кости так просто не сожжешь, хоть ты разведи пожар на весь дом, не говоря уже про мою печку.
К горлу Томаса подкатил комок тошноты.
– Взрослые – нет, а вот кости ребенка – запросто, – сказал он как можно спокойнее, после чего схватил Вигга за плечо с такой силой, что тщедушная плоть под его пальцами смялась, как бумага, а старые кости под ней едва не хрустнули. Увы, Вигг был так напутан, что даже не вскрикнул. Зато утвердительно кивнул.
– Я никогда не брал живых, клянусь вам. Я только избавлялся от мертвых. Бедные крошки, я ничего плохого им не делал!
– Задушенных, умерших от голода! – Питт брезгливо посмотрел на Вигга, как смотрят на заразного больного.
– Не знаю, я лишь оказывал услугу. Я ни в чем не виноват!
– Это слово в твоих устах сродни богохульству. – Инспектор, оторвав ноги Вигга от земли, встряхнул его с такой силой, что у старика клацнули зубы. – Ты знал, что это не ребенок! Скажи, ты вскрывал свертки, чтобы проверить, что там такое?
– Нет!.. Вы делаете мне больно! Вы сейчас переломаете мне кости! Два свертка были все в крови, когда я положил их в огонь. Ей‑богу, меня самого едва не вывернуло наизнанку. Да что там, я едва сам не отдал концы, при моем‑то больном сердце… И тогда я решил от них избавиться. Такие вещи мне не по нутру. Я не хочу иметь с ними ничего общего, не говоря уже о том, чтобы сжигать их в моей печке. Ведь не дай бог нагрянут легавые, чтобы прижать меня к стенке за торговлю краденым, и вдруг нате вам! Что это там у тебя в печке? А ведь у меня здесь немало хороших вещей! Порой даже попадается настоящее золото и серебро…
Слушая речь старьевщика, Питт невольно улыбнулся. Ну, кто бы мог подумать, что и у таких людишек есть своя извращенная гордость?
– То есть ты не хотел хранить кости в топке? – хмуро произнес он. – Что ж, весьма мудро с твоей стороны. Потому что наш брат легавый таких вещей не любит, хотя бы потому, что приходится выяснять, откуда они взялись. Впрочем, то же самое могу сказать и про останки трупа, которые ты разбросал в Блумсбери.
С этими словами он сжал плечо Вигга с новой силой. Тот, словно червяк, попробовал вывернуться из его хватки, но безрезультатно.
– Откуда они у тебя появились?
– Я… э‑э‑э…
– Знаешь, а ведь за это кого‑то вздернут, – процедил Питт сквозь зубы. – И если не того, кто прислал тебе эти свертки, то, значит, тебя.
– Я ее не убивал! Это все Кларабелла Мейпс! Клянусь Господом Богом! Дом номер три по Тортес‑лейн. У нее там что‑то вроде приюта. Она дает объявления, что берет на воспитание детей. Говорит, что вырастит их, как своих собственных, если, конечно, ей за это заплатят. Да вот напасть – мрут ребятишки, как мухи. Да и как не помереть, если они хилые да хворые. Я просто помогаю ей избавиться от трупиков. Потому что похороны, скажу я вам, дело недешевое; нам тут, в Сент‑Джайлсе, они не по карману.
– Ты готов повторить эти слова под присягой в суде? Подтвердить, что эти свертки ты получил от Кларабеллы Мейпс?
– Готов! Еще как готов! Господь свидетель, так оно и есть!
– Отлично. Я тебе верю. Тем не менее не хотелось бы, чтобы в самый последний момент ты исчез. Кроме того, ты тоже совершил преступление, когда пытался избавиться от тела. Поэтому в любом случае ты предстанешь перед судом. Констебль!
На его зов в дверях появился констебль – бледный, на лбу испарина. Он нервно вытирал вспотевшие ладони о брюки.
– Да, мистер Питт, сэр!
– Отведи Септимуса Вигга в участок и предъяви ему обвинения в незаконном уничтожении трупов. И смотри, пока будешь вести его в участок, держи как можно крепче, чтобы не сбежал. Он у нас проходит как свидетель в деле об убийстве, причем не исключено, что на совести убийцы – а это, между прочим, женщина – жизни десятка детей. Хотя последнее мы вряд ли сумеем доказать. Будь осторожен, – этот ублюдок извивается, как червяк. Так что я бы советовал надеть на него наручники.
– Слушаюсь, сэр. Непременно, сэр, – ответил констебль и, вытащив из‑под форменной куртки наручники, закрепил их на костлявых запястьях старьевщика.
– А теперь, мистер Вигг, прошу за мной, и даже не пытайся сбежать. Предупреждаю заранее, со мной шутки плохи. Ну как, договорились?
Вигг испуганно взвизгнул. Констебль в свою очередь довольно бесцеремонно подтолкнул его к лестнице. Питт остался в подвале один. Внезапно ему показалось, будто сам воздух здесь давит на него – кисловатый, пропитанный запахом бесчисленных крошечных тел, нашедших свой конец в раскаленной печи. Ему сделалось так дурно, что едва не вырвало.
Взяв в ближайшем участке еще пару констеблей, инспектор отправился в дом на Тортес‑лейн. Кто знает, вдруг миссис Мейпс будет в доме не одна и, возможно, придется применить силу. Но даже если одна, все равно она женщина крупная и наверняка умеет постоять за себя. Так или иначе, с его стороны было бы безумием вернуться на Тортес‑лейн в одиночку, если он хотел осмотреть весь дом. Кроме хозяйки, там наверняка есть кто‑то из мужчин – например, сторож – и также с полдесятка девочек, не считая неизвестного количества маленьких детей.
Шел восьмой час, когда Питт вновь оказался перед домом номер три и постучал в тяжелую дверь. Один из констеблей притаился за углом, в соседнем переулке, второй занял позицию на параллельной улице, куда, по мнению Питта, мог выходить черный ход.
Инспектор поднял руку и постучал раз, другой. Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась, вернее, приоткрылась на щелочку. Однако стоило детскому личику увидеть, что это тот самый джентльмен, что уже приходил утром, как дверь распахнулась, впуская Питта в дом. Он в свою очередь отметил, что перед ним та самая девочка, которая утром кормила на лестнице детей.
– Могу я видеть миссис Мейпс? – спросил Томас, решительно входя в дом, но тотчас же остановился, напомнив себе, что ни в коем случае не должен выдать своих истинных намерений. – Я по делу.
– Да, сэр. Сюда, сэр.
Девочка повернулась и зашагала по коридору. Питт обратил внимание, что она босиком, а пятки грязные. Она даже не обернулась и потому не заметила, как вслед за Томасом в дом, закрыв за собой дверь, проскользнул другой констебль. В конце коридора располагалась дверь в гостиную, в которой Питт успел побывать сегодня утром. Девочка робко постучала.
– Входи! – раздался из‑за двери голос Кларабеллы Мейпс. – В чем дело?
– Миссис Мейпс, мэм, к вам пришел джентльмен с деньгами. Хочет видеть вас, мэм.
– Пусть войдет, – голос хозяйки заметно смягчился. – Впусти его.
– Спасибо, – произнес Питт, шагнув мимо девочки в комнату и быстро закрыв за собой дверь, чтобы миссис Мейпс не заметила констебля, который в этот момент направлялся в кухню и к черному ходу, чтобы пустить в дом напарника. Они уже получили приказ обыскать дом.
На миссис Мейпс было бордовое платье, лиф которого трещал по швам, едва вмещая пышный бюст, а не менее пышные юбки наполняли собой все кресло, шелестя тафтой при каждом ее движении. Было уму непостижимо, как она умудрялась запихнуть свои роскошные формы в столь тесный корсет, но, по всей видимости, тщеславное стремление к шику было для нее гораздо важнее, чем постоянный дискомфорт. Пальцы Кларабеллы Мейпс были унизаны кольцами, в ушах болтались золотые серьги.
Стоило ей увидеть Питта, как лицо ее просияло восторгом. В свою очередь, инспектор краем глаза заметил, что на комоде, с которого было убрано все лишнее, стоял поднос, а на нем графин с вином – судя по цвету, мадерой – и два дорогих фужера. Насколько Питт мог судить по их виду, они стоили столько, что на эти деньги можно было бы кормить всех обитателей дома в течение двух недель, причем не одной только водянистой кашей.
– Что ж, мистер Питт, вы меня не обманули, – произнесла Кларабелла Мейпс, сияя улыбкой. – Сдается мне, вам не терпелось вернуться сюда. Ну как, принесли деньги?
Ее жадность была такой неподдельной, такой искренней, что Томасу потребовалось усилие воли, чтобы выбросить из головы кровавые свертки, упакованные ее руками. А ведь Кларабелла Мейпс занималась этим регулярно: заворачивала в коричневую бумагу детские трупики, после чего отправляла их Септимусу Виггу, чтобы тот сжег их в печке. Сколько их, несчастных крошек, умерло от естественных причин, а сколько – от недоедания и болезней, которые никто даже не думал лечить? А скольких она убила в буквальном смысле этого слова? Этого он никогда не узнает и тем более не докажет. В общем, перед ним, облаченное в шелк и тафту, сидело настоящее чудовище.
– Я только что посетил одного вашего знакомого, – уклонился он от прямого ответа. – Я бы даже сказал, делового партнера.
– У меня нет деловых партнеров, – осторожно возразила миссис Мейпс, и улыбка ее слегка потускнела. – Хотя есть немало желающих ими стать.
– Это тот, кто время от времени оказывает вам, скажем так, некую услугу, за которую – в этом я ничуть не сомневаюсь – получает от вас вознаграждение.
– Если я и плачу, то из своего кармана, – осторожно согласилась Кларабелла Мейпс. – В этой жизни просто так ничего не делается.
– Это некий мистер Септимус Вигг.
На какой‑то миг хозяйка дома остолбенела. Однако быстро пришла в себя и продолжила речь как ни в чем не бывало:
– Даже если я что‑то и купила у него, то честно, за свои деньги. А краденое оно или нет, меня не касается. Откуда мне знать, где он берет эти вещи?
– Я имел в виду не вещи, миссис Мейпс, а некую услугу, – четко произнес Питт.
– Вигг никому не оказывает услуг! – Кларабелла Мейпс брезгливо сложила губы.
– Никому, кроме вас. Вам он их оказывает, – поправил ее Питт, по‑прежнему стоя между ее креслом и дверью. – Он подвел вас лишь один раз.
Толстые кулаки, лежавшие на шуршащей тафте, сжались еще сильнее, но в глазах по‑прежнему читался вызов. Кларабелла Мейпс злобно посмотрела на Питта.
– Он не стал сжигать тело женщины, которое вы отправили ему, завернутое, как обычно, в коричневую бумагу. Поначалу он решил, что это тельце очередного мертвого младенца, которых он во множестве сжигал для вас в печке. Увы, к тому моменту, когда нужно было отправлять сверток в печь, бумага насквозь пропиталась кровью. И тогда он ее развернул и увидел, что внутри. Взрослые кости, миссис Мейпс, горят плохо, не то что младенческие. Чтобы уничтожить бедренную кость или череп, требуется сильный жар. Вигг это знал и потому не хотел, чтобы они оставались в его печи. Вот он и решил разбросать эти свертки подальше от его дома, насколько ему хватит сил избавиться от них в одиночку в течение одной ночи. Он думал, что тем самым обезопасит себя, и в принципе был почти прав.
Лицо Кларабеллы Мейпс под слоем румян сделалось бледным, как мел. Впрочем, она еще не догадывалась, сколь многое ему известно. Ее пышное тело напряглось в тесном корсете, руки подрагивали – впрочем, едва заметно.
– Если он кого‑то убил, то при чем здесь я? А если он так говорит, значит, врет как сивый мерин! Идите и арестуйте его, а меня нечего запугивать! И вообще вы не слишком‑то похожи на легавого, а я их, уж поверьте, чую издалека. В этом доме никто никого не убивал, так что, если у вас ко мне больше нет дел, я требую, чтобы вы немедленно покинули его. Только не забудьте отдать деньги, которые мне оставила миссис Марч. Надеюсь, они при вас.
– Никаких денег нет.
– Врешь, ублюдок! – взвизгнула Кларабелла Мейпс и подалась вперед, чтобы встать с кресла. Теперь она стояла перед ним, гневно сверкая глазами. – Ты вонючий лживый ублюдок. Грязная свинья! – она замахнулась, как будто намереваясь его ударить, однако сдержалась. Это была крупная женщина, пышнотелая и тяжелая, но вот ростом не вышла. Питт был намного выше ее, да и сил ему тоже было не занимать. Вступать с ним в драку – себе дороже.
– Лжец! – повторяла она. – Гнусный лжец!
– Верно, – согласился Питт. – Сначала мне нужно было выяснить, что вам известно про миссис Марч. Затем я увидел на кухонном столе сверток и узнал бумагу и узлы. Те свертки, в которых были обнаружены куски человеческого тела, были завязаны вашими руками, а не руками Септимуса Вигга. Он утверждает, что получил их от вас, и я склонен ему верить. Кларабелла Мейпс, я должен арестовать вас по подозрению в убийстве женщины, чьи изуродованные останки были найдены на кладбище церкви Святой Марии в Блумсбери. И мой вам совет – не пытайтесь оказывать сопротивление. Помимо меня, в доме присутствуют еще два констебля.
Хозяйка не сводила с него глаз, и на ее лице сменялись самые разные чувства – страх, ужас, недоверие и, наконец, решимость. Она все еще не желала сдаваться.
– Ну, хорошо, допустим, – нехотя призналась миссис Мейпс. – Она здесь умерла. Но ее никто не убивал. Я пыталась защитить себя, а это вы никак не поставите мне в вину. Ведь что еще мне, бедной женщине, оставалось! – Ее голос постепенно обрел былую уверенность. – Я не намерена выслушивать ваши обвинения в свой адрес и в адрес того, что я делаю. А я делаю доброе дело – беру на себя заботу о детишках, от которых отказались собственные матери, потому что они либо не замужем, либо у них и без того полно голодных ртов. Так что с вашей стороны просто некрасиво бросать мне в лицо обвинения, и это при том, что я делаю для этих малюток! – Заметив на лице Питта скептическую улыбку, она поспешила сменить тактику. – Но у меня не было выбора. Иначе бы на полу лежала бы я, помоги мне Господь! Набросилась на меня, как тигрица… – Кларабелла Мейпс снова посмотрела на Питта, сначала слегка прищурившись сквозь ресницы, затем смело открыв глаза. Питт, не промолвив ни слова, ждал. – Хотела забрать одного малыша. Некоторые женщины, они такие. Потеряют своего, придут за чужим. Как будто дети – это платья или шляпы. Разумеется, я отказалась отдать ей ребенка.
– Почему же? – холодно осведомился Питт. – Мне казалось, вы были бы только рады, если бы сирота обрел, наконец, дом. Да и у вас одним ртом было бы меньше. Зачем же так утруждать себя?
Кларабелла пропустила его сарказм мимо ушей. Бросить ему в ответ какую‑то колкость она не могла, хотя глаза ее по‑прежнему пылали гневом.
– Об этих детях забочусь я, мистер Питт! Я! Она же пришла не просто за ребенком. Ей, видите ли, подавай того, который ей приглянулся. А приглянулся ей тот, чья мать временно осталась без средств. И возложила на меня заботу о малютке, пока сама не найдет средств к существованию. И вот нате вам, ко мне врывается эта особа и требует, чтобы я отдала ей именно этого ребенка. Я, разумеется, ответила ей отказом, и тогда она налетела на меня как сумасшедшая. И что мне оставалось делать, скажите на милость – ждать, пока она перережет мне горло? Конечно, я была вынуждена дать ей отпор.
– Вот как? И чем же, если не секрет?
– Ножом, конечно. Мы были в кухне, она схватила мясницкий нож и набросилась на меня. Тогда я тоже схватила нож, ведь надо было как‑то постоять за себя. То, что она при этом погибла, – так это чистой воды случайность, ведь я оборонялась от нее. На моем месте так поступил бы любой.
– И тогда вы разрезали ее на куски, завернули их в бумагу и отнесли Септимусу Виггу, чтобы он их сжег? – язвительно спросил Питт. – Неужели в этом была такая необходимость?
– У вас жестокий язык, мистер Питт, – заявила Кларабелла Мейпс. Она уже почти взяла себя в руки. – И еще куда более жестокий ум. Скажите, пригласи я сюда вашего брата легавого, кто бы поверил мне? Никто, точно так же, как и вы сейчас. Разве я не права?
– Совершенно верно, миссис Мейпс. Никто. Вот и я тоже не верю, причем ни единому слову. За исключением разве что одной вещи – вы действительно схватились за нож и убили эту женщину. После чего продолжили свое кровавое дело – то ли ножом, то ли тесаком для рубки мяса.
– Можете мне не верить, мистер Питт, ваше право. – Кларабелла Мейпс уперлась кулаками в бока. – Но готова спорить на что угодно, вы все равно ничего не докажете. И ни один суд в Лондоне не осмелится повесить женщину на основании ваших домыслов. Это я вам точно говорю.
Она права, с горечью признал Томас.
– Тем не менее я предъявлю вам обвинение в незаконном уничтожении тела, – сказал он. – Одного этого достаточно, чтобы остаток своих дней вы провели в Ньюгейте.
Кларабелла Мейпс всплеснула руками.
– Можно подумать, здесь, в Сент‑Джайлсе, легавым докладывают про все трупы! Да люди мрут здесь как мухи каждый божий день!
– Тогда почему вы ее не похоронили? Как все те, о ком вы мне говорите.
– Потому что я ее пырнула ножом, вот почему. Или вы считаете, что священник согласится хоронить женщину, которую зарезали? Тем более что она была не из Сент‑Джайлса. Пришла сюда откуда‑то еще. И ваш священник наверняка начал бы задавать вопросы. А закон таков – если вы обвиняете меня, обвиняйте тогда и всех остальных. Когда судья узнает, как она набросилась на меня и как она случайно напоролась на нож, он поймет, почему я потеряла голову и от нее избавилась.
– Это мы выясним, миссис Мейпс. Я вам обещаю, – холодно отозвался Питт. – Возможность предстать перед судьей у вас будет. Вот тогда вы все ему и расскажете. Констебль! – крикнул он, повысив голос.
Дверь тотчас распахнулась, и в комнату шагнул один из стражей порядка, тот, что покрепче телом.
– Слушаю, сэр.
– Оставайтесь здесь, с миссис Мейпс, и проследите за тем, чтобы она никуда не сбежала. Потому что она мастерица на все руки, особенно по части ножей. Те, кто ей угрожает, почему‑то оказываются разрезанными на мелкие части, которые потом, завернутыми в бумагу, находят по всему Лондону. Так что, приятель, смотрите в оба.
– Да, сэр. Буду смотреть в оба. – Лицо констебля сделалось каменным. Он хорошо знал, что такое Сент‑Джайлс, так что слова Питта не слишком‑то его удивили. – Я присмотрю за ней, сэр. Когда вы вернетесь, обещаю вам, вы застанете ее здесь.
– Отлично. – Инспектор вышел в коридор и направился к кухне. Там вокруг второго констебля собралась стайка девочек. Как только Питт вошел, все – и констебль, и девочки – встали. Правда, вторые сделали это не столько из уважения, сколько из страха.
Томас прошествовал внутрь и, подойдя к кухонному столу, довольно бесцеремонно уселся на край столешницы. Одна за другой девочки снова сели и прижались друг к другу.
– Миссис Мейпс сказала мне, что недели три назад сюда пришла молодая женщина, которая хотела взять себе маленькую девочку, и очень расстроилась, когда ей не разрешили взять ту, которая ей приглянулась. Скажите, кто‑нибудь из вас помнит такое?
Все как одна посмотрели на Питта пустыми глазами.
– Она была хорошенькая, – продолжал он, пытаясь не показывать своего раздражения. Казалось, что от бессилия его голос вот‑вот сорвется на крик.
Еще ни разу в жизни инспектор не горел таким желанием упрятать кого‑то за решетку, как Кларабеллу Мейпс. Но если он не докажет, что убийство – ее рук дело, эта мерзавка выкрутится. История про то, что она защищала себя, – чистой воды выдумка, хотя такое тоже исключать нельзя. Присяжные вполне могут в это поверить. И его начальство знает это не хуже, чем сама Кларабелла Мейпс. Дело вообще может не дойти до обвинения. Эта мысль разъедала его подобно кислоте. Обычно в работе Питт старался не давать волю чувствам, но на сей раз ненависть к этой особе была так велика, что бурлила и клокотала, сжигая его изнутри. И он ничего не мог с этим поделать. Если быть до конца откровенным, то даже и не пытался.
– Прошу вас хорошенько подумать, – вновь обратился он к девочкам. – Молодая, довольно высокого роста, светлые волосы, чистая кожа. Причем явно не из здешних.
Одна из девочек подтолкнула локтем в бок подружку, не решаясь, однако, посмотреть Питту в глаза.
– Фанни, – шепнула она ей.
Фанни уставилась в пол..
Питт знал, что девочка перепугана. Будь он сам ребенком в доме миссис Мейпс, на ее месте он, наверное, поступил бы точно так же, побоявшись навлечь на свою голову хозяйский гнев.
– Миссис Мейпс сказала мне, что она приходила сюда, – мягко произнес он. – И я ей верю. Но было бы лучше, если бы это помнил кто‑то еще, – сказал инспектор и сделал выжидательную паузу.
Фанни переплела пальцы и издала глубокий вздох. Кто‑то кашлянул.
– Я помню, мистер, – в конце концов подала голос Фанни. – Она постучала в дверь, и я ей открыла, – девочка покачала головой. – Она была не здешняя, такая красивая и чистая. Она ужасно расстроилась, что ей не дали ту маленькую девочку. Она сказала, что это ее ребенок, но миссис Мейпс сказала ей, что она сумасшедшая, бедняжка.
– Это еще что за маленькая девочка? – спросил Питт. – Ты знаешь, которая?
– Да, мистер, я помню, потому что она была такая хорошенькая, вся такая светленькая и с ямочками на щечках. Кажется, ее звали Фейт.
Предполагая, что сейчас услышит, Питт набрал полную грудь воздуха.
– И что с ней стало? – спросил он еле слышно и даже был вынужден повторить свой вопрос.
– Ее удочерили, мистер. Пришла одна леди, у которой нет своих детей, и взяла ее.
– Понятно. Скажите, а эта самая леди, которая пришла за Фейт, – когда она уходила отсюда, тоже была расстроена?
– Не знаю, мистер. Мы не видели, как она ушла.
Прежде чем задать следующий вопрос, Питт заставил себя сделать равнодушное лицо и спросил как можно мягче – боялся испугать девочек, хотя и знал, что голос его готов сорваться на крик.
– Скажи, Фанни, она назвала тебе свое имя? Лицо девочки осталось безучастным. Взгляд был устремлен куда‑то в пространство. Питт посмотрел на пол. Ну, давай, вспоминай, мысленно взмолился он, сжимая в карманах кулаки. Там она их точно не увидит.
– Пруденс, – отчетливо произнесла Фанни. – Она сказала мне, что ее имя Пруденс Уилсон. Я ее впустила и пошла доложить миссис Мейпс о ее приходе. Миссис Мейпс отослала меня назад, спросить, зачем она пришла.
– И зачем же?
Внезапно Томас ощутил прилив надежды и одновременно сильной горечи. Как печально, однако, узнавать, что у окровавленных кусков плоти было имя. Ведь совсем недавно это был живой человек, с его чувствами и надеждами. Осознание этого делало смерть девушки еще более жестокой и уродливой.
Фанни покачала головой.
– Не знаю, мистер, мне она не сказала. Только миссис Мейпс.
– А миссис Мейпс не сказала тебе?
– Нет.
Питт поднялся.
– Ну что ж, спасибо за помощь, Фанни. Оставайся здесь и присматривай за малышами. Констебль тоже останется здесь.
– А вы кто такой, мистер? И что происходит? – подала голос старшая из девочек со страдальческим выражением лица. Перемены их пугали, потому что несли с собой утрату пусть крошечной, но уверенности в завтрашнем дне и предполагали начало новой борьбы за выживание.
Как бы ни хотелось инспектору надеяться, что на этот раз все будет иначе, тешить себя этой призрачной надеждой он не стал. Девочки были слишком юные, чтобы честным путем заработать себе на жизнь. Да и самих путей было не слишком много – либо наняться прислугой в дом попроще, где не спрашивают рекомендаций, либо пойти на фабрику с ее мизерными заработками. Без Кларабеллы Мейпс, умевшей ежемесячно выманивать из несчастных женщин деньги на содержание их детей, которых те сами якобы не могли поднять на ноги, у ребятни из дома номер три по Тортес‑лейн не было никаких средств к существованию, и единственное, что им светило, это работный дом.
В общем, Питт не знал, как ему поступить – то ли солгать им, чтобы они, не дай бог, не испугались еще больше, либо сказать правду и тем самым лишить последних крох собственного достоинства. В конечном итоге верх одержала трусость, но лишь потому, что в душе его не осталось никаких эмоций.
– Я из полиции, и до тех пор, пока не нанесу еще кое‑какие визиты, я не могу вам сказать, что происходит. Мне нужно выяснить, кто такая Пруденс Уилсон. Кстати, Фанни, она сказала тебе, откуда она?
– Нет, – сокрушенно покачала головой девочка.
– Ничего страшного. Я выясню это сам. – С этими словами инспектор направился к двери, где велел констеблю оставаться на месте, пока он не вернется сам или не пришлет помощь.
Выйдя на Тортес‑лейн, Питт быстро зашагал в сторону Блумсбери. Если начинать поиски, то лучше всего оттуда. Нетрудно было предположить, что Пруденс Уилсон пришла к Кларабелле Мейпс пешком, а значит, путь ее был относительно недолгим. По всей видимости, предположил полицейский врач, она жила в каком‑то относительно приличном доме, где работала горничной.
И Питт направил стопы в полицейский участок Блумсбери. В десять минут девятого он уже стоял перед усталым и раздраженным сержантом, который провел на ногах весь день и теперь мечтал лишь об одном: пропустить в ближайшем пабе кружку эля.
– Слушаю вас, сэр, – буркнул сержант, даже не подняв глаз от лежавшего перед ним толстого журнала учета правонарушений, куда он четким, аккуратным почерком вписывал подробности очередного происшествия: какой‑то мальчишка поломал забор.
– Инспектор Питт, лондонская полиция, – представился Питт, давая сержанту возможность изменить свое отношение к его персоне.
– Такого здесь нет, сэр. По крайней мере, в нашем участке. Но я о нем слышал. Занимается убийствами, если не ошибаюсь. Попробуйте спросить на Боу‑стрит, сэр. Там наверняка знают, где его искать.
Томас устало улыбнулся. Это небольшое недоразумение позабавило его и даже слегка взбодрило.
– Инспектор Питт – это я, сержант, – ответил он. – Я здесь потому, что действительно расследую убийство. И я был бы вам благодарен, если бы вы уделили мне минутку внимания.
Сержант тотчас покраснел как рак и, вскочив из‑за стола, стал навытяжку. Спеша загладить оплошность, он даже не поморщился, когда больно задел «любимой» мозолью о ножку стула, и теперь вопрошающе смотрел Питту в глаза.
– Мне нужны любые сведения о некоей Пруденс Уилсон. Вполне вероятно, что она работала горничной где‑то в этом районе. Недели три‑четыре назад она ушла из дома и не вернулась, и я очень надеюсь, что ее хозяева заявили об этом в полицию. Скажите, это имя вам знакомо?
– Нам не докладывают о пропавших горничных, сэр, – покачал головой сержант. – Люди обычно подозревают худшее, и чаще всего бывают правы. Если пропала – значит, сбежала с кем‑нибудь, и что ни говори… – Сержант осекся на полуслове, поняв, что сейчас выскажет непозволительную мысль. Лично он желал таким сбежавшим горничным только счастья. Сам он был вполне счастлив своей семейной жизнью и не видел причин, почему кто‑то должен быть этого счастья лишен только потому, что находится в услужении в чужом доме. Где написано, что прислуга не имеет права обзаводиться семьей? – Наверное, так оно и было.
Тем не менее он отправился за журналом, в котором регистрировались подобные происшествия, и снял его с полки. Положив журнал на стол, аккуратно пролистал страницы на четыре недели назад и принялся читать записи.
Изучив шесть страниц, сержант остановился и, приложив палец к какой‑то строчке, грустно и слегка растерянно посмотрел на Питта.
– Да, сэр. Запись имеется. Молодой человек по имени Гарри Крофт пришел и сказал, что она была его нареченной невестой. Она якобы отправилась привести от кого‑то маленькую девочку, – ну, вы, наверно, знаете, что люди берут на воспитание чужих детей, – и больше не вернулась. Он был страшно расстроен, этот Гарри. Он был уверен, что с ней что‑то случилось, потому что они с ней решили пожениться, и его невеста была очень счастлива. Но что мы могли поделать? Обычно женщин ищут мужья или отцы, или, на худой конец, те, у кого они работали, а не какие‑то там женихи с улицы. Откуда нам знать, вдруг она просто взяла эту девочку и скрылась с ней в неизвестном направлении?
– Согласен, – ответил Питт. В рассуждениях сержанта был здравый смысл. Но даже знай они, что случилось на самом деле, было уже поздно. – Вашей вины здесь нет.
– Так она умерла, сэр? – спросил сержант.
– Да.
Сержант не сводил с Питта глаз.
– Это та самая, чье тело нашли в тех свертках? Я прав, сэр?
– Да, сержант, та самая.
Сержант побледнел, как мел.
– И вы уже поймали того, что это сделал?
– Это дело рук одной женщины – и, да, мы ее поймали. Я готов предъявить ей обвинение и заключить под стражу.
– Мое дежурство вот уже несколько минут как закончилось, но я был бы весьма благодарен вам, сэр, если бы вы разрешили мне пойти с вами. Прошу вас.
– Разумеется. Я согласен. Лишние люди мне не помешают. Потому что убийца – женщина крупная. Кроме того, там куча детей, которых нужно куда‑то пристроить. По‑видимому, в работный дом.
– Да, сэр.
К тому времени, когда они вернулись на Тортес‑лейн, было уже без пятнадцати девять. Поскольку на дворе стояло лето, было еще довольно светло. В распоряжении Питта имелся еще целый час, прежде чем на город начнут опускаться сумерки: тени начнут удлиняться, постепенно сливаясь в сплошную черную мглу, лишь изредка освещаемую газовыми фонарями на главных улицах или редкими фонарями со свечкой здесь, в Сент‑Джайлсе.
Наконец они остановились перед домом номер три. Питт, не постучав, вошел внутрь. Ощущения триумфа не было. Зато им владело не свойственное ему желание отомстить. Решительно пройдя по коридору, он распахнул дверь в гостиную миссис Мейпс. Констебль по‑прежнему стоял там же, где он его и оставил. Кларабелла, разложив вокруг себя шуршащие юбки, восседала все в том же кресле. Ее черные кудри тускло поблескивали в свете угасающего дня, на губах играла торжествующая улыбка.
– Итак, мистер Питт? – бросила она ему. – И что теперь? Вы что, собрались простоять здесь целую ночь?
– Никто из нас не собирается проводить здесь всю ночь, – ответил Томас. – Более того, сомневаюсь, что мы вообще вернемся сюда. Кларабелла Мейпс, я должен арестовать вас по подозрению в убийстве Пруденс Уилсон, когда та явилась к вам, чтобы забрать ребенка, которого вы затем продали.
Какой‑то миг казалось, что она вот‑вот взорвется. Но нет.
– Это с какой стати? Зачем мне было ее убивать? Это же полная бессмыслица!
– Она пригрозила вам, что расскажет, чем вы здесь занимаетесь, – бросил ей в ответ Питт. – На вашей совести жизни десятков младенцев, которых матери доверили вам. Вам выгоднее отправить их на тот свет, нежели растить и кормить. И стань об этом всем известно, как ваша лавочка тут же прикрылась бы.
Похоже, на этот раз Кларабелла Мейпс испугалась: на лбу и верхней губе выступили капельки пота. Кожа сделалась серой, как будто из нее выпустили всю кровь.
– Прошу вас, констебль, – приказал Питт. – Уведите ее. – С этими словами он повернулся и, выйдя за дверь, вновь зашагал в сторону кухни. – Констебль Уаймэн! Я пришлю кого‑нибудь вам на смену. А пока оставляю детей под вашу ответственность. Завтра мы поставим в известность местный церковный приход.
– Вы ее уводите, сэр?
– Да, по обвинению в убийстве. Назад она не вернется.
Неожиданно из глубины гостиной донесся крик, затем глухой удар, как будто на пол упало что‑то тяжелое, после чего вновь раздались возмущенные крики. Развернувшись на каблуках, Питт выскочил в коридор, где его взгляду предстала следующая картина: отряхивая с себя пыль и налипший к форме пух камыша, констебль поднимался с пола, а в дверях мелькнула и исчезла спина сержанта.
– Она сбежала! – в ярости крикнул констебль. – Она набросилась на меня. Стукнула по голове!
Вместе с Питтом они бросились вслед за сержантом и выскочили за дверь.
Подхватив шуршащие юбки, Кларабелла Мейпс с завидной для ее пышной комплекции прытью бежала по переулку. Не обращая внимания на сержанта, Томас со всех ног бросился ей вдогонку. Завидев его, какая‑то старая женщина с узлом тряпья и уличный торговец испуганно шарахнулись в сторону, угодив при этом в придорожную канаву. Но Питт ничего не замечал. Ведь стоит ему упустить Кларабеллу Мейпс, и, как говорится, ищи‑свищи: эта часть Лондона представляла собой настоящий лабиринт закоулков, в котором при желании любой беглец мог скрываться долгие годы, особенно если ему было что терять, попади он в руки правосудия. Кричать и звать на помощь было бесполезно. Здесь, в Сент‑Джайлсе, никто не станет останавливать вора.
Тем временем, подстегиваемая страхом, Кларабелла Мейпс неслась вперед, Питт – следом за ней. Неожиданно она резко свернула в сторону и нырнула в какую‑то дверь. Томас, который отставал от нее на десять ярдов, не успел заметить, в какую именно. Тем не менее он прибавил скорости, сбив по пути какого‑то старика. Тот, сыпля проклятиями, упал на мостовую, но Питт даже не обернулся, влетев наугад в какой‑то коридор. Перед его глазами стояла одна‑единственная картина: Кларабелла Мейпс, черные кудри растрепаны, пышные юбки колышутся, как наполненные попутным ветром паруса. Инспектор влетел вслед за ней в какую‑то комнату, в которой, как он успел заметить краем глаза, над столом согнулась какая‑то компания, затем – в коридор, а оттуда – в провонявшее кислым пивом помещение с посыпанным опилками полом. Пивная.
Здесь Кларабелла Мейпс на миг застыла на месте и обернулась. Глаза ее сверкнули ненавистью. Оттолкнув прислуживающую девушку – отчего та, расплескав эль, вместе со своим подносом упала на пол, – беглянка бросилась дальше. Питт тоже был вынужден притормозить, чтобы не споткнуться о девушку, чьи ноги перегородили ему путь. Увы, при этом он зацепился за табурет и наверняка бы растянулся во весь рост, не успей вовремя ухватиться за дверной косяк. За его спиной раздался взрыв хохота, а затем какой‑то грохот. В следующий миг вслед за ним в пивную – пуговицы расстегнуты, каска набекрень – вбежал сержант.
Выскочив на улицу в переднюю дверь, Питт увидел, что Кларабелла Мейпс улепетывает от него в направлении какого‑то переулка – не переулка даже, а узкой щели между серыми стенами соседних домов, – все дальше углубляясь в лабиринт трущоб. Если он не поймает ее сейчас, то потеряет навсегда – мерзавка найдет убежище в каком‑нибудь только ей известном месте. Ему же крупно повезет, если он вообще сумеет выбраться отсюда, не говоря уже о том, чтобы ее схватить.
В конце проулка оказалась лестница, ведущая в просторное, плохо освещенное помещение, в котором женщины что‑то шили при свете масляных ламп. Кларабелла не смотрела, куда бежит, сбивая всё и всех на своем пути. Впрочем, то же самое можно было сказать и про Питта. В его ушах звенели возмущенные женские крики.
В дальнем конце инспектор с разбега грудью налетел на дверь и на мгновенье застыл на месте, жадно глотая воздух. Но он слишком увлекся преследованием, чтобы обращать внимание на боль. В его сознании пульсировала одна‑единственная мысль: он не должен дать ей уйти, должен ее схватить, должен убедиться, что она в его власти. Тогда он закует ее в наручники и заставит идти перед собой, а она будет шагать – и каждой клеточкой своего тела осознавать, что это начало ее пути к виселице. Ибо другого просто не должно быть.
В соседней комнате три старухи распивали бутылку джина, а рядом какой‑то ребенок играл с парой камешков.
– Помогите! – крикнула Кларабелла Мейпс. – Остановите его! Он за мной гонится!
Но старухи уже успели как следует принять спиртного, так что ноги их почти не слушались. Они даже не пискнули, когда Питт пролетел мимо них, лишь посмотрели на него мутными глазами. Он же постепенно догонял Кларабеллу. Еще несколько ярдов, и он схватит ее. Все‑таки ноги у него длиннее, да и в юбках он тоже не путается.
Но теперь она была среди своих и знала, куда бежать. Следующая дверь захлопнулась у инспектора перед носом, и сколько он ее ни дергал и ни толкал, наотрез отказывалась открываться. Тогда Томас был вынужден навалиться на нее всем своим весом, больно ушибив при этом плечо. Лишь когда к нему подоспел сержант, они сумели совместными усилиями выбить злополучную дверь.
По ту сторону оказалась тускло освещенная комната, до отказа набитая людьми. Тут были и стар, и млад: мужчины, женщины, дети. Помещение провоняло потом, прокисшими объедками, клопами и крысами.
Перепрыгивая через тела на полу, Питт с сержантом бросились дальше и наконец через дверь в дальнем конце помещения выбежали в переулок, такой узкий, что верхние этажи домов почти соприкасались. Канава, что протянулась посреди переулка, была почти до краев забита отбросами. Вдоль переулка виднелся ряд дверей, и Кларабелла Мейпс могла нырнуть в любую из них. Увы, все они оказались заперты. Более того, в дверных проемах уже устроились на ночь бездомные; многие предварительно хлебнули на ночь высокоградусного снотворного. Никто из них даже не повернул головы, за исключением одного старика, который, сообразив, что кто‑то за кем‑то гонится, крикнул Питту, приняв его за воришку – мол, давай, парень, уноси ноги. В сержанта же полетела пустая бутылка. Впрочем, на его счастье, она пролетела мимо и, ударившись о стену, разбилась вдребезги. Осколки разлетелись во все стороны на добрые десять ярдов.
– Куда она побежала? – крикнул ему разъяренный Питт. – Любой, кто поможет мне ее поймать, получит шестипенсовик.
Двое или трое шевельнулись, но никто не сказал ни слова.
От злости и бессилия Томас был готов крушить все подряд. Боже, с каким удовольствием он надавал бы всем этим подонкам коленом под зад, если бы это хотя бы чем‑то ему помогло. Впрочем, затем ему в голову пришла другая, более веселая мысль. Он уже почти догнал Кларабеллу Мейпс, когда та нырнула в какую‑то ночлежку. Хотя он потратил пару секунд на то, чтобы выбить дверь, вбежав внутрь, он должен был бы увидеть, как захлопнулась входная дверь на другом конце, а выбежав на улицу, заметить, как где‑то впереди мелькнули малиновые юбки.
И тогда инспектор резко развернулся и вновь влетел в ночлежку. Здесь он схватил за шиворот первого попавшегося оборванца и, рывком подняв на ноги, злобно процедил сквозь зубы:
– Куда она побежала? Если она по‑прежнему здесь, я пришью тебе соучастие в убийстве. Слышишь?
– Ее тут нет! – взвизгнул бродяга. – Отпусти меня, вонючий легавый. Она убежала, помоги ей Господь! Обвела вокруг пальца тебя, полицейскую свинью!
Питт отпустил его, а сам, спотыкаясь, направился к выломанной двери. Сержант – следом за ним. Вдвоем они вышли в переулок, но Кларабеллы Мейпс и след простыл. При мысли о том, что эта мерзавка перехитрила его, Питт был готов лопнуть от злости и бессилия. Теперь ему было понятно, почему плачут дети, когда у них что‑то не получается. Он должен заставить себя мыслить спокойно и четко. Злость только мешает ему. По местным меркам, у Кларабеллы Мейпс процветающее предприятие, на котором она делает хорошие деньги. Что бы он стал делать, будь он на ее месте? Конечно, напал бы на того единственного, кому известно о совершенном ею преступлении, чтобы избавиться от него раз и навсегда. Интересно, приходила ли ей в голову такая мысль? Или же сейчас для нее самое главное – унести от полиции ноги? Что же в конечном итоге возобладает – паника или хитрость?
Питту тотчас вспомнились его сверкающие яростью глаза. Паника? Нет, вряд ли. Стоит ему дать слабину, самому превратиться в наживку, как она вернется, чтобы прикончить его. Ведь, похоже, ее единственным инстинктом было желание убивать.
– Стой! – крикнул он сержанту.
– Но ведь ее здесь нет, – процедил тот в ответ. – Она не могла убежать далеко. Провалиться мне на этом месте, если мы ее упустим. Вот ведь какая мразь!
– Полностью с вами согласен, сержант.
Питт обвел глазами убогую ночлежку. Взгляд его упал на грязные окна почти под самым потолком. На улице уже порядком стемнело; еще минут десять‑пятнадцать, и на город опустятся сумерки. Внезапно он заметил за окном какое‑то движение, как будто там мелькнуло и вновь исчезло чье‑то лицо.
– Подожди меня здесь! – бросил он сержанту. – Вдруг я ошибся.
С этими словами Питт повернулся и, не обращая внимания на обитателей ночлежки, выскочил в ближайшую дверь, взбежал вверх по шаткой лестнице и оказался в тускло освещенном проходе. До его уха донеслось шуршание тафты: это Кларабелла Мейпс пыталась протиснуть куда‑то свои пышные телеса. Питт точно знал, что это она; он как будто чуял ее запах. Эта дрянь затаилась всего в нескольких ярдах где‑то впереди. Интересно, что у нее в руках? Пруденс Уилсон она заколола ножом, после чего, словно мясник, разделала ее на части…
Питт старался ступать как можно осторожнее и тише, но гнилые доски все равно предательски скрипели, выдавая его присутствие. Он услышал впереди какое‑то шевеление. Она или не она? Вдруг Кларабелла притаилась за какой‑то незаметной дверью и ждет, когда он приблизится к ней, чтобы затем одним ударом вонзить ему в сердце нож?
Не отдавая себе отчета в том, что делает, инспектор застыл как вкопанный. По спине пробежал холодок, в горле застрял ком, во рту пересохло. Нет, ему нельзя останавливаться. Питт стряхнул с себя оцепенение. Было слышно, как впереди кто‑то поднимается вверх по лестнице.
Превозмогая себя, он крадучись двинулся дальше. Вытянув одну руку вперед, сыщик на ощупь прокладывал себе путь и вскоре добрался еще до одного лестничного пролета, который был даже уже, чем первый. Теперь Томас точно знал, что беглянка где‑то выше. Он едва ли не кожей ощущал ее присутствие. В какой‑то момент ему показалось, что он даже слышит в темноте ее надрывное дыхание.
В следующий момент раздался глухой удар, затем раздраженный вскрик и топот ног по приставной лестнице. Питт бросился вверх и на какое‑то мгновение увидел в квадрате желтого света ее тушу, там, где, по всей видимости, располагался выход на чердак. Она была наполовину скрыта от него тенью, но инспектор с прежней четкостью видел перед собой ее горящие черные глаза, ее похожие на диванные пружины локоны, капли пота на лбу. Он загнал ее в западню. И он был начеку, почти уверенный в том, что в руке у нее нож.
Заметив своего преследователя, Кларабелла Мейпс из предосторожности слегка отодвинулась назад. Она явно не ожидала увидеть его так близко. Питт мог легко, в два шага, преодолеть последние четыре ступеньки и оказаться рядом с ней прежде, чем она сможет нанести удар. Если же он, как только пролезет в люк, сдвинется чуть в сторону…
Увы, в следующую секунду его парализовал ужас. Он буквально окаменел. Вспомнив секреты этих лабиринтов, Питт застыл на ступеньке, как статуя, а затем нарочно отпустил поручень и рухнул на пол, больно ударившись при этом спиной. Через секунду, прорезав воздух там, где еще пару мгновений назад была его голова, вниз с грохотом обрушился утыканный шипами люк, вслед за чем раздался взрыв омерзительного хохота.
Превозмогая боль, Томас поднялся на ноги и, поднявшись по ступенькам, просунул руку между шипами и откинул люк. Еще мгновение – и он уже был на чердаке, всего лишь в ярде от того места, где затаилась Кларабелла Мейпс. Прежде чем она поняла, что происходит, он со всей силы врезал ей кулаком, вложив в этот удар всю свою злость, весь свой гнев, всю свою боль и скорбь по тем невинным душам, кого это чудовище отправило на тот свет. Кларабелла Мейпс тяжело опустилась на грязный пол. Питт не слишком переживал по поводу того, что погоня затянулась и, что еще хуже, начальство, возможно, взгреет его за то, что он сломал ей челюсть. Главное, он настиг Кларабеллу Мейпс и потому имел полное право гордиться собой.

Глава 13

Питт вернулся в Кардингтон‑кресент на следующее утро ближе к полудню. Эйфория по поводу поимки Кларабеллы Мейпс прошла, и в теплом, неярком свете начинающегося нового дня он вспомнил, что, собственно, хотел выяснить на Тортес‑лейн: зачем этот адрес понадобился Сибилле Марч. Но этого Томас так пока и не узнал. И сколько ни допрашивай Кларабеллу Мейпс, ничего нового из нее не вытащить. К тому же ни одна из девочек не видела никакой дамы, даже отдаленно похожей на Сибиллу Марч.
Швейцар впустил его в дом, и Питт попросил послать за Шарлоттой. А пока ему было разрешено подождать в утренней гостиной. Внутри было сумрачно и душно, шторы наполовину задернуты, картины задрапированы черным. Черный креп виднелся во всех углах, чем‑то напоминая паутину, на которую налипла сажа.
Вскоре в гостиную вошла Шарлотта, одетая в шикарное платье цвета лаванды. Впрочем, уже в следующий миг до Питта дошло, что это платье тетушки Веспасии, слегка подогнанное по фигуре. Шарлотта, даже в трауре, никогда не одевалась в черное.
Она была бледна, под глазами залегли темные круги. Однако стоило ей увидеть его, как ее лицо тотчас озарилось счастливой улыбкой, чему Питт несказанно обрадовался. Потому что там, где Шарлотта, там и его дом, независимо от того, где они находились.
– Томас, как я рада, что ты вернулся! – воскликнула она. – Потому что здесь стало просто невыносимо. Мы все смотрим друг на друга, а в себе держим дурные мысли, и когда хотим что‑то сказать, не находим нужных слов.
Произнеся это, Шарлотта повернулась и, закрыв за собой дверь, прижалась к ней спиной. Она стояла перед Питтом, нервно кусая губы и сжав руки в кулаки, как будто собиралась с мужеством.
– Это не Тэсси, – сказала она наконец, в упор глядя на мужа. – Я выяснила, чем Тэсси занимается по ночам. Куда ходит и почему возвращается, забрызганная кровью.
Питт ощутил, как в нем нарастает обжигающая волна ярости. Или это все‑таки был страх? Причем страх не только за нее, но и за себя, страх потерять все, что ему было дорого, – глубокое, теплое чувство защищенности, которое, в свою очередь, поддерживало все остальные помыслы и стремления. Все его мужество.
– Что ты сказала? – вырвалось у него.
Шарлотта поморщилась и закрыла глаза.
– Только не кричи, Томас.
Тогда он шагнул к ней и, взяв за локоть, оттащил от двери на середину комнату и развернул к себе лицом. Томас прекрасно знал, что делает ей больно.
– Что ты сказала? – Он вновь сорвался на крик.
Одно то, что, войдя в комнату, она, вместо того чтобы броситься ему на шею и поцеловать, осталась стоять у двери, что не ответила криком на крик, означало, что она чувствует за собой вину.
– Ты шла за ней следом! – бросил он ей в лицо обвинение.
Глаза ее тотчас широко раскрылись, но он не увидел в них раскаяния.
– Мне нужно было выяснить, куда она идет, – пояснила Шарлотта. – К тому же я оказалась совершенно права – Тэсси помогает при родах! Многие бедные женщины, особенно незамужние, не могут позволить себе повитуху. Именно поэтому так много этих несчастных умирает при родах. Томас, то, что делает Тэсси, – это просто прекрасно, и люди ее любят.
Увы, Питта она не убедила. Он был зол на нее за то, что она рисковала собой лишь затем, чтобы снять с Тэсси жуткие подозрения, в том числе и его собственные.
– То есть ты одна среди ночи шла за ней в какой‑то бедный дом? – прикрикнул он на Шарлотту, даже не заметив, что трясет ее. – Знаешь, кто ты после этого? Ты безмозглая идиотка! Она могла завести тебя куда угодно! Что, если бы женщина, чьи останки мы нашли в Блумсбери, была на ее совести? Ты подумала о том, что могла стать ее следующей жертвой?
Томас был вне себя от ярости. Он с удовольствием отшлепал бы ее, как матери шлепают любимых, но неразумных детей. Вот и Шарлотта была для него таким ребенком, который, к примеру, едва не угодил под колеса кареты. В голове Питта роились самые разные картины того, что могло случиться с ней, причем одна страшнее другой. В эти минуты Кларабелла Мейпс и жуткий лабиринт трущоб, по которому он преследовал ее, были для него куда большей реальностью, нежели стены этого уютного дома.
– Ты глупая, безответственная женщина! Неужели я, прежде чем выйти из дома, должен запирать тебя в чулане, чтобы быть уверенным, что ты не совершишь никаких глупостей?
Если в самом начале Шарлотта и ощущала свою вину, то теперь в ней заговорила обида. Муж был к ней несправедлив, и она имела полное право оскорбиться.
– Ты делаешь мне больно, – холодно сообщила она.
– Тебя следует выпороть! – бросил он ей в ответ, ничуть не ослабив хватку.
Тогда Шарлотта в отместку больно стукнула его мыском ботинка по голени. Вскрикнув от боли, Питт мгновенно отпустил ее. Она же предусмотрительно отпрянула назад.
– Не смей обращаться со мной как с неразумным ребенком, Томас Питт! – сердито бросила она ему. – Я не кисейная барышня, я не из тех, кто весь день сидит сложа руки и кого можно отправить к себе в комнату, если, по твоему разумению, она говорит глупости. Эмили – моя сестра, и я не допущу, чтобы она отправилась на виселицу по обвинению в убийстве Джорджа. И если я могу хотя бы чем‑то помочь ей, я это сделаю. Тэсси влюблена в Мунго Хейра, помощника викария Бимиша. Он помогает ей в ее деле. И она собирается выйти за него замуж.
Питт, будучи все еще зол на нее, решил проявить мужскую солидарность.
– Но отец ей этого никогда не позволит. Не даст согласия.
– Еще как даст! – возразила Шарлотта. – Я пообещала ему, что ты никому не расскажешь о его связи с Сибиллой, если он даст согласие на этот брак. Если же нет – я приложу все усилия к тому, чтобы общество узнало об их романе во всех его грязных подробностях. Так что не волнуйся, отцовское благословение Тэсси получит.
– Ты ему это пообещала?! – взревел Томас. – Ты слишком многие вещи воспринимаешь как само собой разумеющееся. Что, если я не соглашусь выполнить данное тобой обещание? Кто вообще давал тебе право раздавать обещания от моего имени?
Шарлотта ответила не сразу. Сокрушенно вздохнув, она сглотнула застрявший в горле комок и с укором посмотрела ему в глаза.
– В таком случае Тэсси не сможет выйти замуж за того, кого она любит, потому что он ей не ровня и не имеет денег, – сказала она. – И тогда она останется старой девой и проведет долгие годы, прикованная к капризной старухе, будет выполнять все ее прихоти, пока та не умрет, после чего все повторится, с той единственной разницей, что помыкать ею будет родной отец. Либо это, либо брак с нелюбимым человеком.
Шарлотта не стала напоминать ему, что точно такая же судьба была уготована и ей самой, не будь ее отец чуть сговорчивее, чем Юстас, и не заступись за нее родная мать. Питт сам прекрасно это знал, и понимание сей простой истины лишило его права хоть в чем‑то упрекать жену. В конце концов, Шарлотта сделала то, чего он от нее ждал.
И в ярость его привел не сам ее поступок как таковой, а то, что она сделала это сама, не дождавшись его указаний. Но сказать это вслух он не осмелился – это было бы смехотворно. Сама жалоба была бы смехотворна. Поэтому Томас поспешил сменить тему, чтобы разыграть свою козырную карту.
– Я раскрыл убийство женщины, чьи останки мы нашли на кладбище в Блумсбери, – похвастался он. – И схватил убийцу. Правда, сначала мне пришлось за ней хорошенько побегать. Зато теперь у меня достаточно улик, чтобы отправить ее на виселицу.
Козырь себя оправдал. Своим заявлением он явно сразил жену наповал, потому что на лице Шарлотты теперь читалось смешанное с ужасом восхищение.
– Сказать по правде, я не думала, что ты его раскроешь, – честно призналась она. – Как тебе это удалось?
Питт боком уселся на подлокотник ближайшего к нему кожаного кресла. От погони и синяков, которых он успел получить, гоняясь за Кларабеллой Мейпс, все тело ныло, что явилось для него неожиданностью.
– Это дело рук женщины, державшей что‑то вроде детского приюта.
– Что? – нахмурилась Шарлотта.
– Что‑то вроде детского приюта, – повторил Питт. Ему было неприятно рассказывать жене такие вещи, но с другой стороны, он лишь отвечал на ее вопрос. – Представь себе: некая женщина развешивает объявления, в которых говорится, что она, мол, любит детей и будет рада взять на себя заботу о ребенке, чья мать по причине здоровья, отсутствия денег или других обстоятельств не может воспитывать своего ребенка сама. Очень часто в таких объявлениях пишут, что предпочтение отдается тем детям, которые слабы здоровьем: мол, они будут окружены вниманием и заботой, как собственные. Разумеется, на содержание ребенка требуется некая сумма.
Шарлотта была озадачена.
– Думаю, найдется немало женщин, которые с радостью воспользуются подобной услугой. На первый взгляд это такое благородное дело. Так почему ты рассказываешь мне о нем с таким отвращением? Многие женщины работают и не могут позаботиться о своих детях, особенно прислуга, или если ребенок незаконный. – Шарлотта на минуту умолкла. – Так почему?
– Потому что большинство женщин, подобных Кларабелле Мейпс, берут с матерей деньги, а сами даже не думают хорошо кормить хворых детишек. Им куда выгоднее, чтобы такой ребенок умер от голода, чем заботиться о нем, кормить и выхаживать. Тех же, что покрепче здоровьем и посимпатичнее, они продают.
На лице Шарлотты читался ужас.
– Прости. Ты первая спросила меня.
– Но при чем здесь убийство в Блумсбери? – спросила Шарлотта, с минуту помолчав. – Это была мать одного из таких детей, которая наконец докопалась до правды?
– Мать проданного ребенка.
– Понятно. – Шарлотта опустилась в кресло и несколько минут сидела не шевелясь. Томас не рискнул даже прикоснуться к ней. Наконец, когда молчание стало затягиваться, он протянул к ней руку.
– Как же ты попал туда? – в свою очередь спросила Шарлотта.
– Я нашел ее адрес в записной книжке Сибиллы.
– Адрес приюта? – не поверила своим ушам Шарлотта. – Но ведь это же просто смешно! Зачем он ей?
– Не знаю. Этого я так и не выяснил. Предполагаю, что Сибилла нашла его для кого‑то из горничных, то ли своей, то ли работавшей у знакомых. Потому что женщине из ее круга такая услуга явно ни к чему. Даже роди она незаконного ребенка, выход из щекотливого положения всегда можно найти: родственница в деревне, кто‑то из старых слуг, у которых есть дочь…
– Да, наверно, это какая‑то горничная, – согласилась Шарлотта. – Или же она была знакома с этой женщиной по какой‑то другой причине. Бедняжка Сибилла.
– Что, однако, ни на йоту не приблизило меня к отгадке того, кто убил ее саму и почему.
– Надеюсь, ты спросил у той женщины?
Питт горько усмехнулся.
– Ты не видела Кларабеллу Мейпс. Иначе бы не задала этот вопрос.
– И кто убил Джорджа, ты тоже не знаешь? – спросила Шарлотта, пристально глядя ему в глаза. Питт прочел в ее собственных тревогу и страх. И тогда он понял, как она, должно быть, устала – от неопределенности и переживаний. Он нежно провел рукой по ее щеке.
– Нет, моя дорогая, пока нет. Есть только Уильям. Юстас, Джек Рэдли и Эмили. Да, еще старуха, которую я не отказался бы видеть в роли убийцы, хотя и не могу сказать почему. Честное слово, мне никто даже не приходит в голову. И поверь мне: я устал.
– Ты включаешь Эмили в число подозреваемых?
Питт закрыл глаза, а когда открыл их, горько вздохнул.
– А как иначе?
Впрочем, Шарлотта не стала с ним спорить: его правота была очевидной.
В следующую секунду раздался стук в дверь, и это уберегло ее от лишних вопросов.
– Войдите, – с видимой неохотой произнес Питт.
Это был Страйп. Он был явно сконфужен тем, что помешал их разговору, но в руке у него была записка.
– Извините, мистер Питт, сэр. Это прислал полицейский хирург. Я ничего не понял.
– Дайте ее мне! – Питт протянул руку и, выхватив у него записку, жадно пробежал глазами по строчкам.
– Что это? – встрепенулась Шарлотта. – Что там написано?
– То, что она была задушена, – спокойно ответил Питт. – Собственными волосами, причем очень быстро. Весьма эффективный способ.
Заметив, что Шарлотта дрожит, он краем глаза покосился на Страйпа. Тот побледнел и прикусил губу.
– Но ребенка у нее не ожидалось, – добавил он.
Шарлотта оторопела.
– Ты уверен?
– Конечно, уверен, – с легким раздражением ответил Томас. – К чему задавать глупые вопросы? Это заключение врача, который делал вскрытие. В таких случаях ошибок, как правило, не бывает.
Шарлотта поморщилась, будто ей стало больно, и зарылась лицом в ладони.
– Бедняжка Сибилла… По всей видимости, у нее был выкидыш. Она же не осмелилась никому об этом сказать. Представляю себе, как ненавистен ей был Юстас с его вечными разговорами о том, как это замечательно, что она, наконец, подарит Уильяму наследника! Не удивительно, что она смотрела на него с таким отвращением. А эта жуткая старуха с ее вечными речами о детях… О боже! Сколько душевных ран мы порой причиняем другим людям!
Питт посмотрел на Страйпа. Тому было явно не по себе, что он стал невольным свидетелем разговора на столь деликатную тему. Впрочем, еще обиднее было то, что он не понял и половины сказанного. Ведь, как выясняется, есть масса неприятных вещей, которые выше его понимания.
– Спасибо, – кивнул Питт. – Это вряд ли нам чем‑то поможет, и я не вижу резона говорить об этом родственникам. Пусть ее секрет останется с нами.
– Да, сэр, верно, – пролепетал Страйп и с видимым облегчением удалился.
Шарлотта подняла глаза и улыбнулась. Ей не нужно было произносить слов похвалы в адрес мужа: в них просто не было необходимости.
Ленч прошел в таком же гнетущем молчании, что и завтрак. Эмили сидела за общим столом скорее из желания бросить вызов, ничуть не заблуждаясь на тот счет, что здесь ей будет так же неуютно, как и в одиночестве у себя в комнате. Второй причиной было ощущение того, что капкан вокруг нее сжимается все теснее, и если только не отыщется какой‑то выход, ее непременно обвинят в убийстве мужа.
Шарлотта рассказала ей о том, как, проследовав за Тэсси по пятам, выяснила, что, собственно, представляют собой ее ночные прогулки и откуда берутся пятна крови на ее платье. Потому что трудные роды – вещь довольная грязная. В свете лампы послед может выглядеть как кровавое пятно. Неудивительно, что на лице Тэсси застыло выражение блаженства: ведь она только что стала свидетельницей появления на свет новой жизни. И как это далеко от безумия, в котором ее подозревали!
Этим утром в дом заглянул Томас: поговорил с Шарлоттой и, никому ничего не сказав, снова ушел – по всей видимости, по делам. Хотя, если быть до конца честной, Эмили не знала, о чем еще она могла его спросить.
Безучастно гоняя по тарелке кусок холодной курицы, она из‑под ресниц обвела глазами стол. Тэсси была в полном рассудке и как будто светилась изнутри счастьем, которое были бессильны погасить любые беды других людей. Эмили даже была готова за нее порадоваться, и лишь какая‑то крошечная часть ее «я», которую она с удовольствием вырвала из себя, испытывала нечто вроде ревности. Впрочем, у нее как будто камень с души свалился: ведь теперь отпал повод подозревать бедняжку Тэсси и в убийстве Джорджа, и в убийстве Сибиллы. Эмили же не хотелось, чтобы этот повод вообще когда‑либо существовал. Скорее, причиной стал рассказ Шарлотты о странном эпизоде на лестнице, и вот теперь он прояснился, причем самым неожиданным образом.
На дальнем конце стола, сверкавшего белоснежной скатертью и георгианским столовым серебром – правда, несмотря на лето, без каких‑либо ваз с цветами, – сидела старая женщина в черном, глядя перед собой водянисто‑голубыми глазами. Судя по всему, она до сих пор оставалась в неведении относительно намерения Тэсси выйти замуж за помощника викария, равно как капитуляции Юстаса и тех причин, что подтолкнули его к такому решению. И уж, конечно же, относительно ночных вылазок Тэсси. Потому что знай она обо всем этом, на ее лице читались бы не только холодная неприязнь и нескрываемая спесь. Впрочем, нетрудно было предположить, что за этим ледяным фасадом скрывается нечто большее, а именно леденящий душу страх. Ведь что ни говори, а под крышей их дома было совершено два убийства. Даже Лавиния Марч была бессильна притворяться перед самой собой, будто в их доме поселилась некая посторонняя сила. Так что убийца – наверняка один из домочадцев.
Правда, Эмили предпочитала помалкивать о своих переживаниях. Душевные муки не смягчили ее сердца, не прибавили понимания того, что кто‑то другой тоже может страдать. Она догадывалась, что в глубине души Лавиния наверняка воспринимает случившее как величайшую трагедию своей жизни, трагедию таких масштабов, что ей ни к чему чья‑то жалость, и одновременно бессильна прочувствовать ее сполна. В свою очередь Эмили была бессильна ощутить в душе сочувствие к той, кому оно было неведомо. Более того, она предпочла бы, чтобы убийцей оказалась именно Лавиния, хотя и не смогла бы назвать причин, почему, равно как и каких‑нибудь доказательств ее вины. Миссис Марч была единственной в этом доме, чья вина не причинила бы ей самой душевных мук. Эмили мысленно перебрала все возможные доводы в пользу своей правоты, но ни один ее не устроил.
Как будто догадавшись, о чем она думает, старуха подняла глаза от тарелки и смерила ее ледяным взглядом.
– Полагаю, Эмили, что завтра после похорон вы вернетесь к себе домой, – сказала она, высокомерно выгнув одну бровь. – Думаю, при необходимости полиция отыщет вас и там, хотя, похоже, полицейские не слишком утруждают себя поисками.
– Разумеется, я здесь не останусь, – холодно бросила в ответ Эмили. – Я только потому здесь и задержалась, что так было удобнее для полиции. А также для того, чтобы поддержать семью в трудную минуту. Думаю, обществу нет нужды знать, насколько мы все неприятны друг другу и как вместо поддержки и сочувствия, наоборот, отравляем существование своим близким. – Эмили сделала глоток вина. – Хотя, скажу честно, мне непонятно, откуда у вас такая уверенность в том, будто полиция бессильна раскрыть эти убийства.
Эмили нарочно употребила это ужасное слово, чтобы посмотреть, как лицо Лавинии сморщится в гримасе отвращения.
– Полиции наверняка известно гораздо больше, чем они вам говорят. А вот нам наверняка скажут. В конце концов арестуют ведь кого‑то из нас.
– Неужели? – сердито вмешался Юстас. – Вы забываетесь, Эмили. Такого рода ремарки совершенно ни чему, тем более за столом.
– Разумеется, это один из нас, глупец, – бросила ему старуха. Рука ее тряслась с такой силой, что она расплескала вино, и на белоснежной скатерти расплылось кроваво‑красное пятно. – Всем известно, что это Эмили, и, похоже, ты единственный, кто об этом еще не догадывается.
– Бабушка, не говорите чушь! – впервые с того момента, как они вошли в столовую, подал голос Уильям. Более того, насколько помнится, за завтраком он тоже не проронил ни слова.
Бледный, со впалыми щеками, он напоминал привидение, как будто Сибилла забрала с собой в могилу все его жизненные силы. Шарлотта как‑то раз поймала себя на мысли о том, что опасается, как бы он не упал во время похорон в обморок: за последние дни Уильям как будто превратился в ходячий труп.
Лавиния Марч резко развернулась к нему, чтобы что‑то сказать, однако, заметив выражение лица внука, не стала спорить.
– Лично я сильно сомневаюсь, что это Эмили, – продолжил Уильям. – Ревность, как мотив к убийству, может быть приписана не только ей, но и мне. Хотя, сказать по правде, ревность здесь ни при чем. Интрижка была банальная, мимолетная, ни к чему не обязывающая, и мы оба, Эмили и я, это прекрасно знали. Возможно, вы были не в курсе, но ведь это вас и не касалось. – Уильям умолк, чтобы сделать глоток вина. Голос его звучал хрипло, как будто у него болело горло. – И второй мотив, который вы ей приписываете, – что, мол, Джек вскружил ей голову, что, в принципе, звучит вполне правдоподобно. Так вот: Эмили не первая его победа…
– Уильям! Что ты позволяешь себе! – рявкнул на него Юстас и для острастки даже стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула вся посуда. – Этот разговор – проявление самого дурного вкуса. Мы все здесь понимаем, что горе способно обозлить человека, но не настолько, чтобы он совершенно утратил манеры!
В ответ Уильям смерил отца полным ненависти взглядом. Искривленные в презрительной усмешке губы подрагивали, как будто все то, что он носил в себе в последние дни, вот‑вот вырвется наружу.
– Вкус, отец, – это личное дело каждого. Лично я нахожу многое из того, что ты говоришь, отвратительным, или как ты только что сам выразился, безвкусным. Мне претит твое лицемерие. Я нахожу его столь же омерзительным, как все эти вульгарные открытки с голыми женщинами. Но открытки, по крайней мере, честны в своей вульгарности.
Юстас едва не подавился, но загасить вспышку гнева сына не смог. Он помнил, что рядом с ним сидит Шарлотта – хотя бы потому, что она под столом больно стукнула его ногой по лодыжке. Смехотворная сцена в спальне Сибиллы до сих пор не выходила у него из головы. И ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы и промолчать.
– Но как мотив это вряд ли заслуживает убийства, – продолжал тем временем Уильям. – Потому что, будь у нее такое желание, она вполне могла иметь роман с Джеком, хотя я крайне сомневаюсь, что он у нее был. А вот наоборот, если это он домогался ее, или, чтобы уж быть до конца точным, денег Джорджа, которые она унаследовала бы, – в этом случае у него были все причины убить ее мужа.
Эмили окаменела, словно статуя, зная, что Джек Рэдли сидит с ней рядом. Но что скрывалось за этим – вина, неловкость или просто страх? Порой на виселицу попадают совершенно невинные люди. Если Эмили страшно, то почему не должно быть страшно ему?
Но Уильям еще не закончил свою речь.
– Лично я, – продолжал он, – назвал бы в качестве подозреваемого номер один отца. У него имелись первоклассные причины, которые – на тот случай, если он не виновен, – я не намерен здесь обсуждать.
За столом воцарилось гробовое молчание. Веспасия отложила нож и вилку и деликатно промокнула губы салфеткой. Затем посмотрела на Уильяма и, ничего не сказав, вновь перевела взгляд на скатерть.
Юстас был бледен, как мел. Шарлотте были видны его сжатые кулаки. Жилы на шее вздулись, и в какой‑то момент она испугалась, что тесный воротничок его придушит. Он тоже не проронил ни слова. Тэсси отвернулась. Миссис Марч пылала гневом, однако, по той же причине, что и все, не торопилась высказывать свое мнение. Видимо, потому, что любые слова были бессильны передать ее возмущение. Джек Рэдли сидел как побитый. Это был первый случай, когда Шарлотта видела его таким – без былого гонора.
Прекрасно понимая, что, вполне возможно, убийца – это он, причем на его совести не только двойное убийство, но и холодная, расчетливая игра на чувствах любящей его женщины, игра, которую он, по всей видимости, намеревался вести и дальше, Шарлотта поймала себя на том, что расстроенный Джек Рэдли ей даже в чем‑то симпатичен. За смазливой внешностью впервые просматривался человек. Эмили устремила взгляд прямо перед собой.
В конце концов всеобщее молчание нарушил лакей, подавший следующее блюдо – седло барашка. Обед продолжился, хотя практически никто даже не притронулся к еде, а если за столом что‑то и было сказано, то лишь ничего не значащие фразы, которые тут же были забыты.
После десерта Эмили, извинившись, удалилась в сад посидеть на скамейке; но не потому, что день был хороший – он был очень даже пасмурный, и серое небо грозило в любую минуту пролиться дождем, – а чтобы побыть в одиночестве, не желая никого видеть рядом с собой.
Похороны Сибиллы должны были состояться на следующий день. Эмили осталась на них лишь потому, что считала это своим долгом. Сибилла была мертва, и вся ненависть Эмили к ней испарилась. Роман Сибиллы и Джорджа теперь казался ей смехотворным; мелочью, на которую следовало просто закрыть глаза. Тем более что сам Джордж о нем сожалел. И как жаль, что он был лишен шанса загладить вину!.. Теперь сделать это за него – ее первейший долг. И она его выполнит: будет помнить лишь то хорошее, что было в их отношениях. А хорошего между ними было много. Если же она позволит Сибилле, образно говоря, ограбить себя, если откажется от памяти о муже, – значит, она просто недалекая умом женщина и заслужила то, что с ней случилось.
Эмили не видела Шарлотту с момента возвращения Питта – те полминуты, когда они входили в столовую, не в счет. Тем не менее и этого времени хватило, чтобы узнать: Томасу до сих пор не известно, кто убил Джорджа и почему. По идее, это был тот же самый человек, который умертвил Сибиллу. Та наверняка знала что‑то такое, что убийца предпочел держать в секрете. Значит, это мог быть любой в этом доме. Сибилла, женщина умная и наблюдательная, вполне могла заметить нечто ускользнувшее от внимания остальных. Или же ей что‑то стало известно от Джорджа.
Но что он мог знать? Плотно закутавшись в шаль, Эмили сидела, нахохлившись на сыром ветру, и тщетно пыталась представить себе, что это могло быть – от чего‑то совершенно абсурдного до откровенно кошмарного. И всякий раз она в конце концов оказывалась перед лицом Джека Рэдли и своей собственной весьма сомнительной роли. Да, еще был Уильям с его безумной попыткой обвинить во всем Юстаса, хотя, если признаться честно, за этими обвинениями скорее стояла ненависть, нежели здравый смысл.
Эмили не услышала, как к ней подошел Джек Рэдли. Его присутствие она заметила лишь тогда, когда он встал рядом. Вот кого в эти минуты она хотела бы видеть в последнюю очередь, тем более наедине. Эмили поежилась и еще плотнее закуталась в шаль.
– Я как раз собиралась вернуться в дом, – поспешно сказала она. – На улице не слишком приятно. Не удивлюсь, если пойдет дождь.
– Пока на дождь не слишком похоже, – сделав вид, что не понял намека, Джек Рэдли опустился рядом с ней на скамью. – А вот то, что холодно, согласен.
С этими словами он снял с себя сюртук, все еще хранивший тепло его собственного тела, и бережно надел ей на плечи. Эмили показалось, что его руки задержались рядом с ней чуть дольше, чем требовалось. Она открыла было рот, чтобы выразить свое несогласие, но так ничего и не сказала, опасаясь поставить себя в глупое положение. В конце концов, их могли увидеть из окон дома, в который, между прочим, ей совсем не хотелось возвращаться. Ленч прошел просто кошмарно, и ей никто не поверил бы, скажи она, что ей интересно продолжить ненужные разговоры. И вот теперь Джек Рэдли лишил ее последнего предлога, который позволил бы ей уйти к себе в комнату.
– Эмили, скажите, полиция уже выяснила, кто убил Джорджа? – прервал он ход ее мыслей. – Или же вы просто решили утереть нос миссис Марч?
Почему он ее спрашивает? К чему эти вопросы? Без них он ей симпатичен куда больше. В его обществе ей становилось легче на душе, как будто кто‑то приоткрыл дверь в пасмурный сад и впустил в него луч света. И вместе с тем Эмили опасалась, что это всего лишь наваждение, обман.
– Не знаю, – честно призналась она. – Я не видела Томаса сегодня утром, лишь успела переброситься парой слов с Шарлоттой, когда мы пришли в столовую. Так что понятия не имею. – Эмили заставила себя посмотреть ему в глаза. Это было чуть‑чуть приятнее, чем просто представлять себе его глаза.
Во взгляде Джека читалась тревога. Интересно, за кого – за нее или за себя?
– Что хотел сказать Юстас? – спросил он с волнением в голосе. – Ради бога, Эмили, подумайте хорошенько! Я точно знаю, что это не я, и никогда не поверю, что это вы. Так что это кто‑то из них. Позвольте мне вам помочь, прошу вас. Постарайтесь рассуждать здраво. Скажите, что, по‑вашему, хотел сказать Уильям?
Эмили словно окаменела. Джек с неподдельной тревогой посмотрел на нее. С другой стороны, он привык подкупать людей обаянием. Это был превосходный актер, мастерски использовавший свои таланты в своих же собственных интересах. Сейчас же для него это стало вопросом жизни и смерти. Если Джорджа убил он, ему светит виселица, и тот факт, что он ей симпатичен, бессилен что‑либо изменить. Подчас добропорядочные люди бывают невыносимыми занудами, и, несмотря на всеобщее восхищение ими, находиться в их обществе вещь довольно тягостная. И наоборот, отъявленные мерзавцы располагают к себе – до тех пор, пока наружу не вылезет их порочная сущность.
Тем временем Джек продолжал говорить, все так же взволнованно глядя ей в лицо. Сможет ли она ответить на его взгляд, не поддавшись при этом на его обаяние? Ведь она всегда гордилась своим здравым смыслом, которого, по ее мнению, у нее было гораздо больше, чем у Шарлотты. А еще из них двоих она лучшая актриса и умеет ловко скрывать свои истинные чувства.
Эмили посмотрела Джеку в глаза.
– Не знаю, – сказала она. – Мне кажется, он просто ненавидит Юстаса и хотел бы занять его место.
– В таком случае у нас остается миссис Марч, – негромко произнес Джек. – Если, конечно, вы не думаете, что это Тэсси или тетушка Веспасия. Но так вы точно не думаете.
Эмили поняла, что он сейчас думает: ему осталось сделать последний, логичный и неизбежный, шаг. Это либо он, либо она, Эмили. Но она точно знала, что никого не убивала – ни Джорджа, ни Сибиллу. Из чего напрашивался один‑единственный вывод: это сделал Рэдли. Но, что еще страшнее, он все еще не отказался от своих ухаживаний за ней.
Джек взял ее руки в свои. Взял совсем не грубо, а скорее с нежностью. Но он был гораздо сильнее, чем она, и не намеревался их опускать.
– Эмили, ради всего святого, подумайте! В этом семействе есть что‑то такое, чего мы не знаем. Что‑то опасное или постыдное, что могло стать поводом к убийству, и если мы с вами не выясним, что это такое, или вы, или я можем угодить на виселицу.
Какая‑то часть ее «я» хотела накричать на него, требуя, чтобы он закрыл рот; другая же со всей ясностью понимала: Джек прав. Закатывать в такой ситуации истерики, по меньшей мере, глупо и пойдет себе во вред. Дело может кончиться роковой ошибкой. Шарлотта так ничего и не выяснила, разве что секрет Тэсси, который не имел отношения к убийству.
Так что если она не постоит за себя сама, ей вряд ли кто поможет. Если же Джек Рэдли невиновен, то вместе они вполне могут обнаружить что‑то такое, что приведет их к разгадке. Если же виновен, она все равно может ему подыграть. В этом случае он вполне может выдать себя какой‑нибудь мелочью. Зато она обелит себя в глазах остальных.
– Вы правы, – серьезно сказала Эмили. – Нам следует подумать. Я расскажу вам все, что мне известно, а вы мне – то, что, в свою очередь, известно вам. Вполне возможно, что совместными усилиями мы сможем докопаться до истины.
Джек грустно улыбнулся: он явно ей не поверил.
Эмили же попыталась принять смелое выражение лица, хотя на самом деле ей было страшно. Причем не только потому, что над ней нависли карающая длань закона и презрение со стороны общества, но и потому, что Джек предлагал ей участие, возможно, фальшивое, которое, однако, она могла с легкостью принять. Ибо другого просто не было. Боже, как же ей убить подозрение, что поселилось в ее сердце и отравляло ей душу? Эмили была вынуждена напомнить себе, что на сегодняшний день Джек Рэдли по‑прежнему оставался подозреваемым номер один. От этой мысли ей стало еще больнее.
– Тэсси выходит из дома по ночам, помогает в трущобах принимать роды, – внезапно произнесла она.
Если в ее намерения входило его удивить, своего она добилась. Джек Рэдли растерянно посмотрел на Эмили. По его лицу промелькнули самые разные чувства: недоверие, страх, восхищение и, наконец, восторг.
– Но это же прекрасно! – воскликнул он. – Откуда вам это известно?
– Шарлотта проследила за ней.
Джек поморщился, негромко присвистнул сквозь зубы и закрыл глаза.
– Знаю, – тихо сказала Эмили. – Томас наверняка был на нее ужасно зол.
– Зол? – воскликнул Джек. – По‑моему, это еще мягко сказано.
Эмили тотчас встала на защиту сестры.
– Не поступи она так, мы бы до сих пор считали Тэсси убийцей. Шарлотта видела, как она поднималась по лестнице ночью, вся перемазанная кровью. Что еще ей оставалось? Махнуть на это рукой? Оставить тайну неразгаданной? Она знает, что я никого не убивала…
– Эмили! – воскликнул Джек Рэдли и вновь взял ее руки в свои.
– И если мы не узнаем, что это на самом деле, меня могут арестовать и посадить в тюрьму!
– Эмили, прекратите, кому говорят.
– А потом меня осудят и вздернут на виселице! – бросила она ему, дрожа всем телом, и даже его руки были бессильны унять эту дрожь. – Сколько людей было казнено по ошибке… – В голове молодой женщины роились услышанные где‑то истории. – Шарлотта это знает, да и я тоже.
Стоило Эмили произнести эти слова, как ей сразу же стало легче. Наверно, это полезно – вытащить из закоулков сознания самые страшные страхи, чтобы поделиться ими с тем, кто тебе дорог.
– Я знаю, – тихо ответил Джек. – Но с вами ничего подобного не случится. Шарлотта этого не допустит, как, впрочем, и я. Убийца – один из Марчей. Например, Веспасии не занимать мужества, особенно если бы она сочла этот крайний шаг необходимым. Но Джорджа убила не она, равно как и Сибиллу. При всем ее мужестве, старой леди просто не хватило бы физической силы, если учесть, какой изощренный способ выбрал убийца. Сибилла была молодая, здоровая женщина… – Рэдли не договорил, что‑то вспоминая.
– Знаю, – откликнулась Эмили, но высвобождать рук не стала. – А тетушка Веспасия далеко не молода, да и силы уже не те.
Джек грустно улыбнулся.
– Жаль, что я никак не могу придумать причину, почему это могла бы сделать старая миссис Марч, – порывисто произнес он. – Она вдвое тяжелее Веспасии, так что силы у нее нашлись бы.
Эмили внимательно посмотрела на него.
– Но зачем ей это? – беспомощно спросила она, чувствуя, как страх и отчаяние давят на нее тяжким грузом. – Должна же быть какая‑то причина.
– Не знаю, – честно признался Джек. – Может, Джордж что‑то про нее знал.
– Например?
Джек Рэдли покачал головой.
– Может, что‑то такое про их семейство? Но миссис Марч просто распирает от спесивого высокомерия… Черт побери, хотел бы я знать! Денег у них куры не клюют, а вот породы нет. Все их богатство – результат удачной коммерческой сделки, – Джек усмехнулся. – Впрочем, я не отказался бы даже от крошечной его части. Моя мать в девичестве была де Боэн, наши семейные корни можно проследить до нормандского завоевания. Но за родословную не купишь даже приличный обед, не говоря уже про дом.
В голове у Эмили вертелись, толкая друг дружку, самые разные мысли. Что, если Джек Рэдли убил Джорджа, чтобы жениться на ней, Эмили, и прибрать к рукам деньги Эшвордов? Но в таком случае как быть с Тэсси? Любой разумный мужчина выбрал бы именно ее. Так гораздо безопаснее, да и Тэсси была, что называется, невеста на выданье – по крайней мере, он так считал. Про Мунго Хейра Джек, разумеется, не знал. А если все‑таки знал? Его на самом деле сразила наповал новость о ночных вылазках Тэсси. Или же это был хорошо разыгранный спектакль? Если Шарлотта проследила за девчонкой, что мешало Джеку сделать то же самое? По крайней мере, он мог стать свидетелем ее встречи с помощником викария и понять, что Тэсси никогда не выйдет ни за кого другого, кроме Хейра. А если Тэсси все ему рассказала сама? Ей бы хватило смелости. Как девушка честная и принципиальная, она сочла бы, что некрасиво тешить его ложными надеждами – нет, не в отношении любви, а в отношении денег…
Эмили боязливо поежилась. Ей хотелось посмотреть Джеку в глаза – здравый смысл подсказал бы ей, что нужно в них искать. С другой стороны, ей было страшно, что она может там увидеть и какие чувства он сам прочитает в ее глазах. И все же, если этого не сделать, она не сможет думать ни о чем другом. Это было сродни головокружению: как если бы встать, к примеру, на край высокого балкона и, не удержавшись, посмотреть вниз, чувствуя, как тебя притягивает к себе бездна.
Эмили быстро подняла глаза: во взгляде Джека читалась озабоченность. Он был серьезен, как никогда. Эмили не заметила в его глазах и капли притворства. Но разве это что‑то значит? С другой стороны, чего она ожидала? Прочесть в его глазах черные помыслы, убедиться, что все ее самые худшие опасения верны? Утратить последнюю надежду? Неужели это?
Ей не хотелось облекать свои мысли в слова. Слишком рано. Еще не настал нужный момент. Где‑то на краю ее сознания застряла одна мысль. Она манила Эмили, как маяк, как теплая комната в конце долгой зимней дороги.
– Эмили?
Она стряхнула себя задумчивость. Кстати, о чем они разговаривали? Ах да, о старой миссис Марч.
– Миссис Марч могла сделать что‑то скандальное в молодости, – предположила она. – Она или ее муж. Возможно, нам стоит получше разузнать, откуда у Марчей деньги. Может статься… – Эмили на минуту задумалась, – что ее лекарство на самом деле яд.
Перед ее мысленным взором возникла смерть – резко, холодно, физически мучительно, – и глаза ее наполнились слезами. Эмили поймала себя на том, что сжимает руку Джека так сильно, что ему наверняка больно. Однако он не стал ее убирать – наоборот, обняв Эмили за плечи, привлек ее к себе и нежно прикоснулся губами к ее волосам, шепча ей на ухо какую‑то милую бессмыслицу, от которой ей стало легче на душе, а слезы вместо душевных мук принесли с собой облегчение, как будто внутри ее наконец развязался туго стянутый узел.
И она поняла, что желает разгадки этой ужасной тайны не только ради себя, но и ради него тоже.
Чтобы ей больше не мучиться подозрениями, зная, что он не причастен к убийствам и на нем нет никакого пятна.

Шарлотта была рада побыть одной и находилась у себя в комнате, мысленно прокручивая все, что ей стало известно с того момента, когда она узнала про смерть Джорджа, и до той минуты, когда Питт сегодня утром вновь отбыл по делам. Вниз она спустилась лишь в половине четвертого, причем с некоей идеей, в которую даже ей самой верилось с трудом. Потому что идея была печальная и малоприятная, зато разом снимала все противоречия.
Шарлотта стояла в гостиной, рядом со шторами, которые наполовину закрывали двери, выходившие в оранжерею, когда до нее донеслись голоса.
– Как ты смеешь говорить такие вещи в присутствии посторонних? – громко возмущался Юстас. Он стоял спиной к двери, а дальше за его плотной фигурой была видна огненно‑рыжая макушка Уильяма. – Я могу многое тебе простить, все‑таки ты потерял жену. Но твои вздорные инсинуации возмутительны. Ты фактически обвинил меня в ее убийстве.
– А ты предпочел бы, чтобы вина легла на Эмили или Джека Рэдли? – возразил Уильям.
– Это совершенно иное дело. Они не часть нашей семьи.
– Боже мой, какое это имеет отношение к тому, виновны они или нет! – вне себя от ярости воскликнул Уильям.
– Самое что ни на есть прямое. – Голос Юстаса тоже звучал громче и злее; более того, в нем появились зловещие нотки, как будто темная, не отфильтрованная масса его мыслей вплотную приблизилась к тоненькой корочке хороших манер, грозя в любую минуту прорваться наружу. – Ты опозорил семью в присутствии посторонних людей! Ты посмел намекнуть, что существует некий только тебе известный позорный секрет, о котором не догадываются остальные. Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что за прожженная особа эта женушка Питта? Что она сует нос буквально во все? Уверяю тебя, у этой проныры одни гадости на уме, и она не остановится, пока не обнаружит или даже придумает нечто такое, что вписывается в твои обвинения. Страшно подумать, какой скандал может разразиться после этого! И все из‑за нее!
Уильям отступил на шаг. Лицо его было перекошено болью и презрением.
– Ты прав, отец. Чтобы заглянуть к тебе в душу, нужно иметь на уме только гадости. При условии, конечно, что у тебя есть душа, в чем лично я сильно сомневаюсь. Думаю, слово «нутро» было бы куда уместнее.
– Можно подумать, в этом есть что‑то позорное, – презрительно бросил ему в ответ Юстас. – Порой мне кажется, что имейся у тебя это самое, как ты выразился, «нутро», и поменьше этих твоих дурацких идей, ты был бы настоящим мужчиной, а не малевал бы красками на холсте и не вздыхал о закатах, словно влюбленная барышня. Где твое мужество? Где твоя храбрость? Где твоя мужская сила?
Уильям молчал. Из‑за спины Юстаса Шарлотте было видно, как кровь отхлынула от его лица, и оно сделалось белым, как мел. Его душевные муки как будто парили в воздухе, оседая каплями горячей росы на листьях плюща и лилий.
– Боже мой! – метал громы и молнии Юстас, и голос его звенел презрением. – Неудивительно, что Сибилла флиртовала с Джорджем Эшвордом! По крайней мере, у него в брюках, помимо ног, было кое‑что еще!
От этих слов Уильям передернулся, и Шарлотта решила, что Юстас его ударил. Она сама оскорбилась ничуть не меньше, чем он. Ей стало так противно, что она испугалась, что ее вот‑вот вырвет. Ладони сделались липкими от пота, руки сами сжались в кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу. Она стояла, затаив дыхание, в ожидании того, что будет дальше.
Ответ Уильяма прозвучал спокойно и с легкой издевкой.
– И ты надеялся, что я стану соблюдать приличия в присутствии миссис Питт? Отец, у тебя напрочь отсутствует чувство юмора, я бы даже сказал, гротеска.
– Ты хочешь сказать, что с моей стороны смешно ждать от тебя хотя бы капли ответственности? – вскричал Юстас. – Верности семье? Ведь это твой долг, Уильям.
– Долг? Я тебе ничего не должен, – процедил сквозь зубы Уильям. – Я обязан тебе лишь тем, что появился на свет. И то лишь потому, что тебе нужен был сын, который тешил бы твое самолюбие. В остальном я был тебе совершенно неинтересен. Главное, чтобы было кому передать имя. Чтобы появлялись новые поколения Юстасов Марчей, и так до скончания века. Это твоя идея бессмертия. Для тебя главное – плоть. Не мысли, не творчество, но лишь бесконечное воспроизведение новой плоти!
– Ха! – воскликнул Юстас, вложив в этот краткий возглас все свое презрение. – Да, с тобой я упустил свой шанс! За двенадцать лет брака ты так и не сумел произвести на свет наследника. А теперь слишком поздно! Если бы ты поменьше возился со своими красками, зато почаще наведывался в спальню к жене, то имел бы право называться мужчиной, и этой трагедии никогда не случилось бы. Джордж и Сибилла были бы живы, а по нашему дому не рыскали бы полицейские ищейки.
Возникло ощущение, будто оранжерея застыла, даже перестала капать вода.
Шарлотта мгновенно осознала ужасную правду. Все стало предельно ясно. Утренний свет как будто еще резче очерчивал контуры, высвечивая каждую слабость, каждый недостаток, каждую обиду. Не задумываясь о последствиях, Шарлотта схватила с ближайшего столика фарфоровую вазу и швырнула ее на пол. Ударившись о паркет, та со звоном разлетелась вдребезги. Шарлотта повернулась и выбежала из гостиной в столовую, а оттуда – в коридор, где было установлено чудо современной техники – телефон.
Схватив трубку, Шарлотта несколько раз нажала на рычаг. Она еще не привыкла им пользоваться и толком не знала, как телефон работает. При этом она ждала, когда за ее спиной послышатся шаги Юстаса. В следующую секунду в трубке раздался женский голос.
– Алло! – крикнула Шарлотта. – Соедините меня с полицией! Мне нужно срочно поговорить с инспектором Питтом! Прошу вас!
– Вам нужно местное отделение полиции, мэм? – спокойно спросил все тот же женский голос.
– Да, да, пожалуйста!
– Оставайтесь на линии.
Казалось, прошла целая вечность, наполненная какими‑то гудками и пощелкиванием. Где‑то посередине ожидания дверь столовой почти бесшумно открылась, и Шарлотта была готова поклясться, что слышит, как по ковру крадучись ступают подошвы чьих‑то ботинок. На ее счастье, в трубке наконец раздался мужской голос.
– Слушаю вас, мэм. Простите, но инспектора Питта здесь нет. Могу я передать ему сообщение? Или же вам может помочь кто‑то еще?
Господи, ну как она не подумала, что его может не быть на месте!.. Шарлотта ощутила свою полную беспомощность.
– Вы все еще на линии, мисс? – с тревогой спросил голос на том конце провода.
– Где он? – Шарлотта была на грани паники. Боже, как это глупо, и все же она была не в силах совладать с собой.
– Не могу вам этого сказать, мисс, он уехал минут десять назад. Взял кеб и уехал. Так я могу вам чем‑то помочь?
– Нет. – Она была так уверена, что свяжется с ним! При мысли, что теперь ей придется действовать в одиночку, ей стало не по себе. – Нет‑нет, спасибо.
Дрожащими пальцами Шарлотта вернула трубку на место.
Впрочем, никаких доказательств у нее не было, лишь ее собственная уверенность. С другой стороны, доказательства можно найти. Полицейский хирург… Так, может, вот зачем Сибилле понадобилась Кларабелла Мейпс? Не затем, чтобы избавиться от ребенка, а чтобы его купить! Да‑да, приобрести младенца, которого не мог подарить ей Уильям, и тем самым заставить замолчать злые языки, которые только и делали, что вечно требовали от нее удовлетворить их бездумное, ненасытное желание произвести на свет наследника.
Шарлотта искренне посочувствовала Сибилле. Как ей, наверное, было одиноко! Как больно ощущать это всеобщее отторжение… Не удивительно, что она начала заводить романы и в конце концов увлеклась Джорджем. Неужели в этом и кроется разгадка его смерти? Не потому, что он спал с ней, не потому, что она прониклась к нему любовью, а потому, что в какой‑то момент, желая оправдать себя в его глазах, она выдала болтуну Джорджу свой секрет. Секрет, о котором было страшно даже помыслить, не то что произнести его вслух, тем более в присутствии остальных, дабы не стать предметом жалости и скабрезных, унизительных шуток. Для людей, вроде Юстаса, их мужское естество – это не просто физический акт. Это смысл их существования, ощущение власти и силы, главная ценность их жизни.
Уильям же любил Сибиллу – это было понятно не только из писем, которые Шарлотта нашла под кроватью. Любовь эта была чем‑то более сильным и возвышенным, нежели Юстас мог постичь своим скудным умишком. Увы, всего один момент слабости, и Сибилла поставила под удар его веру в себя, лишила самоуважения, без которого никому не прожить, причем не внутренне, что он наверняка мог пережить, а в глазах светского общества, и что еще страшнее – семьи. Юстас был близок к правде; он уже приблизился к ней вплотную и был готов нахраписто двигаться дальше. Что бы он сделал, узнай эту правду? Продолжал бы копаться в ней, отпускать язвительные замечания, бросать презрительные взгляды, всячески демонстрировать свое превосходство? И так до бесконечности?
И Сибилла умерла, задушенная своими собственными прекрасными волосами, прежде чем успела предать его еще раз, на этот раз с Джеком.
Купленного ребенка Уильям наверняка принял бы как своего. Такое решение устроило бы его больше, нежели ребенок, зачатый от другого мужчины. Чего он не мог принять, так это позора.
Шарлотта все еще стояла в коридоре, не зная, что делать дальше. И Уильям, и Юстас наверняка ее заметили. Она для того и разбила вазу, чтобы они прекратили этот ужасный разговор. Интересно, догадываются ли они, что она услышала? Или же так увлеклись, оскорбляя друг друга, что, как только она вышла из комнаты, моментально о ней забыли и возобновили ссору?
Толком не зная, что намерена делать, разве что остановить Юстаса, Шарлотта зашагала назад в столовую, миновала залитый солнцем полированный стол, затем сквозь двойные двери вошла в гостиную в зеленых тонах, с матовым атласным блеском обивки кресел, и наконец подошла к дверям оранжереи. Теперь здесь было тихо и пусто. Ни Уильяма, ни Юстаса. Французские двери были открыты нараспашку, и в гостиную тянуло запахом влажной земли.
Шарлотта осторожно ступила на тропинку между побегами плюща. Наверное, зря она сюда вернулась. Ей следовало найти Томаса и все ему рассказать. Если бы не Эмили и не нависшая над ней угроза, она бы вообще не сказала даже слова. У нее не было ни малейшего желания становиться инструментом правосудия. Она вообще ничего не чувствовала – ни удовлетворения, ни злобы.
Куст камелии был весь в цвету. Впрочем, эти безупречные круглые соцветия ей не нравились. Иное дело каллы – неправильные, асимметричные. В бассейн со стеклянного потолка капали капли. Ну почему никто не догадался открыть окно и немного здесь проветрить, пусть даже день пасмурный?..
Шарлотта дошла до открытого пространства в дальнем конце, туда, где у Уильяма была мастерская, и застыла на месте как вкопанная. Нет, она не расплакалась, для этого она слишком устала, физически и морально.
На открытой площадке стояли два мольберта. На одном из них был завершенный холст: апрельский сад во всей своей утонченной весенней красе, полный мечтаний и внезапной жестокости. На другом – портрет Сибиллы, реалистичный, без приукрашиваний, и вместе с тем исполненный бесконечной нежности, открывающей взгляду красоту, которую многие не замечали в ней при жизни.
Перед ними, на каменном полу, словно беспечно брошенная кем‑то тряпичная кукла, лежал Уильям, а рядом, всего в нескольких дюймах от раны в горле, – окровавленный нож. Будучи художником, он прекрасно знал анатомию и лишил себя жизни одним четким движением. Уильям услышал звон разбитой вазы и понял, что он значит. И потому спас и себя, и Шарлотту от последней унизительной встречи.
Молодая женщина молча стояла, не сводя с него взгляда. Она хотела наклониться, чтобы положить его прямо – впрочем, какая ему разница? – однако знала, что не должна ничего трогать. И она продолжала стоять, слушая, как капает с листьев вода, как цветки роняют подгнившие листья.
Постояв какое‑то время, Шарлотта медленно повернулась и зашагала назад по дорожке между побегами плюща. Войдя в гостиную, она увидела Юстаса – тот входил ей навстречу из столовой. С яростью, напугавшей ее саму, в сознании Шарлотты предстал длинный путь, приведший к трагедии: годы требований, насмешек, ожидания, безжалостных намеков. И эта ярость прорвалась наружу.
– Уильям мертв! – бросила она ему. – Как жаль! Боже, как жаль! Мне он был симпатичен в отличие от вас.
Она посмотрела на Юстаса. Его лицо – бледное, перекошенное, рот открыт – превратилось в уродливую маску. Таким Шарлотта его ни разу не видела.
– Он убил себя, – продолжала тем временем она. – Потому что впереди его ждали лишь арест и виселица.
Говоря эти слова, Шарлотта поймала себя на том, что задыхается от гнева. Но нет, она не собиралась щадить Юстаса.
– Я не понимаю, о чем вы! – слегка заикаясь воскликнул тот. – Мертв? Но почему? – Слегка пошатываясь, он шагнул ей навстречу. – Ну, что вы здесь стоите? Сделайте хоть что‑нибудь. Помоги ему! Он наверняка еще жив!
Шарлотта перегородила ему путь.
– Он мертв, – повторила она. – Неужели вы еще этого не поняли? Или вы глухи и слепы одновременно? – бросила она ему, несмотря на застрявший в горле комок. Пусть знает, что это все из‑за него, пусть кожей впитает в себя простую истину, что настоящий убийца – он.
Юстас смотрел на нее, как громом пораженный.
– Убил себя? – повторил он. – Такого быть не может. Это у вас самой истерика.
– Убил, еще как убил! И знаете почему? – спросила Шарлотта, чувствуя, как ее бьет дрожь.
– Кто? Я? Откуда мне это знать! – Лицо Юстаса сделалось пепельно‑серым. Похоже, он наконец поверил ей.
– Потому что вы довели его до этого! – произнесла Шарлотта как можно спокойнее, как будто перед ней был упрямый ребенок. – Вы пытались сделать из него того, кем он не был, и не замечали того, кем он на самом деле был. Вы были помешаны на вашей семейной гордости, на вашем вульгарном торгашеском гоноре, на вашем…
Шарлотта умолкла, не желая делать мертвого Уильяма предметом отцовских насмешек. Но, похоже, Юстас пребывал в растерянности.
– Я не понимаю…
Шарлотта бессильно закрыла глаза.
– Сейчас не понимаете, но в один прекрасный день поймете.
Юстас, как будто ноги не держали его, тяжело опустился в соседнее кресло и поднял на нее растерянные глаза.
– Так это Уильям? – еле слышно произнес он. – Уильям убил Джорджа? И Сибиллу? Он также убил Сибиллу? – К его глазам подступили слезы.
В дверях столовой выросла Веспасия, а за ее спиной – весь какой‑то взмыленный и взъерошенный Питт.
И Шарлотта приняла решение.
– Он думал, что у них роман, – заявила она во всеуслышание. Слова эти дались ей нелегко, куда проще было бы солгать. – Он ошибся, но было уже поздно.
Юстас растерянно посмотрел на них: похоже, до него стало доходить, что она делает и почему. Ему как будто открылся целый мир, о существовании которого он даже не догадывался, и вот теперь испугался собственного бездушия.
Стоя в дверях, Питт предусмотрительно обнял Веспасию за плечи, однако взгляд его был прикован к Шарлотте. Он улыбнулся, хотя и довольно грустно.
– Все верно, – громко произнес он. – Здесь нам больше делать нечего.
– Спасибо тебе, Томас, – прошептала Шарлотта. – Спасибо.