Энн Перри 
Смерть в Поместье Дьявола

Томас Питт – 7

Энн Перри
«Смерть в Поместье Дьявола»

Посвящается Белле и тете Исси

Глава 1

Констебль Уитерс чихнул, когда по его лицу полоснул порыв ледяного январского ветра, долетевший через переулок с Темзы. До зари оставалось три часа, газовые фонари на главных улицах практически не разгоняли темноту в узком переулке, который тянулся по самой границе Девилз‑акр, скопища грязи в тени Вестминстера.
Он чихнул снова. В нос ударила вонь скотобойни, расположенной в каких‑то пятидесяти ярдах, выделившись среди «ароматов» сточных канав, гниющего мусора и сажи, годами оседавшей на стенах.
И тут его поджидала неожиданность: открытые ворота. По‑хорошему, такого быть не могло – во всяком случае, в предрассветные часы. Впрочем, причина могла оказаться банальной: мальчишка‑подмастерье забыл о порученной ему работе, молодые иной раз могли похвалиться только безответственностью. Но мясо наверняка хранилось в холодных комнатах под замком. И конечно, проверить, все ли в порядке на территории скотобойни, куда интереснее скучного патрулирования пустынных серых тротуаров.
Констебль вошел в ворота, направился к холодным комнатам, чтобы убедиться, что замки на месте и ничего не украдено. Покрутил головой. Вокруг тишина, только какой‑то старый пьяница дрыхнет посреди двора. Лучше разбудить парня, ради его же блага, до прибытия мясников – те‑то выгонят его пинками. Эти ребята любили позабавиться, уж некоторые из них – точно.
– Эй, приятель. – Уитерс наклонился и потряс мужчину за полное плечо. – Лучше бы тебе уйти. Нечего тебе тут делать. Не понимаю, как кому‑то могло прийти в голову прилечь в таком месте.
Мужчина не шевельнулся.
– Давай, парниша!
Констебль тряхнул его сильнее и поднял фонарь, чтобы получше рассмотреть. Неужто бедолага замерз до смерти? Конечно же, он будет не первым замерзшим, с кем приходилось сталкиваться Уитерсу, и не все доживали до столь почтенного возраста. В суровую зиму хватало детей, которые умирали на улицах от холода.
Свет упал на лицо. Да, бедный старикан сыграл в ящик. Преставился: глаза открытые и остекленевшие.
– Странно, – прокомментировал вслух констебль. Обычно люди замерзают до смерти во сне; а на этом лице читалось изумление, словно смерть застала несчастного врасплох. Констебль сместил фонарь дальше, осветив тело. – Матерь Божья!
Промежность и бедра лежавшего заливала кровь. Коричневые брюки из шерстяной материи вспороли ножом, половые органы вырезали. Они лежали, уже никому не нужные, между колен, окровавленные, неузнаваемые, комком алого мяса.
Пот выступил на лице констебля Уитерса и тут же замерз. Его замутило, ноги подкосились. Великий Боже, да кто мог сделать такое с человеком? Пошатываясь, он подался назад, привалился спиной к стене, наклонил голову, чтобы справиться с тошнотой, которая подкатывала к горлу.
Прошло несколько секунд, прежде чем в голове прояснилось и он смог подумать о том, что делать дальше. Вызвать подмогу, это точно. И убраться отсюда подальше, от этого ужаса, лежащего на земле.
Констебль выпрямился, двинул к воротам, плотно закрыл их за собой, радуясь пронизывающему ветру, дующему с востока, пусть даже он нес с собой сырой холод моря. В трущобах Лондона убийства не являлись редкостью в год 1887‑й от Рождества Христова. Но с такой чудовищной жестокостью Уитерс никогда раньше не сталкивался.
Теперь надо найти другого констебля, чтобы охранять труп. Потом вернуться в участок и доложить начальству. Слава богу, должность у него недостаточно высокая, чтобы вести расследование такого преступления!

Двумя часами позже инспектор Томас Питт, держа в руке фонарь, закрыл за собой ворота скотобойни и остался во дворе в компании с трупом. С того момента, как его нашел констебль, никаких изменений с телом не произошло: оно лежало на том самом месте и в той же позе и в сером предрассветном свете выглядело гротескно.
Питт наклонился и приподнял плечо покойника, чтобы посмотреть, нет ли под ним чего, оружия или еще одной раны. Сами по себе отрезанные гениталии вряд ли могли быть причиной смерти. И конечно же, мужчина не позволил бы отрезать их, оказал бы яростное сопротивление, а потом попытался бы остановить бьющую фонтаном кровь. Такие мысли вызвали тошноту, и Питт выбросил их из головы, проигнорировав холодный пот, который выступал на теле и пропитывал рубашку.
Он оглядел тело. Крови на руках не было, никакой. И ногти чистые – удивительное дело для любого обитателя этой части Лондона, не говоря уж о работниках скотобойни.
Продолжая осмотр, Томас обнаружил под мужчиной широкое темное пятно, запачкавшее материю его пиджака. Пятно вроде бы уходило под тело, к ребрам и сердцу. Инспектор поднял фонарь повыше, шумно выдохнул и встал, инстинктивно вытерев ладони о брючины.
Теперь он осмотрел лицо покойника. Тяжелая челюсть, широкий нос, кожа сливового оттенка, морщинки у рта, свидетельствующие о том, что убитый любил посмеяться, глаза маленькие и круглые: лицо человека, наслаждающегося хорошей жизнью. Тело дородное; рост – едва дотягивающий до среднего; руки сильные, пухлые и безупречно чистые; волосы каштановые, тронутые сединой.
Костюм из толстой коричневой шерстяной материи, местами мешковатый, потому что достаточно старый, на животе складки. На жилетке Питт обнаружил несколько крошек. Взял одну, растер пальцами, понюхал. Сыр. «Стилтон», если он не ошибался, или какой‑то очень похожий. Обитатели Девилз‑акр такой сыр на обед не ели.
За спиной послышался шум: шаркающие шаги. Томас повернулся, чтобы посмотреть, кто пожаловал, радуясь появлению живого человека.
– Доброе утро, Питт. Что у вас на этот раз? – Прибыл Миддоус, полицейский хирург, способный улыбаться и смеяться при самых прискорбных обстоятельствах. Но сейчас в голосе не слышалось агрессивности, звучащее в нем здравомыслие представлялось весьма уместным в этой жуткой ситуации.
– Ох, боже ты мой! – Он встал рядом с Питтом, глядя на тело. – Бедняга.
– Его убили ударом в спину, – быстро вставил Томас.
– Да? – Миддоус изогнул бровь и искоса глянул на инспектора. – Что ж, полагаю, это уже результат. – Он присел на корточки, направил луч фонаря на тело и принялся его изучать. – Вам смотреть не обязательно, – добавил он, не поворачивая головы. – Я скажу, если найду что‑нибудь интересное. Для начала, это отсечение – чрезвычайно грубая работа. Преступник просто взял острый нож и полоснул, ничего больше.
– Сноровки не чувствуется? – ровным голосом спросил Питт, наклоняясь над плечом Миддоуса. От окон скотобойни уже отражался свет зари.
– Никакой, только… – Миддоус вздохнул. – Одна лишь звериная ярость.
– Безумец?
Хирург скорчил гримасу.
– Кто знает? Поймайте его, и тогда я вам скажу… возможно. В любом случае, кто этот бедолага? Вы еще не выяснили?
Питт даже не подумал о том, чтобы обыскать тело, а ведь с этого следовало начинать. Не отвечая, он наклонился и принялся рыться в карманах убитого. Нашел все, что ожидал, за исключением денег, на наличие которых он как раз и не рассчитывал. Золотые часы, сильно поцарапанные, но работающие, кольцо с четырьмя ключами: один от сейфа, два дверных, последний, судя по размеру, от буфета или ящика письменного стола – в зависимости от того, что стояло в квартире или доме этого определенно состоятельного мужчины. Два носовых платка, мятых и грязных, но из отличного египетского хлопка с простроченными краями. Три счета: два – по обыденным домашним расходам, третий – за двенадцать бутылок дорогого бургундского. Похоже, убитый ни в чем себе не отказывал – во всяком случае, если речь шла о вине.
А главное, на счетах имелись и имя с фамилией, и адрес: доктор Губерт Пинчин, Ламберт‑гарденс, дом 23. Далековато от Девилз‑акр по меркам социального положения и уровня жизни, но территориально в пределах досягаемости лондонского воробья, летающего, как известно, по прямой. И как доктор Пинчин попал во двор скотобойни, где его убили и изувечили?
– Ну? – спросил Миддоус.
Питт прочитал вслух имя, фамилию и адрес. На лице хирурга отразилось комичное изумление.
– Более чем странно, – прокомментировал он. – Между прочим, он был без сознания и на пороге смерти, когда с ним проделали вот это. – Он указал на нижнюю часть тела. – Если это может утешить. Полагаю, про второго вы знаете?
– Про второго? О чем вы говорите? Какого второго?
Миддоус улыбнулся.
– Я про второй труп. Такой же кастрированный, как и этот. Вы хотите сказать, что ничего об этом не слышали?
Питт застыл как громом пораженный. Как вышло, что он ничего не знал о таком чудовищном преступлении?
– Какой‑то шулер или сутенер, – продолжил Миддоус. – С другой стороны Девилз‑акр, это не ваш участок. Но, как я и говорил, его тоже лишили мужского достоинства, беднягу. Похоже, объявился какой‑то маньяк. В газеты тот случай, можно сказать, не попал. Таких, как первая жертва, всегда убивают. Такую они выбрали себе профессию. – Он медленно поднялся, колени хрустнули. – Но теперь другое дело. Этот человек видел лучшие времена, но все равно жил, ни в чем себе не отказывая. И я готов предположить, что поношенная одежда – скорее эксцентричность, чем недостаток денег. Его костюм выношенный, но белье новое и относительно чистое. Судя по виду, он носил его один день, не больше.
Питт подумал о сыре «Стилтон», о чистых, ухоженных ногтях.
– Да, – бесстрастно ответил он, зная, что Миддоус наблюдает за ним, ждет. – Хорошо. Полагаю, раз уж вы с ним закончили, его лучше увезти. Сделайте полное вскрытие и скажите, что нашли… если, конечно, найдете.
– Естественно.
Теперь наступал наихудший момент: Питт спросил себя, может, уступить кому‑нибудь право поставить в известность семью… вдову, если таковая осталась. Но, как и всегда, пришел к неутешительному выводу: сделать это предстояло ему самому. В ином случае он подвел бы и направленного им подчиненного, и родственников усопшего, которых он мог хоть как‑то утешить.
Томас отдал необходимые указания людям, которые ждали за воротами. Тело следовало увезти, доступ во двор перекрыть и тщательно его обыскать, в надежде обнаружить улики, которые могли вывести на преступника. Также предстояло опросить бродяг, которые обитали в округе, жильцов – кто‑то из них мог возвращаться домой поздним вечером – и, само собой, местных проституток. Вдруг кто‑то что‑то видел.
После этого ему предстояла прогулка к дому 23 по Ламберт‑гарденс, чтобы информировать домочадцев – они, вероятно, как раз садились бы завтракать, – что главу семьи убили.
Дверь инспектору открыл дворецкий, судя по внешнему виду, мастер своего дела.
– Доброе утро, сэр, – вежливо поздоровался он, хотя знать не знал Питта, и заявился тот слишком рано для светского визита.
– Доброе утро, – ответил Питт. – Я из полиции. Это резиденция доктора Губерта Пинчина?
– Да, сэр, но, боюсь, в данный момент доктора Пинчина дома нет. Если дело срочное, я могу порекомендовать другого врача, который поможет вам.
– Мне врач не нужен. Сожалею, но у меня дурные вести. Доктор Пинчин мертв.
– Ох. – Лицо дворецкого напряглось, но в остальном держался он великолепно. Отступил на шаг в сторону, освобождая проход Питту. – Пожалуйста, заходите, сэр. Вас не затруднит рассказать мне, что произошло? Возможно, будет проще, если я сообщу об этом миссис Пинчин. Я уверен, вы проявите максимум такта, но… – Он замолчал, поскольку оба и так понимали, о чем речь.
– Да, – кивнул Питт, и облегчение, которое он ощутил, вызвало у него укол вины. – Да, разумеется.
– Как это произошло, сэр?
– На него напали, ударили ножом в спину. Думаю, боли он даже не почувствовал. Примите мои соболезнования.
Дворецкий на мгновение застыл, не отрывая от него глаз, потом шумно сглотнул.
– Его убили?
– Да. Я крайне сожалею, – повторил Питт. – Есть в доме человек, который может опознать тело… помимо миссис Пинчин? Ей это будет тяжело. – Он еще не решил, упоминать ли про отрезанные гениталии.
К дворецкому вернулось самообладание: он вновь мог командовать и собой, и остальными слугами.
– Да, сэр. Я сообщу миссис Пинчин о смерти доктора Пинчина. У нее прекрасная служанка, которая о ней позаботится. Рядом живет еще один врач, при необходимости он окажет ей помощь. Лакей, Питерс, служит у нас уже двенадцать лет. Он пойдет и опознает тело. – Дворецкий замялся. – Я полагаю, сомнений нет? Доктор Пинчин чуть меньше меня ростом, хорошо сложен, чисто выбрит, лицо красное… – Он еще надеялся. Напрасно.
– Понятно, – кивнул Питт. – Был ли у доктора Пинчина костюм из грубого коричневого твида, который, если не ошибаюсь, он носил не один год?
– Да, сэр. Именно в этом костюме он вчера и ушел.
– Тогда, боюсь, сомневаться не приходится. Но, возможно, будет лучше, если ваш лакей опознает тело до того, как вы что‑либо скажете миссис Пинчин.
– Да, сэр, конечно.
Томас продиктовал ему адрес морга, потом сообщил о других ранениях и о том, что газеты неизбежно ухватятся за это убийство, как собака – за кость. Так что дворецкому предстояло оборонять дом от репортеров до того момента, пока какое‑то другое событие не затмит это происшествие в глазах общественности.
Питт ушел, так и не встретившись с вдовой, только представив себе, как видит ее шок, сменяемый недоверием, медленным осознанием случившегося и, наконец, всесокрушающей болью.

Конечно же, Томасу предстояло повидаться с инспектором, который расследовал другое аналогичное убийство. Может, оба преступления ничто и не связывало, но игнорировать возможность такой связи представлялось абсурдным. Не исключался и такой вариант: его освободят от этого расследования. И он бы нисколько не возражал. Не чувствовал насущной необходимости заниматься им, как бывало в иных случаях. Тот, кто совершил это убийство, вышел за границы привычного мира преступления и наказания.
Дрожа от пронизывающего ветра, который гнал мусор по мостовым и тротуарам, Питт окончательно убедил себя в том, что совершенно не станет возражать, если расследование поручат кому‑то еще. Он пересек улицу перед двухколесным экипажем. Мальчик, который сметал с мостовой лошадиный навоз, остановился и оперся на швабру. Его маленькие руки покраснели от холода, пальцы торчали из перчаток. Мимо промчалась карета, окатив их обоих грязью, смешанной с навозом.
Мальчик усмехнулся, заметив раздражение на лице Питта.
– Вам следовало спрятаться за меня, мистер! – весело воскликнул он. – Тогда бы и не запачкались.
Томас дал ему фартинг и сухо с ним согласился.
В полицейском участке его ждал неожиданно теплый прием.
– Инспектор Питт? Да, сэр. Полагаю, вы пришли насчет нашего убийства, сэр… такого же, как и ваше, совершенного этой ночью, да?
Томас удивился. Откуда молодой констебль мог знать о Губерте Пинчине? Его мысли, как обычно и бывало, отразились на лице, потому что констебль ответил на вопрос до того, как Питт его задал.
– Экстренные выпуски газет, сэр. Они кричат об этом на всех углах. Кошмар и ужас. Конечно же, я знаю, что они отходят от правды, добавляют выдуманные подробности, чтобы шокировать людей, нагнать на них страху. Но тем не менее…
– Я сомневаюсь, что здесь они что‑то добавили, – прервал его Питт, размотал шарф и снял шляпу. Пальто перекосило, одна пола свисала ниже другой – должно быть, он опять застегнул его не на те пуговицы. – Позвольте спросить, кто ведет дело по другому убийству и здесь ли он?
– Да, сэр, это инспектор Паркинс. Полагаю, он будет рад встрече с вами.
Питт в этом сомневался, но последовал за констеблем в теплый темный кабинет размером побольше, чем у него, в котором пахло старой бумагой и восковой политурой. На столе стояла фотография женщины с четырьмя детьми. Паркинс, чернявый, одетый с иголочки, сидел за столом, глядя на стопку бумаг. Констебль не без торжественности представил Питта.
Мрачность мгновенно слетела с лица Паркинса.
– Заходите! – радостно воскликнул он. – Заходите… садитесь сюда… уберите эти папки, устраивайтесь поудобнее. Да, отвратительное дело. Вы хотите все о нем знать? Этого парня мы нашли в канаве. Без каких‑либо признаков жизни. Мертвее не бывает. И окоченевшего… что, разумеется, неудивительно при такой погоде. И вывалянного в грязи! Дальше – хуже. Его убили ударом в спину, беднягу… длинным острым лезвием, вероятно, кухонным ножом или чем‑то таким… – Он замолчал, чтобы перевести дух, скорчил гримасу, пробежался рукой по жидким волосам. – Мужчина был сутенером: труп нашла местная проститутка. В любом другом случае я бы сказал, что этого следовало ожидать. Полагаю, вы хотите забрать это дело, потому что они наверняка связаны. – В его голосе не слышалось вопросительных ноток.
Питт вздрогнул.
– Нет, – вырвалось у него. – Я подумал, что вы…
– Отнюдь. – Паркинс взмахнул руками, словно отказываясь от какого‑то одолжения. – Отнюдь. Вы старше по званию и гораздо опытнее меня. Я восхищен вашим расследованием в Блюгейт‑филдс. – От него не скрылось удивление на лице Питта. – Да, чего мы только не знаем… Друзья, слово здесь, слово там… – Он помахал пальцем, намекая, что его собеседник понимает, о чем речь.
Такое отношение коллеги польстило Питту. Приятно, знаете ли, когда твоей храбростью восхищаются… это очень грело душу. А ведь как он боялся во время расследования в Блюгейт‑филдс; рисковал большим, чем мог себе позволить…
– Наш парень всего лишь сутенер, – продолжил Паркинс. – Без него только лучше… хотя, разумеется, особой разницы нет. Как только один уходит, другой занимает его место… вероятно, уже занял. Все равно, что зачерпнуть ведро воды из реки. Вода продолжает течь, и то, что в реке стало меньше на ведро, и не заметишь – как будто вовсе не брали! А ваш парень – врач? Добропорядочный гражданин… Вам лучше взять все документы, отчет о вскрытии и все такое. И, полагаю, вы хотите взглянуть на тело?
– Оно все еще здесь? – спросил Питт.
– Да, конечно… прошла только неделя, знаете ли. А с такой холодной погодой оно может лежать хоть вечность. Да, вам лучше взглянуть на него. Может, удастся определить, тот же самый это маньяк или нет.
Томас молча последовал за ним в морг. Паркинс открыл дверь, обменялся парой слов с дежурным, потом пригласил Питта войти. В большом помещении, сухом и холодном, чуть улавливался запах плесени.
Паркинс подошел к одному из белых, укрытых простынями столов и резко сдернул простыню, открыв не только лицо, но и все тело. Получилось как‑то непристойно, даже по отношению к мертвому. У Питта возникло желание взять простыню и закрыть нижнюю половину тела, но он понимал, сколь нелепо это будет выглядеть. В конце концов, он пришел посмотреть именно на эту половину.
Рана отличалась от уже виденной им. Кастрировали этого мужчину грубо и неумело, причем яички и член отрезали по отдельности.
– Ясно. – Питт сглотнул слюну, в горле першило.
Паркинс вернул простыню на место и посмотрел на Питта; его губы скривила сухая, грустная улыбка.
– Отвратительно, правда? Вызывает тошноту. Вы его, случайно, не знали? Маловероятно, конечно, но все может быть. – Теперь он открыл только лицо.
Раньше‑то Питт на него и не взглянул. Теперь посмотрел – и мгновенно ощутил панику. Он уже видел это смуглое, грубое лицо с тяжелыми веками и изогнутыми, чувственными губами. Почти не сомневался в том, что видел.
– Кто он?
– Макс. Пользовался двумя или тремя фамилиями: Брэкнолл, Ролинс, Данмоу. Держал несколько заведений, развлекал людей. А что? Вы его знаете?
– Думаю, да, – медленно ответил Питт. – По крайней мере, он напоминает человека, с которым я сталкивался несколькими годами раньше, когда расследовал убийства на Калландер‑сквер.
– Калландер‑сквер? – удивился Паркинс. – Едва ли место для такой личности. Вы уверены?
– Нет, не уверен. Он служил лакеем. Тогда его звали Макс Бертон… если это тот самый человек.
Голос Паркинса зазвенел от любопытства.
– Разве вы не можете это выяснить? Вдруг это важно? – Тут он улыбнулся. – Хотя едва ли. Очень уж изменился его образ жизни.
– Думаю, что смогу, – задумчиво ответил Питт. – Едва ли с этим возникнут трудности. Да, а где же рана, повлекшая смерть?
– Здесь, – ответил Паркинс, с таким видом, словно на мгновение тоже об этом забыл. – Его ударили в спину, примерно в это место. – И показал его на Томасе: у позвоночника, на дюйм или два левее. Ниже, чем у Пинчина, но на самую малость, и с той же стороны позвоночника. Однако ростом Макс был повыше Пинчина.
– Что за оружие? Длина? Ширина?
– Лезвие длиной в восемь дюймов, шириной в полтора у рукоятки. Возможно, кухонный нож. В каждом доме такой есть, обычное дело. Извините. – Паркинс приподнял бровь. – В вашем случае все то же самое?
Питту не понравилось, что Питчина назвали «его случаем», но он знал, о чем толковал Паркинс.
– Да, – признал он. – Почти. – И счел нужным добавить: – Только сегодня гениталии мужчине отрезали целиком и положили между колен.
Лицо Паркинса закаменело.
– Поймайте его, – ровным голосом попросил он. – Поймайте его, мистер Питт.

После расследования того давнего дела Томас не был на Калландер‑сквер уже три года. Он задался вопросом, переехали Балантайны или по‑прежнему живут здесь. Постоял под серым небом и голыми ветвями деревьев. Кора стала мокрой от влаги, которую нес с собой ветер, и до наступления темноты оставалось не так уж много времени. Питт находился в каких‑то двадцати футов от того места, где нашли трупы, которые и привели его сюда, чтобы допросить обитателей этих элегантных георгианских особняков с высокими окнами и безукоризненными фасадами. В этих домах лакеи открывали двери, горничные приводили в гостиные, а дворецкие ведали буфетными, храня ключи от винных погребов и железной рукой правя обслугой, никому не давая спуску.
Питт еще выше поднял воротник, натянул шляпу на уши, поглубже сунул руки в карманы, уже топорщащиеся от всякой всячины: обрывки бечевки, монеты, нож, три ключа, два носовых платка, шарик уплотняющего воска, бесчисленные клочки бумаги. Он отказался идти к двери для слуг, хотя понимал, что по чину ему полагалась войти в дом через нее, и направился к парадной двери, как любой другой гость.
Лакей встретил его нелюбезно. «Добрый день… сэр», – короткая заминка показала, что титул – всего лишь дань вежливости, поскольку в глазах лакея на «сэра» Питт определенно не тянул.
– Добрый день, – ответил инспектор, спокойно и сдержанно. – Меня зовут Томас Питт. Я хотел бы повидаться с генералом Балантайном по очень срочному делу. Иначе я не стал бы заходить, предварительно не убедившись, что сможет меня принять.
Лицо лакея дернулось, но он знал, как вести себя с такими просителями.
– Генерал Балантайн не принимает тех, кто волей случая оказался рядом с его домом, мистер Питт. – В голосе лакея еще прибавилось холода.
Опытным взглядом он смерил Томаса с головы до ног. Очевидно, что такую одежду не мог носить представитель высшего общества, пусть даже и говорил он не как простолюдин. Костюм, конечно же, не от портного, а любой камердинер – если это настоящий камердинер – скорее перерезал бы себе горло, чем позволил своему господину появиться на публике в таком виде. Жилетка не сочеталась с рубашкой, пиджак – страх господень, галстук завязывал слепец с двумя левыми руками…
– Я очень сожалею, – повторил лакей, окончательно убежденный в том, что все делает правильно. – Генерал Балантайн никого не принимает без предварительной договоренности… если, конечно, речь не идет о знакомых. Может, вам ему написать? Или попросить кого‑то, чтобы он сделал это за вас?
Намек на неграмотность стал последней каплей.
– Я знаком с генералом! – рявкнул Питт. – И прибыл сюда с вопросами, интересующими полицию. Если вы хотите обсуждать их на пороге, я готов пойти вам навстречу. Но мне представляется, что генерал предпочел бы, чтобы наш разговор проходил в доме, поскольку не предназначен для посторонних ушей. Или вы так не думаете?
Лакея эти слова поразили, и он не смог этого скрыть. Полиция в доме, даже перед домом – это же кошмар! Не оставалось ничего другого, как закрыть глаза на наглость этого незваного гостя. Лицо лакея вновь стало бесстрастным, но, к сожалению, Питт превосходил его ростом на несколько дюймов, и, пусть он стоял на ступеньку выше, пренебрежительно посмотреть сверху вниз не получалось.
– Если у вас какая‑то проблема, связанная с кражей, – ответил лакей, – вам лучше обойти дом. Там вход для слуг. Несомненно, дворецкий поговорит с вами, если это действительно необходимо.
– Речь не о краже, – резко ответил Питт. – Речь об убийстве, и мне надо поговорить с генералом Балантайном, а не с дворецким. Не могу представить себе, что ему придется по нраву ваше усердие, если вы вынудите меня вернуться с ордером от судьи.
Лакей понял, что проиграл. Отступил на шаг.
– Прошу вас, заходите, – но закончить фразу положенным «сэр» не пожелал. – Если вы подождете в маленькой столовой, генерал примет вас, как только у него появится такая возможность.
Он пересек холл и открыл дверь в большую комнату. Тлеющие угли в камине изгоняли сырость из воздуха, но идущего от них жара не хватало, чтобы отогреть руки Питта или замерзшее под мокрой одеждой тело.
Лакей посмотрел на угли и удовлетворенно ухмыльнулся. Затем повернулся и вышел, закрыв за собой полированную деревянную дверь, не предложил взять шляпу Питта или его пальто. Однако пятью минутами позже он вернулся с перекошенным от злости лицом. На этот раз взял шляпу и пальто и предложил инспектору проследовать за горничной в библиотеку.
Здесь в камине пылал огонь, отбрасывая ярко‑алые сполохи на кожаные корешки книг и поблескивая на украшавших дальнюю стену трофеях. Генерал стоял за большим письменным столом, на котором едва хватало места чернильницам, ручкам, пресс‑папье, раскрытым книгам и миниатюрной бронзовой пушке – точной копии тех, что использовались во время Крымской войны. Питт решил, что внешне генерал ничуть не изменился с их последней встречи: те же прямые, широкие плечи, гордая посадка головы, каштановые волосы (вроде бы в них прибавилось седины, но Питт утверждать бы этого не стал). Лицо по‑прежнему казалось высеченным из камня.
– Так что вам угодно, мистер Питт? – спросил генерал официальным тоном.
Балантайн просто не знал, что такое непринужденное общение. Всю жизнь он держал себя в жестких рамках, Даже перед лицом страха или боли. Еще зеленым юнцом он стоял на гребне холма над Балаклавой и видел атаку легкой пехоты. Сражения Крыма навсегда остались в его памяти. Он знал людей из «тонкой красной линии», которая приняла на себя удар русской армии – и удержала позиции, хотя такое казалось невозможным. Погибли сотни, но ни один не отступил.
– Мой лакей говорит, что вы желаете поговорить со мной об убийстве? Это правильно?
Питт обнаружил, что расправил плечи: не то чтобы вытянулся по стойке «смирно», но определенно сдвинул ноги и поднял голову.
– Да, сэр. Неделей раньше в районе, который называют Девилз‑акр, рядом с Вестминстером, произошло крайне отвратительное убийство.
– Я знаю это место. – Генерал нахмурился. – Но ведь это случилось сегодня утром.
– Боюсь, этим утром произошло второе убийство. Первое не привлекло внимания газет. Ночью меня вызвали на место преступления, а услышав о более раннем убийстве, я, естественно, отправился в морг, чтобы взглянуть на тело.
– Естественно. – Генерал нахмурился еще сильнее. – Так чего вы хотите от меня?
Теперь, подойдя к главному, Питт смутился. Он пришел, чтобы попросить генерала взглянуть на труп сутенера. Что с того, был или не был этот человек лакеем генерала в дни убийств на Калландер‑сквер? Возможно, ныне это не имело никакого значения.
Томас откашлялся: отступать было некуда.
– Я думаю, вы, возможно, знали убитого.
Брови генерала удивленно взлетели.
– Я его знал?
– Да, сэр, думаю, знали. – Питт коротко рассказал об обстоятельствах гибели Пинчина и о том, что Паркинс показал ему в морге.
– Ну что ж, – с неохотой кивнул генерал и потянулся к шнуру звонка, чтобы приказать подать карету.
Дверь открылась, но вместо лакея в библиотеку вошла ослепительная красавица – Питт не мог припомнить вторую такую, – леди Огаста Балантайн. Ее лицо словно изваяли из фарфора, но без свойственной последнему хрупкости. Изысканная одежда говорила об утонченном вкусе человека, у которого всегда были деньги, а потому не возникало желания кичиться своим богатством. На Питта она глянула с пренебрежением: по выражению ее лица чувствовалось, что инспектору надобно объяснить не только его появление в доме, но и само существование на этом свете.
Однако Питта она не напугала.
– Добрый день, леди Огаста, – поздоровался он с легким поклоном. – Надеюсь, вы в полном здравии?
– Я всегда в полном здравии, благодарю вам, мистер… – Она не могла забыть их прошлые встречи: слишком невероятным был повод, слишком тягостным. – Мистер Питт. – Она чуть изогнула брови, глаза под ними поблескивали льдом. – Какими несчастливыми обстоятельствами вызван ваш визит на этот раз?
– Речь об опознании, мадам, – без запинки ответил Томас, почувствовав, как расслабился генерал, хотя видел его лишь краем глаза. – Генерал Балантайн, возможно, назовет имя одного человека, и этим окажет нам огромную услугу.
– Господи помилуй… разве этот человек сам не может назвать свое имя?
– Люди не всегда говорят правду, мадам, – сухо ответил Питт.
Она покраснела из‑за допущенной промашки: действительно, очевидное упущение.
– В данном случае, как я понимаю, этот человек еще и мертв, – резко добавил генерал. – Тебе не о чем тревожиться, дорогая. Помочь полиции – мой долг, и, будь уверена, я не задержусь.
– Разве ты забыл, что сегодня мы обедаем с сэром Гарри и леди Лисберн? – Питта она полностью игнорировала, словно одного из слуг. – Я не собираюсь опаздывать. Не хочу, чтобы подумали, что я дурно воспитана, независимо от того, каким ты представляешь себе свой долг.
– До морга менее получаса езды, – раздраженно ответил генерал. Он не любил званые обеды, а у леди Лисберн они выдавались еще более занудными, чем в других местах. – Мне надо лишь взглянуть и сказать, знаю я этого человека или нет. Я вернусь до наступления темноты.
Огаста дернула носиком, вздохнула и покинула библиотеку, более не глянув на Питта. Генерал Балантайн вышел в холл, надел пальто, которое уже держал дворецкий, и проследовал за Томасом под ледяной дождь. Тут же от конюшни подъехала карета и остановилась у тротуара.
Ехали они молча. Питт не хотел ставить под угрозу опознание, обсуждая подробности расследования, и не испытывал ни малейшего желания болтать с генералом о пустяках.
Карета остановилась рядом с моргом, Питт и Балантайн вылезли из нее и также молча зашагали по тропинке, ведущей к двери. Дежурный, само собой, опешил – такие джентльмены, как генерал, появлялись здесь крайне редко, – но Питта узнал и, не задавая лишних вопросов, повел к телу.
– Вот он, сэр. – И сдернул простыню, совсем как фокусник, показывающий кролика.
Точно так же, как и чуть раньше Питт, генерал первым делом посмотрел на промежность, не удостоив лица и взгляда. Глубоко вдохнул, выдохнул. Ему доводилось видеть смерть – не однажды и не дважды, – но эти люди умирали на войне, от ран или болезней. И его, конечно, ужасало, что кто‑то мог намеренно так жестоко расправиться с другим человеком. Да еще здесь, дома, на улицах Лондона… Половые органы бедолаги отрезали не случайно. Не вызывало сомнений, что кто‑то испытывал лютую ненависть к этому человеку… Какому человеку? Наконец‑то генерал перевел взгляд на лицо. Питт, пристально наблюдавший за ним, прочитал на лице, что убитый Балантайну знаком.
– Генерал? – Он чуть возвысил голос.
Балантайн медленно повернулся к нему. Питт не смог прочитать выражения глаз, Генерала отличала предельная скрытность, он не привык публично выражать эмоции. Питт никоим образом не мог его понять: они проживали в разных мирах, соприкасавшихся крайне редко. Балантайн являл собой последнее поколение солдат, которые служили монарху и стране и участвовали в каждой зарубежной войне со времен Азенкура, – тогда как Питт родился в семье егеря, несправедливо осужденного за какое‑то мелкое правонарушение, получил образование и научился правильно говорить только потому, что его приставили к сыну владельца поместья, чтобы своим прилежанием он поощрял благородного отпрыска к обретению знаний. И действительно, Питт с таким усердием грыз гранит науки, что и юный аристократ частенько забывал про природную лень.
Но при этом Балантайн нравился Томасу, он им даже восхищался. Тот жил по правилам, в которые верил, как какой‑нибудь рыцарь или монах в глубокой древности.
– Вы его знаете? – спросил он, хотя вопрос теперь носил чисто академический характер: ответ он уже прочитал на лице генерала.
– Разумеется, – ровным голосом ответил Балантайн. – Это Макс Бертон, который раньше служил у меня лакеем.

Глава 2

Грейс влетела в гостиную с ранними выпусками дневных газет. Лицо ее раскраснелось, глаза стали круглыми, как ягоды крыжовника.
– Ох, мадам! Совершено чудовищное убийство – самое ужасное за всю историю лондонских преступлений! Так здесь написано. Прочитав о нем, и сильный мужчина белеет до колен!
– Правда? – Шарлотта продолжала вязать. Газеты всегда преувеличивали: кто, скажите на милость, остановится на продуваемой январским ветром улице, чтобы купить газету, если в ней нет ничего экстраординарного?
Грейс такое безразличие потрясло.
– Да, мадам… я совершенно серьезно! Это же кошмар! Его порезали на куски, в месте, о котором добропорядочной женщине даже не положено знать! Если, конечно, она действительно добропорядочная. Газеты правы, мадам. Жуткий маньяк буйствует в Девилз‑акр… и, возможно, проповедники правы и последние дни грядут, и это сам Сатана! – Лицо Грейс побледнело: перед мысленным взором возник нарисованный ее воображением образ маньяка.
– Чепуха! – резко ответила Шарлотта. Она уже поняла: если дать слабину, Грейс забьется в истерике. – Давай сюда газеты, а сама отправляйся на кухню и займись овощами, иначе мы останемся без обеда. Если хозяин вернется домой, пробыв на улице целый день при такой погоде, и его не будет ждать тарелка горячего супа, он проявит крайнее неудовольствие.
Это была пустая угроза. Грейс безмерно уважала Питта: в конце концов, хозяин, а кроме того, полицейский, представляющий закон. Ему наверняка известно столько зачаровывающего и опасного! Шокирующего! О чем не решались писать газеты. Но при этом она совершенно его не боялась. Он не относился к тем, кто мог выгнать слугу на улицу из‑за тарелки холодного супа, и она это знала.
– Это ужасно, мадам, – повторила Грейс и покивала, чтобы подчеркнуть собственную правоту. – Что прикажете сегодня приготовить, капусту или репу?
– И то и другое, – рассеянно ответила Шарлотта, уже с головой уйдя в газеты.
Грейс смирилась с тем, что ее больше не задерживают, и вернулась на кухню, прокручивая в голове утренние события. Она ощущала безмерную удовлетворенность только от того, что работала у леди – настоящей леди, а не у какой‑то выскочки, которая мнит о себе бог знает что; леди от рождения, выросшей в доме со слугами, и с дворецким, у которого была своя буфетная, и с кухаркой, и с кухонными служками, и с горничными, и с личными служанками, и – конечно же! – с лакеями. Ни у кого из сестер или подруг Грейс не было такой хозяйки. Грейс наслаждалась собственной уникальностью и могла объяснить другим девушкам, что к чему и как нужно делать то или другое.
Разумеется, с тех пор Шарлотта спустилась на ступеньку социальной лестницы: полицейский – не джентльмен, это знали все. Зато какой захватывающе интересной стала у нее жизнь! Грейс многое могла бы рассказать… если бы захотела. Но, разумеется, о таком лучше говорить намеками, чем расписывать все в мельчайших подробностях. Она не собиралась подводить тех, кто полностью ей доверял.
И, по правде говоря, она не могла целиком и полностью одобрить проявляемое иной раз стремление ее хозяйки поучаствовать в полицейском расследовании. В результате случалось, что Шарлотта лицом к лицу сталкивалась с людьми, совершившими убийство. Поиск таких людей – пусть даже выяснялось, что они из высшего общества, – Грейс полагала недостойным занятием для леди.
Она покачала головой, высыпала репки в раковину и принялась мыть и чистить их. Она достаточно хорошо знала свою хозяйку и могла, не рискуя ошибиться, сказать, что той не терпится принять участие в очередном расследовании. Шарлотта Питт не находила себе места, бралась то за одно, то за другое, ничего не доводя до конца, писала письма своей сестре Эмили, теперь виконтессе Эшворд. Эмили нашла себе мужа, чье положение в обществе было выше. Грейс видела ее лишь несколько раз и не могла сказать, что виконтесса произвела на нее благоприятное впечатление. Гораздо чаще Шарлотта посещала великолепный особняк сестры на Парагон‑уок. И кто бы стал ее за это винить?
Грейс принялась представлять себе, как выглядит особняк виконтессы. Конечно же, и лакеи у нее как на подбор, все высокие и красивые, и, разумеется, в ливреях… Мужчине ливрея к лицу, что бы там ни говорили!

Вечером, когда Томас пришел домой, Шарлотта уже подготовилась к встрече. Проштудировала все газеты, потому что это ужасное преступление совершили на участке Питта, и верно предположила, что его подняли с кровати и вытащили из дома еще до рассвета в связи именно с этим убийством.
Разумеется, в этом расследовании она, к сожалению, ничем не могла помочь мужу. Ей бы и хотелось, она чувствовала, что готова принять очередной вызов, но труп обнаружили в районе, о котором она ничего не знала, за исключением его дурной репутации. И Ламберт‑гарденс, где жил убитый, не входил в социальный круг ее семьи, так что и по этой части она ничего не могла предложить.
Хотя, возможно, муж мог бы обсудить с ней подробности расследования, и тогда Шарлотта смогла бы воспользоваться своими недюжинными умственными способностями. В прошлом она доказала, что сильна в определении мотива преступления, а человеческие существа имели много общего, независимо от обстоятельств.
Она поспешила встретить Томаса, как только услышала, что закрылась входная дверь, – даже опередила Грейс. Взяла пальто, повесила, чтобы просушить, тут же повернулась и поцеловала мужа. Почувствовала, какое холодное у него лицо. Шарлотта знала, как он устал: ушел из дома более двенадцати часов тому назад и без завтрака. Здравый смысл подсказал, что любопытство следует попридержать, пока муж не поужинает. Она первой прошла в гостиную и говорила о пустяках, пока Питт отогревался у камина, а потом Грейс позвала его к столу.
В девять вечера Шарлотта решила, что тактичность получила положенное.
– Констебль, который приходил за тобой этим утром, – начала она, – это по поводу трупа в Девилз‑акр?
Легкая улыбка скользнула по лицу Томаса. Когда Шарлотта ходила вокруг да около, он обычно сразу понимал, что ей нужно, и она вроде бы перестала прибегать к этой тактике. Да и потом, не было у нее времени, чтобы найти более тонкий подход.
– Да, – осторожно ответил он. – Но Ламберт‑гарденс, где он жил, вне пределов социального круга твоей семьи. Так что ты ничем не сможешь помочь.
Но она отступаться не собиралась.
– Разумеется, не смогу. Но как не заинтересоваться этим делом? Вечерние газеты только о нем и кричат.
Питт поморщился.
Шарлотта попыталась зайти с другой стороны.
– Будь осторожен, Томас. Похоже, мы имеем дело не просто с маньяком, но с безумцем. Человек в здравом уме такого не сотворит, правда? А что вообще доктор Пинчин делал в Девилз‑акр? Он там практиковал? В газетах пишут, что он был респектабельным человеком…
Газеты ее не убедили. Шарлотта знала многих «респектабельных». Обычно это означало, что им хватило ума или везения, чтобы никто не предпринял попытки заглянуть за их роскошный фасад; там могла царить пустота.
Питт улыбнулся, но по глазам – увы – чувствовалось, что он видит жену насквозь.
– Спасибо тебе, дорогая, но тебе нет нужды тревожиться обо мне. Я не собираюсь бродить по Девилз‑акр в одиночку. Так что опасность со стороны безумцев мне не угрожает.
Шарлотта прикинула, что лучше: то ли прикинуться обиженной, то ли сделать вид, будто он ее не понял, – но быстро поняла, что все это не сработает.
– Разумеется, нет. Наверное, я говорю глупости. Но, посмею сказать, этот доктор Пинчин, возможно, не такой уж и респектабельный, как пишут газеты. В конце концов, им надо соблюдать сдержанность в своих оценках, потому что беднягу только‑только убили. – Она вскинула на Питта широко раскрытые и такие искренние глаза. – У него была семья?
– Шарлотта…
– Что, Томас?
Питт вздохнул.
– В это дело тебе влезать нельзя. Доктор Пинчин – не первая жертва, а уже вторая, и причину надо искать в Девилз‑акр. Другое тело тоже нашли там. Это не домашнее преступление, Шарлотта, и никак не связано с мотивами, в которых ты так хорошо разбираешься.
Комплимент она проигнорировала.
– Вторая? Я этого не знала. В газетах ничего такого нет. Вы держите это в секрете? Кого убили первым?
На мгновение на лице Томаса отразилось раздражение. Шарлотта не могла назвать причину: ее настырность или обстоятельства.
Питт выдержал паузу, прежде чем ответить, и в его голосе послышалось смиренное согласие с неизбежным.
– Если на то пошло, ты с этим человеком уже встречалась.
На лице Шарлотты отразился шок, смешанный с волнением, и ей, похоже, стало стыдно за то, что она его ощутила.
– Встречалась? – недоверчиво переспросила она.
– Помнишь генерала Балантайна с Калландер‑сквер?
Волнение переросло в ужас, да такой сильный, что Шарлотту замутило. Комната поплыла перед глазами, и она подумала, что сейчас грохнется в обморок. Это же надо, генерал с его яростной, непреклонной гордостью, с его одиночеством, с его безупречным послужным списком… как его занесло в Девилз‑акр? Как он мог умереть, не исполняя свой долг, а от руки преступника, да еще такой жуткой смертью?
– Шарлотта!
Конечно же, нашелся способ скрыть случившееся от прессы. Такой смерти этот человек никак не заслуживал!
– Шарлотта! – Голос Питта прорезал ее размышления.
Она подняла голову.
– Убили не Балантайна, – пояснил Томас, – а его бывшего лакея, Макса. Ты помнишь Макса?
Естественно! Как ей могла прийти в голову такая нелепая мысль? Шарлотта глубоко вдохнула.
– Макс… Да, конечно, я помню Макса. Омерзительный тип. Когда он смотрел на меня, всегда возникало ощущение, что он видит сквозь одежду.
На лице Питта отразилась тревога, которая тут же сменилась широкой улыбкой.
– Как образно! Понятия не имел, что ты такая впечатлительная.
Шарлотта почувствовала, что краснеет. Напрасно она дала понять, что для нее не тайна сущность таких взглядов, особенно в глазах лакея. Ох, напрасно.
– Ну… – Она попыталась как‑то завуалировать свою промашку, но сдалась.
Томас ждал, но Шарлотта отказалась углублять яму, в которую провалилась.
– А что делал Макс в Девилз‑акр? – спросила она. – Не думаю, что там у кого‑нибудь есть лакеи.
– Ты нрава, лакеев там нет. Но он держал публичный дом… и, если на то пошло, не один.
Шарлотта взяла себя в руки. За долгие годы ей не раз и не два предоставлялся повод узнать многое – что о бедности, что о проституции, как взрослой, так и детской.
– Ох. – Она припомнила смуглое лицо Макса, нависшие веки, большой чувственный рот. Ощущалась в нем и физическая сила, и аппетит к плотским утехам – его слуга и одновременно господин. – Могу представить себе, что получалось у него неплохо.
Муж удивленно посмотрел на нее.
– Я хочу сказать… – начала она, но передумала. Чего объяснять? Томас, конечно, знал больше, чем она, но и о ее полной наивности речь не шла. – В таком случае, врагов у него хватало. Если он держал несколько публичных домов, значит, дела его процветали, а в этой сфере, как я понимаю, люди не отличаются щепетильностью, когда возникает необходимость устранить конкурента.
– Не отличаются, – согласился он, и на его лице появилось странное выражение, прочитать которое ей не удалось.
– Может, доктор Пинчин тоже держал бордель, – предположила Шарлотта. – Иногда у очень респектабельных граждан есть собственность в подобных местах, знаешь ли.
– Да, я знаю, – сухо ответил Питт.
Она встретилась с ним взглядом.
– Разумеется, ты знаешь. Извини.
– В этом расследовании ты ничего не сможешь сделать, Шарлотта. Это не твой мир.
– Конечно же нет, – покорно согласилась она. Спорить с ним не имело никакого смысла, потому что она не могла привести ни единого аргумента в свою пользу. – Я действительно ничего не знаю об Девилз‑акр.
Тем не менее следующим утром, едва за Питтом закрылась дверь, Шарлотта начала готовиться к уходу на большую часть дня. Грейс заниматься с детьми нравилось куда как больше, чем отскребать плиту, натирать пол в коридоре или отмывать порог, поэтому служанка с энтузиазмом восприняла инструкции Шарлотты, даже тактичную просьбу хранить молчание. Она понимала, что такое заговор, если сталкивалась с ним, пусть и не полностью одобряла замысел хозяйки. Леди следовало ограничивать свое любопытство романтическими интрижками других, разговорами о том, кто что носит и за какие деньги, но, даже выходя за эти рамки, не следовало забывать про чувство собственного достоинства. Если убивали джентльмена – это одно; и совсем другое, если погибал врач, который практиковал в Девилз‑акр и, очевидно, получил то, чего заслуживал. Грейс слыхивала о таких местах – и людях!
Шарлотта сказала, что собирается повидаться со своей сестрой Эмили, но Грейс полагала, что это не более чем предлог. Она очень хорошо знала, что леди Эшворд с удовольствием сует нос в такие вот шокирующие дела.
– Да, мадам. – Грейс сделала реверанс. – Я надеюсь, мадам, что вы хорошо проведете день. И благополучно вернетесь домой.
– Разумеется, я благополучно вернусь домой, – ответила Шарлотта, юбкой едва не зацепив стул, и надела пальто, которое Грейс держала на вытянутых руках. – Я лишь иду на Парагон‑уок.
– Да, мадам, я в этом уверена.
Шарлотта искоса глянула на нее, но решила, что уже сказала достаточно о необходимости не распускать язык. Дальнейшие наставления могли только усилить подозрения Грейс.
– Что мне сказать хозяину, мадам? – спросила Грейс.
– Ничего. Я вернусь задолго до его прихода. Собственно, если окажется, что леди Эшворд занята, я вернусь к ленчу. – С этими словами она выплыла за дверь, спустилась по ступенькам и быстрым шагом направилась к углу, где останавливался городской омнибус.

Холодное зимнее солнце только подчеркивало классическую элегантность особняка на Парагон‑уок. Шарлотта прошла по тротуару и по подъездной дорожке для карет добралась до парадной двери особняка. Лакей открыл ее еще до того, как Шарлотта потянулась к веревке звонка. Естественно: в хорошо организованном доме окна буфетной выходили на подъездную дорожку, так что появление гостей не оставалось незамеченным.
– Доброе утро, миссис Питт, – вежливо поздоровался лакей.
– Доброе утро, Альберт, – ответила она, принимая его тактичное приглашение и переступая порог. Это так приятно, когда тебя узнают с первого взгляда. Создается полное ощущение, что ты вновь принадлежишь к прежнему миру.
– Леди Эшворд пишет письма, – доверительно сообщил ей лакей, следуя перед ней по большому холлу. Стены украшали портреты предков нынешних Эшвордов, с гофрированными воротниками и в нарядах времен королевы Елизаветы. – Но я уверен, что она с радостью примет вас.
Шарлотта, зная, что Эмили терпеть не могла писать письма, тоже в этом не сомневалась. Тем более что она пришла с экстраординарными новостями.
Лакей открыл дверь маленькой столовой.
– Миссис Питт, миледи.
Эмили поднялась, отложив ручки и отодвинув бумагу еще до того, как Шарлотта вошла в дверь. Не такая высокая, как сестра, с более светлыми волосами, которые чуть завивались, ложась широкими волнами. Шарлотта завидовала этому всю жизнь. Она направилась к двери, тепло обняла сестру, лицо сияло от удовольствия.
– Как хорошо, что ты пришла! Эти письма – скука смертная. Все они – кузинам Джорджа, а я их терпеть не могу. Знаешь, молодые девушки, которые только выходят в свет, с каждым годом становятся все глупее. А уж как плохо у них с юмором! Даже боюсь подумать, какими они будут в следующем году… Как ты? – Она отступила на шаг и критически оглядела Шарлотту. – Ты выглядишь слишком здоровой, чтобы даже заикаться о моде. Для этого надо быть хрупкой, как белая лилия, но никак не пышной розой. Такие нынче пристрастия. И разве ты не знаешь, это вульгарно – выглядеть такой взволнованной, что бы ни случилось. Но, если ты мне сейчас же не расскажешь, я… – нужной угрозы Эмили не подобрала, поэтому просто подошла к удобному креслу у камина и уютно в нем устроилась.
Шарлотта присоединилась к ней, сев на диван, радуясь идущему от камина теплу, всем довольная.
– Ты помнишь убийства на Калландер‑сквер?
Эмили чуть выпрямилась, глаза засверкали.
– Что ты такое говоришь? Кто забудет убийство? А что, опять кого‑то убили?
– Ты помнишь того отвратительного лакея, Макса?
– Смутно. С какой стати? Шарлотта, ради бога, прекрати ходить вокруг да около. Куда ты клонишь?
– Ты прочитала об убийстве доктора Губерта Пинчина во вчерашних газетах или сегодня утром?
– Нет, конечно же нет. – Эмили сидела теперь на самом краешке кресла, с прямой как доска спиной. – Ты же знаешь, Джордж дает мне только страницы светской хроники. Кто такой доктор Пинчин и каким боком он связан с этим неприятным лакеем? Честное слово, иной раз ты просто выводишь из себя!
Шарлотта откинулась на спинку дивана и неторопливо, но обстоятельно рассказала все, что знала.
Эмили сжала кулаки, комкая розовый шелк платья.
– Дорогая, как это ужасно! Но мне никогда не нравился этот человек, – честно добавила она. – Он ушел от Балантайнов, ведь так… до завершения той истории?
– Да. И похоже, стал весьма удачливым сутенером.
Эмили поморщилась.
– Тогда, может, и хорошо, что его нашли в канаве. Причем первым он попался на глаза проститутке. Ты полагаешь, у Бога есть чувство юмора? Или это уже святотатство?
– Он создал человека, – ответила Шарлотта. – И по меньшей мере прекрасно разбирается в абсурде. Газеты не подвергают сомнению респектабельность доктора Пинчина.
– Тогда что он делал в Девилз‑акр? Проявлял милосердие и пользовал кого‑то бесплатно или как?
– Не знаю. Надеюсь, что Томас выяснит.
– Что ж, любой уважающий себя мужчина, который хочет снять женщину на вечер, пойдет в мюзик‑холл или на Хеймаркет. Он никогда не отправится в опасные для жизни трущобы Девилз‑акр.
Шарлотта грустнела на глазах. Получалось, что расследовать тут нечего.
– Может, женщины на Хеймаркет слишком дорогие. Раз Макс держал бордель, значит, он находил платежеспособных клиентов в Девилз‑акр. Если доктор Пинчин был одним из них…
– Зачем его убивать? – прервала Эмили начинающую складываться логическую цепочку. – Только идиот убивает своих клиентов.
– Может, это сделала его жена.
Эмили вскинула брови.
– В Девилз‑акр?
– Не самолично, глупая! Она могла кого‑то нанять. Так сильно его ненавидела, что распорядилась покончить с ним… определенным образом.
Эмили помрачнела.
– Разумеется, такое можно себе представить. Но, дорогая моя, все мужчины время от времени пользуются услугами проституток, и, если они это не афишируют, у жен не возникает никаких подозрений. Если мужчина не объясняет, где он был, то женщине ради ее же блага не следует задавать лишних вопросов.
На это возражений у Шарлотты не нашлось. Действительно, худой мир представлялся предпочтительнее хорошей войны.
А у Эмили мысли потекли в другом направлении.
– И опять появился этот мерзкий лакей… В его присутствии мне всегда становилось не по себе. Интересно, а кто дал ему деньги для обустройства борделя? Я хочу сказать, кому принадлежал дом и кто заплатил за обстановку? Может, доктор Пинчин?
Но в голову Шарлотты пришла куда более ужасная мысль, навеянная воспоминаниями о доме Балантайна, давнишними убийствами и вызванным ими страхом и внезапным молчаливым увольнением Макса.
– Да, – тут же согласилась она. – Да, могло быть и так. Тогда Томас обязательно до этого докопается.
Эмили подозрительно глянула на нее, но не стала развивать эту тему.
– Ты останешься на ленч?

В то же самое время, когда Шарлотта собиралась к Эмили, Питт отпустил кеб, на котором подъехал к дому 23 в Ламберт‑гарденс, и подошел к парадной двери. Красивый фасад выглядел очень достойно, но сегодня, разумеется, все занавески задернули, окна задрапировали черным крепом, а на двери повесили венок. Эффект получился странный: создавалось впечатление, что дом ослеп.
Оттягивать визит не имело смысла. Инспектор поднял руку и постучал. Прошло несколько минут, прежде чем несчастного вида лакей открыл дверь. Смерть в доме поставила его в неловкое положение: он не знал, сколь много горя должно отражаться на его лице, особенно с учетом столь необычных обстоятельств смерти хозяина. Может, ему не подавать виду, будто что‑то случилось? Посудомойка уже подала заявление об уходе; теперь он сам подумывал над тем, чтобы последовать ее примеру.
Питта лакей не узнал.
– Миссис Пинчин сегодня никого не желает видеть, – выпалил он. – Но, если вы соблаговолите оставить свою карточку, она, я уверен, примет ваши соболезнования.
– Я инспектор Питт, из полиции, – объяснил Томас. – Я, несомненно, сочувствую миссис Пинчин, но, боюсь, мне совершенно необходимо переговорить с ней.
Лакей никак не мог решить, чего требует от него долг: с одной стороны, он чувствовал себя обязанным охранять храм горя от грубого вторжения этого неприятного типа, с другой, от него, безусловно, требовалось подчиняться Его величеству Закону.
– Может, вам позвать дворецкого? – тактично предложил Питт. – И не заставлять меня ждать на пороге. Мы же не хотим привлекать внимание и вызывать сплетни, которые начнут распускать служанки соседей.
Облегчение, проступившее на лице мужчины, при других обстоятельствах могло бы вызвать смех. Идеальное решение. Сплетни все равно пойдут, но лакею совершенно не хотелось, чтобы сложилось мнение, будто они умножились благодаря ему.
– Ох, да, сэр… да… я так и сделаю. Будьте так любезны, пройдите сюда, сэр.
Он провел Питта через холл, в котором ощущался слабый запах затхлости, словно двери не открывались несколько дней. Зеркала задрапировали черным, как и окна; в вазе на высокой подставке стояли лилии, но выглядели они искусственными, хотя на самом деле были живыми и в это время года стоили недешево.
Лакей оставил Питта в комнате с неразожженным камином. Из‑за задернутых штор в ней царил сумрак, да и вообще создавалось впечатление, что слугам приказали создать в доме полное подобие могилы, пусть даже тело хозяина пребывало совсем в другом месте.
Мистер Маллен, дворецкий, появился через считаные секунды, с аккуратно зачесанными назад, редеющими светлыми волосами и решительным лицом.
– Сожалею, мистер Питт, – он покачал головой, – но, боюсь, миссис Пинчин сможет принять вас только через полчаса. Может, вы хотите выпить чашечку чая? День очень уж сырой.
Питту стало тепло от одних этих слов. Он проникся уважением к этому человеку: тот знал свою работу и, похоже, выполнял ее как положено, а то и лучше.
– С удовольствием, мистер Маллен, благодарю вас. И, если ваши обязанности это позволят, я бы хотел, чтобы вы уделили мне немного времени.
– Разумеется, сэр. – Маллен дернул веревку звонка, а едва появился лакей, распорядился, чтобы принесли чайник и две чашки.
У него бы не возникло и мысли распивать чаи с джентльменом или торговцем, который попал в дверь через служебный вход, но Питта дворецкий воспринимал социально равным себе, и Томас понимал, что это, конечно же, комплимент. Дворецкий, по существу, руководил домашним хозяйством, и ему подчинялся десяток – или чуть меньше – слуг. Зачастую он был куда умнее хозяина и пользовался большим уважением.
– Давно вы работаете у доктора Пинчина, мистер Маллен? – начал инспектор.
– Одиннадцать лет, мистер Питт, – ответил Маллен. – До того я работал у лорда и леди Фуллертон, на Тависток‑сквер.
Питта заинтересовало, почему Маллен покинул более статусную должность, но он не знал, как спросить, не задев самолюбия дворецкого. Такой вопрос мог изменить сложившуюся доверительную атмосферу к худшему и никак не соответствовал его профессиональным интересам.
Маллен ответил по собственной инициативе. Возможно, хотел снять с себя подозрения в некомпетентности.
– Каждую зиму они уезжали в Девон. – По лицу проскользнула тень осуждения. – Путешествия не по мне, и я не испытывал ни малейшего желания из года в год пребывать несколько месяцев в пустом городском доме.
– Вы совершенно правы. – В голосе Питта слышалось сочувствие. В загородном поместье зимой жизнь кипела: охота, балы, вечеринки, гости на Рождество. Отъезд в Девон больше напоминал ссылку. – И, как я понимаю, доктор Пинчин – достаточно интересный работодатель? – Он решил копнуть чуть глубже.
Маллен вежливо улыбнулся. Чувство чести никогда не позволило бы ему поделиться сведениями, которые стали ему известны за время службы у Пинчинов. Дворецкие, предававшие хозяев, по его разумению, позорили профессию. И он намеренно сделал вид, что неправильно истолковал вопрос, о чем оба они знали.
– Да, сэр, хотя пациентов, по большей части, в доме он не принимал. Кабинет доктора находится в Хайгейте. Но время от времени к нам на обед приходили знаменитости.
– Да?
Маллен назвал имена нескольких известных хирургов и терапевтов. Питт их запомнил, решив, что в ближайшее время заглянет к ним, чтобы спросить их мнение о Губерте Пинчине, хотя и знал, что профессионалы склонны защищать коллег, даже когда это противоречит здравому смыслу. Однако всегда оставался шанс, что личная неприязнь или зависть развяжет язык.
Чуть больше он узнал от Маллена о привычках доктора, который очень часто задерживался допоздна. И ночи, проведенные им вне дома, не являлись чем‑то из ряда вон выходящим. Никаких объяснений не требовалось: все понимали, что болезнь не ограничивает себя часами приема врача.
А несколько секунд спустя в дверь постучала служанка: хозяйка готова поговорить с ним, если он пройдет в утреннюю столовую.
Там его и ждала Валерия Пинчин, женщина вагнеровской стати, с широкими плечами и высокой грудью, синеглазая, с зачесанными назад волосами, одетая в черное. Внезапно ставшая вдовой, она скорбела не только об ушедшем муже, но и его жуткой смерти. На бледном лице читалась решимость противостоять всем невзгодам. Она настороженно смотрела на Питта.
– Доброе утро, мадам, – поздоровался Томас и прежде всего выразил приличествующие случаю соболезнования. – Позвольте выразить сочувствие в связи с понесенной вами утратой.
– Спасибо, – чуть натянуто поблагодарила Валерия и вскинула волевой подбородок. – Вы можете присесть, мистер… э… Питт.
Инспектор сел на стул по другую сторону стола. Она маленькими глотками пила чай, не предложив ему чашку. В конце концов, он навязал ей свое общество, не смущаясь свалившейся на нее бедой, ничем не отличаясь от крысолова или водопроводчика. Так что не имело смысла воспринимать его социально равным.
– Извините, мадам, – продолжил Питт, – но я обязан задать вам несколько вопросов.
– Я никоим образом не смогу вам помочь. – Само такое предположение возмущало ее до глубины души. – Как вы только могли представить себе, будто я что‑то знаю о таком отвратительном… – Она замолчала, не сумев подобрать подходящего слова.
– Разумеется, не знаете.
Валерия не относилась к тем женщинам, к которым сразу хотелось проявить сочувствие. Питту пришлось вспомнить родственников других жертв и различные способы, позволяющие не сыпать соль на свежие раны.
Мисс Пинчин вроде бы чуть успокоилась, но глаза недовольно смотрели на него, а обтянутая черным внушительная грудь негодующе поднималась и опускалась.
– С вашей помощью я могу побольше узнать о вашем муже. Возможно, кто‑то видел в нем врага…
Томасу хотелось проявлять максимальную мягкость, но факты оставались фактами, и, не располагая ими, он не мог провести эффективное расследование. Губерта Пинчина убили. Кто‑то считал, что у него есть на то причина: простой грабитель не кастрирует своих жертв.
Валерия начала что‑то говорить, передумала, отпила еще глоток чая. Питт ждал.
– Мой муж… – Очевидно, у нее не получалось озвучить свои мысли, не выдав полицейскому части жизни, которую она находила очень личной, возможно, вызывающей боль. – Мой муж был эксцентричным человеком, мистер Питт. Среди его пациентов хватало необычных людей. Я воздерживаюсь от того, чтобы сказать «недостойных», – она фыркнула. – Я не хочу причислять его к неудачникам, но он мог бы сделать фантастическую карьеру. Мой отец… – Она вновь вскинула подбородок. – Доктор Альберт Уокер‑Смит. Вы, несомненно, слышали о нем.
Питт не слышал, но солгал.
– Очень известный специалист, мадам.
Ее лицо чуть смягчилось, и на мгновение Томас испугался, что у него потребуют более пространных разъяснений. Он понятия не имел, кто такой Альберт Уокер‑Смит, пусть и понимал, что миссис Пинчин хотела, чтобы ее муж равнялся на него.
– Вы назвали доктора Пинчина эксцентричным, мадам, – продолжил Питт. – Это относилось не только к тому, что он стремился достигнуть максимальных высот в своей карьере?
Ее большие руки комкали салфетку.
– Я не очень понимаю, к чему вы клоните, мистер Питт. Он не имел дурных привычек, если вы на это намекаете. – За ее словами маячили самые черные подозрения, которые рождает женское невежество по части возможных прегрешений мужчин.
Томас уже понял, что ничего важного здесь ему не узнать. Все его очевидные вопросы останутся без ответа. Слишком уж крепка броня достоинства и стремления во всем поддерживать образ скорбящей вдовы. От последнего она не хотела отклоняться ни на йоту. Совсем как река, текущая по привычному руслу к далекому морю.
– Он любил сыр «Стилтон»? – неожиданно спросил Питт.
Ее брови поднялись.
– Простите? – резко переспросила она.
Инспектор повторил вопрос.
– Да, любил, но я нахожу этот вопрос оскорбительным, мистер Питт. Какой‑то безумец напал на моего мужа и убил его самым… – ее глаза наполнились слезами, она шумно сглотнула, – самым отвратительным образом, а вы сидите в его доме и спрашиваете, любил ли он этот сыр!
– Это уместный вопрос, – ответил Томас, с трудом сдерживаясь. Валерия ничего не могла с собой поделать: от сокрушающего страха, который она испытывала, защитой могли послужить только нормы, принятые в обществе, и достоинство. – На его одежде обнаружены крошки сыра «Стилтон».
– Ох. – Она сухо извинилась. – Извините. Полагаю, вы в своем деле мастер. Да, да, мой муж в этом себе не отказывал. Любил хорошо поесть.
– Правильно ли я понял из ваших слов, что он занимался благотворительностью, лечил из милосердия?
– Он делал многое такого, что не приносило дохода! – воскликнула Валерия с внезапно прорвавшимся в голос негодованием. – Большую часть своего времени тратил на людей, которые… которые этого не заслуживали. Если вы ищете врагов среди других врачей, мистер Питт, то напрасно. Способностей моему мужу хватало, но он не реализовывал их, как должно, – в голосе слышались годы разочарования, бесчисленные упущенные возможности.
– Тем не менее, как я понимаю, он пользовался уважением.
Томас разрывался между интуитивной неприязнью к ней и жалостью, рожденной ее раздражением. Она вышла замуж за человека, который не оправдал ее надежд, и уже ничего не могла с этим поделать. Он имел все возможности обратить в явь ее мечты, но отказался пойти ей в этом навстречу.
Она вздохнула.
– Да, в какой‑то степени. Он был душой компании, знаете ли. Люди его любили, – в голосе слышались удивленные нотки. Она этого не понимала, не могла осознать. Испытывала по отношению к нему слишком глубокое разочарование, чтобы находить его поведение забавным. – Он умел поставить блестящий диагноз. В этом он специализировался, знаете ли… в постановке диагноза.
Питт вернулся к очевидному.
– Можете вы вспомнить что‑то такое… все равно что, мадам, на что, возможно, следует обратить внимание? Кого‑нибудь из тех, кто мог затаить на него злость? Может, давнего пациента… или родственника, который не смирился со смертью близкого человека и обвинил в этом врача? Может, в последнее время вы заметили что‑то необычное в поведении доктора Пинчина… или у него появились какие‑то новые знакомые?
– Мой муж никогда не приводил в этот дом людей, не достойных уважения, мистер Питт. – Валерия поджала губы. – Кое‑кого он развлекал в других местах… вы, я уверена, поймете. Я не заметила ничего странного в его поведении – он вел себя как обычно.
По выражению лица вдовы стало понятно, какая она несчастная: раньше она не одобряла привычки супруга, а теперь вот осталась одна. Да, он не оправдал ее надежд и часто ее раздражал, но она привыкла к тому, что он рядом. Тридцать лет они прожили бок о бок, и внезапно все рухнуло… На мгновение Томас искренне пожалел ее, но он знал, что пропасть между ними перешагнуть невозможно. Его сочувствие нисколько не облегчило бы ее боль. Наоборот, она бы нашла его бесцеремонным.
Питт поднялся.
– Благодарю вас, мадам, за вашу помощь. Я надеюсь, что больше не потревожу вас. Я уверен, мистер Маллен предоставит все необходимые мне сведения.
– Прощайте, мистер Питт.
Валерия смотрела на него, пока он шел к двери. Потом взяла чайник и вновь наполнила чашку. Промокнула салфеткой губы и принялась вытирать щеки, по которым покатились слезы.
Томас вышел и с легким стуком закрыл за собой дверь. Маллен ждал его в коридоре.
– Что‑нибудь еще, сэр?
Питт вздохнул.
– Да, пожалуйста. Я бы хотел посмотреть домашние счета и винный погреб. Как я понимаю, вы проводите собеседование со всеми слугами, прежде чем их нанимают, и проверяете их рекомендательные письма?
Маллен застыл, лицо его закаменело.
– Безусловно, проверяю. Позвольте спросить, что вы хотите найти, мистер Питт? Все бумаги в полном порядке, заверяю вас. И слуги отвечают самым высоким требованиям честности и морали, иначе они бы здесь не работали. А чтобы кто‑то из них вышел из дома ночью, так это невозможно.
Томас пожалел, что незаслуженно оскорбил его. Собственно, никого из слуг он не подозревал – просто хотел определить уровень жизни Пинчина, оценить его расходы. Обычно человек с его статусом не заглядывает в Девилз‑акр, даже ради дешевых удовольствий. Хотелось выяснить: вдруг он не столь состоятелен, как казалось, или, наоборот, живет на более широкую ногу, чем позволяла его медицинская практика? Тратил ли он деньги в борделях и игорных заведениях? И как он вообще их зарабатывал? Питт знал не одного респектабельного с виду человека, источником дохода которого служила собственность в трущобных районах.
– Это обычный порядок, мистер Маллен. – Он улыбнулся. – Вы же проверяете рекомендательные письма, хотя и верите написанному в них.
Дворецкий чуть расслабился. Он уважал профессиональный подход к делу.
– Безусловно, мистер Питт. Я знаком с полицейскими процедурами. Если вы соблаговолите пройти сюда…

После визита в дом Пинчина, Питт провел вторую половину дня в Хайгейте, где находился кабинет доктора, опрашивал потрясенных и очень уж скрытных коллег. Домой он вернулся в пять минут восьмого, уставший, замерзший и выяснивший чертовски мало. Если Пинчин и владел какой‑то собственностью в Девилз‑акр, то прятал эти документы, как и любые другие, не касавшиеся медицинской практики в Хайгейте. Его уровень жизни тем не менее предполагал, что доход у него гораздо выше, чем могли обеспечить не столь уж многочисленные пациенты. Он унаследовал деньги? Проживал накопленное ранее? Ему их подарили? Может, он мухлевал с бухгалтерией? Или шантажировал пациентов, которые занимали значимое положение в обществе: венерическая болезнь, нежелательная беременность… да мало ли могло найтись поводов!
Грейс встретила его у двери, чтобы взять пальто, а потом отнести в чулан при кухне и высушить.
– Ужасно мокрая погода, сэр. – Она тряхнула пальто, как одеяло, и чуть не упала под его тяжестью. Пошла впереди, сокрушаясь о том, что ему приходится выходить из дома и в снег, и в дождь. Встретиться с ним взглядом не решалась. Жалела его по какой‑то причине, и даже ее маленькая спина выказывала неодобрение.
Томасу не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два. Шарлотта также проявила максимум внимания, рот у нее просто не закрывался.
– Ты сегодня выходила? – спросил Томас жену.
– Только на чуть‑чуть, – небрежно ответила она. – Я вернулась домой до дождя. Действительно, погода сегодня мерзкая.
– И ты, несомненно, вернулась в карете, – добавил он.
Она быстро глянула на него, щеки чуть зарделись.
– В карете?
– Разве ты не ездила к Эмили?
На ее лице – она ничего не смогла с собой поделать – отразилось восхищение.
– Как ты узнал?
– По спине Грейси.
– Не поняла…
– По спине Грейси. Она закостенела от неодобрения. Поскольку я только что вошел, то не мог иметь к этому никакого отношения. Значит, причина в тебе. Как я понимаю, ты поехала к Эмили, чтобы рассказать ей все, что тебе известно об убийствах в Девилз‑акр, тем более что одного убитого вы обе знали в прошлом. А теперь скажи мне, я ошибся?
– Я…
Томас ждал.
– Разумеется, мы это обсуждали. – Ее глаза сверкали, кровь прилила к щекам. – Но это и всё, клянусь! Да и потом, что мы можем? Туда мы не пойдем. Но мы пытались понять, каким ветром в те края занесло доктора Пинчина. Для того чтобы снимать проституток, если он за этим пришел, есть места и получше, знаешь ли.
– Да, знаю, спасибо тебе.
На мгновение она встретилась с ним взглядом, но тут же отвела глаза.
– Ты подумал, Томас, что он, возможно, вкладывал деньги в заведения Макса? Ты понимаешь, многие респектабельные люди получают доход…
– Да, спасибо тебе еще раз. – Легкая улыбка заиграла на губах. – Я тоже об этом подумал.
– Ох. – В ее голосе слышалось разочарование.
Он взял ее за руку и потянул к себе.
– Шарлотта… – Голос его звучал нежно.
– Что?
– Занимайся своими делами.

Глава 3

На следующий день Питт двинулся в своем расследовании по самому очевидному пути. Он надел старое пальто и обтрепанную шляпу, которые давно уже не носил, и под мелким дождем зашагал к Девилз‑акр, чтобы найти заведения Макса… хотя бы одно из них.
Этот трущобный район возник в Лондоне давно, одним из первых, и являл собой некую социальную пирамиду, где люди, можно сказать, жили друг на друге. На вершине, в самых высоких и красивых домах на широких магистралях, обитали купцы и люди со значительными личными средствами. Ниже, в домах поменьше и на улицах поуже, располагались пансионы для чиновников и продавцов. А уж под ними, в лачугах и подвалах, проживали бедняки, иной раз по две и три семьи в одной комнате. Вонь гниющих отходов и человеческих испражнений валила с ног. Везде кишели крысы, которые могли сожрать заживо оставленного без присмотра ребенка. От голода и болезней умирало больше детей, чем доживало до шести или семи лет, когда они могли присоединиться к какой‑нибудь школе карманников или пойти в ученики к ворам.
Среди этого лабиринта улочек и проулков располагались и маленькие мастерские, где с работников драли три шкуры, а платили сущие гроши, и комнатки, где лишившиеся лицензий адвокаты или клерки готовили поддельные документы, бухгалтерские книги и квитанции; где фальшивомонетчики совершенствовали свое мастерство, а скупщики краденого меняли товар на деньги. И, разумеется, здесь хватало кабаков, ночлежек и борделей.
И над всем этим нависала тень огромных башен Вестминстерского аббатства, кафедрального собора, где проводились коронации, а Эдуарда Исповедника похоронили еще до того, как Вильгельм Завоеватель отплыл из Франции, чтобы победить англосаксонского короля и подчинить себе Англию. За аббатством поднимались Биг‑Бен и Вестминстерский дворец, уже более шестисот лет, со времен Симона де Монфора, обитель «прародительницы парламентов».
Задавать вопросы в надежде получить ответы в этом крысином гнезде не имело смысла. Полицейские считались здесь заклятыми врагами людей, а чужаков местные вычисляли с той же легкостью, что и собаки, отталкиваясь от шестого чувства. В прошлом Питт здесь кое‑кого арестовывал, но кому‑то удавалось ускользнуть. Так что знакомцы у него здесь были… если и не знакомцы, то люди, которые знали, что пойдет им на пользу, а что может навредить.
Томас брел по сумрачным улочкам мимо болтающихся без дела, мрачного вида подростков, встречающих и провожающих его злобными взглядами. Он сутулился, подволакивал ноги, но не оглядывался. Запах страха они улавливали тут же, а уж тогда набрасывались, словно собачья свора. Так что он шел с таким видом, будто знал, куда направляется, а все эти узкие проулки – иной раз ширины хватало только для того, чтобы два человека могли протиснуться мимо друг друга, – для него дом родной.
Трещали балки, скрипели стены, частенько крысы разбегались при его приближении. Старики лежали в дверных арках, то ли пьяные в стельку, то ли умершие.
Питту потребовалось полчаса, чтобы найти человека, которого он искал. Тот занимался своими делами на ветхом чердаке. За высокий пронзительный голос Харриса прозвали Визгуном. Коротышка, с маленькими глазками и острым носом, он напоминал крысу. «Не хватает только длинного безволосого хвоста», – подумал Питт. Визгун писал письма для тех, кто не обучился грамоте, а заодно подделывал рекомендации и другие бумаги в соответствии с пожеланиями клиента.
– Чё те от меня надоть? – вскинулся Визгун. – Я ничё не делал, ничё такого, что ты можешь доказать!
– Я просто не стараюсь, Визгун, – ответил Питт. – Хотя, по правде говоря, мог бы многое накопать, если б возникло такое желание.
– Не! – Визгун отмел такую возможность, но на крысиной физиономии отразилась тревога. – Не… ни в жисть!
– Мы этого не знаем, правда? Пока я этим не занимаюсь? – усмехнулся Томас.
– Так чё те надоть? Ты никогда не приходил в Девилз‑акр ради собственной радости…
– Разумеется, мне нужна информация. – Питт смотрел на него с легким презрением. Визгун и сам прекрасно все понимал. Притворялся лишь для того, чтобы потянуть время.
– Я ничё не знаю о преступлениях! – предупредил Визгун.
– Конечно же нет, – сухо ответил Питт. – Ты добропорядочный гражданин, честно зарабатывающий свои несколько пенсов, помогая тем, кто сам не научился писать письма.
– Енто в точку – таки оно и есь! – Визгун энергично кивнул.
– Но ты знаешь Девилз‑акр, – гнул свое Питт.
– Канешшна, знаю… я тута родившись!
– Что‑то слышал о сутенере, которого звали Макс? И не ври мне, Визгун, а не то я арестую тебя за сокрытие информации об убийстве, и тебе не поздоровится. Это убийство получило широкую огласку.
– Боже! Ты про того беднягу… Боже! – Визгун побледнел, даже корка грязи на лице не могла этого скрыть. – Боже мой! – вновь повторил он.
– Итак? – Томас пристально смотрел на него. – Что ты знаешь о Максе?
– Я его не убивал, клянусь, миста Питт. Енто какой‑то маньяк! Как можныть так поступить с человеком? Енто… как его… непристойно.
– Естественно, ты не знаешь, кто его убил. – Питт позволил себе улыбнуться. – Иначе сразу рассказал бы нам.
– Естессно, – согласился Визгун, нервно отведя взгляд в сторону. Он предполагал, что Питт подшучивает над ним, но не хотел это проверять. – Зуб даю, – добавил он для верности.
– Так вернемся к Максу. Что ты о нем знаешь?
– У его получалось, – завистливо пробурчал Визгун. Сутенерство приносило куда больше денег, чем подделка документов, да и иметь дело с женщинами куда приятнее, чем с чернилами и бумагой. – У его был врожденный талант… для ентого дела.
Перехваливать Макса Визгун не хотел. В конце концов, талант Макса не уберег его от смерти. И, если на то пошло, Визгун не знал, умел ли Макс писать. А владение грамотой – тоже наука, которую не следовало недооценивать.
Вспомнив властное, чувственное лицо с темными глазами, Питт согласился с утверждением Визгуна, что Макс вышеуказанным талантом обладал.
– Да, – кивнул он. – Я это слышал. Он держал несколько борделей, так?
Визгун подозрительно глянул на него.
– Знаешь енто, да?
– Знаю. С какими клиентами он имел дело?
– Зависит от дома, о котором ты гришь, – ответил Визгун. – Если про тот, чё на Партридж‑лейн… там для любого, кто с монетой. Но и шлюхи подзаборные. А если про тот, чё на Джордж‑стрит… не, енто совсем другая история. Там некоторые – высший класс. Грили, он предлагал жельтменам с деньгами настоящих леди. Благородных кровей, будь спок, – и Визгун ухмыльнулся, продемонстрировав коричневые зубы. Идея развеселила его, он словно мстил обществу, которое изгнало его, отправив на самое дно.
– Благородных кровей? – Питт поднял брови. Это тянуло на зацепку. Он всмотрелся в Визгуна. – Благородных кровей, да? – повторил он, уже со скептическими нотками.
– Так я и сказал, хошь верь, хошь нет. – Визгун понял, что разжег интерес Питта, и его это забавляло. – Мобыть, потому его и убили. Не связывайся с высокородными – золотое правило. Они не терпють, если их используют; их это злит, они мстят. Иметь дело – так со своими, и тады не будешь лежать в канаве с покопанными бубенцами. Хотя не сказать, чё они сделали с Максом чой‑то неслыханное, миста Питт… не сказать.
Томас постарался не улыбнуться.
– Это отвратительно, – согласился он, – но ревнивый мужчина готов на что угодно, если уж собрался отомстить тому, кто увел его женщину и продавал другим мужчинам, как шлюху.
Визгун вздохнул. У него не было ни жены, ни детей, но иногда он грезил об этом: о женщине, тепло которой не надо покупать, которая всегда будет с ним; о детях, которые будут относиться к нему с уважением. Каждый мужчина стремится к этому, хотя бы в какой‑то период своей жизни.
– Енто чисто правда, миста Питт, – раздумчиво ответил он. – Никода не лезь в семью мужчины – енто исчо одно правило, которое надоть выбить золотом. И ваще я думаю, чё сутенерство здоровью не способствует. Женщины – товар опасный. Да и у мужчин таки бывают странные желания… Чего я только не наслушался. Иной раз просто поверить низзя! Лучше продавать бумаги. Енто всего лишь бумаги. Из‑за них люди не теряют голову.
Питт не стал с ним спорить.
– Значит, более дорогой бордель Макса на Джордж‑стрит?
– Раззи я ентого не сказал? – ответил Визгун голосом учителя, имеющего дело с туповатым учеником.
– Да… спасибо тебе.
Питт сунул руку в карман, выудил шиллинг и дал Визгуну, чья заскорузлая рука тут же сомкнулась на монете. Он поднес ее ко рту и надкусил. Монета прошла проверку и исчезла в кармане.
– Спасибочки, миста Питт.
– Из Девилз‑акр не уходи, – предупредил Томас. – Если ты мне солгал, я вернусь, чтобы вытрясти из тебя правду!
Визгун ужаснулся.
– Я не лгал, миста Питт! Не в моих интересах, ага? Ты ж вернесся и попортишь мне жисть! Хто обратицца ко мне, ежли рядом вертятся полицейские, уж прости меня. Подмоченная репутация заведению не нужна!
Питт хмыкнул и покинул «заведение». Спустился во двор, миновал кучу мусора и двух пьяниц, валяющихся в канаве, и под дождем быстро зашагал к Джордж‑стрит. Она находилась в наиболее пристойной части Девилз‑акр, в считаных шагах от Вестминстерского дворца.
Макс действительно обладал необычным талантом. Если ему удалось привлечь нескольких женщин «благородных кровей», как говаривал Визгун, да еще трех или четырех симпатичных проституток, знающих свое дело, то за несколько лет он мог стать очень богатым человеком.
Бордель Питт нашел без труда. Мужчина, задавший такие вопросы на Джордж‑стрит, подозрений не вызывал, а те, кто называл правильный адрес, за свои хлопоты еще и получали компенсацию от владельца.
Снаружи дом не привлекал внимания – такой же грязный, как и соседние. На первый взгляд тот же пансион для клерков. Оно и понятно: для подобных заведений безликость являлась насущной необходимостью.
Внутри, однако, все разительно менялось. Даже холл отличала элегантность. Питт сразу вспомнил о том, что Макс служил в домах, принадлежащих мужчинам и женщинам, чей вкус оттачивался многий поколениями, не испытывавшими недостатка в деньгах и воспитанных в лучших традициях. Эти люди интуитивно знали, какие картины с какой мебелью сочетаются, и выбирали оптимальную комбинацию с той же легкостью, с какой составляли грамматическое предложение или ходили с высоко поднятой головой и чуть покачивая бедрами.
Из холла дверь вела в гостиную, где Питт не увидел ничего кричащего, ничего вульгарного. Мягкие тона, удобная мебель, приятные глазу картины, бархат обивки, ковер, заглушавший шаги, словно трава. Действительно, и по части дизайна Макс проявил себя талантливым учеником.
Вошел мужчина в ливрее – похоже, уже не лакей, но еще не дворецкий. Не вызывало сомнений, что именно он решал, принять ли посетителя или тактично указать ему на дверь.
– Добрый день, сэр. – Он оглядел одежду инспектора, и едва уловимое изменение выражения лица выразило сомнения в том, что цены заведения Питту по карману. Но, разумеется, ему вполне хватало опыта, чтобы не обосновывать свое решение исключительно первым впечатлением. Многие очень знатные и богатые джентльмены приходили сюда, пытаясь выглядеть неприметной сошкой.
– Добрый день. – Томас точно оценил ситуацию и принялся разыгрывать свою партию, держась спокойно и уверенно. – Я пришел сюда по рекомендации. – Он выпрямил спину, расправил плечи, давая понять, что непрезентабельная одежда – попытка сойти в Девилз‑акр за своего. И, если на то пошло, надел он такую именно с этой целью, но совсем по другой причине. – Я слышал от моих друзей (Визгун Харрис попадал в категорию друзей?), что вы предлагаете дам, которых не найти у ваших конкурентов.
Лицо мужчины расслабилось. Он решил, что Питт все‑таки джентльмен. Его выдала не одежда, а голос: дикция идеальная, да еще и соответствующая ей осанка.
– Совершенно верно, сэр. Какие дамы вас интересуют? Мы может предложить как искусных в любви, так и – если предпочитаете – благородного происхождения, хотя в этом случае, конечно же, потребуются особые договоренности.
То есть заведение работало в обычном режиме, несмотря на трагическую смерть Макса.
Питт раздул ноздри и чуть округлил глаза, глядя на мужчину сверху вниз, поскольку превосходил его ростом.
– Благородного происхождения. – Его тон указывал, что другого ответа быть не может.
– Хорошо, сэр, – мужчина кивнул. – Если мы сейчас договоримся о времени, я все устрою. Вы понимаете, что в таких обстоятельствах вам придется несколько поступиться личными вкусами. Но если вы соблаговолите сообщить мне ваши предпочтения по части цвета волос и фигуры, мы постараемся выполнить ваши условия.
Видать, Макс не просто обладал талантом. Он тянул на гения!
– Превосходно, – небрежно ответил Томас. – Мне нравятся каштановые волосы… – автоматически он начал описывать Шарлотту, – пожалуй, ближе к темным. И толстые женщины не по мне… как и очень худые. Не надо мне прощупывающихся сквозь кожу костей!
– Хорошо, сэр. – Мужчина поклонился. – Превосходный вкус, позвольте отметить. – Так дворецкий обычно говорит о выборе вина к какому‑то блюду. – Если вы вернетесь через три дня, мы представим вам даму, полностью соответствующую вашим запросам. Финансовые условия – пятьдесят гиней. Плата вперед, после того как вы встретитесь с леди и, разумеется, подтвердите, что она во всем вас устраивает.
– Естественно, – ответил Питт. – Должен отметить, мой друг не ошибся. В этом районе ваше заведение на голову выше любого другого.
– У нас нет конкурентов, сэр, – услышал он. – Некоторые, вроде мистера Меркатта, думают, что могут подражать нам, но у них все гораздо хуже… как, возможно, вы уже слышали.

– Меркатт? – повторил Питт, нахмурившись. – Не думаю, что я слышал эту фамилию. – Он чуть возвысил голос, как бы требуя разъяснений.
– Амброз Меркатт. – На лице мужчины отразилось легкое презрение. – Никчемность, заверяю вас, сэр, но с претензиями, – таким тоном герцогиня говорит о выскочке, который пытается вскарабкаться на более высокую социальную ступеньку, не имея на то никаких оснований.
Питт узнал нужную ему фамилию. Получил все, что хотел. Более детальную информацию, касающуюся мистера Меркатта, ему могли сообщить в местном полицейском участке.
– Нет. – Он покачал головой. – Не могу вспомнить, чтобы кто‑то упоминал при мне эту фамилию. Не думаю, что его где‑то принимают в расчет. – Он прекрасно понимал, что толика лести пойдет только на пользу. Лучше расставаться с человеком, когда тот всем доволен и ничего не подозревает.
Мужчина удовлетворенно улыбнулся.
– Совершенно верно, сэр… его не принимают в расчет. Так мы ждем вас примерно в это же время на третий день?
Питт согласно кивнул и отбыл, не менее удовлетворенный визитом в бордель.

Инспектор Паркинс, само собой, встретил Питта с распростертыми объятьями. Дело Макса Бартона у него уже забрали, и Паркинса это только радовало. Ему хватало нераскрытых преступлений, и он сомневался, что это убийство удастся раскрыть в самом скором времени.
– Ах, мистер Питт, заходите! Какой ужасный день. Что я могу для вас сделать?
Томас снял пальто и жуткую шляпу, пробежался пальцами по встрепанным волосам и сел на стул напротив Паркинса.
– Амброз Меркатт? – спросил он.
Лицо инспектора расслабилось, губы разошлись в сухой улыбке.
– Амброз Меркатт, – повторил он. – Элегантный сутенер с амбициями. Вы думаете, он мог убить Макса, чтобы устранить конкурента?
– Макс отбирал у него клиентуру.
Паркинс пожал плечами и закатил глаза.
– Вы знаете, сколько борделей в этом районе? – Вопрос задавался риторический.
Питт ответил в общем:
– В Лондоне восемьдесят пять тысяч проституток.
Паркинс провел ладонями по щекам.
– Господи… неужели так много? Я иногда смотрю на них и задаюсь вопросом: как же они до такого дошли? Глупо, конечно. Но здесь, на моем участке, их как минимум пара тысяч. Мы не можем их выставить, да и какой в этом смысл? Они займутся тем же в другом месте. Не зря их профессию называют древнейшей. Среди тех, кто пользуется их услугами, много богатых людей… и влиятельных. У полицейского инспектора, который усложняет им жизнь, храбрости должно быть гораздо больше, чем здравого смысла.
Питт понимал, что тот говорит неприятную, но правду.
– То есть вы не проявляли особого интереса ни к Максу, ни к Амброзу Меркатту?
Паркинс насупился.
– На всё нас не хватает. Лучше сосредоточиться на преступлениях, где есть жертвы и мы можем кого‑то отправить в тюрьму, если поймаем: воров, грабителей, фальшивомонетчиков, насильников. Их достаточно много, чтобы полностью загрузить нас.
– А что говорили об отношениях Амброза Меркатта и Макса?
Паркинс вновь улыбнулся, откинулся на спинку стула.
– Пока не появился Макс, дела у Меркатта шли прекрасно. Но Макс смог предложить лучших женщин… я слышал, даже высокого происхождения. Одному богу известно, почему они это делали. – Выражение его лица говорило о том, что причины являлись для него загадкой, которую он пытался разрешить, но потерпел неудачу. – Да, у Меркатта были основания ненавидеть Макса. Но я не думаю, что только у него, ни в коем случае! Сутенерство – профессия опасная, могут и горло перерезать… – Он замолчал, вспомнив, что и Макс погиб от удара ножом, пусть и в спину.
– Где Макс добывал таких женщин? – Питт размышлял вслух. – Если высокородная женщина желает сходить на сторону, высшее общество предоставляет ей достаточно таких возможностей.
Паркинс с интересом глянул на Питта. Вся его профессиональная жизнь прошла в Девилз‑акр или в схожих районах: Уайтчепеле, Спиталфилдсе, местах, где он никогда не говорил с представителями высшего света.
– Правда? – Паркинс словно заглядывал за пределы его собственного мира.
Питт приложил все силы, чтобы изгнать из голоса даже намек на снисходительные нотки.
– Мне известно несколько расследований, которые это выявили, – ответил он с легкой улыбкой.
– Женщины? – остолбенело спросил Паркинс.
Томас замялся. Паркинс работал в Девилз‑акр, среди грязи и отчаяния. Большинство здешних обитателей родились с тем, чтобы каждый день цепляться за жизнь и умереть молодыми. И Питт понимал, что любому необходим идеал, пусть и недостижимый: без грез жить нельзя.
– Несколько, – он сознательно погрешил против истины. – Только несколько.
Паркинс вроде бы расслабился, озабоченность с лица ушла. Возможно, он тоже знал, что сказочной страны, которая существовала в его воображении, нет, но так хотелось, чтобы она была…
– Вы хотите узнать, где найти Амброза Меркатта? – спросил он.
– Да, пожалуйста.
Питт записал адрес, продиктованный Паркинсом, они еще немного поговорили, а потом он отбыл в холодный вечер. Небо очистилось, и восточный ветер острыми иглами вонзался в лицо.

На следующий день Питт первым делом заехал в участок, чтобы узнать, не поступили ли новые сведения, но его ждало только заключение о вскрытии Пинчина, а в нем он нашел лишь то, что уже знал. Потом он вернулся в Девилз‑акр, чтобы разыскать Амброза Меркатта.
Задача оказалась не столь легкой, как он себе представлял. Амброз лично присматривал за своими шлюхами, а потому в одиннадцать утра еще не встал и никого не хотел видеть, особенного полицейского. Прошло полчаса, прежде чем Питту удалось сломить сопротивление его слуги, и протестующего Амброза привели в гостиную, застеленную светлым ковром, с мебелью под шератон и эротическими картинами новой декадентской волны на стенах. Вьющиеся волосы худого и женственного Амброза падали на лицо, скрывая узкие, выщипанные брови и светлые припухшие глаза.
Питт сразу понял, почему Макс без труда оттеснил Амброза с главенствующих позиций. Мужское начало Макса влекло к нему женщин, которые работали на него, и он самолично мог оценить и выбрать лучших проституток. Может, даже и кое‑чему научить. В этом природа дала ему куда больше, чем Амброзу, и тот, со всем его умом, тягаться с Максом не мог.
– Я никогда о вас не слышал! – воскликнул Амброз, его глаза широко раскрылись, он оглядел Питта с головы до ног. – Должно быть, вы в Акре новенький. Представить себе не могу, что вам здесь нужно. У меня есть очень хорошая клиентура. Вы допустите ошибку, инспектор, если попытаетесь усложнить мне жизнь. – Он замолчал, словно хотел убедиться, что умственных способностей Питта достаточно, чтобы усвоить смысл сказанного.
Томас холодно улыбнулся.
– Я уверен, что у тебя очень хорошая клиентура. Но, возможно, не такая хорошая, какой была до появления Макса Бертона.
Амброз вздрогнул. Рука скользнула по телу и вцепилась в шелковый халат пониже талии, плотнее запахнула его.
– Поэтому вы и пришли, насчет убийства Макса?
Значит, он не собирался прикидываться глупцом. Это радовало. Питту совершенно не хотелось долго ходить вокруг да около.
– Да, меня не интересуют другие твои дела. Но Макс оттянул на себя многих твоих клиентов, а может, и некоторых твоих женщин… и не вздумай это отрицать.
Амброз пожал плечами и отвернулся.
– В нашем бизнесе слишком велика неопределенность. Один год лучше, другой – хуже, все зависит от девушек. Нынче Макс преуспевал, но его девушки ушли бы. Высокородные женщины всегда уходят. То ли им становится скучно, то ли они расплачиваются по долгам, то ли выходят за кого‑то замуж и завязывают с этим. Полоса его удачи обязательно оборвалась бы.
Возможно, Амброз сумел убедить в этом себя, но Питт почему‑то не сомневался, что Макс без труда сумел бы найти замену любой ушедшей от него женщине.
Меркатт, похоже, почувствовал его сомнения. Он вскинул голову и воинственно взглянул на Питта.
– Никогда не задумывались, инспектор… – в его голосе намеренно звучал сарказм, словно Амброз полагал, что Питт ничем не заслужил это звание, – никогда не задумывались, каким образом Макс заполучал таких роскошных женщин? Женщины, которые работали у него, обычно не становятся проститутками в Девилз‑акр, чтобы немного поразвлечься! Если им хочется с кем‑нибудь переспать, они проделывают это в своем кругу, при условии, что ничего другого им не нужно. Вас это удивляет, ведь так? – Он взглянул Питту в глаза и понял, что – нет, не удивляет. Его лицо застыло. – Если вы хотите выяснить, кто убил Макса, а потом кастрировал его, поищите среди мужей и любовников женщин благородного происхождения, которых он притащил сюда! Поверьте мне, если бы я хотел устранить конкурента, то просто всадил бы в него нож. А потом, будьте уверены, бросил бы труп в реку… или спрятал в одной из крысиных нор, которых в Акре полным полно. Я бы не стал отрезать ему причиндалы и оставлять на улице, где его нашли бы такие, как вы… Нет, инспектор… – он опять выдержал короткую паузу, чтобы должность прозвучала в его устах как оскорбление, – ищите мужчину, которого он оброгатил или чью жену или дочь превратил в шлюху.
Питту хотелось узнать чуть больше.
– И каким образом он мог превратить высокородную женщину в шлюху? – спросил он с ноткой сомнений в голосе. – Если на то пошло, где он мог встретить такую женщину?
– Раньше он где‑то служил лакеем. Скорее всего, знал других слуг. – В последнее слово Амброз вложил все презрение, которое испытывал к Максу и ему подобным. – Возможно, кого‑то шантажировал. Вот где ваш убийца, поверьте мне!
– Возможно. – Судя по голосу, с утверждением Амброза Томас соглашался с огромной неохотой, которой, впрочем, не чувствовал; пусть он и невзлюбил Меркатта, однако сказанное им не противоречило здравому смыслу. – А что вы можете сказать о докторе Губерте Пинчине?
Амброз театрально раскинул руки.
– Кто знает? Может, он был одним из шантажистов. Может, использовал свою медицинскую практику, чтобы находить этих женщин или раскрывать их секреты… Может, они были партнерами? Откуда мне знать? Или вы хотите, чтобы я сделал за вас всю работу?
Питт улыбнулся и заметил тень раздражения на лице Амброза: тот стремился оскорбить, а не развеселить.
– Я всегда рад помощи специалиста, – мягко ответил Томас. – Мне приходилось расследовать несколько убийств. Поджоги, воровство – об этом мне известно многое, но по части управления борделем я полный профан.
Меркатт резко вдохнул, чтобы ответить, но, прежде чем нашел слова, Питт повернулся и покинул элегантную комнату, оставив в одиночестве одетого в шелковый халат Амброза.
Томас вышел на залитую дождем серую улицу, довольный тем, что поставил наглеца на место. Опять же, он все больше склонялся к тому, что Амброз прав.

Глава 4

Это утро леди Огасту Балантайн не радовало. Она решила, что больше нельзя откладывать визит к Кристине, чтобы предельно откровенно обсудить ее поведение. Вечером Кристину и Алана Росса ждали на семейный обед, но Огасте хотелось поговорить с Кристиной наедине, в полной уверенности, что им никто не помешает. Как и в прошлом, когда ей приходилось иметь дело с неблагоразумными поступками Кристины, Огаста намеревалась держать генерала Балантайна в полном неведении. Он прекрасно знал, как расположить пушки и кавалерию, но оставался сущим младенцем, если битва касалась эмоций и возможности скандала.
За завтраком разговор шел исключительно о пустяках. Генерал Балантайн, разумеется, не упомянул об убийствах в Девилз‑акр, подробности которых заполняли газеты, чтобы не расстраивать жену. Не осознавал, что она прочитала все сама. Ее такое положение вполне устраивало: если он думал, что она не в курсе, это только к лучшему.
В десять часов леди Огаста приказала подать карету и велела кучеру отвезти ее к дочери. Встретили ее с некоторым удивлением.
– Доброе утро, мама!
– Доброе утро, Кристина.
Огаста вошла, впервые не обратив внимания, свежие ли цветы и не появилась ли новая мебель. Ничего не сказала и о сшитом по последней моде платье Кристины. Раньше она высказывалась по поводу излишних трат дочери, но теперь забота об этом целиком лежала на Алане Россе. Да и потом, сегодня ее занимали куда более серьезные вопросы.
Кристина по‑прежнему выглядела удивленной.
– Я только что позавтракала, мама. Хочешь выпить чашечку чая?
– Нет, благодарю. Я не хочу, чтобы нас прерывали входящие и выходящие слуги. Обойдемся и без этой суеты с чашками.
Кристина открыла рот, чтобы что‑то сказать, потом передумала, села на диван и взяла пяльцы.
– Я надеюсь, ты не собираешься отменять сегодняшний обед.
– Чтобы сообщить об этом, я бы прислала слугу, – сухо ответила Огаста. – Я хочу поговорить с тобой наедине, а вечером такой возможности не представится.
Она посмотрела на очаровательный профиль дочери, ее округлый подбородок, большие, выразительные глаза. Как можно иметь такую страстную натуру и при этом совершенно не думать о выживании? Огаста всю жизнь пыталась убедить дочь в существовании границы между возможным и невозможным, но потерпела неудачу. И теперь разговор предстоял крайне неприятный, но совершенно неизбежный.
– Тебя не затруднит отложить это… я хочу, чтобы ты не рассеивала внимание! Ситуация такова, что я более не могу допустить, чтобы ты продолжала вести себя, как и прежде.
Голубые глаза Кристины изумленно раскрылись. При чем тут ее поведение? Она замужняя женщина, и указывать ей на что‑либо – привилегия мужа, но никак не матери.
– Вести себя как, мама?
– Только не надо держать меня за дуру, Кристина. Я прекрасно знаю, что ты развлекаешься в самых непотребных местах. Я могу понять скуку…
– Ты можешь? – резко оборвала ее Кристина. – Ты действительно можешь хоть на чуть‑чуть представить себе, каково это – скучать до такой степени, что тебе кажется, будто вся жизнь проходит мимо и ты с тем же успехом могла заснуть и не просыпаться до самой смерти?
– Разумеется, могу. Или ты видишь себя единственной женщиной, которая находит мужа занудой, а знакомых настолько предсказуемыми, что она может слово в слово процитировать их реплики еще до того, как они открывают рот?
– Но папа… – Тень пронеслась по лицу Кристины. Душевной боли или просто раздражения? – Уж он‑то, по крайней мере, в молодости был таким интересным, когда служил в армии, воевал?
– Моя дорогая девочка, сколько, по‑твоему, раз можно слушать, и в мельчайших подробностях, о расположении орудий в Балаклаве или каких‑то других местах? Он считал недостойным себя говорить о промахах или честолюбии других офицеров и вульгарным – обсуждать их любовные интрижки в присутствии женщин. Святый Боже! Иногда он вгонял меня в такую скуку, что, не будь я леди, я начала бы кричать на него и отвешивать оплеухи только для того, чтобы лишить его этой чертовой удовлетворенности! Но это ни к чему бы не привело. Он бы не понял. Подумал бы, что у меня истерика, и предложил бы мне отдохнуть и попить успокаивающий травяной чай. Поэтому я научилась изображать на лице интерес, а думать о чем‑то своем. Самодисциплина тут очень помогает, позволяет лучше понять, что для тебя действительно важно. Алан тебя балует…
– Балует? Он предоставляет мне все необходимое, а потом относится ко мне, как к представителю общества, в общении с которым требуется исключительно вежливость! – У Кристины полыхнуло лицо. – Он набожен до невыносимости! Ему бы жениться на монахине! Иногда я думаю, а есть ли в нем страсть… настоящая страсть!
Огаста почувствовала укол жалости, но отмахнулась от него. Сейчас не время.
– Возбуждение – это игра в карты на спички без серной головки. Выигрыш, проигрыш или ничья – в конце у тебя остается лишь кучка щепок.
Лицо Кристины закаменело.
– Не надо меня опекать! Я поступлю, как сочту нужным.
Огаста попыталась зайти с другой стороны.
– Ты читаешь газеты?
– И что? Если Алан не возражает, тебя это не касается.
– Тогда ты не можешь не знать о двух особенно отвратительных убийствах в Девилз‑акр.
Кристина побледнела. Макс Бертон служил лакеем в их доме до ее замужества. Огасте не хотелось возвращаться к тем давним делам, воспоминания причиняли боль, но глупость Кристины, а теперь еще и ее упрямство не оставляли ей выбора.
– Один из убитых ранее служил в нашем доме.
– Знаю, – спокойно ответила Кристина. Нервно вздохнула. – Это крайне неприятно.
– Полиция расследует оба преступления.
– Естественно. Хотя я не вижу, какой от этого прок. Очень часто таких людей убивают. Я не думаю, что есть даже малейший шанс выяснить, кто его убил и почему. Да и не имеет это значения. Я действительно не верю, что они хотят в этом разобраться… просто сделают вид, что предпринимают все необходимое, как того от них и ожидают.
– Несомненно. Но здесь другой случай. Расследование ведет инспектор Питт… ты помнишь Питта?
Кристину передернуло.
– В этом районе есть дома, – продолжила Огаста, – где богатые женщины иногда спасаются от скуки. Смею предположить, их возбуждает прикосновение к миру грязи и опасности. Может, их собственный мир после этого обретает особую сладость?
Глаза Кристины стали жесткими и злыми, кожа обтянула скулы.
– Понятия не имею, – ответила она.
Огаста вздохнула.
– Не притворяйся, что ты глупа, Кристина. Более того, не веди себя так, будто я дура! Алан, возможно, предпочитает делать вид, что ничего не знает о твоих похождениях… действительно, его терпение, похоже, безгранично. Но он не сможет игнорировать скандал, да и никто не сможет. Девилз‑акр теперь станет объектом пристального внимания. Эти преступления потрясли людей, а благодаря относительной респектабельности Пинчина еще и испугали их. Если ты не можешь контролировать свое пристрастие к трущобам, отправляйся куда‑то еще. Хотя ты проявишь больше мудрости, если вообще не будешь появляться в таких местах. Лондон гораздо меньше, чем ты думаешь: рано или поздно тебя узнают. Твои подруги‑леди нечасто посещают игорные дома и мюзик‑холлы, зато там регулярно бывают их мужья. То, что для тебя – полное опасностей приключение, для мужчин – сущий пустяк…
– Лицемеры! – выплюнула Кристина.
– Моя дорогая девочка, прекрати вести себя как ребенок. Для этого ты уже старовата. Наивность, простительная в двадцать лет, в двадцать пять кажется занудством, а в тридцать становится нелепой. Тебе грозит потеря репутации. Хорошенько подумай над тем, что это значит!
– Наоборот, я очень популярна, и, по общему мнению, никто не умеет так веселить компанию.
– То же самое можно сказать о шутах и проститутках. Ты хочешь быть одной из них?
Кристина побледнела как полотно.
– Я сожалею, мама, что ты решила, будто я хожу по дешевым мюзик‑холлам. Никогда в жизни там не была. Поэтому не могу сказать, что они предлагают. А если бы мне хотелось сыграть в карты или кости, есть десятки респектабельных домов, куда я могу пойти. И мне нет нужды искать себе любовника: предложений у меня больше, чем у многих и многих.
На Огасту ее слова впечатления не произвели. Она уже сталкивалась с уязвленным достоинством Кристины.
– Правда? Ты говоришь мне, что никогда не бывала в Девилз‑акр?
– У меня нет ни малейшего желания обсуждать это с тобой.
Огаста с огромным трудом сдержалась, не вышла из себя. Слишком много стояло на кону. Она не имела ни малейшего желания говорить Кристине, что служанка, которую Кристина взяла с собой, многое рассказала ей о походах молодой хозяйки в трущобы у стен Вестминстера. Во‑первых, служанку тут же уволили бы, а во‑вторых, что важнее, она лишилась бы надежного источника информации; а уберечь Кристину, принимая во внимание ее безответственность, могла только она, Огаста.
– Несомненно, – фыркнула она. – Но и так об этом известно. Тебя видели. Ты должна немедленно это прекратить.
Теперь Кристина напугалась. Огаста знала дочь слишком долго, чтобы ее могли обмануть надменный взгляд и развернутые плечи под мягким атласом. Святый Боже, она по‑прежнему оставалась ребенком, беззаботным, как летний день. Если видела, что хотела, сразу же к этому тянулась. Откуда у нее такая импульсивность? Определенно, не от отца. Тот за всю жизнь не совершил ни одного эмоционального поступка, о чем иногда оставалось только пожалеть. И самой Огасте всегда хватало силы воли, чтобы ни на миг не забывать про приличия. Она четко осознавала, где проходит линия, отделяющая удовольствие от долга, и могла пройти по ней с ловкостью канатоходца. Почему Кристина вела себя так глупо?
– Действительно… ты просто испытываешь мое терпение! – яростно воскликнула Огаста. – Иной раз ты словно забываешь про ум, с которым родилась.
– Если у тебя никогда не было романа, ради которого стоило пойти на риск, тогда мне тебя жаль! – теперь уже кричала и Кристина, выплеснув все свое раздражение, страсть, гордость в кипящее презрение к женщине, которую воспринимала ниже себя. – Я бывала в Акре, в доме моего знакомого. И – да, я ходила туда, чтобы встречаться с любовником. Но ты никогда не расскажешь об этом Алану, потому что желания разрушить мою семью у тебя даже меньше, чем у меня! Это ты выбрала Алана Росса мне в мужья…
– Он был лучшим из возможных вариантов, моя девочка, и ты радовалась такому кавалеру не меньше моего… тогда, – напомнила ей Огаста. – И кто твой любовник?
– По крайней мере, я рада, что занималась этим в отдельной комнате, куда никто не мог зайти, а не в какой‑нибудь спальне на приеме в чьем‑то доме, – фыркнула Кристина. – Кто он, тебя не касается. Но он джентльмен, если тебя это тревожит.
– Тогда твой вкус меняется к лучшему, – жестко ответила Огаста и встала. – Но с этого момента никаких походов в Девилз‑акр. Помни, Кристина, общество не прощает женщин и ничего не забывает. На флирт смотрят сквозь пальцы, даже на любовные романы, если их не выставляют напоказ. Но занятие любовью в лачугах Девилз‑акр – другое дело. Это предательство своего класса. – Она направилась к двери и открыла ее; убедилась, что коридор пуст. – Будь осторожна, дорогая моя. Еще на одну ошибку права у тебя нет.
– Я не сделала ни одной, – сквозь зубы процедила Кристина. – Благодарю тебя за заботу, но необходимости в ней нет.

Огаста решила устроить такой же обед, как и по самым большим праздникам: слуги в парадных ливреях, лучший хрусталь. На стол поставили три георгианских серебряных канделябра, цветы привезли из десятка теплиц. Генерал Балантайн предпочел даже не интересоваться ценой.
Огаста оделась в белое и черное – ее любимые цвета, подчеркивающие темноту волос с прожилками серебра и все еще идеальные белые плечи. Генералу Балантайну не без удивления пришлось признать, что его жена по‑прежнему выглядит великолепно. Он видел в ней красоту и достоинство, которые пленили его в молодости. Разумеется, их союз соответствовал всем канонам. Он происходил из прекрасной семьи с безупречной репутацией. Из поколения в поколение один генерал сменял другого, но с деньгами было негусто. А вот отец Огасты был графом, и этот титул принадлежал ей на всю жизнь, независимо от того, за кого бы она вышла замуж. Впрочем, она могла стать и герцогиней, если бы оказалась избранницей герцога. Ее приданое составляло кругленькую сумму, еще больше она получила по наследству.
Красота и личные качества Огасты очаровали Балантайна, он ухаживал за ней и попросил ее руки, и она – вроде бы с радостью – согласилась стать его женой. Что удивительно, не возражал против их брака и ее отец.
Тут мысли генерала плавно перетекли к их дочери Кристине и ее мужу, Алану Россу. Конечно же, это была другая история. Кристина ничем не напоминала свою мать и, насколько он мог судить, еще меньше – его самого. Она не унаследовала царственной красоты Огасты, но выросла совершенно прелестной. Очарование сочеталось в ней с остроумием, и она часто пускала его в ход по тому или иному поводу, благо их хватало. Она умела рассмешить общество. Злость в ее шутках по большей части отсутствовала, так что врагов она не нажила.
Генерал не знал наверняка, действительно ли Кристина любила Алана Росса, более того, любила ли кого‑нибудь вообще. Но она определенно решила выйти за него, а Огаста напрочь отказывалась обсуждать кого‑то еще. Произошло это три года тому назад, в те памятные недели страха и жуткого напряжения, вызванных убийствами на Калландер‑сквер.
Подозрения полностью не рассеялись и до сих пор. Генералу нравился Алан Росс, этот необычайно спокойный молодой человек. Иногда, благодаря прекрасному орлиному носу, он выглядел сильным и мужественным, но безвольный рот тут же портил впечатление, указывая, что страстям, таящимся внутри, никогда не вырваться наружу. Балантайн понятия не имел, какие чувства питал Росс к Кристине.
С другой стороны, за это время он гораздо лучше узнал своего сына. Брэнди унаследовал красоту Огасты, но чуть смягченную. Он любил и умел посмеяться, и в этом Балантайн ему искренне завидовал. Чувствовалось, что он радуется жизни и ни от кого этого не скрывает.
При этом Брэнди проявил недюжинное мужество, чего от него никто не ожидал, настояв на женитьбе на Джемайме, гувернантке Реджи Сотерона, очаровательной девушке с хорошими манерами, прекрасно образованной, хотя до замужества по статусу она не так уж и отличалась от служанки.
В том, что они счастливы вместе, сомнений быть не могло, и они назвали дочь в честь матери Балантайна, чем безмерно его порадовали. Да, Брэнди сделал правильный выбор.
Обед состоял из семи блюд и, естественно, затянулся надолго. Огаста восседала у дальнего конца стола; Балантайн, номинально, – во главе. Окна задернули темно‑зелеными бархатными портьерами, чтобы отсечь вечер и снег с дождем. Алан Росс сидел рядом с канделябром, свет которого золотил его волосы цвета льна. Как обычно, говорил он мало. Рядом с ним посадили Джемайму в светло‑зеленом с белым платье, рисунок которого предполагал, что на ощупь материя будет напоминать лепестки цветов. При взгляде на нее у Балантайна возникали мысли о весне или о первых летних днях, особенно приятные, когда за окном стоял холодный январь. Впрочем, Джемайма всегда ассоциировалась у него с маргаритками и молодыми деревцами, покачивающимися на ветру. Она разговаривала с Огастой, а с другой стороны стола за ней с улыбкой наблюдал Брэнди.
Рядом с ним сидела Кристина в изумительно красивом платье цвета темного золота, со сверкающими в свете канделябров темными волосами. Балантайн видел, почему мужчины находили ее красавицей, хотя носику недоставало длины, брови разлетались, вместо того чтобы плавно изгибаться, а губы полнотой не соответствовали классическому канону. Как и Брэнди, она умела и любила посмеяться.
Одно блюдо унесли, подали следующее.
– Вы помните этого Питта? – спросил Брэнди, оторвавшись от тарелки. Они ели запеченного в духовке сига под соусом и с миндальными лепестками. Балантайну блюдо не нравилось.
– Нет, – холодно ответила Огаста. – Единственный Питт, которого я знаю, был премьер‑министром Англии, и он ввел подоходный налог во время Наполеоновских войн.
Алан Росс спрятал улыбку, Джемайма наклонила голову, но изгиб ее шеи подсказал Балантайну, что она тоже улыбается.
– Полисмен, который всегда выглядел так, будто только что попал в бурю, – продолжил Брэнди, словно не замечая недовольства матери. – Три года тому назад. – Даже он не хотел упоминать убийства, расследование которых коснулось их самым непосредственным образом.
– С какой стати я должна помнить этого человека? – возмущенно воскликнула Огаста.
Брэнди пропустил мимо ушей лед в ее голосе… или предупреждение.
– Он из тех, кто запоминается…
– Ради бога! – прервала его Кристина. – Он же полицейский. Никто же не помнит слуг других людей!
Брэнди проигнорировал и сестру.
– Он ведет дело этого маньяка, убивающего в Девилз‑акр, – продолжил он. – Вы это знали?
Лицо Огасты застыло, но, прежде чем она успела ответить, заговорила Кристина, резко повернувшись к брату:
– Я думаю, это неприлично, Брэнди, поднимать такую тему за столом. И я, если на то пошло, не вижу никакой необходимости это обсуждать! Буду очень тебе признательна, если во время еды мы будем говорить о чем‑то приятном. К примеру, вы знаете, что старшая дочь леди Саммервил обручилась с сэром Фредериком Байером?
Огаста расслабилась, напряжение ушло из обтянутых шелком плеч. Но за еду не принялась, из опасения, что в любой момент возникнет необходимость спасать положение.
– Я знаю, что Фредди Байерс этого не знает, – сухо ответил Брэнди. – По крайней мере, во вторник не знал.
Кристина рассмеялась, но как‑то натужно.
– Это чудесно! Неужели нас ждет скандал? В любом случае, я терпеть не могу Роуз Саммервил. Я рассказывала вам, что случилось с ее перьями, когда ее представляли принцессе Уэльской?
Балантайн представить себе не мог, о чем она говорит.
– Перьями? – недоверчиво переспросил он.
– Ах, папа! – Кристина взмахнула маленькой ручкой, изящной, с двумя бриллиантовыми кольцами. – Когда девушку представляют ко двору, она должна носить перья принца Уэльского как головной убор. Очень трудно добиться того, чтобы они торчали вверх, особенно, если волосы такие тонкие, как у Роуз, – она продолжила рассказывать о конфузе, приключившемся с Роуз Саммервил, да так весело, что даже Балантайн, который полагал весь этот спектакль с представлением дебютанток глупым, а где‑то и жестоким, не мог не улыбнуться.
Однажды он бросил взгляд на Джемайму, которая, разумеется, и близко не подходила ко двору. Глаза ее смеялись, пусть даже губы выражали жалость, которую она испытывала к этим бедным девушкам. Их как стадо, одну за другой, в дорогих платьях, стоящих сотни гиней, выгоняли на смотрины общества. Обычай требовал, чтобы они нашли подходящего мужа до конца сезона.
Тарелки унесли, на стол поставили следующее блюдо: заливное из курицы. Цвет и текстура напомнили Балантайну мертвую кожу. Внезапно лицо обслуживающего его лакея исчезло, и уже Макс наклонился над столом, предлагая ему серебряное блюдо.
Всякое желание есть пропало. Еды на столе было не больше, чем всегда, но Балантайн решил, что ее чрезмерно много. Он подумал о холодном теле в морге. Тоже мясо: серо‑белая плоть, прямо‑таки курятина, с красной кровью на спине и ягодицах. Даже убитый, даже оскопленный, Макс в смерти не казался обезличенным, в отличие от большинства трупов, которые ему доводилось видеть. В его памяти это суровое мертвое лицо ничем не отличалось от лица живого человека.
Огаста смотрела на него. Балантайн не смог бы объяснить, о чем думает. Так что лучше заставить себя есть, пусть даже кусок застревал в горле. В конце концов, шабли помогло бы протолкнуть его в желудок. Физический дискомфорт – сущая ерунда в сравнении с попыткой объяснить, что к чему.
– И мне нравилась мисс Эллисон, – вдруг заявил Брэнди. – Одна из самых удивительных женщин, которых мне довелось встретить.
– Мисс Эллисон? – оторопело спросила Огаста. – Думаю, я не знаю никаких Эллисонов. Когда ее представляли?
– Я уверен, что никогда. – Брэнди широко улыбнулся. – Это молодая женщина, которая помогала папе приводить бумаги в порядок, когда он начал писать военную историю семьи.
– Боже ты мой, почему мы вообще должны говорить о ней? – Кристина бросила на него уничижительный взгляд. – Она самая что ни на есть обыкновенная. Если чем и выделялась, так это прекрасными волосами. Но прекрасные волосы могут быть и у горничной!
– Моя дорогая девочка, горничные должны иметь прекрасные волосы, – ответил ей Брэнди. – И другие внешние атрибуты. Любой дом с амбициозной хозяйкой подбирает горничных, исходя из их внешности. Но ты знаешь это не хуже моего.
– Так мы собираемся обсуждать внешность горничных? – Ноздри Огасты затрепетали, словно она уловила неприятный запах.
Балантайн твердо решил вступиться за Шарлотту… или за ее память? Он не хотел, чтобы ее прилюдно оскорбляли.
– Мисс Эллисон не была горничной, – вставил он. – Более того, ее вообще нельзя причислять к слугам…
– Но она определенно не леди! – отрезала Кристина. – Я могу увидеть разницу, если Брэнди такое не по силам! Действительно, иной раз мне кажется, что мужчины теряют ясность мышления, когда видят что‑то красивое в юбке.
– Кристина! – Голос Огасты щелкнул, как хлыст.
Балантайн никогда не видел, чтобы ее лицо до такой степени бледнело. Она так злилась, потому что дочь оскорбила его за столом в собственном доме? Или из‑за Джемаймы, которая мало чем отличалась от служанки? Странное дело, генерал склонялся к тому, что причина в Джемайме.
Он повернулся к дочери.
– Среди прочего, Кристина, леди отличают хорошие манеры и умение никогда, даже случайно, не оскорблять других своей бестактностью.
Кристина застыла, как памятник, ее глаза сверкали, кровь отлила от лица, пальцы сжимали салфетку.
– Наоборот, папа, это слуги – и выскочки – никогда никого не оскорбляют, зная, что не могут себе такого позволить.
Ропот раздражения прошелестел над столом. Первым заговорил Алан Росс, положив вилку рядом с тарелкой. У него были красивые руки – сильные, без лишней плоти.
– Слуги никого не оскорбляют, потому что не решаются этого делать, дорогая моя. – Он говорил спокойно, не отрывая взгляда от жены. – У леди же попросту не должно возникать такого желания. В этом разница. Оскорбляют те, кто никому ничем не обязан, но не умеет владеть собой и не способен понять чувств другого человека.
– У тебя все аккуратно разложено по полочкам, так, Алан? – Эти слова Кристина произнесла с вызовом, даже оскорбительно, намекая на предвзятое к ней отношение.
Балантайн ощутил холодную волну неприязни и отодвинул тарелку. Алан Росс – человек достойный, с присущим ему чувством приличия. Он не заслуживал такого обращения со стороны жены. Красота – это еще не все. В женщине главное доброта, независимо от ее остроумия или красоты лица и тела. Кристине следовало бы это понять до того, как будет поздно и она окончательно отвратит от себя Алана. Пожалуй, он попросит Огасту поговорить с ней об этом. Кто‑то должен предупредить ее…
Брэнди вырвал его из размышлений, напомнив, пожалуй, о самом неприятном:
– Один из тех, кого убили в Девилз‑акр, – Макс Бертон, наш бывший лакей, правда? – И он по очереди оглядел всех.
Этим вопросом сын достиг, вероятно, желаемого результата: предыдущую тему разом закрыли. Руки Огасты застыли над тарелкой. Кристина выронила нож Алан Росс сидел, не шевелясь.
Лепесток с одного из цветков спланировал на стол, более белый, чем накрахмаленная скатерть.
Кристина шумно сглотнула.
– Послушай, Брэнди, откуда мы можем это знать? И, если на то пошло, какое нам до этого дело? Макс ушел от нас давным‑давно, и все это совершенно отвратительно!
– Девилз‑акр и его жители не имеют к нам ни малейшего отношения, – поддержала ее Огаста. – И я не желаю, чтобы за моим столом обсуждали творимые ими мерзости!
– Я не согласен, мама. – Категоричность Огасты не произвела на Брэнди впечатления. – Но если все отказываются говорить об этом…
– Как я понимаю, полгорода только об этом и говорит, – оборвала его Огаста. – Многих хлебом не корми, дай лишь посмаковать все подробности. Я в их число не вхожу… и никто из вас не должен, во всяком случае, в моем доме, Брэндон!
– Я думаю не о подробностях. – Брэнди наклонился вперед, лицо стало серьезным. – Я говорю о социальном аспекте наших трущоб. Вероятно, Макс был сутенером. Брал под свое крыло проституток…
– Брэндон!
Он проигнорировал ее крик.
– Ты знаешь, сколько в Лондоне проституток, мама?
Балантайн посмотрел на Огасту, сидевшую на другом конце стола, и подумал, что до конца жизни не забудет ее лица.
Ее брови приподнялись, глаза широко раскрылись.
– Должна ли я предположить, Брэндон, что ты знаешь? – спросила она голосом, которым можно было раскалывать камень.
Щеки Брэнди начали наливаться кровью, но на лице отражалось неповиновение, берущее начало в далеком прошлом, когда речь шла о таких пустяках, как рисовый пудинг и дневной сон. Он сглотнул слюну.
– Восемьдесят пять тысяч. – Если бы добавил «приблизительно», то смазал бы эффект. – И некоторые из них не старше десяти или одиннадцати лет.
– Ерунда! – отмахнулась Огаста.
И тут впервые в разговор вступил Алан Росс.
– Очень сожалею, но это правда. Несколько человек, репутация и компетентность которых не вызывают сомнений, изучали причины, которые заставляют этих людей заниматься проституцией, и провели соответствующие исследования.
– Какая глупость! – рассмеялась Кристина, громко, но веселья в ее смехе не чувствовалось. – Мама совершенно права. Как мог человек, каким бы он ни был компетентным, заинтересоваться этими людьми? Это же нелепо. Обсуждать тут нечего. Мы опускаемся до абсурда, и это самое неприятное.
Балантайн задался вопросом, а чего это Кристина с такой готовностью согласилась с матерью: обычно такого не случалось. И он удивился, услышав свой голос: «Восемьдесят пять тысяч несчастных в Лондоне!» Подсознательно он использовал эвфемизм слова «проститутка», свойственный тому времени. С ним это социальное бедствие не казалось таким ужасным; он оставлял надежду, что люди почувствуют состраданием к этим беднягам.
– Несчастные! – Брэнди пренебрежительно сощурился. Он сразу понял, к чему клонит отец, буквально прочитал его мысль. – Не надо обставлять все так, папа, словно у нас есть к ним хоть капля жалости. Мы ничего не хотим о них знать! Мы предпочитаем притворяться, что они не существуют или проделывают все с радостью, грешат в свое удовольствие, потому что хотят этого.
– Не мели чушь, Брэнди! – рявкнула Кристина. – Ты ничего об этом не знаешь. И мама совершенно права. Это крайне неприятная тема, и ты демонстрируешь отсутствие хороших манер, навязывая ее нам. Мы уже со всей ясностью дали тебе понять, что ничего не хотим знать об этом безобразии. Джемайма, – она перевела взгляд на сидящую на другой стороне стола жену Брэнди, – я уверена, за обедом ты тоже ничего не хочешь слышать о проститутках, ведь так?
Балантайн наклонился вперед, намереваясь защитить Джемайму. Она выглядела самой уязвимой. И любила Брэнди, и вышла замуж, разом прыгнув вверх через несколько ступенек социальной лестницы.
Но Джемайма улыбнулась Кристине, не отведя ясных и таких умных серых глаз.
– Я нахожу, что тема эта крайне неприятна в любое время, – ответила она. – Но с другой стороны, если я смотрю на беду другой женщины, физическую или моральную, не испытывая никаких неудобств, тогда есть необходимость напомнить мне о моей ответственности как человеческого существа.
На мгновение над столом повисла тишина.
Брэнди ослепительно улыбнулся, и его рука шевельнулась, словно он хотел дотянуться через стол до руки жены и пожать ее.
– Очень благочестиво, – в голосе Кристины слышалось презрение. – Ты говоришь так, будто все еще находишься в школьном классе. Тебе действительно надо развивать воображение, дорогая моя. Нельзя быть такой занудой! Общество больше всего на свете ненавидит зануд.
Брэнди побледнел.
– Но оно обычно прощает лицемеров, дорогая. – Он повернулся к сестре. – Поэтому ты и дальше будешь пользоваться успехом, если постараешься не очень уж выставлять напоказ свое лицемерие… что и проделываешь в данный момент. Неприкрытое лицемерие хуже занудства. Такой человек оскорбляет общество своим присутствием!
– Ты ничего не знаешь об обществе, – отчеканила Кристина, к лицу прилила кровь. – Я только пыталась помочь. В конце концов, Джемайма моя невестка. Никому не к лицу говорить, как гувернантка, даже если думаешь, как она. Святый Боже, Брэнди, мы уже отучили свое!
– Именно так, – наконец‑то в разговор вступила Огаста. – Никто не хочет, чтобы его просвещали по части социальных болезней, Брэнди. Добудь себе место в парламенте, если тебя это интересует. Кристина права. И зануда не Джемайма: она просто поддерживает тебя, как и положено жене. Это ты невероятно скучен. А теперь, пожалуйста, доставь нам удовольствие, рассказав что‑нибудь приятное, или придержи язык и позволь сделать это кому‑то еще.
Она повернулась к Алану Россу, не удостоив взгляда сидевшего напротив Балантайна. Тот выглядел печальным и пытался найти нужные слова чтобы озвучить свое мнение: отмахиваться от этого нельзя. Независимо от того, что кому приятно, сам факт существования проституции оставался.
– Алан, – Огаста чуть улыбнулась, – Кристина говорила мне, что ты ходил на выставку в Королевской академии. Можешь рассказать нам, что там интересного? Сэр Джон Миллс выставил свою картину?
Не оставалось ничего другого, как отвечать. Что Росс и сделал, с улыбкой и иронией принявшись рассказывать о выставленных в академии полотнах.
Балантайн вновь подумал о том, как же ему нравится этот человек.

Когда после десерта со стола убрали посуду, Огаста поднялась и дамы отбыли в гостиную, оставив джентльменов покурить, если будет на то желание, и выпить портвейна, который лакей Страйд принес в уотерфордском хрустальном графине с серебряным горлышком и изящной рифленой пробкой.
Даже не зная, почему – вероятно, мысли эти в последние дни не выходили из головы, – Балантайн вернулся к Максу и Девилз‑акр:
– Один из убитых – наш бывший лакей Макс. – Он наполнял стакан, поднял его, повернул, разглядывая на просвет рубиновую жидкость. – Питт приходил сюда. Попросил меня поехать с ним и опознать тело.
Лицо Росса оставалось бесстрастным. Он все держал в себе: для посторонних его мысли и чувства оставались тайной за семью печатями. Балантайн помнил Елену Доран, которую Росс любил до Кристины, и тут пришла тревожащая идея: может, так и не перестал любить? И огорчился: как за самого, Росса, так и за Кристину. Может, поэтому иногда она казалась такой уязвимой и становилась такой злой. Счастье Джемаймы, должно быть, сыпалось солью на ее рану.
Но при этом счастье скольких семейных союзов основывалось совсем не на проведенном вместе времени, а на разделенных убеждениях, ценностях? Пыталась ли Кристина завоевать любовь Алана Росса? Она располагала необходимыми для этого умом и красотой, а ее долг состоял в том, чтобы обрести мягкость и великодушие души, а потом продемонстрировать ему. Вновь генерал подумал о том, что должен попросить Огасту переговорить с дочерью.
Брэнди смотрел на него.
– Питт приходил сюда? Разве полиция не знала, кто такой Макс?
Балантайн опять переключился на бывшего слугу.
– Получается, что нет. Он использовал несколько фамилий, но Питт узнал его в лицо… или подумал, что узнал.
Они посидели в молчании. Вероятно, отдавали себе отчет, что убили не того Макса, который служил в этом доме. С тех пор он стал другим. Тогда он определенно не был для них личностью, хотя они жили в одном доме и видели его каждый день, – просто являлся атрибутом домашней обстановки.
– Бедняга, – наконец изрек Брэнди.
– Вы думаете, они когда‑нибудь выяснят, кто это сделал? – спросил Росс, повернувшись к Балантайну. На лице читалось волнение. – Если он торговал женщинами, можно представить себе, за что его убили. Этот человек пал так низко…
– Еще ниже торговля детьми, – указал Брэнди. – Особенно мальчиками.
Росс поморщился.
– Господи! – выдохнул он. – Я как‑то об этом не подумал. Какие же мы невежественные по части преступлений! Не могу представить себе, что может заставить человеческое существо идти на такое. И однако это делают тысячи, причем в моем родном городе. Я, возможно, каждый день моей жизни прохожу мимо них по улице.
– Мальчиками, – повторил генерал Балантайн, без вопросительных интонаций. Проведя тридцать лет в армии, он не мог не знать про склонности и отклонения от нормы мужчин, находящихся далеко от дома, особенно под воздействием тягот боевых действий. Вероятно, желания эти дремали, пока одиночество и отсутствие женщин не пробудили их, чтобы потом списать все на войну. Генерал не думал, что кто‑то зарабатывал на жизнь, продавая детские тела для таких нужд. Он и представить себе не мог, что творилось в голове у таких людей.
– Макс предлагал детей? – спросил Балантайн.
– Думаю, женщин, – ответил Брэнди. – Так, во всяком случае, пишут в газетах. Но возможно, они не решились упоминать про детей. Люди не хотят знать, что в проституцию вовлечены дети. Женщин мы можем обвинить, назвать аморальными, и если с ними что‑то случается, общество за них ответственности не несет. Проституция стара, как человечество, и скорее всего умрет вместе с ним. Мы можем просто ее не замечать: даже хорошо воспитанные женщины делают вид, что ничего о ней не знают. В этом случае реагировать нет нужды. Невежество – самая эффективная защита.
Балантайн вдруг подумал, что совсем не знает сына. В Брэнди появились злость и горечь, которых ранее он не замечал. Годы летели, но генерал никаких изменений в себе не ощущал, а потому полагал, что не менялся и Брэнди. Разница между сорока пятью и пятьюдесятью ничтожна, тогда как между двадцатью тремя и двадцатью восьмью может оказаться безмерной.
Он смотрел на своего сына и видел, как разительно отличается он от Алана Росса. Прямой нос, упрямый, решительный рот… Казалось бы, сыну положено походить на отца. Но много ли взял от него Брэнди? Если подумать… пожалуй, что нет.
– Почему мы такие безразличные? – спросил он вслух.
– Защищаем себя, – ответил Брэнди. – Инстинкт самосохранения.
Алан Росс провел рукой по волосам.
– Большинство из нас избегают смотреть на невыносимое, – заговорил он так тихо, что они едва его слышали. – Особенно если речь идет о том, чего мы изменить не можем. Нельзя винить женщину, если она не хочет знать, что ее муж пользуется услугами проституток… особенно, если проститутка – ребенок. Если она узнает, что этот ребенок еще и мальчик, ей придется уйти от мужа. Мы все знаем, что развод губителен для женщины. Даже в весьма терпимом обществе она перестает существовать. Становится объектом невыносимой жалости, не говоря уже о пересудах, которые обычно не столь милосердны. Нет. – Он яростно покачал головой. – Ей остается только одно: не разрушать секретность, которая окутывает его похождения, и не позволять себе усомниться в его верности. Ничего другого она позволить себе не может.
На этот раз Брэнди промолчал.
Балантайн посмотрел на мерцающие канделябры. Попытался представить себе, каково оказаться в таком положении, подозревать, осознавая при этом, что докапываться до правды себе дороже. Когда на кону собственное выживание и выживание детей, правду эту лучше зарыть как можно глубже. У него никогда не возникало сомнений, что Огаста – верная и всем довольная жена. Может, в этом проявлялись его невыносимое самодовольство, слепое, глупое бесчувствие? А может, это свидетельство его веры в нее, которую надо почитать за счастье? Он никогда не спал с проститутками, даже в первые годы службы в армии. Разумеется, иной раз, до свадьбы, сходил с пути истинного, но ради взаимного удовольствия, за деньги же – никогда. А после свадьбы всегда помнил о своем моральном долге: никаких случайных связей, если он или Огаста в отъезде или не в настроении. Огаста не была страстной женщиной; возможно, тому способствовали нормы приличия. И он давно уже взял под контроль свое тело и не позволял ему диктовать условия. Такой контроль для солдата обязателен. Усталость, боль и одиночество не должны мешать выполнению боевой задачи.
Алан Росс вновь провел рукой по волосам.
– Извините. Это не самая подходящая для обсуждения тема. Я испортил вам обед.
– Нет. – Балантайн сглотнул слюну и вернулся в настоящее. – Ты все говоришь правильно. Ситуация отвратительная. Но нельзя винить людей, если они не хотят узнавать то, что может их уничтожить. Бог свидетель, человек, который содержит публичный дом, заслуживает смерти. Но убийство не решает проблему. А эта кастрация – чистое варварство.
– Ты бывал в Девилз‑акр, папа? – спросил Брэнди уже менее эмоционально, да и лицо стало спокойнее. – Или в каком‑то другом трущобном районе?
Балантайн знал, к чему клонит сын. В борьбе за выживание, в беспросветной нищете люди превращаются в варваров. Внезапно вернулись воспоминания о военных лагерях, в Крыму, в Скутари, о нависающей над каждым смерти, о том, что делали люди в дни и ночи ожидания битвы. В любой день они могли превратиться в бездыханный труп, разлагающийся под солнцем Африки или замерзший в гималайских снегах. Если он не знал Брэнди, получалось, что и Брэнди не очень‑то знал его.
– Я прослужил в армии тридцать лет, – ответил он. – Я знаю, что может произойти с людьми. Такого ответа достаточно?
– Нет. – Брэнди допил портвейн. – Он не в полной мере соответствует заданному вопросу.
Балантайн встал.
– Нам лучше присоединиться к дамам в гостиной до того, как они поймут, о чем мы тут говорим.
Поднялся и Алан Росс.
– Я знаком с одним членом парламента и хочу с ним повидаться. Составишь мне компанию, Брэнди? Возможно, мы ему поможем. Он готовит законопроект, который хочет представить на обсуждение.
– О чем? – спросил Брэнди.
– Разумеется, о детской проституции, – ответил Росс, – открывая дверь. – Но, если не возражаешь, не упоминай об этом в присутствии Кристины. Я думаю, эта тема ее расстраивает.
Балантайну последняя фраза Росса согрела душу. По реакции Кристины он сделал вывод, что она считает разговоры о проституции дурным тоном. Теперь же получалось, что все не так. Ее огорчало наличие этого социального зла. Генерал ощутил укол стыда из‑за того, что составил себе неправильное мнение. Но изменить он уже ничего не мог: если бы начал извиняться, вновь затронул бы запретную тему.

Перед полуночью, когда остальные разъехались, Балантайн следом за Огастой медленно поднимался по лестнице.
– Знаешь, с каждой новой встречей мне все больше нравится Алан Росс. Кристине очень повезло.
Она повернулась и холодно посмотрела на него.
– И что ты хочешь этим сказать?
– Именно то, что и сказал: даже без всякой предубежденности можно обнаружить, что этот человек совсем не тот, каким ты его представлял. Алан гораздо лучше, чем показался мне при наших первых встречах.
– Я всегда ценила его очень высоко, – твердо ответила Огаста. – Неужели ты думаешь, что я позволила бы нашей дочери выйти замуж за не достойного ее человека?
Ее ответ на удивление больно уколол генерала, и он непроизвольно озвучил истинное положение дел:
– Сомневаюсь, что нам удалось бы найти для Кристины другого жениха.
Глаза Огасты стали такими же чужими, как глаза незнакомцев, с которыми он иной раз встречался взглядом на улице. Чувство удовлетворенности, которое он ощущал за обеденным столом среди стаканов с вином, рассеялось как дым.
– Выбор у нас был. И еще какой. Я свою работу знаю. Или ты полагаешь меня некомпетентной?
Такая мысль никогда не приходила ему в голову, с того самого дня, когда он впервые встретил Огасту на ее дебютном балу. Она все знала и умела – даже тогда. Не нервничала, не флиртовала и не хихикала, и, среди прочего, именно этим привлекла к себе его внимание. Как давно это было… Балантайн попытался вспомнить, что испытывал в тот момент: волнение, предвкушение… но не вышло. Кольнула душевная боль. Те достоинства Огасты, которые раньше радовали его, теперь пугали, как закрытая дверь.
– Это нелепо! – Ему приходилось защищаться, но в этом вопросе он твердо решил не сдавать позиций. – Я знаю Кристину не хуже твоего. – Чудовищная ложь. – У нее удивительно сильная воля. И даже ты, моя дорогая Огаста, можешь иной раз допускать промахи.
Огаста устала. Но и ее застывшего лица хватило, чтобы он замолчал. Она повернулась и продолжила подъем. Спина оставалась прямой, но каждая ступенька преодолевалась с трудом.
– Естественно, – наконец ответила она. – Так же, как и ты, Брэндон. Я хочу, чтобы за столом ты воздержался об обсуждения таких неприятных тем, как трущобы и их несчастные обитатели, особенно когда у нас гости. Это свидетельствует о плохих манерах и вызывает исключительно раздражение. Я ожидала, что ты поймешь это сам. Социальная совесть – это хорошо, но проявлять ее надо в подходящих для этого ситуациях и местах. А с учетом того, что этот скандальный лакей когда‑то служил в нашем доме, я буду тебе признательна, если ты воздержишься от упоминания его имени. Я не хочу, чтобы наши слуги впали в истерику. Это может привести к тому, что половина из них напишет заявление об уходе, а тебе прекрасно известно, как трудно нынче с хорошими слугами! – Она добралась до лестничной площадки и повернула к своей спальне. – Спокойной ночи, Брэндон.
Ему не оставалось ничего другого, как пожелать доброй ночи жене и пойти к себе. Комната показалась незнакомой, хотя и мебель, и книги, и сувениры многие годы стояли на своих местах.

Наутро в коридоре Балантайна встретил Страйд, бледный как смерть. Руки он сцепил на животе, хотя обычно они висели по бокам. Ни одной женщины Балантайн не видел и на мгновение даже подумал, что Огаста права: все взяли расчет и разбежались под покровом ночи, боясь находиться под той самой крышей, где когда‑то жил Макс, словно его призрак мог прийти за ними и утащить в бордель.
Страйд ждал, его глаза переполняла тоска.
– Что теперь? – спросил Балантайн. – Что случилось?
– Газеты, сэр…
Всего‑то! Балантайн ощутил безмерное облегчение.
– Господи, значит, их принесут позже. А если не принесут через час, пошли за ними кого‑нибудь. – И он чуть повернулся, чтобы протиснуться мимо него и пройти на завтрак.
Но Страйд стоял как скала.
– Нет, сэр. Боюсь, я недостаточно ясно выразился. Газеты принесли… я о том, что в них. В Девилз‑акр еще одно убийство, сэр. И теперь все гораздо хуже.
Балантайн не мог представить себе, что может быть хуже кастрации Губерта Пинчина. Попытался, но не получилось.
– Его, правда, не так ужасно… – Страйд замялся, сглотнул слюну, – изуродовали, сэр.
Генерал сначала не понял, потом чуть расслабился.
– Не так ужасно? Но ты сказал, что все гораздо хуже.
Страйд понизил голос.
– Убили сэра Бертрама Эстли, сэр. Его нашли рядом с домом удовольствий, только для мужчин.
– Для мужчин?.. Святый Боже! Ты про гомосексуальный бордель?
Страйд поморщился; он не привык к такой вульгарной откровенности.
– Да, сэр.
– Берти Эстли… – Балантайну стало нехорошо. Внезапно запах кеджери, плывущий из утренней столовой, вызвал тошноту.
– Не желаете выпить бренди, сэр? – предложил Страйд.
– Да, пожалуй. – Благослови Боже этого человека. Балантайн раньше недооценивал его. – Да, с удовольствием. – И он направился к библиотеке.
– Желаете, чтобы я сказал ее светлости, сэр?
Балантайн замер. Ему хотелось уберечь жену от такой неприятной новости. Это ужасно. Лучше бы ей вообще не знать.
– Скажи ей, что произошло еще одно убийство. – Она, конечно, все равно узнает. Такого не скроешь. Но будет лучше, если Страйд тактично сообщит ей об этом, чем она прочитает газетную статью со всеми леденящими кровь подробностями. Или кто‑то, не подумав, сболтнет ей. – Пожалуй, скажи ей, что убили Бертрама Эстли, но не говори, где его нашли.
– Будет исполнено, сэр. К сожалению, о смерти сэра Бертрама очень скоро будут говорить на всех углах. – Страйд поклонился.
– Да, – Балантайн не знал, что еще сказать. – Да. Спасибо, Страйд. – Он прошел в библиотеку и увидел, что бренди уже ждет его на серебряном подносе рядом с газетой. Он налил себе маленький стаканчик и развернул газету.
Тело сэра Бертрама Эстли нашли у двери дома, пользовавшегося в Девилз‑акр сомнительной репутацией. Какая‑то идиотская получилась фраза. Причиной смерти стала глубокая колотая рана в спине, но еще его полоснули ножом по паху. Более интимные части тела не упоминались, но и без этого все было ясно и понятно. Очевидно, убийца намеревался кастрировать сэра Эстли, как и предыдущих жертв, но что‑то или кто‑то его спугнул, и вся безумная ненависть маньяка вылилась в один неистовый взмах ножа. Расследование этого убийства, как и двух других, возложили на инспектора Томаса Питта.
Балантайн опустил газету и выпил бренди одним обжигающим глотком.

Глава 5

В предрассветной темноте к Питту приехал сержант в двухколесном кэбе. Мужчина мял в руках шляпу онемевшими от холода пальцами, пытаясь объяснить причину ночного приезда, не делая упора на ужасных подробностях, увиденных собственными глазами.
Томас сразу все понял. Еще одно убийство. Только очень серьезная причина могла привести сержанта к его двери в такой час.
– На улице жуткий холод, сэр. – Сержант попытался хоть как‑то помочь.
– Благодарю.
Питт надел пиджак, а потом просторное пальто, в котором при ветре напоминал надутый парус. Взял шарф из протянутой руки сержанта, обмотал им шею, нахлобучил шляпу на уши и открыл входную дверь. За порогом, как и предупреждал сержант, его встретил жуткий холод.
Двое полицейских сели в кеб, и тот повез их по неровной брусчатке в Девилз‑акр.
– Так что? – спросил Питт.
Сержант покачал головой.
– Плохо дело. – Он печально вздохнул. – Сэр Бертрам Эстли. Порезан ножом… но… ну… не на куски, как вы могли бы сказать.
– Не так изуродован, как остальные?
– Да… выглядит все так, будто нашего маньяка спугнули. Помешали довести дело до конца… – Он вновь покачал головой. – Не знаю.
– Не дали довести дело до конца? – переспросил Питт.
– Да, сэр. Я не знаю, что придется говорить семье! Его нашли на пороге борделя… который только для мужчин…
– Боже!
Томас наконец‑то понял, в чем дело, почему сержант с таким трудом находил слова. Действительно, как сказать Эстли, что глава их семьи убит и едва не кастрирован на пороге борделя для проституток‑мальчиков? Теперь он понимал и печаль на лице сержанта, и не столь нужное предупреждение о холоде.
Но прежде всего следовало взглянуть на труп и место, где его нашли.
– Извините, сэр. – Сержант чуть глубже надвинул шляпу.
– Кто его нашел и когда? – спросил Питт.
– Констебль Дэбб, сэр. Я оставил его там, чтобы никто ничего не трогал. Смышленый парень. Увидел его… в смысле, сэра Бертрама… в четверть пятого или чуть позже. Тело лежало у порога. Он услышал Биг‑Бен. Поэтому констебль Дэбб подходит и смотрит, что с ним такое. Видит, разумеется, что тот мертв. В Девилз‑акр на мертвецов мы натыкаемся довольно часто, поэтому он не настолько тревожится, чтобы послать за мной, но потом полы пальто раскрываются, и бедняга Дэбб видит, что с ним сделали… или, точнее, не сделали. Тут он послал за нами… сразу же. И я поехал к вам.
– Как вы узнали, кто он? – Долго ли мертвец мог лежать в Девилз‑акр до того, как у него обчистят карманы?
Сержант понял.
– Разумеется, никаких денег, но при нем остались визитные карточки, несколько писем и все такое. В любом случае пока не знаю, что скажет доктор, но много времени это не займет. Не больше часа. Иначе его завалят трупами. Разумеется, к рассвету их поток прекратится. При дневном свете убийцы себя так не ведут. Наверное, стыдятся, не хотят, чтобы их видели. Возвращаются домой, чтобы прочитать молитву за семейным столом. – Презрение в его голосе густотой соперничало с дегтем, но Питт не мог сказать, относится ли оно к Девилз‑акр или к лицемерию убийц. Решил, что в следующий раз, возможно, задаст этот вопрос.
Кеб остановился, они вышли из него. Находились они у южной границы Акра, рядом с рекой, и ее влажное дыхание проносилось над коркой льда на мостовой. Дождь уже прекратился. В темноте над ними возвышались силуэты готических башен Вестминстерского дворца.
Молодой констебль с фонарем стоял над трупом, лежащим в дверной арке и укрытым до подбородка тяжелым пальто. Соблюдение приличий потребовало от констебля прикрыть также лицо покойного, и теперь он стоял рядом без плаща, дрожа всем телом. Странное почтение к мертвым, подумал Питт, заставляющее живых раздеваться и замерзать, согревая тех, кого уже коснулся могильный холод.
– Доброе утро, сэр, – уважительно поздоровался констебль. – Доброе утро, мистер Питт.
Широкая известность в узких кругах, ничего не попишешь.
– Доброе утро, констебль Дэбб, – ответил Томас. Темная улочка пахла грязью и отбросами. На другой ее стороне в дверных арках спали бродяги. В сером свете раннего утра они не так уж и отличались от трупа сэра Бертрама Эстли. – Как вы узнали, что он мертв? – спросил он, гадая, что заставило констебля остановиться и оглядеть именно это тело.
Констебль Дэбб чуть выпрямился и расправил плечи.
– Западная сторона улицы, сэр.
– Западная сторона?
– Ветер с востока, сэр. Еще и дождь. Никто, даже пьяница, не уляжется спать на мокрое, когда можно найти убежище в двадцати футах на другой стороне.
Питт одобрительно улыбнулся, поднял плащ и протянул констеблю. Наклонился над трупом. Увидел, что Бертрам Эстли – симпатичный молодой человек: правильные черты лица, красивый нос, светлые волосы и бакенбарды, чуть более темные усы. Закрытые глаза не позволяли определить, как они выглядели при жизни.
Питт перевел взгляд на тело и откинул пальто, которым констебль Дэбб, соблюдая приличия, прикрыл рану. Она оказалась поверхностной, больше напоминавшей длинную царапину, чем разрез. Крови вытекло немного. Питт приподнял труп за плечи, чтобы взглянуть на спину. Увидел дыру в пальто и большое темное пятно левее позвоночника. Смертельная рана, такая же, как у двух первых жертв. Он вернул тело в прежнее положение и спросил:
– Вы послали за хирургом?
– Да, сэр. – Разумеется, он послал. Профессиональная гордость не позволила бы забыть об этом важном моменте.
Питт оглядел улицу. Ничего необычного. Узкая, осевшие дома на каждой стороне, подгнившие бревна, обвалившаяся штукатурка, плесень, переполненные ливневые канавы. Заметил бы кто‑нибудь человека, несущего труп или двух дерущихся людей? Томас в этом сомневался. Если бы нашелся свидетель, входящий в бордель или выходящий из него, удалось бы их найти? Заговорили бы они? Едва ли. За гомосексуализм полагались долгий тюремный срок и пожизненное изгнание из общества. Разумеется, его практиковали, но тайком, ничем не выдавая себя, и заставить людей признать, что они ходоки по этой части, представлялось крайне затруднительным.
– Посмотрите, что еще можно здесь найти, – распорядился Питт. – У вас есть адрес семьи?
– Да, сэр. – Сержант протянул ему листок, вырванный из блокнота.
Томас вздохнул.
– Тогда я, пожалуй, пойду и сообщу им до того, как газетчики успеют напечатать экстренный выпуск. Никто не должен узнавать о таком из газеты.
– Конечно, сэр. Боюсь, репортеры побывали здесь час тому назад. Не знаю, как они об этом прослышали…
Это не стоило и обсуждать. У репортеров везде находились глаза и уши. В трущобных районах люди привыкли к смерти и за шестипенсовик позволяли кому‑то из скупщиков новостей стремглав бежать на Флит‑стрит с материалом для первой полосы.
Питт влез в кеб и назвал кучеру адрес лондонского дома Эстли.
Небо уже заметно просветлело, когда он вышел на тротуар рядом с нужным ему домом и отпустил кеб, поскольку понятия не имел, сколько времени проведет с близкими убитого.
Улица практически пустовала. Служанка выносила мусор. Мальчишка зашел в дверь черного хода. Окна горели только в той части дома, которую занимали слуги. Питт поднялся по ступеням к парадной двери и постучал. Ее открыл лакей, на лице его читалось изумление. Питт не дал ему времени оценить гостя по внешности.
– Доброе утро, – поздоровался он. – Я из полиции. Боюсь, у меня очень прискорбные новости. Вас не затруднит проводить меня в подходящее место и поставить в известность главу семьи? И вам лучше принести бренди или то, что вы сочтете наиболее уместным, чтобы сгладить шок.
Лакей застыл столбом. Он не запротестовал, когда Питт переступил порог и закрыл за собой дверь.
– Сэр Бертрам… – начал лакей.
– Его нет дома, – перебил его Питт. – Я знаю. Боюсь, он мертв.
– Ох. – Лакей попытался взять себя в руки, но слова Питта совершенно выбили его из колеи. – Я… – он шумно сглотнул, – я лучше позову мистера Ходжа, дворецкого… и мистера Бью, брата сэра Бертрама. – Прежде чем Питт что‑либо ответил, лакей распахнул дверь в холодную утреннюю гостиную, где служанка уже вычистила камин, но еще не успела его разжечь. – Сэр. – И оставил Питта, метнувшись к концу темного коридора, к двери, обитой зеленым сукном, за которой его ждала безопасность.
Томас оглядел комнату. Все дорогое, по большей части экзотическое: лакированные японские столы, инкрустированное черное дерево, резьба по камню, французские акварели на стенах. Эстли хватало и вкуса, и денег, чтобы окружать себя красотой, и своим выбором они демонстрировали широту взглядов.
Вошел седовласый дворецкий: лицо серьезное, в руках серебряный подсос с бренди и стаканами из французского хрусталя.
– Фредерик прав, сэр, и сэр Бертрам погиб в результате несчастного случая?
Лгать не имело смысла. Именно дворецкому предстояло держать слуг в узде и следить за тем, чтобы в первые часы и дни после трагедии в доме поддерживался привычный порядок.
– Сожалею, но речь не о несчастном случае. Сэра Бертрама убили.
– Ох! – Ходж так резко поставил поднос на столик, что стаканы звякнули. – Ох!
И больше не произнес ни слова, пока вновь не открылась дверь. На пороге появился молодой человек, в ночном наряде и халате. Волосы блестели после утреннего омовения, но он еще не побрился. Внешнее сходство с убитым сразу бросалось в глаза: тот же широкий лоб и красивый нос. Но лицо было живым: губы, готовые разойтись в улыбке, если б не страшная весть, и широко раскрытые голубые глаза.
Он закрыл дверь.
– Что такое?
Питт осознал, как ему повезло с Малленом и Валерией Пинчин. А здесь, похоже, его ждало тяжелое испытание.
– Я очень сожалею, сэр, – начал он ровным голосом, точно зная, что лучше сказать все сразу: это более милосердно, чем по крохам делиться жуткими подробностями. – Должен сообщить вам, что этой ночью мы обнаружили тело вашего брата, сэра Бертрама. В Девилз‑акр. Боюсь, его убили – в той же манере, что и доктора Губерта Пинчина, хотя тело изуродовано не в такой степени… – Он замолчал. А что еще мог сказать? Потом повторил: – Очень сожалею, сэр.
Бью Эстли несколько секунд стоял, не шевелясь. Потом расправил плечи и подошел к столу. Ходж предложил ему бренди, но молодой человек отмахнулся.
– В Девилз‑акр?
Лучше спрашивать сразу, пока действует онемение от шока, – или позже, когда анестезия заканчивается и начинает саднить открывшаяся рана? В любом случае этот вопрос Питт не мог не задать.
– Вы знаете, что сэр Бертрам мог делать в том районе?
Бью Эстли посмотрел на него. Потом взял стакан с бренди, наполненный Ходжем, и осушил двумя глотками. Налил себе еще – и тут же выпил.
– Полагаю, лгать нет смысла, инспектор. Берти иногда играл в карты – не так, чтобы по большим ставкам, и я не думаю, что проигрывал. Более того, я полагаю, он постоянно выигрывал. Обычно ходил в тот или другой клуб для джентльменов. Но иной раз ему нравилось заглянуть в лачужные районы, вроде Уайтчепела или Девилз‑акр. Понятия не имею почему. Отвратительные места! – Он помолчал, словно в надежде, что это невероятное известие еще может оказаться ошибкой.
Питт удивился: в состоянии шока Бью Эстли настолько переменился, что его даже не возмущало пребывание полицейского в утренней гостиной его дома, не говоря уже о вопросах, касающихся ближайших родственников. В голосе Бью не слышалось пренебрежения.
– Вчера вечером сэр Бертрам поехал играть в карты?
Бью протянул руку к стулу, и Ходж тут же подвинул его. Бью сел. Дворецкий почтительно отступил на шаг.
– Нет. – Бью обхватил голову руками, уставился в стол. – Нет. Он поехал к Мей. Его пригласили на обед.
– Мей?
– Ох, разумеется, вы же не знаете. Мисс Вулмер… она и Берти собирались обручиться… по крайней мере, я так думаю. Господи! Мне лучше поехать и сказать ей. Не могу допустить, чтобы она узнала об этом от полиции или до нее дошли какие‑то идиотские сплетни. – Он посмотрел на Питта, но в глазах не читалось надежды. – Как я понимаю, от газетчиков это не скроешь? Мой отец умер, но мама живет в Глостершире. Я должен написать… – Он не договорил.
– Очень сожалею, но репортеры побывали на месте преступления раньше, чем туда вызвали меня, – ответил Питт. – В таких местах шестипенсовик – большие деньги. – И подумал, что более подробных объяснений не требуется.
– Разумеется. – На плечи Бью словно навалилась невероятная усталость, от живости, которая читалась на его лице несколькими минутами раньше, не осталось и следа. – Вы не станете возражать, если я оденусь и немедленно поеду к мисс Вулмер? Я не хочу, чтобы она услышала об этом от кого‑то еще.
– Нет, сэр, это наиболее правильное решение, – ответил Питт, наблюдая, как Бью поднимается со стула. Теперь предстояло сказать и остальное: все равно еще до полудня об этом узнал бы весь Лондон. – Боюсь, есть еще один момент, сэр. Его нашли в крайне… – он поискал подходящее слово, – в крайне неудачном месте.
– Вы сказали, в Девилз‑акр.
– Да, сэр… но еще и на пороге борделя, только для мужчин.
Лицо Бью напряглось в попытке улыбнуться.
– Конечно же, бордели для них и предназначены, инспектор.
Питту не хотелось этого говорить: младший брат убитого ему понравился.
– Я не об этом. В большинстве борделей работают женщины… – договаривать он не стал.
Темно‑голубые глаза Бью широко раскрылись.
– Это нелепо… Берти не…
– Нет, – быстро согласился Питт. – Он находился рядом. Я думаю, именно там убийца напал на него. Но я должен вас предупредить: газеты скорее всего об этом упомянут.
Бью пробежался рукой по волосам, которые падали на лоб.
– Да, полагаю, упомянут. Они не оставят в покое даже принца Уэльского, так что с Берни, конечно же, церемониться не будут. Если позволите, я пойду оденусь. Ходж нальет вам бренди или чего‑то еще, – и он ушел, прежде чем Томас успел его поблагодарить.
Питт решил попросить чашку чая, а может, и гренок. От одной этой мысли пустота внутри стала еще холоднее. Смотреть на труп – удовольствие маленькое, но мертвые ничего не чувствуют. Сообщать живым о смерти близкого человека – вот что доставляло боль Питту, вызывало у него чувство вины и беспомощности. Он приносил дурную весть – сторонний наблюдатель, никоим образом не связанный с убитым.
Чай Питт решил выпить на кухне. К Бью Эстли на тот момент вопросов у него больше не было, но в той части дома, которую занимали слуги, он мог что‑то выяснить. Даже случайно. А позднее, после того, как первые новости станут достоянием общественности, ему предстояло повидаться с мисс Мей Вулмер, которая, судя по всему, последней говорила с Бертрамом Эстли перед его отъездом в Девилз‑акр.

За короткое время, проведенное на теплой кухне, с кружкой чая в руках, Питт узнал многие подробности от Ходжа, лакея, камердинера и нескольких служанок. Позднее он остался на ленч, сидел за длинным столом со всеми слугами. Горничные всхлипывали, лакеи молчали, у кухарки и посудомойки покраснели носы.
Но все факты, которые он узнал, укладывались в образ обычного молодого человека с титулом, симпатичного и располагающего более чем достаточными средствами для существования. Его характер ничем особенно не выделялся: следует ожидать чуточку эгоизма от старшего сына, который с рождения знает о своем неотъемлемом праве наследования. Если в нем проявлялись злость и жадность, то слуги этого не видели. Его привычки тоже не выходили за рамки общепринятого: время от времени азартные игры, но почему нет, если он мог позволить себе тратить деньги? Случалось, что он выпивал лишку, но в таком состоянии не лез в драку и не распускал руки. Никто из служанок не жаловался, и он не ограничивал домашние расходы. В общем, Бертрам Эстли являл собой идеал джентльмена.
Чуть позже двух часов дня Питту позволили войти в дом Вулмеров, вновь с неохотой и лишь после напоминания, что не стоит разжигать любопытство соседей. Никто же не хотел, чтобы стало известно о приходе полицейского в дом, какой бы ни была причина!
– Мисс Вулмер не сможет увидеться с вами, – холодно выдал лакей. – Она только что получила горестную весть и безутешна.
– Я знаю, что это за горестная весть, – ответил Питт. – К сожалению, раз уж сэр Бертрам обедал здесь вчера, я обязан спросить у мисс Вулмер, что ей известно о его настроении и самочувствии. Возможно, она также знает, куда собирался сэр Бертрам после расставания с ней…
Лакей, не мигая, смотрел на Питта, пораженный его бестактностью.
– Я уверен, если мисс Вулмер знает что‑нибудь важное для вас, она с радостью поставит вас в известность после того, как ей станет лучше, – произнес он все тем же ледяным тоном.
Весь день Питт выражал исключительно сочувствие, но теперь получил возможность дать волю накопившейся в нем злости.
– Боюсь, расследование убийства не может ждать улучшения состояния мисс Вулмер, – отчеканил он. – В Девилз‑акр орудует безумец. Три человека уже убиты и изувечены, и если мы его не поймаем, есть все основания полагать, что появится и четвертая, и пятая жертвы. Ждать времени нет. Пожалуйста, сообщите мисс Вулмер, что я сожалею о необходимости побеспокоить ее в такое время, – продолжил Питт, – но она, возможно, располагает сведениями, которые помогут арестовать убийцу Бертрама.
Лакей побледнел.
– Хорошо… если по‑другому нельзя, – с неохотой смирился он, оставил Питта одного и пошел по коридору, прикидывая, что скажет хозяйке.
Прошло больше получаса, прежде чем Питта провели в гостиную, заполненную картинами, статуэтками, кружевами, вышивкой, рукоделием. В камине пылал огонь, горели все лампы. Разумеется, окна закрывали портьеры, как и положено в доме, где скорбели об отошедшем в мир иной.
Мей Вулмер, удивительно красивая девушка с отменной фигурой, сидела на кушетке, одетая в сизо‑серое, вроде бы и не в трауре, но этот цвет в достаточной мере характеризовал ее чувства. Питт отметил густые волосы цвета меда, правильные черты лица, большие, широко посаженные глаза, носовой платок в белоснежной руке.
Миссис Вулмер стояла позади нее, как часовой; большую грудь обтягивало лиловое платье, тоже не траурное, но соответствующее сложившейся двусмысленной ситуации. В волосах, цветом как у дочери, уже серебрилась седина, лицо оплыло, появился второй подбородок. Не вызывало сомнений, что случившееся оскорбило ее до глубины души, и она ухватилась за возможность излить гнев на Питта. Он пришел сам и, как она полагала, беззащитный. Так что миссис Вулмер встретила его злобным взглядом.
– Не могу представить себе, почему вы сочли необходимым явиться к нам в такой час, – от голоса веяло арктическим холодом. – Надеюсь, вам достанет такта завершить свой визит предельно быстро.
Питту хотелось ответить на грубость грубостью, растолковать ей, что он понимал под тактичностью: это вопрос самоконтроля, уважения к другим, а потому, если уж нельзя обойтись без неприятных вопросов, ты ограничиваешься необходимым минимумом.
– Мистер Бью Эстли сказал мне, что сэр Бертрам собирался обедать у вас вчера вечером. Он действительно отобедал?
Они не пригласили его сесть, и миссис Вулмер осталась стоять на страже.
– Да, отобедал, – резко ответила она.
– В какое время он ушел?
– Чуть позже одиннадцати. Точно сказать не могу.
– Он пребывал в полном здравии, в хорошем настроении? – Конечно, вопрос Питт задал бессмысленный. Даже если бы случилась яростная ссора, ни одна из женщин в этом бы не призналась. Во всяком случае, ему.
– В превосходном. – Миссис Вулмер вскинула подбородок. – Сэр Бертрам обожал бывать у нас. Ему нравилась моя дочь. Если на то пошло, он уже интересовался моим мнением на случай, если он попросит ее руки. – Она глубоко вздохнула, тень неуверенности пробежала по лицу.
Это ложь, которую теперь невозможно опровергнуть? Нет… Бью Эстли говорил то же самое. Так чего сомневаться? Прошлым вечером между ними пробежала черная кошка? Кто‑то передумал?
– Я очень сожалею, что так вышло, мадам, – механически ответил Томас. – Сэр Бертрам говорил что‑нибудь о том, что собирался делать после ухода от вас?
Ее брови взлетели вверх.
– А что тут говорить? Полагаю, собирался домой.
– Я не могу этого понять, – впервые подала голос Мей. Голос Питту понравился, низковатый, но мелодичный. – Я совершенно не могу этого понять.
– Разумеется, не можешь! – раздраженно бросила миссис Вулмер. – Такое непостижимо для любого порядочного человека. Можно только предположить, что его похитили. В этом направлении вам надо двигаться, мистер… – Она не произнесла его фамилии, дернула плечом, показывая, что фамилия никакого значения не имеет. – Бедного сэра Бертрама похитили. А когда преступники поняли, кто оказался у них в руках, они испугались…
– Может, Берти сражался с ними? – предположила Мей. Слезы покатились из ее глаз. – Он же такой храбрый! Наверняка сражался!
Миссис Вулмер такое объяснение понравилось.
– Они подло напали на него. Из засады! Так все и произошло, я уверена! Не понимаю, зачем мы платим полиции, если они допускают подобное!
За ленчем Питт уже допросил кучера Эстли.
– Сэр Бертрам не уехал в собственной карете? – полюбопытствовал он.
– Простите? – Миссис Вулмер ожидала извинений и попытки оправдаться, но не такого неожиданного вопроса.
– Нет, – ответила за нее Мей. – Он отпустил свою карету, а вечером Уиллис вызвал ему кеб. Мы предложили ему нашу карету, но он не хотел об этом и слышать. Он был таким щепетильным. – Она промокнула щеки платочком. – Таким щепетильным…
– Если бы мы настояли на своем, его бы не похитили! – миссис Вулмер по‑прежнему винила в произошедшем Питта, точнее, в его лице всю лондонскую полицию. Кто, как не она, должна защищать на улицах благородных дам и господ?
Возможность, что Эстли похитили, существовала, но Питт полагал ее минимальной. Однако если обе дамы не знали о привычке сэра Бертрама иногда заглядывать в Девилз‑акр, не имело смыла просвещать их на сей предмет. Скорее всего они бы все равно ему не поверили. И возможно, злостью они пытались перебороть горе. Такое случалось не так и редко. В случае болезни вина возлагалась на врача, который не сумел спасти; в случае преступления – на полицию.
Питт посмотрел на них. Мей по‑прежнему придерживалась правил поведения для юной леди. Истинное осознание горя еще не дало себя знать. Юбка, падающая аккуратными складками; руки, лежащие на коленях, красивые, словно высеченные из мрамора; прекрасное лицо. В таком виде она могла бы позировать неоклассическому художнику. Правда, пришлось бы убрать со столов три четверти статуэток и салфеточек, а также вынести фортепиано, которое стояло у нее за спиной.
Миссис Вулмер щетинилась, как Британия, готовящаяся отбросить врага от своих берегов. Обе женщины еще пребывали в замешательстве и ничем не собирались делиться. Давить на них не имело смысла. Они бы не поняли, чего от них добиваются. Только со временем они, возможно, что‑то вспомнят: слово или жест, имеющие значение…
– Он уехал в кебе примерно в одиннадцать, – повторил Томас. – И, как вы говорите, в полном здравии и в превосходном настроении, с намерением сразу вернуться домой.
– Именно так, – подтвердила миссис Вулмер. – я представить себе не могу, что еще вы рассчитывали от нас услышать.
– Меня интересовало только время, мадам, и транспортное средство. А также что, насколько вам известно, заезжать куда‑то еще он не собирался.
Она выдохнула через нос, чуть всхрапнув, напомнив ему ломовую лошадь.
– Тогда, если это все, будьте так любезны, избавьте нас от вашего присутствия и позвольте нам остаться одним.
Питт вышел через парадную дверь, которую открыл ему лакей, по ступеням спустился на тротуар и зашагал по улице на восток, навстречу ветру. Он задался вопросом: какова Мей Вулмер в отсутствие матери? И любил ли ее Бертрам Эстли? Она, несомненно, красавица, и манеры у нее хорошие. Если бы Мей стала женой джентльмена, светское общество, безусловно, приняло бы ее с распростертыми объятьями. Хватало ли ей остроумия и смелости, чтобы смеяться над собой и хвалить других, не воспринимая это тяжелой работой? Добрая ли она? Или об этом Бертрам Эстли даже не задумывался? Возможно, ему хватало красоты и скромности… Для большинства мужчин точно хватало.
И что он увидел в лице Бью Эстли, когда тот подумал о Мей, пусть даже и потрясенный горем? Еще и любовь?
Ему придется помнить при следующей встрече с братом убитого, что тот уже сэр Бью! И гораздо более обеспеченный человек. Возможно, по прошествии положенного периода времени он даже займет место брата и в сердце Мей Вулмер, женится на ней. Вполне возможно, что миссис Вулмер приложит все силы, чтобы он женился. Среди перспективных женихов немногие обладают и титулом, и богатством, а год уже начался, и до следующего сезона рукой подать.
Питт поднял воротник пальто: восточный ветер пронизывал до костей. Его не радовала мысль о том, что придется копаться в отношениях братьев Эстли.

Утром за ним послал начальник.
Дадли Этельстан поднялся из‑за стола, когда Томас вошел в его кабинет. Костюм, сшитый по фигуре, сидел как влитой, но узел галстука сполз вбок, а воротник, похоже, сдавливал шею. На большом столе лежал ворох утренних газет.
– Питт, заходите. Мы должны с этим что‑то сделать… Это ужасно! Меня спрашивал об этом комиссар, сам пришел сюда. Остается только получить письмо от премьер‑министра…
– Из‑за трех убийств в трущобном районе? – Питт переводил взгляд с хаоса на столе на багровое лицо Этельстана. – Через день‑другой случится очередной светский скандал, и они об этом забудут.
– Вы можете в этом поклясться? – Этельстан выпучил глаза и раскинул руки. – Устройте такой скандал, пожалуйста. Боже правый, вы не представляете себе, как отозвалось последнее убийство. Приличные люди боятся… – Он резко оборвал фразу.
– Заходить в Девилз‑акр? – с улыбкой закончил за него Томас.
Этельстан поморщился.
– Вам‑то просто проявлять благочестие, Питт. Объясняться с этими людьми – не ваша забота… И слава богу, иначе от лондонской полиции остались бы рожки да ножки! Некоторым очень влиятельным людям нравится развлекаться в таких заведениях, как у Макса Бертона. Они согласны на то, что с них запросят слишком много, ограбят на улице, даже врежут по физиономии. Но чтобы убили и кастрировали! Господи… они не хотят об этом слышать! И – скандал, стыд!
– Может, какой‑то ретивый реформатор пытается таким образом закрыть все публичные дома? – усмехнулся инспектор.
– Могли бы и не дерзить. – По голосу не чувствовалось, что Этельстан сердится. – Не время сейчас для легкомыслия, Питт. – Он сунул палец под воротник, словно хотел его растянуть. – Эти преступления следует раскрыть и отправить маньяка в ад, где ему самое место. И мне без разницы, кто он – рехнувшийся священник, решивший собственноручно очистить Лондон от грешников, или жадный сутенер, устраняющий конкурентов, чтобы создать собственную империю. Насколько нам удалось продвинуться?
– Практически топчемся на месте, сэр…
– Обойдемся без оправданий, черт побери! Факты, свидетели… что нам известно?
Питт повторил результаты нескольких вскрытий.
– Пользы от этого немного. – В голосе Этельстана слышалось отчаяние.
– Свидетелей нет, – добавил Томас.
– Вообще нет?
Питт, чуть улыбаясь, пожал плечами.
– А откуда им взяться? Или кто‑то из разъяренных людей, упомянутых вами, при этом присутствовал?
Этельстан бросил на него сердитый взгляд.
– А другие сутенеры… шлюхи, бродяги… кто угодно?
– Нет.
Этельстан закрыл глаза.
– Черт! Черт! Черт! Вы должны его поймать, Питт! – Он закрыл лицо руками. – Можете представить себе, что они с нами сделают, если следующей жертвой окажется аристократ или член парламента? Они нас распнут!
– А чего они от нас ждут? Мы должны патрулировать улицы Девилз‑акр, на которых расположены публичные дома?
– Не говорите ерунды! Они хотят, чтобы мы избавились от этого маньяка, и все стало бы, как всегда. – Начальник смотрел на Питта, в глазах стояла мольба. – И мы должны это сделать! Привлеките всех ищеек. Всех информаторов! Заплатите, если возникнет такая необходимость. Только немного… не теряй головы! Кто‑то заговорит, кто‑то знает… Мотивы, соперничество, ревность… ищите все. Посмотрите, кто терял деньги. Мой совет – найдите того, кто убил этого сутенера Макса, и тогда удастся распутать весь клубок. Есть какая‑то связь между Максом и этим доктором Пинчином?
– Пока мы ее не нашли, – ответил Питт, понимая, что это его неудача. Почувствовал, как напряглось лицо.
– Что ж, выметайтесь отсюда и найдите! – Этельстан сжал кулаки. – Ради бога, найдите, Питт! Посадите кого‑нибудь за решетку. Мы должны остановить это… это… – Он скинул на пол газету, показав стопку писем на тисненой бумаге. – Они в панике. Важные люди очень обеспокоены!
Питт сунул руки в карманы.
– Да… я уверен, так оно и есть.
– Так займитесь этим! – раздраженно крикнул Этельстан. – Выметайтесь отсюда и сделайте что‑нибудь!
– Да, сэр.

И Питт вернулся в Девилз‑акр, чтобы более подробно выяснить у Амброза Меркатта обстоятельства его соперничества с Максом. Он застал сутенера в алом халате с бархатным воротником и манжетами и в исключительно дурном настроении.
– Я не знаю, чего вы от меня ждете! – сердито воскликнул он. – Я понятия не имею, кто убил этого гнусного типа. Я уже рассказал вам все, что мог. Святый Боже, врагов у него хватало!
– И ты, похоже, самый явный. – Питт получил новую информацию от двух констеблей и не желал слушать поучения этого женоподобного сутенера, одетого в красный халат в десять утра. – Макс Бертон оттянул на себя немало твоих клиентов, и к нему перебежали как минимум четыре твои лучшие шлюхи. Он представлял собой огромную угрозу твоему благосостоянию.
– Ерунда! – Взмахом длинных пальцев Амброз отмел эту идею, сочтя ее нелепой. – Я уже вам говорил, женщины приходят и уходят. Со временем они ушли бы от Бертона к кому‑нибудь еще. В этом нет ничего необычного. Если бы вы хоть что‑то понимали в своей работе, инспектор, то начали бы искать замужних женщин, которых он использовал. Начните с Луизы Граббе! Готов спорить, вы об этом даже не подумали, так? – Его глаза удовлетворенно блеснули, когда он увидел изумление на лице Питта. – Естественно, не подумали! А мне любопытно, как относился к Максу Альберт Граббе… Почему‑то мне представляется, что он с удовольствием порезал бы его на куски, и в самых интимных местах! – Амброз скривился. Подобную вульгарность он находил отвратительной. Сам жил за счет сексуальных аппетитов других, но терпеть не мог об этом говорить. Он сел и положил ногу на ногу.
Питт подумал, что Луиза Граббе – плод воображения Амброза, но у того на лице читались искренность и удовлетворенность.
– Почему нет? – Питт действительно решил, что идея разумная. – И где мне найти Альберта Граббе?
Амброз улыбнулся.
– Мой дорогой инспектор, вы действительно абсолютно некомпетентны? Откуда мне знать? Просмотрите оставшиеся после Макса бумаги и выясните, как он с ней связывался. Он подбирал женщину клиенту. Не подсовывал, кого придется. Для этого нужен талант, знаете ли! У нас проститутку выбирают не наугад.
– Благодарю, – с сарказмом ответил Питт. – Признаюсь, я не в полной мере оценивал вашу виртуозность.
– Что?
Объяснять Питт не стал. Ощутил удовлетворенность, но победа получилась жалкой, и он это знал. Душу она не согрела.
– Как я понимаю, Луиза Граббе не была единственной… просто ты хочешь дать мне только одно имя. – Питт вернулся к главному для себя.
– Я же говорил вам, инспектор, Макс Бертон меня не интересовал. – Лицо Амброза вновь стало бесстрастным. – Я не следил, кто к нему приходит, а кто уходит. С какой стати? У меня постоянные клиенты, и дела идут прекрасно. Естественно, кое‑кому он мешал, отнимая их долю в бизнесе. На вашем месте я бы поинтересовался Долтонами. Они работают в дешевом сегменте. Смею сказать, у них была причина обижаться на Макса.
Питт мог бы вернуться в полицейский участок и узнать все необходимое о Долтонах, но не хотел терять времени. Понимал, что его гордость переживет.
– Где их искать?
Улыбка, изогнувшая губы Амброза, говорила о том, что ему нравится просвещать полицейского.
– Кроссгейт‑стрит. Действительно, инспектор, что бы вы без меня делали?
– Спросил бы кого‑нибудь еще, – ответил Питт. – Тебе лучше не искушать меня, Амброз. Не будь Девилз‑акр такой выгребной ямой, я бы склонился к тому, чтобы уменьшить на один число борделей. – Он оглядел комнату со светлыми обоями. – Но что от этого изменится? Ты когда‑нибудь читал о подвигах Геркулеса?
Амброз знал, что его оскорбляют, прямо и завуалированно. Его это возмущало, но что он мог поделать.
– Нет, похоже, не читал. – Питт сам ответил на свой вопрос. – Посмотри тот, где про авгиевы конюшни. Мы могли бы запрудить Темзу!
– Я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите, – фыркнул Амброз. – Может, вам лучше заняться своей работой? Мне представляется, что вы не настолько продвинулись в расследовании, чтобы стоять здесь и попусту тратить свое время… и мое тоже.
Правда колола глаза. После того как убили Губерта Пинчина и Берти Эстли, мотив убийства Макса становился все менее важным.
– Сэр Бертрам Эстли когда‑нибудь был твоим клиентом? – спросил Питт уже с порога.
Амброз вскинул узкие брови.
– Честное слово, инспектор, неужели вы думаете, что я спрашиваю у джентльменов их имена и фамилии?
– Нет, я не думаю, что ты спрашиваешь, Амброз, – ровным голосом ответил Питт, – но у меня есть ощущение, что ты их знаешь.
Меркатт улыбнулся. В определенном смысле инспектор признавал его компетенцию и профессиональный опыт. На мгновение на его лице отразилась нерешительность, потом исчезла.
– Ни Бертрам Эстли, ни доктор Пинчин. – Улыбка стала шире. – Извините.
Питт ему поверил. Нерешительность, по мнению Томаса, говорила о том, что он выбирал, то ли сказать правду, то ли приврать насчет обширности своей клиентуры, доказывая, что конкуренция Макса не пугала его.
– Значит, к тебе они не заглядывали. – Питт еще раз оглядел гостиную и чуть усмехнулся. – Да… пожалуй, не заглядывали. – И он закрыл за собой дверь, отсекая горячие глаза Амброза и внезапно вспыхнувшую на его лице злость.

На Кроссгейт‑стрит, грязной и продуваемой холодным ветром, Томас без труда нашел заведение Долтонов. Его провели в большую, веселенькую гостиную, где преобладали красные и розовые цвета, а в камине пылал огонь, хотя время только‑только перевалило за полдень. Вероятно, Долтоны принимали клиентов круглосуточно. Он не ощутил затхлого, едкого запаха публичных домов, свойственного им в свободные от работы часы. Вероятно, здесь держали горничных, как и в любом городском доме.
Его встретила полная круглолицая деваха, достаточно ординарная, со здоровым цветом лица, словно недавно приехавшая из деревни. Питт почувствовал укол жалости: она могла бы найти себе занятие и получше. Но, с другой стороны, получив место в публичном доме, с крышей над головой и регулярными завтраками, обедами и ужинами, она оказалась куда в лучшем положении, чем многие женщины, бродившие по улицам в поисках любого мужчины, который купит тело, чтобы оплатить еду для ее ребенка и одежду, прикрывающую спину.
Инспектор заговорил первым, прежде чем она успела предложить ему свои услуги.
– Я из полиции. Хочу побеседовать с мистером Долтоном. Возможно, он располагает нужными мне сведениями.
– Мистером… ох! – Она все поняла и заулыбалась. – Вы говорите про мисс Долтон. Мне пригласить мисс Мэри или мисс Викторию, сэр? Хотя у меня нет уверенности, что они захотят встречаться с полицией!
– Мисс… – Томасу и в голову не приходило, что публичным домом заведуют женщины, хотя он не мог понять, почему. В убранстве гостиной чувствовалась женская рука, и выглядела она куда более уютной, чем у Макса или Амброза Меркатта. Он находил, что эта гостиная гораздо ближе к семейной, хотя не мог объяснить, как такое могло быть.
– Можешь позвать любую мисс Долтон, – ответил он. – И я настаиваю на встрече. Речь идет об убийстве. Если они меня вынудят, я вернусь с другими полицейскими, и тогда уж не знаю, чем все закончится. Не думаю, что кому‑то этого хочется. Заведение обязательно понесет урон.
На лице девушки отразилось удивление. Она по‑прежнему улыбалась, говорила вежливо, но чувствовалось, что его слова ее как‑то задели.
– Если вы подождете здесь…
Она упорхнула, и Питт, конечно же, огорчился. Не следовало ему вести себя так грубо, но теперь он уже ничего не мог изменить.
Буквально через минуту в гостиную вошла другая женщина, постарше, лет тридцати с небольшим, с высокой грудью, симпатичным, но бесстрастным лицом и россыпью веснушек на коже, в простеньком, цвета лаванды, платье с высоким воротником и, насколько мог видеть Питт, совершенно без косметики.
– Я Виктория Долтон, – представилась она. – Вайолет говорит, что вы из полиции и желаете поговорить со мной. Не соблаговолите пройти в другую гостиную, в дальней части дома? Вайолет принесет нам чай.
Остро ощущая абсурдность ситуации, чувствуя, что где‑то просчитался, Томас молча последовал за стройной, фигуристой Викторией в большой красно‑розовый холл с диванами и креслами, а потом – по коридору, который привел их в маленькую, еще более уютную гостиную, где тоже пылал камин. Откуда‑то сверху донесся радостный вскрик и веселый женский смех. Мужских голосов он не услышал. Вероятно, две женщины делились подробностями своих похождений, а не обслуживали клиентов.
Виктория Долтон села на большой зеленый диван и предложила Питту расположиться на таком же, напротив нее. Затем сложила руки на коленях и выжидающе посмотрела на него.
– Так чего вы от нас хотите?
Питт несколько растерялся: она держалась так сдержанно, разительно отличаясь от Макса, каким он представлял его себе, или Амброза Меркатта. Да и сам дом более всего напоминал жилище какого‑нибудь представителя среднего класса – удобный, с семейной атмосферой. Язык не поворачивался назвать его борделем, что казалось нелепым.
– Я расследую убийство, мадам, – начал он совсем не так, как намеревался. Каким‑то образом рядом с ней он чувствовал себя не в своей тарелке. – Если на то пошло, три убийства.
– Как неприятно, – эти слова она произнесла так, будто он пожаловался на погоду, и при этом продолжала смотреть на него чистыми, искренними глазами, как послушный ребенок, ожидая продолжения.
Это сбивало с толку. То ли она не поняла его, то ли воспринимала убийства повседневным явлением, и они совершенно ее не шокировали. Встретившись со взглядом ее серых глаз, Питт решил, что второе предположение более верное.
Вайолет принесла чай, поставила поднос на столик и вышла. Виктория наполнила две чашки, одну протянула ему. Он принял ее со словами благодарности и начал снова:
– Первым убили Макса Бертона. Он держал дом на Джордж‑стрит. Вероятно, вы знали его?
– Разумеется, – кивнула она. – Нам известно, что его убили.
– Он хорошо знал свое дело? – Почему допрос давался ему с таким трудом? Причина состояла в том, что Виктория отгородилась крепостной стеной и, в отличие от Амброза Меркатта, не отбивалась от него.
– Да, – ответила она, – его талант не вызывал сомнений. – И тут на ее лице проступила злость, впервые она дала эмоциональную реакцию. Уголки полных губ опустились, но у Питта сложилось ощущение, что он не обидел ее лично; просто она неодобрительно относилась к тому, что делал Макс.
– Амброз Меркатт говорит, что он использовал высокородных женщин в своем заведении на Джордж‑стрит, – продолжил Питт.
Виктория чуть улыбнулась.
– Да, Амброз Меркатт мог вам это сказать.
– Это правда?
– Да, конечно. Ума Максу хватало. Женщин влекло к нему, знаете ли. И есть определенная прослойка женщин, рожденных в хороших семьях, ничем не занятых, вышедших по расчету за ни на что не годных мужей, зачастую гораздо старше по возрасту, бесполезных в спальне, лишенных как страсти, так и воображения, которых душит скука. Макс находил к ним подход. Сначала начинался роман с ним, потом он подкладывал их под других. За таких проституток он получал самую высокую цену.
Она рассуждала об этом, как купец – о своих товарах и рыночной политике.
– Он переманил к себе кого‑то из ваших клиентов? – столь же прямо спросил Томас.
Виктория ответила без запинки.
– Только считаных. Мы берем опытом, необычность – это не про нас. Большинство этих высокородных женщин жаждет приключений, ими движет потребность… – она замолчала, нахмурилась, – …изгнать скуку, а желания доставить мужчине наслаждение у них нет. Хорошую проститутку отличают юмор и отзывчивость; опять же она не задает никаких вопросов. – Виктория вновь улыбнулась. – И практики у нее куда больше.
Она воспринимала проституцию, как обычную работу. Сам процесс стал частью ее повседневной жизни и не вызывал у нее никаких эмоций. Ей не оставалось ничего другого, как знать свое дело. Иначе она не выжила бы.
– А что вы скажете насчет Амброза Меркатта? – Питт двинулся в другом направлении.
– О да, Амброз пострадал, – ответила она. – Он обслуживает ту же категорию клиентов: пресытившихся джентльменов, которые хотят чего‑то новенького, чтобы разжечь их воображение, и они готовы за это заплатить.
Теперь на лице бандерши отражалось неприкрытое презрение. Глазу сузились, и в их блеске, возможно, проступала ненависть, но к кому именно, Питт сказать не мог. Возможно, к этим богатым, избалованным женщинам, располагавшим и деньгами, и свободным временем, которые становились проститутками от скуки, полагая это развлечением, тогда как ее женщины делали это, чтобы выжить. Возможно, к Амброзу, потому что он сводил их с мужчинами. А может, к мужчинам, благодаря деньгам которых все и происходило.
Виктория все‑таки ненавидела Макса за то, что он увел у нее клиентов? Или по какой‑то причине, до которой Томас еще не докопался? Могла она сама увлечься Максом? Вполне возможно: молодая прелестница, чьи полные губы говорили о чувственности… Может, убийство Макса – всего лишь месть отвергнутой женщины?
Но в этом случае убийство Губерта Пинчина напрочь лишалось мотива.
– Где он знакомился с этими высокородными женщинами? – спросил Питт, отложив обдумывание возникшей версии на потом. – Не в Акре же?
Эмоции ушли с лица Виктории. Глаза вновь стали спокойными, напоминая серую воду с крошечными льдинками.
– Разумеется, нет. Он ходил в рестораны и театры, где бывают такие женщины, – ответила она. – Он служил лакеем в большом доме, так что знал, как себя вести. Прекрасно выглядел, хорошо одевался. Обладал незаурядным умением находить недовольных жизнью женщин и вычислял тех, кому достанет силы воли или отчаяния, чтобы как‑то переменить свою жизнь.
Вновь Питта убеждали, что Макс обладал невероятным талантом и использовал его на полную катушку. Но такой талант, конечно же, нес в себе немалую угрозу.
Что происходило, если женщине надоедало ложиться под мужчин или она чего‑то пугалась? Общество на многое могло закрыть глаза, но продажу тела за деньги в Девилз‑акр, конечно же, проигнорировать бы не смогло. Существовала огромная дистанция между тем, что прощалось мужчине (при условии, что он не кичился своими подвигами) – и женщине, любой женщине. Сексуальный аппетит полагался частью мужской натуры, он ужасал ханжей, но с ним мирились. На этот счет даже шутили, а большинство с неохотой им восторгалось.
Но, по сложившейся традиции, мужчины предпочитали верить, что женщины устроены по‑другому. Только шлюхи получали удовольствие в спальне. Торговля телом считалась грехом, обрекающим душу на вечные муки. И если женщины Макса видели, что их безопасность – их семейное благополучие – под угрозой, что они делали? Макс позволял им спокойно уйти, так же тайно, как они приходили, и стирал их имена из памяти? Или сохранял занесенную над ними дубину?
Поводов для убийства был легион!
Виктория Долтон по‑прежнему бесстрастно смотрела на Томаса. И он понятия не имел, много ли его мыслей ей удалось прочитать.
– Вы что‑нибудь слышали о докторе Губерте Пинчине? – спросил Питт.
– Его тоже убили, так ведь. – Вопросительные нотки в ее голосе отсутствовали. – Довольно далеко от нас. Нет, не думаю, что мы что‑нибудь о нем знаем. – Она замялась. – Во всяком случае, под этим именем. Здесь, как вам известно, люди не всегда называют свои имена и фамилии, – тень презрения все‑таки прорвалась в голос.
– Плотный мужчина, с растущим животом. – Питт начал описывать Пинчина, каким видел его во дворе скотобойни, однако, пытаясь представить его живым. – Редеющие рыжеватые волосы, тронутые сединой, широкий, даже приплюснутый нос; рот, который часто улыбался, красное лицо, мешковатая одежда. Он любил сыр «Стилтон» и хорошее вино.
Виктория улыбнулась.
– В Лондоне хватает таких джентльменов, и многие из них – у которых недружелюбные жены, настроенные не подпускать к себе, – рано или поздно прокладывают дорожку сюда.
Она достаточно точно описала Валерию Пинчин. Не приходилось удивляться, если бы Губерт проложил дорожку к дому Виктории Долтон, где бы нашел и смех, и купленное наслаждение, и мягкие подушки, и пухлые груди, и мощные бедра, и умение ублажить.
– Да, я могу себе это представить. – Питт печально вздохнул. – А как насчет сэра Бертрама Эстли, молодого, светловолосого, симпатичного, высокого? – Он забыл узнать про цвет его глаз, но это не имело особого значения. В Лондоне наверняка нашлись бы несколько сотен молодых людей, воспитанных и с деньгами, которые точно соответствовали названным им приметам.
– Имя незнакомое, – спокойно ответила Виктория. – И мы не проявляем излишнего любопытства. Это вредит бизнесу.
Да уж, неоспоримый факт.
Питт все более склонялся к мысли, что имеет дело с безумцем, по каким‑то причинам яростно ненавидящим мужчин, – то ли калекой, то ли импотентом, в сторону которого женщины даже и не смотрели. Его это бесило, и, в конце концов, он свихнулся. Он сомневался, что это правильная версия. Но пока не обнаружил никакой связи, даже самой призрачной, между Максом, доктором Пинчином и сэром Бертрамом Эстли.
Возможно, если бы он более плотно занялся похождениями Макса, что‑то и удалось бы выявить – какую‑нибудь женщину, которая знала их всех… которой они все попользовались. Да… месть мужа‑ревнивца – вполне реальный вариант. А если женщину шантажировали? Она могла нанять какого‑нибудь головореза, чтобы уничтожить всех, кто знал о ее падении. В Девилз‑акр хватало тех, кто сделал бы это за скромное вознаграждение, маленькое в сравнении с теми потерями, которые ждали женщину, если бы ее аморальное поведение выплыло наружу. А если она договаривалась с головорезом, не называя своего имени и не открывая лица, то никакого следа не осталось бы.
Но тогда зачем это жуткое изуверство? У Томаса скрутило желудок и к горлу подкатила тошнота, когда он вспомнил откромсанные гениталии Пинчина. Такое, конечно, мог сделать муж. Или отец. Слишком много ненависти. Головорез, убивающий за деньги, обошелся бы без этого. Но Питт располагал недостаточной информацией, чтобы подобные размышления принесли хоть какую‑то пользу.
Инспектор встал.
– Благодарю вас, мисс Долтон, вы мне очень помогли. – К чему такая вежливость, даже почтительность по отношению к этой женщине? Всего‑то хозяйка публичного дома, ничем не отличающаяся ни от Макса, ни от Амброза Меркатта. Может, это проявление его стремления по возможности избегать грубости, не имеющее к ней никакого отношения. – Если у меня возникнут еще какие‑то вопросы, я вернусь.
Она тоже поднялась.
– Разумеется. Доброго вам дня, мистер Питт.
Служанка вывела его на грязную улицу – и в плавно наступающий вечер. От реки тянуло вонью сбрасываемых в нее нечистот, доносились гудки буксиров, тянущих тяжело нагруженные баржи к Лондонской заводи и докам, где работа не затихала ни на минуту.
Возможно, речь шла не об одном убийце. Первые два получили отличную рекламу. Может, в третьем случае появился подражатель? Скажем, Бью Эстли, который в случае смерти брата наследовал титул, состояние… а может, и Мей Вулмер в придачу?
Стоило ли удивляться, если бы в Девилз‑акр Томас обнаружил результаты дьявольской работы?

Глава 6

Для убийства Бертрама Эстли все газеты не пожалели места на первых полосах. Общественность негодовала. После пронзительных криков ужаса и возмущения попранием элементарных правил приличия, после выражения сочувствия к родственникам убитых явственно проступил страх, не обобщенный, а очень даже личный, касающийся непосредственно каждого. Если такого человека, как Эстли, могли убить без видимой на то причины, кто мог чувствовать себя в безопасности на улице?
Разумеется, открыто это не говорилось. В письмах, которые приходили в редакции газет, требовали большей активности полиции, большей эффективности, привлечения более ответственных и компетентных специалистов. Появились предложение озвучить ошибки следствия, скрываемые от широкой общественности. Задавали вопрос: а может, это коррупция в верхних эшелонах власти виной тому, что такие чудовищные преступления оставались нераскрытыми? Один пожилой джентльмен даже предложил выжечь Девилз‑акр, а его жителей незамедлительно отправить в Австралию.
Шарлотта опустила газету, попыталась очистить рассудок от отголосков истерии, которая заполняла газетные полосы, и представить себе, каким был при жизни Бертрам Эстли. Все, что она прочитала, приходилось фильтровать от розового оттенка эмоций: репортеры писали о жертве только хорошее, чтобы читатель не подумал, что за сэром Бертрамом могли водиться какие‑либо грешки. Конечно же, гораздо проще оперировать двумя цветами, вот и в статьях преобладало черное и белое: Макс – зло, Эстли – невинная овечка; полиция то ли тянет резину, то ли, что еще хуже, подкуплена. В любом случае общество чувствовало, что оно в опасности.
И Питт работал от зари до позднего вечера. Домой приходил таким уставшим, что зачастую не мог даже говорить. Но с чего начинать поиски сорвавшегося с цепи психа?
Она должна помочь. Разумеется, ему ни слова: он категорически запретил ей вмешиваться в это расследование. Но произошло это до убийства Бертрама Эстли, когда убитые определенно находились вне ее социального круга. Теперь ситуация изменилась. Конечно же, Эмили знала Эстли или кого‑то из знакомых, которые могли представить им ее и сестру. Но действовать предстояло с максимальной осмотрительностью: прознай Питт о ее инициативе до того, как она выяснит что‑нибудь важное, – не миновать беды.
– Грейс, – весело позвала она. Та ни о чем не должна догадываться. Служанка она, конечно, отличная, но Питт видел ее насквозь.
– Да, мадам? – Голова Грейс появилась из‑за двери, брови поднялись. Ее взгляд зацепился за газету. – О‑ох, это ужасно, мадам. Еще одна жертва! На этот раз настоящий джентльмен, с титулом и все такое… Не понимаю, куда катится мир, совершенно не понимаю!
– Что ж, может, это и к лучшему, – ответила Шарлотта. – Провидцы мне никогда не нравились. По мне, это отрыжка суеверий. От них только вред.
Грейс оторопело вытаращилась на нее, чего, собственно, Шарлотта и добивалась.
– Мадам?
– Не думай об этом, Грейс. – Шарлотта поднялась. – Произошло все в милях отсюда и совершенно не касается тех, кого мы знаем. – Она протянула служанке газету. – Возьми, используй для растопки камина в гостиной.
– А как же хозяин, мадам? – запротестовала Грейс.
– Не поняла?
– Он имеет к этому непосредственное отношение, бедняжка! Вчера вечером он пришел домой такой замерзший, прямо‑таки ледышка, и я думаю, пока он знает о том, что надо делать, не больше нас… Прошу меня извинить, мадам, если вам кажется, что я лезу не в свое дело. – На ее лице отразилась озабоченность. – Но я думаю, он преследует силы зла!
– Сущий вздор! Убийца просто безумец. А теперь перестань думать об этом, положи газету в камин и вернись к своей работе. Я собираюсь заказать себе новое платье. Этим утром у меня примерка.
– О‑ох! – Глаза Грейс тут же загорелись. Новое платье куда приятнее, чем сведения об убийстве, тем более из вторых рук. – Какого цвета, мадам? Оно будет с такой полосой спереди, как на картинках в «Лондон иллюстрейтед»?
– Это слишком модно. – Шарлотта покупала себе только то, что могла позволить. – Я не собираюсь следовать за толпой, словно овца, у которой в голове пусто.
– И это правильно, мадам, – согласилась Грейс. Она тоже предпочитала практичность. – Я всегда говорю: главное – подобрать цвет, а остальное приложится, если ты улыбаешься людям, но только вежливо, чтобы они не подумали, что ты их завлекаешь.
– Прекрасный совет, – кивнула Шарлотта. – Но я все равно посмотрю, что нынче носят люди, поэтому могу не вернуться к ленчу.
– Да, мадам. С новым платьем торопиться нельзя.

Приехав к Эмили, Шарлотта обнаружила, что та у портнихи, и ей чуть ли не час пришлось дожидаться возвращения сестры.
– Как ты можешь разъезжать по портнихам в такое утро? – воскликнула она, едва Эмили вошла в комнату. – Господи, или ты не читаешь газеты?
Эмили остановилась как вкопанная, лицо застыло.
– Ты про Берни Эстли? Шарлотта, тут мы ничего не можем сделать… И потом, Томас велел тебе не вмешиваться.
– Это произошло раньше, когда убили только сутенера и этого странного доктора. А теперь жертвой стал человек из нашего социального круга!
– Ты хочешь сказать, моего социального круга. – Эмили закрыла дверь, подошла к пылающему камину. – Если на то пошло, Эстли я не знаю, а если бы и знала, не понимаю, чем бы нам это помогло.
– Не говори глупостей! – Шарлотта потеряла терпение. – Что, по‑твоему, делал Эстли в Девилз‑акр глубокой ночью?
– Посещал дом наслаждений.
– Ты хочешь сказать, бордель!
Эмили поморщилась.
– Ну зачем так грубо, Шарлотта. Тебя так не воспитывали. Томас прав. Нельзя тебе лезть в это расследование: слишком оно от нас далеко.
– Даже если Берти Эстли знал Макса и они чем‑то занимались в компании с доктором Пинчином? – Шарлотта не могла бы найти лучшей приманки: перспективы действительно первостатейного скандала.
Эмили какое‑то время молчала. Мода становилась очень уж скучной, когда на горизонте маячило что‑то по‑настоящему важное. Кого в такой ситуации волновал оттенок ткани или линия выреза? А в это время года иссякал даже поток сплетен.
– Это другое дело, – признала она. – И очень серьезное. Речь не о психе, а о совершенно вменяемом человеке, притом очень опасном.
– Именно.
Эмили содрогнулась. Ее настроение переменилось кардинальным образом.
– С чего нам начать?
Вопрос она задала не из легких. Осуществимых вариантов набиралось совсем ничего.
– С Эстли, – ответила Шарлотта после короткого раздумья. – Больше не с кого. Возможно, нам удастся точно выяснить, что он делал в Девилз‑акр и знал ли Макса или доктора Пинчина.
– А что говорит Томас?
Шарлотта ответила предельно честно:
– Он слишком устает, чтобы что‑нибудь говорить. Ничего не рассказывает мне о расследовании, практически ни единого слова. Общественность возмущена. Полицию обвиняют в некомпетентности, даже в продажности.
Эти слова изгнали последние сомнения, еще остававшиеся у Эмили.
– Тогда мы должны помочь. Лично я Эстли не знаю, но мне известно, что он оказывал знаки внимания Мей Вулмер. Все гадали, поймает она его на крючок или нет. В этом сезоне она – первая красавица. Правда, не в моем вкусе. Слишком симпатичная, кровь с молоком, прямо‑таки хорошо воспитанная молочница, и такая же интересная.
– Ох, дорогая! – Шарлотта представила себе девушку в платье с множеством оборок, несущую ведро.
– С другой стороны, она очень мила, – Эмили все‑таки замолвила словечко за Мей. – Но со временем с ней станет скучно. Она предсказуема, как банка молока.
– Тогда почему Берти Эстли хотел жениться на ней? Причина в деньгах? Или влиятельности? – с интересом спросила Шарлотта.
– Отнюдь. Но у нее идеальные манеры, а лицо и фигура ласкают глаз. И пышная белая плоть привлекательна для некоторых мужчин.
С учетом худых плеч и небольшой груди Эмили, Шарлотта воздержалась от комментариев. Тем более что вспомнила фразу, которая сорвалась с языка Питта, когда от усталости он потерял над ним контроль: «Томас говорит, что на Макса иногда работали хорошо воспитанные и замужние женщины».
– Святый Боже! – От изумления у Эмили отпал подбородок. – Ты хочешь сказать, за деньги… с… о, нет!
– Похоже на то.
Изумление сменилось недоверием, потом ужасом.
– Шарлотта, ты уверена?
– Я уверена, что так сказал Томас.
– Но какой благовоспитанной женщине так понадобятся деньги, что она решится… Я просто не могу себе такого представить.
– Не от нужды. Замужние женщины могут пойти на это от скуки, от раздражения… так мужчины проигрывают в карты больше денег, чем могут себе позволить, или мчатся сломя голову в экипаже, запряженном четверкой лошадей, и гибнут, когда экипаж переворачивается.
– Он вел бухгалтерию… Макс?
– Я не знаю и не думаю, что будет правильным спросить об этом у Томаса. Но, Эмили, если мы постараемся, то наверняка выясним имена хотя бы нескольких из этих женщин. Возможно, одна из них убила Макса, потому что он шантажировал ее, не давал уйти от него. Это причина, по которой действительно можно убить.
Эмили с сомнением поджала губы.
– А доктор Пинчин?
– Публичным домам иногда требуются врачи, так? Может, он и Макс были компаньонами. Может, он финансировал заведение Макса или находил ему женщин среди своих пациенток. Он мог знать про них многое.
– А Берти Эстли?
– Может, он был клиентом и узнал женщину. Возможно, благодаря этому его не так серьезно… изувечили…
– Это не имеет смысла. Если их убивал муж женщины, он бы ненавидел Берти ничуть не меньше, чем остальных.
– Знаешь, может, убивал не муж. Но кто‑то убивал!
– Шарлотта, не следует нам… – Эмили глубоко вдохнула, шумно выдохнула. – Я два или три раза встречала Мей Вулмер. Мы можем поехать и выразить ей соболезнования. Я найду тебе черные аксессуары. Надо же с чего‑то начинать. Поедем сегодня, во второй половине дня. Что ты собираешься сказать Томасу? Лгать ты не умеешь: всегда говоришь слишком много и в результате выдаешь себя.
– Я сказала Грейс, что поехала к портнихе.
Эмили улыбнулась и оглядела сестру.
– Тогда мне лучше дать тебе платье: для твоего алиби.
– Спасибо, – искренне поблагодарила ее Шарлотта. – Ты такая щедрая. Я бы хотела красное.
– Естественно!

Миссис Вулмер повертела в руке визитную карточку с золотым тиснением, внимательно присмотрелась к ней. Качество безупречное, скромно и со вкусом. И, разумеется, титул: виконтесса Эшворд.
– Кто она, мама? – с интересом спросила Мей.
Свое подвешенное состояние она находила крайне утомительным. Никто, похоже, еще окончательно не решил, жертва ли Берти или нарушитель, получивший по заслугам. Да и сама Мей никак не могла прийти к какому‑то выводу и, принимая у себя людей, не знала, как себя вести. С другой стороны, если бы она никого не принимала, то чувствовала бы себя, как в тюрьме.
– Понятия не имею, – ответила миссис Вулмер, ее тщательно выщипанные брови сошлись у переносицы. Она вновь надела лиловое – идеальный цвет для тех, кто еще не определился, носить траур или нет. Мей на этот раз отдала предпочтение черному, потому что в черном выглядела потрясающе: ее кожа светилась, как теплый алебастр под ярким солнцем.
Служанка присела в реверансе.
– Если позволите, мадам, она элегантно одета, мадам, и приехала в карете с гербом на борту и двумя лакеями, мадам, в ливреях. И с ней ее сестра, очень достойная женщина. Тоже выглядит как леди, хотя и не дала мне визитную карточку.
Решение миссис Вулмер приняла быстро. О социальном поведении суждение выносят, исходя из того, как быстро человек поднимается к высотам. Природа сделала ей роскошный подарок: ее дочь – первая красавица сезона. И это неправильно – испортить все неловким движением.
Она улыбнулась служанке.
– Пожалуйста, пригласи леди Эшворд и ее сестру войти, Мэриголд, а потом скажи кухарке, чтобы она приготовила угощение – чай, лучшие булочки и деликатесы – и принеси нам.
– Да, мадам. – И Мэриголд удалилась, чтобы выполнить полученные указания.
Как только Эмили и Шарлотта вошли, миссис Вулмер ощутила безмерное облегчение. В том, что виконтесса Эшворд леди, сомневаться не приходилось: хватало одного взгляда на качество и скромность ее наряда. Только высокородные умели должным образом сочетать хороший вкус с неограниченными финансовыми возможностями.
Мей тоже обрадовалась. Молодость дам сулила возможность посплетничать, и, возможно, она получила бы приглашение на обед… Почему нет? Она еще не успела обручиться с Берти! Чем больше Мей об этом думала, тем сильнее крепла в ней убежденность в том, что о ее отношениях с Берти лучше помалкивать. Пусть люди истолковывают такое ее молчание, как им угодно. Всем известно, что лучше ничего не сказать, чем взять какую‑то сторону. Очень многие мужчины отдают предпочтение женщинам, которые не высказывают свое мнение по всякому поводу. И – это еще важнее, если хочется замуж – их матери придерживаются того же мнения. Молчание и нежная улыбка принимаются за послушность, чего, собственно, и ждут от невестки.
Леди Эшворд одевалась по последней моде, в пастельных тонах, отчего выглядела еще более элегантной. Ее сестра за модой не поспевала, но брала красотой. Такого удивительного лица Мей никогда не видела, а идущая от нее теплота располагала к себе.
– Моя дорогая. – Леди Эшворд с вытянутыми руками направилась к девушке и взяла руки Мей, прежде чем та успела произнести хоть слово. – Я так сожалею. Пришла, чтобы заверить вас в моем искреннем сочувствии вашему горю.
Мей горевала, но не по тому поводу, о котором наверняка думала леди Эшворд. Берти ей особо не нравился. Если на то пошло, она предпочла бы Бью Эстли: красавчик и такой весельчак… Но приходилось помнить и о прозе жизни. Он младший сын, и в этой жизни ему мало что светило – и стало бы светить еще меньше после того, как Берти женился бы и в Эстли‑Хаус появилась новая хозяйка.
Мей отбросила эти мысли и печально улыбнулась.
– Благодарю вас, леди Эшворд, это так благородно с вашей стороны. Я до сих пор не могу поверить, что человеку, которого я знала, судьба уготовила такой жуткий конец.
Миссис Вулмер бросила на нее предупреждающий взгляд. Не надо говорить ничего такого, что могло накрепко связать их с Эстли. Как знать, вдруг выяснится, что ему свойственны порочащие джентльмена привычки! Несмотря на мягкость газетных статей, всем известно, где его нашли. Но Мей знала обо всех подстерегающих ее западнях и не собиралась попадать ни в одну.
Леди Эшворд представила свою сестру, миссис Питт, и обе дамы грациозно заняли предложенные им места.
– Жизнь может приносить жестокие сюрпризы, – изрекла Эмили и тяжело вздохнула. – Выдержать их иной раз очень непросто. – И она наклонила голову, вроде бы уйдя в свои мысли.
Мей чувствовала необходимость что‑то сказать: этого требовали хорошие манеры.
– Действительно. Я… я осознала, сколь мало его знала. Не могла и представить себе такого… – и замолчала, потому что никак не могла решить, как закончить фразу. Перевела искренний взгляд на Сестру леди Эшворд, миссис Питт. – Наверное, я показала себя невероятно наивной. Боюсь, что менее милосердные уже смеются надо мной.
– Если смеются, то завистливые, – поправила ее миссис Питт. – Здесь они будут всегда. И единственный способ оставить их с носом – не показывать им то, что они жаждут увидеть и ощутить удовлетворенность. Заверяю вас, все достойные люди испытывают по отношению к вам исключительно сочувствие. Это ситуация, в которой может оказаться каждая женщина.
Мей нервно подумала, что миссис Питт все тонко прочувствовала и говорила о ее неопределенности по отношению к Бью Эстли, а совсем не о горе, вызванном убийством Берти. Не нравилось ей, что ее видят насквозь. Она посмотрела на леди Эшворд, нашла искреннее понимание в этих ясных синих глазах – и сразу решила, что этих леди следует отнести к союзникам. Мей гордилась умением разбираться в людях: точно определяла, кого может обмануть, а кого – нет.
Она выдохнула и обезоруживающе улыбнулась.
– Как приятно знать, что есть люди, которые действительно понимают тебя… Многие говорят добрые слова, но думают только о естественном горе, вызванном потерей друга.
Миссис Вулмер заерзала, скрестила руки на коленях. Такой поворот разговора ей не нравился, но она не знала, как изменить его направление, не допустив бестактности.
– Верно, – с легким кивком согласилась леди Эшворд, продолжая мысль Мей. – Иногда думаешь, что знаешь человека, а потом происходит что‑то такое!.. Но что тут поделаешь? Если кого‑то представляют респектабельные знакомые, это все, что требуется. Мы с мужем потрясены. – Она глубоко вдохнула. – Разумеется, я совсем не знаю сэра Бью…
Но Мей не собиралась так легко попадаться на удочку.
– Он вроде бы очень милый молодой человек, – бесстрастно ответила она. Изгнала из головы лицо Бью, возникшее перед ее мысленным взором, его смех, мягкий голос, воспоминания о танцах, ярких огнях, музыке, шуршании шагов, его руках, обнимающих ее. – Сэр Бертрам в моей компании всегда вел себя безупречно, – закончила она.
– Разумеется! – добавила миссис Вулмер, чуть быстрее, чем следовало.
– Я в этом уверена. – Леди Эшворд легонько провела пальчиками по юбке. – Уж вы простите мои слова, дорогая моя, но мужчины, как всем известно, ведут себя непредсказуемо, когда влюбляются. И даже братья начинают ненавидеть друг друга из‑за красивой женщины.
Мей вдруг стало не по себе. Конечно же, она знала, что многие мужчины пожирали ее глазами. Разве не для этого предназначен сезон? Но пока она полагала эмоции чем‑то несерьезным, частью некоей игры, в которой победители обретают мужей и будущее, обеспеченное социально и финансово, а проигравшим остается переосмысливать свою тактику к следующему сезону. Мей всегда знала свои сильные и слабые стороны, и умело их использовала. Она намеревалась закончить сезон среди победителей, так что ожидала столкнуться с завистью, но никак не с ненавистью, не говоря уже о страстях, которые могли привести к убийству.
– Я думаю, вы мне льстите, леди Эшворд, – осторожно ответила она. – Я не давала повода для таких чувств. – Возможно, следовало все‑таки сменить тему, прежде чем любопытные глаза леди Эшворд обнаружили бы что‑нибудь еще более шокирующее. – У меня нет амурных навыков многих леди с… – она чуть улыбнулась… – можем мы сказать, с «опытом»? Я терпеть не могу повторять слухи, но об этом говорят так часто и в стольких местах, что я не могу поверить, будто эти слухи ни на чем не основаны. Есть леди из хороших семей, которые ведут себя как женщины для наслаждений. Несомненно, они способны разбудить те ужасные эмоции, о которых вы упомянули.
Ее слова, как она и рассчитывала, произвели эффект взорвавшейся бомбы.
– Ерунда! – вскричала миссис Вулмер. – Ты не можешь такого знать. Женщины для наслаждений, это же надо! Я буду тебе благодарна, если ты придержишь язычок.
Леди Эшворд подняла голову, ее глаза широко раскрылись. Но, что удивительно, на помощь Мей пришла мисс Питт.
– Это крайне печально, – согласилась она, понизив голос до доверительного тона, – но я тоже слышала об этом. И должна признать, что моему источнику можно полностью доверять. Приходится даже задаваться вопросом, где можно знакомиться с людьми, а где – нет! Я уверена, у вас возникли те же сомнения, что и у меня. Я чувствую себя виноватой, подозревая людей, которые, возможно, чисты, как солнечный весенний день; и тем не менее я пришла бы в ужас, обнаружив, что из‑за доброты души и избытка доверчивости оказалась в ситуации, из которой трудно выйти с незапятнанной репутацией… не говоря уже о кое‑чем и похуже!
Леди Эшворд вдруг захватило какое‑то всесокрушающее чувство. Она яростно закашлялась и закрыла лицо носовым платком. Ее плечи тряслись. Кожа порозовела до корней волос. К счастью, в этот самый момент служанка вернулась с чаем и сладостями, и они смогли привести леди Эшворд в чувство. Лицо ее по‑прежнему пылало, но в остальном она взяла себя в руки.
Однако миссис Питт все сказала правильно. Не представлялось возможным иметь что‑то общее с женщинами, которых только лишь подозревали в подобном поведении. Мей порылась в памяти, чтобы понять, кто из ее знакомых мог этим заниматься. Несколько имен пришли на ум, и Мей дала зарок по возможности их избегать. Возможно, ей следовало предупредить и мисс Питт, в благодарность за ее доброту?
– Вы знакомы с Лавинией Хоксли? – спросила она.
У леди Эшворд округлились глаза. Никаких объяснений не требовалось. Мей откровенно привела еще несколько имен, а потом они провели полчаса за приятным разговором о моде и романтических увлечениях известных личностей, которые грозили перерасти в скандал. Попытки миссис Вулмер перевести разговор на знакомых Эшвордам молодых людей – потенциальных женихов – результата не принесли.
В четыре часа служанка открыла дверь и спросила, примут ли леди мистера Алана Росса, который приехал, чтобы выразить сочувствие от лица его семьи.
Леди Эшворд вскочила, схватила миссис Питт за руку.
– Пошли, Шарлотта, мы действительно не должны занимать всю вторую половину дня. – Она повернулась к Мей. – Боюсь, нам так понравилась ваша компания, что мы забыли о хороших манерах. Если позволите, мы хотели бы уйти до появления мистера Росса, чтобы не создать у него впечатления, будто мы пытаемся его избегать.
Миссис Вулмер вздрогнула.
– Разумеется, если… если вы того желаете. Мэриголд, будь так любезна, проводи мистера Росса в утреннюю гостиную, чтобы он подождал там минуту‑другую.
Мэриголд закрыла за собой дверь.
Леди Эшворд наклонилась к Мей и доверительно прошептала:
– Мы с сестрой познакомились с семьей мистера Росса во время трагических событий, которые очень его опечалили. Я думаю, вы проявите доброту, дорогая моя, не упомянув ему наших имен. Я уверена, вы понимаете.
Мей совершенно не понимала, но в ситуацию вникла.
– Конечно. Вы – две леди, которые просто заезжали в гости. Я ценю вашу щепетильность и надеюсь, мне еще представится возможность увидеться с вами при более благоприятных обстоятельствах.
– Я в этом не сомневаюсь, – заверила ее леди Эшворд, сопроводив свои слова легким кивком.
Мей поняла. Этого Эмили и добивалась.

На улице Шарлотта повернулась к Эмили.
– Что это ты придумала? Конечно же, нам не помешала бы еще одна встреча с Аланом Россом. Макс, возможно, использовал старые связи, чтобы находить этих женщин.
– Я знаю! – воскликнула Эмили. – Но не там. Он надолго не задержится… мы можем подождать его здесь.
– Тут холодно! И как мы можем здесь стоять? Он сразу поймет, что мы навязываем ему новую встречу, если…
– Не говори глупостей. Уильям! – Она помахала рукой кучеру. – Найди какие‑то неполадки с лошадьми или с упряжью и занимайся ими, пока мистер Росс не выйдет из дома.
– Да, миледи. – Уильям почтительно поклонился и, присев рядом с одной из лошадей, провел рукой по ее ноге.
Шарлотта дрожала на ветру, продувавшем ее пальто.
– Почему мы не могли остаться там и встретиться с ним? – спросила она, сверкая глазами.
– Я всегда думала, что генерал Балантайн очень расположен к тебе. – Эмили пропустила вопрос Шарлотты мимо ушей.
Шарлотте тоже хотелось так думать. Воспоминания принесли приятное тепло, легкое волнение. Спорить она не стала.
– Женщины, которых использовал Макс, вполне могут входить в круг общения Кристины, – продолжила Эмили. – Ее помощь в этом случае окажется бесценной.
– Кристина Росс не поможет нам перейти улицу, если мы вдруг ослепнем. – Шарлотта отлично помнила, что произошло на Калландер‑сквер. – А лично мне она поможет только в одном: столкнет в ближайшую канаву!
– Вот почему нам надо сначала найти подход к генералу, – нетерпеливо ответила Эмили. – Если ты поведешь себя должным образом, он поможет тебе во всем… А теперь помолчи. Мистер Росс выходит из дома. Я знала, что он там не задержится.
Как только Алан Росс подошел к ним, Эмили ослепительно улыбнулась. Тот улыбнулся в ответ и неуверенно приподнял шляпу. Потом его взгляд сместился на Шарлотту, и напряженность ушла с лица: он ее узнал.
– Мисс Эллисон! Как приятно видеть вас вновь. Я надеюсь, все у вас в порядке? Или проблемы с каретой? Позволите вас подвезти?
– Спасибо. Я уверена, кучер справится сам, – быстро ответила Шарлотта. – Ты помнишь мистера Росса, Эмили? Моя сестра, леди Эшворд… – Ей хотелось объяснить ему, что она – миссис Питт. В период убийств на Калландер‑сквер она получила место в доме Балантайна, представившись одинокой женщиной, ищущей достойную работу. – Мистер Росс…
Эмили оборвала ее, протягивая руку Алану.
– Разумеется, я помню мистера Росса. Передайте мои наилучшие пожелания миссис Росс. Признаюсь, немало воды утекло с того дня, когда я видела ее в последний раз. Столько времени уходит на тех, к кому надо заехать из вежливости, что забываешь навестить людей, которые тебе действительно приятны… Ваша супруга такая обаятельная. Мне не терпится встретиться с ней вновь. – Эмили всегда терпеть не могла Кристину, но ее улыбка оставалась такой же обворожительной. – И Шарлотта часто вспоминала ее. Нам обязательно надо к ней заехать. Надеюсь, она простит нас за то, что мы так давно не бывали у нее.
– Я уверен, она будет рада вас видеть, – конечно же, они услышали от него единственно возможный ответ.
Эмили вновь улыбнулась, показывая, что радость будет взаимной.
– Тогда, пожалуйста, передайте ей, что леди Эшворд и мисс Эллисон заедут к ней в следующий вторник, если она принимает в этот день.
– Я уверен, что принимает. Но почему бы вам не прийти на обед? Это будет еще приятнее. Соберется маленькая компания, но если лорд Эшворд не занят…
– Я уверена, что не занят, – Эмили с жадностью ухватилась за предложение. Она могла гарантировать, что лорд будет свободен, пусть даже от других приглашений придется отказаться.
Алан Росс низко поклонился.
– Тогда я прослежу, чтобы вам отослали приглашения. Если вы уверены, что обойдетесь без моей помощи… – Он посмотрел на Уильяма, который стоял, вытянув руки по швам, рядом с лошадьми.
– Я уверена, что мы доберемся домой без проблем, – ответила ему Эмили.
– Тогда позвольте откланяться, леди Эшворд, мисс Эллисон. – Он на мгновение встретился взглядом с Шарлоттой, улыбнулся, повернулся и зашагал по тротуару к своей карете.
Уильям помог Эмили подняться в карету, а потом – последовавшей за ней Шарлотте, которая тут же набросилась на сестру.
– Что на тебя нашло? – яростно спросила она. – Почему ты назвала меня мисс Эллисон? Едва ли я получу работу в доме Кристины!
Эмили расправила юбку.
– Сомневаюсь, что нам удастся что‑нибудь выяснить, если они узнают, что ты жена полицейского инспектора, – резонно указала она. – Не говоря уже о том, что именно этот инспектор и расследует убийства. А кроме того, будет ничуть не хуже, если у генерала сложится впечатление, что ты по‑прежнему незамужняя.
– Да что ты… – начала Шарлотта и замолчала. Потому что рассуждала Эмили здраво. Такие люди, как Кристина Балантайн, не обедали с женами полицейских. А если бы Кристина поняла, что они с Эмили пытаются расследовать убийство, их бы не пустили на порог.
В конце концов, их моральный долг – собрать как можно больше информации, которая может помочь расследованию. Если на то пошло, это долг каждого. И, по правде говоря, в прошлом они доказали, что у них это получается.
– Да, – смирилась Шарлотта. – Да, полагаю, что ты совершенно права.
Эффективность их расследования, конечно же, зависела от полноты имеющейся информации. Но получить ее Шарлотта могла только от Питта, а эта задача оказалась не из легких. В последнее время он ей просто ничего не рассказывал. День за днем Томас проводил в грязи и мерзости Девилз‑акр, следуя случайным ниточкам. Но, если он и обнаружил какую‑то связь между Максом, доктором Пинчином и Берти Эстли, то не счел нужным поделиться с Шарлоттой.
– Томас? – мягко позвала она.
Муж открыл глаза и посмотрел на нее: час поздний, он наполовину заснул у камина в гостиной. Она сознательно выбрала время в расчете, что он расслаблен и потеряет бдительность, и изгнала из голоса все эмоции, делая вид, что никакой заинтересованности у нее нет и вопрос задан, чтобы поддержать разговор.
– Ты узнал о Максе что‑нибудь еще?
– Я знаю о Максе все, что можно знать, – ответил он, сползая по креслу чуть ниже и глядя на нее сквозь ресницы. – Не знаю только его клиентов, его женщин и его убийцу.
– Ох. – Шарлотта не знала, как продолжить. – Это означает, что никаких бумаг он не вел? Или их кто‑то забрал?
– Его убили на улице, – указал Питт. – Если только это не сделал домоправитель, до бумаг никто бы добраться не смог. В любом случае, насколько мне удалось выяснить, их просто не было. Все имена он держал в голове, а рассчитывались с ним исключительно наличными.
Никаких бумаг!
– Тогда как он мог кого‑то шантажировать? – из любопытства спросила она.
– Не знаю, шантажировал ли он. – Питт убрал ноги с каминной решетки: она стала слишком горячей. – Но он мог располагать информацией, с помощью которой не составляло труда уничтожить чью‑либо репутацию. Доказательств и не требовалось. Хватило бы нескольких слов, сказанных в нужном месте, подкрепленных двумя‑тремя именами и названиями. Одни лишь подозрения могут уничтожить не хуже доказательств. Но мотивом могло быть и профессиональное соперничество. Он подминал под себя бизнес других людей. В любом случае это не твое дело. У нас не то расследование, в котором дилетант может что‑то сделать.
Шарлотта встретилась с ним взглядом, и внезапно уверенности в себе у нее поубавилось.
– Да, да, конечно. – В конце концов, по большому счету никакого расследования она и не вела; только смотрела и слушала, чтобы не упустить что‑то важное – а вдруг пригодится? – Но мой интерес к расследованию – это же естественно, так?
И ее слова не противоречили здравому смыслу.

Шарлотта, мягко говоря, схитрила, заведя разговор о приглашении пообедать у Россов во вторник. Питт в этот день работал, как она и рассчитывала. Она упомянула, что их пригласили пообедать с Эмили и Джорджем, и спросила, не будет ли он возражать, что она пойдет, пусть он и не сможет составить ей компанию? Шарлотта знала, что муж ей не откажет. В конце концов, после того, как началось это расследование, вывести ее Томас никуда не мог, более того, практически не уделял ей времени. И она сказала правду в той части, что обедать собиралась с Эмили и Джорджем. Пусть даже не в их доме, хотя обставила все так, чтобы Питт предположил обратное…
Эмили одолжила ей платье, как и всегда, и к обеду Шарлотта переоделась в доме на Парагон‑уок, а служанка Эмили помогла ей уложить волосы. Угрызений совести она не испытывала: все придумала и организовала Эмили, расположив к себе Алана Росса.
Платье сшили из шелка абрикосового цвета с нежными кружевами чуть более темного оттенка, и выглядело оно совершенно новым. Шарлотта даже подумала, а не купила ли его Эмили для сегодняшнего обеда. Сама Эмили в такой цвет никогда бы не оделась, учитывая ее светлые волосы и голубые глаза. Абрикос более всего подходил к смуглой коже и более темным, с отсветами рыжего, волосам.
Щедрость Эмили вызвала у Шарлотты глубокое чувство благодарности: сестра не только подарила платье, которое так ей шло, но и проделала это крайне тактично. Она решила ничего не говорить Эмили, сделав вид, что ничего не поняла, как, собственно, и хотелось сестре. Вместо этого, покинув выделенную ей гардеробную, Шарлотта спустилась по лестнице, как герцогиня, входящая в свой бальный зал, и в коридоре присела в реверансе у ног Эмили. Радостное волнение переполняло ее. Глаза сверкали в свете канделябров.
– Твое платье идеально. – Поднялась она не так грациозно, как ей хотелось. – Я чувствую, что потрясу всех и заставлю Кристину кусать локти от зависти! Премного тебе благодарна.
Эмили надела светлый аквамарин, в ушах и на шее сверкали чистейшие бриллианты. Выглядели они совершенно разными, как, вероятно, им и хотелось, хотя, возможно, Эмили и не ожидала, что Шарлотта будет смотреться столь великолепно. Но, если и не ожидала, она быстро с этим свыклась и одобрительно, без намека на зависть, улыбнулась.
– И учти, нельзя ничего говорить очень уж откровенно. Общество обожает зеркала, в которые может увидеть блеск и мишуру, но терпеть не может отражения моральных норм или души. Я буду тебе очень признательна, если ты вспомнишь об этом, прежде чем высказать свое мнение!
– Да, Эмили. – Шарлотта чувствовала себя в долгу за это платье.
Эмили, несомненно, провела с Джорджем подготовительную работу, объясняя цель их визита. Он согласился сопровождать их и обещал не упоминать о замужестве Шарлотты и о ее нынешнем социальном статусе, хотя Шарлотта не знала, поделилась ли Эмили с мужем истинной причиной, по которой все и затевалось.
Кристина Росс встретила их достаточно холодно. Конечно же, приглашение исходило от ее мужа, и ей не оставалось ничего другого, как принять их, потому что отменить приглашение не представлялось возможным.
– Как мило, что вы смогли прийти, лорд Эшворд, леди Эшворд. – Она чуть улыбнулась.
Джордж поклонился и галантно поблагодарил хозяйку, отметив, что она прекрасно выглядит.
– И мисс Эллисон… – Взгляд Кристины скользнул по платью Шарлотты, и на ее лице отразилось легкое изумление. Она позволила ему проявиться, отлично понимая, что этим оскорбляет Шарлотту, указывает, что платье это совершенно не соответствует ее социальному статусу, и еще надо посмотреть, откуда оно взялось. – Надеюсь, вы в добром здравии?
Вопросительные нотки в ее голосе прозвучали впустую. Шарлотта буквально светилась здоровьем, прекрасно себя чувствовала и морально, и физически.
Кристина не стала дожидаться ответа и предложила им присесть.
Джордж не одобрял их желания принимать участие в расследовании преступлений и, если на то пошло, практически не знал Берти Эстли. Но он отличался врожденным добродушием – при условии, что его не критиковали не по делу и не лишали привычных удовольствий. Эмили оказалась прекрасной женой, не транжирой и не скрягой, редко выходила из себя, никогда не дулась, не попрекала мужа и не пилила его, добиваясь своего более тонкими средствами.
Лорд Эшворд осознал – уже постфактум, что отказался от одной или двух своих привычек (может, даже от трех или четырех), чтобы порадовать ее. Оказалось, что это не столь болезненно, как он ожидал, да и вообще он не видел ничего плохого в том, чтобы сделать шаг‑другой навстречу дорогому ему человеку. Так что Джордж лишь посмеивался над стремлением жены подружиться с Кристиной Росс, если она полагала, что ей это нужно. Разумеется, он прекрасно знал, что ничего путного из этой затеи не выйдет, но, раз Эмили этого хотелось, почему нет? И он сам воспринимал это приглашение как возможность хорошо провести время.
Шарлотту Джордж никогда не понимал, да и не пытался. Она ему нравилась и, если начистоту, ему нравился даже Питт!
Соответственно, он принялся очаровывать Кристину и, без особых на то усилий, добился потрясающих успехов. Природа не обделила его красотой, подарила выразительные глаза, а привилегии и деньги, накопленные многими поколениями предков, позволяли ему в любой компании держаться легко и непринужденно. Он мог лишь сидеть и одобрительно смотреть на Кристину, превознося ее достоинства только тем, что именно она приковывает его взгляд.
Времени у них было немного, и Эмили не стала тратить его Попусту, сразу затронув тему, которая и привела их сюда.
– Так приятно видеть вас вновь. – Она тепло улыбнулась Алану Россу. – Джордж очень обрадовался, когда я передала ему ваше приглашение. Мы проводим так много времени с теми, кто нам совершенно не симпатичен. Признаюсь, я не так хорошо разбираюсь в людях, как мне раньше казалось. Во многом из‑за наивности я попала в компанию тех, с кем не стала бы общаться, если б была чуть умнее. Но человек обычно осознает это слишком поздно. Даже теперь я не полностью понимаю, почему так вышло, – она понизила голос до доверительного шепота. – Но слышала, что некоторые леди из вроде бы лучших семей вели себя таким манером, что об этом даже страшно говорить!
– Правда? – Тень пробежала по лицу Алана Росса, но так быстро, что Шарлотта подумала, а вдруг ей это привиделось. Тем не менее осталось ощущение, что его пронзил укол боли. Возможно, слова Эмили ненароком разбередили давнюю рану, связанную с убийствами на Калландер‑сквер.
– Эмили, – вмешалась она, – может, это не самая приятная для обсуждения тема?
Сестра, недовольно глянув на нее, вновь повернулась к Алану Россу.
– Надеюсь, я не оскорбила вас, так откровенно выразив свои чувства? – Она выглядела удивленной, озабоченной, но под широкими складками юбки резко пнула ногу Шарлотты. Та поморщилась, но, конечно же, ничем не выразила неудовольствия.
– Разумеется, нет! – Росс взмахнул рукой, показывая, что не находит в ее словах ничего оскорбительного. – Я совершенно с вами согласен. Если и есть что‑то более скучное и неприятное, чем распутство, так это постоянные разговоры и сплетни о нем. – Он чуть улыбнулся, и Шарлотта могла только догадываться, какие мысли вызвали эти слова.
– Как я с вами согласна! – Нога Эмили предупреждающе ткнулась в Шарлотту, довольно‑таки болезненно, потому что угодила в то же самое место, куда пришелся первый пинок. – Меня крайне раздражает, когда женщины говорят об этом. Я просто не знаю, что и сказать.
Шарлотта незаметно подвинула ногу, чтобы Эмили больше до нее не дотянулась.
– И это свидетельство того, как глубоко задевает ее эта тема, – вставила она. – Она не знает, как и реагировать, и это удивительно, о чем вы можете судить сами.
Нога Эмили резко двинулась, но нашла только складки материи. Эмили искоса глянула на Шарлотту, но та ослепительно улыбалась Алану Россу.
В этот момент открылась дверь, и лакей ввел в гостиную генерала Балантайна и леди Огасту. Джордж и Алан поднялись, дамы застыли на своих местах. Балантайн смотрел на Шарлотту, пока та не почувствовала, как кровь приливает к лицу. Как же ей хотелось, чтобы Эмили не солгала и не представила ее мисс Эллисон!
Кристина нарушила дамское единство. Она встала и двинулась вперед, театральным жестом вытянув руки перед собой. Остановилась в шаге от Балантайна, так и не обняв его.
– Папа, как приятно тебя видеть! – Она повернулась и подставила щеку леди Огасте. – Мама! Ты, конечно же, знаешь лорда Эшворда…
Джордж галантно поклонился.
– И леди Эшворд, – в голосе добавилось льда.
Эмили поднялась, как и полагалось молодой женщине при встрече с более старшей по возрасту, если обе титулованные особы.
Наконец, Кристина повернулась к Шарлотте, которая, естественно, уже стояла.
– И, возможно, ты помнишь мисс Эллисон, которая помогала папе разбирать бумаги несколько лет тому назад.
– Конечно. – Огасте не хотелось вспоминать ни то время, ни что‑либо с ним связанное. – Добрый вечер, мисс Эллисон, – по голосу чувствовалось ее недовольство присутствием Шарлотты в их компании.
– Добрый вечер, леди Огаста. – Внезапно чувство вины Шарлотты развеялось как дым, и теперь она смотрела на миссис Балантайн так же холодно, как та, по ее представлениям, могла смотреть на дебютантку, которая не знала своего места.
На высоких скулах генерала затеплился румянец.
– Добрый вечер, мисс Эллисон. – Что‑то попало ему в горло, и он закашлялся. – Как приятно видеть вас вновь. Я думал о вас на днях… – он замолчал. – Одно… э… событие напомнило мне о вас.
– Я часто вспоминала о вас. – Шарлотта хотела прийти к нему на помощь, но сказала правду. Любое военное событие, о котором она читала в газете, так или иначе ассоциировалось у нее с ним.
Брови Кристины приподнялись, демонстрируя ее удивление.
– Это же надо! Я представить себе не могла, что мы так вам запомнились, мисс Эллисон… или, возможно, сказанное вами относится только к папе?
Шарлотте хотелось ударить ее.
– Обстоятельства нашей встречи оказались слишком необычными для меня, чтобы я смогла их забыть, – ответила она, выстрелив ледяным взглядом в глаза Кристины. Увидела, как та побледнела, вспомнив давние убийства. – И, разумеется, ознакомившись с мемуарами генерала, я могу только восторгаться им. Я нисколько не сомневаюсь, что вы, зная его гораздо лучше меня, придерживаетесь того же мнения.
Лицо Кристины напряглось.
– Естественно… но при этом он мой отец. Это совершенно другое… мисс Эллисон.
Красноты на лице Балантайна добавилось; он, похоже, не знал, что сказать.
– Ты никогда не читала военных бумаг своего отца, моя дорогая, – пришел им на помощь Алан Росс. – Любовь дочери, конечно же, отличается от уважения человека, не являющегося членом семьи.
Румянец сошел со щек Балантайна, и он быстро отвернулся, резко сказав:
– Конечно, отличается. Я не понимаю, что ты имела в виду, Кристина. Мисс Эллисон лишь проявила учтивость. – Произнося эти слова, он смотрел не на Шарлотту, а на Джорджа.
Эмили заговорила с Кристиной, оставив Шарлотту беседовать о пустяках с Аланом Россом и леди Огастой. Она ощутила безмерное облегчение, когда объявили, что обед подан.
Стол ломился, и Шарлотта обратила внимание, как Эмили оглядывает его, прикидывая, что почем, и подводя итог. Сестра прекрасно знала, сколько стоят хрусталь, серебро, скатерти и салфетки, и могла точно определить, в какие деньги обходится кухарка. После того как они расселись, Шарлотта несколько раз поймала ее взгляд и по легкому изгибу бровей поняла, что Кристина, по мнению Эмили, сорит деньгами.
Подали первое блюдо, и разговор пошел о пустяках, не мешающий утолению голода и позволяющий показать сопричастность к светской жизни. Шарлотта в нем не участвовала: попросту не знала никого из тех, о ком заходила речь, и не могла прокомментировать перспективы того или иного намечающегося брачного союза, потенциальные участники которого могли зажить или душа в душу, или как кошка с собакой.
Ее взгляд то и дело смещался к генералу Балантайну – единственному, кроме нее, человеку за столом, который тоже не принимал участия в общем разговоре. То ли он не мог внести свою лепту, то ли разговор этот не вызывал у него ни малейшего интереса. Ей стало немного не по себе, когда она заметила, что и он наблюдает за ней, хотя Кристина очень уж оживленно болтала, притягивая к себе все взгляды.
После особенно громкого взрыва смеха, вызванного очередной тирадой Кристины, та вдруг осознала, что двое из сидящих за столом не оценивают по достоинству ее остроумие. Она повернулась к Шарлотте, скорчив гримасу.
– Ох, приношу свои глубокие извинения, мисс Эллисон. Конечно же, я забыла, что вы не можете знать мисс Фэргуд или внука герцога. Мне так неудобно. Вы, должно быть, чувствовали себя всеми забытой. Пожалуйста, простите меня!
Она не смогла бы найти лучшего способа подчеркнуть, что за этим столом Шарлотта – лишняя. Разговор совершенно не интересовал Шарлотту, и не было у нее никакого желания принимать в нем участие, но теперь она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она продолжала молчать, потому что нагрубила бы, если б открыла рот, и позволила Кристине одержать еще одну победу.
– Я тоже не знаю мисс Фэргуд. – Балантайн поднял стакан. – Впрочем, не могу сказать, что огорчаюсь по этому поводу. И мне совершенно безразлично, как и мисс Эллисон, на ком следует жениться внуку герцога. Однако, – он повернулся к Шарлотте, – недавно я обнаружил у себя письма солдата, который участвовал в Пиренейской войне. Я думаю, вы найдете их интересными и очень ободряющими, если обратить внимание на достигнутый с той поры прогресс. Я помню, как вы восхищались работой мисс Найтингейл по организации ухода за ранеными в Крымской войне.
Шарлотте даже не пришлось изображать интерес.
– Письма? – с жаром воскликнула она. – Они же не менее увлекательны, чем историческая книга. – Не думая о стратегии Эмили, она наклонилась вперед. – Я бы с удовольствием почитала их. Все равно что… все равно, что держишь в руках частичку настоящего прошлого, а не просто читаешь чьи‑то рассуждения о нем! А что вы знаете об этом солдате? Который писал письма?
Суровое лицо Балантайна смягчилось; слова и, главное, интонации Шарлотты задели какую‑то струнку. Он поставил стакан. Говорить о том, что она, разумеется, может почитать эти письма, не стал, полагая, что это и так ясно и не требует подтверждения.
– Человек он, безусловно, интеллигентный. Похоже, по собственному выбору пошел служить солдатом, а не офицером, хорошо умел и читать, и писать. Его наблюдения очень точны, и сострадание, которым проникнуты письма, тронуло мне душу.
– Едва ли такой разговор поднимает настроение за обеденным столом, – Огаста неодобрительно смотрела на них. – Представить себе не могу, с чего у нас может возникнуть желание узнать о страданиях жалкого простого солдата во время… где он там воевал?
– На Пиренейском полуострове, – ответил Балантайн, но леди Огаста его проигнорировала.
– Я думаю, эта тема не менее вдохновляющая, чем брачные устремления мисс Фэргуд, – сухо вставил Алан Росс.
– Для кого, ради бога? – фыркнула Кристина.
– Для меня, – ответил Росс. – Для твоего отца и – если речь не о том, что она более вежливая, чем остальные этим вечером, – для мисс Эллисон.
Шарлотта поймала его взгляд, а потом уставилась на тарелку.
– Боюсь, я не могу полагать себя в чем‑либо лучше других, мистер Росс, – сдержанно ответила она. – Мне это действительно очень интересно.
– Забавно, – пробормотала Кристина. – Леди Эшворд, вы говорите, что недавно поближе познакомились с Лавинией Хоксли. Вы не находите ее очень веселой? Хотя я не уверена, что у нее много поводов для веселья.
– Как я понимаю, бедняжке скучно до слез, – ответила Эмили, бросив яростный взгляд на Шарлотту. – И не могу сказать, что виновата в этом она сама. Сэр Джеймс нагонит скуку на кого угодно. И он на тридцать лет старше, это как минимум.
– Но он невероятно богат, – указала Кристина. – И, при всем уважении к приличиям, он умрет в ближайшие десять лет.
– Ох! – Эмили закатила глаза. – Но выдержит ли она еще десять таких лет?
Легкая улыбка осветила лицо Кристины.
– Фантазия у нее есть…
– И в этом ее беда! – жестко вмешалась Огаста. – Без нее Лавинии было бы гораздо лучше. И какие бы идеи ни рождала твоя фантазия, Кристина, лучше бы тебе держать их при себе. Мы не хотим становиться предсказателями дурных поступков других людей.
Кристина глубоко вдохнула. Не вызывало сомнений, что она намеревалась выступить в роли такой предсказательницы, но, что любопытно, спорить с матерью не стала. Шарлотта заметила, как на мгновение ее лицо побледнело и напряглось, но не могла сказать, что послужило причиной – сожаление или ярость.
– Думаю, она могла бы заняться благотворительностью, – предложил Джордж. – Эмили часто говорит мне, как много надо сделать.
– В этом все и дело! – воскликнула Кристина, голос переполняла злость. – Если джентльмену скучно, он может пойти в клуб поиграть в кости и карты, отправиться на скачки или сам сесть на козлы двуколки, возникни у него такое желание. Он может охотиться или поиграть в бильярд, заглянуть в театр – и в места похуже; но если скучает леди, от нее ждут, что она займется благотворительностью, будет навещать сирых и убогих, бормотать успокаивающие слова и советовать оставаться добродетельными!
В яростной тираде Кристины было слишком много правды, так что Шарлотта и не пыталась с ней заспорить, но при этом не нашла в себе силы рассказать Кристине, какое удовольствие она получила, помогая продвигать парламентскую реформу. Необходимость последней назрела, этого требовала сама жизнь, и в сравнении с этим все остальное, даже спорт, казалось оторванным от реальности и невероятно тривиальным.
Она подалась вперед, пытаясь найти слова, чтобы выразить обуревавшие ее чувства. Все смотрели на нее, но с адекватным ответом она так и не нашлась.
– Если вы собирается поделиться с нами радостью, которую доставляют вам папины военные истории, мисс Эллисон, пожалуйста, не утруждайте себя, – холодно продолжила Кристина. – Я ничего не хочу знать о холере в Севастополе или о том, как много несчастных погибло при атаке Легкой бригады. Все это представляется мне идиотской игрой, затеянной мужчинами, которых следовало запереть в Бедламе, где они смогли бы причинить вред только себе… или друг другу!
И тут, пожалуй, впервые за все время знакомства с Кристиной, Шарлотта посочувствовала ей.
– А вы не хотите подумать о том, как облечь ваше предложение в закон, миссис Росс? – с энтузиазмом воскликнула она. – Подумайте о тех молодых людях, которые не умрут, если мы это сделаем!
Кристина, чуть хмурясь, смотрела на нее. Она не ждала, что хоть кто‑нибудь с ней согласится, особенно Шарлотта. Она и сказала все это, чтобы нагрубить ей.
– Вы меня удивляете, – честно призналась она. – Я думала, что вы восторгаетесь армией.
– Я ненавижу слепое тщеславие, – ответила Шарлотта. – И не терплю глупость. Их проявление в армии опаснее всего, за исключением, возможно, парламента, но это нисколько не умаляет моего уважения к мужеству солдат.
– В парламенте! – Огаста не верила своим ушам. – Действительно, моя дорогая мисс Эллисон? Что вы хотите этим сказать?
– Дурак в парламенте может причинить вред миллионам, – ответил Балантайн, – и, Бог свидетель, их там предостаточно. Хватает и тщеславных, – он посмотрел на Шарлотту, как на равную, словно временно забыл, что она женщина. – Я уже долгие годы не слышал столь благоразумных слов. – Он сдвинул брови. – Мне показалось, что вы хотели что‑то сказать, когда Кристина завела разговор об армии. Пожалуйста, что именно?
– Я… – Шарлотта остро чувствовала взгляд его глаз. Более ярких, более синих, чем она помнила. И она ощутила его волю, его силу духа, которые позволяли ему командовать людьми в моменты опасности и даже под угрозой смерти. А потому оставила попытки облечь свои чувства в вежливые, обтекаемые фразы. – Я собиралась сказать, что свободное время, если оно у меня появляется, трачу на попытки изменить законы, касающиеся детской проституции, сделать их гораздо более жесткими, чем теперь, ввести суровые наказания для тех, кто использует детей сам или вовлекает их, независимо от того, мальчики они или девочки.
Алан Росс повернулся к ней, его глаза широко раскрылись.
– Правда? – Лицо Огасты не выражало никаких эмоций. – Почему‑то мне представляется, мисс Эллисон, что невозможно добиться серьезного успеха в такой затее, не располагая всеобъемлющими знаниями предмета.
– Разумеется, невозможно, – Шарлотта приняла вызов и теперь не мигая смотрела на нее. – Знания необходимо получить, иначе с тобой никто не будет считаться.
– Как это неприятно, – Огаста поморщилась, закрывая тему.
– Конечно, неприятно, – Алан с ней определенно не согласился. – Я думаю, именно об этом говорил на днях Брэнди… вы помните Брэнди, мисс Эллисон? Но если те из нас, чьи голоса могут достичь ушей парламента, не интересуются этими болячками, откуда возьмутся изменения?
– Церковь, – отчеканила Огаста. – Я уверена, они справятся с этим гораздо лучше, чем мы с нашими пустыми и не приносящими пользы разговорами за обеденным столом. Брэндон, тебя не затруднит передать мне горчицу? Кристина, тебе надо бы поговорить с кухаркой. Этот соус совершенно пресный. Ничем не лучше ваты! Вы так не думаете, мисс Эллисон?
– Остроты маловато, – ответила Шарлотта с легкой улыбкой. – Но мне его вкус нравится.
– Как странно, – Огаста взяла со стола вилку. – Я ожидала, что вы больше любите горчицу.
После обеда дворецкий принес портвейн. Огаста, Кристина, Эмили и Шарлотта удалились в гостиную, чтобы мужчины могли спокойно выпить вина и, если возникнет желание, покурить. Эта часть вечера Шарлотту радовала меньше всего. Она остро чувствовала неприязнь Кристины, а теперь еще и недовольство Огасты. Помимо этого, она нервничала из‑за того, что могла предпринять Эмили. Та прибыла в дом Кристины с единственной целью: вызнать имена подруг Кристины, которые пользовались дурной репутацией, чтобы потом найти среди них тех, кого мог соблазнить Макс. И она молила Бога, чтобы Эмили действовала как минимум осторожно и не давила на Кристину; хотя, с другой стороны, в чем заключалась осторожность в подобном вопросе?
Эмили предостерегающе глянула на нее, прежде чем они сели.
– Знаете, я совершенно с вами согласна, – обратилась она к Кристине с заговорщицким видом. – Мне давно хочется заняться чем‑то более увлекательным, чем приезжать к людям, о которых ты уже знаешь все, и вести вежливую и занудную беседу. Или творить «добрые дела». Я уверена, без них не обойтись, и восхищаюсь теми, кому они нравятся. Но мне, признаюсь честно, нет.
– Если вы иногда посещаете церковь и приглядываете за семьями ваших слуг, то большего от вас и не требуется, – назидательным тоном произнесла Огаста. – Другие добрые дела, посещение бедных и так далее – для одиноких леди, которым больше и делать‑то нечего. А так они и заняты, и пользу приносят. Бог свидетель, их много… нельзя отнимать у них хлеб.
Они все на мгновение вроде бы забыли, что Шарлотта – во всяком случае, в ипостаси мисс Эллисон – относилась к этой категории.
– Думаю, пожалуй, я начну ездить верхом в парке, – промурлыкала Эмили. – Там можно встретить интересных людей… так мне, по крайней мере, говорили.
– Если на то пошло, я точно знаю, что вы имеете в виду. Но поверьте мне, есть и другие занятия, более захватывающие, а потому интересные, чем написание писем и визиты к людям, скучнее которых свет не видывал. И их не назвать непозволительными, если ты идешь туда не одна, например…
– Вы рисуете, мисс Эллисон? – оборвала Огаста Кристину громким, пронзительным голосом. – Или играете на фортепиано? А может, поете?
– Я рисую, – без запинки ответила Шарлотта.
– Какая вы молодец. – Тон Кристины красноречиво говорил о ее отношении к таким художницам. Одинокие женщины, которые не могут придумать ничего более интересного, чем водить кистью по листу бумаги, слишком жалки, чтобы тратить на них время и эмоции. Она повернулась к Эмили. – Я решила, что каждое утро буду ездить верхом на Роу, если будет настроение и позволит погода. Я уверена, что с горячей лошадью можно получить массу удовольствий.
– С горячей лошадью, милая моя, можно приземлиться лицом в грязь! – остудила ее пыл Огаста. – Я бы хотела, чтобы ты помнила об этом и не воспринимала падение как сущую ерунду.
Кристина вдруг побледнела как полотно, глядя прямо перед собой, не видя ни Огасту, ни Эмили. Если она поначалу и собиралась огрызнуться, то передумала.
Шарлотта пыталась что‑то придумать, чтобы закрыть паузу, но все тривиальное и вежливое казалось гротескным в этом внезапном выплеске эмоций, пусть она и не понимала его причины. Если Кристина ранее получила травму, возможно, свалившись с лошади, спрашивать об этом, конечно же, не следовало. Внезапно мелькнула мысль: а не из‑за этого ли у нее нет детей? Нахлынувшая жалость отозвалась болью: в отношении Кристины ей хотелось ощущать исключительно неприязнь.
– Эмили играет на пианино, – пробормотала Шарлотта только с тем, чтобы сменить тему и отогнать мысли о Кристине.
– Простите? – переспросила Огаста. На ее шее появились морщины, которых Шарлотта раньше не замечала.
– Эмили играет на пианино, – повторила Шарлотта с нарастающим смущением. Теперь чувствовала себя нелепой.
– Правда? А вы играть не учились?
– Нет. Я предпочитала рисование, а папа не настаивал.
– Как мудро с его стороны. Это пустая трата времени – заставлять ребенка делать то, к чему у него нет склонности.
Последняя фраза комментариев не требовала. А у Шарлотты внезапно исчезло чувство вины, вызванное то ли мягкостью, которую она увидела в лице генерала, то ли искренностью во взгляде, когда он забыл об изысканно накрытом столе и говорил с ней, как с другом, с которым можно поделиться самым важным, трогающим разум и сердце.
И действительно, когда вскорости джентльмены присоединились к ним, Шарлотта с радостью ушла в долгое обсуждение отступления Наполеона из Москвы. Ей не приходилось притворяться, будто она ловит каждое слово генерала, или интересуется его видением тех далеких событий, изменивших Европу, или сочувствует людям, нашедшим смерть в глубоких снегах России, потому что она наслаждалась этой беседой.
И когда они поднялись, чтобы откланяться, перед ее мысленным взором стояло лицо генерала, а не Кристины. И только потом, когда Эмили заговорила с ней на пути домой, чувство вины вернулось.
– Знаешь, Шарлотта, я просила тебя добиться сочувствия генерала, чтобы мы могли узнать что‑то полезное… но не завораживать его, – сердито сказала она. – Я думаю, тебе пора научиться контролировать себя. Это абрикосовое платье свело тебя с ума.
Шарлотта покраснела в темноте, но, к счастью, ни Эмили, ни Джордж заметить этого не могли.
– Мне не имело смысла и пытаться наладить более теплые отношения с Кристиной, – ответила она. – Вы все воспринимали меня маленькой серой мышкой, которая сидит дома и рисует, когда не помогает сирым и убогим.
– Я понимаю твою неприязнь к Кристине. – Эмили изменила тактику и сбавила тон. – Я тоже от нее не в восторге… и она очень грубо разговаривала с тобой. Но речь не об этом. Мы приезжали, чтобы добыть нужные сведения, а не для того, чтобы отлично провести время!
На это ответа у Шарлотты не нашлось. Она не узнала ничего нового или важного, если честно, и впрямь отлично провела время. Во всяком случае, часть вечера. Иногда все было ужасно. Она забыла, каким безжалостным может быть светское общество.
– А ты что‑нибудь выяснила? – спросила она.
– Понятия не имею, – из темноты ответила Эмили. – Возможно.

Глава 7

Эмили думала обо всех этих убийствах и многих других драмах, которые могли стоять за ними. Она отдавала себе отчет, что брачных союзов, заключенных из соображений целесообразности, более чем достаточно, а возможно, ничуть не меньше тех, где основную роль сыграла любовь. Тут проявлялось желание улучшить положение в обществе или закрепить имеющееся, если ему грозит опасность. Иногда они получались не менее удачными, чем те, что ковались в горниле влюбленности, но, если разница в возрасте или темпераменте была слишком велика, превращались в тюремные оковы.
Она также знала, как скука разъедает мораль. Сама Эмили не страдала от скуки благодаря тому, что периодически заглядывала в возбуждающий, пугающий, бушующий мир криминальных трагедий. Но долгие периоды социального штиля выглядели на таком фоне еще более скучными. В этом замкнутом мире самый легкий флирт слухами раздувался до великой любви, мельчайшие нарушения этикета или прецедента наносили глубокие раны, а все, что касается одежды – покрой, цвет, отделка, – замечалось и обсуждалось как вопрос первостепенной важности.
Как и сказала Кристина Росс, мужчины могли заниматься различными видами спорта, как идущими на пользу здоровью, так и нет, имели полное право рискнуть деньгами, сломать если не шею, то руки или ноги. Трудолюбивые или чувствующие свою ответственность перед обществом шли в парламент или торговлю, или отправлялись в далекие страны с какими‑то миссиями, или связывали свою судьбу с армией, или поднимались вверх по течению Белого Нила, чтобы найти его истоки в сердце Черного континента.
Женщине же для выхода энергии предлагалась только благотворительность. В доме все делали слуги; о детях заботилась кормилица, няня, а потом гувернантка. Для тех, кто не обладал каким‑то артистическим талантом или не отличался острым умом, оставалось только принимать гостей и ездить в гости. Не стоило удивляться, что пылких молодых женщин вроде Кристины, у которых в отношениях с мужьями отсутствовали страсть, смех и даже дружба, тянуло к таким темным и опасным личностям, как Макс Бертон.
И разумеется, Эмили никогда не закрывала глаза и на другую сторону медали: хватало и мужчин, которым не удавалось утолить свои аппетиты дома. Многие воздерживались по той или иной причине, но, разумеется, далеко не все. Никто не обсуждал «дома наслаждений» или «падших голубок», как называли их обитательниц. Боже, как же она ненавидела этот эвфемизм! И только с самыми близкими подругами разговор мог зайти о мимолетных романах, которые случались в загородных особняках во время долгих охотничьих уик‑эндов, игры в крокет на залитых солнцем лужайках, на больших балах в охотничий сезон или по какому‑то другому поводу. Такие романы никому не делали чести, но все понимали причины, которые приводили к ним.
Теперь же, рассматривая убийство, Эмили принимала во внимание имена и семейные ситуации тех женщин, которые, насколько она знала, входили в социальный круг Кристины и, соответственно, могли оказаться в поле зрения Макса. Семь или восемь кандидатур представлялись ей вполне вероятными, еще пять или шесть – возможными, поскольку она полагала, что для такого шага им недостает храбрости или безразличия к таким понятиям, как скромность и верность. Но, если бы не подвернулось других вариантов, Эмили намеревалась сообщить Питту все имена, чтобы он мог проверить, где находились их мужья в те часы, когда совершались расследуемые им преступления.
И конечно, следовало рассматривать и такой, не самый невероятный вариант: джентльмен заказывает даму благородного происхождения и выясняет, что купил собственную жену! И шантаж, разве можно забывать про шантаж! Комбинаций могло быть великое множество, и каждая таила в себе кровавую развязку.
Возможно, клиентом одной из женщин, которых использовал Макс, стал Берти Эстли, и по какой‑то причине – из страха или ненависти – все закончилось убийством не только Макса, но и Эстли. Эмили, правда, еще не могла понять, какое место в этом раскладе занимает Губерт Пинчин.
Другие очевидные версии нравились ей меньше: Бью Эстли мог прочитать в газетах о шокирующих убийствах Макса и доктора Пинчина, чтобы ухватиться за возможность сымитировать эти преступления и избавиться от старшего брата. Такое уже случалось: на маньяка навешивались убийства, которых он не совершал.
Бью Эстли смерть брата приносила очень много, сомнений тут быть не могло. Но так ли он хотел все это получить? Ему не хватало денег, или он вполне обходился средствами, которыми располагал? Любил ли он Мей Вулмер? Да и вообще, каким он был человеком?

Сидя за столом для завтрака, Эмили маленькими глоточками пила чай. Джордж пребывал не в лучшем настроении. Прятался за газетой, но не потому, что читал. Просто не хотелось думать о том, что сказать.
– Недавно я заезжала к бедной Мей Вулмер, – весело сообщила Эмили.
– Правда? – рассеянно спросил Джордж, и Эмили поняла, что он забыл, кто такая Мей Вулмер.
– Она все еще в трауре, разумеется, – продолжила Эмили.
Она не сомневалась, что прямого вопроса Джордж не задаст. Он не поощрял любопытство, полагая его вульгарным, более того, оскорбляющим людей. Может, они и не замечали, что их оскорбляют, но Джордж не хотел, чтобы кто‑то подумал, будто ему неведомы правила хорошего тона. Он очень хорошо знал, как важно, чтобы в обществе тебя принимали за своего.
– Прости, пожалуйста? – Ранее он не обращал внимания на ее слова, но теперь с неохотой отложил газету, осознав, что просто так от него она не отстанет.
– Она все еще в трауре по Берти Эстли, – повторила Эмили.
Муж наконец‑то понял.
– Ах да, так и должно быть. Ужасная история. Хороший парень.
– Ох, Джордж! – Она сделала вид, что шокирована.
– Что такое? – Такая реакция его удивила. Он же произнес безобидную фразу, и Эстли действительно был очень веселым и общительным.
– Джордж… – Она понизила голос и опустила глаза. – Мне известно, где его нашли, знаешь ли.
– Что?
Эмили пожалела, что не умеет краснеть по заказу. У некоторых женщин это получалось, и ей бы сейчас не помешало. Она не решалась посмотреть на мужа, потому что в ее глазах он прочитал бы любопытство, а не ужас.
– Его нашли на пороге дома наслаждений. – Она озвучила эвфемизм с такими интонациями, будто он ее смущал. – И его «обитатели» тоже мужского пола!
– Господи! Как ты это узнала? – На этот раз Джордж не стал прикидываться, будто напрочь лишен любопытства. Лицо напряглось, глаза округлились. – Эмили!
В первое мгновение она не знала, что на это ответить. Ей бы предусмотреть такое развитие разговора… Признаться, что прочитала в газете? Или сослаться на Шарлотту? Нет, эта идея не из лучших, она могла привести к неприятным последствиям. Вдруг Джордж решил бы, что незачем ей так часто общаться с Шарлоттой, особенно во время расследования таких скандальных преступлений, как это?
И тут ее осенило.
– Мне сказала Мей. Одному Богу известно, где она это слышала. Но ты знаешь, как распространяются слухи. А что? Это все‑таки ложь, да?
Тут уж она встретилась с ним взглядом, глаза разом стали чистыми и невинными. Она не испытывала угрызений совести, обманывая Джорджа по мелочам: все делалось для его же пользы. Но в важных вопросах всегда говорила правду, касалось ли это верности или денег. Однако иногда Джорджа требовалось немного направлять.
Он расслабился, откинулся на спинку стула, но на лице по‑прежнему читалось замешательство. Волновали его два момента: во‑первых, крайне неприятные факты, связанные с Берти Эстли, во‑вторых, сколь многим из известного ему он мог поделиться с Эмили.
Она прекрасно поняла, что происходит, и попыталась спасти ситуацию, прежде чем потеряла бы инициативу: тогда ей пришлось бы начинать сначала.
– Может, мне снова подъехать к Мей и поддержать ее? – предложила она. – Если это всего лишь чья‑то злобная выдумка…
– Нет, нет! – Говорить ему не хотелось, но теперь она не оставила ему другого выхода. – Боюсь, ты не можешь поехать к ней… это правда.
На лице Эмили, конечно же, отразилась печаль, будто она до этого надеялась, что все эти слухи – ложь.
– Джордж! Неужели сэр Бертрам… Я хочу сказать, его отличали… особенные вкусы?
– Святый Боже, нет! Это как раз чертовски странно… Я просто ничего не понимаю! – Он скорчил гримасу, что случалось с ним нечасто. – Хотя обычно мы не так хорошо знаем людей, как нам кажется. Может, и отличали… только никто об этом понятия не имел.
Эмили вытянула руку и накрыла его.
– Не думай так, Джордж, – мягко сказала она. – Может, более вероятно, что другой кавалер Мей Вулмер ухватился за возможность избавиться от соперника и одновременно ославить его? То есть стереть и с лица земли, и из памяти общества. В конце концов, как сможет Мей лелеять память о человеке, которого отличало столь непристойное поведение?
Джордж обдумал слова Эмили, потом сжал ее руку. Иногда он обожал супругу. И мог точно сказать: за пять лет совместной жизни она ни разу не показала себя занудой.
– Я в этом сомневаюсь, – наконец ответил он. – Она девушка симпатичная, это несомненно, но я не могу представить себе человека, который влюбился бы в нее до такой степени, чтобы пойти на убийство. И у нее очень мало денег, знаешь ли.
– Я думала, Бью Эстли очень ей увлечен, – заметила Эмили.
– Бью? – На лице Джорджа отразилось крайнее изумление.
– Не увлечен? – теперь пришел черед удивляться ей.
– Я думаю, она ему нравится, это так, но у него другие интересы, и он едва ли из тех, кто может убить своего брата!
– Но речь о титуле, о деньгах, – напомнила Эмили.
– Ты знаешь Бью Эстли?
– Нет, – с радостью призналась она. Наконец‑то они двинулись в нужном направлении. – Что он за человек?
– Очень приятный в общении… по этой части гораздо лучше бедного Берти. И щедрый, – чувствовалось, что Джордж знает, о чем говорит. – Пожалуй, я заеду к нему. – Он поднялся, позволив газете соскользнуть на пол. – Мне всегда нравился Бью. Бедному парню сейчас наверняка нелегко. Траур – это так утомительно… и настроение падает донельзя. Независимо от того, о ком ты скорбишь, не хочется целыми днями сидеть в доме, где все затянуто черным, слуги говорят шепотом, а горничные всхлипывают, как только видят тебя. Поеду и предложу ему толику дружеского участия.
– Отличная идея, – с жаром согласилась Эмили. – Я уверена, он будет тебе очень признателен. С твоей стороны это так благородно. – Но как ей, не вызывая подозрений, убедить Джорджа задать Бью Эстли несколько важных для нее вопросов? – Ему, возможно, захочется излить душу верному другу, которому он может довериться, – говорила она, не отрывая глаз от лица мужа. – В конце концов, в его голове роятся тревожные и печальные мысли по поводу случившегося. И он не может не подозревать о том, что думают другие люди. Я точно знаю, что в такой ситуации сама бы искала человека, с которым можно обговорить все!
Джорджу пришло в голову, что у нее есть некий тайный мотив, но лицо жены осталось бесстрастным. Во всяком случае, она не могла подумать, что эта мысль вызвала у него легкую улыбку. Или могла?
– Действительно. – Он медленно кивнул. – Иногда выговориться – такое облегчение… человеку, которому доверяешь.
Неужели Джордж более проницателен, чем она предполагала? И хочет сам провести детективное расследование? Конечно же нет! Глядя на его элегантную спину, когда он направлялся к двери, Эмили ощутила приятный трепет удивления.

Тремя днями позже Эмили удалось получить приглашения для Шарлотты, себя и Джорджа на небольшой бал. Она заранее выяснила, что там будут Балантайны и Алан Росс с Кристиной. Под каким предлогом Шарлотте удастся уйти из дома, ее не касалось.
Эмили не могла точно сказать, что за сведения надеялась раздобыть, но она достаточно хорошо знала привычки джентльменов светского общества. Для нее не являлись тайной экстраординарные подвиги многих из них. Они могли всю ночь веселиться в дорогих борделях на и около Хеймаркет, а потом приходить домой и восседать с семьей за завтраком в тишине и покое. Каждое их желание выполнялось в мгновение ока, каждое слово имело силу закона. Эмили выбрала жизнь в светском обществе и наслаждалась его привилегиями. Поэтому, пусть лицемерие ее не радовало, она против него не бунтовала.
Эмили испытывала неприязнь к Кристине Росс, но она верила, что Кристина сочувствует тем немногим женщинам, которые вырвались из жестких социальных рамок и ведут с мужчинами свою игру, даже рискуя потерять все, и бывают в таких домах, как у Макса в Девилз‑акр. Эмили думала, что это невероятная глупость! Только безмозглая женщина могла ставить так много, получая взамен жалкие крохи… и такой идиотизм Эмили презирала.
Но она отдавала себе отчет, что скука иной раз может лишить женщину разума, даже заставить забыть об инстинкте самосохранения. Они видела замученных скукой домохозяек, которые воображали себя влюбленными и бросались в омут головой, совсем как последовавшие за Дудочником крысы, где и находили свою погибель. Обычно молодых, в сердцах которых впервые вспыхивала страсть. Но, возможно, с годами менялась только внешность: вырабатывались привычки, позволяющие замаскировать ранимость. Однако живущее внутри отчаяние оставалось прежним. Поэтому волей случая среди знакомых Кристины Росс на этом балу вполне могла оказаться как минимум одна из женщин Макса.
Эмили хотела, чтобы Шарлотта пошла на бал, потому что она, как никто, умела наблюдать за людьми. Где‑то сестра проявляла удивительную наивность, но в другом ее проницательность не знала равных. Возможно, именно за это Кристина и не любила ее, может, даже и ревновала. А люди, обуреваемые сильными эмоциями, иной раз выдавали себя. Шарлотта превращалась в удивительную красавицу, когда наслаждалась жизнью, уделяя кому‑либо все свое внимание, как это произошло – по непонятной пока причине – с генералом Балантайном. Если что‑то и могло заставить Кристину потерять выдержку и уверенность в себе, так это заигрывания Шарлотты с генералом… или даже с Аланом Россом.
Таким образом, Эмили, Джордж и Шарлотта прибыли на бал лорда и леди Истерби, устроенный в честь их старшей дочери. Опоздали они лишь на чуть‑чуть, не выйдя за рамки приличия, и их встретил одобрительный шепот уже собравшихся в зале гостей.
Эмили, как обычно, отдала предпочтение светло‑зеленому цвету, который так хорошо сочетался с ее белоснежной кожей. Подсвеченные длинные локоны волос напоминали ореол. Выглядела она богиней раннего английского лета, когда всё в цвету, а воздух насыщен прохладой и светом.
Эмили тщательно продумала и наряд Шарлотты, с тем чтобы он привлек внимание генерала и по этой самой причине досадил Кристине. И Шарлотта вплыла в зал в ярко‑синем сверкающем платье, с изящным воротником под горло, на фоне которого ее волосы сияли отсветом старой меди. Она напоминала тропический вечер в те самые мгновения, когда золото солнца уже погасло, но земля еще сохраняет тепло дня. Если она и знала о замысле Эмили, то никоим образом это не выказывала. Эмили полагала, что оно и к лучшему, поскольку совесть Шарлотты никогда не позволила бы ей реализовывать этот замысел, как бы ей ни нравилась его идея. А если бы Шарлотта попыталась флиртовать, у нее ничего не вышло бы. Но ей давно уже не предоставлялся шанс роскошно одеться, показать себя во всей красе и танцевать весь вечер. Шарлотта даже не представляла себе, как же ей этого хотелось.
Их встретили с любопытством. Титула Джорджа и того факта, что Шарлотта – новое лицо в обществе, а потому личность загадочная, вполне хватило, чтобы они привлекли всеобщее внимание. Опять же, выглядели сестры потрясающе, а этого уже хватало, чтобы домыслы и слухи по их части поддерживали разговор в самых разных домах в течение ближайшего месяца.
И это обстоятельство лило воду на мельницу Эмили: Кристина не любила, когда в центре внимания оказывался кто‑то еще. Правда, на мгновение Эмили охватили сомнения: а вдруг она ошиблась в расчетах, заполучить нужные сведения не удастся, а неприятностей будет куда больше, чем она предполагала? Но она тут же выбросила эту мысль из головы. Все равно что‑то менять слишком поздно.
С ослепительной улыбкой Эмили пересекла зал, чтобы поприветствовать леди Балантайн, которая, казалось, застыла, выпрямившись во весь рост, с царственной осанкой.
– Добрый вечер, леди Эшворд, – холодно поздоровалась Огаста. – Лорд Эшворд, как приятно видеть вас вновь. Добрый вечер, мисс Эллисон.
Внезапно Эмили кольнул стыд. Она посмотрела на Огасту. Ее плечи напряглись; на шее, под рубиновым ожерельем, натянулись жилы. Камни кровавого цвета выглядели холодными и тяжелыми. Огаста испугалась Шарлотты? Неужели она любила своего мужу? А эта мягкость, появившаяся у рта генерала, его чуть расправившиеся плечи… неужели речь о чем‑то больше, чем легкий флирт с приятной во всех отношениях женщиной? Что‑то такое, задевшее душевные струны, не дающее покоя, оставляющее пустоту, которую ничем другим не заполнить… и Огаста это знала?
Бальный зал заполняли смеющиеся, разодетые люди, но на мгновение Эмили перестала их замечать. Под потолком сверкали люстры, мелодично играли скрипки, лакеи с подносами элегантно лавировали в толпе, предлагая гостям шампанское и фруктовый пунш.
Она стремилась лишь к одному: вывести Кристину из привычного равновесия, чтобы та, потеряв бдительность, проболталась о женщинах из светского общества, которые могли бывать в борделе Макса. И меньше всего Эмили хотелось кому‑то навредить. Только бы Шарлотта знала, что делает!
Ее мысли прервались: на балу полагалось вести светскую беседу. Слушала она вполуха, вставляла какие‑то глупые фразы о том, какая лошадь может выиграть или не выиграть скачки, даже не зная, о каких именно речь – «Дерби» или «Оукс». Естественно, упоминалось имя принца Уэльского.
Прошло минут тридцать или около того, прежде чем тема иссякла, и Алан Росс спросил Эмили, окажет ли она ему честь, позволив пригласить на следующий танец. Ощущения возникали странные: находиться так близко от другого человека, двигаться одновременно, иной раз соприкасаться, но при этом обходиться без слов; они так быстро сближались и расходились, что не представлялось возможным обменяться хоть фразой.
Эмили всматривалась в его лицо. Не такое красивое, как у Джорджа, но чувственное, и оно становилось все более притягательным по мере того, как она лучше узнавала Алана. События на Калландер‑сквер всплыли из глубин памяти, и она задалась вопросом: сколь сильным оказался для него удар? Не составляло секрета, что он любил Елену Доран. Рана так и не зажила? Натянутая кожа щек и морщины у рта – результат душевной боли?
Возможно, в этом веская причина резкости Кристины, ее очевидного желания задеть Шарлотту. Сестра помнила Елену, а теперь переступила границу допустимого флирта, завязав дружеские отношения с генералом. Это понятно, пусть и грубо, если все ограничивается высотой груди и округлостью бедра. Но задействовать разум, сострадание, воображение… это уже выходило за общепринятые правила.
Какие же правила соблюдала сама Кристина? Или обращала на них внимание?
Эмили оглядела зал, когда поворачивалась в руках Алана Росса. Поверх его плеча она увидела Кристину, прижимающуюся к кавалерийскому офицеру в великолепной форме. Она громко смеялась, глядя ему в глаза, и выглядела сногсшибательно. Офицер млел от восторга.
Эмили перевела взгляд на Алана Росса. Он все это, конечно же, видел – мгновением раньше смотрел в ту сторону, – но выражение его лица не изменилось. То ли он к такому привык, то ли научился скрывать чувства, то ли поведение Кристины его больше не волновало.
Тут же пришла мысль – очевидная, но при этом настолько неприятная, что на мгновение Эмили сбилась с ритма и едва не наступила на ногу партнеру. В другое время очень бы огорчилась, но в свете этой новой мысли неловкость в танце выглядела сущей банальностью.
Была ли Кристина сама одной из женщин Макса? Хм… Алан Росс и не старый, и уж точно не зануда. Но возможно, обаяние Алана, недостижимость его внутреннего мира, побуждали к завоеванию расположения других – неважно кого – еще сильнее, чем скука?
Внезапно враждебность, которую Эмили испытывала к Кристине, обратилась в жалость. Она по‑прежнему недолюбливала ее, но более не ощущала безразличия. Теперь она держалась ближе к Алану Россу; чувствовала сквозь перчатку материю его фрака, двигалась в такт его телу. Едва касаясь, они превратились в единое целое. Знал он о Кристине или только догадывался? Его ли разъяренное тщеславие, так долго подавляемое, в конце концов, привело к тому, что Макса убили и изуродовали после смерти?
Это нелепо! Она, одетая в светло‑зеленый шелк, танцевала под всеми этими огнями, то оказываясь в объятьях, то удаляясь от мужчины, с которым разговаривала, как с другом, а мысленно следовала за ним по темным и грязным проулкам в поисках лакея, превратившегося в сутенера, чтобы убить его из ненависти и таким образом отомстить за падение жены.
Как два таких несопоставимых мира могли существовать бок о бок или даже накладываться друг на друга? Как далеко отсюда Девилз‑акр? В трех милях, в пяти? А как далеко он в мыслях?
Сколь многие из этих мужчин в белоснежных рубашках и с безупречными манерами в удобные для них вечера шли пить, ласкать какую‑нибудь шлюху и прелюбодействовать с ней в таком же борделе, как у Макса?
Танец закончился. Эмили в нескольких формальных словах поблагодарила Алана Росса, гадая, имел ли он хоть малейшее представление о ее мыслях. Или в своих мыслях был так же далеко от нее, как она – от этого сверкающего бального зала?
Леди Огаста разговаривала с молодым человеком со светлыми бакенбардами. Шарлотта ранее танцевала с Брэнди Балантайном, но теперь генерал выступил вперед и предложил ей руку – не для танца, а с тем, чтобы увести в сторону огромного зимнего сада. Он расправил широкие плечи, но голову наклонил к Шарлотте, сосредоточив все внимание только на ней, и что‑то говорил. Чертова Шарлотта! Иногда она вела себя так глупо, что Эмили хотелось влепить ей пощечину. Разве она не видела, что мужчина влюбляется в нее? Пятидесятилетний, одинокий, интеллигентный, привыкший сдерживать свои чувства… и невероятно, отчаянно беззащитный.
Но Эмили не могла быстрым шагом догнать Шарлотту, оторвать от генерала и поучить уму‑разуму. Более того, если бы сестре растолковали, что она делает, ее душа наполнилась бы болью – поскольку она действительно не имела об этом ни малейшего понятия! Ей просто нравился этот мужчина, и в своей неискушенности она выражала это естественным для себя способом: дарила ему свою дружбу.
Джордж уже стоял рядом с Эмили и что‑то говорил.
– Что‑что? – рассеянно переспросила она.
– Балантайн, – повторил он. – Действительно очень странно, учитывая его воспитание.
Эмили могла бы поделиться свои размышлениями на предмет Шарлотты, на тот момент далеко не благостными, но она ни от кого не потерпела бы критики своей сестры. Даже от Джорджа.
– Представить себе не могу, о чем ты, – сухо ответила она. – Но если ты принесешь извинения, я их приму.
Он ошеломленно уставился на нее.
– Я думал, тебя интересует реформирование общества. – Он покачал головой. – Это ты первой подняла этот вопрос… и Шарлотта тоже.
Теперь в замешательство пришла она. Нетерпеливо посмотрела на мужа. О чем он все‑таки толковал?
– Что с тобой такое? Тебе нехорошо? – спросил Джордж. И тут же тень подозрительности пробежала по лицу. – Эмили! Что ты задумала?
Джордж крайне редко позволял себя интересоваться ее делами, но она всегда подстраховывалась, заранее подготавливая убедительные ответы. Конечно, от правды они отличались, но не настолько, чтобы у него возникло желание проверить ее слова. Теперь же он захватил ее врасплох, и придумать убедительную ложь Эмили не успевала. Не оставалось ничего другого, как уйти от прямого ответа.
– Извини, – проворковала она. – Я наблюдала за Шарлоттой и генералом Балантайном. Боюсь, она не совсем понимает, что делает. Я думала, ты говорил об этом. Теперь, само собой, понимаю, что нет.
– Я думал, ты это и замышляла, – искренне ответил Джордж. – Дала ей это платье… Наверняка знала, как хорошо она будет в нем смотреться.
Конечно же, Эмили знала и вновь почувствовала угрызения совести. Но она это планировала, даже если сейчас ситуация вышла из‑под ее контроля.
– Я думаю, получается у нее неплохо. – В голосе Джорджа слышалось удивление.
Лорд Эшворд познакомился с Шарлоттой еще до того, как та вышла замуж за Питта. Она едва не доводила мать до слез, потому что не желала смешивать в своем поведении очарование, откровенность и обман, волнение и юмор в пропорциях, необходимых для успешного флирта. Но время и возросшая уверенность в себе изменили ее к лучшему. Да и не флиртовала она в прямом смысле этого слова, а предлагала Балантайну не легкое, ни к чему не обязывающее развлечение, а настоящую дружбу, когда боль и радость делятся на двоих и каждый отдает другому частичку себя.
Эмили вдруг подумала, что ей понадобится Джордж.
– Так что ты говорил о социальной реформе? – спросила она.
Может, муж почувствовал ее печаль, а может, просто продемонстрировал свои хорошие манеры.
– Брэнди Балантайн говорил о социальной реформе, – объяснил он. – Эти отвратительные события в Девилз‑акр произвели на него очень сильное впечатление. Я думаю, он действительно намерен что‑то предпринять.
– Джордж, что за люди ходят в Девилз‑акр, – вырвалось у нее, – в такие дома, как у Макса?
– Знаешь, Эмили… я не думаю… – К ее изумлению, выглядел он так, будто ему не по себе и, несмотря на все его здравомыслие, неудобно обсуждать с ней эту тему.
Глаза Эмили широко раскрылись.
– Ты туда ходишь, Джордж?
– Нет, не хожу! – Такое предположение потрясло его до глубины души. – Если бы меня интересовали подобные заведения, я бы пошел на Хеймаркет или… Черт, но в Девилз‑акр не пошел бы никогда.
– А что бы ты подумал обо мне, если бы туда пошла я? – спросила Эмили.
– Не говори глупостей. – Ее вопрос он не мог воспринять серьезно.
– Там должны быть женщины, – пояснила она, – или там не было бы борделей. – Она словно забыла эвфемизм для подобных заведений.
– Разумеется, там есть женщины, Эмили, – ответил Джордж, объясняя терпеливо, как ребенку. – Но эти женщины… что ж, это женщины, с которыми мужчина не стал бы ничего делать, кроме как…
– Совокупляться, – решительно закончила Эмили, опустив еще один эвфемизм.
– Именно. – Джордж порозовел, но она решила, что вызван румянец смущением за мужчин в целом и не является признанием личной вины.
Эмили прекрасно понимала, что ее супруг не всегда может служить эталоном, но ей хватало ума не наводить справки. Любопытство не приносило ничего, кроме неприятностей. Насколько она могла судить, он сохранял ей верность после свадьбы, и на большее она, собственно, рассчитывать и не могла.
Эмили улыбнулась ему с искренней теплотой.
– Но Бертрам Эстли ходил.
Тень накрыла глаза Джорджа, на лице отразилось замешательство.
– Странно, – пробормотал он. – Я не думал, что ты будешь этим интересоваться, Эмили. Все это так грязно… Я не возражаю против твоего участия в расследованиях Шарлотты, когда они достаточно респектабельны… если уж ты без этого не можешь. – Он знал, в каких пределах мог употребить власть, не вызывая отрицательных эмоций, и он терпеть не мог их вызывать. – Но я не думаю, что ты должна влезать в некоторые преступления. Тебя это только огорчит.
Внезапно Эмили захлестнула волна теплых чувств к Джорджу. Он на самом деле тревожился о ней: знал мир, который она начала открывать для себя, его пороки и извращения. Не хотел, чтобы она прикоснулась к этому миру, а он навредил ей.
Эмили взяла мужа за руку, придвинулась к нему. Она и не собиралась влезать в этот мир; знала, что она куда как более сильная, чем он предполагал, и испытывала приятные ощущения, осознавая, что он представляет ее себе такой нежной, такой далекой от жестокостей жизни. Конечно, он ошибался, но в этот вечер, до того, как стихнет смех и погаснут огни, она собиралась притворяться тем самым невинным существом, каким он ее видел.
Возможно, и Джорджу следовало немного попритворяться, с учетом жестокой смерти Эстли и Макса и страха за Алана Росса, который так ему нравился.

Росс не наслаждался балом; яркий свет и музыка не доставляли ему удовольствия. Он видел только смеющуюся Кристину, не отрывающую глаз от сменяющих друг друга мужчин, с которыми танцевала, тесно прижимаясь к каждому. Алан повернул голову и заметил, что Огаста смотрит в том же направлении. Она застыла, как монумент, рука мертвой хваткой вцепилась в перила лестницы.
Взгляд Росса поднялся от браслетов на ее запястьях к белым плечам, потом к лицу. Он и не думал, что Огаста способна на такие эмоции. И не понимал, что видит: отчаяние, страх или нежность, вызывающую злость.
За танцующими находился зимний сад, где генерал Балантайн стоял, чуть наклонившись вперед, и с улыбкой что‑то говорил Шарлотте Эллисон. Взгляд Росса притянуло к ней, такой она была красавицей. И он видел, что это не обаяние юности, и не классическая красота, а энергия жизни. Даже с другой стороны бального зала он чувствовал ее эмоциональность. А Балантайн, который стоял рядом с ней так близко, что его рука касалась ее, просто забыл о существовании окружающего мира.
Именно эта парочка больно жалила гордость Огасты и вызывала на лице бурю чувств?
Он вновь повернул голову к леди Балантайн. Нет… теперь она смотрела в другую сторону и скорее всего генерала не видела. Смотрела она на Кристину, которая стояла у лестницы, ведущей на галерею, в платье из темно‑красной тафты, раскрасневшуюся, со сверкающими глазами. Мужчина обнял ее за талию и что‑то прошептал на ухо, наклонившись так близко, что она наверняка почувствовала тепло его дыхания.
И в тот момент Алан Росс определился с планами на один из ближайших вечеров: когда Кристина одна уедет в карете, он последует за ней и вызнает всю правду. Пусть и болезненная, она будет лучше отвратительных видений, которые сейчас рисовало его воображение.

Возможность узнать правду представилась даже раньше, чем он успел подготовиться. Уже на следующий вечер, сразу после обеда, Кристина извинилась, сказала, что у нее разболелась голова и она хочет проехаться в карете, чтобы подышать свежим воздухом. Дескать, весь день провела дома и теперь просто задыхается. Может навестить Лавинию Хоксли, которая в последнее время испытывает недомогание, так что мужу лучше ее не ждать.
Алан открыл рот, чтобы запротестовать, а потом, ощутив леденящий душу страх, осознал, что она предлагает ему ту самую возможность.
– Очень хорошо, если ты думаешь, что она в достаточной мере поправилась, чтобы принимать гостей, – согласился он с едва заметной дрожью в голосе.
– Да, я уверена, – весело ответила Кристина. – Ей, наверное, жутко скучно, бедняжке, потому что она вынуждена дни и ночи проводить в доме. Я думаю, она только порадуется возможности провести час или два в компании. Не жди меня.
– Хорошо. – Он отвернулся от нее. – Хорошо. Спокойной ночи, Кристина.
– Спокойной ночи.
Кристина подобрала юбку платья, в котором спустилась к обеду, и отбыла. Как же она отличалась от той девушки, за которую он ее принимал! Они давно уже стали чужими; ни шутливости, ни доверия в их отношениях не оставалось.
Пятью минутами позже, услышав, как закрылась входная дверь, Алан поднялся, прошел в гардеробную, взял теплое пальто, которое там висело, и надел его. Добавил шарф и шляпу и вышел вслед за ней на холодную, зимнюю улицу. Преследование кареты труда не составило. Она не могла ехать быстро по покрытой ледяной коркой брусчатке, так что он держался ярдах в двадцати. Никто не обращал на него ни малейшего внимания.
Пройдя чуть больше мили, Росс увидел, что карета остановилась у большого дома. Кристина вылезла из нее и вошла в дом. С другой стороны улицы Алан не мог разглядеть номер, но знал, что Лавиния Хоксли живет в этом районе.
Итак, Кристина ушла, как она и говорила, чтобы навестить приболевшую подругу. Так что он без всякой на то причины стоял и мерз под холодным ветром. Как глупо… и гадко!
Но вот карета отъехала, развернулась и покатила обратно к конюшне их дома. Значит, Кристина отпустила ее. Она собиралась остаться на ночь? Или вернулась бы домой на одной из карет Хоксли?
Алан Росс торчал на углу, словно зевака, пытаясь решить, то ли возвращаться домой и изгнать холод из костей в горячей ванне, то ли оставаться здесь, дожидаясь Кристины, чтобы вновь последовать за ней. Но как же нелепо это выглядело! Сама идея теперь воспринималась бесплодной, свидетельствовала о том, что у него начались проблемы с психикой. Кристина, конечно, часто вела себя эгоистично, но Алан, похоже, мог обвинить ее только в нескромности: избалованной и симпатичной женщине, конечно же, хотелось показать свою власть над мужчинами, нравилось быть в центре внимания, приковывая восхищенные взгляды.
Дверь открылась, поток света упал на ступени, и из дома вышли Кристина и Лавиния Хоксли. Дверь за ними закрылась, и они торопливо зашагали по тротуару.
Куда, во имя Господа, они направились? Росс двинулся следом. Когда, выйдя на главную улицу, они остановили кеб, он проделал то же самое и велел извозчику ехать следом.
Поездка оказалась более длинной, чем он ожидал. Они огибали один угол за другим, и в итоге Росс окончательно запутался. Он знал только, что они приближаются к реке и сердцу города. Улицы становились уже, расстояния между фонарями увеличивались. Теперь каждый из них окружал туманный ореол. Во влажном воздухе прибавлялось вони. На фоне неба нарисовалась огромная темная громада Вестминстерского дворца. У Алана Росса перехватило горло, он с трудом мог дышать.
Акр… Девилз‑акр! Во имя Господа, с какой стати Кристина ехала туда? Мысли в голове Алана закружились черным вихрем, наталкиваясь друг на друга. Он не находил внятного ответа.
Кеб остановился, и одна из женщин вышла. Миниатюрная, хрупкая, с высоко поднятой головой. Каблуки зацокали по камням. Кристина.
Росс открыл дверцу, сунул монету в руку извозчика, постоял, всматриваясь в силуэт дома, в котором скрылась жена. Высокий, кирпичный, с окнами, подсвеченными газовыми рожками. Дом купца?
Кеб с Лавинией Хоксли уже исчез. Куда бы она ни направлялась, он увез ее еще дальше в лабиринт Акра.
В первый раз Росс огляделся – ранее он не отрывал глаз от кеба, в котором ехали женщины, и не видел ничего вокруг, ни о чем другом не думал – и заметил группу из четырех или пяти мужчин, которые стояли ярдах в тридцати слева от него. На противоположной стороне улицы – там, где от нее отходил переулок, – стояли еще трое. Росс посмотрел направо. И там мужчины, молча наблюдавшие за ним.
Он понимал, что оставаться на месте нельзя. Одно пальто стоило достаточно дорого, чтобы попытаться отобрать его. Алан мог бы схватиться с одним нападавшим, даже вооруженным, но не с дюжиной.
Росс поспешил к двери, за которой скрылась Кристина. В конце концов, он приехал сюда для того, чтобы выяснить, куда она ходит и для чего. Дверь оказалась запертой. Если бы Алан сумел войти и оказался лицом к лицу с Кристиной, что бы тогда сказал? Он хотел, чтобы она узнала о его глупом желании выследить ее? Да и что он мог сделать? Посадить под замок? Лишить всех благ? Или прогнать, как… как кого? Именно за этим она приехала сюда?
Воображение заработало вовсю, но ведь на самом деле Алан так ничего и не выяснил. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать, что теперь деваться некуда и надо во всем разобраться. Как знать, может, он несправедлив по отношению к ней… Может, она не виновата в том, о чем он сейчас думал…
За спиной послышался шум. Росса затрясло от страха, словно в него плесканули ледяной водой. Другие жертвы убийцы из Девилз‑акр были такими же чужаками, как и он, людьми, которых здесь не желали видеть, – вот и изрезали на куски? Его рука подняла колотушку и яростно опустила ее.
Текли секунды. Шаркающие шаги приближались. Росс колотил и колотил в дверь, потом обернулся. Двое мужчин направлялись к нему. Сражаться с ними ему было нечем; он даже не захватил с собой трость.
Росса прошиб пот. Он уже решил пойти к ним и завязать драку, чтобы все быстро закончилось. Алан решался даже подумать о том, что после смерти его кастрируют.
Внезапно дверь открылась. Он потерял равновесие и шагнул через порог.
– Да, сэ‑эр?
Росс отогнал страх, взял себя в руки и всмотрелся в мужчину, который стоял перед ним в темном коридоре, держа в руке свечу. Небритый, с толстым животом, нависающим над ремнем брюк, в грязных рваных шлепанцах. Крупный мужчина, он отделял Росса от лестницы, ведущей на второй этаж.
– Да, сэ‑эр? – повторил он ровным голосом.
Алан сказал первое, что пришло в голову:
– Я хочу снять комнату.
Мужчина, сощурившись, оглядел его с ног до головы.
– Тока для собя, ага?
– Не ваше дело, – огрызнулся Росс. – Вы сдаете комнаты? Я видел молодую женщину, которая вошла сюда несколькими минутами раньше, и она точно здесь не живет.
– Не ваше дело, – мужчина в точности передал интонации Росса, только его голос переполняло презрение. – Здеся народ не сует шнобель в чужие дела, а занимаецца тока своими. Тады у них никто ничё не отрежет. Много всякого можа случицца с тем, кто забывает об этом и пытаецца пролезть туда, куда не лезет его тумкалка…
Росса вновь обдало холодом страха. Он попытался забыть про убийства, понимая, что держаться надо уверенно. В горле у него пересохло, голос стал визгливее.
– Меня не интересует, зачем она сюда пришла, – он попытался пренебрежительно усмехнуться. – Мне без разницы, с кем она здесь встречается. Я просто хочу получить то же, что и она.
– Этта не так‑то запростяк, миста, потому шта она приходит, шобы встретицца с жельтменом, которому принадлежат все эти дома. – Мужчина хрипло рассмеялся и сплюнул на пол. – Теперича, када его братана уже нет с нами… Похоже, Акрский рубака оказал ему услугу.
Росс замер.
– Да чё это с тобой? Испужался? Боисси, что рубака идет по твоему следу? Можа, и идет… – Он фыркнул. – Можа, те лучше убрацца отсель подобру‑поздорову, покуда все причиндалы еще при тебе… ты, грязный мелкий ублюдок! – В его голосе слышалось отвращение, и Росс почувствовал, как кровь прилила к лицу. Этот негодяй подумал, что он какой‑то извращенец и пришел в Акр, чтобы…
Алан выпрямился во весь рост, вскинул подбородок, мышцы напряглись. Потом вспомнил темных личностей на улице. Плечи поникли. Он не мог позволить себе гордость, не следовало ему производить впечатления, будто он что‑то вынюхивает.
– Есть у вас комнаты или нет? – тихо спросил он.
– Есть у тя деньга? – Мужчина потер друг о друга грязные большой и указательный пальцы.
– Разумеется. Сколько?
– На кой срок?
– На всю ночь, разумеется. Или вы думаете, что я хочу выйти на улицу в темноту и столкнуться с теми, кто поджидает меня и смотрит на часы?
– Тока для собя? – Брови мужчины поднялись. – Чёй‑то те не запереть дверь и не занимацца этим дома? Уж не знаю, чё ты любишь…
Россу очень хотелось ударить его. На мгновение он сумел подавить искушение. А потом злость, страх и предательство Кристины сделали свое черное дело: Росс потерял самообладание и от души врезал кулаком. Мужчину отбросило назад. Он ударился головой о стену, сполз на пол и застыл.
Алан повернулся, распахнул дверь и вышел на улицу. Кто бы там его ни ждал, он соглашался встретиться с ним лицом к лицу. Не мог оставаться под этой крышей. На этот раз он не колебался. С гулко бьющимся сердцем, сжав кулаки, быстро зашагал прочь, готовый ударить любого, кто заступил бы ему дорогу. На углу столкнулся с нищим, отбросив его в сторону. Мужчина выругался, но Росс прошел мимо, даже не посмотрев на него. Он знал, в каком направлении Вестминстерский дворец, и спешил добраться до хорошо освещенных улиц, где ему уже ничего бы не грозило.
Шаги за спиной заставили его прибавить прыти. От цели его отделяли несколько сотен ярдов. В дверных арках стояли люди, мужчины и женщины. Кто‑то рассмеялся в темноте. Кому‑то отвесили оплеуху. Из окна выплеснули ведро помоев, распугивая крыс. Росс побежал.

Двумя днями позже, уже после полудня, служанка вошла в кабинет Росса, чтобы сказать, что пришел некий мистер Питт и желает поговорить с ним.
Питт? Никакого Питта он не знал.
– Ты уверена?
– Да, сэр, – на ее лице отразилось сомнение. – Очень странная личность, сэр. Прошу прощения, но он настаивал. По какой причине пришел, не сказал, сэр, но говорит, что вы его знаете.
– Он, должно быть, ошибся.
– Он не уходит, сэр. Мне позвать Дональда, чтобы он его выпроводил, сэр? Я не решаюсь сказать ему сама. Он какой‑то… одежда у него, словно он не знает, как ее носить, если вы понимаете, о чем я, но говорит, как джентльмен, совершенно пра…
Внезапно Росс вспомнил.
– Господи! Да, приведи его сюда. Я его знаю.
– Да, сэр. – Служанка сделала реверанс и, переполненная облегчением, выскочила из кабинета.
Несколькими мгновениями позже вошел Питт, улыбаясь, словно прибыл по приглашению.
– Добрый день, мистер Росс. Отвратительная погода.
– Ужасная, – согласился Алан. – Что я могу для вас сделать, мистер Питт? Присядьте.
Воспользовавшись предложением радушного хозяина, Томас сел, потом придвинулся к огню. Верхнюю одежду он отдал служанке, так что остался в черных брюках, чистой, но мятой рубашке и в перекошенном, застегнутом не на те пуговицы пиджаке с набитыми – похоже, всякой всячиной – карманами.
– Благодарю вас, – он потер руки, протянув их к языкам пламени. – Полицейская работа в большинстве своем такая скучная…
– Я уверен, что так оно и есть. – Росса особенности полицейской работы не интересовали, и жалости к этому человеку он не испытывал.
– Бесконечные вопросы, которые приходится задавать не самым приятным в общении людям, – продолжил Питт. – И, разумеется, у нас есть некие личности, которые дают нам знать, если происходит что‑то необычное.
– Разумеется. Но, боюсь, я к ним не отношусь. Я не знаю ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. Извините.
Питт повернулся к нему. Глаза у него были удивительные. Они светились. Словно солнечные лучи пробивали толщу воды.
– Я говорил совсем о других людях, мистер Росс. Вроде старика, который сообщил мне сегодня, что пару вечеров тому назад какой‑то джентльмен пытался снять комнату на Дрейк‑стрит. Многие джентльмены так поступают, по тем или иным причинам. Но этот джентльмен, хорошо одетый, правильно говоривший, очень расстроился, когда прокомментировали причины его визита. Вот это и показалось в высшей степени необычным. Большинство джентльменов, которые пользуются такими местами, прилагают все силы для того, чтобы не привлекать к себе внимания.
Питт вроде бы ждал ответа. Росс внезапно почувствовал себя совершенно разбитым, словно отшагал долгие мили и плохо спал.
– Наверное, прилагают, – потупившись, согласился он. Вспомнил темный коридор, запах грязи, отвратительную ухмылку мужчины. Горло перехватило.
– Он совершенно вышел из себя, – в голосе Питта послышалось удивление. – Ударил человека!
Росс глотнул.
– Ему досталось?
Питт улыбнулся, уголки рта чуть опустились.
– Трещина в черепе, сломанная ключица. Он, конечно, очень разозлился и дал знать другим, что этому джентльмену, если он вновь появится в Девилз‑акр, надобно преподать урок, которого он не забудет до конца своих дней… Так я и услышал об этом: пошли разговоры. – Тут он пристально посмотрел на Росса, и тот понял, что глаза Питта светятся умом. – Но вы его не убили, если вас это тревожит.
– Слава богу, я… я… – Алан замолчал, но слишком поздно. – Я ходил туда не для того… – Он не мог вынести, чтобы кто‑либо, даже этот полицейский, подумал, будто он собирался снять проститутку и привести ее в эту комнату.
Лицо Томаса оставалось дружелюбным.
– Нет, мистер Росс, у меня и мыслей таких нет, что у вас могли возникнуть подобные намерения. Но зачем вы туда пошли?
Боже! Это еще хуже. Он не мог рассказать ему о Кристине. Его сердце гулко забилось, глаза застлал красный туман.
– Не могу сказать… это личное дело. – Питт мог думать, что угодно. Правда все равно была хуже.
– Это очень опасно, сэр. – Голос Питта становился мягче и мягче, словно говорил он с человеком, которому грозила серьезная опасность. – В Девилз‑акр убили уже троих. Но, я уверен, вы это знаете.
– Разумеется, знаю! – воскликнул Росс.
Питт глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
– Это не то место, куда ходят осматривать достопримечательности, мистер Росс. Там отвратительно и опасно, и в последнее время людям приходится платить высокую цену за тамошние удовольствия. Что именно привело вас в тот дом?
Росс замялся. Этот человек напоминал хорька, выслеживающего его по всем тоннелям страданий, чтобы загнать в угол и вырвать из него правду. Лучше поделиться с ним какой‑то ее частью, чтобы полицейский отстал раз и навсегда. Тогда не придется говорить то, чего он сказать никак не мог.
– У меня возникла идея насчет того, кому принадлежит этот дом, – ответил Росс, глядя прямо в светящиеся глаза Питта. – Я захотел узнать, правда ли это. Меня мутило от мысли, что один мой знакомый живет с доходов от таких мест.
– Ваша идея нашла подтверждение? – полюбопытствовал Питт.
Росс сглотнул слюну.
– Боюсь, что да.
– И кто же он, мистер Росс?
– Бертрам Эстли.
– Однако. – Питт разом расслабился. – Однако… Вот, значит, откуда Эстли шли деньги. И теперь, разумеется, хозяином стал сэр Бью.
– Да. – Росс выдохнул. На душе полегчало. Питт никогда не узнает о Кристине, о том, что она ездила в это грязное место, чтобы встретиться с Бью Эстли. Его жена… лежащая там… Он вышвырнул это видение из головы, выгнал пинками. Любая боль легче, чем эта. – Да, именно так. Возможно, это поможет вам в расследовании. Извините, наверное, мне следовало сказать вам раньше.
Питт встал.
– Да, сэр, думаю, вам, возможно, следовало сказать. Но теперь, когда я это знаю… – Его лицо вдруг расплылось в обаятельной улыбке. – Будь я проклят, если понимаю, куда это меня ведет!
Росс промолчал. Он чувствовал себя совершенно опустошенным: не осталось никаких эмоций. Просто наблюдал, как Питт направляется к двери и выходит в коридор, чтобы взять пальто, шляпу и шарф у служанки.

Глава 8

В темноте Питт спустился по лестнице и открыл дверь. Снаружи, в свете фонаря маячил констебль, поблескивая мокрым от дождя плащом; вода потоками лилась по нему и падала на брусчатку. Стояла ночь, небо на востоке даже не посерело.
Питт моргнул и содрогнулся от холодного воздуха, ворвавшегося в дверь.
– Давай заходи! – раздраженно бросил он. – Что теперь?
Констебль нерешительно переступил порог; на полу тут же начала собираться лужа, но Питту не хотелось больше мерзнуть. Грейс еще не встала и не разожгла камин.
– Закрой за собой дверь и проходи на кухню, – распорядился Питт и пошел первым, показывая дорогу. Для босых ног линолеум казался льдом. По крайней мере, на кухне пол был деревянным и хранил хоть какое‑то тепло. И плита наверняка растоплена с вечера, как и всегда. При удаче жара могло хватить для того, чтобы вскипятить воду. Чашка обжигающего чая пришлась бы очень кстати. О том, чтобы вернуться в постель и снова заснуть, не приходилось и мечтать.
– Ну, что теперь? – вновь спросил Томас, яростно вороша угли в плите. – И сними это, – он указал на плащ полисмена, – пока ты нас не утопил.
Констебль послушно снял плащ и отнес в посудомойню. Человек семейный и домовитый, он обычно знал, что нужно сделать, без напоминаний, но новости, которые он принес, вымели из головы наставления матери и жены.
– Еще один, сэр, – сообщил он тихим голосом, вернувшись на кухню и протягивая Питту ведерко с водой, за которым тот уже собрался потянуться. – И все даже хуже, чем прежде.
Питт и так догадался, почему пришел констебль, но слышать такое определенно не хотелось. Пока же слова не прозвучали, оставалась надежда, что повод все‑таки другой.
Давление на него нарастало: вновь к нему заходил Этельстан, газеты нагнетали панику. И он знал, что Шарлотта, пусть и прикидывалась невинной овечкой, использовала социальные контакты Эмили, чтобы выяснить имена женщин Макса и подробности жизни Берти Эстли. Если бы он обвинил Шарлотту во лжи, началась бы ссора, которая могла навредить им обоим. Кроме того, он не мог доказать свою правоту. Просто знал ее достаточно давно, чтобы понимать, что в такой ситуации она не будет сидеть сложа руки. И он хотел найти Акрского рубаку раньше, чем она!
Питт все еще стоял посреди кухни с ведерком в руке.
– Хуже?
– Да, сэр. – Голос констебля дрогнул. – Я служу в Акре с тех пор, как пришел в полицию, но никогда не видел ничего подобного.
Томас налил воду в кастрюльку. В воздух поднялся ароматный пар. Питт достал половину батона из большого деревянного ларя. Что бы ни ждало его, ужасное или еще ужаснее, в холодное зимнее утро встречаться с этим на пустой желудок не стоило.
– Кого убили?
Констебль протянул Питту нож для резки хлеба.
– Мужчину. Судя по содержимому карманов, его звали Эрнест Поумрой. Его нашли на ступенях у двери приюта. Он называется «Сестры милосердия» или что‑то такое. Не католический – официальной церкви, – торопливо объяснил он. – Женщина, которая его нашла, никогда не будет прежней. Она билась в истерике, бедняжка, побледнев, как полотно, и орала в голос. – Он покачал головой, словно все еще не мог в это поверить, и принял из рук Питта фаянсовую кружку с чаем. Автоматически сжал в ладонях, чтобы согреть онемевшую плоть.
Томас порезал хлеб и положил ломти на плиту, чтобы поджарить. Взял две тарелки, масло из холодной кладовой, джем. Попытался представить себе женщину, посвятившую себя добрым делам – уходу за бездомными и заблудшими. Она не могла не привыкнуть к смерти, в Девилз‑акр это обычное дело. И непристойности окружали ее со всех сторон, но, возможно, она никогда не видела голого мужчину… даже не представляла себе, как он выглядит.
– Его изуродовали? – задал он ненужный вопрос.
– Да, сэр. – Констебль помрачнел, вспомнив увиденное. – Порубили на куски… в каком‑то смысле… ну… его словно рвал какой‑то зверь… с когтями. – Он глубоко вдохнул, на шее вздулись вены. – Словно кто‑то пытался голыми руками оторвать его хозяйство.
Констебль не ошибся – действительно, все стало хуже. Берти Эстли нанесли только поверхностную рану, лишь обозначив стремление отрезать половые органы. Вернулась мысль, что Берти – жертва другого убийцы, что Бью Эстли увидел шанс занять место брата, свалив вину на безумца, который далеко заступил за границу человеческих приличий. Эту мысль он ранее отгонял, потому что ему нравился Бью. Близко он его не знал, но тем не менее чувствовал, что человек он хороший.
Гренки задымились. Питт ловко перевернул их и отпил чая.
– Его тоже убили ударом ножа в спину? – спросил он.
– Да, сэр, примерно в то же место, что и остальных, с той же стороны от позвоночника и под лопатку. Должно быть, умер сразу, сэр. – Лицо констебля скривилось. – Кто же делает такое, мистер Питт? Это что‑то нечеловеческое.
– Тот, кто верит, что его обидели сверх всякой меры, – ответил Томас. Слова словно сами слетели с языка.
– Думаю, вы правы, сэр. И у вас горит гренок.
Питт снял с плиты оба гренка и передал один констеблю. Тот взял, с удивлением и благодарностью. Он не ожидал получить завтрак, пусть и в виде подгоревшего гренка. Съел его стоя. Хороший хлеб, вкусный джем.
– Может, если бы кто‑то убил мою маленькую девочку, я бы захотел, чтобы он умер мучительной смертью, – говорил констебль с набитым ртом. – Но я бы никогда… уж извините, сэр… не стал бы вырывать его хозяйство.
– Могло зависеть о того, как бы он убил твою девочку, – ответил Питт, потом нахмурился, и гренок выпал из руки, словно «картина», нарисованная воображением, повергла его в дикий ужас. Он подумал о Шарлотте и своей дочери, Джемайме, спящих наверху.
Констебль смотрел на него, его светло‑карие глаза округлились.
– Полагаю, вы правы и в этом, сэр, – едва слышно прошептал он.
Сверху не доносилось ни звука. Шарлотта не шевельнулась, когда он вставал, лишь в детской горел ночник.
– Вам лучше доесть завтрак, сэр, – предложил констебль, умудренный житейским опытом. Знал, что целый день на пустой желудок – удовольствие маленькое. – И оденьтесь потеплее. Надеюсь, вы не подумаете, что я лезу не в свое дело…
– Нет, – рассеянно ответил Питт. – Нет. – Поднял гренок и доел его. Побриться он уже не успевал, но мог допить чай и последовать совету констебля: тепло одеться.

Труп ужасал. Томас не мог представить себе ярости человека, сотворившего такое с себе подобным.
– Ладно. – Питт медленно поднялся. Он уже увидел все. То же самое, что и прежде, только хуже.
Эрнест Поумрой выглядел очень даже обыкновенно, разве что рост не дотягивал до среднего. Одежда неприметная, из хорошей материи, но далеко не модная. Лицо худое, простоватое. Питт не мог сказать, отличало его при жизни обаяние или остроумие. Если и так, то эти особенности натуры внешне ничем себя не проявляли.
– Вы знаете, откуда он пришел? – спросил он.
– Да, сэр, – без запинки ответил сержант. – В карманах найдены несколько писем, и все такое. Сибрук‑уок. Очень пристойный район, примерно в двух милях отсюда. Моя сестра служит у леди, которая живет неподалеку. Небогатый, но респектабельный, если вы понимаете, о чем я.
Питт прекрасно понимал, о чем он. Существовала достаточно большая прослойка людей, которые предпочитали есть лишь хлеб с подливой и сидеть в холодном доме, но не тратить лишнего, особенно на слуг. Питт соглашался признать, что экономное питание – вопрос вкуса. Конечно, человек мог делать вид, что не чувствует холода, но отсутствие слуг уже говорило о бедности. Неужели Эрнест Поумрой удрал от печальной прозы жизни, чтобы провести несколько часов, ни в чем себе не отказывая? Да вот только умер здесь, на этой грязной и обманчивой улочке…
– Я понимаю, о чем вы, – ответил он. – Надо кого‑то вызвать для опознания. Лучше не жену… если удастся найти кого‑то еще. Может, у него есть брат или… – он вновь взглянул на лицо; Поумрою, пожалуй, под пятьдесят, – …или сын.
– Мы это выясним, сэр, – кивнул сержант. – Не хотел бы показывать его любой женщине, пусть даже она увидит только лицо. Однако… как получится. Вы поедете к жене, сэр?
– Да. – Куда деваться? Это надо сделать, и ехать опять Питту. – Да… дайте мне адрес.

В раннем утреннем свете Сибрук‑уок выглядела невзрачной и серой. После дождя чистой улица не стала – только мокрой.
Питт отыскал нужный ему дом и подошел к двери. Как и всегда, медлить не имело смысла; утрата не причинила бы меньшей боли, зато он мог узнать что‑то важное. Где‑то что‑то наверняка связывало этих мужчин: общий знакомый, склонности, какая‑то причина, по которой все они вызывали такую дикую ненависть… И Питт понимал, что любой ценой должен найти эту связь. Время ждать не собиралось. Как и убийца.
На узких цветочных клумбах в такое время года ничего не росло, только чернела земля. Трава казалась безжизненной – все‑таки на дворе зима, – кусты лавра под окнами едва проступали из тени. На всех окнах висели тюлевые занавески. Еще час, и их закроет черная материя траура.
Томас поднял полированную дверную колотушку и отпустил ее. Прошло несколько секунд, прежде чем дверь приоткрылась, и в щели появилось заспанное лицо молоденькой служанки: так рано в дверь обычно никто не стучал.
– Да, сэр?
– Мне надо поговорить с миссис Поумрой. Это срочно.
– О‑о‑ох, не знаю, сможет ли она вас принять. Она еще даже не… – служанка сглотнула слюну и вспомнила, что о домашних порядках незнакомцам рассказывать не принято, – …даже не позавтракала. Можете вы вернуться через час или два, сэр?
Питт пожалел девочку. Видел, что она не старше тринадцати или четырнадцати лет, и это наверняка ее первая работа. Если бы она потеряла ее, чем‑то не угодив хозяйке, то оказалась бы в сложном положении. Могла бы даже закончить уличной проституткой, менее удачливой, чем те женщины, которые благодаря опыту и внешним данным оказывались в борделе под крылышком какой‑нибудь Виктории Долтон.
– Я из полиции. – Питт снял с нее ответственность. – У меня плохие новости для миссис Поумрой, и будет жестоко, если она узнает об этом из слухов, а не от нас.
– О‑о‑ох! – Девушка распахнула дверь и позволила Питту войти. Посмотрела на воду, капающую с одежды: даже в критический момент она не забывала о своих обязанностях. – Вы же весь мокрый! Лучше снимите это и отдайте мне. Я попрошу кухарку повесить все в посудомойне. Вы подождите здесь, а я пойду наверх и скажу миссис Поумрой, что вы пришли по срочному делу.
– Спасибо.
Питт снял пальто, шарф и шляпу и протянул служанке. Она ушла, сгибаясь под тяжестью мокрой верхней одежды. Инспектор остался стоять, дожидаясь появления миссис Поумрой.
Он оглядел комнату. Просторная, с массивной мебелью из темного дерева. В скудном свете полировка не блестела. На спинках стульев вышитые салфеточки, на сиденьях никаких подушечек. С развешенных по стенам картин на него смотрела Италия с избытком ярко‑синего: синее небо, синее море под слепящими солнечными лучами. Картины эти Томас нашел скверными и отталкивающими; Италию он всегда представлял себе прекрасной. Над каминной доской увидел полоску материи с вышитым над ней религиозным текстом: «Цена добродетельной жены выше жемчугов». Задался вопросом, кто выбирал эту фразу.
На шифоньере стояла ваза с искусственными цветами. Лепестки из шелка радовали глаз нежностью и красотой, выделяясь в этой прозаичной гостиной.
Адела Поумрой остановилась на пороге, глядя на Питта. Лет на пятнадцать моложе мужа, в лавандовом халате с кружевами у горла и на запястьях. Волосы падали на спину. Укладывать она их не стала. Правильные черты лица, грациозная шея. Еще несколько лет ее красота оставалась бы нетронутой, но потом морщинки нервного напряжения начали бы вгрызаться в кожу, разрезая его грубыми полосами.
– Верди сказала мне, что вы из полиции. – Она вошла и закрыла за собой дверь.
– Да, миссис Поумрой. Сожалею, но у меня для вас плохие новости. – Он бы предпочел, чтобы она села, но Адела оставалась на ногах. – Этой ночью мы нашли человека, и есть основания думать, что это ваш муж. При нем обнаружены письма, позволяющие его опознать, но, разумеется, мы должны в этом удостовериться.
Адела стояла, не шевелясь, выражение лица не изменялось. Может, слишком рано. Она просто в шоке.
– Сожалею, – повторил он.
– Он мертв?
– Да.
Она оглядела комнату. Взгляд задерживался на знакомых вещах.
– Он ничем не болел. Несчастный случай?
– Нет, – ровным голосом ответил Питт. – Боюсь, это убийство. – Она бы все равно узнала. Притворство ничего хорошего принести не могло.
– Ох, – тихий, лишенный эмоций голос.
Она медленно подошла к дивану и села, автоматически запахнув шелковые полы халата на коленях. Питт вдруг подумал, что она ослепительная красавица. Вероятно, лицо Поумроя не отражало его богатства и щедрости. Как знать, может, он видел не прижимистость, а пустоту смерти… Может, этот человек очень любил свою жену и экономил деньги только для того, чтобы дарить ей предметы роскоши: цветы, халат… Питт почувствовал, как в нем нарастает неприязнь к женщине, основанная только на том, что на ее лице не отражалось скорби.
– Как это произошло? – спросила она.
– На него напали на улице, – ответил Питт. – Ударили ножом в спину. Вероятно, он умер быстро. Если и почувствовал боль, то на мгновение.
Поначалу лицо Аделы не менялось. Потом появилось легкое удивление.
– На улице? Вы хотите сказать, что его… его ограбили?
А чего она ожидала? Ограбление – не такое уж редкое преступление, хотя далее не всегда оно сопровождается столь жестоким насилием. Может, он имел при себе что‑то ценное, но грабители не могли этого знать – во всяком случае, заранее.
– Денег при нем не нашли, – ответил Томас. – Но часы лежали в кармане, вместе с очень хорошим бумажником для визитных карточек и писем.
– Он никогда не носил с собой много денег. – Она по‑прежнему смотрела перед собой, словно общалась не с Питтом, а с бестелесным голосом. – Гинею или две.
– Когда вы в последний раз видели его, миссис Поумрой? – Питт понимал, что должен поделиться с ней и остальным: где его нашли, в каком виде. Будет лучше, если бы она узнала об этом от него…
– Вчера вечером, – ее голос ворвался в его мысли. – Он собирался передать книгу одному из своих учеников. Он был учителем. Но вы, вероятно, это знаете… учителем математики.
– Нет, я не знал. Он называл вам фамилию ученика, его адрес?
– Моррисон. Боюсь, адрес я не знаю… но это недалеко. Он собирался дойти пешком. Адрес наверняка есть в его бумагах. Его отличала педантичность.
В голосе Аделы опять не звучало никаких эмоций, за исключением легкого удивления, словно она не могла представить себе, что такая трагедия могла произойти со столь ординарным человеком. Она встала и подошла к окну. Худенькая и хрупкая, как птичка. Даже в состоянии оцепенения миссис Поумрой сохраняла удивительную грациозность и высоко держала голову. Питт подумал, что ему сложно представить ее в объятьях мужчины, которого он видел в Девилз‑акр. Но, с другой стороны, так сложно понять, почему люди кого‑то любят, а кого‑то ненавидят… И с чего такая предубежденность? Он ничего не знал ни об одном из них.
– Есть ли причина, по которой он мог пойти в Девилз‑акр, мадам? – спросил Томас. Конечно же, грубый вопрос, но Адела все не выходила из оцепенения, и Питт решил, что более подходящего момента, возможно, и не найти.
Она не повернулась, так и стояла спиной к нему. И ему показалось – а может, он это только вообразил, – что под лавандовым халатом напряглись худенькие плечи.
– Понятия не имею.
– Но вы знали, что он там бывает, время от времени? – гнул свое Питт.
Она на мгновение замялась.
– Нет.
Настаивать не имело смысла. Пока она просто не верила. Томас ждал. Возможно, она бы проговорилась.
– Его нашли там? – спросила Адела.
– Да.
– В таком… в таком же виде, как и остальных?
– Да. Сожалею.
– Ах…
Она стояла у окна очень долго, и у Томаса возникла мысль, что она пытается спрятать от него какие‑то чувства, которые могли проявиться на лице. Он не знал, позвать ли ему служанку, чтобы та принесла ей что‑нибудь бодрящее, или Адела предпочла бы, чтобы ее оставили одну. А может, просто ждала, что он заговорит снова.
– Мне позвать служанку, чтобы она вам что‑нибудь принесла? – спросил он, нарушив тишину, потому что та очень уж на него давила.
– Что?
Питт повторил предложение.
Наконец Адела повернулась. На лице по‑прежнему не читалось никаких эмоций.
– Нет, благодарю вас. Вы хотите узнать что‑нибудь еще?
Питт обеспокоился – такой бесслезный, спокойный шок таил в себе немалую опасность – и решил, что обязательно попросит кого‑нибудь из слуг сбегать за врачом.
– Да, пожалуйста. Я хочу знать фамилии и адреса его учеников, а также знакомых, с которыми он мог видеться в последние недели.
– Его кабинет по другую сторону коридора. Возьмите все, что сочтете нужным. А теперь, если вы меня извините, я хочу побыть одна. – Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него – он ощутил аромат ее духов, что‑то сладкое и цветочное – и скрылась за дверью.
Оставшиеся утренние часы Питт провел, проглядывая книги и бумаги в кабинете Поумроя, пытаясь сформировать впечатление о нем самом, его характере.
Получалось, что Поумрой был педантичным, ничем особо не выделяющимся человеком, который преподавал математику с тех пор, как закончил университет. Большинство его учеников составляли подростки от двенадцати до четырнадцати лет, средних способностей, за исключением одного, действительно талантливого. Обучал он их на дому – и мальчиков, и девочек. Трудился добросовестно; никаких пороков за ним не замечали, но и веселью, похоже, в его жизни места не находилось. Яркие шелковые цветы в гостиной он купить не мог. Как, собственно, и лавандовый халат с кружевами: только на последний у него не хватило бы денег.
Кухарка, которая начинала плакать всякий раз, когда Томас к ней обращался, предложила ему ленч. Уже во второй половине дня, переписав фамилии и адреса нынешних учеников Поумроя и некоторых бывших, а также знакомых и владельцев магазинов, из которых поступали счета, инспектор отбыл, не попрощавшись с Аделой Поумрой.
Он пришел домой раньше, чем обычно, – уставший, промерзший до костей. Его разбудили новостями о еще одной смерти, он отправился в Девилз‑акр, чтобы увидеть еще один обезображенный труп, оставленный на ступенях у двери приюта, потом сообщил скорбную весть вдове, никак на нее не отреагировавшей. Затем провел несколько часов, вникая в подробности жизни незнакомого ему человека, пытаясь определить, что именно привело его в Девилз‑акр… и почему его там убили. Питт собрал множество фактов, но ничего важного так и не обнаружил. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, обложенным со всех сторон горем и пустяками.
Если бы Шарлотта отпустила какую‑нибудь шутку или задала вопрос, он бы на нее наорал.

Следующие четыре дня Питт хватался за самые разные концы, пытаясь найти хоть одну ниточку, которая привела бы к более убедительной версии, чем безумец, убивающий тех, кто случайно попадался под руку.
Он встречался с учениками Поумроя, которые отзывались о своем учителе очень хорошо, хотя все проведенное с ними время тот вбивал в их головы математические формулы. Рассудительные, чисто вымытые, они уважительно разговаривали со старшими, как и полагалось хорошо воспитанным детям. Почтительно стояли перед Питтом, каждый в своей гостиной, заставленной мебелью. Томас подумал, что даже уловил под ритуальными фразами искренней благодарности учителю приятные воспоминания, осознание красоты в математических формулах.
Иной раз, против его воли, в голову Питта заползали отвратительные мысли об интимных отношениях ребенка и взрослого. В прошлом он уже сталкивался с такими случаями. Но, насколько понял инспектор, ни один ученик, мальчик или девочка, ни на мгновение не оставался наедине с учителем.
По всему выходило, что Эрнест Поумрой был замечательным человеком, пусть из‑за недостатка юмора и воображения его не очень‑то жаловали. Но не так‑то просто понять, с кем имеешь дело, если впервые увидел его уже мертвым и наслушался воспоминаний ошеломленных и послушных детей, которых строго предупредили, что о покойных надо говорить только хорошее, а общение с полицейским необходимо свести к минимуму. За торжеством закона лучше наблюдать со стороны. Респектабельные люди не знаются с малоприятными слугами закона, которые стремятся претворять его в жизнь.
Питт также спросил миссис Поумрой, может ли он просмотреть личные вещи убитого: какие‑то письма или записи могли подсказать наличие врага, угрозы или мотива, приведшего к насильственной смерти. Она замялась, глядя на него еще застывшими в шоке глазами. Речь шла о вторжении в частную жизнь, и Питт не удивлялся тому, что ей не по душе его просьба. Но потом Адела, похоже, осознала и логику инспектора, и бессмысленность отказа. Разумеется, если бы она имела какое‑то отношение к убийству, то располагала бы необходимым временем, чтобы уничтожить все улики еще до того, как полиция впервые появилась в ее доме.
– Да, – наконец ответила она. – Да, если вам угодно. Активной переписки он не вел. Письма приходили крайне редко. Но, если вы считаете, что они могут принести пользу, ознакомьтесь с ними.
– Благодарю вас, мадам, – кивнул Питт.
В ее присутствии он чувствовал себя особенно неловко, потому что она ничем не проявляла свое горе. Если и плакала, то на лице не оставалось следа: глаза спокойные, веки бледные, не припухшие. И в движениях отсутствовала замедленность, свойственная лунатикам и свидетельствующая о глубоком шоке, когда эмоции копятся и копятся внутри, до критического предела, чтобы потом взорваться болью.
Она любила Поумроя? Более вероятно, что это один из брачных союзов, устроенный родителями невесты и кавалером. Поумрой значительно превосходил ее по возрасту, так что выбирал его, скорее, отец Аделы, а не она.
Но Питт видел, что даже в этом переходном состоянии от получения новостей о смерти до осознания начала новой жизни ее отличали грациозность и изысканность. Очень женственная одежда, мягкие волосы… Сам Томас такую худобу не жаловал, но многие мужчины находили ее божественной. Конечно же, она могла найти себе кого‑нибудь и получше Поумроя.
Адела любила его или отдавала долг чести? Может, ее родители знали Поумроя и по каким‑то причинам им пришлось выдать дочь за него?
Питт обыскал комнаты Поумроя, прочитал все письма, просмотрел счета. Как и говорила Адела Поумрой, порядок в своих делах ее муж поддерживал идеальный. Исходя из счетов, возраста и качества мебели, числа слуг и припасов на кухне и в кладовой следовало, что жили они скромно. Никакой экстравагантности Питт не обнаружил, за исключением вазы с яркими шелковыми цветами и халатов и платьев Аделы.
Он покупал их ей в подарок, выражая этим свою любовь? По лицу человека, которого он видел в Девилз‑акр, Питт такого представить себе не мог. Но, с другой стороны, Поумроя уже успели лишить нежности, грез, иллюзий, способности любить и страдать.
Даже в жизни мы можем маскировать нашу ранимость. Какое право имел Питт или любой другой рассуждать о чувствах, которые испытывал этот человек к своей жене? Об идеях, даже глупых или бессмысленных, роившихся в его голове?
А может, нынешнее безразличие свидетельствовало о том, что связывающее их чувство давно уже умерло? И его смерть стала лишь официальным завершением отношений, от которых оставалась только видимость? Они прожили вместе пятнадцать лет, так она ему сказала. Без детей. Или они были?
По какой причине Адела выбрала этого невзрачного, старшего по возрасту мужчину? Он оказал услугу женщине с запятнанной репутацией? Или она уже знала, что бесплодна? А потом благодарность с годами переросла в ненависть?
Они искала любви на стороне? Отсюда шелковые цветы, халаты и платья? Этот очевидный вопрос требовал ответа, и Томас посчитал себя обязанным отыскать его.
Он спросил Аделу, знала ли она Бертрама Эстли, Макса Бертона или доктора Пинчина. Имена и фамилии не нашли отклика на ее лице. Если она и лгала, то превосходно владела собой. Не обнаружил Питт никаких упоминаний о других жертвах и в бумагах Поумроя. Так что инспектору не оставалось ничего другого, как поблагодарить миссис Поумрой и отбыть с таким странным ощущением нереальности, будто все время, говоря с ним, она едва осознавала его присутствие. Он словно стал билетером в театре, а Адела с головой ушла в разворачивающуюся на сцене драму, не замечая, что происходит вокруг.

Питт решил, что следующий логичный ход – вновь вернуться в Девилз‑акр, чтобы еще раз побеседовать с Визгуном Харрисом. Он нашел его на том же грязном чердаке, склонившимся над столом – там поддерживалась относительная чистота – у окна, где зимний свет мог падать на бумагу. Слишком много внимательных, подозрительных глаз обозревало его работу. Только соответствие высочайшим стандартам позволяло ему оставаться в профессии.
Визгун злобно глянул на Питта.
– Нетуть у тя правое врываться в дом человека! – воскликнул он, прикрывая рукой бумагу, над которой трудился. – Я могу подать в суд… енто… за нарушение границы, во! Енто вне закону, миста Питт. Низзя ентого делать, енто неправильно.
– Это визит вежливости, – ответил Томас, садясь на перевернутый ящик, который опасно под ним покачнулся. – Твои бумаги меня не интересуют.
– Правдочка? – недоверчиво спросил Визгун.
– Почему бы тебе их не убрать? – предложил Питт. – Чтобы не попачкала пыль. Тебе же это ни к чему.
Харрис искоса глянул на него. Подобная снисходительность вызывала замешательство. Полицейские обычно так себя не вели. Теперь непонятно, чего ждать… Однако он порадовался возможности убрать с глаз долой незаконченные фальшивки. Вернулся за стол и сел, заметно приободрившись.
– Ну? – спросил он. – Чё ты хотишь? Ты ж пришел не просто так!
– Разумеется, нет, – ответил Питт. – Что говорят об этих убийствах? Что здесь говорят, Визгун?
– Об Акрском рубаке? Ничё. Нихто ничё не знат и нихто ничё не грит.
– Чушь. Ты говоришь мне, что после четырех убийств с кастрацией в Акре никто не имеет понятия, кто так с ними обошелся и почему? Ты это брось, Визгун, я не вчера родился.
– Я тож, миста Питт. И я ничё не хочу об ентом знать. Я куды больше боюсь того, хто енто исделал, чем даж ты! Твои приходы сюды – ерунда. Бог свидетель, они мешают мене и мешают бизнесу, и некоторые из вас иногда такие злючие! Но вы не безумцы – уж по‑всякому, не носитесь с ножами по улицам и не выделываете такое! Я, мобыть, понимаю, с чего один человек убивает другого, с головой у мене порядок. Но ентого не понимаю и думаю, нихто не понимает!
Питт наклонился вперед, чуть не свалившись с ящика.
– Тогда помоги мне найти его, Визгун. Помоги избавиться от него!
– Ты хошь его вздернуть! – Визгун скорчил гримасу. – Я ничё не знаю и не хочу знать! Нет смысла спрашивать меня, миста Питт. Он не один из нас.
– Тогда кто эти чужаки? Какие новые люди появились в Акре?
Визгун покачал головой.
– Да откуль мене знать? Мобыть, он приходит тока ночью. Мобыть, он и не человек вовсе. Я думаю, нихто ничё об ентом не знает. Ни сутенеры, ни нищие, ни воры, которых я знаю, ничё такого ни в жисть не сделают… И те известно, шо такие, как мы, на мокруху не идем. Я художник, вот хто я есть. Какое там насилие! Только руки попорчу, а мене ими работать! – Он выразительно пошевелил пальцами, словно пианист. – Никода, – добавил он, подводя черту.
Питт смотрел на все это с улыбкой. Против своей воли он верил Визгуну. И все же предпринял еще одну попытку.
– А как насчет Амброза Меркатта? Макс забирал его бизнес.
– А то, – согласился Визгун. – У его получалось лучше, сечешь? Амброз, в натуре, мерзкий маленький ублюдок, когда злицца, енто те скажут его девки. Но он не псих! Если б хто поставил Макса на перо, а потом упрятал под воду или отправил плыть по течению, я бы сказал – да, енто Амброз, и к гадалке не ходи. – Визгун пожевал губу. – Но вы бы никода его не нашли. Макс бы просто ищщез, и вы ентого и не заметили бы. Тока дурак и псих привлекают к себе внимание, разрезая людей на куски и оставляя в канавах, где об них спотыкаются. – Его топорщащиеся брови поднялись. – Я спрашиваю тя, миста Питт, теперича, кода какой‑то дурак оставляет труп перед приютом, в котором живут старухи, у его все в порядке с тыквой?
– Амброз предлагает детей в своем борделе, Визгун?
Тот скорчил гримасу.
– Мне енто не нравится. Енто грязно, во как. Нормальный мущщина хочет нормальную бабу, а не испуганного ребенка.
– Предлагает, Визгун?
– Хосподи! Откуль я знаю? Ты думаешь, у мене есть такие деньги?
– Предлагает, Визгун? – настаивал Питт, его голос стал жестче.
– Да! Использует! Маленький жадный гад! Поди и повесь его, миста Питт, все будут тока довольны! – От отвращения Харрис плюнул на пол.
– Спасибо. Очень тебе признателен. – Питт поднялся, и ящик под ним развалился.
Визгун посмотрел на обломки и тяжело вздохнул.
– Не след тебе на его садицца, миста Питт. Ты больно тяжек. А теперь, вона, гля, шо наделал! Я должен взять с тебя за поломку, ага!
Питт достал шестипенсовик и протянул Визгуну.
– Не хочу оставаться у тебя в долгу.
Харрис замялся, не донеся монету до рта.
Мысль о том, что Питт будет у него в долгу, очень ему понравилась, даже искушала. Но шестипенсовик лучше долга, о котором инспектор с его дырявой памятью мог и забыть.
– Енто прально, миста Питт, – согласился он. – Енто плохо – быть у кого‑то в долгу. Потому как вернуть долг могут потребовать в самый неудобный момент. – Он вскинул на Питта искренние глаза. – Короче, коли я что‑то услышу о том, хто енто сделал с ентими бедолагами, я обзально тебе сообчу.
– Да? – скептически спросил Питт. – Обязательно сообщи, Визгун.
Тот снова плюнул.
– Шоб я сдох, ага!.. Ох, Божже… зря я енто сказал! Черт! Пусть Господь поразит мене, ежли я не сообчу! – поправился он, полагая, что у Всевышнего ему будет проще испросить милосердия, чем у Акрского рубаки.
– Он сможет забрать тебя к себе после того, как я с тобой покончу. – Питт оглядел его с головы до ног. – Если он захочет возиться с тем, что останется.
– Не, миста Питт, вот енто некрасиво. Ты злопребляешь моим гостеприством. – Визгун вроде бы сердился, но как‑то весело; похоже, ситуация ему нравилась. – Мы же не паримся, шо вы нас достаете.
Питт улыбнулся и направился к двери. Осторожно спустился вниз по лестнице, не наступая на прогнившие ступени. Вышел в холодный, зловонный воздух проулка. К следующему дню он рассчитывал заполучить нарисованное полицейским художником изображение Эрнеста Поумроя и показать рисунок в борделях Девилз‑акр.

Когда он прибыл домой, Шарлотта его уже ждала – красивая, с сияющим лицом и мягкими, пушистыми волосами, расточая сладкий аромат духов. Она крепко прижалась к нему, бурля энергией.
– Где ты была? – спросил Томас, обнимая жену.
– Только повидалась с Эмили, – она вроде бы говорила о пустячке, но он прекрасно знала, зачем она туда ездила.
Шарлотта легонько поцеловала его и отстранилась.
– Ты замерз. Присядь и согрейся. Грейс подаст обед через полчаса. Твое пальто выглядит таким грязным… Где ты бродил?
– По Девилз‑акр, – сухо ответил Питт, снимая башмаки и шевеля пальцами. Откинулся на спинку кресла. Протянул ноги к огню.
Шарлотта подала ему шлепанцы.
– Узнал что‑нибудь?
– Нет, – солгал он. Если на то пошло, ничего определенного он и впрямь не узнал.
На ее лице отразилось сочувствие.
– Как жаль. – Но тут же она просияла, словно в этот самый момент ее осенила блестящая идея. – Может, заходить следует с другой стороны?
Против воли у него вырвалось:
– С какой еще другой стороны? – И он тут разозлился на себя за ротозейство.
Шарлотта ответила без запинки.
– Со стороны женщин Макса. Убийства эти совершены в ярости.
Томас кисло улыбнулся. Кто бы спорил! Но, сидя в собственном безопасном доме, что она могла знать об этом? А вот он видел трупы!
– Тебе надо бы поискать того, у кого загублена жизнь, – продолжила она. – Если Макс соблазнил какую‑то женщину, а потом ее муж об этом узнал, и он мог люто возненавидеть его и убить так варварски… не только Макса, но и других, имеющих какое‑то отношение к ее бесчестию.
– И как он мог это выяснить? – спросил Питт. Если она вознамерилась играть в полицейского, пусть отвечает на все трудные вопросы, которые обязательно задаст ему Этельстан. – Пока нет никакой связи между Максом и доктором Пинчином. Мы не можем найти человека, который знал их обоих.
– Может, Пинчин был доктором в заведении Макса, – предположила она.
– Хорошая идея. Но не был. Там трудился лишенный лицензии старый ворон… и получал неплохие деньги. Он бы не подпустил к этому борделю никого другого.
– Ворон? Так в преступном мире называют врача? – Но ответа она дожидаться не стала. – Допустим, муж пришел, как клиент, и обнаружил, что проститутка – его жена? При этом он уже знал, кто сутенер! – Очень здравое предположение, и Шарлотта это понимала. Она прямо‑таки светилась, крайне довольная собой.
– А как насчет женщины? – язвительно спросил Питт. – Муж просто сгреб ее в охапку и притащил домой? Я уверен, она осталась для него желанной… и после такого!
– Естественно, не осталась, – фыркнула Шарлотта и бросила на него нетерпеливый взгляд. – Но он же не мог с ней развестись, так?
– Почему нет? Бог свидетель, причина более чем веская.
– Томас, ну что ты такое говоришь! Ни один мужчина не признается, что нашел жену в Девилз‑акр, где та работала проституткой. Даже если полиция обратила бы на кого‑то внимание, заикнувшись о мотиве убийства, для него все было бы кончено. Для мужчины хуже смерти только одно: когда над ним смеются и одновременно жалеют.
С этим Питт поспорить не мог.
– Это точно, – раздраженно бросил он. – Но он бы наверняка ее убил, только без лишнего шума, все тщательно подготовив.
Шарлотта побледнела.
– Ты так думаешь?
– Черт побери, Шарлотта! Откуда мне знать? Если он способен порезать в куски ее сутенера и любовников, что помешает ему оставить ее в какой‑нибудь более респектабельной канаве, когда он к этому подготовится? Так что помни об этом и перестань вмешиваться в то, чего не понимаешь… где можешь только навредить, вызвав ненужные подозрения. Помни, если ты права, терять ему практически нечего.
– Я и не вме…
– Ради бога, ты думаешь, что я глупец? Я не знаю, что ты там делаешь с Эмили, но мне совершенно понятно почему!
Шарлотта сидела не шевелясь, лицо раскраснелось.
– Я и близко не подходила к Девилз‑акр и, насколько мне известно, ни разу не говорила с человеком, который там бывал! – с обидой воскликнула она.
По блеску ее глаз Питт видел, что она говорит чистую правду. В любом случае, он не думал, что она станет ему лгать – по крайней мере, в таком вопросе.
– Но что‑то ты старалась вызнать, – едко ответил он.
– Знаешь, ты сам не так‑то далеко и продвинулся, – уколола она мужа. – А я могу назвать тебе с полдесятка женщин, с которыми надо бы разобраться. Скажем, Лавиния Хоксли! Она замужем за занудой, который на тридцать лет ее старше. Или Дороти Блендиш, и миссис Динфорд, и Люси Аберкорн, плюс новоиспеченная вдова Поумрой… Я слышала, она очень красива и знается с теми, кто любит погулять.
– Адела Поумрой? – удивление разом погасило злость.
– Именно, – в голосе Шарлотты, которая заметила, как изменилось его лицо, слышалась удовлетворенность. – И другие. Список я для тебя напишу.
– Напиши, а потом все забудь. Сиди дома! Это убийство, Шарлотта, отвратительное и насильственное убийство. И если ты по‑прежнему будешь лезть в это дело, все может закончиться тем, что мертвой в канаве найдут тебя! Делай, что тебе велено!
Она промолчала.
– Ты меня слышишь? – Томасу этого не хотелось, но он повысил голос. – Если вы с Эмили будет по‑прежнему что‑то вынюхивать, одному Богу известно, какого психа вы потревожите… при условии, что сумеете подобраться к правде! Гораздо более вероятно, что это месть, какие‑то деловые разборки между обитателями Акра, никак не связанные со светским обществом.
– А как же Берти Эстли? – спросила Шарлотта.
– Берти? Ему принадлежали дома в Акре, целая улица. Вот откуда шли деньги Эстли – из трущоб, которыми они владели!
– Ох, нет!
– Ох, да! Возможно, ему принадлежал также один из борделей, и его устранил конкурент.
– И что ты собираешься делать?
– Возвращаться туда и искать. Что же еще?
– Томас, пожалуйста, будь осторожен! – И Шарлотта замолчала, не зная, что сказать еще.
Питт знал, какие ему грозят опасности, но альтернатива выглядела похуже: еще одно убийство, ярость общественности, переходящая в истерику, Этельстан, опасающийся за свою должность, все сильнее давящий на Питта, требуя кого‑нибудь арестовать, – кого угодно, лишь бы ублажить парламент, церковь, посетителей Акра и других публичных домов Лондона… Плюс ужас, ярость и чувство вины, которые вызовет очередное убийство.
Но, возможно, для него самого на первом месте стояло другое: он ощущал необходимость найти убийцу самому, и сделать это до того, как Шарлотта, выявив какую‑то ниточку среди связей Эмили в светском обществе, двинется к убийце с другого конца и окажется в ситуации, которую не сможет контролировать. Он запретил ей вмешиваться в это дело не только потому, что она могла подвергнуть себя смертельной опасности. Ему также хотелось продемонстрировать, что в ее помощи он не нуждается.
– Разумеется, я буду осторожен, – пробурчал Томас. – Я же не дурак.
Она искоса глянула на него и придержала язык.
– А ты оставайся дома и держись подальше от этого, – добавил Питт. – Тебе есть чем заняться и без того, чтобы лезть туда, где тебя может поджидать только беда.

Тем не менее, отправившись на следующий день в Девилз‑акр, Томас более внимательно отнесся к принимаемым мерам предосторожности: оделся в старье, а в его походке читались и уверенность того, кто знал, куда идет, и обреченность: поход этот – напрасный труд, и для него это не тайна.
День выдался холодным, тяжелые облака нависли над головой, с реки дул сильный ветер, так что Питт имел все основания надвинуть шляпу на самые уши и замотать шарфом лицо, оставив на растерзание ветру только узкую полоску кожи у глаз. Редкие газовые фонари Акра поблескивали в сумрачном утреннем воздухе, словно маленькие луны в затерянном мире.
Питт взял с собой рисунок с лицом Поумроя – полицейский художник удачно передал сходство – и теперь намеревался выяснить все о борделях, которые предлагали клиентам детей. Где‑то в этой выгребной яме Томас намеревался найти причину, побуждавшую Поумроя приходить сюда, и он верил, что она связана с невозможностью удовлетворить какие‑то свои потребности на Сибрук‑уок. Ничто другое не могло заставить этого чопорного, педантичного до невозможности человека заглянуть в такой район.
Питт начал день в кабинете Паркинса, собрав всю информацию о борделях, в которых, по сведениям местной полиции, работали дети. Ему даже предложили имена стукачей и маленькие персональные секреты, которые помогли бы ему надавить на владельцев борделей и узнать правду. Но нигде ему так и не сказали, что знали Поумроя или даже обслуживали его.
К десяти вечера Томас весь продрог и смертельно устал: он собирался заглянуть еще в один бордель, а уж потом отправляться домой. На этот раз ему не пришлось лгать насчет того, кто он: лакей Амброза Меркатта его знал. Запоминать лица входило в круг его обязанностей.
– Чего хотите? – сердито спросил он. – Сейчас вы войти не можете, это рабочие часы!
– И я на работе! – рявкнул Питт. – Поэтому буду счастлив, если быстро уйду, не тревожа клиентов, при условии, что ты отнесешься ко мне почтительно и ответишь на несколько вопросов.
Мужчина задумался. Высокий, худой, лишившийся половины правого уха. В модно сшитом камзоле и с шелковым шейным платком.
– Сколько заплатите? – спросил он.
– Ничего, – тут же ответил Питт. – Но я скажу, что ты за это получишь. Останешься на прежней работе, и с шеей ничего не случится. Не появятся на ней отвратительные следы от веревки. Пеньковый воротник может порушить будущее человека, знаешь ли…
Мужчина фыркнул.
– Я никого не убивал. Давал пинка некоторым, которые оставались недовольными, получив то, что можно купить за их деньги. – Он рассмеялся, показав длинные зубы. – Но они жаловаться не стали. Джентльмены, которые приходят сюда, никогда не жалуются. И вы ничего не сможете сделать, чтобы заставить их. Они скорее умрут, чем напишут жалобу на сутенера, так‑то! – Он принял картинную позу и заголосил фальцетом: – Пожалуйста, Ваша Честь, мистер Главнюк, я попользовался проституткой и хочу пожаловаться, что она не отработала заплаченные мной деньги! Я хочу, чтобы вы заставили ее более ответственно относиться к своей работе, мой друг! – Он переменил позу и уперся рукой в бедро. – Да, конечно, лорд Грязь‑те‑в‑глаз. Вы только скажите мне, как много вы заплатили этой шлюхе, и я прослежу, чтобы она полностью удовлетворила вас, когда мы ее найдем!
– Никогда не пробовал выступать в мюзик‑холле? – весело спросил Питт. – На такое народ повалит валом. Не останется мест и в проходах.
Мужчина замялся: в голове мельтешили мысли о радужных перспективах. Ему польстили слова Питта. Он ожидал ругани, а не одобрения, не говоря уже о том, что ему подбросили роскошную идею.
Питт достал рисунок лица Поумроя.
– Это что? – спросил лакей.
– Знаешь его? – Питт передал ему листок. В газетах фотоснимка Поумроя не было.
– Кто он? Зачем вам?
– Это не твое дело. Поверь, мне это нужно… так нужно, что я буду искать, пока не найду того, кто обслуживал этого клиента с особыми вкусами. И если я стану снова и снова приходить сюда, на пользу бизнесу это не пойдет, правильно?
– Еще бы, конечно, не пойдет… Да, мы его знаем. И что с того?
– Зачем он сюда приходил?
Мужчина вытащился на Питта.
– А вы не знаете? Вы придурок, или как? Неужто непонятно, зачем он сюда приходил? Он же совсем свихнулся, грязный мелкий мерзавец! Любил их совсем молоденькими: семи, там, восьми лет… Но вы этого никогда не докажете, я вам ничего не говорил. А теперь идите отсюда, пока я не испортил вам шею красным кольцом от одного уха до другого!
Питт ему поверил, и доказательств ему не требовалось. Он всегда знал, когда их не добыть.
– Благодарю. – Он коротко кивнул мужчине. – Не думаю, что побеспокою тебя вновь.
– И не надо! – крикнул мужчина вслед. – Вас здесь не любят. Для вас же лучше держаться отсюда подальше.
Питт и сам намеревался покинуть Девилз‑акр как можно быстрее. Он двинулся быстрым шагом, засунув руки в карманы, чтобы хоть немного согреть их, обмотав лицо шарфом. Поумрой оказался педерастом. Неудивительно, Томас этого ожидал. Он искал лишь подтверждения. Берти Эстли принадлежала в Акре целая улица: мастерские, жилые дома, кабак. Занятие Макса ни для кого не составляло секрета. Оставалось только установить, что делал здесь Пинчин. А йотом, разумеется, найти общее звено – место или человека, – их связывающее. Мотив.
Холод пробирал до костей. От едкой канализационной вони, которую приносил с собой ветер, слезились глаза. Питт поднял голову, расправил плечи и еще прибавил шагу. Он чуть расслабился и, возможно, по этой причине не услышал догоняющие его шаги. Инспектор открыл тайну Поумроя, закончил на сегодня все дела и забыл, что еще не вышел за пределы Акра. Шагая, как счастливый человек, знающий, чего он хочет и как ему этого добиться, он сразу привлекал к себе внимание: белый кролик на только что вспаханном поле.
Первый удар ему нанесли сзади. Он почувствовал боль в пояснице, ноги внезапно заплелись, мостовая ударила по лицу. Он тут же перекатился на спину, согнул ноги в коленях и выпрямил их со всей силой. Удар попал в цель, кто‑то отлетел в сторону и со стоном рухнул на землю. Но второй нападавший оставался рядом. Питт замахал кулаками, одновременно пытаясь подняться. Удар пришелся в плечо, но скользящий, не причинивший вреда. В ответный он вложил всю силу – и удовлетворенно услышал хруст кости. Тут же его ударили в бок. Целили в спину, но он повернулся и пнул нападавшего в момент удара.
После этого оставалось только одно: бежать со всех ног. Сто ярдов, максимум двести – и он добрался бы до границы Акра, где мог остановить кеб и обрести безопасность. Бок болел. Питт не сомневался, что там большущий синяк, но горячая ванна и примочка помогли бы это пережить. Ноги летели по брусчатке. Он не стеснялся того, что обратился в бегство: и дураку ясно, что жизнь куда как лучше героической смерти в уличной драке.
Ему не хватало воздуха, боль в боку усиливалась. Расстояние до освещенной улицы и проезжающей по ней кебов, похоже, не сокращалось. Далекие газовые фонари начали покачиваться перед глазами.
– Остановитесь! Куда это мы так торопимся? – Вытянутая рука легла ему на плечо.
Охваченный паникой, он попытался поднять руку и ударить остановившего его мужчину, но рука вдруг налилась свинцом.
– Что?
Путь ему преградил констебль, патрулировавший улицу.
– Слава богу!..
Лицо мужчины вдруг стало прибавлять в размерах и расплываться, светясь сквозь туман, словно газовый фонарь.
– Эй, дружище, вы побледнели, чой‑то с вами? Эй? Эй! У вас кровь на боку… Думаю, мне лучше отвезти вас в больничку. Не хочу, шоб вы отключились… Держитесь. Извозчик! Извозчик!
Под покачивающимися фонарями, замерзая, Питт почувствовал, как его усаживают в кеб и куда‑то везут, потом помогают вылезти из кеба и ведут по лабиринту ярко освещенных комнат. Его раздели, осмотрели, смазали какой‑то жидкостью с отвратительным запахом, зашили плоть – к счастью, еще ничего не чувствующую после удара, – перевязали и одели, потом дали выпить чего‑то такого горячего, что обожгло горло, а перед глазами все начало расплываться. Наконец, проводили домой. Как раз пробило полночь.

Когда Томас проснулся на следующее утро, тело так болело, что он едва мог шевельнуться, и прошли какие‑то мгновения, прежде чем он вспомнил, в чем причина. Шарлотта стояла у кровати, непричесанная, побледневшая.
– Томас? – озабоченно спросила она.
Он застонал.
– Тебя ударили ножом! Мне сказали, что рана неглубокая, но ты потерял много крови. Пиджак и рубашку можно выбрасывать.
Он улыбнулся, несмотря на боль. Ничего не мог с собой поделать. И Шарлотта стояла такая бледная…
– Это ужасно. Ты уверена, что подлатать их нельзя?
Жена шмыгнула носом, но слезы уже бежали по лицу, и она подняла руки, чтобы скрыть их.
– Я не плачу! Это только твоя вина! Ты просто идиот! Сидишь здесь, раздувшийся от гордости, как церковный староста, и говоришь мне, что я должна делать, а чего – нет, и потом идешь в Акр в одиночку, задаешь опасные вопросы и получаешь удар ножом. – Шарлотта достала из ящика комода один из его больших носовых платков и громко высморкалась. – И я нисколько не сомневаюсь, что ты даже не разглядел Рубаку… не разглядел?
Питт чуть приподнялся, поморщившись от боли в боку. Если на то пошло, он сильно сомневался, что на него напал Акрский рубака. Скорее, банда уличных грабителей, решивших обчистить карманы припозднившегося прохожего.
– И я думаю, что ты голоден. – Она убрала платок в карман фартука. – Ладно, доктор говорит, день в постели – и тебе станет гораздо лучше.
– Я сейчас встану…
– Ты будешь делать то, что тебе сказано! – прокричала Шарлотта. – И встанешь ты, только когда я решу, что тебе можно вставать! И не смей даже спорить со мной! Не смей!

Прошло три дня, прежде чем Томас достаточно окреп, чтобы пойти в полицейский участок, в тугой повязке и с фляжкой достаточно дорогого портвейна. Рана заживала, и, пусть и доставляла боль, двигаться Питт мог. В эти дни он много думал об убийствах в Девилз‑акр, кое‑что начало для него проясняться, и он чувствовал, что готов продолжить расследование.
– Расследованием теперь занимаются и другие люди, – заверил его Этельстан, нервно потирая руки. – Всех, кого мне удалось оторвать от других дел.
– И что они нашли? – спросил Питт. Впервые ему разрешили – даже убедили – сесть в большое мягкое кресло, а не стоять. Наслаждаясь, он откинулся на спинку и вытянул ноги. Понимал, что еще раз так поблаженствовать, возможно, и не удастся.
– Немного, – признал Этельстан. – Мы по‑прежнему не знаем, что связывает этих четверых мужчин. Не знаем и то, зачем Пинчин пошел в Акр. Вы уверены, что это не псих, Питт?
– Нет, я не уверен, но так не думаю. Доктор мог найти с десяток пациентов в Акре, если он не был особенно щепетильным.
Этельстан поморщился от отвращения.
– Полагаю, что да. Но кого лечил Пинчин и с чьей подачи? Думаете, тех высокородных женщин, которые, по вашему убеждению, работали у Макса?
– Возможно. Хотя среди его пациентов было немного женщин из светского общества.
– Высокородные – это относительно, Питт. Чуть ли не любая в Акре выглядит как леди.
Питт с неохотой поднялся.
– Я лучше пойду туда и задам еще несколько вопросов…
– В одиночку вы не пойдете! – в тревоге воскликнул Этельстан. – Я не могу допустить еще одного убийства в Акре!
Питт пристально смотрел на него.
– Благодарю, – наконец сухо ответил он. – Я постараюсь вас не подвести.
– Черт…
– Я возьму с собой констебля… двух, если желаете.
Этельстан вытянулся во весь рост.
– Это приказ, Питт… приказ, понимаете?
– Да, сэр. Так я сейчас и пойду… с двумя констеблями.

Амброз Меркатт не находил себе места от ярости и страха, что его обвинят в ранении Питта. В Акре мало кто сомневался, что без участия сутенера не обошлось.
– Это только ваша вина! – сварливо пробурчал Меркатт. – Шляетесь там, где вас не хотят видеть, суете нос в дела других людей… естественно, вас пырнули ножом. Вам еще повезло, что не задушили! Чертовски глупо. Если вы на всех давите так же, как на моих людей, мне остается только удивляться, что вы до сих пор живы.
Питт не спорил. Он знал, в чем допустил ошибку: не в том, что приходил в Акр. Просто в какой‑то момент вышел из образа, перестал изображать местного обитателя. Позволил себе расправить плечи и выпрямиться в полный рост. Пренебрег осторожностью – и, как и указал Амброз, сглупил.
– И ты об этом, несомненно, сожалеешь… Кто лечит твоих женщин, если они заболевают?
– Что?
Питт повторил вопрос, но Амброз уже сообразил, что к чему.
– Не Пинчин, если вы об этом подумали.
– Возможно. Но мы поговорим со всеми твоими женщинами, на всякий случай. Может, они вспомнят то, о чем ты запамятовал?
Меркатт побледнел.
– Хорошо! Время от времени он пользовал одну или двух. И что с того? Пользу он приносил. Иногда эти глупые курицы залетали. Он с этим разбирался, оплату брал натурой. И уж мне убивать его совершенно незачем, так?
– Он мог тебя шантажировать.
– Шантажировать меня? – Голос Амброза поднялся до визга от абсурдности этой идеи. – Каким образом? Всем известно, чем я занимаюсь. Я не прикидываюсь кем‑то еще. Это я мог его шантажировать, порушить его респектабельную практику в Хайгейте, если б захотел. Но наши деловые отношения меня вполне устраивали. Когда его убили, мне пришлось искать другого врача.
И Питту не удалось сдвинуть его с этой позиции ни вопросами, ни угрозами. В конце концов, он и констебли поднялись и пошли в другой бордель, и еще в один, и еще.
Уже в пять вечера Питт, едва передвигающий ноги от усталости, с ноющим от боли боком, пришел с констеблями в заведение сестер Долтон. Его он сознательно оставил напоследок. Хотел побыть в теплой, приятной обстановке, может, выпить чашку горячего чая.
На этот раз его встретили и Мэри, и Виктория. Они приняли инспектора с теми же уверенностью и спокойствием, пригласив в маленькую гостиную. И на предложение выпить чаю он сразу ответил согласием.
Мэри смотрела на него подозрительно, но Виктория, как и прошлый раз, располагала к себе.
– Эрнест Поумрой сюда не приходил, – искренне ответила она, наливая чашку и передавая ему. Констебли остались в приемной комнате, смущенные, но довольные.
– Знаю, – кивнул Питт, беря чашку из ее рук. – Мне уже известно, где он бывал. Меня интересует доктор Пинчин.
Ее брови приподнялись, серые глаза напоминали спокойное зимнее море.
– Я не вижу всех наших клиентов, но его не припоминаю. Его точно убили не здесь… или не так близко отсюда.
– Вы его знали? Профессионально, возможно?
Тень улыбки промелькнула на ее губах.
– Вы про мою профессию – или про его, мистер Питт?
Томас улыбнулся в ответ.
– Его, мисс Долтон.
– Нет. У меня здоровье в порядке, а если случается недомогание, я сама знаю, что нужно делать.
– А как насчет ваших женщин… ваших девушек?
– Нет, – тут же ответила Мэри. – Если кто‑то заболевает, мы сами за ними приглядываем.
Питт повернулся к ней. Младшая сестра Виктории, лицо не такое волевое, в глазах нет той уверенности, но кожа чистая, носик маленький, россыпь тех же веснушек. Она открыла рот, но тут же закрыла. Питт все понял: об абортах ей говорить не хотелось.
– Разумеется, иногда нам требуются врачи, – Виктория вновь взяла разговор в свои руки. – Но к Пинчину мы никогда не обращались. В нашем заведении он не практиковал.
Питт ей поверил, но ему хотелось подольше побыть в тепле, да и чай он еще не допил.
– Назовите мне причину, по которой я должен вам поверить? – спросил он. – Этого человека убили. Конечно же, вам не хочется признавать знакомство с ним.
Виктория посмотрела на сестру, потом на чашку Питта. Потянулась к чайнику и, не спрашивая, наполнила ее.
– Нет такой причины, – ответила она, и Томас не смог истолковать выражение ее лица. – За исключением того, что он был мясником, а я не хочу, чтобы моих девушек резали так, чтобы они умирали, истекая кровью, или оставались калеками, которые уже не смогут работать. В это вы можете поверить!
Питт вдруг услышал, что извиняется. Нелепо! Он пил чай с хозяйкой борделя и говорил ей, что извиняется за какого‑то врача, который так неуклюже делал аборт шлюхам, что они уже не могли от этого оправиться… и это были даже не ее шлюхи! Или она столь виртуозно врала?
– Я спрошу их сам. – Он допил чай и поднялся. – Особенно тех, кто попал к вам недавно.
Мэри тоже встала, ее пальцы мяли юбку.
– Вы не можете!..
– Не дури, – быстро вмешалась Виктория. – Разумеется, он может, если хочет. Пинчин не бывал в этом доме по делу, но мог приходить как клиент. Я буду очень вам признательна, мистер Питт, если вы не будете оскорблять моих девушек. Я этого не допущу.
Она встретилась с ним взглядом, напомнив Питту гувернанток в особняках аристократов. Ответа ждать не стала, но повела его на второй этаж и принялась стучать в одну дверь за другой.
Питт задавал одни и те же вопросы и показывал физиономию Пинчина полным хихикающим проституткам. В теплых комнатах пахло дешевыми духами и женским телом, но оклеили их веселенькими обоями, и они оказались гораздо чище, чем он ожидал.
После разговора с четвертой шлюхой Виктории пришлось отойти, чтобы разрешить какой‑то домашний кризис, и с ним осталась только Мэри. Он подошел к комнате последней девушки, худенькой, лет пятнадцати или шестнадцати, явно испуганной. Появившись на пороге, она посмотрела на нарисованное на бумаге лицо Пинчина, и Питт сразу понял, что она соврала, говоря, что никогда его не видела.
– Хорошенько подумай, – предупредил ее Питт. – И будь очень осторожна. Солгав полиции, ты можешь попасть в тюрьму.
Девушка мертвенно побледнела.
– Достаточно, – резко вставила Мэри. – Она всего лишь служанка… с такими, как он, никаких дел у нее нет. Она только стирает пыль и подметает. Ничем другим не занимается.
Девушка повернулась, чтобы вернуться в комнату. Питт поймал ее за руку, не грубо, но держал крепко, принуждая остаться. Она заплакала, слезы быстро перешли в рыдания, словно она вне себя от горя.
И мгновенно, интуитивно, Питт осознал, что она – одна из тех, кто угодил под нож Пинчина, и теперь ей уже никогда не стать нормальной женщиной. В таком возрасте ей бы смеяться, грезить о романтике, стремиться к замужеству… Томас хотел утешить ее, но ничего не мог ни сделать, ни сказать. Никто бы не смог.
– Элси! – громко и испуганно крикнула Мэри. – Элси!
Молоденькая служанка продолжала плакать, теперь ухватившись за руку бандерши.
В конце коридора послышалось глухое рычание. Там под газовым рожком стоял приземистый, с крысиной мордой, белый бультерьер, оскалив зубы и изготовившись к прыжку. За ним возвышалась невероятно толстая женщина. Голые руки висели по бокам, плоское лицо напоминало пудинг на сале, глазки прятались в жировых складках.
– Не волнуйтесь, мисс Мэри, – заверещала толстуха пронзительно‑звонким голосом маленькой девочки. – Я не позволю ему причинить ей вред. А вы просто уходите, мистер, понятно? – Она шагнула вперед, и собака, рыча, тоже приблизилась на шаг.
Питта охватил ужас. Он видел перед собой Акрского рубаку? Мужчин убивали эта женщина‑гора и ее собака? В горле у него так пересохло, что он не мог сглотнуть.
– Выброси его отсюда! – завопила Мэри. – Выброси его отсюда! Выброси, давай! Отправь в канаву! Натрави на него Датча!
Здоровенная женщина вновь шагнула к нему. На лице не отражалось никаких эмоций. Рукава она закатала, чтобы постирать или раскатать тесто. Датч зарычал громче.
– Стоять! – раздался от лестницы крик Виктории. Она вновь поднялась на второй этаж, покончив с неотложным делом. – В этом нет необходимости, Элси. Мистер Питт – не клиент, и он никому не причинит вреда. – Ее голос стал резче. – Знаешь, Мэри, иногда ты на удивление глупа! – Она достала из кармана носовой платок и протянула служанке. – Возьми себя в руки, Милли, – и за работу. Перестань хныкать, плакать тебе не о чем. Давай!
Она наблюдала, как девушка убегает. Женщина‑гора и бультерьер повернулись и последовали за ней.
Мэри надулась, но молчала.
– Извините, – продолжила Виктория, обращаясь к Питту. – Мы нашли Милли совсем плохой. Я не знаю, кто это сделал, но, возможно, Пинчин. Бедняжка истекала кровью. Она забеременела, и отец вышвырнул ее из дома. Ее взяли в один из домов, где кто‑то сделал ей аборт. Потом ее вышвырнули и оттуда, потому что пользы она принести уже не могла, и мы ее подобрали.
На это Питт ничего сказать не мог, слова сочувствия здесь не годились.
Виктория первой пошла к лестнице.
– Мэри не следовало звать Элси. Она помогает только с клиентами, если те поднимают шум. – Ее лицо оставалось бесстрастным. – Надеюсь, вы не испугались, мистер Питт.
Томас был в ужасе. Он взмок от пота.
– Отнюдь, – он порадовался, что идет за Викторией, и она не видит его лицо. – Благодарю вас за откровенность, миссис Долтон. Теперь я знаю, что делал Пинчин в Акре и откуда получал дополнительный доход… хотя бы для того, чтобы заполнять винный погреб. Вы, часом, не знаете, кого он здесь пользовал?
– Милли работала у Амброза Меркатта, если вас интересует именно это, – спокойно ответила Виктория. – Больше я сказать вам ничего не могу.
– Не думаю, что мне нужно что‑то еще. – Питт вышел в большую гостиную, где оба констебля, красные, как раки, вскочили на ноги, сбросив с колен смеющихся девок. Питт повернулся к Виктории, сделав вид, что ничего не заметил. – Спасибо вам, миссис Долтон, спокойной ночи.
И Виктория никак не отреагировала.
– Спокойной ночи, мистер Питт.

Глава 9

Генерал Балантайн не мог выбросить из головы убийства в Девилз‑акр. Он никогда не слышал ни о докторе Пинчине, ни о последней жертве, Эрнесте Поумрое, пока газеты не превратили их в синонимы кошмара и гнусностей, творящихся в темноте. Но лицо Макса Бертона с тяжелыми веками и изогнутыми губами вызывало у генерала будоражащие воспоминания о других убийствах, отвратительных инцидентах из прошлого, с которыми он полностью так и не разобрался.
И Берти Эстли принадлежал к тому же кругу, что и Балантайн: еще не настоящая аристократия, но куда выше простого дворянства. Деньги могли появиться у кого угодно. Манерам можно подражать или обучиться. Остроумие, модная одежда, даже красота в расчет не принимались: конечно, они доставляли удовольствие, однако оценивали человека не по ним. Но Эстли – совсем другая история. Многие поколения безупречной репутации, служба государству или церкви, полноправные члены маленького мира привилегированных, который ранее гарантировал безбедную жизнь и полную безопасность. Иной раз какой‑нибудь подлец или дурак выходил из него, но незваный гость попасть туда никоим образом не мог.
Как могло случиться, чтобы тело Бертрама Эстли нашли на пороге мужского борделя? Балантайна никто не мог обвинить в избытке наивности. Существовала вероятность, что Эстли пришел туда с очевидной целью. Не исключал генерал и варианта, что Эстли случайно оказался на пути психа, убивающего без разбора. Но больше всего его тревожила третья версия: убийца выбрал именно Берти. Как‑то не верилось в совершенную случайность того, что две жертвы, Макс и Эстли, такие разные, входили в круг его знакомых.
Он попытался затронуть эту тему с Огастой. Та сразу же решила, что ему хочется обсудить непосредственно Девилз‑акр и предложить какой‑то план реформирования проституции и приносимого ею зла. Лицо прекратилось в каменную маску.
– Знаешь, Брэндон, для человека, который провел лучшие годы взрослой жизни в армии, ты на удивление неординарный, – в ее голосе слышалось легкое презрение. – Если ты представляешь себе, что сумеешь изменить основной инстинкт человеческой природы с помощью закона, пусть и принимаемого с самыми добрыми намерениями, то тебе место на кафедре маленького городка, где ты сможешь угощать чаем и утешать незамужних набожных леди, не принося этим никакого вреда. Здесь, в более искушенном обществе, ты смешон!
Тирада супруги уколола его. Не просто жестокая, но несправедливая. Да и говорил он совсем о другом.
– Применительно к убийству Берти Эстли использовались многие слова, – резко ответил он. – Но ты первая, выбравшая термин «искушенный». Эта аллюзия, уместность которой до меня не доходит.
На щеках Огасты затеплился румянец. Муж сознательно не желал понимать ее, и это ей не понравилось.
– Я не жалую сарказм, Брэндон. Кроме того, тебе недостает остроумия, чтобы успешно им пользоваться. Берти Эстли – жертва какого‑то психа, творящего все эти безобразия. С какой целью он там оказался, мы, вероятно, никогда не узнаем, да и не наше это дело. Я уверена, что похоронят его с миром, и семья будет должным образом скорбеть о нем. Это крайне бестактно – напоминать кому‑либо об обстоятельствах его смерти. Я полагаю, джентльмен так не поступает.
– Тогда нам пора иметь поменьше джентльменов и побольше полиции, или кто там требуется, чтобы навести порядок! – рявкнул генерал. – Я, к примеру, не желаю видеть, чтобы в Лондоне появлялось все больше изуродованных трупов.
Огаста устало посмотрела на него.
– Джентльменов у нас и так мало. Хотелось бы, чтобы их число увеличивалось, а не уменьшалось!
Она повернулась и вышла, оставив генерала с ощущением, что спор он проиграл, несмотря на тот очевидный факт, что правота на его стороне.

На следующий день Кристина приехала на ленч к родителям, но отказалась поехать с Огастой в гости. И Балантайн оказался в гостиной наедине с дочерью. Камин пылал, комнату заполняли приятное тепло и мерцающий свет. Все казалось таким знакомым и неподвластным времени, словно перенеслось сюда из лет его юности и даже детства, когда теплые чувства воспринимались как само собой разумеющееся.
Он откинулся на спинку кресла и смотрел на Кристину, которая стояла у круглого столика на резных ножках. Красивое лицо: изящные черты, полные губы, широко посаженные глаза, сверкающие волосы, фигура, как у девушки, в модном платье. Странная смесь ребенка и женщины… может, в этом причина ее очарования? Конечно же, ей хватало воздыхателей и до Алана Росса. И, если судить по тем балам и званым обедам, на которых он видел ее, недостатка в них она не испытывала и сейчас, даже если они вели себя более скромно.
– Кристина?
Она повернулась и посмотрела на него.
– Да, папа?
– Ты знала сэра Бертрама Эстли, не правда ли, – он обошелся без вопросительных ноток, потому что не принял бы отрицательного ответа.
Дочь стояла лицом к нему, когда говорила, но при этом разглядывала кружевную салфетку, которая лежала на столике. Тема тривиальная, не стоящая того, чтобы затевать разговор.
– Немного. В светском обществе время от времени приходится встречаться со всеми. – Она не полюбопытствовала, почему он упомянул Берти.
– Каким он был человеком?
– Приятным в общении и обходительным, насколько я могу судить, – ответила Кристина с легкой улыбкой. – Но очень обыкновенным.
Говорила она с такой уверенностью, что генерал не мог не поверить ей. И однако, он знал, что вращается она в кругах, где кротость и бесхитростность не в цене. В ее возрасте он был куда более наивным… возможно, и теперь ничего не изменилось?
– А как насчет Бью Эстли?
Она на мгновение замялась. К щекам прилила кровь, или причина в отблесках каминного огня?
– Обаятельный, – ответила она бесстрастным голосом. – Очень общительный, хотя должна признать, что не так уж хорошо его знаю. Так что суждение мое поверхностное. Если ты ждешь от меня глубокомысленной оценки, папа, боюсь, мне придется тебя разочаровать. Я понятия не имела, что сэра Берти отличали извращенные вкусы. Я нисколько не сомневалась, что он нацелился на эту глупышку Вулмер и собирается жениться на ней. И поскольку ни о деньгах, ни о знатном происхождении речь не шла, мне представлялось, что причина – в физическом влечении. – Она посмотрела на отца. – Извини, если шокирую тебя. Иногда я нахожу, что ты невероятный ханжа!
Брэндон понимал, что давал для этого повод, но слова дочери больно укололи. Он не хотел защищаться, но при этом осознавал, что должен. Она не имела права говорить с ним столь неуважительно.
– Тогда или он отправился в Девилз‑акр не по предлагаемой причине… или ему были свойственные иные вкусы, – голос прозвучал сухо.
Кристина рассмеялась и взяла со столика фарфоровую вазочку. Какие же у нее красивые пальцы, отметил генерал, маленькие и тонкие.
– Я думала, ты придешь в ярость. А вместо этого выясняется, что у тебя есть чувство юмора.
– Чувство абсурда, – поправил Балантайн, довольный собой. – Если Берти Эстли с таким усердием ухаживал за мисс Вулмер, как ты предполагаешь, мне трудно поверить, что при этом он удовлетворял в Девилз‑акр совсем другие желания. Или мисс Вулмер отказала ему?
Кристина фыркнула.
– Наоборот. Она схватилась за него, как утопающая – за соломинку. И ее мать тоже. Если бы не эта смерть, они бы уже заловили бедного Берни! Ее же так много, прямо‑таки бочка сливок.
– А «бедный Берни» этому противился?
Вновь она замялась, ее пальчики гладили фарфор.
– Честно говоря, понятия не имею. Как уже сказала, я знаю их только по коротким встречам в обществе. Их отношения меня совершенно не интересовали. – Она поставила вазочку на столик, улыбнулась и направилась к камину. В отсветах огня на какие‑то мгновения ярко засверкало ее атласное платье, потом Кристина вновь ушла в тень.
– Ты что‑нибудь слышала о других жертвах? – Едва этот вопрос сорвался с губ, генерал понял его нелепость и пожалел, что озвучил. – Помимо Макса, разумеется, – торопливо добавил он, чтобы совсем уж не противоречить логике.
Возможно, какое‑то воспоминание о службе Макса в их доме шевельнулось в Кристине. Она шумно сглотнула. Генерал почувствовал себя виноватым за то, что упомянул лакея.
– Немного, – осторожно ответила она. – Вроде бы один – врач, а второй – учитель, или что‑то в этом роде… Не совсем мой социальный круг, папа. Есть же такая поговорка: в нужде с кем не поведешься, – она нервно рассмеялась. – Может, у них на всех был один грех. Может, играли в карты или кости в Девилз‑акр и проигрались. Я вроде бы слышала, что Берти Эстли играл. Не заплатить долг – по социальным меркам грех чудовищный, ты знаешь. Тебе же этому научили в офицерских столовых?
– Тех, кто не платил, исключали из клуба, – сухо ответил генерал, пристально наблюдая за дочерью. – Но их не убивали и не… – он не решился произнести «кастрировали», постеснялся, а потом устыдился своего стеснения. Почему он постоянно ищет эвфемизмы, как какая‑то старуха? Почему должен говорить об этом только шепотом? – И не кастрировали, – закончил он.
Дочь, похоже, не обратила внимания на это слово. Отблески огня окрашивали ее лицо розовым. Генерал не заметил, чтобы она покраснела еще сильнее.
– В Девилз‑акр мы имеем дело не с офицерами и джентльменами, папа, – не без сарказма указала она. – Исключение из клуба – не их метод.
Разумеется, она права. В данном случае это даже не угроза. Этим заставить должника расплатиться не удастся. Проигравшие просто переберутся в другое место… даже не в Акре; трущобных районов в городе хватало. И человек, которому должны, не будет об этом распространяться: он потеряет лицо, а уж тогда ему точно никто не будет отдавать долги.
– Если на то пошло, – Кристина повернулась к нему лицом, – я подумала, что этот метод наиболее эффективный. И даже удивлена, что потребовалось убить четверых, чтобы донести до кого‑то свою мысль.
– Это более чем удивительно, – медленно проговорил генерал, обдумывая слова Кристины и чувствуя, как холодеет кровь. – Просто невероятно.
Дочь уже не смотрела на него. Теперь свет камина подчеркивал стройность ее фигуры. Она практически не изменилась с семнадцати лет, но генерал чувствовал, что теперь их разделяет пропасть. Или всегда разделяла, но в своем самодовольстве он полагал, что знает ее, раз уж она его дочь?
– Карточный долг не вызывает такой яростной ненависти, – он вернулся к теме, которую еще не считал исчерпанной.
– Может, они безумцы? – Кристина пожала плечами. – Кто знает? Действительно, это крайне неприятная история, папа. Должны ли мы ее обсуждать?
Извинение едва не сорвалось с языка, но в последний момент Балантайн передумал.
– Ты находишь, что можешь выкинуть ее из головы? – спросил он. – У меня не получается.
– Вероятно. – Теперь она отлично имитировала ледяное пренебрежение Огасты. – Да, я могу. Я в отличие от тебя не нахожу визиты добропорядочных граждан в трущобные кварталы столь завораживающими. Предпочитаю общество, в котором выросла и воспитана.
– Я думал, ты находишь его скучным. – Он удивился, до чего резким стал его язык. – Ты часто сама говорила об этом.
Она чуть вскинула подбородок и отошла на пару шагов.
– Ты предлагаешь мне заглянуть в Девилз‑акр, чтобы поискать там разнообразия, папа? – В голосе зазвенели ледяные нотки. – Не думаю, что кто‑нибудь такое одобрит. И мама придет в ужас. – Она подошла к веревке звонка, дернула. – Боюсь, как и большинству других женщин, мне придется мириться со скукой и рутиной повседневной жизни. Но я нахожу твои нравоучения невыносимо помпезными. Ты не имеешь ни малейшего понятия, чем вызваны эти убийства, и я не понимаю, почему тебе хочется продолжать говорить о них. Разве что от этих разговоров у тебя возникает чувство превосходства. У меня больше нет желания мусолить эту тему. Как и говорит мама, это невероятно гадко.
На звонок появился лакей.
– Пожалуйста, попроси подать мою карету, Страйд. Я уезжаю домой.
Балантайн испытывал и облегчение, и чувство потери, когда смотрел ей вслед. Что, мужчины все воспринимают не так, как женщины? Или причина в том, что они принадлежат к разным поколениям? Возникало ощущение, что остается все меньше людей, с которыми он мог говорить, чувствуя, что они обсуждают что‑то значимое, а не просто обмениваются фразами, не слушая друг друга и не обращая внимания на собеседника.
Почему ему захотелось поговорить об этих убийствах с Кристиной? Или с кем‑то еще? Есть тысяча тем для обсуждения, приятных и интересных… даже удивительных. Почему Девилз‑акр?.. Потому что он помнил часть того, о чем говорил Брэндон‑младший, – бедность, боль… Генерал мог понять ненависть, побудившую кого‑то убить Макса… пусть дикое надругательство над трупом оставалось за пределами его восприятия. Он мог бы и сам убить этого человека, но прострелив ему голову. Однако, возможно, если бы Макс сделал проституткой его жену или дочь, он почувствовал бы желание не просто убить его, но и лишить его мужского достоинства, средства его могущества и символа нанесенного им оскорбления… Тогда восторжествовала бы справедливость.
Балантайн не мог изгнать эти мысли из головы. И ни с кем не мог их обсудить, не вызывая злости или обвинений в самодовольной глупости или пустых нравоучениях. Таким его семья, женщины, которых он любил, видели его? Бесчувственным и помпезным, одержимый мерзкими убийствами в районе, о котором он ничего не знал?
Конечно же, Шарлотта его таким не воспринимала. Она с таким интересом слушала его… Или только из доброты душевной? Генерал вспомнил письма солдата из армии Веллингтона, которые так тронули ее. Как светилось ее лицо! Неужели только из вежливости? Какая ужасная, ужасная мысль…
Балантайн поднялся и решительным шагом вышел из гостиной, направляясь в библиотеку. Взял лист бумаги и написал тактичное письмо Эмили Эшворд с просьбой сообщить сестре, что та может забрать солдатские письма и ознакомиться с ними в любое удобное ей время. Отослал письмо с лакеем, прежде чем успел решить для себя, что поступает глупо.

На следующий день, едва наступило время визитов, горничная сообщила генералу, что мисс Эллисон ждет в утренней комнате и спрашивает, сможет ли генерал ее принять.
Волнение охватило Брэндона; он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Нелепо: она пришла за письмами. Ничего личного. И уйдет, как только получит их.
– Да. – Он сглотнул и попытался встретиться взглядом с горничной, чтобы показать, что ничего особенного не происходит. – Конечно. Она пришла, чтобы взглянуть на некоторые исторические документы, поэтому проводите ее в библиотеку, а потом принесите чай.
– Хорошо, сэр. – Горничная нашла все это странным, но на ее лице ничего не отразилось.
Генерал поднялся, одернул пиджак. Руки сами собой поднялись к галстуку. Узел на месте, крепко затянут. Он чуть распустил его и подошел к зеркалу, чтобы убедиться, что завязан галстук должным образом.
Шарлотта ждала его в библиотеке. Повернулась, и ее губы разошлись в улыбке, едва генерал переступил порог. Он не заметил теплого красного цвета ее уличного платья или промокших ботов. Видел только ее сияющее лицо.
– Добрый день, генерал, – быстро поздоровалась она. – Я очень вам признательна за разрешение почитать письма. Надеюсь, мой приход не помешал вам?
– Нет… отнюдь. – Ему бы хотелось, чтобы Шарлотта обращалась к нему по имени, но такую просьбу она могла счесть за фамильярность. Чтобы не смущать ее, не оставалось ничего другого как держаться с достоинством. Так что лицо его осталось бесстрастным. – На ближайшее время никаких встреч у меня нет. – Он собирался выпить чая с Робертом Карлтоном, но это не имело значения. Они старые друзья, так что такую договоренность он мог и нарушить.
– Как это великодушно с вашей стороны. – Шарлотта продолжала улыбаться.
– Пожалуйста, присядьте, – предложил Балантайн, указав на большое кресло у камина. – Я попросил служанку принести чай. Надеюсь, вы согласитесь выпить чашечку?
– Да, конечно, благодарю вас. – Она села и положила ноги на решетку. Только тут генерал заметил, что боты у нее совсем промокли и довольно потрепанные. Отвернулся, потом направился к книжному шкафу и достал письма.
Полчаса они изучали их вместе. Служанка принесла чай, Шарлотта наполнила чашки, а потом они вернулись в совершенно чужой им мир Испании начала века. Солдат писал с такой честностью, что они понимали его мысли, ощущали эмоции, чувствовали близость других людей и битвы, выдерживали с ним бесконечные марши по сожженным солнцем холмам, голод, долгие часы ожидания, за которыми следовал внезапный страх…
Наконец Шарлотта откинулась на спинку кресла, с широко раскрытыми глазами, все еще полными видений далекого мира.
– Знаете, этими письмами солдат подарил мне часть своей жизни. Я чувствую себя такой богатой! Большинство людей втиснуты в рамки одного места и времени, а я удостоилась чести увидеть другое, да так ярко, словно побывала там и вернулась, не получив ран и не понеся никаких расходов.
Генерал смотрел на ее лицо, светящееся удовольствием, и, что странно, чувствовал глубокую удовлетворенность. Ощущение одиночества исчезло, как уходит ночь, когда земля поворачивается к солнцу.
Внезапно он понял, что улыбается ей. Инстинктивно протянул руку и на мгновение коснулся руки Шарлотты. Ее тепло мгновенно разлилось по всему его телу. Тут же Балантайн с неохотой убрал руку. Он мог позволить себе одно мгновение, но боялся продлить его.
Однако мог ли он сказать, что честен сам перед собой? Порушил бы момент, чтобы вернуться к расхожим и придуманным кем‑то другим банальностям?
– Я рад, – признался он. – Для меня эти письма тоже многое значат. Я почувствовал, будто знаю этого солдата лучше, чем большинство людей, с которыми я вижусь и разговариваю, жизнь которых, как я думал, понимаю.
Глаза Шарлотты оторвались от его глаз, и она глубоко вдохнула. Он смотрел на округлости ее тела, грациозную шею, нежную линию щеки.
– Жизнь рядом с людьми не означает, что ты их знаешь, – задумчиво ответила она. – Тебе лишь известно, как они выглядят.
Генерал подумал о Кристине.
– Человеку свойственно верить, что других людей волнует то же самое, – продолжила она. – И он испытывает шок, когда выясняется, что это не так. Я не могу выбросить из головы убийства в Девилз‑акр, но большинство моих знакомых предпочитают ничего о них не слышать. Обстоятельства напоминают нам о бедности и несправедливости, а это больно. – Она чуть повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, и ощутила легкое смущение. – Извините… вы находите недостойным упоминание этих убийств?
– Я нахожу оскорбительным и путающим тот факт, что кто‑либо готов их игнорировать, – искренне ответил генерал.
Сочтет ли Шарлотта его помпезным, как и Кристина? Она же лишь на несколько лет старше его дочери. Осознание этого пронзило генерала неожиданным и резким уколом боли. Лицо раскраснелось, он почувствовал себя неловко. Умиротворенность последнего часа как ветром сдуло. Конечно же, он просто смешон.
– Генерал Балантайн. – Шарлотта заговорила очень серьезно, рука касалась его рукава. – Вы просто не хотите меня огорчать? Вы уверены, что я не оскорбила вас, затронув эту тему?
Он откашлялся.
– Разумеется, уверен. – Откинулся назад, максимально вжался в прямую спинку стула, чтобы не чувствовать ее тепла, не вдыхать слабый аромат лаванды и чистых волос, сладость ее кожи. Дикие желания разбушевались в нем, и он пытался подавить их железной волей рассудка. Услышал свой голос, словно доносящийся издалека. – Я пытался это обсуждать. Брэнди очень озабочен случившимся, Алан Росс тоже. Но женщин это отталкивает. – Вот она, помпезность.
Но Шарлотта вроде бы ничего такого не заметила.
– Разумеется, Кристину это расстраивает. – Молодая женщина смотрела на свои руки, лежащие на коленях. – В конце концов, она знала сэра Бертрама Эстли и знает мисс Вулмер, на которой тот собирался жениться. Для нее случившееся более болезненно, чем для вас или меня. И вполне естественно, что полиция задается вопросом: а вдруг сэр Бью Эстли ненавидел брата достаточно сильно, чтобы убить его, поскольку наследовал и титул, и состояние? И, кстати, мисс Вулмер от него в восторге: находит его таким обаятельным… Кристина, которая хорошо с ним знакома, конечно же, ему сочувствует. Он оказался в крайне щекотливом положении. И утрата брата, и подозрения, которые не преминут высказать жестокосердные люди.
Балантайн обдумал ее слова. Кристина никакого сочувствия не выказывала. Более того, у него создалось впечатление, что вся эта история ей неприятна. Шарлотта приписывала его дочери эмоции, которых у той не было и в помине.
– Да еще этот Макс Бертон служил в вашем доме лакеем, – продолжила Шарлотта. – Хотя его дальнейшая жизнь вас совершенно не касается, неприятно осознавать, что человек, которого знаешь, встретил такой конец.
– Как вы узнали, что это тот самый человек? – удивленно спросил генерал. Он не помнил, чтобы в газетах упоминались убийства на Калландер‑сквер или предыдущая карьера Макса. И Бертон – не такая уж редкая фамилия.
Шарлотта зарделась и отвела взгляд.
Балантайн сожалел о том, что смутил ее, однако полагал важным, что наедине они могут говорить честно, ничего не скрывая друг от друга.
– Шарлотта?
– Боюсь, я слушала сплетни, – чуть настороженно ответила она. – Мы с Эмили пытаемся привлечь внимание некоторых влиятельных людей к положению тех, кто вовлечен в проституцию, особенно детей. Вероятно, законодательно сделать что‑либо невозможно, но можно так сформировать общественное мнение, что у пользующихся услугами малолеток земля начнет гореть под ногами.
Теперь она решилась встретиться с ним взглядом, готовая к возражениям. Но он не нашел для этого ни единого довода. Наоборот, ощутил радость, потому что встретил женщину, которая думала так же, как и он.
– Моя дорогая, у меня нет на это ни малейшего желания!
В глазах Шарлотты мелькнуло недоумение.
– Простите?
– Разве вы не ожидали, что я попытаюсь убедить вас изменить свою точку зрения, начну вас осуждать?
Ее лицо расслабилось, засияло улыбкой, и, к своему ужасу, генерал почувствовал, что ему с невероятной силой хочется прикоснуться к ней. Единства разумов уже не хватало; одна только речь не могла передать то, что он сейчас чувствовал. Какие‑то эмоции, так долго дремавшие в нем, вдруг забурлили и прорвали сдерживающие барьеры, нарушив привычное ему душевное равновесие. Как же хотелось, чтобы эта вторая половина дня растянулась до бесконечности, не обрываясь вечером, удерживая от возвращения Огасту, которая принесла бы с собой привычный порядок… и одиночество…
Шарлотта смотрела на него. Она прочитала эти мысли на его лице? Свет ушел из ее глаз, она отвернулась и спокойно ответила:
– По этому вопросу – нет. Я знаю, что права. Но есть много других, по которым я соглашусь с вами, если вы найдете, что правота не на моей стороне. Я и сама знаю свои недостатки.
Балантайн не понимал, о чем она говорит, и не решился спросить. Но не думал, что говорит она для того, чтобы произвести эффект, из ложной скромности. Ее действительно мучило чувство вины.
– Недостатки есть у всех, дорогая моя, – мягко сказал он. – В тех, кого мы любим, их перевешивают достоинства, и это главное. А те качества, которые не так чтобы хороши, мы предпочитаем не замечать. Мы их знаем, но они нам не мешают. Будь люди без слабостей и устремлений, разве они смогли бы оценить то, что мы можем им предложить?
Шарлотта резко поднялась, и на мгновение он подумал, что у нее на глазах выступили слезы. Она знала, о чем он думал, что пытался сказать… и одновременно не сказать? Он ее любил. Наконец‑то эта мысль четко сформировалась в голове.
Но генерал никоим образом не имел права смущать ее. При любых обстоятельствах от него ждали достойного поведения. Он расправил плечи и выпрямил спину.
– Вы с Эмили занимаетесь нужным и благородным делом. – Он молил Бога, чтобы голос его звучал естественно, не отстраненно, не слишком покровительственно.
– Да. – Она по‑прежнему стояла к нему спиной, смотрела в окно на сад. – Леди Камминг‑Гульд также встревожена этим, и мистер Сомерсет Карлайл, член парламента. Думаю, мы уже чего‑то достигли. – Наконец‑то она повернулась и улыбнулась ему. – Я так рада, что вы одобряете наши действия. Теперь, раз уж вы это сказали, признаюсь, я бы огорчилась, если бы осудили.
Генерал почувствовал, как кровь вновь приливает к лицу; он ощущал и радость, и боль. Встал, потом взял со стола солдатские письма. Ему так не хотелось, чтобы она уходила, но он не мог допустить, чтобы она осталась. Не имел права выдать себя. В нем бушевали такие сильные чувства, что он уже не мог за себя ручаться. Оставалось только извиниться и уйти.
– Пожалуйста, возьмите их и прочитайте снова, когда возникнет желание.
Шарлотта прекрасно поняла, что означают его слова, и с благодарностью взяла письма.
– Я буду относиться к ним с величайшей осторожностью, – заверила она его. – Чувствую, он стал другом нам обоим. Спасибо вам за этот чудесный день. До свидания, генерал Балантайн.
Он глубоко вдохнул.
– До свидания, Шарлотта.
Потянулся к шнуру звонка. Когда вошел лакей, наблюдал, как она уходит, с прямой спиной, высоко подняв голову. Застыл на месте, пытаясь сохранить ее образ, но золотой кокон ее теплоты растаял, и он вновь остался один.

В эту ночь Балантайн спал плохо. Он предпочел уйти к моменту возвращения Огасты, а вернувшись, опоздал к обеду.
– Не могу представить себе, что побудило тебя отправиться в такой час на прогулку. – Она неодобрительно качнула головой. – На улице уже совсем темно, и вечер этот самый холодный в году.
– Все чудесно, – ответил он. – И, я думаю, скоро появится луна.
Какая там луна! Он ушел, чтобы оттянуть встречу с женой, оставаться в своей грезе и не возвращаться в реальную жизнь. Объяснить этого он, конечно, не мог: слишком жестоко по отношению к Огасте. Вместо этого генерал коснулся еще одной неприятной темы.
– Огаста, я думаю, тебе надо поговорить с Кристиной, дать ей дельный совет.
Жена изогнула брови и застыла, не донеся лужку супа до рта.
– Правда? И на какой предмет?
– Насчет ее поведения по отношению к Алану.
– Ты считаешь, она не выполняет свой долг?
– Не все так просто. – Генерал покачал головой. – Но долг не порождает любовь. Она же, наоборот, очень жестока, говорит гадости… Я не вижу в ней мягкости. В этом смысле она совершенно не похожа на Джемайму.
– Естественно. – Огаста поднесла ложку ко рту и элегантно съела ее содержимое. – Джемайму воспитали как гувернантку. Конечно же, от нее ожидаешь гораздо больше послушания и благодарности. Кристина же – леди.
Она бы могла и не напоминать, что ее отец был графом, а Брэндон не обладал никаким титулом, только военным званием.
– Я думаю о ее счастье, – не отступался он. – Можно быть принцессой, но при этом не вызывать любви. Ей нужно прилагать побольше усилий, если она хочет и дальше очаровывать Алана и не воспринимать его любовь как само собой разумеющееся. Алан не из тех, кого можно ослепить внешней мишурой или привлечь тем, что другие мужчины находят кого‑то привлекательной.
Огаста внезапно побледнела, рука застыла. Пальцы сжали ложку.
– Тебе нехорошо? – в замешательстве спросил Брэндон. – Огаста!
Она моргнула.
– Нет… нет, я в полном порядке. Чуть не подавилась супом, ничего больше. Какие у тебя претензии к Кристине? Она всегда любила пофлиртовать. Для красивой женщины это обычное дело. Алан не может ожидать, что Кристина – исключение из правила.
– Ты говоришь о поведении в свете! – Почему она не могла понять? – Я говорю о любви, нежности, общем во взглядах.
Ее глаза широко раскрылись, в них сверкнула искра черного юмора, ставя его в тупик.
– Да ты романтик, Брэндон. Я не ожидала от тебя такого… такого очень юношеского!
– Ты хочешь сказать, наивного? Наоборот, это вы с Кристиной наивны: воображаете, что отношения могут выжить без настоящих чувств, а иногда и жертвы нелогичному во имя доброты. В деловой сделке людей можно в чем‑то убедить, любить же – никогда.
Огаста застыла на несколько минут, обдумывая его слова и свой ответ.
– Я думаю, мы не должны вмешиваться в то, что нас более не касается. Кристина теперь замужняя женщина. Ее личная жизнь – забота Алана, и ты нарушишь его права, если попытаешься дать ей совет, особенно по столь личным вопросам.
Генерал удивился, ибо никак не ожидал от супруги такого ответа.
– Ты хочешь сказать, что будешь стоять рядом и наблюдать, как она рушит свою семью? Потому что считаешь совет недопустимым вмешательством? Она не перестала быть нам дочерью, став женой Алана, и наша любовь к ней осталась прежней.
– Разумеется, осталась, – резко ответила Огаста. – Но, если ты вспомнишь закон, как и заповеди повседневной жизни, то поймешь, что ответственность за нее теперь целиком лежит на Алане. Для женщины женитьба – гораздо большее изменение в образе жизни, чем ты себе это представляешь. Происходящее между ними наедине касается только их, и любое наше вмешательство – ошибка. – Она сухо улыбнулась. – Как бы ты повел себя, Брэндон, если бы мой отец предложил тебе совет относительно твоего поведения по отношению ко мне?
– Я говорю о совете Кристине – не Алану!
– И ты принял бы совет от своего отца?
Об этом генерал как‑то не думал. Ему никогда не приходило в голову, что кто‑то другой может озаботиться вопросами его личной жизни. Конечно, это ужасно… оскорбительно! Но тут совершенно иная ситуация. Кристина – его дочь, и он просит Огасту, ее мать, дать ей совет по части поведения и предотвратить беду, которая может с ней случиться…
Он открыл рот, чтобы выложить все это, но увидел по выражению лица жены, что никакие новые доводы не убедят ее в обратном. Усмехнулся и покачал головой.
– Я бы не возражал, чтобы твоя мать посоветовала тебе любить, а не только выполнять свой долг, если б сочла это необходимым. Просто не знаю, сочла бы или нет.
– Не сочла бы, – излишне резко ответила Огаста. – И я не буду предлагать советы Кристине, если только она сама не попросит меня об этом. Иначе создается впечатление, будто я знаю, что там у них происходит, и требую от нее объяснения по чему‑то сугубо личному. Я не хочу ставить ее в такое положение и не хочу, чтобы она сочла меня назойливо любопытной.
Больше генерал ничего сказать не мог. Они спорили о разных эмоциях. Он позволил молчанию закрыть тему и более не собирался ее поднимать. Не мог поговорить с Кристиной сам, не знал, как начать, как избежать ее смеха над ним или обиды на него. Но он мог поговорить с Аланом Россом.

Чувствуя, что не может позволить себе ждать, пока представится такая возможность, на следующий день Балантайн отправился к Алану Россу, выбрав время, когда Кристина скорее всего отсутствовала. Но, даже если все сложилось бы неудачно и Кристина оказалась дома, он без труда нашел бы способ поговорить с Россом наедине.
Генерал не стремился к этому разговору, ибо не собирался ходить вокруг да около. Его чувства до предела обострились, очищенные от шелухи слов и светских ритуалов, и его совершенно не смущала вероятность откровенного обмена мнениями.
Кристина действительно отбыла. Алан обрадовался его приходу и пригласил в кабинет, где писал письма. Генерал сразу почувствовал, что в этой комнате, со вкусом обставленной, истинно мужской, хозяин дома проводит много времени и хранит здесь многие личные вещи, которыми дорожит и часто пользуется.
Несколько минут они говорили о пустяках. Обычно такая беседа служила прелюдией к разговору на любую из десятка тем, представляющих взаимный интерес, но сегодня Балантайн прекрасно понимал, что причина его визита слишком далека от желания провести час‑другой за приятной беседой. И как только лакей отбыл, оставив поднос с хересом и стаканами, он повернулся к Россу.
– Ты хорошо знал Берти Эстли?
Алан Росс вроде бы побледнел, но ровным голосом ответил:
– Не очень.
Балантайн молчал, не зная, как продолжить. За этой спокойной репликой стояла боль, воспоминание о хохочущей, флиртующей, развлекающейся Кристине? Почему‑то он представлял себе, что оба брата Эстли, остроумные и обаятельные, пользовались успехом у женщин, чем не мог похвастать Алан Росс. Серьезный, умный человек, не какой‑то вертопрах…
– Я никогда с ним не встречался, – продолжил Балантайн. – Ты думаешь, он действительно приходил туда, где его нашли?
Росс чуть улыбнулся, и его синие глаза встретились с взглядом Балантайна.
– Меня бы это удивило. Если судить по нашим с ним встречам, наклонности у него совершенно нормальные.
– Ты хочешь сказать, он много флиртовал?
Улыбка Росса стала шире.
– Не больше, чем любой другой молодой человек, чувствующий, как удавка семейной жизни затягивается на шее, и жаждущий напоследок вдохнуть свободы. У матери мисс Вулмер хватка железная.
Балантайн вспомнил свои последние недели свободы, перед тем как он попросил у отца Огасты ее руки. Он, разумеется, знал, к чему все идет, но получал огромное удовольствие, играя с идеей, что он вовсе и не обязан это делать, смаковал другие варианты, которые он так и не реализовал, хотя, наверное, мог.
Он вновь поймал взгляд Росса. Они отлично понимали друг друга.
– Я полагаю, Кристина очень опечалена его гибелью, – скорее, генерал констатировал факт, а не задавал вопрос. Он исходил из напряженности, которую видел в дочери. Она терпеть не могла траура и переживала по‑своему.
– Не так, чтобы очень, хотя он ей нравился, – ответил Росс. Отвернулся, лицо его закаменело. – Ей многие нравятся, – добавил он.
Балантайн почувствовал, как выступает пот. Нравятся? Эвфемизм, заменяющий более грубое слово, более развратное? Или это всплеск чувств к Шарлотте, физическое желание, от воспоминания о котором полыхнуло лицо, вызвали отвратительные мысли о Кристине? Ее раздирала страсть, но без любви?
Балантайн посмотрел на Росса, потом повернулся к камину. Как он и отмечал ранее, лицо у зятя замкнутое, он бы сказал, волевое; если бы не столь беззащитный рот… Вторгаться в его эмоции непростительно.
В этот момент генерал верил, что понимает ту мысль, которую никогда не озвучил бы Росс: Кристина блудница. Как он это выяснил, Балантайн, конечно, знать не мог. Возможно, Росс ожидал от нее слишком многого: зрелости, деликатности, на которую та оказалась неспособной. Возможно, сравнивал Кристину с Еленой Доран. Ошибка – нельзя сравнивать одну женщину с другой. И, однако, дорогой Боже, как это легко сделать, когда ты любил! Разве он сам не хранил это яркое и болезненное воспоминание о глазах Шарлотты, когда она смотрела на него; разве не сравнивал он эти глаза с другими, мучая себя?
Он должен думать о Кристине. Кристина, выйдя замуж, находилась в смятении, не зная, чем не угодила Россу. Мужчина должен учить женщину осторожно, ему нельзя торопиться, она должна освоиться в совершенно новой жизни… физически… мысль остановилась. Для Кристины все было внове? Генерал вернулся ко времени убийств на Калландер‑сквер, к тому, что Огаста отказывалась обсуждать. Она тогда многое взяла на себя, со всем справилась… и ничего ему не говорила.
Кристина искала других мужчин, чтобы убедиться, что она желанна, поскольку муж, которого она любила, отверг ее, отгородился от нее? Или она тщеславная и аморальная женщина, для которой одного мужчины мало?
Но, каким бы ни было желание, разумеется, верность…
А какую верность он, генерал Балантайн, хранил Огасте? Только осознание, что он навредит Шарлотте, удержало его вчера, не позволило прикоснуться к ней, обнять ее и… И что? Да всё! Он руководствовался исключительно эгоистичными чувствами, остановил его только страх: он боялся увидеть в глазах Шарлотты отказ, ужас, который охватил бы ее, когда она поняла бы его чувства. Об Огасте он не думал вовсе.
И это еще не все. Шарлотта, конечно же, получила бы сильнейшую душевную травму, узнав, какую бурю она подняла в его душе. Он бы ее потерял. Она бы никогда больше не пришла на Калландер‑сквер, не осталась бы наедине даже ради дружеской беседы. Она посчитала бы его нелепым? Или, хуже того, жалким? Балантайн отшвырнул эту мысль. В любви нет ничего абсурдного.
Но как же Кристина? Она унаследовала от него предательскую страсть? Он никогда не говорил с ней о верности или скромности, оставляя это дело Огасте. Материнский долг – проинструктировать дочь о том, как надобно вести себя после замужества. С его стороны такое граничило с неприличием, вызвав бы только раздражение.
Генерал мог поговорить о добродетельности… просто о моральных нормах. Однако не сделал этого. Может, он в большом долгу перед Кристиной? И только небу известно, в каком перед Аланом Россом!.. Балантайн поднял глаза и наткнулся на взгляд Росса, ожидающего, пока он оторвется от своих мыслей. Мог Алан представить себе, о чем он думал?
– Она знала Аделу Поумрой, – эти слова Росс произнес с легкой усмешкой, которая поставила его в тупик.
Эти имя и фамилия ничего Балантайну не говорили.
– Аделу Поумрой? – повторил он.
– Жену последнего мужчины, которого убили в Акре… учителя, – объяснил Росс.
– Ох… – Генерал на мгновение задумался. – Как Кристина могла познакомиться с женой учителя?
– Она красивая женщина, – ответил Росс с болью в голосе. – И скучающая. Я думаю, она пыталась развлечься… – он неопределенно махнул рукой, – в более широкой компании.
И что это означало? Тысячи женщин время от времени скучали. Но нельзя расширять социальный круг только потому, что ты очень красивая и тебе хочется… Тогда Адела Поумрой – еще одна блудница? Если это так, почему убили Эрнеста Поумроя? Вроде бы убить должны были Аделу. И Берти Эстли… он был любовником Аделы? И как связан с ними тот врач?
Они стали жертвами одного психа? Или, возможно, одно из преступлений подогнали под остальные – прекрасная возможность для того, чтобы унаследовать титул и состояние… или избавиться от зануды‑мужа, или… (тут генерала прошиб пот) …отомстить тому, кто оброгатил хозяина одной постели, одного дома?
– А как выглядит жена врача? – спросил Балантайн внезапно осипшим голосом.
Росс отвернулся.
– Понятия не имею. А что?
Лицо генерала не выражало никаких эмоций.
– Просто спросил. Вдруг пришло в голову. – Он отогнал свою мысль, недостойную такого человека.
Росс предложил гостю хереса, но тот отказался. Вино бы его не согрело. Он обратил внимание, что и Росс пить не стал. Как давно он раскрыл для себя сущность Кристины? Алан не мог этого знать, когда женился на ней. Осознание приходило медленно, накапливая боль? Или все открылась внезапно, как ножевая рана?
Генерал взглянул на лицо Росса. Конечно же, зять не мог затрагивать данную тему. Это сугубо личное горе, и о чем бы ни догадывался Балантайн, он должен молчать. Не мог позволить Россу узнать – даже на мгновение, – какие пришли к нему мысли.
Ему хотелось убежать, перенестись в какую‑то воображаемую землю, где он мог быть с Шарлоттой, говорить с ней, видеть ее лицо, прикасаться к ней, разделять многое и многое, даже всё…
Несомненно, и Алан хотел бы очутиться в таком месте, с кем‑нибудь чистым и милосердным. Но он понимал, в чем его долг, и пока ему доставало мужества исполнять его.
Балантайн застыл, как изваяние, лихорадочно подыскивая нужные слова, чтобы показать Россу, что тот не один. Он не жалел Алана, нет, – безмерно им восхищался, может, даже любил, насколько один мужчина может любить другого. Но слова не находились; ни одно из них не могло выразить всей глубины его боли.
Двое мужчин долго молчали. Графин с хересом так и остался нетронутым, в камине трещали поленья. Наконец Балантайн поднялся. Кристина могла вернуться с минуты на минуту, а встречаться с ней ему не хотелось.
Попрощались они, как и всегда: генерал произнес привычные банальности и получил на них соответствующие ответы. Но однажды, при рукопожатии, он почувствовал, что невысказанное тем не менее, похоже, понято – во всяком случае, все хорошее. И Балантайн не сомневался, что он найдет повод показать свое отношение к происходящему, дать знать, что ему не все равно, что он страдает от того же одиночества и те же узы долга уничтожат его, если он их порвет.
– Доброго вам дня, сэр. – Росс чуть улыбнулся. – Спасибо, что зашли.
– И тебе доброго дня, Алан. Рад был повидаться с тобой.
Ни один не упомянул женщин. Ни одному не захотелось передать им ни привет, ни наилучшие пожелания.
Балантайн повернулся и вышел в холодный зимний день. Каретой он не воспользовался – предпочел одиночество и физическую нагрузку. Да и пешком путь до дома занимал больше времени.

Глава 10

Шарлотта не сказала Питту, что вновь побывала у генерала Балантайна. Если на то пошло, она вообще не рассказывала ему о своих последних похождениях, хотя знала, что он в курсе. После того как его привезли из больницы в залитой кровью одежде, она осознала, что Томас так отчаянно хотел поймать убийцу из Девилз‑акр, что подвергал себя ненужному риску. Шарлотта по‑прежнему холодела при мысли, что этот риск мог стоить ему жизни. Об этом она обычно отказывалась думать: что его могут ранить, даже убить – эти мысли очень уж пугали. Но теперь она никак не могла от них отделаться.
Шарлотта знала: он категорически против того, чтобы она влезала в это расследование, даже с дальнего боку наведываясь к Балантайну. И, по правде говоря, она чувствовала себя виноватой, потому что ей нравилось надевать платья Эмили и кружиться в танце по сверкающему полу. Это же так здорово – покрасоваться… на короткое время!
И ей очень нравился генерал Балантайн. В этом Шарлотта видела свой самый худший и безответственный грех. Она и подумать не могла, что он может испытывать к ней какие‑то чувства, помимо ответной дружбы. Само собой, ей хотелось, чтобы он восхищался ею, воспринимал прекрасной и волнующей. Но она просто не верила, что такое возможно.
Однако к тому времени Шарлотта уже видела, как расслаблялось его лицо, освобождаясь от привычной маски, становилось таким ранимым. Она знала, что это более не социальная игра, из которой можно выйти в любой удобный момент.
Разумеется, она ничего не могла сказать Питту: такое просто исключалось. Когда в тот вечер муж пришел домой, уставший и замерзший, а бок болел так сильно, что он едва мог шевелиться, она принесла ему ужин в гостиную, поставила перед ним поднос и молча смотрела, как он ест.
Наконец любопытство и озабоченность перевесили здравый смысл, и, как обычно, язык получил волю.
– Ты узнал, что связывает жертвы? – спросила Шарлотта, как бы между прочим.
Томас скептически глянул на нее и отодвинул поднос.
– Спасибо, все очень вкусно.
Она ждала.
– Нет! – воскликнул он. – Каждый приходил в Акр по своим делам, и пока я не нашел никого, кто мог знать их всех.
– У всех там были дела? – спросила она, пытаясь не выдавать своего интереса. Такого он ей раньше не говорил. – Макс держал там бордель. Но что там делали остальные?
– Пинчин – аборты…
– Женщинам Макса?
– Пока я этого не знаю, но возможно.
– Тогда, может, одна из светских женщин… – Шарлотта замолчала. Помимо того, что идея не из лучших, она себя выдала и прервала его в тот момент, когда он делился с ней важными сведениями. – Извини.
– Извинения принимаются. – Его губы изогнулись в легкой улыбке, он закрыл глаза и чуть ниже соскользнул по креслу.
Шарлотта с трудом сдерживала нетерпение. Чтобы расслабиться, досчитала до ста и лишь после этого заговорила вновь.
– А Поумрой? Только не говори мне, что он учил проституток, как вести счета!
Улыбка на губах Томаса стала шире – возможно, против его воли, – но внезапно исчезла вовсе.
– Нет, он был педерастом… жалкий, отвратительный ублюдок!
Прошло еще секунд двадцать.
– Ох! – вырвалось у Шарлотты.
– И Берти Эстли принадлежала целая улица: жилые дома, мастерские, кабак. Теперь ты знаешь все, – добавил Томас, – но ничего не можешь сделать.
Шарлотта попыталась представить себе Поумроя. Какой человек мог испытывать влечение к незрелым телам детей, таким юным, что они жаждали только безопасности, одобрения, утешения? Они ни о чем не могли его спрашивать, не выказывали ни страсти, ни осуждения. И конечно же, Бог свидетель, они не смеялись над его неуклюжестью и неумением.
И что говорить о них, каждый вечер охваченных страхом, когда новый мужчина ласкает их тела, странным образом все более и более возбуждаясь, а потом набрасывается, совершая некое действо, которого они не понимают, в котором не принимают участия. Шарлотта задрожала, несмотря на ярко горящий в камине огонь, сжалась, будто ей угрожали, ее замутило.
– Не думай об этом, – донесся до нее голос сидящего в кресле Питта. Он открыл глаза и теперь смотрел на нее. – Поумрой мертв. И тебе не остановить педерастов…
– Я знаю.
– Вот и забудь.

Но забыть Шарлотта не могла. Как только Питт ушел следующим утром, она дала Грейс необходимые указания, надела самое теплое пальто и зашагала к остановке общественного омнибуса, где и села в тот, что направлялся в сторону Парагон‑уок.
– Ну? – спросила Эмили, едва Шарлотта переступила порог. – Что ты узнала?
Та рассказал сестре о том, что Питта ударили ножом. С тех пор они еще не виделись.
– Это ужасно! Дорогая моя, мне так жаль! Он в порядке? Тебе ничего не нужно?
– Нет, благодарю. Хотя… – Кто же отказывается от такого великодушного предложения? – Да, если у тебя есть бутылка хорошего портвейна.
– Портвейна?
– Да. Он прекрасно восстанавливает силы, особенно в такую погоду.
– Может, ты предпочтешь бренди? – Эмили не отличалась прижимистостью, и ей нравился Питт.
– Нет, благодарю. Портвейна достаточно. Но, если хочешь, пусть будут две бутылки.
– Он что‑нибудь выяснил? На него напал этот Акрский рубака? Томас его узнал?
– Он думает, что это обычные воры. И теперь он много чего выяснил. – И Шарлотта рассказала о причинах, которые привели в Девилз‑акр Пинчина и Поумроя.
Эмили несколько минут молчала.
– Возможно, это объясняет, почему Адела искала любовников, – наконец заговорила она. – Бедная женщина. С таким мужем не приходится удивляться, что она связалась с Максом.
– Ты совершенно уверена, что Адела Поумрой искала любовников? – спросила Шарлотта – и тут же пожалела о своем вопросе, потому что боялась услышать ответ. – Даже если и искала, это не означает, что она имела что‑то общее с Максом.
– Это я как раз знаю – приложила немало усилий в последние дни, чтобы выяснить, кто входит в этот круг.
– Эмили! Ты же не…
– Нет, можешь не волноваться, – холодно ответила сестра. – И вот еще о чем я хочу с тобой поговорить. Расследование – это одно, Шарлотта, но твое поведение по отношению к генералу Балантайну совершенно безответственное. Ты критикуешь Кристину Росс за флирт, и совершенно справедливо, но разница между ней и тобой только в том, что ты уделила свое внимание одному мужчине. И знаешь, урон этим ты можешь нанести гораздо больший!
Шарлотта почувствовала жаркую волну стыда, прокатившуюся по ней. Она не могла заставить себя взглянуть на Эмили. Знала, что не права, но слова Эмили только обострили чувство вины.
– Я к этому не стремилась, – попыталась оправдаться она.
– Чушь! – отрезала Эмили. – Ты искала приключений, и ты их нашла. Ты не предвидела такого результата, потому что не соизволила подумать о том, как отзовутся твои действия!
– Ладно, если ты такая умная, почему ты мне этого не сказала? – спросила Шарлотта, сглотнув комок, возникший в горле.
– Потому что я тоже этого не предвидела, – признала Эмили. – Откуда я могла знать, что ты поведешь себя, как полнейшая дура? Раньше ты никогда не флиртовала, даже если от этого зависела твоя жизнь.
– Я не флиртовала!
– Нет, флиртовала. – Эмили вздохнула и закрыла глаза. – Может, ты слишком глупа, чтобы осознать свои успехи, в это я как раз поверить могу. Но я больше никуда тебя с собой не возьму. Ты – просто беда.
– Очень даже возьмешь. Потому что не захочешь оставаться в стороне, если в светском обществе еще кого‑то убьют, а расследование поручат Томасу.
Эмили молча смотрела на нее.
– Я знаю, что вела себя недостойно, – продолжила Шарлотта. – И если бы ты мне сказала, боюсь, ничего бы не изменилось. Но я по возможности исправлю содеянное.
– Ты не сможешь! Нам остается лишь как‑то это использовать… Что еще тебе известно? Я уже спрашивала себя, а все ли убийства совершены одним человеком? Или, что еще хуже, может, значение имеет только одно…
– Что значит «имеет значение»? Как может убийство не иметь значения?
– Для убийцы имело значение только одно убийство, – терпеливо объяснила Эмили. – Допустим, Бью Эстли хотел убить брата ради денег; я уверена, денег немаленьких. Если бы он просто убил Берти, то стал бы первым подозреваемым. А если Берти – среди нескольких жертв, причем остальные никак не связаны с Бью…
– Это чудовищно!
– Да, я знаю. С каждой новой встречей Бью нравится мне все больше. Но убийцы, даже безумные, не всегда вызывают отвращение. К сожалению, большинство из них – достойные и приятные в общении люди.
Шарлотта не могла с этим не согласиться.
– Берти Эстли принадлежала в Акре целая улица. Вот откуда шли деньги Эстли.
– Ох, – шумно выдохнула Эмили. – Полагаю, мне следовало об этом подумать.
– Не понимаю, чем это может нам помочь.
– И кто, по мнению Томаса, убийца?
– Он мне не сказал.
Эмили какое‑то время молча раздумывала.
– Знаешь… – начала Шарлотта.
– Что?
– Я не уверена…
Думала она о Кристине. Если Кристина была одной из женщин Макса, молодая, страстная, неудовлетворенная, потому что Алан Росс не давал ей той обжигающей любви, которую жаждала, не подпускал к себе, – могла она бросаться в объятья к другим мужчинам, заводить роман за романом, не останавливаясь ни на мгновение? И если Росс это выяснил… а почему бы ему не выяснить? Труда бы это не составило, как только у него зародились подозрения.
– Не глупи, – бросила Эмили. – Конечно же, ты уверена. Ты, возможно, не права, но знаешь, что хотела сказать.
– Нет, не знаю.
– Ох, Шарлотта! – Лицо Эмили смягчилось. – Тебе от этого не спрятаться… раз уж ты до этого додумалась. Разумеется, это мог быть Балантайн.
– Генерал! – ужаснулась Шарлотта. – О, нет! Нет, только не он!
– Почему нет? – мягко спросила Эмили. – Если Кристина – одна из женщин Макса, он бы не смог вынести такого бесчестия. Дисциплина и жертвенность для него обычное дело. Солдат, честь которого запятнана, находит револьвер и смывает позор кровью. Иногда это даже помогает: на них смотрят уже не с презрением, а даже с уважением. Он мог сделать это ради Кристины, так?
– Но Кристина жива! Зачем ему убивать других людей? Это нелогично! – Шарлотта лишь сотрясала воздух и отдавала себе в этом отчет.
– Разумеется, логично. – Эмили протянула руку и коснулась сестры. – Он воевал в Африке, правильно? Насмотрелся на дикарские ритуалы и жестокости. Возможно, для него это и не показалось столь ужасным. Возможно, Максу как‑то удалось встретиться с ней, может, на какой‑то вечеринке. Он ее поманил, и она стала его женщиной. Это ли не повод убить Макса? А потом кастрировать его…
– А почему Берти Эстли? – Глупый вопрос. Ответ очевиден: он был любовником Кристины. Эмили даже не потрудилась его озвучить.
– Ладно… тогда почему Пинчин? – спросила Шарлотта.
– Вероятно, он сделал ей аборт, и она больше не может иметь детей.
– А Поумрой? Почему он? Он предпочитал детей!
– Не знаю. Возможно, он что‑то знал. Может, что‑то видел.
– Я в это не верю. Не верю, что генерал Балантайн… что он мог!
– Разумеется, не веришь. Потому что не хочешь. Но, моя дорогая, иногда люди, к которым ты питаешь самые теплые чувства, творят такое, что не приснится и в страшном сне. Бог свидетель, мы сами иной раз ведем себя отвратительно, глупо. Причиняем другим боль. Возможно, началось все с какой‑то маленькой ошибки, а потом разрослось…
Шарлотта глубоко вдохнула и покачала головой. Она чувствовала, что слезы жгут ей глаза.
– Я в это не верю. Это мог быть Алан Росс. У него был мотив: кто мог узнать о похождениях Кристины, так это он. С тем же успехом это мог быть муж какой‑нибудь другой женщины… Мы должны узнать больше! Когда узнаем, возможно, станет ясно, что это не генерал и не Алан. Кто из женщин у тебя в списке?
– Многие. Я уже назвала тебе с десяток имен.
– Тогда мы должны выяснить, кто их мужья, отцы, братья, постоянные любовники, – а потом определить, где они были в ночи совершения убийств.
– Не проще ли предложить это Томасу? – здравомысляще спросила Эмили.
– Я не могу сказать ему, что мы влезли в это расследование. Он уже злится на меня, потому что сам знает так мало. Нам не надо выяснять, что делал каждый в ночь убийств… любой мог это сделать!
– Премного тебе благодарна! Все сразу становится проще… сущим пустяком. А что ты собираешься делать в это время?
– Повидаюсь с генералом Балантайном. Докажу, что это не он. И не Алан Росс.
– Шарлотта… будь осторожна!
Шарлотта бросила на сестру уничижающий взгляд.
– И что он, по‑твоему, со мной сделает? В самом худшем случае соврет мне. Меня не смогут вышвырнуть из светского общества, потому что я к нему не принадлежу. Так что займись своим расследованием. Если будешь мила с Джорджем, сумеешь убедить его сделать за тебя половину работы. Хорошего тебе дня!

Шарлотта прибыла в дом Балантайна в приличествующее для визитов время, отчасти с тем, чтобы ее приняли, а по большей части – в уверенности, что застанет генерала одного: она не сомневалась, что леди Огаста отправилась в гости.
Лакей открыл дверь и вопросительно посмотрел на нее.
– Добрый день, – уверенно поздоровалась Шарлотта.
Господи, ей же надо помнить, что ее здесь знают как мисс Эллисон! Она едва не представилась миссис Питт… Шарлотта понимала, что эту ложь придется объяснить, но не хотелось начинать с лакея.
– Добрый день, мисс Эллисон, – вежливо ответил лакей. Если он и заметил простую одежду или мокрые, ободранные на мысках боты, то не подал виду. – Ее светлости нет, но генерал дома, и мисс Кристина. – Он широко распахнул дверь в молчаливом приглашении.
Шарлотта тут же вошла, надеясь, что ее поспешность он отнесет к желанию укрыться от пронизывающего ветра и мокрого снега, а не к стремлению побыстрее свидеться с Балантайном.
– Благодарю вас, – с достоинством, как она надеялась, компенсирующим торопливость, произнесла Шарлотта. – Я бы хотела поговорить с генералом, если есть такая возможность. – Предлог она уже нашла. – По поводу писем с Пиренейской войны, с которыми он любезно позволил мне ознакомиться.
– Разумеется, мадам, не сочтите за труд пройти сюда.
Лакей закрыл дверь, отсекая холодный зимний день, и провел ее в маленькую гостиную. Она пустовала, но в камине ярко пылал огонь. Генерал, вероятно, находился в библиотеке, скорее всего в компании Кристины. Об этом Шарлотта не подумала. Она бы предпочла не говорить с генералом в присутствии Кристины – та быстро все схватывала и ревниво относилась к любой женщине, которая появлялась рядом с отцом. Она приложила бы все силы, чтобы визит Шарлотты закончился максимально быстро. Все свелось бы к обмену шпильками. Шарлотта принялась лихорадочно вспоминать важные подробности солдатских писем.
Лакей ушел, но несколько минут спустя вернулся и проводил ее в библиотеку. Слава богу, Кристина уже ушла, возможно, решив, что Шарлотта и ее письма слишком скучны, чтобы тратить на это время.
Генерал Балантайн стоял спиной к огню; напрягшись, он ожидал гостью, не отрывая глаз от двери.
Лакей тут же исчез, оставив их наедине.
– Шарлотта… – Брэндон не знал, шагнуть к ней или нет. Внезапно он почувствовал себя таким неловким, его чувства так рвались наружу, что это раздражало, даже пугало.
Она подготовила сбивчивый комментарий по письмам. Теперь необходимость в нем отпала: предлог для визита более не требовался. Во рту у нее пересохло, горло сжало.
– Лакей сказал мне о письмах. – Генерал пытался ей помочь. – Вы что‑то в них нашли?
Шарлотта не решалась встретиться с ним взглядом, смотрела на огонь.
Тут Брэндон сообразил, что она замерзла и промокла, а он забирает все тепло, идущее от камина. Балантайн быстро отошел, его голос смягчился.
– Подойдите сюда. Согрейтесь.
Шарлотта улыбнулась. В любое другое время она оценила бы его поступок по достоинству. За свою жизнь Шарлотта привыкла к тому, что мужчина автоматически занимает самое близкое к огню место.
– Спасибо вам.
Она сразу почувствовала, как тепло приятно растекается по коже. Еще несколько мгновений, и оно доберется до онемевших ног сквозь мокрые юбку и боты.
Оттягивать время дальше не имело смысла.
– Я пришла не из‑за писем. – Шарлотта смотрела на языки пламени, наблюдала за ними, чтобы избежать его глаз. Он стоял чуть позади, и она не повернулась бы ни за что на свете. – Я пришла по поводу убийств в Девилз‑акр.
Повисла тишина. Балантайн имел полное право предположить, поскольку Эмили представила ее как мисс Эллисон, что она развелась с Питтом… и она никоим образом не разубеждала его. Теперь мысль об этом вызвала у нее жгучий стыд. Она повернулась к генералу. Тот пристально смотрела на нее с таким ранимым, незащищенным лицом. И однако Шарлотта не могла не сказать ему все. С каждым приходом сюда совесть мучила ее все сильнее. При этом она никак не могла подсластить пилюлю. Любая попытка – мягкость, стыд, жалость – только унизила бы его.
Шарлотта начала быстро, чтобы отрезать себе путь к отступлению.
– Оправданий у меня нет, разве что мне очень хочется найти того, кто убил этих мужчин в Девилз‑акр, и положить конец этой системе проституции и…
– Мне хочется того же! – с жаром воскликнул генерал, а потом осознал боль, написанную на ее лице. – Шарлотта… Что такое? – Балантайн не двинулся с места, но ей показалось, что он приблизился, думая только о ней, о том, что она рядом.
– Я вам соврала, – Шарлотта сознательно использовала это грубое слово. Если бы она отвела взгляд, то проявила бы трусость, а ей требовалось и наказать себя. Поэтому она смотрела ему в глаза. – Эмили представила меня как мисс Эллисон, потому что хотела, чтобы вы видели во мне одинокую женщину. И я ей позволила, потому что Макс работал в вашем доме и мы думали, что нам удастся здесь что‑нибудь выяснить. – О подозрениях насчет Кристины она все‑таки не упомянула. – Я по‑прежнему замужем за Томасом Питтом, – прошептала она. – И я счастлива.
Лицо генерала вспыхнуло. Он отвернулся от нее, желая это скрыть.
Она его использовала. И теперь ощущала жгучий стыд, боль, потому что видела в нем друга, дорожила его хорошим отношением к ней. Если бы он стал презирать ее за содеянное, эта боль надолго осталась бы с ней.
– Мне очень стыдно, – продолжила она. Следовало ли ей притвориться, что она ничего не знает о его любви к ней? Спасет ли это его гордость, позволив задавить это чувство, сделать вид, что его и не существовало? Или еще сильнее оскорбит его, обесценив величайший дар, который он ей предлагал?
Шарлотта попыталась прочитать выражение его лица, но могла видеть только нежность в глазах и замешательство. Свет лампы отражался от кожи, обтягивающей скулы. Ей хотелось прикоснуться к нему, обнять… но как бы это выглядело? Балантайн почувствовал бы себя оскорбленным, даже испытал бы отвращение. Он бы не понял, что, любя Питта, Шарлотта питала к нему самому глубоко личные, теплые чувства. Он мог бы счесть объятье за жалость, а хуже этого ничего не могло быть.
– Я лгала, говоря не всю правду, – уточнила она, чтобы нарушить тяжелое молчание. – Но не сказала ничего такого, что не соответствовало бы действительности. – Она все‑таки пыталась оправдаться.
– Пожалуйста, ничего не объясняйте. – К Балантайну наконец‑то вернулся дар речи. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул. – Меня тоже тревожат и эти убийства… и Девилз‑акр. Как я уже понял, вы пришли не из‑за писем. Тогда в чем причина?
– Но письма меня тоже волнуют! – воскликнула Шарлотта, как ребенок, и из глаз ее брызнули слезы. Она всхлипнула, достала носовой платок, высморкалась и посмотрела на него. – Есть очень тревожные сведения. Я… я подумала, что вы захотите незамедлительно их узнать.
– Я?.. – Генерал уже понял, о чем пойдет речь: ему причинят новую боль. Он инстинктивно подался назад, его волнение усилилось. – Что вы узнали? – спросил он.
– Макс держал два дома… – Слово «бордель» она произнести не смогла. Слишком грубо.
Он, похоже, не понимал, что это значит.
– Правда? – В его голосе слышалось замешательство. Теперь они разговаривали формально, словно момента близости и не возникало. Так было проще обоим.
Шарлотта рванула с места в карьер, чтобы не думать об эмоциях.
– Один – обычный, каких в Девилз‑акр много. Второй – для очень высокопоставленных клиентов. – Она горько улыбнулась, хотя смотрела на камин. – Которые приезжали в каретах. Он даже предлагал им женщин благородного происхождения, по заказу.
Генерал молчал. Она попыталась представить себе, что он чувствует. Не верит, ужасается… или знает? Но, несомненно, чувствовал он и боль.
Шарлотта медленно выдохнула.
– Адела Поумрой – одна из них.
Он по‑прежнему молчал.
– Поумрой был педерастом. Я думаю…
Шарлотта замолчала, пытаясь найти оправдание для этой женщины. Почему? Чтобы оправдать и Кристину в его глазах? Балантайн этого не заслуживал. Вновь на нее нахлынуло невероятно сильное желание обнять его, прижать к груди, прикоснуться к недостижимой ране… сделать что угодно, лишь бы облегчить боль! Идиотизм. Если это что‑то изменит, то лишь к худшему. Он и так раздражен и обижен; любовь, которую он к ней испытывал, уже наверняка раздавлена ее же двуличием… не говоря еще и о новой угрозе.
– Извините, – она все смотрела в камин.
– А что известно о других? – спросил генерал. Истолковать интонации она не смогла.
– Доктор Пинчин делал аборты проституткам, и не всегда удачно. Оплату главным образом брал натурой. Миссис Пинчин очень мрачная и очень респектабельная.
– А Берти Эстли? – настаивал Балантайн. Он интересовался только фактами, маскирую свои чувства к ней… или к Кристине, или к кому‑то еще, стремлением эти факты понять.
– Ему принадлежала чуть ли не целая улица в Девилз‑акр: жилые дома, мастерские, кабак. Разумеется, Бью Эстли мог убить его из‑за денег. Недвижимость приносила большой доход. – Тут Шарлотта посмотрела на Балантайна.
– Вы в это верите? – Он выглядел совершенно спокойным, разве что лицо его напряглось и левая рука сжалась в кулак. На мгновение, пока он не посмотрел в сторону, Шарлотта увидела блеск его глаз.
– Нет, – с усилием ответила она.
Дверь распахнулась, и в библиотеку вошла Кристина, с побледневшим лицом, сверкая глазами, в пальто – видать, собралась уходить – и с большой красивой сумкой.
– Ах, мисс Эллисон, как приятно видеть вас вновь! – заговорила она, пожалуй, излишне громко. – Должна сказать, вы самый усердный человек из моих знакомых. Наверное, скоро сможете читать лекции о жизни солдата на Пиренейской войне для научных обществ. Вы и сейчас обсуждаете именно это, так?
Заранее приготовленная ложь тут же сорвалась с губ Шарлотты:
– Мои знания очень ограничены, миссис Росс. Но у меня есть родственник, которого очень заинтересовали эти письма. Я хочу их ему показать, вот и пришла, чтобы испросить разрешения у генерала.
– Как благородно с вашей стороны прибыть сюда лично. – Кристина подошла к письменному столу, не отрывая глаз от Шарлотты, выдвинула ящик. – Другая женщина вполне обошлась бы письмом, особенно в такой ужасный день. Улицы уже побелели от снега, а снегопад только усиливается. Вы совершенно замерзнете, пока доберетесь до дома. – Ее лицо дернулось. Она что‑то достала из ящика, сунула в сумку, громко щелкнула застежкой.
Генерала очень разозлило столь пренебрежительное отношение дочери к Шарлотте, и он даже не поинтересовался, что она взяла.
– Домой мисс Эллисон поедет, естественно, в моей карете! – фыркнул он. – Ты, конечно же, приехала в своей, и моя тебе не понадобится?
– Конечно же, папа. Неужели ты подумал, что я воспользовалась общественным омнибусом? – Она прошла к двери и открыла ее. – До свидания, мисс Эллисон. Я надеюсь, ваш… родственник… получит от Пиренейской войны не меньше удовольствия, чем, похоже, получаете вы.
И она вышла, захлопнув за собой дверь. Через несколько мгновений хлопнула дверца кареты, и они услышали стук копыт на мостовой.
– Вроде бы она что‑то у вас взяла, – заметила Шарлотта, с тем чтобы нарушить гнетущую тишину, не придавая этому какое‑то значение.
Балантайн подошел к столу, выдвинул ящик, из которого Кристина взяла некий предмет и переложила в свою сумку. На его лице отразилось недоумение. У рта появились морщинки боли, ранее отсутствовавшие.
Кристина была одной из женщин Макса. Шарлотта уже поняла, что Балантайн или знал об этом, или догадался. А как же Алан Росс?
Балантайн выпрямился во весь рост, его глаза широко раскрылись, лицо побледнело.
– Она взяла мой револьвер.
На мгновение Шарлотту парализовало. Потом она вскочила.
– Нам надо ехать за ней. Найдите кеб, – скомандовала она. – Она только что отъехала. На снегу останутся следы – мы последуем за ней. Куда бы они ни поехала, мы успеем ее остановить… а потом помочь ей!
Генерал широкими шагами подошел к двери, позвал лакея. Вырвал из его рук пальто Шарлотты, свое не взял. Схватил ее за руку и потащил к двери. В следующее мгновение они уже угодили в метель. Белый сумрак едва рассеивал свет уличных фонарей.
Балантайн перебежал через подъездную дорожку на покрытую снегом траву под деревьями. Карета Кристины пересекла площадь и теперь притормозила, поворачивая за угол. По западной стороне площади, от одного светового фонарного пятна к другому медленно катил кеб.
– Извозчик! – закричал Балантайн, размахивая руками. – Извозчик!
Шарлотта спешила за ним по траве и опавшим листьям, промокла до щиколоток, стараясь не отстать. Ее лицо онемело от холода, а пальцы, пусть и в перчатках, теряли чувствительность. Она прилагала все силы, чтобы держаться рядом с генералом.
В кебе уже сидел сэр Роберт Карлтон.
Балантайн распахнул дверцу.
– Срочное дело! – прокричал он, перекрывая шум ветра. – Извини, Роберт! Кэб нужен мне!
Полагаясь на долгую дружбу и покладистый характер Роберта, генерал протянул руку и буквально вытащил его из кеба, после чего повернулся к Шарлотте, обнял за талию и подсадил на подножку. Потом велел извозчику ехать к улице на дальней стороне площади, следом за каретой Кристины. Он сунул пригоршню монет в руку изумленного извозчика и чуть не свалился на пол от рывка кеба: извозчик от блеска золота превратился в Йиуя.
Шарлотта плюхнулась на сиденье и схватилась за опору для руки. Она не успела даже поправить юбки. Кеб уже огибал угол; Балантайн выглядывал из окна, пытаясь разглядеть карету Кристины, надеясь, что они не потеряли ее метели.
Стук копыт глохнул в мягком снежном покрывале. Кеб бросало из стороны в сторону: колеса скользили, катились, вновь скользили. В любое другое время Шарлотта перепугалась бы до смерти, но сейчас могла думать только о том, что Кристина где‑то впереди, с револьвером генерала. Так что собственная безопасность нисколько ее не волновала. Кеб, опасно кренясь, мчался сквозь белую мглу, а Шарлотту душил другой страх: как бы Кристина никого не убила. Она собиралась застрелить Алана Росса? Неужели все‑таки он убил сначала Макса, а потом остальных… и Кристина это знала? Она собиралась застрелить его? Или предложить покончить с собой?
Балантайн подался назад, более не выглядывал в окно. Кожа раскраснелась от ветра, снег налип на волосы.
– Они впереди. Одному Богу известно, куда она направляется! – Его лицо так замерзло, что губы едва шевелились.
Шарлотту бросило на него, когда кеб, чуть ли не перевернувшись, огибал очередной угол. Балантайн поймал ее, на мгновение прижал к себе и отпустил.
– Я не знаю, где мы, – продолжил он. – Ничего не вижу, кроме снега и, время от времени, уличных фонарей. Не узнаю эти места.
– Она едет не домой? – спросила Шарлотта и тут же пожалела о своем вопросе.
– Нет, мы вроде бы повернули к реке. – Он тоже подумал об Алане Россе?
Они летели сквозь белый мир без стука копыт и скрипа колес. Слышалось только щелканье кнута да крики извозчика. Падающие снежинки в круге света от уличного фонаря сменялись холодной темнотой, чтобы появиться вновь под следующим фонарем. Кэб сбросил скорость, теперь они поворачивали все чаще. Вероятно, не теряли карету Кристины из виду, потому что извозчик новых указаний не спрашивал.
Куда она ехала? Предупредить Аделу Поумрой? Или нет? Та наняла какого‑то психа, чтобы убить своего мужа?
Ответы кружились в голове Шарлотты, и ни один из них не представлялся правильным. Впрочем, сердцем она уже все поняла. Кристина возвращалась в Девилз‑акр. В один из публичных домов… чтобы кого‑то убить!
Сидевший рядом с ней Балантайн молчал. Какие бы кошмары ни разворачивались перед его мысленным взором, он боролся с ними в одиночку.
Еще один угол, еще одна выбеленная снегом улица – и наконец‑то они остановились. В окне появилась голова извозчика.
– Ваша дама пошла туды! – Он махнул рукой, Балантайн распахнул дверцу и выскочил из кеба, предоставив Шарлотте выбираться самой. – Туды, – повторил извозчик. – В публичный дом сестер Долтон. Не знаю, чевой‑то ее туда понесло, ежли спросите меня. Ежли туды хаживает ее муженек, так ей лучше притворяцца, что она не знает об этом, а не мчацца за ним, как угорелой! Енто непристойно! И смыслу в ентом нет. Чем меньше гришь женщинам, тем лучшее! Для них… Леди лучше остаться в кебе. Хосподи! Вам низзя брать ее с собою!
Но Балантайн не слушал. Он уже пересекал улицу к ступенькам, ведущих к нужному ему дому. На свежевыпавшем снегу Кристина оставила четкие следы.
– Эй! – Извозчик вновь попытался остановить Шарлотту. – Мисс!
Но Шарлотта уже спешила за генералом, бежала по снегу, подхватив юбки. Она догнала его уже на лестнице. Никто не помешал им зайти. Дверь закрывалась на задвижку, которая не выдержала и легкого толчка. Дверь распахнулась.
Коридор вывел их в большую комнату с красным бархатом обивки, газовыми рожками, розовыми стенами. В столь раннее время клиенты еще не подошли, не было и проституток. Они увидели только Викторию Долтон в коричневом платье и ее сестру Мэри – в синем, с белыми кружевами по воротнику и манжетам. Перед ними стояла Кристина с револьвером в руке.
– Вы совсем рехнулись! – Голос Кристины перешел на визг, руки тряслись. Но ствол револьвера по‑прежнему смотрел в грудь Виктории. – Мало вам было убить Макса, так вы его еще и кастрировали. А потом убили еще троих! Почему? Почему?! Почему вы убили других?! Я этого не хотела… я вас об этом не просила!
Лицо Виктории оставалось бесстрастным, гладким, как у ребенка. Только глаза выдавало эмоции, сверкая яростью.
– Если бы тебя продали в проститутки в девять лет, ты бы об этом не спрашивала! Ты торгуешь своим телом ради забавы… позволяешь пользоваться им таким животным, как Макс. Если бы мужчины спускали в тебя с тех пор, когда ты ребенком сидела на коленях матери; если бы ты лежала в своей кровати и слышала через тонкую стенку, как кричит твоя семилетняя сестра, когда они наваливаются на нее своими большими, голыми, грязными телами, пыхтя и потея, лапая повсюду, – ты бы ощутила радость, вонзая в них нож, вырывая их…
Руки Кристины напряглись, ствол револьвера поднялся чуть выше. Шарлотта прыгнула вперед и ударила ногой. Она находилась слишком далеко, чтобы добраться до револьвера, но сшибла Кристину с ног, а револьвер, не выстрелив, упал на пол.
Раздался яростный вопль, Шарлотта почувствовала, как ее схватили сильные, когтистые руки. Она упала, приложившись к полу бедром, запуталась в юбках. Вытянула руки, чтобы ударить или дернуть. Нашла волосы, схватила, дернула. Раздался крик боли. Чье‑то тело тяжело рухнуло на нее, юбок добавилось, ее крепко пнули в бок.
Новые вопли, ругань Кристины. Шарлотту придавили к полу, она задыхалась под горой материи и тел. Волосы рассыпались по спине, упали на лицо. Чья‑то рука схватила их, дернула. Боль пронзила голову. Она сжала руку в кулак, ударила. Где револьвер?
– Прекратите! – прогремел голос генерала Балантайна. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.
Кристина стояла на четвереньках, с перекошенным от ярости лицом и кричала на Викторию Долтон. Мэри Долтон отвела руку и отвесила Кристине такую крепкую оплеуху, что зазвенело в воздухе. Кристина сумела подняться и пнула Мэри. Удар пришелся в плечо, и та со стоном повалилась на пол.
Виктория рванулась к револьверу, но Шарлотта перехватила ее, схватив за волосы и отчаянно дернув. Юбка Шарлотты порвалась до талии, открыв нижнее белье и длинную полосу белого бедра. Крича, не замечая, что ее туалет не в порядке, она лихорадочно огляделась в поисках револьвера.
Внезапно их оглушил выстрел. Все застыли, словно пуля поразила каждую.
– Прекратите! – Голос Балантайна дрожал от ярости. – Встать! Я пристрелю первую, кто не выполнит мою команду!
Очень медленно они поднялись – поцарапанные, в разорванной одежде, с растрепанными волосами. Шарлотта попыталась завязать края дыры, чтобы скрыть голое бедро.
– Боже мой! – Балантайн стоял, нацелив на них револьвер, с бледным как мел лицом. Кожа так обтягивала скулы, что, казалось, сейчас порвется.
Кристина шагнула к нему.
– Стоять! – рявкнул генерал.
Шарлотта почувствовала, как слезы подступают к глазам. Теперь она знала все ответы, но ничего не могла сделать: ни для Балантайна, ни для Виктории или Мэри, ни для Алана Росса.
– Эти женщины убили Макса Бертона? – Он говорил с Кристиной, словно здесь больше никого не было.
– Да! Они сумасшедшие! Они… – Она замолчала, ахнула, лицо генерала привело ее в дикий ужас.
Генерал повернулся к Виктории Долтон.
– Почему теперь? Почему вы так долго ждали?
Лицо Виктории напоминало каменную маску, глаза блеснули.
– Она мне заплатила. – Чувствовалось, что бандерша говорит честно. – Сначала сама сношалась с Максом, потом ложилась под других мужчин по его просьбе… А когда того обуяла жадность и он начал ее шантажировать, она испугалась. Поняла, что должна от него избавиться. – Ее лицо дернулось от жалости – жалости к Россу – и презрения к Кристине. – Она испугалась, что ее муж, бедняга, прознает обо всем! Она оставила только одного любовника – Бью Эстли.
Шарлотта смотрела на Балантайна. Его лицо перекосило от боли. Но он не ставил под сомнения слова Виктории, не пытался отвергнуть правду.
– А почему Пинчин? – спросил он, не опуская револьвера.
– Он заслуживал смерти, – холодно ответила Виктория. – Мясник!
– А чем заслужил смерть Берти Эстли?
Губы Виктории пренебрежительно изогнулись.
– Ему принадлежала вся эта улица. Он сдавал комнаты богатым мужчинам и их проституткам, когда те хотели уединения. Он собирал ренту. Его семья содержала богатые гостиные и своих благородных дам на прибыли с нашей грязи!
– И его брат должен быть нам благодарен! Ему бы заплатить нам… – начала Мэри, но Виктория оглянулась и влепила ей пощечину, да так сильно, что на щеке отпечаталась ладонь.
В то же мгновение Шарлотта прыгнула вперед, пытаясь добраться до револьвера. Ее руки сжали руку Балантайна И нацелили револьвер на Викторию.
Та провела рукой по комоду. Блеснули ножницы, и сложенные лезвия вонзились в грудь Кристины. Брызнула кровь. Прогремел выстрел. Пуля ушла в потолок.
Балантайн подхватил дочь, когда та медленно падала на колени, удержал в объятьях, не позволив рухнуть на пол, словно куче тряпья.
Шарлотта схватила с пола подставку для ног и изо всей силы ударила Викторию по голове. Та свалилась на пол и застыла на красном ковре. Шарлотта выпрямилась, вновь подняв над головой подставку. Мэри, охваченная страхом, что Виктория умерла и она осталась одна, наклонилась над сестрой, плача, как заблудившийся ребенок.
Где же Питт? Это уже перебор; боль слишком сильная, и некуда от нее деваться. Шарлотта более не злилась; ушли все чувства, кроме жалости, и тело болело от синяков. Слезы потекли по лицу, но на рыдания сил не хватило.
Балантайн осторожно опустил Кристину на пол. Она лежала с закрытыми глазами, лиф платья покраснел от крови.
Шарлотта протянула руку к голове Балантайна, коснулась его волос. Погладила, потом еще раз, более нежно. Повернулась и увидела стоящего в дверях констебля. За ним возвышалась такая знакомая, пусть и напоминающая пугало, фигура Питта. Естественно – выстрелы! Питт, должно быть, держал полицейских снаружи: он все раскрыл сам, ее вмешательство оказалось лишним.
Томас медленно направился к ней, протиснувшись мимо констебля, который рылся в карманах, чтобы достать наручники для Мэри и Виктории. С Балантайном он не заговорил. Да и что мог сказать? Ужас ситуации говорил сам за себя. Да и Кристина уже отошла…
Осторожно обняв Шарлотту, Питт коснулся ее рук, плеч, отбросил с лица волосы.
– Ты выглядишь нелепо! – В его голосе вспыхнула ярость, едва он понял, что она не ранена и все кости целы. – Великий Боже, ты выглядишь отвратительно! Иди домой! И чтобы такого больше не было! Никогда! Отныне будешь делать только то, что я тебе говорю! Ты меня слышишь?
Шарлотта молча кивнула, сокрушенная ужасом и жалостью, осознанием, что ее безопасность – в его любви. Да и что она могла сейчас сказать?