Энн Перри 
Утопленник из Блюгейт‑филдс

Томас Питт – 6

Энн Перри
«Утопленник из Блюгейт‑филдс»

Посвящается членам Общества Джона Говарда, разделяющим веру своего основателя в право каждого человека иметь чувство собственного достоинства.

Глава 1

Ежась от холода, инспектор Томас Питт невесело наблюдал за тем, как сержант Фроггэт поднимает крышку канализационного люка, открывая зияющее отверстие. Железные скобы лестницы уходили вниз, в гулкий каменный колодец, откуда доносились отдаленные всплески бегущей воды. Действительно ли инспектор услышал семенящие шажки маленьких лап с острыми когтями, или ему только показалось?
Из глубины колодца пахнуло спертым, сырым воздухом, и Питт тотчас же ощутил затхлый смрад плесени. Он буквально почувствовал запутанный лабиринт подземных тоннелей и лестниц из скользкого от липкой грязи кирпича, расположенный на бесчисленных уровнях, простирающийся под всем Лондоном. Так огромный город избавлялся от своих нежеланных отходов.
– Придется спускаться, сэр, – уныло сказал Фроггэт. – Странно, я вам скажу, очень странно!
– Очень, – согласился Питт, плотнее укутывая шею шарфом.
Несмотря на то что было еще только начало сентября, Томас успел промерзнуть до мозга костей. Выстуженные улицы Блюгейт‑филдс были пропитаны насквозь запахом нищеты и человеческих нечистот. Когда‑то это был процветающий район, в многоэтажных элегантных домах селились зажиточные купцы. Однако сейчас Блюгейт‑филдс превратился в один из самых опасных портовых пригородов во всей Англии, и инспектору Питту предстояло спуститься в здешнюю канализацию, чтобы осмотреть труп, который течением принесло к большим шлюзовым воротам, защищающим систему подземных тоннелей от разливов Темзы.
– Точно! – Фроггэт отступил в сторону, не собираясь первым спускаться в зияющее отверстие, ведущее в темные, сырые катакомбы.
Питт безропотно перешагнул задом через край колодца, крепче ухватился за скобы и начал осторожно спускаться вниз. По мере того как вокруг сгущался полумрак, шум бегущего потока становился громче. В воздухе усиливался кислый запах застоявшейся воды. Фроггэт спускался следом, внимательно следя за тем, чтобы не наступить инспектору на руки.
Остановившись на сырых каменных плитах дна колодца, Питт глубже втянул шею в воротник пальто и оглянулся по сторонам в поисках ассенизатора, сообщившего о зловещей находке: тот оказался здесь, совсем рядом, сливающийся с темнотой, – те же самые краски, те же самые сырые, размытые линии. Это был маленький человечек с острым носом. Его брюки, сшитые из остатков нескольких заношенных до лохмотьев пар, были перепоясаны бечевкой. В руке он держал длинный шест с крюком на конце, а на поясе у него висел большой холщовый мешок. Было видно, что этот человек привык к вечному полумраку, сырым кирпичным стенам, смраду и отдаленному шуршанию крыс. Наверное, он уже видел столько трагических, первобытных и неприглядных сторон человеческой жизни, что его больше уже ничего не трогало.
– Значицца, вы пришли за телом, да? – Ассенизатор задрал голову вверх, глядя на Питта. – Странная штука, точняк. Он тута у нас недавно, а то крысы бы им занялись. А тут даже не укусили, точняк. Вот я вас и спрашиваю, кто мог такое исделать?
Судя по всему, вопрос был риторический, поскольку ассенизатор, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро направился в глубь главного тоннеля. Всем своим видом он напоминал Питту маленького суетливого грызуна. Его ноги мелко семенили по сырому кирпичу. Фроггэт замыкал шествие, свирепо нахлобучив каску на лоб и шумно шлепая галошами.
Завернув за угол, они остановились перед большими шлюзовыми воротами, наглухо закрытыми для защиты от поднимающейся в реке воды.
– Вот! – гордым тоном собственника, демонстрирующего свои владения, объявил ассенизатор, показывая на белое тело, лежащее на боку в такой скромной позе, какая только могла быть в данных обстоятельствах. Полностью обнаженное, оно резко выделялось на фоне темного кирпича.
Питт был ошеломлен. Никто не предупредил его о том, что тело не защищено приличиями одежды – и что оно такое молодое. Кожа на лице была абсолютно гладкой, тронутой на щеках лишь нежнейшим пушком. Живот упругий, плечи по‑юношески узкие. Томас присел на корточки, тотчас же забыв про скользкие от грязи каменные плиты.
– Фроггэт, фонарь! – приказал он. – Принеси его сюда. И держи ровно!
Инспектор сознавал, что сержант ни в чем не виноват, однако смерть – особенно бессмысленная, скорбная, – неизменно действовала на него подобным образом.
Крайне осторожно Питт перевернул труп. Подростку было не больше пятнадцати‑шестнадцати лет; черты его лица все еще оставались мягкими. Волосы, хоть и мокрые и перепачканные грязью, должно быть, были светлые и вьющиеся, чуть длиннее, чем у большинства сверстников. К двадцати годам юноша, вероятно, стал бы красивым, когда его лицо успело бы возмужать. Но сейчас оно было мертвенно‑бледным, распухшим от воды, а широко раскрытые светлые глаза смотрели невидящим взором.
Однако грязь была лишь на поверхности; под ней кожа была ухоженной. В ней не было той въевшейся черноты, присущей тем, кто не моется регулярно, кто носит одно и то же белье по месяцу кряду. Подросток был стройным, но это была лишь изящная гибкость молодости, а не худоба постоянного недоедания.
Питт взял безжизненную руку и внимательно ее изучил. Мягкость кожи была обусловлена не только дряблостью омертвевших тканей. На ней не было ни мозолей, ни волдырей, ни грязных разводов, без чего невозможно представить руки сапожника, старьевщика или дворника. Ногти были аккуратно подстрижены.
Определенно, погибший юноша не принадлежал беспросветной нищете Блюгейт‑филдс. Но почему на нем не было одежды?
Инспектор поднял взгляд на ассенизатора.
– Достаточно ли здесь сильное течение, чтобы стащить с человека одежду? – спросил он. – Особенно если он тонул, барахтался?
– Едва ли. – Маленький человечек с сомнением покачал головой. – Можеть, зимою… много дождей. Но не чичас. И токмо не башмаки – башмаки ни за что. Он здесь недавно, а то крысы за него уже взялись бы. Я видал одного мусорщика, так его обглодали до косточек, точняк; поскользнулся и утонул пару лет назад.
– Как долго?
Ассенизатор задумался, предоставляя инспектору возможность сполна вкусить его значимость.
– Несколько часов, – наконец сказал он. – Зависит от того, где он упал. Но не больше нескольких часов. И течение башмаки не стащит, точняк. Башмаки остаются.
Питт мысленно выругал себя за то, что сам не подумал об этом.
– Одежду ты не находил? – спросил он, сомневаясь, что можно рассчитывать на честный ответ. У каждого ассенизатора был свой участок подземных тоннелей, ревностно оберегаемый. Это была даже не работа, а своеобразный ленный надел. Вознаграждение заключалось в том, что удавалось найти под решетками: мелкие монетки, иногда золотой соверен, изредка ювелирное украшение. Даже одежда находила сбыт. Портнихи сидели в мастерских по шестнадцать‑восемнадцать часов в день, распарывая и перешивая заново старые вещи.
Фроггэт с надеждой посветил фонарем по воде, но луч света не выхватил ничего, кроме черной маслянистой глади, не тронутой даже рябью. Если глубины и хранили что‑то, это было надежно скрыто от взоров.
– Нет! – с негодованием ответил ассенизатор. – Я ничаво не находил, а то сказал бы. А я тута все хорошенько осматриваю.
– Ты привлекаешь на помощь мальчишек? – не сдавался Питт.
– Нет, это все мое. Сюды больше никто не ходит – и я ничаво не находил.
Инспектор пристально посмотрел на него, не в силах решить, верить ему или нет. Перевесит ли алчность естественный страх перед полицией? Такое ухоженное тело могло быть в одежде, за которую можно выручить кругленькую сумму.
– Клянусь святым господом! – заявил ассенизатор; к справедливому негодованию в его голосе примешались нотки зарождающегося страха.
– Запиши его фамилию, – строго приказал Фроггэту Питт. – Если выяснится, что ты солгал, я предъявлю тебе обвинение в воровстве и в том, что ты чинил препятствия следствию. Ты меня понял?
– Фамилия? – резко повторил Фроггэт.
– Эбензер Чабб.
– С двумя «б»? – Поставив фонарь на выступ в стене, сержант достал карандаш и принялся тщательно выводить буквы.
– Да, точняк. Но я клянусь…
– Хорошо. – Питт был удовлетворен. – А теперь лучше помоги нам поднять этого беднягу наверх и уложить на дроги. Полагаю, он утонул – определенно, внешне все указывает на это. Больше я не вижу никаких других следов – ни синяков, ни ссадин. Но лучше убедиться наверняка.
– Любопытно, кто это? – равнодушно спросил Фроггэт. Его район находился в Блюгейт‑филдс, и он привык к смерти. Каждую неделю ему приходилось находить детей, умерших от голода, брошенных в темных переулках или оставленных под дверью дома. Или это были старики, умершие от болезней, холода или алкогольного отравления. – Пожалуй, мы это так никогда и не узнаем. – Сержант наморщил лоб. – Но будь я проклят, если смогу объяснить, как он попал сюда, обнаженный, словно новорожденный младенец! – Он хмуро оглянулся на ассенизатора. – Но твое имя у меня есть, приятель, и если мне понадобится, я буду знать, где тебя найти!

Когда инспектор Питт вечером вернулся в свой теплый уютный дом, с аккуратными оконными рамами и отдраенными до блеска ступенями крыльца, он ни словом не обмолвился о случившемся. Со своей женой Шарлоттой он познакомился, когда его пять лет тому назад, в 1881 году, вызвали в респектабельный дом ее родителей расследовать убийства на Кейтер‑стрит. Он сразу же влюбился в нее, даже не надеясь на то, что девушка из такого дома увидит в нем что‑либо помимо досадного приложения к трагедии, чего‑то такого, что нужно вытерпеть, в максимальной степени проявив чувство собственного достоинства.
Невероятно, но Шарлотта научилась любить и его самого. И хотя ее родители едва ли нашли этот союз приемлемым, они не смогли отказать своей упрямой и чистосердечной дочери. В качестве альтернативы браку Шарлотта предложила навсегда остаться в праздном безделье дома, вместе с матерью, или посвятить себя благотворительности.
С тех пор Шарлотта проявила интерес к нескольким делам, которые расследовал ее муж, нередко рискуя собственной жизнью. Даже когда она вынашивала Джемайму, это не помешало ей присоединиться к своей сестре Эмили и впутаться в дело на Калландер‑сквер. Сейчас второму ребенку, Дэниэлу, было всего несколько месяцев от роду, и даже несмотря на помощь горничной Грейси, Шарлотте хватало забот. Незачем было огорчать ее рассказом о трупе юноши, обнаруженном в канализационных трубах под Блюгейт‑филдс.
Когда Питт вошел в дом, жена была на кухне, склонившись над столом с утюгом в руке. В который уже раз он подумал, какая же она красивая: сильное лицо, высокие скулы, густые волосы…
Шарлотта улыбнулась мужу, и ее взгляд наполнился дружеским участием. У Томаса в груди разлилось тепло, словно Шарлотта каким‑то неведомым путем прочитала не его мысли, а внутренние чувства, словно она готова была понять все, что он скажет, неважно, дадутся ему слова легко или с трудом, будут они гладкими или нет. Именно в этом и заключалось счастье возвращения домой.
Питт начисто забыл про мертвого подростка и шлюзовые ворота, про смрад затхлой воды. По всему его телу разлилась спокойная уверенность, прогоняя холод. Он поцеловал Шарлотту, затем обвел взглядом все знакомые, умиротворяющие предметы: выскобленный стол, побелевший от времени, вазу с осенними маргаритками, манеж Джемаймы посреди кухни, чистое постельное белье, ожидающее штопки, маленькую горку разноцветных кубиков, любимые игрушки дочери.
Они с Шарлоттой поужинают, затем усядутся перед старой кухонной плитой и будут говорить обо всем: вспоминать былые радости и печали, строить планы на будущее, с трудом подбирая слова, делиться мелочами прошедшего дня.

Однако к полудню следующего дня тело, обнаруженное под Блюгейт‑филдс, снова резко и болезненно всплыло в памяти Питта. Он сидел в своем не слишком опрятном кабинете, читая лежащие на столе бумаги и стараясь разобраться в собственных записях, и тут в дверь постучал констебль и, не дожидаясь ответа, прошел в кабинет.
– Сэр, к вам полицейский врач. Говорит, это важно.
Не обращая внимания на то, услышал ли его Питт, он распахнул дверь шире, впуская полного опрятного мужчину с ухоженной седой бородкой и восхитительной копной вьющихся седых волос.
– Доктор Катлер, – высокопарно представился врач. – Вы инспектор Питт? Я осмотрел ваш труп из канализации Блюгейт‑филдс. Печальное дело.
Отложив бумаги, Томас посмотрел на него.
– Вот уж точно. – Он сделал над собой усилие, чтобы быть вежливым. – Настоящая трагедия. Полагаю, несчастный утонул? Я не видел никаких следов насилия. Или же он умер естественной смертью? – Питт в это не верил. Во‑первых, где одежда? И что юноша делал под землей? – Я так понимаю, у вас нет никаких мыслей по поводу того, кто это? Никто его не опознал?
Катлер нахмурился.
– Кто мог его опознать? Мы не выставляем тела на всеобщее обозрение.
– Но бедняга утонул? – настаивал Питт. – Его не задушили, не отравили, не ударили по голове?
– Нет, нет. – Пододвинув стул, Катлер сел, словно разговор обещал быть долгим. – Он утонул.
– Благодарю вас. – Питт произнес это таким тоном, чтобы показать: разговор окончен. Определенно, больше сказать было нечего. Возможно, личность погибшего удастся установить, возможно, нет. Все будет зависеть от того, заявят ли родители или опекуны юноши о его исчезновении и удастся ли навести справки, пока тело еще можно опознать. – Хорошо, что вы заглянули так быстро, – подумав, добавил инспектор.
Однако Катлер даже не шелохнулся.
– Понимаете ли, он утонул не в канализации, – заявил он.
– Что? – Ощутив пробежавший по спине неприятный холодок, Питт уселся прямо.
– Он утонул не в канализации, – повторил Катлер. – Вода у него в легких чистая, как у меня в ванне. То есть она словно попала в них из моей ванны – в ней даже есть немного мыльной пены!
– Черт возьми, что вы имеете в виду?
На лице Катлера появилось кислое, печальное выражение.
– Именно то, что я сказал, инспектор. Мальчишка захлебнулся водой из ванны. Как он очутился в канализации, я не имею ни малейшего понятия. К счастью, в мои обязанности не входит это устанавливать. Но я крайне удивлюсь, если выяснится, что бедняге уже приходилось бывать прежде в Блюгейт‑филдс.
Питт медленно впитал услышанное. Вода из ванны! Этот парень не из трущоб. Впрочем, Питт с самого начала чувствовал это – по ухоженной коже, по виду тела, – так что заявление врача не стало для него полной неожиданностью.
– Несчастный случай? – Этот вопрос был чисто формальным. Не было никаких следов насилия, синяков и ссадин на руках или шее.
– Думаю, нет, – мрачно ответил Катлер.
– Вы так говорите из‑за того, где было обнаружено тело? – Питт покачал головой, отбрасывая эту мысль. – Это еще не говорит об убийстве, только о попытке избавиться от трупа, что, разумеется, является преступлением, но далеко не таким серьезным.
– Ссадины. – Катлер чуть поднял брови.
– Я ничего не заметил, – нахмурился Питт.
– На пятках. Довольно большие. Утопить сидящего в ванне человека гораздо проще, если схватить его за пятки и резко дернуть ноги на себя, тем самым погрузив голову под воду, чем если давить ему на плечи, оставляя руки свободными и давая ему возможность сопротивляться.
Помимо воли Питт явственно представил себе это. Катлер прав. Все можно сделать одним быстрым, легким движением. Подержать немного голову под водой – и все будет кончено.
– Вы считаете, он был убит? – медленно спросил инспектор.
– Это был сильный юноша, по‑видимому, не имевший никаких проблем со здоровьем… – Катлер замялся, на его лице мелькнула печальная тень. – Кроме одной, и я к этому сейчас подойду. Никаких наружных травм и повреждений на теле нет, и несчастный определенно не было оглушен, скажем, падением. Почему же он захлебнулся?
– Вы сами только что сказали про какую‑то проблему со здоровьем. Что это? Парень внезапно потерял сознание?
– Только не от этого. У него была самая ранняя стадия сифилиса – лишь несколько мелких трещинок на коже.
Ошеломленный Питт уставился на врача.
– Сифилиса? Но вы же сами сказали, что он из порядочной семьи, и ему от силы пятнадцать‑шестнадцать лет! – возразил он.
– Понимаю. Но и это еще не все.
– Что у вас еще?
Лицо Катлера внезапно стало старым и грустным. Он рассеянно провел рукой по лбу, словно пытаясь унять боль.
– Его использовали в гомосексуальном половом акте, – тихо произнес врач.
– Вы в этом уверены? – Вопреки всему инспектор отказывался в это верить. Умом он понимал, что это неразумно, но ничего не мог поделать со своими чувствами.
Во взгляде Катлера мелькнуло раздражение.
– Разумеется, уверен. Неужели вы полагаете, что подобные вещи можно говорить, основываясь на одних только голых домыслах?
– Извините, – сказал Томас. Это было глупо – к тому же мальчишка все равно уже мертв. Впрочем, быть может, именно поэтому инспектора так глубоко задела информация, выложенная Катлером. – И давно? – спросил он.
– Совсем недавно; насколько я могу судить, часов за восемь‑десять до того, как я его осматривал.
– Это произошло в ту самую ночь, когда мы обнаружили тело, – задумчиво промолвил инспектор. – Полагаю, это очевидно. Насколько я понимаю, вы не представляете себе, кто это может быть?
– Верхняя прослойка среднего класса, – размышляя вслух, произнес Катлер. – Скорее всего, образование в частной школе – на одном пальце чернильная капелька. Хорошее питание – на мой взгляд, парень ни разу в жизни не голодал и никогда не работал физически. Нерегулярные занятия спортом, вероятно, крикет или что‑нибудь в таком духе. Последняя трапеза была дорогой – фазан, вино и бисквит со взбитыми сливками, пропитанный хересом. Нет, определенно, не Блюгейт‑филдс.
– Проклятие, – пробормотал вполголоса Питт. – Кто‑то его наверняка разыскивает! Надо будет установить, кто это такой, до того, как погребать тело. Вам нужно будет приложить все силы, чтобы сохранить его в надлежащем виде.
Инспектор уже проходил через все это: бледные как полотно родственники с замиранием сердца подходят к столу, раздираемые надеждой и страхом, чтобы посмотреть на мертвое лицо; обливаясь потом, они наконец находят в себе силы поднять взгляд, а далее следует приступ тошноты, облегчение или отчаяние – конец надежды или возвращение в неопределенность, ожидание следующего раза.
– Благодарю вас, – официально произнес инспектор. – Я сообщу вам, как только у нас появится что‑либо новое.
Встав, Катлер молча вышел из кабинета, также прекрасно сознавая, что ждет их впереди.
На это потребуется какое‑то время, подумал Питт, и ему будет нужна помощь. Если это убийство – а такую вероятность нельзя было сбрасывать со счетов, – необходимо отнестись ко всему соответствующим образом. Надо будет обратиться к старшему суперинтенданту Дадли Этельстану и попросить у него людей, чтобы установить личность мальчишки, пока тело еще можно опознать.

– Полагаю, без всего этого обойтись нельзя?
Откинувшись на спинку мягкого кресла, Этельстан с откровенным скептицизмом оглядел Питта. Он его не любил. Этот инспектор слишком много о себе думал, и все только потому, что сестра его жены вышла замуж за какой‑то титул! Всем своим видом он давал понять, что не имеет уважения к положению в обществе. И все это дело с трупом в канализации было крайне неприятным – Этельстану хотелось держаться от него подальше. Оно никак не соответствовало тому высокому положению, которого он достиг, – и уж тем более тому, которого он собирался со временем достичь благодаря своему рассудительному поведению.
– Да, сэр, – резко ответил Питт. – Не обращать внимания на случившееся нельзя. Возможно, юноша стал жертвой похищения и практически наверняка убийства. По заключению полицейского врача, он из хорошей семьи, вероятно, получил хорошее образование. В последний раз он подкрепился фазаном и бисквитом с хересом; едва ли это может быть ужин простого работяги.
– Ну хорошо, – отрезал Этельстан. – В таком случае берите всех, кто вам нужен, и установите, кто этот парень. И, ради всего святого, проявите такт! Никого не задевайте. Возьмите Гилливрея – он, по крайней мере, знает, как вести себя со знатными людьми.
Со «знатными людьми»! Да, можно было не сомневаться в том, что старший суперинтендант предложит Гилливрея, мастерски умеющего успокаивать возмущенный гнев «знати», столкнувшейся с неприятной необходимостью иметь дело с полицией.

Вначале предстояла рутинная работа – связаться со всеми полицейскими участками города и выяснить, обращались ли в них с заявлением о подростках, пропавших из дома или учебного заведения, чье описание соответствовало обнаруженному юноше. Задача была нудная и тягостная. Приходилось встречаться с перепуганными родителями или опекунами, выслушивать рассказы о неоконченных трагедиях.
Харкурт Гилливрей оказался не тем напарником, которого выбрал бы Питт. Это был молодой мужчина с золотисто‑соломенными волосами и ртом, который легко растягивался в улыбке – слишком легко. Одевался он с иголочки, его сюртук был наглухо застегнут, а накрахмаленный воротничок туго стискивал шею – в отличие от удобного и несколько кособокого воротничка самого Питта. И ему каким‑то образом неизменно удавалось сохранять свою обувь сухой, в то время как Томас постоянно наступал в лужи.
Только на третий день Питт и Гилливрей пришли в серый каменный особняк сэра Энсти и леди Уэйбурн. К этому времени Гилливрей уже свыкся с категорическим отказом своего шефа пользоваться черным входом. Это тешило его самомнение, и он с готовностью согласился с доводами Питта о том, что в таком деликатном вопросе будет бестактно извещать всех слуг о цели их визита.
Дворецкий скрепя сердце впустил Питта и его спутника в дом, смерив их взглядом, проникнутым болезненной покорностью судьбе. Пусть лучше полицейские пройдут в гостиную, чем останутся ждать на парадном крыльце, где их увидит вся улица.
– Сэр Энсти встретится с вами через полчаса, мистер… э… мистер Питт. Будьте любезны, подождите здесь… – Развернувшись, дворецкий открыл дверь, собираясь удалиться.
– Речь идет о весьма неотложном деле, – с вызовом бросил ему вдогонку Питт. Он увидел, как Гилливрей поморщился. К дворецким было принято относиться с тем же почтением, что и к тем господам, которых они представляли, и большинство дворецких прекрасно это сознавали. – Лучше не терять времени напрасно, – продолжал инспектор. – Чем быстрее и деликатнее мы решим этот вопрос, тем менее болезненно все пройдет.
Дворецкий замялся, взвешивая сказанное Питтом. В конце концов перевесило слово «деликатнее».
– Хорошо, сэр. Я доложу сэру Энсти о вашем визите.
И даже несмотря на это, прошло добрых двадцать минут, прежде чем Энсти Уэйбурн вошел в гостиную, закрыв за собой дверь. Его вопросительно поднятые брови демонстрировали легкое недовольство. У него было бледное лицо, обрамленное пышными седыми бакенбардами. Увидев его, Питт сразу же понял, кто такой погибший юноша.
– Сэр Энсти… – Голос инспектора дрогнул, от раздражения по поводу высокомерного поведения хозяина особняка не осталось и следа. – Если не ошибаюсь, вы подали заявление о том, что ваш сын Артур ушел из дома?
Уэйбурн снисходительно пожал плечами.
– Это все моя жена, мистер… э… – Он отмахнулся от необходимости вспоминать фамилию какого‑то простого полицейского. Для него все они были безымянными, как слуги. – Не сомневаюсь, вам не стоило беспокоиться из‑за подобных пустяков. Артуру шестнадцать лет. Не сомневаюсь, он задумал какую‑нибудь невинную шалость. Моя жена слишком его оберегает – сами знаете, женщины такие. Это у них в крови. Понятия не имеют, как воспитывать мальчишек. Хотят, чтобы те навсегда оставались маленькими детьми.
Питт ощутил острый укол боли. Эта самоуверенность была такой хрупкой! Ему предстояло разбить вдребезги безмятежное спокойствие этого человека, тот мир, где он считал себя надежно защищенным от той грязной реальности, которую олицетворял инспектор.
– Прошу прощения, сэр, – еще тише произнес Питт, – но мы обнаружили мертвого юношу, и у нас есть основания предполагать, что это ваш сын. – Не было смысла ходить вокруг да около, оттягивая страшное признание. Мучения не становились легче, а только затягивались.
– Мертвого юношу? Что вы хотите сказать? – Уэйбурн по‑прежнему пытался прогнать эту мысль, отказаться иметь с ней дело.
– Он утонул, сэр, – объяснил Питт, остро чувствуя неодобрительный взгляд Гилливрея. Тот предпочел бы идти к трагической правде кружным путем, что, на взгляд инспектора, было бы равносильно медленной пытке. – Речь идет о светловолосом подростке лет шестнадцати, рост пять футов девять дюймов, судя по виду, из порядочной семьи. К сожалению, при нем не было обнаружено никаких документов и других вещей, которые помогли бы определить, кто он такой, поэтому личность его до сих пор не установлена. Кто‑нибудь должен осмотреть тело. Если вы не желаете делать это лично… если выяснится, что речь идет о вашем сыне, нам будет достаточно слова…
– Не говорите ерунду! – прервал его Уэйбурн. – Я уверен, что это не Артур. Но я лично съезжу с вами и осмотрю тело. Слугам такое не поручают. Где оно?
– В морге, сэр. Бишопс‑лейн, это в Блюгейт‑филдс.
У Уэйбурна отвисла челюсть – это было непостижимо.
– В Блюгейт‑филдс?
– Да, сэр. Именно там было обнаружено тело.
– В таком случае это никак не может быть мой сын.
– Очень на это надеюсь, сэр. Но кто бы ни был этот несчастный, судя по виду, он джентльмен.
Уэйбурн поднял брови.
– В Блюгейт‑филдс? – язвительно повторил он.
Питт больше не спорил.
– Вы предпочитаете поехать с нами в наемной двуколке, сэр, или в своем экипаже?
– Благодарю вас, я поеду в своем экипаже. У меня нет ни малейшего желания пользоваться общественным транспортом. Я буду на месте через полчаса.
Извинившись, Питт и Гилливрей вышли на улицу и поймали извозчика, чтобы отправиться в морг, поскольку Уэйбурн, очевидно, не желал ехать в их обществе.
Дорога получилась недолгой. Двуколка быстро покинула квартал фешенебельных особняков и загромыхала по узким, грязным улочкам портового района, окутанного запахом реки. Густой туман буквально лез в горло. Бишопс‑лейн оказалась безликой улицей, по которой спешили по своим делам серые, невзрачные люди.
Морг представлял собой угрюмое зрелище. Чистоты здесь было несравненно меньше, чем в больнице, – поскольку тут в ней не было особой необходимости. Внутри оказалась всего одна живая душа – маленький человечек со смуглым лицом, слегка раскосыми по‑восточному глазами и на удивление светлыми волосами. Держался он меланхолично, что полностью соответствовало обстановке.
– Да, сэр, – сказал он, обращаясь к Гилливрею, взявшему дело в свои руки. – Я знаю, о каком юноше идет речь. Джентльмен, который должен осмотреть тело, еще не приехал.
Не оставалось ничего другого, кроме как дожидаться Уэйбурна. Как оказалось, обещанные тридцать минут растянулись почти в целый час. Если Уэйбурн и чувствовал, сколько времени прошло, он никак это не показал. У него на лице по‑прежнему оставалось раздражение, словно его вынудили исполнить какую‑то ненужную обязанность, следствие чьей‑то вопиюще глупой ошибки.
– Ну? – Уэйбурн быстро прошел в коридор, не обращая внимания на сотрудника морга и Гилливрея. Взглянув на Питта, он вопросительно поднял брови и повел плечами. В коридоре было холодно. – Что вы хотите мне показать?
Гилливрей неуютно переминался с ноги на ногу. Он не видел труп и не знал, где тот был обнаружен. Как это ни странно, ему даже в голову не пришло поинтересоваться. Во всем этом деле он видел задачу, которую поручили ему из‑за его утонченных манер, задачу, которую нужно было поскорее выполнить и сразу же забыть. Гилливрей предпочитал расследовать кражи, желательно совершенные в отношении состоятельной аристократии второго эшелона. Конфиденциальные, доверительные отношения, которые складывались у него с теми, кому он помогал, весьма благоприятно сказывались на его карьере.
Питт знал наперед, что будет дальше: неизбежная боль, тщетные старания оградиться от жуткой правды, упорное нежелание признать ее.
– Прошу вас сюда, сэр. Должен вас предупредить… – Внезапно инспектор взглянул на Уэйбурна как на равного себе, быть может, даже с некоторой долей превосходства: он знал, что такое смерть, ему уже приходилось чувствовать горе и ярость. Но по крайней мере он благодаря привычке мог контролировать свой желудок. – Боюсь, это зрелище не из приятных.
– Так давайте поскорее покончим с этим, – оборвал его Уэйбурн. – Я не могу тратить на это весь день. И, насколько я понимаю, после того как я удовлетворю вас тем, что это не мой сын, вам предстоит еще опрашивать других людей?
Питт проводил его в голое белое помещение, где на столе лежал труп, и осторожно поднял простыню, которой было закрыто лицо. Не было смысла показывать остальное тело, обезображенное зияющими разрезами, сделанными патологоанатомом.
Инспектор знал, что будет дальше, – внешнее сходство было неоспоримым: светлые волосы, длинный мягкий нос, полные губы.
У Уэйбурна вырвался глухой стон. Кровь полностью отхлынула от его лица. Он покачнулся, словно комната поплыла и пол ушел у него из‑под ног.
Опешивший Гилливрей не успел среагировать вовремя, однако сотруднику морга приходилось уже видеть подобную сцену несчетное число раз. У него был наготове стул, и когда под Уэйбурном подогнулись колени, он помог ему сесть в одном естественном движении – не падение, а плавное опускание.
Питт прикрыл лицо простыней.
– Я очень сожалею, сэр, – тихо произнес он. – Вы опознали труп как своего сына Артура?
Уэйбурн попытался было что‑то сказать, однако голос ему не повиновался. Сотрудник морга протянул стакан воды, и он отпил большой глоток.
– Да, – наконец вымолвил Уэйбурн. – Да, это мой сын Артур. – Стиснув стакан, он медленно отпил еще один глоток. – Будьте любезны, скажите, где он был обнаружен и как умер.
– Разумеется. Он захлебнулся.
– Захлебнулся? – Несомненно, Уэйбурн был изумлен. Вероятно, ему до сих пор еще не приходилось видеть утопленников, и он не узнал эти характерные приметы: вздувшееся лицо, мраморно‑белая кожа.
– Да. Я вам сочувствую.
– Захлебнулся? Как? Артур утонул в реке?
– Нет, сэр, в ванне.
– Вы хотите сказать… он упал? Ударился головой, да? Какая нелепая случайность! Такое происходит только со стариками! – Уже начиналось отрицание, словно абсурдность случившегося каким‑то образом могла сделать смерть нереальной.
Сделав глубокий вдох, Питт медленно выпустил воздух.
– Нет, сэр. Похоже, ваш сын был убит. Его тело было обнаружено не в ванне – и даже не дома. Я очень сожалею, но оно было обнаружено в канализационных трубах под Блюгейт‑филдс, у шлюзовых ворот, перекрывающих выход в Темзу. Если бы не один особенно прилежный ассенизатор, скорее всего, его бы вообще никогда не нашли.
– О, едва ли! – вмешался Гилливрей. – Конечно же, рано или поздно тело обязательно нашли бы. – Ему хотелось опровергнуть инспектора, доказать его неправоту, словно это даже теперь могло бы что‑либо изменить. – Тело просто не могло исчезнуть бесследно. Это вздор. Даже в реке… – Он осекся, рассудив, что лучше не развивать эту неприятную тему.
– Крысы, – просто сказал Питт. – Еще двадцать четыре часа, проведенные в канализации, и опознать тело было бы невозможно. А через неделю от него остались бы одни кости. Я очень сожалею, сэр Энсти, но ваш сын был убит.
Уэйбурну пришлось сделать заметное усилие, чтобы взять себя в руки. Его глаза ярко сверкнули на бледном лице.
– Это какой‑то абсурд! – Он повысил голос, переходя на крик. – Во имя всего святого, кому могло понадобиться убивать моего сына? Ему было всего шестнадцать лет! Совершенно невинный ребенок! У нас честная, добропорядочная семья. – Судорожно сглотнув подкативший к горлу клубок, Уэйбурн частично совладал с собой. – Инспектор, вы слишком много общаетесь с преступниками и низами общества, – снова заговорил он, уже спокойнее. – Ни одна живая душа на свете не могла желать Артуру зла. Это несомненно.
Питт почувствовал, как у него внутри все сжалось в комок. Это будет самым болезненным: те обстоятельства, которые Уэйбурн найдет нетерпимыми, выходящими за рамки приемлемого.
– Я сожалею. – Похоже, каждую свою фразу инспектор начинал с извинения. – Я очень сожалею, сэр, но ваш сын страдал от ранней стадии венерического заболевания – и его использовали в гомосексуальном половом акте.
Какое‑то мгновение Уэйбурн молча таращился на него, наливаясь кровью.
– Это грязная ложь! – воскликнул он наконец, пытаясь вскочить со стула, однако ноги отказали ему. – Как вы смеете говорить такое? Я сделаю так, чтобы вас уволили из полиции. Кто ваш начальник?
– Этот диагноз поставил не я, сэр. Так говорит наш полицейский врач.
– В таком случае он вопиюще некомпетентен в своем деле! Я позабочусь о том, чтобы он навсегда лишился лицензии доктора! Это чудовищно! Артур был похищен, бедный мальчик, и убит своими похитителями. Если… – Уэйбурн сглотнул комок в горле. – Если перед тем, как его убить, над ним надругались, то вы должны обвинить убийц и в этом гнусном преступлении. И позаботиться о том, чтобы они отправились на виселицу! Но что касается остального… – Он рубанул рукой воздух. – Это… это совершенно невозможно. Я требую, чтобы наш семейный врач осмотрел… тело и опроверг эту клевету!
– Вне всякого сомнения, – согласился Питт. – Но он обнаружит те же самые факты, которые вынудят его вынести единственное заключение – то самое, которое вынес полицейский патологоанатом.
Поперхнувшись, Уэйбурн неуклюже закашлял. Его голос, когда он наконец прозвучал, оказался натянутым и скрежещущим.
– Это ни за что не случится! У меня есть влиятельные знакомые, мистер Питт. Я позабочусь о том, чтобы эта чудовищная ложь не осквернила память моего бедного сына. Всего хорошего!
Встав, он развернулся, вышел из зала, поднялся по лестнице и распахнул дверь на улицу.
Питт провел рукой сквозь волосы, поднимая их дыбом.
– Он сам сделает себе только хуже.
– Вы уверены, что это действительно?.. – с беспокойством спросил Гилливрей.
– Не говорите глупости! – Питт уронил лицо в руки. – Разумеется, я уверен, черт побери…

Глава 2

Времени, чтобы соблюдать приличия траура, не было. Человеческая память коротка, подробности быстро вылетают из головы. Уже на следующее утро инспектор Питт был вынужден вернуться к Уэйбурнам и начать расспросы. Нельзя было ждать, пока горе хоть немного утихнет и родные погибшего юноши придут в себя.
В особняке царила тишина. Все шторы наполовину приспущены, входная дверь затянута черным крепом. На мостовой напротив парадного крыльца рассыпана солома, чтобы заглушить шум колес проезжающих экипажей. Гилливрей надел самый строгий костюм и с печальным лицом держался в двух шагах позади Питта. Инспектор с раздражением отметил, что его помощник напоминает сотрудника похоронного бюро, переполненного профессиональной скорбью.
Открывший дверь дворецкий тотчас же проводил полицейских в дом, не дав им времени задержаться на пороге. В полумраке приспущенных штор прихожая казалась мрачной. В гостиной были зажжены газовые рожки, а в камине горел огонь. На низком круглом столике посреди комнаты стояли профессионально подобранные белые цветы, хризантемы и сочные, мягкотелые лилии. В воздухе стоял слабый запах воска, мастики и увядающих цветов, немного затхлый.
Энсти Уэйбурн пришел практически немедленно. Он был бледный и усталый, лицо у него осунулось. Уэйбурн уже заранее приготовил то, что намеревался сказать, и не стал терять времени на любезности.
– Доброе утро, – натянуто начал он. Затем, не дожидаясь ответа, продолжал: – Насколько я понимаю, у вас есть кое‑какие вопросы, которые вы должны задать. Разумеется, я сделаю все возможное, чтобы изложить вам тот небольшой объем информации, которым располагаю. Естественно, я всесторонне обдумал этот вопрос. – Стиснув руки, Уэйбурн уставился на стоящие на столике лилии. – Я пришел к заключению, что на моего сына, несомненно, напали какие‑то незнакомцы – скорее всего, в первую очередь с целью ограбления. Также я могу согласиться с тем, что, хотя это и маловероятно, похищение замышлялось с самого начала, хотя у нас нет на то никаких указаний – мы не получали требование выкупа. – Мельком посмотрев на инспектора, он тотчас же снова отвел взгляд. – Разумеется, возможно, у преступников просто не было времени – произошла какая‑то нелепая случайность, и Артур погиб. Очевидно, они запаниковали. – Уэйбурн шумно вздохнул. – И трагические последствия этого нам всем известны.
Питт раскрыл было рот, но Уэйбурн махнул рукой, останавливая его:
– Подождите, пожалуйста! Позвольте мне продолжить. Мы почти ничего не можем вам рассказать, но, несомненно, вы хотите узнать о последнем дне жизни моего сына, хотя я и не представляю себе, как вам это сможет помочь.
Завтрак прошел как обычно. Присутствовали мы все. Утро Артур по обыкновению провел со своим младшим братом Годфри, занимаясь с наставником мистером Джеромом, которого я нанял для этой цели. За обедом не случилось ничего примечательного. Артур был таким же, как всегда. Ни в его поведении, ни в разговорах не было ничего необычного, он ни словом не упомянул ни о ком, кого бы мы не знали. У него не было никаких планов.
Говоря все это, Уэйбурн не двинулся с места, продолжая стоять в той же самой точке дорогого обюссонского ковра.
– Во второй половине дня Годфри продолжил занятия с мистером Джеромом. Артур почитал час‑другой, кажется, что‑то из классики, на латыни. Затем он ушел гулять с сыном друга семьи, юношей безупречной репутации, которого мы хорошо знаем. Я сам разговаривал с ним, и он также не заметил ничего странного в поведении Артура. Расстались они примерно в пять часов дня, насколько смог вспомнить Титус, но Артур не сказал ему, куда идет, упомянув лишь о том, что собирается поужинать с каким‑то другом. – Наконец Уэйбурн посмотрел инспектору в глаза. – Боюсь, это все, что мы можем вам сказать.
Питт почувствовал, что на пути расследования уже возводится стена. Энсти Уэйбурн решил для себя, что произошло: случайное нападение, жертвой которого мог стать любой, трагическая, но неразрешимая тайна. Поиски разгадки не вернут погибшего сына и только принесут дополнительные ненужные страдания тем, кто и без того убит горем.
Инспектор по‑человечески сочувствовал Уэйбурну – человек потерял сына, причем при необычайно болезненных обстоятельствах. Однако убийство нельзя скрыть, какие бы страдания это ни приносило.
– Да, сэр, – тихо произнес инспектор. – Мне бы хотелось встретиться с наставником мистером Джеромом, если возможно, и с вашим сыном Годфри.
Уэйбурн поднял брови.
– Вот как? Разумеется, вы можете встретиться с Джеромом, если желаете. Хотя я не вижу в этом никакого смысла. Я уже рассказал вам все, что ему известно. Но, боюсь, не может быть и речи о том, чтобы вы говорили с Годфри. Мальчик только что потерял своего брата. Я не позволю подвергать его допросам – особенно поскольку в этом нет абсолютно никакой необходимости.
Сейчас лучше было не спорить. В настоящий момент для Питта это были лишь голые имена, люди без лиц и характеров, без связей, если не считать очевидных кровных уз: обо всех взаимных чувствах можно было только гадать.
– И все же мне бы хотелось поговорить с мистером Джеромом, – повторил инспектор. – Быть может, он вспомнит что‑нибудь полезное. Мы должны исследовать все возможности.
– Не вижу в этом смысла. – Нос Уэйбурна залился краской, возможно, от раздражения, возможно, от удушливого аромата лилий. – Если Артур стал жертвой грабителей, Джером едва ли может знать что‑либо такое, что поможет следствию.
– Скорее всего, сэр, вы правы. – Поколебавшись мгновение, Питт сказал то, что должен был сказать: – Однако нельзя исключать вероятность того, что смерть вашего сына была как‑то связана с его… медицинским диагнозом. – Какое омерзительное иносказание! Однако Питт помимо воли использовал его, болезненно ощущая присутствие Уэйбурна, насыщенную шоком атмосферу этого дома, хранящего память многих поколений жесткой самодисциплины и наглухо запертых чувств.
Лицо Уэйбурна застыло.
– Это еще не было установлено! Вне всякого сомнения, мой семейный врач установит, что ваш полицейский патологоанатом совершил вопиющую ошибку. Смею предположить, он постоянно имеет дело с людьми совершенно другого круга, вследствие чего обнаружил то, к чему привык. Уверен, что, узнав, кто такой Артур, он пересмотрит свое заключение.
Питт не стал ввязываться в спор. Пока что в этом не было необходимости. Возможно, это вообще не потребуется, если «семейный врач» обладает и профессиональным мастерством, и мужеством. Будет лучше, если он скажет Уэйбурну правду, объяснив, что все это можно в определенной мере сохранить в тайне, однако отрицать это бессмысленно.
Инспектор переменил тему.
– Как зовут друга вашего сына, сэр, – кажется, Титус?
Уэйбурн медленно выдохнул, словно боль прошла.
– Титус Суинфорд, – ответил он. – Его отец Мортимер Суинфорд – один из старейших наших друзей. Замечательная семья. Но я уже установил все, что известно Титусу. Он больше ничего не сможет добавить.
– И все же, сэр, мы с ним поговорим, – стоял на своем Питт.
– Я спрошу у его отца, даст ли он вам свое разрешение, – холодно промолвил Уэйбурн, – хотя я также не вижу в этом никакого смысла. Титус не видел и не слышал ничего существенного. Артур не поделился с ним, куда собирается пойти и с кем. Но даже если бы он сказал, куда идет, не вызывает сомнения, что на него напали уличные грабители, посему эта информация все равно оказалась бы бесполезной.
– О, сэр, не исключено, что она нам поможет. – Питт решил прибегнуть к полулжи. – Возможно, удастся установить, куда направился ваш сын, а разные преступники орудуют в разных районах. Если знать, где искать, быть может, мы даже найдем свидетелей.
На лице Уэйбурна отразились колебания. Он хотел как можно быстрее похоронить эту трагедию, со всеми приличиями, скрыть ее под толстым слоем земли и венков. В газетах напечатают некролог в черной рамке, будет гроб с бронзовыми ручками, над могилой произнесут скорбную речь. Вернувшись домой, все на какое‑то время станут говорить приглушенными голосами, выдерживая траур. Затем начнется медленное возвращение к жизни.
Но в то же время Уэйбурн не мог позволить себе продемонстрировать нежелание помочь полиции в розысках убийц своего сына. Он вел внутреннюю борьбу, не в силах подобрать слова, способные выразить его чувства так, чтобы это прозвучало как нечто достойное, нечто такое, что не запятнало бы его.
Инспектор все понял. Он буквально подобрал за Уэйбурна подходящие слова, поскольку ему уже приходилось сталкиваться с этим; не было ничего необычного или не поддающегося пониманию в стремлении похоронить боль, не выпустить трагедию смерти и позор заболевания за пределы узкого круга ближайших родственников.
– Наверное, вам лучше поговорить с Джеромом, – наконец произнес Уэйбурн. Это был компромисс. – Я спрошу у мистера Суинфорда, разрешит ли он вам встретиться с Титусом. – Он протянул руку к шнурку звонка и позвонил. Тотчас же появился дворецкий, словно ждавший за дверью.
– Да, сэр? – учтиво спросил он.
– Пришли ко мне мистера Джерома, – сказал Уэйбурн, не глядя на него.
В гостиной больше не было произнесено ни слова до тех пор, пока не раздался стук в дверь. После ответа Уэйбурна дверь отворилась, вошел смуглый мужчина лет сорока с небольшим и закрыл дверь за собой. У него были приятные черты лица, хотя нос казался слишком тонким. Пухлые губы старательно поджаты. Это лицо не привыкло к быстрой смене чувств, не привыкло смеяться, кроме как после зрелого размышления, в ходе которого выяснялось, что смех в данном случае допустим – и даже целесообразен.
Питт оглядел его чисто по привычке; он не ждал, что наставник представляет собой что‑то значительное. Возможно, мысленно отметил инспектор, если бы он сам зарабатывал на жизнь, обучая сыновей таких людей, как Энсти Уэйбурн, передавая им свои знания, но в то же время понимая, что, когда они вырастут, им безо всякого труда достанутся в наследство богатство и власть, исключительно по праву рождения, он стал бы таким же, как Джером. Если бы Томас в своей жизни был не столько своим собственным хозяином, сколько слугой, зависящим от мальчишек тринадцати и шестнадцати лет, возможно, его лицо было бы таким же сдержанным и осторожным.
– Заходите, Джером, – рассеянно произнес Уэйбурн. – Эти господа из полиции. Э… Питт, инспектор Питт, и мистер… э… Гильберт. Они хотят задать вам несколько вопросов относительно Артура. Бесполезных, как мне кажется, но будет лучше, если вы удовлетворите их любопытство.
– Да, сэр. – Джером стоял неподвижно, однако его поза была довольно расслабленной. Наставник смотрел на Питта с легкой снисходительностью человека, сознающего, что в кои‑то веки ему наконец приходится иметь дело с тем, кто безоговорочно занимает более низкое общественное положение, чем он сам.
– Я уже рассказал сэру Энсти все, что мне известно, – слегка подняв бровь, сказал Джером. – Естественно, если было бы что‑нибудь еще, я бы сказал.
– Разумеется, – согласился Питт. – Однако не исключено, что вам что‑то известно, но вы сами не догадываетесь о том, насколько это существенно. Сэр, – он повернулся к Уэйбурну, – будьте так любезны, спросите у мистера Суинфорда, позволит ли он нам поговорить с его сыном.
Уэйбурн заколебался, разрываясь между стремлением остаться и убедиться в том, что наставник не скажет ничего неуважительного или неосторожного, и нежеланием демонстрировать свое беспокойство. В конце концов он бросил на Джерома холодный предостерегающий взгляд и направился к двери.
Когда за ним закрылась дверь, Питт повернулся к наставнику. На самом деле спрашивать его, по большому счету, было не о чем, однако сейчас, когда он был здесь, лучше было выполнить все формальности.
– Мистер Джером, – строгим тоном начал инспектор, – сэр Энсти уже рассказал, что вы не заметили ничего необычного в поведении мистера Артура в день его гибели.
– Совершенно верно, – ответил Джером, всем своим видом показывая, что ему не терпится поскорее покончить с этим совершенно бесполезным разговором. – Хотя едва ли можно было этого ожидать, если только не верить в ясновидение, – он слабо усмехнулся, словно ему приходилось иметь дело с невеждой‑простолюдином, от которого можно было ожидать подобные глупости, – во что лично я не верю. Бедный мальчик никак не мог знать, что его ждет.
Питт тотчас же проникся неприязнью к этому человеку. Это чувство не имело разумного объяснения, но инспектор предположил, что у него с Джеромом не может быть ничего общего – ни взглядов, ни эмоций, и даже одно и то же событие они будут воспринимать абсолютно по‑разному.
– Но, наверное, Артур знал, с кем собирается ужинать? – указал Питт. – Смею предположить, это должен был быть один из его знакомых. Мы сможем установить его личность.
Глаза Джерома потемнели и округлились чуть больше обыкновенного.
– Я не вижу, как это вам поможет, – ответил он. – Очевидно, Артур так и не встретился с тем, с кем должен был встретиться. В противном случае этот человек, вне всякого сомнения, проявил бы себя и по меньшей мере выразил бы соболезнования. Но что это может дать?
– По крайней мере, мы узнаем, кто это, – объяснил Питт. – Это позволит сузить район поисков. Возможно, удастся найти свидетелей.
Однако Джером не разделял его надежды.
– Возможно. Полагаю, вы знаете свое дело. Но, боюсь, я ничем не смогу вам помочь. Я понятия не имею, с кем мистер Артур собирался провести вечер. Полагаю, ввиду того, что этот человек не дал о себе знать, что это была не заранее условленная встреча, а что‑то решенное в последний момент. А юноши такого возраста не делятся своими планами с наставниками, инспектор. – В его голосе прозвучала тень иронии – нечто меньшее, чем жалость к себе, но более горькое, чем юмор.
– Быть может, вы сможете предоставить мне список друзей Артура, которых вы знаете? – предложил Питт. – Мы без труда установим их непричастность к случившемуся. Я предпочел бы в настоящий момент не беспокоить сэра Энсти.
– Разумеется.
Пройдя к небольшому письменному столу у стены, обтянутому кожей, Джером выдвинул ящик, достал лист бумаги и начал писать, однако его лицо выражало откровенное сомнение. Он считал, что Питт занимается чем‑то абсолютно бесполезным, поскольку больше ничего не может придумать, – хватается за соломинку, стараясь показать себя компетентным. Наставник успел написать с полдюжины имен, как в гостиную вернулся Уэйбурн.
Мельком взглянув на инспектора, сэр Энсти тотчас же подошел к Джерому.
– Что это такое? – властным тоном спросил он, протягивая к бумаге руку. Лицо Джерома застыло.
– Имена друзей мистера Артура, сэр, с кем он мог условиться поужинать вместе. Инспектор попросил составить список.
Уэйбурн презрительно фыркнул.
– Вот как? – Он бросил на Питта ледяной взгляд. – Надеюсь, инспектор, вы будете вести себя деликатно. Мне бы крайне не хотелось, чтобы вы смущали моих друзей. Я ясно выразился?
Чтобы сдержать вскипающую ярость, Томасу пришлось напомнить себе все обстоятельства этого дела.
Однако прежде чем он успел ответить, вмешался Гилливрей.
– Конечно, сэр Артур, – увещевательным тоном произнес он. – Мы прекрасно понимаем всю деликатность вопроса. Мы только проверим, не собирался ли кто‑либо из перечисленных джентльменов поужинать с мистером Артуром или как‑нибудь иначе провести время. Не сомневаюсь, все они поймут, как нам важно приложить все усилия, чтобы установить, где произошло это ужасное преступление. Наиболее вероятно, все произошло именно так, как вы говорите: случайное нападение, жертвой которого может стать любой хорошо одетый молодой джентльмен, возможно, имеющий при себе что‑либо ценное. Однако мы должны сделать то немногое, что в наших силах, чтобы убедиться в этом.
Лицо Уэйбурна несколько смягчилось.
– Благодарю вас. Не представляю себе, какой это может дать результат, но, разумеется, вы правы. Вы не сможете найти того, кто совершил это… это деяние. Однако я прекрасно понимаю, что вы обязаны постараться. – Он повернулся к наставнику. – Благодарю вас, Джером. Это всё.
Извинившись, воспитатель удалился, закрыв за собой дверь.
Уэйбурн перевел взгляд с Гилливрея на Питта. Выражение его лица изменилось. Он не понимал суть тактичной учтивости Гилливрея и лаконичного, острого, резкого сострадания Питта, благодаря которому преодолевались все разделявшие их пропасти. Для него эти двое олицетворяли собой разницу между деликатностью и вульгарностью.
– Как мне кажется, инспектор, это все, чем я могу вам помочь, – холодно произнес сэр Энсти. – Я уже переговорил с мистером Мортимером Суинфордом, и если вы по‑прежнему видите в этом необходимость, вы можете встретиться с Титусом. – Он устало провел рукой по своим пышным светлым волосам.
– Сэр, когда можно будет поговорить с леди Уэйбурн? – спросил Питт.
– Это невозможно. Моя жена не сможет поведать вам ровным счетом ничего. Естественно, я у нее спрашивал, и она не знает, где Артур собирался провести вечер. Я не намереваюсь обрекать ее на мучительные полицейские допросы. – Лицо Уэйбурна стало жестким, кожа на скулах натянулась.
Шумно вздохнув, Питт медленно выпустил воздух. Он почувствовал, как Гилливрей напрягся у него за спиной, и буквально ощутил его смущение, нежелание слышать то, что собирался сказать инспектор. Питт ничуть не удивился бы, если бы ему на плечо легла рука, готовая его остановить.
– Извините, сэр Энсти, но нужно также помнить о характере болезни вашего сына и о его отношениях, – мягко произнес инспектор. – Нельзя исключать возможность того, что это как‑то связано с его смертью. И сами по себе подобные отношения уже являются преступлением…
– Я полностью отдаю себе в этом отчет, сэр! – Уэйбурн посмотрел на Питта так, словно тот сам принимал участие в этом извращении уже тем, что просто упомянул о нем. – Леди Уэйбурн не будет с вами разговаривать. Она благовоспитанная женщина и даже не поймет то, о чем вы будете говорить. Женщинам благородного происхождения никогда не приходилось слышать о подобной… мерзости.
Питту это было известно, однако чувство жалости одержало верх над раздражением.
– Конечно же, нет. Я намеревался только спросить у вашей жены о друзьях Артура, о тех, кто был близко с ним знаком.
– Я уже изложил вам все, что только может быть полезным, инспектор Питт, – ледяным тоном промолвил Уэйбурн. – У меня нет ни малейшего желания преследовать того… – запнувшись, он сглотнул комок в горле, – …кто надругался над моим сыном. Все кончено. Артура нет в живых. И никакие копания в… – сэр Энсти сделал глубокий вдох, стараясь совладать с собой, – в развращенных нравах какого‑то… какого‑то неизвестного тут ничем не помогут. Пусть мертвые упокоятся с миром. Ну а те, кому суждено жить дальше, будут пристойно скорбеть по моему сыну. А теперь, будьте добры, продолжайте свою работу где‑нибудь в другом месте. Всего хорошего. – С этими словами он повернулся к полицейским спиной и остался стоять, неестественно выпрямившись и расправив плечи, смотря на огонь в камине и на картину над каминной полкой.
Питту и Гилливрею не оставалось ничего другого, кроме как уйти. Взяв в прихожей у дворецкого свои шляпы, они шагнули за дверь, в пронизывающий сентябрьский ветер, в поток спешащих прохожих.
Гилливрей протянул список друзей Артура Уэйбурна, составленный Джеромом.
– Сэр, вам действительно это нужно? – с сомнением промолвил он. – Едва ли имеет смысл обходить всех этих людей, спрашивая, видели ли они юношу в тот вечер. Если кому‑то из них известно что‑либо… – его лицо чуть скривилось от отвращения, отражая то самое выражение, какое придал бы своему лицу сам Уэйбурн, – …что‑либо непристойное, он едва ли это признает. А надавить на них мы не сможем. Сказать по‑честному, сэр Энсти прав, – на несчастного подростка напали грабители или хулиганы. Крайне неприятное событие, особенно когда оно происходит с членом порядочной семьи. Но нам лучше всего подождать немного, после чего без лишнего шума объявить дело нераскрываемым.
Питт резко повернулся к своему напарнику, не в силах больше сдерживать накопившуюся ярость.
– Неприятное? – в бешенстве крикнул он. – Вы сказали «неприятное», мистер Гилливрей? Над мальчишкой надругались, его заразили страшной болезнью, а затем убили. Что же такое должно произойти, чтобы вы сочли это откровенно ужасным? Мне очень любопытно знать!
– Мистер Питт, в этом нет никакой необходимости, – натянуто произнес Гилливрей, и его лицо скривилось не столько от обиды, сколько от отвращения. – Обсуждая эту трагедию, мы только сделаем хуже для родных и близких юноши, усугубим их страдания, а наш долг заключается вовсе не в том, чтобы взваливать на них дополнительное горе, которого, видит Бог, им и без того выпало достаточно.
– Наш долг, мистер Гилливрей, заключается в том, чтобы найти тех, кто убил этого юношу, после чего сбросил его обнаженное тело через люк в канализацию, чтобы его сожрали крысы, превратив в безликие кости, которые невозможно опознать. К несчастью для этих мерзавцев, тело прибило к шлюзовым воротам, и его слишком быстро обнаружил ушлый ассенизатор, искавший, чем бы поживиться.
Гилливрей был потрясен, вся краска схлынула с его лица.
– Ну… я… мне кажется, можно было бы выразиться и помягче.
– И как бы вы выразились? – воскликнул Питт, разворачиваясь к своему напарнику лицом. – Веселая проказа благородных господ, неудачное стечение обстоятельств? Чем меньше говоришь, тем лучше?
Они как раз пересекали улицу, и проезжающий мимо извозчик обдал их грязью.
– Нет, конечно же! – Лицо Гилливрея снова залилось краской. – Это неописуемая трагедия, самое жуткое преступление, какое только может быть. Но, если честно, я не верю, что у нас есть хоть малейшая надежда найти виновного, и, следовательно, нам лучше пощадить чувства родственников, не тревожить их напрасно. Вот и все, что я хотел сказать! По словам сэра Энсти, он не собирается преследовать того, кто… ну… и это уже совершенно другое дело. И тут от нас уже ничего не зависит. – Нагнувшись, он раздраженно вытер с брючины грязь.
Питт промолчал.

К концу дня они обошли тех, кого перечислил в своем списке Джером. Все опрошенные показали, что в тот вечер не видели Артура Уэйбурна и не собирались с ним встречаться, и вообще не имели ни малейшего понятия о его планах. Возвратившись в полицейский участок в пять с небольшим вечера, Питт нашел записку, в которой говорилось, что с ним хочет увидеться Этельстан.
– Да, сэр? – спросил он, закрывая за собой массивную дверь из полированного дерева.
Суперинтендант сидел за письменным столом, а рядом с правой рукой стоял дорогой кожаный набор с чернильницами, порошком, ножом для бумаги и печатями.
– Дело Уэйбурна. – Этельстан поднял взгляд. У него на лице мелькнула тень недовольства. – Так садитесь же! Не торчите здесь словно пугало. – Он с нескрываемой неприязнью оглядел Питта с ног до головы. – Вы ничего не можете сделать со своим костюмом? Полагаю, обратиться к портному вы себе позволить не можете, но, ради всего святого, хотя бы попросите жену его выгладить. Вы ведь женаты, не так ли?
Ему было прекрасно известно, что инспектор женат. Больше того, Этельстан знал, что жена Питта происходит из более благородной семьи, чем он сам, однако суперинтендант предпочитал по возможности забывать это.
– Да, сэр, – терпеливо сказал Питт.
Даже личный портной самого принца Уэльского не смог бы придать ему опрятный вид. Все дело было в какой‑то природной неуклюжести инспектора. В его движениях не было расслабленной легкости, присущей истинным джентльменам; энтузиазм так и бил из него ключом.
– Так садитесь же! – отрезал Этельстан. Он терпеть не мог смотреть снизу вверх, особенно на того, кто был выше его ростом. – Ну как, нашли что‑нибудь?
Послушно сев, Питт закинул ногу на ногу.
– Нет, сэр, пока что не нашли.
Этельстан смерил его неодобрительным взглядом.
– А я на это и не рассчитывал. Крайне неприятное дело, но это знак времени. Наш город приходит в плачевное состояние: юноши из благородных семейств больше не могут вечером выходить на улицу, не рискуя стать жертвой каких‑нибудь душителей…
– Это были не душители, сэр, – раздельно произнес Питт. – Душители нападают со спины и душат шарфом. А этот мальчишка был…
– Не будьте дураком! – гневно оборвал его суперинтендант. – Я не имею в виду религиозную секту! Я говорю об общем упадке нравственности в городе и о том, что мы не в силах что‑либо с этим поделать. Я чувствую себя отвратительно. Задача полиции заключается в том, чтобы защищать таких людей, как семья Уэйбурнов… и всех остальных, разумеется. – Этельстан хлопнул ладонью по обтянутой бордовой кожей столешнице. – Но если мы даже не можем установить район, где было совершено преступление, я просто не представляю себе, что еще мы можем сделать – кроме того, чтобы оградить убитых горем родственников от общественного внимания, что только усилит их и без того невыносимые страдания.
Питт тотчас же понял, что Гилливрей уже доложил суперинтенданту о ходе расследования. Он почувствовал, как все его тело напрягается от ярости, как на спине вздуваются мышцы.
– Сифилисом можно заразиться за одну ночь, сэр, – отчетливо произнес инспектор, проговаривая каждое слово с тем поставленным произношением, которому научился у сына эсквайра, с которым они вместе росли. – Однако симптомы проявляются не сразу, в отличие от синяка. Артура Уэйбурна использовали сексуально задолго до того, как он был убит.
Лицо Этельстана покрылось крупными бисеринками пота, верхняя губа скрылась под усами, а лоб влажно блеснул в свете газового рожка. Суперинтендант молчал, стараясь не смотреть Питту в глаза. Прошло несколько минут, прежде чем ему удалось совладать с собой.
– Это так, – наконец произнес он. – Тут много мерзости, очень много. Но то, чем благородные господа и дети благородных господ занимаются у себя в спальнях, к счастью, выходит за рамки компетенции полиции – если только, конечно, нас не просят вмешаться. Сэр Энсти с такой просьбой не обращался. Я сожалею о случившемся не меньше вас. – Он поднял взгляд на Питта, и в его глазах на мгновение мелькнуло искреннее чувство, тотчас же погасшее. – Все это отвратительно и не может не вызывать омерзения у каждого порядочного человека.
Взяв со стола нож для бумаги, Этельстан принялся крутить его в руках, наблюдая за игрой света на лезвии.
– Однако для нас имеет значение только смерть этого юноши, а это преступление, похоже, раскрыть невозможно. И все же мне по душе то, что вы изображаете, будто делаете все возможное. Совершенно очевидно, что мальчишка не случайно оказался там, где его нашли. – Он стиснул кулак с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и посмотрел на инспектора. – Но ради всего святого, Питт, проявляйте побольше деликатности! Вам уже приходилось по делам следствия вращаться в свете. Вы должны знать, как себя вести! Отнеситесь с сочувствием к горю родителей, которые перенесли такое потрясение, узнав о… о других обстоятельствах. Ума не приложу, почему вы сочли нужным рассказать им об этом… Неужели нельзя было пристойно похоронить страшную правду вместе с подростком? – Суперинтендант покачал головой. – Нет – пожалуй, нет. Бедняге отцу сказать нужно было. Он имеет право знать – он мог изъявить желание преследовать виновного. Возможно, отец уже знал что‑то – или догадывался. Но теперь, сами понимаете, уже ничего не удастся выяснить. Труп могло принести в Блюгейт‑филдс из любого района города с этой стороны реки. И все же мы должны показать, что делаем все возможное, хотя бы ради матери. Ужасное дело… Самое неприятное преступление из всех, с какими мне только доводилось сталкиваться. Итак, продолжайте работать! Делайте все, что только в ваших силах. – Этельстан махнул рукой, показывая, что Питт может идти. – Через день‑два дайте мне знать. Всего хорошего.
Питт встал. Ему было нечего сказать.
– До свидания, сэр. – Инспектор вышел из изысканного кабинета и закрыл за собой дверь.

Домой Питт вернулся усталым и замерзшим. Неопределенность бледной тенью маячила на задворках его сознания, подтачивая его уверенность, разрушая прочную целостность его воли. Его ремесло заключалось в том, чтобы раскрывать загадки, находить преступников и передавать их в руки правосудия. Но инспектору уже приходилось видеть, какой вред может причинить раскрытие некоторых тайн: каждый человек должен иметь право на неприкосновенность частной жизни, на возможность забыть или преодолеть. За каждое преступление виновный должен понести расплату, но не все грехи и ошибки нужно предавать широкой огласке, чтобы их анализировал и запоминал кто попало. И порой получалось так, что жертву наказывали дважды – сначала самим преступлением, а затем второй раз, мучительно долго, когда другие узнавали о случившемся, разбирали мельчайшие детали, додумывали пикантные подробности.
Не так ли обстояло дело с Артуром Уэйбурном? Был ли сейчас какой‑либо смысл обнажать его слабости и его трагедию?
А если ответы были опасными, то половинчатые ответы – еще хуже. В этом случае вторая половина достраивалась воображением; даже невиновные оказывались втянутыми в грязь и потом уже никогда не могли опровергнуть то, что не соответствовало действительности. Определенно, это было еще большее зло по отношению к собственно преступлению, поскольку тут не могло быть и речи о порыве страсти или естественном инстинкте; подобные деяния совершались сознательно, целенаправленно, без какого‑либо риска для себя. В них присутствовал определенный элемент самолюбования, незыблемой уверенности в собственной правоте, от которого инспектору становилось тошно.
Неужели Гилливрей и Этельстан правы? И нет никакой надежды найти того, кто убил Артура? Если преступление никак не связано с его личными связями, пороками, болезнью, то расследование лишь предаст широкой огласке боль тех, чья вина, наверное, ничуть не страшнее вины большинства людей, совершивших тот или иной проступок.
Сначала Томас ничего не сказал Шарлотте. На самом деле он вообще почти не говорил, поглощая ужин в полной тишине в гостиной, залитой мягким светом газовых рожков. Инспектор не подозревал о том, что полностью ушел в себя, до тех пор пока жена не выразила это словами.
– И каково решение? – спросила она, кладя на стол нож и вилку и складывая салфетку.
Питт удивленно поднял взгляд.
– Решение? Насчет чего?
Губы Шарлотты сложились в слабую улыбку.
– Насчет того, что терзало тебя на протяжении всего вечера. С тех самых пор как ты пришел домой, я наблюдала по твоему лицу за тем, как чаша весов склоняется то в одну, то в другую сторону.
Вздохнув, Томас несколько успокоился.
– Извини. Да, наверное, ты права. Но это крайне неприятное дело. Я предпочел бы не обсуждать его с тобой.
Встав, Шарлотта собрала тарелки и отнесла их на буфет. Грейси работала весь день, но ей разрешалось оставлять посуду с ужина до следующего утра.
Пройдя к камину, Питт сел в кресло, с облегчением откинувшись на пухлую, мягкую спинку.
– Не говори глупости, – быстро сказала Шарлотта, усаживаясь напротив него. – Я уже связывалась с самыми разными убийствами. Желудок у меня такой же крепкий, как и у тебя.
Он даже не потрудился возразить. Жена даже представить себе не могла, чего ему довелось насмотреться в трущобах: грязь и нищета, выходящие за рамки представления любого здравомыслящего человека.
– Итак? – Вернувшись, Шарлотта села, выжидательно глядя на мужа.
Томас колебался. Он хотел услышать мнение жены, однако нельзя было рассказать о стоящей перед ним дилемме, не вдаваясь в подробности. Если не упоминать о страшной болезни или гомосексуализме, никакой проблемы просто не будет. В конце концов, инспектор уступил своей потребности и выложил все.
– О… – пробормотала Шарлотта, когда он закончил. Она просидела, не говоря больше ни слова, так долго, что Питт испугался, не слишком ли сильную боль вызвал у нее своим рассказом. А может быть, отвращение?
Подавшись вперед, он взял жену за руку.
– Шарлотта?
Та подняла взгляд. В ее глазах была боль, но это была боль сострадания, а не попытка уйти в себя. Питт ощутил прилив бесконечного облегчения, страстное желание прижаться к жене, почувствовать ее в своих объятиях. Ему даже захотелось просто прикоснуться к ее волосам, провести пальцами по аккуратным локонам, наслаждаясь их нежной мягкостью. Однако Питту показалось, что сейчас для этого неподходящий момент; мысли Шарлотты были заняты погибшим юношей, еще совсем ребенком, и извращенной похотью, которая толкнула кого‑то сначала использовать его, а затем убить.
– Шарлотта? – снова спросил Томас.
Когда она встретилась с ним взглядом, у нее на лице было написано сомнение.
– Зачем грабителям понадобилось бы сбрасывать тело в канализацию? – медленно произнесла она. – В таком районе, как Блюгейт‑филдс, какая была бы разница, где его обнаружили? Разве вы не находите там постоянно неопознанные трупы? Я хочу сказать – грабители ведь могли бы ударить беднягу по затылку или пырнуть ножом, так? Похитители могли его утопить. Но нет смысла похищать человека, не зная, кто он такой, поскольку у кого в этом случае требовать выкуп?
Питт молча уставился на жену. Он знал, каким будет ее ответ, задолго до того, как она выразила его словами.
– Это непременно должен быть тот, кто его знал, Томас. Если это дело рук первых встречных, тут нет никакого смысла! Они просто ограбили бы юношу и бросили его прямо на улице, или оттащили бы в переулок. Возможно… – Шарлотта нахмурилась, сама не веря в то, что собиралась сказать. – Возможно, убийство не имеет никакого отношения к тому, кто использовал юношу, но ты ведь так не думаешь? Люди не прекращают «отношения» подобного рода просто так. – Она использовала деликатное слово, но оба поняли, что она имела в виду. – Только не там, где нет любви. Кто бы это ни был, теперь, когда мальчишки нет в живых, он найдет себе кого‑нибудь другого, разве не так?
Питт устало откинулся на спинку кресла. Он обманывал себя, потому что так было бы проще, так можно было бы избежать неприятностей и боли.
– Думаю, да, – согласился инспектор. – Да, полагаю, найдет. Нельзя надеяться на то, что этого не произойдет. Ты права, – вздохнул он. – Проклятие!
Шарлотта не могла выбросить из головы гибель юноши. В тот вечер она больше не говорила с мужем об этом; тот и так уже был переполнен этой трагедией и хотел оградить от нее свои мысли, получить несколько часов, чтобы восстановить свои чувства и жизненные силы.
Однако всю ночь Шарлотта то и дело просыпалась. Она лежала, уставившись в потолок, рядом с мужем, забывшимся сном очень усталого человека, и ее мысли снова и снова возвращались к этой трагедии, которая в конце концов завершилась таким жутким образом.
Разумеется, она не была знакома с Уэйбурнами – они принадлежали другому кругу, – но, возможно, их знала ее сестра Эмили. Она вышла замуж за аристократа и теперь вращалась в высшем свете.
Затем Шарлотта вспомнила, что ее сестра уехала из города в графство Лестершир, в гости к одному из двоюродных братьев Джорджа. Кажется, они собирались отправиться на охоту. Шарлотта представила себе Эмили в шикарном костюме для верховой езды, неловко сидящую боком в женском седле, с душой в пятках, гадающую, сможет ли она удержаться на лошади, когда та понесется вскачь, или же свалится, выставив себя на всеобщее посмешище, но тем не менее упорно не желающую признать свое поражение. Охотников будет ждать грандиозный завтрак на природе: человек двести, а то и больше, хозяин в роскошном наряде, борзые, снующие между ног лошадей, разговоры об охоте, смех, свежий запах легкого морозца, – только не подумайте, упаси Бог, что Шарлотте когда‑либо доводилось бывать на охоте! Но она слышала от тех, кто бывал.
Нельзя также обратиться и к Веспасии, тетушке Джорджа, – та на месяц уехала в Париж. Вот что было бы просто идеально – тетушка Веспасия знает абсолютно всех, кто хоть что‑то из себя представляет.
Однако, с другой стороны, по словам Томаса, Уэйбурн всего‑навсего баронет – причем этот мелкий титул он мог просто купить. Отец самой Шарлотты – банкир, деловой человек; возможно, ее мать знакома с леди Уэйбурн… По крайней мере попробовать стоило. Если встретиться с Уэйбурнами в свете, где те не будут остерегаться вмешательства полиции, возможно, удастся выведать что‑нибудь полезное для Томаса.
Естественно, сейчас семья в трауре, но всегда есть сестры, кузины или даже близкие подруги – те, кто, само собой разумеется, знает то, что никогда не будет обсуждаться с представителями более низких социальных слоев, такими как полицейские следователи.
Соответственно, не сказав ни слова мужу, на следующий день перед самым обедом Шарлотта села на омнибус и отправилась к своей матери в Рутленд‑плейс.
– Шарлотта, дорогая моя! – Мать была рада ее видеть; похоже, она полностью простила дочь за ту печальную историю с французом. Лицо Кэролайн светилось искренней радостью. – Оставайся на обед – бабушка спустится через полчаса, и мы пообедаем вместе. Я с минуты на минуту жду Доминика. – Она замялась, всматриваясь в глаза Шарлотты в поисках тени былой очарованности, когда ее дочь была по уши влюблена в мужа своей старшей сестры Сары, в то время когда та еще была жива. Но она ничего не нашла: и действительно, чувства Шарлотты к Доминику давно уже выцвели, превратившись в обычную симпатию.
Тревога исчезла.
– Соберется отличное общество. А ты как, дорогая? Как поживают Джемайма и Дэниэл?
Какое‑то время мать и дочь обсуждали семейные дела. Шарлотта не могла сразу же приступить к расспросам: Кэролайн это не одобрила бы. То, что дочь вмешивается в дела своего мужа, тревожило ее, и в то же время казалось ей свидетельством полного отсутствия вкуса.
Раздался настойчивый стук в дверь. Горничная поспешила ее открыть, и в гостиную ворвалась бабушка, одетая во все мрачно‑черное, с волосами, вздыбленными в прическу, которая была в моде лет тридцать назад, когда общество, на взгляд бабушки, достигло зенита, – с тех самых пор оно лишь неуклонно катилось вниз. Ее лицо пересекали резкие морщины раздражения. Молча окинув Шарлотту взглядом с ног до головы, бабушка постучала по ближайшему к себе креслу палочкой, убеждаясь в том, что оно находится именно там, где она предположила, и тяжело опустилась в него.
– Не знала, что ты будешь, девочка! – строго заметила она. – Тебя не учили хорошим манерам и ты не знаешь, что нужно заранее извещать людей о своем приезде? Думаю, что и визитной карточки у тебя тоже нет, а? Во времена моей молодости порядочная дама не заявлялась в гости без предупреждения, словно нежданное почтовое отправление! В наши дни никто не знает правил приличия. И я так понимаю, ты пользуешься этой новомодной штуковиной с проводами и звонком, и одному милостивому господу известно, с чем еще? Телефоном… Разговаривать по электрическим проводам, вот уж да! – Бабушка шумно фыркнула. – После смерти дорогого принца Альберта все моральные стандарты безнадежно опустились. В этом вина принца Уэльского – о нем ходят такие скандальные слухи, что впору падать в обморок! А что насчет миссис Лэнгтри? Не сомневаюсь, она получила по заслугам! – Прищурившись, она посмотрела на Шарлотту, и ее глаза сверкнули гневом.
Оставив без внимания тему принца Уэльского, Шарлотта вернулась к вопросу о телефоне.
– Нет, бабушка, эти устройства слишком дорогие – и для меня в них нет необходимости.
– Они никому не нужны! – презрительно заметила старая леди. – Полная ерунда! Что плохого в добрых старых письмах? – Она развернулась в кресле, чтобы смотреть Шарлотте прямо в лицо. – Хотя у тебя всегда был отвратительный почерк! Одна только Эмили умела держать перо так, как подобает истинной леди. Не знаю, Кэролайн, о чем ты только думала! Я воспитала свою дочь, научив ее всему тому, что должна знать леди, всем необходимым искусствам – вышиванию, живописи, пению и игре на фортепиано, всем тем занятиям, которые подобают воспитанной даме. Никакой политики, не совать нос в дела посторонних людей, ничего такого. Я слыхом не слыхивала о подобной ерунде! Это заботы мужчин, а для здоровья и благополучия женщины они только вредны. Все это я тебе уже говорила, Кэролайн.
Бабушка была матерью отца Шарлотты; она не переставала повторять своей невестке, что все должно делаться в соответствии со стандартами, принятыми в дни ее молодости, когда все происходило надлежащим образом.
Слава богу, от дальнейшего развития этой темы Шарлотту и ее мать избавило появление Доминика. Он был, как всегда, изящен, однако теперь грациозность его движений, черные волосы, легкая загадочная усмешка больше не будили боль в сердце Шарлотты. Молодая женщина ощутила лишь удовольствие от встречи с другом.
Доминик любезно поздоровался с женщинами, в том числе и с бабушкой, и та, как всегда, при виде его совершенно изменилась. Старая леди придирчиво осмотрела Доминика, ища, к чему бы придраться, но так ничего и не обнаружила. Она сама не могла сказать, обрадована она или разочарована этим. Не было ничего хорошего в том, чтобы молодые мужчины, пусть и привлекательные, были так довольны собой. Бабушка еще раз взглянула на Доминика, более внимательно.
– Твой парикмахер приболел? – наконец сказала она.
Доминик слегка поднял брови.
– Бабушка, вы считаете, что мои волосы плохо подстрижены? – Он по‑прежнему использовал это вежливое обращение, хотя после смерти Сары и его переезда из особняка на Кейтер‑стрит в собственный дом родственные отношения Доминика с семьей стали гораздо более отдаленными.
– А я и не подозревала, что их вообще стригли! – ответила пожилая леди, сморщив недовольную гримасу. – По крайней мере, в последнее время. Ты думал о том, чтобы пойти в армию?
– Нет, ни за что, – ответил Доминик, изображая удивление. – А что, в армии хорошие парикмахеры?
Бабушка фыркнула, выражая бесконечное презрение, и повернулась к Кэролайн.
– Я готова обедать. Долго ли еще прикажете ждать? Или мы ждем еще какого‑нибудь гостя, о котором меня также не предупредили?
– Сию же минуту, мама, – поспешно ответила Кэролайн, поднимаясь и дергая за шнурок звонка. – Сейчас накроют стол.
Возможность упомянуть фамилию Уэйбурн представилась Шарлотте только после того, как суп был подан и съеден, тарелки убраны и на столе появилась рыба.
– Уэйбурны? – Бабушка подцепила вилкой здоровенный кусок филе, и глаза у нее округлились, став похожими на чернослив. – Уэйбурны? – Потеряв равновесие, филе сорвалось с вилки и упало на тарелку в лужицу соуса. Снова подцепив его, бабушка отправила его в рот, отчего у нее раздулись щеки.
– Кажется, я таких не знаю, – покачала головой Кэролайн. – Ты не знаешь, кем была до замужества леди Уэйбурн?
Шарлотта вынуждена была признать, что понятия не имеет.
С трудом проглотив кусок, бабушка поперхнулась и судорожно закашляла.
– Вот в чем главная беда в наше время! – отрезала она, наконец отдышавшись. – Теперь больше никто не знает, кто есть кто! Благородное общество отправилось коту под хвост! – Снова набив рот рыбой, старая леди обвела гневным взглядом сидящих за столом.
– А почему ты спрашиваешь? – невинно поинтересовалась у дочери Кэролайн. – Ты обдумываешь, продолжать ли знакомство?
Доминик, похоже, был погружен в собственные мысли.
– Ты с ними уже встречалась? – продолжала Кэролайн.
Бабушка с трудом проглотила кусок.
– Вряд ли, – с нескрываемой язвительностью сказала она. – Если это люди, которых можем знать мы, они никак не могут вращаться в кругу Шарлотты. Я предупреждала ее, когда она собралась сбежать из дома и выйти замуж за этого не сносного типа из ищеек с Боу‑стрит, или как они там теперь называются… Не знаю, Кэролайн, о чем ты думала, допуская такое! Если бы кому‑нибудь из моих дочерей только пришла в голову подобная мысль, я бы ее держала в запертой комнате до тех пор, пока она от этой мысли не избавилась бы! – Старая леди говорила так, словно речь шла о какой‑то мерзости.
Доминик прикрыл лицо салфеткой, скрывая улыбку, однако, когда он украдкой взглянул на Шарлотту, в его глазах искрилось веселье.
– В ваши дни было много такого, что теперь уже никому не нужно, – раздраженно ответила Кэролайн. – Времена меняются, мама.
Бабушка с силой ударила вилкой по пустой тарелке, поднимая брови чуть ли не до волос.
– В двери спальни по‑прежнему есть замок, не так ли? – властным тоном спросила она.
– Вандерли, – вдруг произнес Доминик.
Бабушка резко повернулась к нему.
– Что ты сказал?
– Вандерли, – повторил Доминик. – Бенита Уэйбурн до замужества была Вандерли. Я вспомнил, потому что знаком с Эсмондом Вандерли.
Тотчас же позабыв бабушку и ее оскорбительные замечания, Шарлотта возбужденно посмотрела на него.
– Вот как? А ты не мог бы познакомить меня с ним – разумеется, как бы невзначай? Пожалуйста!
Доминик взглянул на нее с некоторым удивлением.
– Если хочешь… но ради чего? Не думаю, что он придется тебе по вкусу. Он вращается в хорошем обществе, довольно занятный собеседник – но, боюсь, тебе он покажется очень пустым.
– Теперь молодые мужчины все такие легкомысленные? – угрюмо поинтересовалась бабушка. – Нынче уже никто не помнит про свой долг.
Шарлотта пропустила ее замечание мимо ушей. Она уже придумала повод для знакомства. Разумеется, от начала и до конца это была чистая ложь, но порой в безвыходных ситуациях требуется проявить немного изобретательности.
– Все это ради моей знакомой, – сказа Шарлотта, старательно избегая встречи взглядом с сидящими за столом. – Одна молодая особа… в общем, романтическая история, я бы предпочла не вдаваться в подробности. Это… – она выразительно покачала головой. – Это очень деликатный вопрос.
– Вот как! – скорчила гримасу старая леди. – Надеюсь, ничего непристойного?
– Ни капельки! – Вскинув голову, Шарлотта посмотрела бабушке в лицо, внезапно поймав себя на том, что ей доставляет огромное удовольствие лгать старухе. – Моя знакомая из хорошей, но бедной семьи и хочет поправить свои дела. Не сомневаюсь, бабушка, вы отнесетесь к этому с пониманием.
Старая леди подозрительно посмотрела на нее, но не стала спорить и перевела взгляд на сидящую напротив Кэролайн.
– По‑моему, все уже закончили! Позвони и распорядись, чтобы подавали следующее блюдо! Насколько я понимаю, следующее блюдо будет? У меня нет ни малейшего желания сидеть за столом до самого вечера! К нам могут пожаловать гости. Ты хочешь, чтобы они застали нас за обедом?
Кэролайн обреченно протянула руку к шнурку и позвонила.
Когда пришла пора уходить, Шарлотта попрощалась с матерью и бабушкой. Доминик проводил ее на улицу и предложил отвезти домой на извозчике. Он прекрасно понимал, что в противном случае ей пришлось бы идти пешком до остановки омнибуса. Шарлотта с признательностью согласилась, во‑первых, заботясь о собственном удобстве, во‑вторых, желая продолжить тему знакомства с Эсмондом Вандерли, который, если Доминик был прав, должен был приходиться погибшему юноше дядей.
Когда они сели в экипаж, Доминик недоверчиво посмотрел на нее.
– Не в твоем духе впутываться в чужие любовные похождения, Шарлотта. Кто она, эта твоя знакомая, раз ты готова из кожи вон лезть, чтобы помочь ей «поправить свои дела»?
Шарлотта быстро оценила, разумно ли продолжать лгать, или же лучше сказать Доминику правду. В целом правда показалась ей предпочтительнее – по крайней мере, она была более цельной и непротиворечивой.
– Никакой любовной истории тут нет, – призналась Шарлотта. – Речь идет о преступлении.
– Шарлотта!
– И об очень серьезном! – поспешно добавила она. – И если мне удастся выяснить что‑либо о его обстоятельствах, возможно, я предотвращу новое преступление. Доминик, поверь, Томас ни за что не сможет узнать то, что по силам нам!
Доминик искоса взглянул на нее.
– Нам? – осторожно повторил он.
– Нам, поскольку мы занимаем достаточно высокое положение в обществе и можем познакомиться с этой семьей, – объяснила Шарлотта, весьма убедительно изображая невинность.
– Ну, я не могу просто привести тебя к Вандерли домой и представить ему, – рассудительно заметил Доминик.
– Да, конечно, не можешь. – Шарлотта улыбнулась. – Но я уверена, что при желании ты что‑нибудь обязательно придумаешь.
У него на лице оставалась тень сомнения.
– Я ведь по‑прежнему твоя свояченица! – настаивала Шарлотта. – Так что тут все чисто.
– Томас знает о том, что ты задумала?
– Пока что нет. – Шарлотта уклонилась от правды с несвойственной легкостью. – Не могла же я наперед сказать ему, что ты согласишься помочь. – Она не стала добавлять, что и потом она также не собиралась признаваться мужу.
Способность к обману была для нее чем‑то совершенно новым, и Доминик еще не был с ней знаком. Он воспринял замечание Шарлотты буквально.
– В таком случае, полагаю, все в порядке. Я договорюсь о встрече, как только смогу, без того чтобы показаться навязчивым.
Шарлотта непроизвольно стиснула ему руку, одарив его сияющей улыбкой, от которой Доминику стало не по себе.
– Спасибо, Доминик. Право, ты поступил очень великодушно! Не сомневаюсь, если бы ты только знал, насколько все это важно, ты бы сам с радостью вызвался помочь!
– Гм… – Доминик не был готов связывать себя дальнейшими обязательствами; возможно, он посчитал не вполне разумным доверять Шарлотте, когда та ввязалась в детективное расследование.

Три дня спустя Питт снова пришел домой к Уэйбурнам, после того, как предпринял все возможное для розысков свидетелей – тех, кто что‑либо слышал о нападении, о похищении, о любом происшествии в Блюгейт‑филдс, которое могло быть хоть как‑то связано с гибелью Артура Уэйбурна. Однако ни один из его обычных источников не смог предоставить никакой информации.
Инспектор уже был склонен согласиться с тем, что узнавать нечего. Убийство было совершено за закрытыми дверями, а не на улице.
К удивлению Питта, их с Гилливреем приняли в гостиной. Помимо Энсти Уэйбурна, там присутствовали еще двое мужчин. Один был сухопарый, лет сорока, со светлыми, сильно вьющимися волосами и правильными чертами лица. На нем был безупречно скроенный костюм, однако одежда в первую очередь выигрывала благодаря тому изяществу, с каким он держался. Второй мужчина был на несколько лет старше, тучный, но все еще привлекательный. Его пышные бакенбарды были тронуты сединой, а мясистый нос выпирал вперед.
Уэйбурн растерянно молчал, не зная, как представить новоприбывших. Он не считал полицейских людьми своего круга, но в то же время ему, несомненно, требовалось объяснить Питту, кто остальные двое, хотя те, по‑видимому, дожидались прихода инспектора. В конце концов Уэйбурн решил проблему, указав едва заметным кивком на того из двух мужчин, что постарше.
– Добрый день, инспектор. Мистер Суинфорд любезно дал свое согласие на вашу встречу с его сыном, если вы все еще считаете это необходимым. – Он чуть повел рукой, вовлекая в разговор второго мужчину. – Мой шурин мистер Эсмонд Вандерли; он здесь, чтобы поддержать мою жену, которой приходится крайне тяжело. – Возможно, Уэйбурн просто хотел представить своих друзей, однако получилось это скорее предостерегающей демонстрацией единения семьи, сплотившейся для того, чтобы отразить непрошеное вторжение, излишнее служебное рвение, граничащее с простым любопытством.
– Добрый день, – поздоровался Питт, после чего представил Гилливрея.
Уэйбурн был удивлен; он ожидал другого ответа, но ему пришлось смириться.
– Вам удалось выяснить какие‑либо новые подробности относительно смерти моего сына? – спросил он. Затем, увидев, как Питт окинул взглядом остальных, он слабо усмехнулся. – Вы можете говорить перед этими джентльменами все, что у вас есть мне сказать. Итак?
– Сожалею, сэр, но нам не удалось узнать абсолютно ничего…
– Иного я и не ожидал, – перебил его Уэйбурн. – Однако я признателен вам за то, что вы выполнили свой долг и сделали все возможное. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы без промедления доложили мне о результатах расследования.
Этими словами он дал понять, что встреча окончена, но Питт не собирался уступать так легко.
– К сожалению, мы не верим в то, что обычные преступники попытались бы избавиться от трупа подобным образом, – продолжал он. – В этом для них не было никакого смысла. Гораздо проще было бы оставить жертву там, где на нее напали. Это привлекло бы меньше внимания, а только это им и надо. И уличные грабители не топят свои жертвы – они используют нож или дубинку.
Лицо Уэйбурна потемнело.
– Что вы пытаетесь сказать, инспектор? Это ведь вы утверждали, что мой сын захлебнулся. И теперь вы опровергаете собственные слова?
– Нет, сэр. Я опровергаю утверждение о том, что это было случайное нападение.
– Не знаю, что вы имеете в виду! Если нападение было заранее спланировано, значит, кто‑то, несомненно, пытался похитить Артура с целью выкупа, но произошла какая‑то непредвиденная случайность и…
– Возможно. – Питт не думал, что кто‑либо вообще помышлял о выкупе. И хотя он уже мысленно проговорил, как скажет Уэйбурну о том, что это было преднамеренное убийство, – не случайное нападение и не такое относительно чистое преступление, как похищение с целью выкупа, – теперь, когда он увидел перед собой, помимо самого Уэйбурна, еще и Вандерли с Суинфордом, пристально наблюдающих за ним, ловящих каждое его слово, все аккуратные фразы, заготовленные заранее, вылетели у него из головы. – Но раз убийство было тщательно подготовлено, расследование позволит установить многое. Практически наверняка преступники в течение длительного времени налаживали отношения с вашим с сыном или с кем‑либо из его ближайшего окружения.
– Инспектор, у вас разыгралось воображение! – ледяным тоном промолвил Уэйбурн. – В нашем кругу не принято знакомиться с кем попало, как вы, судя по всему, возомнили. – Он оглянулся на Гилливрея, словно ожидая от него большего понимания: в благородном обществе нет места случайным знакомствам, предварительно требуется выяснить, кто этот человек – точнее, кто его родители.
– О! – Выражение лица Вандерли чуть изменилось. – Среди знакомых Артура могли быть разные люди. Знаете, молодежь нынче очень терпимая. Я сам временами знакомлюсь с весьма странными личностями. – Он грустно усмехнулся. – Даже в самых благородных семействах бывают свои проблемы. Возможно, это была шутка, которая зашла слишком далеко.
– Шутка? – Все тело Уэйбурна напряглось от ярости. – Мой сын был гнусно убит, он… его… у него отняли… – У него на щеке задергалась жилка; он потерял способность к членораздельной речи.
Вандерли покраснел.
– Энсти, я имел в виду намерения, а не последствия. Из ваших слов следует, что вы считаете одно и другое взаимосвязанным?
Настал черед Уэйбурна залиться краской стыда, даже гнева на самого себя.
– Нет, я…
Впервые заговорил Суинфорд; голос у него был звучный, наполненный уверенностью. Чувствовалось, что Суинфорд привык к тому, что его слушают, причем без какого‑либо усилия с его стороны.
– Боюсь, Энсти, все действительно указывает на то, что среди знакомых несчастного Артура был человек с самыми извращенными пристрастиями. Не вини себя – ни одному порядочному человеку подобная мерзость и в голову не придет. Это просто немыслимо. Однако сейчас приходится взглянуть правде в глаза. Как правильно сказал следователь, никакое другое рациональное объяснение невозможно.
– И что вы мне предлагаете? – язвительно поинтересовался Уэйбурн. – Позволить полиции допрашивать моих друзей, выясняя, кто из них совратил и убил моего сына?
– На мой взгляд, Энсти, едва ли этого мерзавца найдут среди ваших друзей, – терпеливо произнес Суинфорд. Он имел дело с человеком, охваченным безутешным горем. Естественно, нужно было снисходительно относиться к вспышкам ярости, которые при других обстоятельствах вызвали бы осуждение. – Я бы вначале присмотрелся внимательнее кое к кому из тех, кто у тебя работает.
У Уэйбурна вытянулось лицо.
– Вы полагаете, что Артур… встречался с дворецким или одним из лакеев?
Вандерли встрепенулся.
– Помнится, я сам в возрасте Артура сдружился с одним из конюхов. Он был настоящим кентавром, вытворял с лошадьми все что угодно. Господи, как же мне хотелось научиться всему этому! Черт побери, таланты конюха производили на меня гораздо большее впечатление, чем сухое политическое мастерство моего отца. – Он пожал плечами. – В шестнадцать лет все мальчишки таковы.
В глазах Уэйбурна вспыхнула радость. Он повернулся к Питту.
– Об этом я как‑то не подумал. Полагаю, вам нужно присмотреться к конюху, хотя я понятия не имею, как он ездит верхом. Экипажем он управляет умело, но я никогда не замечал за Артуром интереса к…
Суинфорд оперся на спинку кресла.
– И, разумеется, есть еще наставник – как там его зовут? Хороший наставник может оказать на подростка большое влияние.
Уэйбурн нахмурился.
– Джером? Он пришел с великолепными рекомендациями. Человек не очень‑то привлекательный, но свое дело знает прекрасно. Блестящий послужной список. Поддерживает хорошую дисциплину в классной комнате. Женат на порядочной женщине – безупречная репутация. Я принимаю определенные меры предосторожности, Мортимер! – В его голосе прозвучала скрытая обида.
– Не сомневаюсь в этом. Все мы так поступаем, – рассудительно, даже примирительно заметил Суинфорд. – Однако подобный порок едва ли кому‑либо известен. И то, что у этого презренного типа есть жена, еще ничего не доказывает. Бедная женщина!
– Боже милосердный!
Питту вспомнилось умное, напряженное лицо наставника, выражающее болезненное понимание своего положения. И способности, усердие тут ничего не могли изменить: все определялось рождением. Вероятно, после стольких лет медленно разрастающаяся желчь обволокла всю натуру Джерома, и теперь, скорее всего, ему было уже не освободиться от нее.
Пришло время вмешаться. Однако прежде чем Питт успел сказать хоть слово, заговорил Гилливрей:
– Мы об этом позаботимся, сэр. Надеюсь, нам удастся что‑нибудь обнаружить. Возможно, вы уже сами нашли ответ.
Уэйбурн медленно выдохнул. Мышцы его лица расслабились.
– Да. Да, полагаю, вам нужно немедленно этим заняться. Крайне неприятное дело, но если этого никак не избежать…
– Мы будем действовать в высшей степени деликатно, сэр, – заверил его Гилливрей.
Питт ощутил нарастающее раздражение.
– Мы изучим все возможности, – излишне резким тоном произнес он. – Расследование будет продолжаться до тех пор, пока мы не обнаружим правду – или не исчерпаем все возможности.
Уэйбурн бросил на него неодобрительный взгляд, сверкнув глазами из‑под длинных светлых ресниц.
– Великолепно! В таком случае можете возвращаться завтра и начинать с конюха и мистера Джерома. А сейчас, как мне кажется, я сказал вам все, что у меня было вам сказать. Я распоряжусь, чтобы завтра все слуги были в вашем распоряжении. Всего хорошего.
– До свидания, господа.
На этот раз Питт согласился с тем, что встреча окончена. Ему нужно было многое обдумать перед тем, как беседовать с конюхом, Джеромом и кем бы то ни было еще. Во всем этом деле, помимо трагедии самой смерти, уже появилась какая‑то гадость. Щупальца извращенной похоти, приведшей к смерти, поднимались на поверхность, терзая инспектора.

Глава 3

Семейный врач Уэйбурнов попросил разрешения осмотреть тело и вынести заключение; он вышел из морга с осунувшимся лицом, молча покачивая головой. Питт не знал, что он сказал Уэйбурну, однако в дальнейшем больше не было никаких обвинений полицейского патологоанатома в некомпетентности, никаких попыток как‑то иначе объяснить характерные симптомы. Более того, об этом вообще не заходила речь.
Питт и Гилливрей вернулись на следующий день в десять часов утра; они опросили конюхов и лакеев, однако это не дало абсолютно никаких результатов. Конюшня ничем не могла удовлетворить вкусы утонченного юноши. Артур любил прокатиться с ветерком, ценил хорошие экипажи, однако он ни разу не выказывал желания взять поводья в свои руки. Даже породистые лошади удостаивались с его стороны лишь мимолетного внимания, такого же, как дорогие ботинки или ладно скроенный костюм.
– Все это пустая трата времени, – сказал Гилливрей, засовывая руки в карманы и выходя на улицу. – Скорее всего, Артур спутался с каким‑то парнем постарше – краткая связь, – после чего вернулся к более естественным отношениям. В конце концов, ему ведь было шестнадцать лет! Смею предположить, болезнь он подцепил от уличной женщины или в каком‑нибудь непристойном заведении. Возможно, как‑то раз его напоили сверх меры – сами знаете, чем это может закончиться. Не думаю, что несчастный глупец соображал, к чему все идет. И мы определенно сделаем только еще хуже, вороша все это. – Подняв брови, он бросил на инспектора предостерегающий взгляд. – Никто из этих людей, – продолжал Гилливрей, дернув головой назад, в сторону конюшни, – не посмел бы прикоснуться к сыну хозяина дома! И я представить себе не могу, что у кого‑нибудь из них возникло такое желание. Они предпочитают вращаться в своем кругу – так больше удовольствия и безопаснее. Если это важно, мы можем все разузнать у горничных. Только сумасшедший мог бы рисковать лишиться источника существования. Если его поймали бы с поличным, он, скорее всего, не нашел бы себе нового места во всей стране! Никто в здравом уме не пойдет на такое ради пустой глупости.
Питту нечем было возразить на это; он и сам уже пришел к похожим заключениям. Вдобавок из всех показаний следовало, что ни Артур, ни его брат не имели привычки наведываться на конюшню. Экипаж подавали к парадному подъезду; оказаться на конюшне они могли, лишь удовлетворяя личный интерес, каковой, по всей видимости, отсутствовал.
– Да, – скрепя сердце согласился инспектор, очищая ботинки о скребок у дверей черного входа. – Сейчас попробуем поговорить с остальными слугами; посмотрим, что они нам скажут.
– О, это совершенно бесполезно! – воскликнул Гилливрей. – Такие ребята не станут тратить свое время – и свои чувства – в комнате для прислуги.
– Почистите свои ботинки, – распорядился Питт. – В любом случае, это вы хотели проверить конюхов, – язвительно добавил он. – Просто спросите у них. Дворецкий или лакей могут знать, куда мальчики отправлялись в гости, у каких друзей они останавливались. Сами знаете, бывает, семьи уезжают из дома на все выходные, а то и на более долгий срок. И в загородных домах в таких случаях происходят самые неожиданные вещи.
Гилливрей послушно поскреб ботинки, счищая с них прилипшую солому и, к его изумлению, навоз. Он брезгливо поморщился.
– Господин инспектор, а вы сами много выходных провели за городом? – спросил он, позволив себе самую малую толику сарказма.
– Всех и не сосчитать, – усмехнулся Питт. – Я вырос в поместье в деревне. Слуги благородных господ многое могут поведать, если их угостить стаканчиком отменного портвейна, который хранится у дворецкого.
Гилливрей разрывался между отвращением и любопытством. Ему еще никогда не доводилось проникать в этот мир, но он жадно наблюдал за ним с тех самых пор, как впервые мельком увидел его легкость и яркие краски, и то изящество, с которым этот мир скрывал свои слабости.
– Не думаю, что дворецкий даст мне для этой цели ключи от винного погреба, – не скрывая зависти, сказал Гилливрей. Его больно задевало, что именно Питт побывал в этом обществе, хотя бы как сын слуги, да еще не живущего в господском доме. А сам он, Гилливрей, вынужден был довольствоваться взглядом со стороны.
– Мы сделаем только хуже, вороша все это, – повторил напарник.
Питт больше не стал с ним спорить. Гилливрей обязан был ему подчиняться. И, если честно, сам инспектор также не верил, что есть какой‑то смысл расспрашивать слуг, – разве только чтобы удовлетворить Уэйбурна и, возможно, Этельстана.
– Я повидаюсь с наставником. – Открыв дверь черного входа, Питт прошел на кухню. Служанка, девочка лет четырнадцати в платье из грубой серой ткани и ситцевом фартуке, отскабливала кастрюли. Увидев полицейских, она подняла взгляд. С ее мокрых рук капала мыльная пена, на лице было написано недоумение.
– Продолжай работать, Рози, – приказала кухарка, хмуро глядя на вошедших. – А вам что здесь понадобилось? – недовольно поинтересовалась она у Питта. – У меня нет времени, чтобы приготовить вам что‑нибудь перекусить или предложить чашку чая… Ничего подобного я еще не видела. Тоже мне, полиция! Я должна приготовить для господ обед, и уже пора думать об ужине, вот что я вам скажу. А Рози занята и не может заниматься такими, как вы!
Посмотрев на стол, Питт с одного взгляда определил ингредиенты для пирога с голубятиной, пять видов овощей, белую рыбу, фруктовый пудинг, бисквиты, щербет и миску, полную яиц, которые можно было использовать для приготовления чего угодно – быть может, пирожков или суфле.
Другая служанка натирала посуду. Хрусталь сверкал и искрился, отражаясь радужными бликами в зеркале у нее за спиной.
– Благодарю вас, – сухо произнес Питт. – Мистер Гилливрей побеседует с дворецким, а я пройду к мистеру Джерому.
Кухарка презрительно фыркнула, отряхивая с рук муку.
– Ну, у меня на кухне вы этим точно не займетесь, – отрезала она. – Если так уж нужно, вам лучше отправиться к мистеру Уэлшу в его кладовую. А где вы будете разговаривать с мистером Джеромом, меня не касается. – Кухарка снова принялась за тесто своими мощными руками, достаточно сильными, чтобы свернуть шею индейке.
Питт прошел мимо нее в коридор, открыл дверь, обитую сукном, и оказался в прихожей. Лакей проводил его в гостиную, и через пять минут к нему вошел Джером.
– Доброе утро, инспектор, – с натянутой полуулыбкой поздоровался наставник. – Право, я ничего не могу добавить к тому, что уже вам сказал. Но если вы настаиваете, я готов все повторить еще раз.
Хотя Питт и не испытывал к Джерому никакой симпатии, он сочувственно относился к той ситуации, в которой тот очутился; обусловлено это, однако, было исключительно рассудком, способностью понять то, что испытывает наставник, – попытка начисто выскрести все чувства напоминанием о своем зависимом положении, о своем подчиненном статусе. Столкнувшись с Джеромом во плоти, увидев его ясные, настороженные глаза, поджатые губы, накрахмаленный воротничок и безупречно повязанный галстук, Питт все равно не смог избавиться от неприязни к нему.
– Благодарю вас, – сказал инспектор, принуждая себя проявить терпение.
Ему хотелось бы дать Джерому понять, что они оба находятся здесь по принуждению. Сам Питт – по долгу службы, Джером – потому что этого потребовал Уэйбурн. Однако это означало бы уступку с его стороны и полностью расстроило бы его планы. Инспектор сел, показывая, что разговор отнимет какое‑то время.
Джером также сел, тщательно расправив брюки и пиджак. Рядом с Питтом, рассыпавшимся, словно влажное белье, он выглядел безукоризненным. Наставник выжидательно поднял брови.
– Сколько времени вы обучаете Артура и Годфри Уэйбурнов? – начал Питт.
– Три года и восемь месяцев, – ответил Джером.
– То есть Артуру было двенадцать лет, а Годфри – девять? – прикинул Питт.
– Браво! – Джером чуть повысил голос к концу этого осторожного сарказма.
Питт подавил желание нанести ответный удар.
– В таком случае вы должны хорошо знать обоих мальчиков. Вы наблюдали их в самые важные годы – этот переход от детства к юности, – сказал он.
– Естественно.
На лице Джерома по‑прежнему не было ни любопытства, ни ожидания того, что последует дальше. Открыл ли ему Уэйбурн какие‑либо обстоятельства смерти Артура? Питт пристально наблюдал за ним, ожидая увидеть в круглых глазах удивление, отвращение – или что‑то похожее на страх.
– Вы знаете, с кем дружат мальчики, даже если и не знакомы с их друзьями лично? – продолжал инспектор.
– В определенной степени. – На этот раз Джером ответил более настороженно, не желая ступать на неведомую территорию.
Не было никакой возможности подойти к теме деликатно. Если Джером и замечал за кем‑либо из своих подопечных какие‑то странные личные привычки, он едва ли был готов признать это сейчас. И мудрый наставник, желающий сохранить свою должность, обязательно постарается не обращать внимания на менее привлекательные качества тех, у кого работает, и их друзей. Питт сознавал все это еще до того, как задал вопрос. Все должно быть сформулировано так, что Джерому останется только притвориться, будто он лишь сейчас понял истинный смысл того, что видел.
Единственным возможным подходом была прямота. Питт постарался говорить так, чтобы его голос звучал искренне; он приложил все силы, скрывая свою интуитивную неприязнь.
– Сэр Энсти говорил вам о причине смерти Артура? – спросил он, подавшись вперед в непроизвольной попытке сделать физически то, что не мог сделать эмоционально.
В тот же самый момент Джером отпрянул назад, подозрительно глядя на инспектора.
– Насколько я понимаю, на бедного мальчика напали на улице, – ответил он. – Больше я ничего не слышал. – Его ноздри изящно раздулись. – Подробности так важны, инспектор?
– Да, мистер Джером, они действительно очень важны. Артур Уэйбурн захлебнулся. – Питт пристально следил за своим собеседником: не было ли недоверие искусственным, чрезмерным?
– Захлебнулся? – Джером посмотрел на инспектора так, словно тот сделал попытку пошутить, которая получилась омерзительной. Осмысление услышанного волной разлилось по его лицу. – Вы хотите сказать, он утонул в реке?
– Нет, мистер Джером, в ванне.
Джером развел руками с аккуратно подстриженными ногтями. Его взгляд стал пустым.
– Если подобный идиотизм является неотъемлемой частью вашего метода проведения расследования, инспектор, я нахожу его ненужным и крайне неприятным.
Питт ему поверил. Этот сухой, кислый человек просто не мог быть таким искусным актером, иначе он проявил бы чувство юмора, напускное обаяние, чтобы облегчить свою задачу.
– Нет, – заверил наставника Питт. – Я выразился в буквальном смысле. Артур Уэйбурн захлебнулся мыльной водой из ванны, и его обнаженное тело было сброшено в канализационный люк.
Джером недоуменно уставился на него.
– Во имя всего святого, что произошло? Почему… я хочу сказать… кто? Как такое могло… святые угодники, это же совершенно немыслимо!
– Да, мистер Джером, и очень скверно, – тихо промолвил Питт. – И это еще не самое страшное. Прежде чем убить Артура, его использовали в сексуальном плане.
Лицо Джерома неподвижно застыло, как будто он не понял услышанного или не мог в него поверить.
Питт ждал. Было ли это молчание мерой предосторожности, выжиданием, попыткой обдумать свои дальнейшие слова? Или же это было искреннее потрясение, чувство, которое испытал бы любой порядочный человек? Инспектор следил за малейшими движениями мышц на лице Джерома, но так и не мог прийти к какому‑либо заключению.
– Сэр Энсти не говорил мне ничего подобного, – наконец сказал наставник. – Все это просто ужасно. Я так понимаю, никаких сомнений быть не может?
– Не может. – Питт позволил себе тень усмешки. – Неужели вы думаете, что в противном случае сэр Энсти уступил бы?
Джером согласился с этим замечанием, однако горькая ирония ускользнула от него.
– Нет… нет, конечно же. Бедняга… Как будто самой по себе смерти еще недостаточно. – Он быстро поднял взгляд, снова ставший враждебным. – Надеюсь, вы будете заниматься этим делом с предельной деликатностью?
– Насколько это будет возможно, – сказал Питт. – я предпочел бы получить ответы на все интересующие меня вопросы от домочадцев.
– Если вы намекаете на то, что у меня есть какие‑либо догадки относительно того, у кого могли быть подобные отношения с Артуром, вы глубоко ошибаетесь. – Джером ощетинился, уходя в оборону. – Если бы у меня возникли только подозрения о чем‑то таком, я непременно предпринял бы какие‑нибудь шаги!
– Неужели? – быстро сказал Питт. – На основе одних только подозрений – и без доказательств? И что бы вы сделали, мистер Джером?
Наставник сразу же увидел расставленную ловушку. У него на лице мелькнула самоиздевка и тотчас же исчезла.
– Вы совершенно правы, мистер Питт. Я бы ровным счетом ничего не сделал. Однако, к сожалению, никаких подозрений у меня нет. Я абсолютно ничего не знаю о случившемся. Я могу перечислить вам всех мальчиков – ровесников Артура, с кем он проводил время. Хотя вам не позавидуешь: вы должны будете установить, кто это – если только это действительно был один из его друзей, а не просто знакомый. Лично мне кажется, что вы ошибаетесь, полагая, что это каким‑то образом связано со смертью Артура. Зачем человеку, предающемуся подобной… связи, совершать убийство? Если же вы полагаете, что речь идет о серьезных отношениях, со страстными чувствами и ревностью, я бы хотел напомнить вам, что Артуру Уэйбурну только‑только исполнилось шестнадцать лет.
То же самое не давало покоя и самому Питту. Зачем кому‑то понадобилось убивать Артура? Юноша пригрозил рассказать об их отношениях? Он был вовлечен в них помимо воли, и напряжение стало чересчур сильным? Это объяснение казалось наиболее правдоподобным. Если преступление совершил человек, которого Артур знал, версия об ограблении становится бессмысленной. Артур не мог иметь при себе ничего настолько ценного, что подростку его социального круга пришлось бы прибегнуть к подобной жестокости, чтобы замести следы, – в лучшем случае несколько монет, часы или перстень.
И хватило бы у другого подростка, даже охваченного паникой, физической силы, чтобы совершить убийство, а затем хладнокровной рассудительности, чтобы так мастерски избавиться от трупа? А последнее действительно было сделано мастерски: если бы не досадная случайность, тело ни за что не было бы опознано. Гораздо более вероятным подозреваемым казался мужчина в годах: обладающий большим весом, привыкший любыми способами удовлетворять свой аппетит, лучше приспособленный к тому, чтобы разбираться с последствиями своего противоестественного влечения, – возможно, даже заранее предвидевший, что когда‑нибудь ему придется столкнуться именно с этой угрозой.
Мог ли подобный человек оказаться настолько слабым, настолько глупым, что ему вскружил голову шестнадцатилетний подросток? Такое возможно. Или, быть может, это был мужчина, лишь совсем недавно обнаруживший свою слабость, например, через постоянное общение, физическую близость, навязанную обстоятельствами? Возможно, у него хватило хитрости спрятать тело в лабиринте канализации, в надежде на то, что к тому времени, как его обнаружат, оно уже придет в такое состояние, что его нельзя будет связать с исчезновением Артура Уэйбурна.
Инспектор посмотрел на Джерома. Это вымуштрованное лицо могло скрывать все что угодно. Всю свою жизнь наставник учился скрывать свои чувства, чтобы никого ими не обидеть, и свое мнение, чтобы оно никогда не шло вразрез с мнением тех, кто занимал более высокое положение в обществе, – даже тогда, когда он, быть может, располагал большей информацией или просто быстрее соображал. Возможно ли такое?
Джером ждал, подчеркнуто терпеливо. Он ни в грош не ставил инспектора и сейчас наслаждался возможностью показать это.
– Полагаю, вам будет лучше оставить это дело в покое. – Откинувшись назад, наставник закинул ногу на ногу и составил руки палец к пальцу. – Скорее всего, речь идет о единичном случае гнуснейшего извращения. – На его лице мелькнула тень отвращения; неужели этот человек такой тонкий актер со столь отточенным мастерством? – Однако такое больше не повторится, – продолжал Джером. – Если же вы будете упорно искать того, кто это сделал, мало того, что вы практически несомненно потерпите неудачу, но к тому же навлечете массу неприятностей, и не в последнюю очередь на себя самого.
Это было откровенное предостережение, и Питту уже было известно, как перед лицом расследования сомкнет ряды вся эта общественная каста. Чтобы защитить себя в целом, эти люди будут выгораживать друг друга – любой ценой. В конце концов, из‑за одной сиюминутной юношеской глупости нет смысла обнажать причуды и страдания десятка семей. В благородном обществе память долгая. Юноша, запятнанный подозрением, не сможет найти себе жену из своей общественной прослойки, даже если ничего не будет доказано.
И, может статься, Артур не был таким уж невинным. В конце концов, он ведь заразился сифилисом. Быть может, его «образование» включало в себя общение с уличными женщинами, что должно было познакомить его с другой стороной удовлетворения плотских аппетитов.
– Знаю, – тихо промолвил Питт. – Но я не могу закрыть глаза на убийство.
– В таком случае вам лучше полностью сосредоточить внимание именно на этом и забыть обо всем остальном, – терпеливо разъяснил Джером, словно инспектор ждал от него совета.
Томас почувствовал, как от ярости у него натянулась кожа на лице. Он поспешил переменить тему, возвращаясь к фактам: ежедневный распорядок Артура, его привычки, друзья, занятия, его вкусы и предпочтения – любой ключ, который помог бы раскрыть его характер. Но инспектор поймал себя на том, что, взвешивая ответы наставника, он старается понять, что  они говорят – не только об Артуре, но и о самом Джероме.
Прошло больше двух часов, прежде чем Питт встретился в библиотеке с Уэйбурном.
– Вы говорили с Джеромом необъяснимо долго, – недовольно заметил тот. – Ума не приложу, что такое ценное он мог вам сказать.
– Наставник проводил много времени с вашим сыном, – начал Питт. – Он должен был хорошо его знать…
Уэйбурн побагровел.
– Что он вам наговорил? – Он сглотнул комок в горле. – Что он вам сказал?
– Ему не было известно ни о каких непристойностях, – ответил Питт и тотчас же обругал себя за то, что так легко это выдал. Это было сделано в сиюминутном порыве – молниеносный прилив сочувствия, не столько осознанный, сколько чисто интуитивный, ибо инспектор не испытывал никакого тепла по отношению к этому человеку.
Уэйбурн заметно успокоился. Однако затем в его глазах сверкнуло недоверие и кое‑что еще.
– О господи! Неужели вы действительно подозреваете его в… в…
– А на то есть какие‑то причины?
Уэйбурн привстал в кресле.
– Разумеется, нет! Неужели вы полагаете, что я… – Упав обратно в кресло, он закрыл лицо руками. – Полагаю, я мог совершить ужасную ошибку. – Некоторое время он сидел совершенно неподвижно, затем внезапно повернулся к Питту. – Я понятия не имел! Понимаете, у него были прекрасные рекомендации!
– И, возможно, он их достоин, – довольно резко сказал Питт. – Вам известно что‑либо порочащее про мистера Джерома, о чем вы мне не говорили?
Уэйбурн оставался совершенно неподвижен так долго, что инспектор собирался уже повторить свой вопрос; но наконец он нарушил молчание.
– Я ничего не знаю. Подобная мысль никогда не приходила мне в голову – да и с чего бы? Разве у порядочного человека могут возникать подозрения такого рода? Но теперь, когда мне известно такое… – Набрав полную грудь воздуха, он сделал медленный выдох. – Возможно, я вспомню что‑либо и истолкую это уже иначе. Мне нужно какое‑то время. Все это явилось глубочайшим потрясением.
В его голосе прозвучала окончательность. Он давал Питту понять, что тот может идти; и теперь оставалось только выяснить, хватит ли у того такта понять это без слов.
Настаивать дальше не было смысла. Просьба Уэйбурна дать ему время подумать, осмыслить свои воспоминания в свете новой информации была справедливой. Шок лишал человека ясности мысли, искажал восприятие, обволакивал память туманом. В этом не было ничего необычного; Уэйбурну нужно было время, он должен был выспаться, и только после этого от него можно было что‑то требовать.
– Благодарю вас, – вежливо произнес Питт. – Если вы вспомните что‑либо существенное, не сомневаюсь, вы дадите нам знать. До свидания, сэр.
Уэйбурн, погруженный в свои мрачные размышления, не потрудился ответить, хмуро уставившись в одну точку на ковре.

В конце дня Питт вернулся домой, чувствуя не удовлетворение, а безысходность. Конец уже виднелся впереди: никаких сюрпризов не будет, расследование не выявит ничего, кроме пронизанных болью мелочей, которые сложатся воедино в цельную картину. Джером, унылый, разочаровавшийся человек, втиснувшийся в образ жизни, который подавил все его способности и растоптал гордость, влюбился в мальчишку, подававшего надежды стать всем тем, чем мог бы стать и сам Джером. Затем, когда вся его зависть и жажда переросли в физическое влечение, что дальше? Быть может, внезапное отвращение, страх – и Артур обрушился на своего наставника, грозя разоблачением? Для Джерома это означало бы испепеляющий позор: все его личные слабости будут выставлены на всеобщее посмешище, разобраны по косточкам. А затем увольнение без надежды когда‑либо найти новое место – полная катастрофа. И к тому же, несомненно, потеря жены, которая… Кто она? Что она для него значила?
Или же Артур оказался более искушенным? Был ли он способен на шантаж, даже если он заключался лишь в мягком постоянном напоминании о своей силе, обусловленной тем, что ему известно? Многозначительные ухмылки, показанный украдкой язык…
Насколько Питт успел узнать Артура Уэйбурна, тот не был особо изобретательным и не слишком стремился к честности, поэтому подобная мысль вполне могла прийти ему в голову. У инспектора сложилось впечатление, что юноша был решительно настроен ворваться во взрослую жизнь со всеми ее прелестями, как только предоставится такая возможность. Возможно, в этом не было ничего необычного. Для большинства подростков детство было чем‑то вроде надоевшей старой одежды, в то время как впереди ждали новые, ослепительные, роскошные наряды.
Шарлотта встретила мужа в дверях.
– Сегодня пришло известие от Эмили, и ты не поверишь… – Она увидела его лицо. – О! В чем дело?
Помимо воли он улыбнулся.
– Неужели у меня такой угрюмый вид?
– Томас, не уходи от ответа! – резко оборвала его Шарлотта. – Да, вид у тебя угрюмый. Так что же произошло? Это имеет какое‑то отношение к тому мальчишке, который захлебнулся? Ведь так, да?
Питт снял пальто, и Шарлотта повесила его на вешалку. Она застыла посреди прихожей, решительно настроенная получить объяснения.
– Похоже на то, это сделал его наставник, – ответил Томас. – Все это очень печально и грязно. Почему‑то плотские наслаждения больше не вызывают у меня гнев, как только они перестают быть анонимными и приобретают лицо и жизнь. Мне хотелось бы находить это непостижимым – так было бы гораздо проще, черт побери!
Шарлотта поняла, что он говорит о чувствах, а не о преступлении. Ему не нужно было ничего объяснять. Молча развернувшись, она просто протянула ему руку и повела его в тепло кухни – к почерневшей от копоти плите, с живыми угольками за прутьями решетки, к деревянному столу, отскобленному добела, к сверкающим кастрюлям, голубому фарфоровому сервизу в буфете, выглаженному белью, которое еще не успели отнести наверх. Почему‑то это место показалось Питту сердцем дома, живым ядром, которое только спало, но никогда не бывало пустым, – в отличие от гостиной и спален, пустевших, когда в них никого не было. И дело тут было не только в огне; значительную роль играли запахи, любовь и работа, эхо голосов, которые здесь смеялись и беседовали.
Была ли у Джерома когда‑либо такая же кухня, его собственная, где он мог сидеть столько, сколько пожелает, где он мог думать о будущем?
Питт уютно устроился в деревянном кресле, а Шарлотта поставила чайник на конфорку.
– Наставник, – повторила она. – Очень быстро. – Поставила на стол две чашки и фарфоровый чайник, расписанный цветами. – И очень удобно.
Томас почувствовал укол боли. Неужели жена вообразила, будто он подправил расследование ради своего удобства или ради карьеры?
– Я только сказал, что все указывает на это, – резко произнес он. – Еще ничего не доказано! Но ты сама сказала, что это едва ли могло быть делом рук постороннего. Так кто может лучше подходить для этого, как не одинокий, забитый человек, вынужденный в силу обстоятельств навечно оставаться чем‑то выше простого слуги, но ниже равного по статусу, поднявшийся над одним миром, но не попавший во второй? Наставник ежедневно виделся с мальчишкой, занимался с ним. К нему относились снисходительно: его превозносили за его знания, талант, но в следующую минуту уже ставили на место, напоминая о его социальном статусе, отодвигали в сторону, как только заканчивались занятия.
– У тебя получается просто ужасно. – Достав из кладовки кувшин, Шарлотта наполнила стакан молоком и поставила его на стол. – У нас с Сарой и Эмили была гувернантка, но с нею обращались совершенно по‑другому. По‑моему, она была вполне довольна своей жизнью.
– Ты бы поменялась с ней местами? – спросил Питт.
Жена задумалась на мгновение, и на ее лицо набежала легкая тень.
– Нет. Но не забывай, гувернантки никогда не выходят замуж. А наставник может жениться, поскольку ему не нужно воспитывать собственных детей. Кажется, ты говорил, что этот наставник женат?
– Да, но детей у него нет.
– В таком случае с чего ты взял, что он одинок и не удовлетворен жизнью? Быть может, ему нравится преподавательская работа. Она многим нравится. Это лучше, чем работать клерком или продавцом.
Питт задумался. Почему он вообразил, что Джером одинок и разочарован в жизни? Это было лишь внешнее впечатление, не больше, – однако оно было глубоким. От наставника исходило какое‑то чувство обиды на весь мир, жажда добиться большего, быть чем‑то большим.
– Не знаю, – наконец ответил он. – Есть в этом человеке что‑то такое… однако пока что это не более чем подозрения.
Сняв с плиты чайник, Шарлотта заварила чай, поднимая к потолку ароматное облачко.
– Знаешь, в большинстве преступлений нет никакой загадки, – сказал Питт. – Как правило, самый очевидный подозреваемый и является преступником.
– Знаю. – Шарлотта не смотрела на него. – Знаю, Томас.

Два дня спустя все сомнения, если они и имелись у Питта, были развеяны, когда констебль доложил ему, что звонил сэр Энсти Уэйбурн, настоятельно требовавший, чтобы Питт незамедлительно приехал к нему домой, поскольку произошли очень серьезные события: вскрылись новые, крайне тревожные обстоятельства.
Инспектору не оставалось ничего иного, кроме как тотчас же отправиться к Уэйбурну. Шел дождь, поэтому он застегнул доверху пальто, туже укутался шарфом и натянул шляпу чуть ли не до самых ушей. Ему посчастливилось сразу же поймать извозчика, и двуколка застучала колесами по мокрой брусчатке.
Дверь открыла горничная с безмятежным лицом. Что бы ни случилось, она понятия не имела об этом. Горничная проводила Питта прямо в библиотеку. Уэйбурн стоял перед камином, нервно сплетая и расплетая пальцы. Дернув головой, он повернулся к вошедшему инспектору еще до того, как горничная закрыла дверь.
– Хорошо! – быстро сказал Уэйбурн. – Надеюсь, теперь мы сможем наконец покончить со всей этой жуткой трагедией. Господи, как же это отвратительно!
Дверь закрылась с негромким стуком, из коридора донеслись удаляющиеся шаги горничной.
– Сэр, какие новые обстоятельства выяснились? – осторожно спросил Питт, когда они остались одни. Ему по‑прежнему не давали покоя слова Шарлотты об удобном решении, и он не собирался обращать внимания на одни лишь голые подозрения, подпитанные злобой.
Уэйбурн не стал садиться сам и не предложил сесть Питту.
– Я узнал нечто бесконечно мерзкое, нечто…
Его лицо исказилось от боли, и снова Питт внезапно поймал себя на том, что испытывает к нему жалость, и это чувство его удивило и привело в замешательство.
– Это просто ужасно! – закончил Уэйбурн. Он уставился на турецкий ковер в сочных красных и синих тонах. Однажды Питту уже приходилось разыскивать подобный ковер в деле об ограблении, поэтому он знал, сколько такая вещь стоит.
– Да, сэр, – негромко произнес он. – Наверное, вам лучше рассказать мне, в чем дело.
Уэйбурн долго не мог подобрать нужные слова.
– Мой младший сын Годфри сделал мне страшное признание. – Он стиснул руки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – Я не могу винить мальчика в том, что он ничего не сказал мне раньше. Он… был сбит с толку. Ему всего тринадцать лет. Совершенно естественно, он не понимал истинный смысл происходящего… – Наконец Уэйбурн поднял взгляд, хотя бы всего на одно мгновение. Казалось, он ждал, что инспектор поймет все сам, догадается без слов.
Питт кивнул, но ничего не сказал. Он хотел услышать все так, как это расскажет Уэйбурн, своими собственными словами.
– Годфри рассказал, – медленно продолжал Уэйбурн, – что Джером нередко вел себя с ним чрезмерно фамильярно. – Он сглотнул комок в горле. – Наставник злоупотреблял доверием мальчика, которое тот совершенно естественно к нему испытывал, и… и оказывал ему противоестественные ласки. – Уэйбурн закрыл глаза, и его лицо исказилось от внутренних страданий. – Господи! Это просто возмутительно! Этот человек… – Он часто дышал, поднимая грудь. – Извините. Я нахожу все это… крайне неприглядным. Разумеется, Годфри в тот момент не понимал истинную природу этих поступков. Они его тревожили, но лишь когда я напрямую спросил у него, мальчик понял, что должен мне все открыть. Я не посвятил его в то, что произошло с его братом, только заверил его, что он не должен бояться говорить правду, что я не буду на него сердиться. Годфри не совершил никакого греха – бедный ребенок!
Питт ждал, однако Уэйбурн, судя по всему, сказал все, что собирался сказать. Он с вызовом посмотрел на инспектора, ожидая его реакции.
– Могу я поговорить с ним? – сказал наконец Томас.
Лицо Уэйбурна потемнело.
– Неужели без этого никак не обойтись? Несомненно, теперь, когда вам известна истинная сущность Джерома, вы сможете узнать всю необходимую информацию, не расспрашивая мальчика. Все это крайне неприятно, и чем меньше ему будет сказано, тем скорее он забудет трагедию гибели своего брата и потихоньку начнет приходить в себя.
– Сожалею, сэр, но от этого может зависеть человеческая жизнь. – Им обоим не приходилось рассчитывать на легкое разрешение этой проблемы. – Я должен лично встретиться с Годфри. Постараюсь быть с ним как можно мягче, но я не могу принять пересказ с чужих уст – даже от вас.
Сверкнув глазами, Уэйбурн уставился в пол, мысленно взвешивая угрозы: страдания Годфри против возможности, что полицейское расследование затянется. Наконец он вскинул голову и посмотрел инспектору в лицо, пытаясь определить, можно ли будет при необходимости надавить на него силой характера. Однако ему пришлось признать, что подобная попытка обречена на неудачу.
– Ну хорошо, – сказал Уэйбурн, и в голосе его проскрежетала ярость. Взяв шнурок колокольчика, он резко позвонил. – Но я не позволю вам запугивать мальчика!
Питт не стал ничего ему отвечать. Теперь в словах больше не было утешения; Уэйбурн ему все равно не поверит. Они молча дождались прихода лакея. Уэйбурн распорядился пригласить мастера Годфри. Вскоре дверь открылась, и на пороге застыл худой светловолосый мальчик. Годфри был чем‑то похож на своего старшего брата, однако черты его лица были четче, и Питт предположил, что, когда детская мягкость исчезнет, они станут резче. Строение носа было другим. Для полноты картины инспектору хотелось встретиться и с леди Уэйбурн, однако ему сказали, что она до сих пор не встает с постели.
– Годфри, закрой дверь, – приказал Уэйбурн. – Это инспектор Питт, из полиции. К сожалению, он настаивает на том, чтобы ты повторил ему все то, что рассказал мне о мистере Джероме.
Мальчик повиновался. Не отрывая встревоженного взгляда от Питта, он подошел к отцу и остановился перед ним. Уэйбурн положил руку ему на плечо.
– Повтори мистеру Питту то, Годфри, что ты рассказал мне вчера вечером. Не надо ничего бояться. Ты не сделал ничего плохого или постыдного.
– Да, сэр, – ответил Годфри. Однако он по‑прежнему мялся, не зная, с чего начать. Казалось, он находит какие‑то слова, но тотчас же их отбрасывает.
– Мистер Джером тебя смущал? – Питт ощутил прилив симпатии к мальчику. Его просили рассказать незнакомому человеку нечто сугубо личное, непонятное и, скорее всего, отталкивающее. Это должно было оставаться семейной тайной, и Годфри сам бы решал, открывать ее или нет, – быть может, понемногу за раз, когда это давалось бы легко. Инспектору было не по себе от того, что он должен был вытягивать эту тайну из мальчика.
На лице Годфри отразилось удивление, он широко раскрыл глаза.
– Смущал? – повторил мальчик, пытаясь осмыслить это слово. – Нет, сэр.
Судя по всему, Питт выбрал не то слово, хотя ему самому оно казалось как нельзя более подходящим.
– Он делал нечто такое, отчего тебе становилось неуютно, поскольку это было чересчур фамильярно, необычно? – предпринял он новую попытку.
Плечи у мальчика чуть поднялись и напряглись.
– Да, – едва слышно произнес он, и на мгновение его взгляд метнулся на лицо отца, однако это продолжалось так недолго, что они ничем не успели обменяться друг с другом.
– Это очень важно. – Питт решил обращаться с Годфри как с взрослым. Быть может, откровенность окажется менее болезненной, чем попытка обходить проблему стороной, отчего будет казаться, что в ней есть что‑то преступное или позорное. Надо дать мальчику возможность подобрать собственные слова для рассказа о чем‑то таком, что он сам не до конца понимает.
– Знаю, – рассудительно произнес Годфри. – Папа это говорил.
– Что произошло?
– Когда мистер Джером меня трогал?
– Да.
– Он просто меня обнял. Я поскользнулся и упал, и он помог мне встать.
Питт с трудом сдержал нетерпение. Мальчишка смущен, сбит с толку, пытается замкнуться, уйти в себя.
– Но в тот раз это было как‑нибудь необычно? – спросил инспектор, стремясь помочь Годфри.
– Я ничего не знаю. – Мальчик наморщил лоб. – Я ничего не понимал до тех пор, пока папа мне не объяснил, что это плохо.
– Конечно, – согласился Питт, наблюдая за тем, как рука Уэйбурна стиснула плечо сына. – Чем это отличалось от других раз?
– Ты должен все ему рассказать, – с усилием промолвил Уэйбурн. – Расскажи инспектору, что мистер Джером положил руку на самую интимную часть твоего тела. – Он сам покраснел от стыда.
Питт ждал.
– Он потрогал меня, – неохотно произнес Годфри. – Можно сказать, ощупал.
– Понятно. Такое случилось всего один раз?
– Нет… не совсем. Я… честное слово, сэр… я не понимаю…
– Достаточно! – резко произнес Уэйбурн. – Мальчик вам все рассказал: Джером к нему приставал, и не единожды. Я не могу позволить вам продолжать разговор. Вы получили то, что было вам нужно. А теперь делайте свое дело. Ради всего святого, арестуйте этого человека и освободите от него мой дом!
– Разумеется, сэр, если вы так считаете, вы вправе уволить мистера Джерома, – ответил Питт, чувствуя, как у него внутри нарастает разочарование. Чувство уверенности умирало, зажатое в грустное, непреодолимое кольцо. – Однако у меня пока что нет достаточных улик, чтобы предъявить ему обвинение в убийстве.
Лицо Уэйбурна конвульсивно дернулось, мышцы тела напряглись. Годфри, которому он продолжал сжимать плечо, поморщился от боли.
– Господи, чего еще вам не хватает? Свидетеля?
Питт постарался сохранить спокойствие. Откуда этому человеку разбираться в строгих порядках полицейского расследования? Один его сын убит, другой не может прийти в себя после извращенных знаков внимания, а виновник этого по‑прежнему находится под одной с ним крышей. Почему Уэйбурн должен внимать голосу рассудка? Сердце его обливается кровью. Вся его семья в том или ином виде подверглась насилию, стала жертвой подлого предательства.
– Прошу меня простить, сэр. – Питт приносил извинения за всё преступление, за его грязную сущность, за свое собственное вторжение в него, за грядущие страдания. – Я буду действовать как можно более быстро и деликатно. Благодарю вас, Годфри. Всего хорошего, сэр Энсти. – Развернувшись, он вышел из библиотеки в гостиную, где ждала горничная, по‑прежнему в безмятежном неведении, держа в руке его шляпу.

Питт испытывал разочарование, сам не зная почему. Имеющихся данных было недостаточно для ареста Джерома, однако скрывать и дальше все это от Этельстана было уже невозможно. По словам Джерома, сам он в тот вечер был на концерте, и у него не было никаких мыслей относительно того, куда собирался направиться Артур Уэйбурн. Вероятно, тщательная проверка подтвердит его алиби. Не исключено, его видел какой‑либо знакомый, а если он возвращался домой не один – например, со своей женой, – будет крайне сложно доказать, что затем он отправился в какое‑то неизвестное место и убил Артура Уэйбурна.
Вот в чем заключалось самое слабое место расследования. Пока что не было никаких мыслей насчет того, где произошло преступление. Вне всякого сомнения, нужно было сделать еще очень много, прежде чем получить основания для ареста.
Инспектор ускорил шаг. Можно было представить Этельстану отчет, продемонстрировать прогресс, однако до полной определенности было еще очень далеко.

Этельстан курил превосходную сигару, и весь его кабинет был пропитан ее ароматом. Отполированная до блеска мебель сияла в свете газового рожка, а на сверкающей бронзовой дверной ручке не было ни пятнышка от пальцев.
– Присаживайтесь, – любезно предложил суперинтендант. – Рад, что мы близки к закрытию этого дела. Очень грязного, очень болезненного. Итак, что вам сказал сэр Энсти? Он говорил, речь идет о решающей улике. Что это было?
Питт был удивлен. Он даже не подозревал о том, что Этельстану известно о звонке Уэйбурна.
– Нет, – быстро ответил он. – Не совсем так. Определенно, улика важная, однако ее недостаточно для того, чтобы произвести арест.
– Так что же это? – нетерпеливо сказал Этельстан, подаваясь вперед. – Не тяните кота за хвост, Питт!
Инспектор поймал себя на том, что ему по какой‑то необъяснимой причине не хочется повторять Этельстану эту печальную, хлипкую историю. Она была ничем и в то же время всем – чем‑то неопределенным и в то же время неоспоримым.
Этельстан раздраженно забарабанил пальцами по бордовой кожаной поверхности стола.
– Младший брат убитого, Годфри, – осторожно начал Питт. – Он говорит, что наставник Джером вел себя с ним чересчур фамильярно, трогал его так, как это делают гомосексуалисты. – Сделав глубокий вдох, он медленно выпустил воздух. – И не раз. Конечно, в свое время мальчик ни словом не обмолвился об этом, потому что…
– Конечно, конечно. – Этельстан остановил его взмахом своей пухлой руки. – Вероятно, тогда он не понял, что это значило, – все это приобрело смысл только в свете гибели его брата. Ужасно… бедный мальчик. Ему потребуется какое‑то время, чтобы прийти в себя. Так… – Суперинтендант провел ладонью по столу, словно закрывая что‑то, в то время как в другой его руке по‑прежнему дымилась сигара. – По крайней мере, теперь мы сможем навести порядок. Не теряя ни минуты, поезжайте и арестуйте этого человека. Несчастный! – Его лицо скривилось от отвращения; он презрительно фыркнул, выпуская носом дым.
– Для ареста этого еще недостаточно, – возразил Питт. – Возможно, Джером сможет предоставить алиби на весь тот вечер.
– Чепуха! – заметил Этельстан. – Говорит, что был на каком‑то концерте. Пошел туда один, никого не встретил: вернулся домой уже после того, как его жена легла спать, и не стал ее будить. Абсолютно никакого алиби! Он мог быть где угодно.
Питт внутренне напрягся.
– Откуда вам это известно? – Сам он знал далеко не все из этого, и Этельстану он ничего не говорил.
Уголки губ суперинтенданта тронула легкая усмешка.
– Гилливрей, – сказал он. – Отличный парень. Его ждет большое будущее. И у него хорошие манеры. Он ведет расследование культурно, занимается только тем, что действительно имеет значение – сразу подходит к самой сути дела.
– Гилливрей, – повторил Питт, чувствуя, как у него напрягаются мышцы затылка. – Вы хотите сказать, Гилливрей проверил слова Джерома о том, как тот провел вечер?
– Вам он ничего не сказал? – небрежно произнес суперинтендант. – А должен был. Готов бежать впереди паровоза – не могу его в этом винить. Проникся сочувствием к несчастному отцу – очень некрасивое дело. – Он нахмурился, в свою очередь выражая сочувствие. – И все же я рад, что оно завершено. Можете отправляться производить арест. Возьмите с собой Гилливрея. Он заслужил эту честь!
Питт почувствовал, как у него в груди вскипают ярость и чувство безысходности. Возможно, Джером виновен, однако пока что улик недостаточно. По‑прежнему оставалось множество неисследованных вариантов.
– Обвинения против Джерома слишком шаткие, – резко сказал Питт. – Мы даже не знаем, где произошло преступление! Нет никаких косвенных улик, нет ничего, что опровергало бы утверждение Джерома о том, что он находился именно там, где, по его словам, находился. Где происходили эти встречи – дома у Джерома? А где в это время была его жена? И, – начнем с этого, – почему Артуру Уэйбурну понадобилось принимать ванну у Джерома дома?
– Ради всего святого, Питт! – недовольно перебил его Этельстан, стискивая сигару с такой силой, что та согнулась. – Это все детали! Их можно будет прояснить. Возможно, они где‑то снимали комнату…
– С ванной? – язвительно уточнил Питт. – Мало какая дешевая комната внаем может похвастаться отдельной ванной, где можно без помех совершить убийство!
– Это ведь будет нетрудно выяснить, так? – отрезал суперинтендант. – В этом и заключается ваша работа – раскапывать подобные вещи. Но сначала вы должны арестовать Джерома и поместить его туда, откуда он не сможет сбежать, чтобы наделать новых гадостей. В противном случае не успеем мы опомниться, как он окажется на борту парохода, пересекающего Ла‑Манш, и мы его больше никогда не увидим! Итак, отправляйтесь выполнять свою работу. Или я должен послать вместо вас Гилливрея?
Спорить было бесполезно. Это сделает либо Питт, либо кто‑то другой. И несмотря на то что дело было еще далеко не закрыто, в словах Этельстана была правда. Возможны и другие ответы, хотя Питт чувствовал нутром, что это маловероятно. Джером подходит по всем статьям: образ и обстоятельства его жизни обусловливали чувство пустоты, искривление сознания. Недоставало только физической потребности – но никто не мог объяснить, из чего она вырастает и кого соблазняет.
А если Джером один раз пошел на убийство, он, почувствовав, что полиция идет по следу, мог впасть в панику, обратиться в бегство или, что того хуже, убить снова.
Питт встал. Ему было нечего противопоставить начальнику, но, с другой стороны, возможно, сражаться также было и не из‑за чего.
– Да, сэр, – тихо произнес он. – Завтра я возьму Гилливрея и отправлюсь за Джеромом – с утра пораньше, но только так, чтобы не поднимать ненужного шума. – Он искоса взглянул на суперинтенданта, но тот не увидел в его словах ничего веселого.
– Хорошо, – сказал Этельстан, с удовлетворением откидываясь назад. – Вот и отлично. Будьте поделикатнее – семье пришлось такое пережить. Разберитесь со всем побыстрее. Предупредите патрульного полицейского, чтобы он ночью присматривал за домом Джерома, хотя я и не думаю, что тот вздумает бежать. Мы еще не подошли достаточно близко.
– Да, сэр, – сказал Питт, направляясь к двери. – Да, сэр.

Глава 4

На следующее утро Питт отправился арестовывать Джерома. Гилливрей шагал рядом с ним пружинистой походкой, радостный и довольный. Питт ненавидел своего помощника за подобное поведение. Арест человека, подозреваемого в таком сугубо личном преступлении, являлся лишь серединой трагедии, которая с этого момента обнажала перед широкой публикой все свои самые сокровенные тайны. Инспектору хотелось сказать что‑нибудь такое, что разбило бы вдребезги уютное, безмятежное самодовольство Гилливрея, что‑нибудь такое, чтобы тот ощутил в груди настоящую невыносимую боль.
Однако ему на ум не шли слова, способные отразить действительность, поэтому он шел молча, все убыстряя шаг своих длинных, нескладных ног, вынуждая Гилливрея недовольно семенить следом, чтобы не отставать. Однако это мало удовлетворяло его.
Лакей, открывший полицейским дверь, всем своим видом выразил удивление. У него был вид хорошо воспитанного человека, у которого на глазах кто‑то совершает вопиющую бестактность, однако его собственные понятия о правилах приличия заставляют его сделать вид, будто он ничего не заметил.
– Да, сэр? – спросил лакей, не впуская их в дом.
Питт уже решил, что нужно будет сначала поставить в известность Уэйбурна, прежде чем производить арест; так будет проще, а также более вежливо, и, возможно, впоследствии этот жест окупится сторицей – до конца было еще далеко. Имелись серьезные подозрения, оправдывающие необходимость ареста. Существовало только одно разумное решение, однако впереди предстояли еще долгие часы расследования, прежде чем можно будет рассчитывать на какие‑либо доказательства. Необходимо было выяснить еще множество деталей, как, например, то, где было совершено преступление, и почему именно в тот момент. Что именно ускорило развитие событий и привело к акту насилия?
– Нам необходимо переговорить с сэром Энсти, – ответил Питт, глядя лакею в глаза.
– Вот как, сэр? – Лицо слуги оставалось равнодушным и безучастным, словно у фарфоровой совы. – Будьте добры, пройдите в дом. Я извещу сэра Энсти о вашей просьбе. В настоящий момент он завтракает, но, возможно, он примет вас, как только закончит.
Отступив в сторону, он дал полицейским войти, после чего закрыл за ними дверь плавным и бесшумным движением. В доме еще стоял запах траура, словно где‑то по‑прежнему оставались невидимые лилии и блюда с поминального стола. Приспущенные шторы создавали полумрак, снова напомнивший инспектору боль смерти, то, что Уэйбурн потерял сына, мальчика, только‑только вышедшего из детства.
– Пожалуйста, скажите сэру Энсти, что мы готовы произвести арест, – сказал Питт. – Сегодня утром. И мы предпочли бы предварительно полностью ознакомить его с положением дел, – добавил он уже не так холодно. – Но мы не можем ждать.
Наконец лакей встрепенулся, теряя спокойствие. Питт ощутил бесконечное удовлетворение, увидев, как у него отвисла челюсть.
– Арест, сэр? Это связано со смертью мистера Артура, сэр?
– Да. Пожалуйста, сообщите сэру Энсти.
– Да, сэр. Разумеется. – Предоставив полицейским самим пройти в гостиную, лакей поспешил к дверям обеденного зала, постучал и вошел.
Уэйбурн появился практически тотчас же, с хлебными крошками в складках жилета, сжимая в руке салфетку, которую он сразу же отшвырнул, и слуга бесшумной тенью подобрал ее с пола.
Питт открыл дверь гостиной, пропуская Уэйбурна вперед. Как только все вошли и Гилливрей закрыл дверь, Уэйбурн нетерпеливо сказал:
– Вы собираетесь арестовать Джерома? Хорошо. Отвратительное дело, но чем быстрее мы с ним покончим, тем лучше. Я сейчас пошлю за ним. – Он резко дернул за шнурок колокольчика. – Вряд ли я буду вам здесь нужен. Я предпочел бы не присутствовать при этом. Весьма болезненно. Уверен, вы меня понимаете. Разумеется, я вам очень признателен за то, что вы поставили меня в известность в первую очередь. Надеюсь, вы выведете Джерома через черную дверь, да? Я хочу сказать, он ведь будет… как бы это сказать… в общем, э… я не хочу устраивать сцену. В этом нет… – Его лицо залилось краской, болезненно исказилось, словно он наконец проник в ужас преступления, ощутив его леденящий холод. – В этом нет никакой необходимости, – неуклюже закончил Уэйбурн.
Питт не нашел подобающих слов – на самом деле, если задуматься, вообще ничего хотя бы мало‑мальски пристойного.
– Благодарю вас, – пробормотал Уэйбурн. – Вы поступили очень… тактично, принимая в расчет… ну… принимая в расчет все обстоятельства…
Инспектор не смог сдержаться. Он был не в силах притворяться, изображая неведение.
– Дело еще не закончено, сэр. Предстоит еще собрать доказательства, после чего будет суд.
Уэйбурн повернулся к нему спиной, возможно, в попытке отгородиться.
– Естественно. – Он наполнил свой ответ убежденностью, словно с самого начала сознавал это. – Естественно. Но, по крайней мере, этот человек покинет мой дом. Это будет началом конца.
В его голосе прозвучала настойчивость, и Питт не стал спорить. Возможно, все будет просто. Быть может, теперь, когда стала известна значительная часть правды, дальше все пойдет легко, хлынет потоком, и больше не придется добывать правду по крупицам. Может быть, Джером даже сознается в своем преступлении. Не исключено, что ноша стала для него настолько невыносимой, что он испытает облегчение, поняв, что надежды на спасение больше нет, откроет свою страшную тайну, отбросив молчание и всепоглощающее одиночество. Для многих именно эта ноша представляла самое страшное мучение.
– Да, сэр, – сказал Питт. – Мы заберем Джерома сегодня утром.
– Хорошо, хорошо.
Послышался стук дверь, и после ответа в гостиную вошел Джером. Гилливрей тотчас же передвинулся ближе к двери, на тот случай если наставник попытается бежать.
– Доброе утро. – Джером удивленно поднял брови. Если это была игра, то актер он был просто блестящий. В нем не было ни капли неуверенности, у него не бегал взгляд, не дрожала жилка, он даже не побледнел.
Зато лицо Уэйбурна блестело от пота. Он заговорил, уставившись на одну из десятка фотографий, висевших на стене.
– Полиция хочет встретиться с вами, Джером, – натянуто произнес он.
Развернувшись, Уэйбурн вышел; Гилливрей открыл перед ним дверь и закрыл ее за ним.
– Да? – спокойным тоном произнес Джером. – Не могу представить, что вам еще от меня понадобилось. Мне больше нечего добавить.
Питт никак не мог решить, то ли ему сесть, то ли оставаться стоять. Почему‑то ему казалось, что если он сейчас устроится удобно, это будет непочтительно по отношению к трагедии.
– Сожалею, сэр, – наконец тихо промолвил инспектор. – Но сейчас у нас появились кое‑какие новые улики, и мне не остается ничего другого, кроме как произвести арест. – Почему он до сих пор упорно не желал перейти прямо к делу? Этот человек надежно сидел на крючке, еще не чувствуя дыры в губе, не замечая лески, не догадываясь о долгом, безжалостном подъеме из воды.
– Вот как? – Это известие нисколько не заинтересовало Джерома. – Примите мои поздравления. Вы это хотели мне сказать?
Питту казалось, при каждой встрече с этим человеком он в кровь обдирает себе кожу, – и все же никак не мог заставить себя его арестовать. Быть может, все дело было в том, что у Джерома начисто отсутствовало чувство вины, он не испытывал ни страха, ни даже легкого беспокойства.
– Нет, мистер Джером, – ответил инспектор. Он должен принять решение. – У меня есть ордер на ваш арест. – Собравшись с духом, он достал из кармана официальную бумагу. – Морис Джером, я арестовываю вас за убийство Артура Уильяма Уэйбурна, совершенное вечером или ночью 11 сентября 1886 года. Я предупреждаю вас, что все, сказанное вами, будет записано, чтобы впоследствии быть представленным в суде в качестве доказательств.
Казалось, Джером ничего не понял; его лицо оставалось совершенно безучастным. Гилливрей напряженно застыл у дверей, наблюдая за ним, украдкой сжимая кулаки, словно готовясь к внезапному сопротивлению.
Какое‑то мгновение Питт растерянно гадал, не повторить ли ему свое заявление. Но затем до него дошло, что, разумеется, сами слова были абсолютно понятны; просто наставник еще не успел в полной мере осознать их смысл. Потрясение оказалось слишком сильным, слишком неожиданным, и Джерому требовалось какое‑то время, чтобы прийти в себя.
– Ч…ЧТО? – наконец выдавил наставник, все еще слишком ошеломленный, чтобы проникнуться настоящим страхом. – Что вы сказали?
– Я арестовываю вас за убийство Артура Уэйбурна, – повторил Питт.
– Это же какой‑то абсурд! – Джерома охватил гнев от тупости следователя. – Неужели вы действительно считаете, что это я его убил? Во имя всего святого, зачем? Это совершенно бессмысленно. – Внезапно его лицо исказилось горечью. – А я‑то считал вас честным человеком, инспектор. Вижу, я ошибался. Вы не глупы – по крайней мере, не настолько глупы. Следовательно, приходится предположить, что вы человек без принципов, соглашатель – или попросту трус!
Обвинения наставника больно ужалили Питта. Они были несправедливыми. Он арестовывал Джерома, потому что обилие улик не позволяло оставить его на свободе. Это решение было вынужденным; оно не имело никакого отношения к корыстным интересам самого инспектора. Было бы непростительной ошибкой оставлять Джерома на свободе.
– Годфри Уилбурн показал, что вы неоднократно приставали к нему, демонстрируя гомосексуальные наклонности, – строго произнес Питт. – Мы не можем оставить без внимания такое серьезное заявление.
Джером побледнел и как‑то весь обмяк, словно осознав наконец в полной мере весь ужас своего положения.
– Это немыслимо! Это… это… – Он вскинул руки, словно собираясь закрыть лицо, но тотчас же безвольно их уронил. – О господи… – Наставник обернулся, но Гилливрей с решительным видом встал у двери.
Питт вновь почувствовал себя неуютно: разве не смог бы такой великолепный актер, настолько тонко и полно владеющий мастерством перевоплощения, гладко идти по жизни, изображая бесконечное обаяние? Джером сумел бы добиться для себя гораздо большего, чем то, чем он обладал сейчас; его влияние было бы огромным, если бы он приправил свое поведение дружелюбием или толикой юмора, вместо того чтобы ограждать себя стеной напыщенности, как он упорно вел себя с Питтом.
– Сожалею, мистер Джером, но мы вынуждены забрать вас с собой, – беспомощно произнес инспектор. – Для всех будет лучше, если вы без сопротивления последуете за нами. В противном случае вы только сделаете себе хуже.
Наставник поднял брови, давая волю изумлению и гневу.
– Вы угрожаете мне насилием?
– Нет, разумеется, – в бешенстве ответил Питт. Это предположение было нелепым и абсолютно несправедливым. – Я лишь хочу избавить вас от ненужных унижений. Вы предпочитаете, чтобы вас тащили силой, вырывающегося и вопящего благим матом, на глазах у кухарок и лакеев?
Лицо Джерома вспыхнуло, однако он не нашелся, что сказать в ответ. Этот кошмарный сон развивался слишком быстро; наставник судорожно барахтался, все еще стараясь что‑либо возразить на главное обвинение.
Питт шагнул к нему.
– Я к Годфри и пальцем не прикоснулся! – воскликнул Джером. – Я ни к одному из них никогда и пальцем не прикоснулся! Это гадкая клевета! Позвольте мне поговорить с ним – и все сразу же встанет на свои места!
– Это невозможно, – твердо ответил Питт.
– Но я… – Резко дернув головой, Джером застыл. – Инспектор, я позабочусь о том, чтобы вас за это строго наказали. У вас не может быть никаких оснований для подобного обвинения, и если бы я был человеком состоятельным, вы бы ни за что не посмели так со мной обращаться! Вы трус – как я уже говорил! Жалкий, презренный трус!
Была ли в этих словах правда? Не было ли то чувство, которое Питт ошибочно принял за сострадание к Уэйбурну и его семейству, на самом деле лишь облегчением, обусловленным тем, что ответ дался так легко?
Встав по обе стороны от Джерома, полицейские проводили его по коридору, через дверь, обитую зеленой байкой, на кухню, затем вверх по лестнице и на улицу, к поджидавшему извозчику. Если бы кто‑то и обратил внимание, что они вошли в парадную дверь, а вышли через черную, это, скорее всего, списали бы на то, что сначала им был нужен лично сэр Энсти. А если проследить за тем, каким путем кто‑то входит в дом, удается не всегда, то указать, каким путем этот дом нужно покинуть, не составляет никакого труда. Кухарка одобрительно кивнула. Давно уже пришла пора поставить этих полицейских на место. А к наставнику кухарка никогда не питала теплых чувств: напыщенный, высокомерный, ведет себя как джентльмен только потому, что умеет читать по‑латыни – если от этого может быть хоть какой‑нибудь прок!
Все трое не проронили ни слова до самого полицейского участка. Там задержание оформили по всем правилам, и Джерома препроводили в камеру.
– Вам пришлют одежду и туалетные принадлежности, – тихо произнес Питт.
– Как все цивилизованно – вы говорите совсем как рассудительный человек! – насмешливо заметил Джером. – И где я якобы совершил это убийство? Помилуй Бог, в чьей ванне я утопил несчастного мальчишку? Едва ли в его собственной – даже вам такое не могло прийти в голову! Даже не буду спрашивать вас почему. В вашей голове может родиться столько гнусных поводов, что мне плохо станет. Но мне все‑таки хотелось бы знать, где? Вот что мне хотелось бы выяснить.
– Как и нам, мистер Джером, – ответил Питт. – По очевидным причинам, как вы сами сказали. Если у вас есть желание поговорить об этом, буду вам очень признателен.
– Такого желания у меня нет!
– Кое‑кто…
– Эти кое‑кто, вне всякого сомнения, виновны! Я нахожу весь этот кошмар отвратительным. Вы очень скоро обнаружите свою ошибку, и тогда я потребую, чтобы вас примерно наказали. Я не виновен в смерти Артура Уэйбурна и вообще во всем том, что с ним произошло. Я бы предложил вам поискать подобного извращенца среди людей его же общественного положения! Или я требую от вас слишком большого мужества?
– Я и поискал! – нанес ответный удар Питт, в конце концов выведенный из себя. – И пока что нашел лишь утверждение Годфри Уэйбурна о том, что вы к нему приставали! Похоже, что у вас есть слабость, которая могла бы послужить мотивом, и у вас была возможность. Ну, а средство очень простое – вода, она есть у любого.
На этот раз в глазах Джерома мелькнул страх – всего одно мгновение, прежде чем его погасил рассудок, – однако вполне настоящий. Этот характерный вкус нельзя было ни с чем спутать.
– Ерунда! Я был на концерте.
– Но никто вас там не видел.
– Я хожу на концерты слушать музыку, инспектор, а не для того, чтобы заводить глупые разговоры с едва знакомыми людьми и мешать им получать наслаждение своими просьбами высказывать мне такие же пустые банальности! – Джером презрительно смерил взглядом Питта как человека, который не слушает ничего лучше пьяных песен в пивной.
– И в этих ваших концертах не бывает антрактов? – тем же самым ледяным тоном спросил Питт. Обладая высоким ростом, он вынужден был смотреть на Джерома сверху вниз. – Это ведь вполне естественно, так?
– Инспектор, вы любите классическую музыку? – В голосе наставника прозвучало резкое язвительное недоверие. Возможно, порожденное стремлением защититься. Джером нападал на инспектора, на его ум, опыт, рассудительность. И это было вполне объяснимо; отчасти Питт даже сочувствовал ему. Однако в целом подобная высокомерная снисходительность больно его задела.
– Я люблю фортепианную музыку, исполненную хорошо, – ответил он, глядя Джерому в глаза. – И, бывает, мне нравится скрипка.
На какое‑то мгновение между ними установилась родственная связь, приправленная удивлением; затем Джером отвел взгляд.
– Значит, вы ни с кем не разговаривали? – Питт вернулся к допросу, к неприглядной реальности настоящего.
– Ни с кем, – ответил Джером.
– Вы даже не делали замечаний по поводу выступления? – Томас легко мог в это поверить. Ну кто, прослушав прекрасную музыку, захочет обратиться к такому человеку, как Джером? Который мог только разбить волшебство, испортить горьким уксусом сладостное наслаждение. В его натуре не было мягкости или улыбки, не было даже тончайшего налета романтики. Почему ему вообще нравилась музыка? Неужели она исключительно ублажала его чувства, размеренным порядком и благозвучностью взывая к мозгу?
Томас вышел из камеры; у него за спиной с лязгом захлопнулась дверь, тяжелый засов скользнул на место, и тюремщик повернул в замке ключ.
Отправив констебля за личными вещами задержанного, Гилливрей и Питт провели остаток дня в поисках дополнительных улик.
– Я уже побеседовал с миссис Джером, – заявил Гилливрей веселым голосом, за который Питту захотелось его поколотить. – Она не знает, когда ее муж вернулся домой. У нее разболелась голова, и она не очень‑то любит классическую музыку, особенно камерную, о которой, судя по всему, и шла речь в тот вечер. Программа концерта была напечатана заранее, и у Джерома она была. Миссис Джером предпочла остаться дома. Она легла спать и проспала до самого утра.
– Мне это уже сообщил мистер Этельстан, – язвительно заметил Питт. – Быть может, когда у вас в следующий раз появится подобная информация, вы также любезно поделитесь ею и со мной? – Инспектор тотчас же пожалел о том, что дал волю гневу. Не надо было показывать Гилливрею свои чувства. Нужно держаться с достоинством.
Гилливрей усмехнулся, и его извинение явилось абсолютным минимумом правил приличия.
Следователи потратили шесть часов, но так ничего и не обнаружили – ни доказательств виновности Джерома, ни свидетельств его невиновности.
Питт возвращался домой поздно, усталый и продрогший от холода. Начинался дождь, и порывы ветра гнали по сточной канаве старую газету. Инспектору хотелось поскорее оставить этот день позади, отгородиться от него закрытой дверью, посвятить вечер разговорам о чем‑нибудь другом.
Инспектор надеялся, что его жена ни словом не обмолвится о деле.
Войдя в прихожую, Томас снял пальто и повесил его на вешалку, затем заметил, что дверь в гостиную приоткрыта и там горит свет. Неужели Эмили в такой поздний час у них в гостях? У Питта не было ни малейшего желания быть любезным и уж тем более удовлетворять дотошное любопытство своей свояченицы. Он заколебался, гадая, нельзя ли будет как‑нибудь уклониться от этого, но тут Шарлотта распахнула дверь настежь и стало уже слишком поздно.
– О, Томас, ты дома, – сказала она, хотя в этом не было никакой необходимости. Вероятно, она сделала это ради Эмили или того, кто к ней пришел. – А к тебе гость.
Питт опешил.
– Ко мне?
– Да. – Шарлотта отступила на шаг назад. – Миссис Джером.
По всему телу инспектора разлился леденящий холод. В привычную обстановку его дома вторглась пустая и предсказуемая трагедия. Но было уже слишком поздно уклоняться от нее. Чем быстрее он встретится лицом к лицу с этой женщиной, как можно тактичнее объяснит ей все обстоятельства дела и даст понять, что ничего не в силах сделать, тем скорее забудет все и окунется в свою личную жизнь, в вечер, наполненный теми умиротворенными, неотъемлемыми вещами, которые для него так важны: Шарлотта, дети, подробности прошедшего дня.
Питт прошел в гостиную.
Миссис Джером оказалась миниатюрной худенькой женщиной, одетой во все коричневое. Ее светлые волосы мягкими волнами обрамляли лицо, а глаза были широко раскрыты, отчего кожа казалась бледнее, чем на самом деле, почти прозрачной, словно можно было разглядеть под ней кровеносные сосуды. По ее виду безошибочно чувствовалось, что она плакала.
Это составляло худшую часть преступления: жертвы, для которых весь ужас еще только начинался. Эжени Джером предстояло совершить путешествие обратно к своим родителям, – и если ей повезет, они примут ее. В противном же случае ей придется взяться за любую работу, какую она только сможет найти, – швеей, работницей на фабрике, старьевщицей; возможно, она даже попадет в работный дом или от отчаяния пойдет торговать своим телом. Однако пока что миссис Джером еще не представляла всего этого. Вероятно, она все еще сражалась с самим сознанием того, что ее муж виновен, все еще цеплялась за веру в то, что все останется как прежде, что произошла ошибка – ошибка, которую можно исправить.
– Мистер Питт? – дрогнувшим голосом произнесла миниатюрная женщина, шагнув вперед. Питт был из полиции – для нее это была высшая власть.
Томас тщетно пытался подобрать какие‑нибудь слова, которые смягчили бы правду. Ему хотелось только поскорее избавиться от этой женщины и забыть о расследовании – по крайней мере, до тех пор, пока он не будет вынужден завтра снова вернуться к нему.
– Миссис Джером, – начал Питт с единственного, что пришло ему в голову, – нам пришлось арестовать вашего мужа, но с ним все в порядке, он жив и невредим. Вам будет разрешено увидеться с ним – если вы захотите.
– Морис не убивал этого мальчишку. – На глазах миссис Джером навернулись слезы, и она заморгала, не отрывая взгляда от лица Питта. – Я понимаю… я понимаю, что в общении он непростой человек… – она собралась с духом, готовясь совершить предательство, – и многим он не нравится, но в нем нет зла. Он ни за что не злоупотребит оказанным ему доверием. Он человек чести!
Питт готов был в это поверить. Тот человек, кого он разглядел под благопристойной внешностью, нашел бы извращенное удовлетворение в собственном моральном превосходстве, почитая доверие, оказанное ему теми, кого он презирал, теми, кто, по совершенно другим причинам, также презирал его – если эти люди вообще хоть что‑то о нем думали.
– Миссис Джером… – Ну как можно объяснить непреодолимую страсть, которая накатывается внезапно и сметает прочь все доводы рассудка, все тщательно составленные планы поведения? Как можно объяснить чувства, способные толкнуть здравомыслящего во всех остальных отношениях человека самому шагнуть навстречу собственному уничтожению? Эта женщина ровным счетом ничего не поймет и только ощутит невыносимую боль. Несомненно, ей и без того пришлось многое вытерпеть, ведь так? – Миссис Джером, – снова попробовал инспектор, – вашему мужу предъявлено обвинение. Мы вынуждены были задержать его на время проведения расследования. Случается, что человек, поддавшись сиюминутному порыву, совершает поступки, которые никак не вяжутся с его обычным поведением.
Миниатюрная женщина подошла ближе, и Питт ощутил аромат лаванды, слабый и слегка приторный. Кружева на шее у миссис Джером были заколоты старомодной брошью. Она была очень молодая, очень нежная. Черт бы побрал Джерома за его хладнокровную, горькую отчужденность, за его извращенность, вообще за то, что он женился на этой женщине, только чтобы разбить вдребезги ее жизнь!
– Миссис Джером…
– Мистер Питт, моего мужа никак нельзя считать человеком импульсивным. Я замужем за ним одиннадцать лет, и мне ни разу не приходилось видеть, чтобы он, перед тем как что‑нибудь сделать, не обдумывал вопрос со всех сторон, тщательно взвешивая все плюсы и минусы.
И это Питт также готов был легко принять. Джером не из тех, кто будет смеяться вслух, плясать на мостовой или горланить песню. У него сдержанное, непроницаемое лицо, на котором можно увидеть не чувства, а лишь работу ума. Вместо чувства юмора у него едкий сарказм, но в нем нет ничего порывистого. Он даже говорит только после того, как оценит, какое действие произведут его слова, какую пользу или вред ему они принесут. Какую же немыслимую страсть должен был разбередить этот мальчишка, чтобы прорвать возводившуюся годами плотину неудержимым потоком, который в конечном счете привел к убийству?
Если Джером действительно  виноват…
Ну как такой осторожный, выдержанный человек мог оказывать неуклюжие ласки юному Годфри, рискуя всем ради нескольких мгновений не такого уж всеобъемлющего удовлетворения? Или же этот тщательно возведенный фасад начал давать трещину – стена зашаталась, готовая в самом ближайшем времени взорваться страстью и убийством?
Питт посмотрел на миссис Джером. Она была одних лет с Шарлоттой, однако благодаря хрупкому телосложению и изящному лицу выглядела гораздо моложе, гораздо уязвимее. Ей нужен был человек, который будет ее оберегать.
– Ваши родители живут где‑то поблизости? – внезапно спросил Питт. – Есть у вас кто‑нибудь, к кому вы могли бы перебраться?
– О нет! – Лицо миссис Джером исказилось от ужаса, и она, скомкав носовой платок, рассеянно выпустила ридикюль, скользнувший по юбке на пол. Нагнувшись, Шарлотта его подняла. – Благодарю вас, миссис Питт, вы так любезны… – Взяв протянутый ридикюль, миссис Джером крепко стиснула его. – Нет, мистер Питт, об этом не может быть и речи. Мое место – дома, где я могу оказать Морису всю поддержку, какая только в моих силах. Все должны видеть, что я ни на минуту не поверила в эти ужасы, которые про него говорят. Обвинения в его адрес совершенно несправедливы, и мне остается только молить вас, чтобы вы во имя торжества справедливости сделали все, опровергнув их. Вы ведь их опровергнете , правда?
– Я…
– Пожалуйста, мистер Питт! Вы не допустите, чтобы истина оказалась погребена под паутиной лжи, и бедный Морис…
Глаза миссис Джером наполнились слезами, и она, отвернувшись, всхлипнула и бросилась в объятия Шарлотты. Женщина плакала словно ребенок, полностью отдавшись отчаянию, не обращая внимания на то, как к этому отнесутся окружающие.
Шарлотта ласково поглаживала ее по плечу, беспомощно глядя на Питта. Тот не мог прочитать ее мысли. Налицо был гнев, но был ли он вызван действиями мужа, обстоятельствами, миссис Джером, которая вторглась к ним в дом, нагружая их своим горем, или собственным бессилием чем‑либо ей помочь?
– Я сделаю все от меня зависящее, – неловко произнес Питт. – Но я могу лишь установить истину – я не смогу ее подправить. – Какими резкими и жестокими прозвучали эти слова, и какими ханжескими!
– О, благодарю вас, – в промежутке между всхлипываниями и судорожными вздохами пробормотала миссис Джером. – Я в этом не сомневалась – но все равно я вам так признательна. – Она словно ребенок крепко держала руки Шарлотты. – Так признательна…

Чем больше размышлял Питт, тем менее вероятным казалось ему то, что Джером, вопреки своему характеру, поддался импульсивному порыву и стал приставать к Годфри, одновременно поддерживая отношения с его старшим братом. Если у этого человека аппетит разыгрался настолько, что он начисто лишился рассудительности, определенно, на это обратили бы внимание и другие – ведь так?
Вечер прошел отвратительно. Питт упорно отказывался говорить с женой о ходе дела. На следующий день инспектор поручил Гилливрею бесполезное, как он сам искренне верил, задание искать комнату, которую снимали Артур Уэйбурн или Джером. Тем временем сам он снова отправился домой к Уэйбурнам, чтобы еще раз поговорить с Годфри.
Его встретили крайне неблагожелательно.
– Мы уже в мельчайших подробностях разобрали этот крайне болезненный вопрос! – резко заявил Уэйбурн. – Я категорически отказываюсь к нему возвращаться! Неужели с вас недостаточно этой… этой непристойности?
– Непристойностью, сэр Энсти, будет то, что человека повесят за преступление, которое он, как нам казалось, совершил, однако поскольку мы не хотели лишний раз возвращаться к неприятным переживаниям, то не удосужились убедиться в этом наверняка! – тихо промолвил Питт. – Я ни за что не пойду на преступную безответственность. А вы?
– Сэр, вы позволяете себе недопустимые дерзости, черт побери! – воскликнул Уэйбурн. – Не моя задача следить за свершением правосудия. Но таким, как вы, именно за это платят деньги! Занимайтесь своим делом и не забывайте, кто вы такой в моем доме.
– Да, сэр, – натянуто произнес Питт. – А теперь, будьте добры, могу я увидеться с мастером Годфри?
Уэйбурн колебался, смерив инспектора взглядом своих горячих красных глаз. Какое‑то время оба молчали.
– Я должен, – настойчиво сказал Томас.
Пока слуга ходил за Годфри, оба стояли, чувствуя себя неуютно, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Питт сознавал, что его ярость порождена внутренними сомнениями, растущими опасениями, что ему никогда не удастся доказать вину Джерома и тем самым стереть в памяти лицо Эжени Джером, лицо, на котором отражались ее представления о мире, каким она его знала, и о человеке, с кем в этом мире она делила жизнь.
Прочитать враждебность Уэйбурна было куда как проще. Его семья уже познала горе – и вот теперь он защищал ее от новых посягательств, от ненужного вращения ножа в ране. Если бы речь шла о его собственной семье, Питт поступил бы так же.
Вошел Годфри. Как только мальчик увидел инспектора, он залился краской и все его движения стали неуклюжими.
Питт ощутил укол чувства вины.
– Да, сэр? – Годфри стоял спиной к отцу, вплотную, словно тот был стеной, к которой можно было бы прижаться в поисках поддержки.
Не обращая внимания на то, что никто его не приглашал, Питт сел в кожаное кресло. Это позволило ему смотреть на мальчика снизу вверх, вместо того чтобы вынуждать того задирать голову.
– Годфри, мы плохо знаем мистера Джерома, – начал инспектор, как ему хотелось верить, самым что ни на есть обычным тоном. – Для нас очень важно узнать о нем как можно больше. Он почти четыре года был вашим наставником. Вы должны его знать достаточно хорошо.
– Да, сэр, но я даже не догадывался, что он занимается чем‑то плохим. – В ясных глазах мальчишки горел вызов. Годфри расправил свои узкие плечи, и Питт буквально видел, как под фланелевой тканью куртки напряглись его мышцы.
– Это совершенно естественно, – поспешно вставил Уэйбурн, кладя руку сыну на плечо. – Тебя никто в этом не обвиняет, мой мальчик.
Питт с трудом сдержался. Он должен узнать, одно за другим, все те мельчайшие впечатления, создавшие правдоподобный образ человека, который разом перечеркнул долгие годы холодной выдержки, поддавшись внезапной безумной похоти – безумной, потому что она бросала вызов действительности, потому что она не могла дать ему ничего кроме сиюминутного эфемерного наслаждения, при этом уничтожив все то, что тот ценил.
Инспектор неторопливо задавал мальчику вопросы о занятиях, о характере наставника, о том, какие предметы он преподавал хорошо, а какие, казалось, вызывали у него скуку. Он спрашивал про дисциплину на занятиях, про то, как Джером относился к своим обязанностям, ругал ли он за нерадивость. Уэйбурн начинал выходить из себя, теряя терпение. Было видно, что он слушает вопросы Питта с нескрываемым презрением, словно тот тратит время на бесполезные глупости, уклоняясь от реальных проблем ради бесконечного обилия ничего не значащих пустяков. Однако ответы Годфри становились все более уверенными.
Постепенно у Питта стал складываться образ, полностью соответствующий тому человеку, которого он себе представлял, однако это не приносило никакого утешения. Не было никакой новой ниточки, за которую можно было бы ухватиться, никакого нового ракурса, чтобы по‑иному взглянуть на уже известные детали. Джером был хорошим преподавателем, очень ответственным и практически начисто лишенным чувства юмора. Все его редкие шутки были слишком сухими, слишком сдержанными благодаря долгим годам строжайшего контроля над самим собой, чтобы их мог понять тринадцатилетний подросток, родившийся и выросший в достатке. То, что Джерому казалось недостижимыми вершинами, Годфри воспринимал как нечто само собой разумеющееся, по праву принадлежащее ему в той жизни, к которой его готовили. В своих неравных отношениях с наставником он не видел ничего противоестественного. Они принадлежали к различным общественным слоям, и так должно было оставаться и впредь. Мальчику и в голову не приходило, что Джером может на него за что‑то обижаться. Джером был лишь учителем; это далеко не то же самое, что обладать талантом вождя, мудростью, необходимой для самостоятельного принятия решений, внутренней готовностью принимать на себя долг – или одиночество, тяжкую ношу ответственности.
Горькая ирония судьбы заключалась в том, что ожесточенность Джерома, вероятно, была отчасти порождена тем внутренним голосом в его подсознании, который постоянно напоминал ему о пропасти между ним и его учениками, обусловленной не только рождением, но и узостью его мировоззрения, заставляющей его слишком остро сознавать свое положение, вследствие чего он никогда не мог стать лидером. Человек благородного происхождения живет, не ведая смущения. Его положение надежное, и он не обращает внимания на мелочные обиды, он уверен в своем финансовом благополучии и не считает каждый шиллинг.
Все это промелькнуло в голове у Питта, пока он наблюдал за серьезным и даже самодовольным лицом мальчишки. Теперь Годфри чувствовал себя совершенно непринужденно – этот полицейский был совершенно бестолковым, и его можно было не бояться. Пришло время перейти к главному.
– Выказывал ли мистер Джером ярко выраженное предпочтение по отношению к вашему брату? – небрежным тоном спросил Питт.
– Нет, сэр, – ответил Годфри. И тут же у него на лице отобразилось смятение, поскольку он наконец понял то, что уже смутно доходило до него сквозь пелену горя – намеки на нечто непонятное, но омерзительно постыдное, нечто такое, что еще никак не могло отчетливо сформироваться у него в сознании, хотя он помимо воли и пытался себе это представить. – Ну, сэр, не то чтобы я обращал на это внимание тогда. Мистер Джером был очень… можно сказать… в общем, он проводил много времени и с Титусом Суинфордом, когда тот занимался вместе с нами. А это случалось достаточно часто. Наставник Титуса не очень‑то силен в латыни, а мистер Джером знает ее очень хорошо. И к тому же он знает древнегреческий. А еще мистер Холлинс – наставник Титуса – часто болеет простудой. Мы прозвали его «Насморком». – Годфри весьма правдоподобно изобразил хлюпанье носом.
Уэйбурн скривил лицо, недовольный тем, что такому человеку, как полицейский инспектор, занимающему значительно более низкое общественное положение, раскрывают подробности легкомысленных детских проказ.
– А с Титусом мистер Джером также вел себя излишне фамильярно? – спросил Питт, не обращая внимания на Уэйбурна.
Лицо Годфри сжалось.
– Да, сэр. Титус рассказывал мне об этом.
– Вот как? И когда же он вам это сказал?
Мальчик не мигая выдержал его взгляд.
– Вчера вечером, сэр. Я сказал ему, что полиция арестовала мистера Джерома, потому что он сделал с Артуром нечто ужасное. Я пересказал ему то, что говорил вам, о том, как со мной вел себя мистер Джером. И Титус сказал, что и с ним он тоже вел себя так же.
Питт не испытал ни капли удивления – одно лишь серое чувство неизбежности. В конце концов, слабость Джерома проявила себя. Инспектору с самого начала казалось маловероятным, что речь шла о глубоко запрятанной страсти, выплеснувшейся на поверхность без предупреждения. Нет, возможно, уступил ей Джером, поддавшись сиюминутному порыву, но как только он сам признал ее, позволил ей высвободиться в действии, она уже стала неуправляемой. И дальше был лишь вопрос времени, когда какой‑нибудь взрослый распознает в ней то, чем она была.
Какая трагическая случайность, что все так быстро переросло в насилие – в убийство. Если хотя бы один из подростков пожаловался своим родителям, главной трагедии удалось бы избежать – Артуру, самому Джерому, его жене.
– Благодарю вас. – Вздохнув, Питт перевел взгляд на Уэйбурна. – Я был бы очень признателен вам, сэр, если бы вы дали мне адрес мистера Суинфорда, чтобы я смог услышать показания самого Титуса. Вы должны понимать, что недостаточно просто пересказать слова свидетеля, кто бы это ни сделал.
Уэйбурн шумно вдохнул, собираясь спорить, но затем вынужден был признать, что это будет бесполезно.
– Если вы настаиваете, – проворчал он.

Титус Суинфорд оказался жизнерадостным мальчуганом чуть постарше Годфри. Он был шире в плечах, веснушчатое лицо не отличалось красотой, но его природная непринужденность сразу же расположила Питта к нему. Встретиться с младшей сестрой Титуса Фанни инспектору не разрешили. А поскольку он не смог бы привести никаких доводов, чтобы оправдать настойчивость, он встретился только с одним мальчиком, в присутствии его отца.
Мортимер Суинфорд сохранял абсолютное спокойствие. Если бы Питт не был достаточно хорошо знаком с правилами света, он, возможно, принял бы любезность за дружелюбие.
– Разумеется, – богатым, звучным голосом согласился он.
Его руки музыканта покоились на спинке обитого гобеленом кресла. Портной, скроивший пиджак, так мастерски знал свое дело, что почти полностью скрыл округлившееся брюшко, распирающее жилет, и раздавшуюся вширь талию. К подобной тщеславности Питт мог относиться только с сочувствием, даже с восхищением. Самому ему не нужно было прятать подобные физические изъяны, но он дорого бы дал, чтобы обладать хотя бы толикой того лоска, той непринужденности, с которой держался Суинфорд, наблюдая за ним.
– Не сомневаюсь, вы ограничитесь лишь тем, что абсолютно необходимо, – продолжал отец Титуса. – Но вы должны собрать достаточно доказательств для суда – и мы это прекрасно понимаем. Титус… – Он сделал сыну выразительный жест рукой. – Титус, правдиво отвечай на все вопросы инспектора Питта. Ничего не скрывай. Сейчас не время для лживой скромности или неуместного чувства преданности. Сплетников никто не любит, но бывает, что человек становится свидетелем преступления, которое не должно остаться безнаказанным. И в таком случае его долг – сказать правду, без страха и без прикрас. Не так ли, инспектор?
– Совершенно верно, – подтвердил Питт с меньшим воодушевлением, чем должен был бы испытывать.
Заявление мистера Суинфорда было прекрасным. Но почему оно прозвучало неискренним – только ли вследствие его апломба, вследствие того, что он полностью владел ситуацией? Суинфорд не производил впечатление человека, который кого‑либо боялся или испытывал к кому‑либо расположение. И действительно, состояние и родословная обеспечивали ему такое положение, при котором он мог, проявляя лишь чуточку рассудительности, избегать необходимости ублажать окружающих. Ему достаточно было лишь соблюдать общепринятые правила своего общественного слоя, и тогда ничто не могло нарушить его уютную жизнь.
Титус ждал.
– Вы изредка занимались с мистером Джеромом? – поспешил начать Питт, почувствовав, что пауза затянулась.
– Да, сэр, – подтвердил мальчик. – И я, и Фанни. Фанни здорово смыслит в латыни, хотя я и не понимаю, какой ей от нее толк.
– А вам самому какой толк от латыни? – поинтересовался Питт.
Лицо Титуса растянулось в широкой улыбке.
– Я вижу, вы какой‑то странный, правда? Конечно, абсолютно никакого! Однако нам не разрешается признаваться в этом вслух. Латынь считается ужасно хорошим предметом – по крайней мере, так говорит мистер Джером. На мой взгляд, только поэтому он согласился заниматься с Фанни, потому что в латыни она сильнее нас всех. Нормального человека от латыни ведь тошнит, правда? Я хочу сказать, девчонки учатся лучше, особенно по таким предметам, как латынь. Мистер Джером говорит, что латынь ужасно логичный язык, а у девчонок ведь нет никакой логики.
– Абсолютно никакой, – согласился Питт, с трудом сохраняя серьезное лицо. – Я так понял, у мистера Джерома не было особого желания заниматься с Фанни?
– Ни малейшего. Он предпочитает мальчиков. – Внезапно Титус помрачнел, и его веснушчатое лицо залилось краской. – Вы здесь как раз из‑за этого, да? Из‑за того, что случилось с Артуром, и из‑за того, что мистер Джером постоянно нас трогал?
Отпираться не было смысла; судя по всему, Суинфорд уже откровенно поговорил с сыном.
– Да. Мистер Джером вас трогал?
Титус скорчил гримасу, выражая смену чувств.
– Да. – Он пожал плечами. – Но я никогда не придавал этому значения. Годфри мне объяснил, в чем дело. Если бы я знал, сэр, что все закончится смертью бедного Артура, я бы рассказал об этом раньше. – На его лицо набежала тень, серо‑зеленые глаза вспыхнули чувством вины.
Питт ощутил прилив сочувствия. Мальчик уже был достаточно сообразительным и понял, что его молчание привело к трагедии.
– Конечно. – Инспектор непроизвольно накрыл ладонью руку Титуса. – Естественно, рассказали бы, – но вы не могли ни о чем догадываться. Нормальный человек до конца отказывается верить в подобные гадости. Нельзя обвинять всех и каждого на основании одних только голых подозрений. В случае ошибки вы бы поступили по отношению к мистеру Джерому крайне несправедливо.
– Но все вышло так, что Артур погиб. – Успокоить Титуса было не так‑то просто. – Если бы я рассказал обо всем раньше, возможно, я бы его спас.
Питт был вынужден заговорить более откровенно, рискуя нанести глубокую рану.
– А вы понимали, что это нехорошо? – спросил он, выпуская руку мальчика и снова садясь в кресло.
– Нет, сэр! – Титус залился краской, кровь снова прихлынула к его лицу. – Если честно, сэр, я до сих пор не совсем это понимаю. Я даже не могу сказать, хочется ли мне понять – все это очень грязно.
– Грязно. – В глазах этого ребенка, не знающего и малой толики той гнусности, с которой постоянно приходилось сталкиваться инспектору, он сам выглядел испачканным – замаранным своим опытом. – Да, грязно, – повторил Питт. – Мне бы очень не хотелось с этим связываться.
– Да, сэр. Но вы… вы полагаете, что, если бы я догадался раньше, я мог бы спасти Артура?
Питт замялся. Титус не заслужил, чтобы ему лгали.
– Возможно – но, вероятно, все равно не смогли бы. Скорее всего, вам просто никто бы не поверил. Не забывайте, Артур мог сказать сам – если бы захотел!
На лице Титуса отобразилось недоумение.
– А почему он ничего не говорил, сэр? Он ничего не понимал? Но это же невозможно!
– Да, невозможно, ведь так? – согласился Питт. – Мне бы самому хотелось знать ответ на этот вопрос.
– Вне всякого сомнения, он просто испугался. – Суинфорд впервые нарушил молчание после того, как Питт начал расспрашивать его сына. – Бедный мальчик мучился сознанием своей вины – ему было стыдно признаться отцу. Смею предположить, этот жалкий подонок его запугал. А вы как думаете, инспектор? Остается лишь поблагодарить Бога за то, что теперь всему этому положен конец. И мерзавец больше никому не сможет сделать плохо.
Это заявление далеко не полностью соответствовало правде, однако Питт не стал спорить. Он мог только гадать, что принесет судебное разбирательство. Не было никакого смысла заранее пугать этих людей, никакого смысла говорить им, какие горестные и нелицеприятные вещи будут обнажены на процессе. Уж Титусу по крайней мере точно незачем было это знать.
– Благодарю вас. – Инспектор встал, смущенно сознавая, что пиджак, на полах которого он сидел, стал мятым. – Большое вам спасибо, Титус. Большое вам спасибо, мистер Суинфорд. Полагаю, до начала судебного процесса нам больше не придется вас беспокоить.
Суинфорд было шумно вздохнул, однако понимая, что в настоящий момент тратить энергию на споры бесполезно. Он кивнул, выражая свое согласие, и позвонил лакею, чтобы тот проводил Питта до прихожей.
Но тут внезапно дверь распахнулась, вбежала девочка лет четырнадцати и, увидев инспектора, на мгновение смущенно застыла на месте. Но тут же она пришла в себя, расправила плечи и устремила на Питта спокойный взгляд своих серых глаз – довольно прохладный, словно это он, а не она сама, допустил бестактность.
– Прошу прощения, папа, – сказала девочка, поведя плечами под кружевами передника, – я не знала, что у вас посетитель. – Она с первого взгляда оценила инспектора и определила, что он не «гость». Мужчины, принадлежащие к тому же социальному кругу, что и ее отец, носили вместо шерстяных шарфов шелковые кашне и оставляли их тому, кто открывал им дверь, вместе со шляпой и тростью.
– Привет, Фанни, – улыбнувшись, ответил Суинфорд. – Ты пришла, чтобы посмотреть на полицейского?
– Разумеется, нет! – Вскинув подбородок, девочка снова перевела взгляд на Питта, теперь уже осматривая его с ног до головы. – Я пришла сказать, что пришел дядя Эсмонд, а он мне обещал, что, когда я стану достаточно взрослой, чтобы «выходить в свет», он подарит мне на семнадцатилетие жемчужное ожерелье, которое я надену, когда меня будут представлять ко двору. Как вы думаете, там будет присутствовать сама королева или только один принц Уэльский? Как, по‑вашему, королева к тому времени еще будет жива? Она ведь уже ужасно старенькая!
– Понятия не имею, – подняв брови, ответил Суинфорд, весело бросив взгляд на Питта. – Наверное, тебе лучше начать с принца Уэльского, а затем уже двигаться дальше – конечно, при условии, что королева к тому времени еще будет жива, ты не находишь?
– Ты надо мной смеешься, – предостерегающим тоном промолвила Фанни. – Дядя Эсмонд не далее как на прошлой неделе ужинал с принцем Уэльским – он только что сам это сказал!
– В таком случае я не сомневаюсь, что это правда.
– Конечно, правда! – В дверях за спиной у девочки появился Эсмонд Вандерли. – Я бы ни за что не посмел солгать такому проницательному и такому несведущему в светских делах человеку, как Фанни. Дорогая моя девочка, – он положил руку на плечо Фанни. – Тебе действительно пора уже избавляться от излишней прямолинейности, а то это закончится большим скандалом. Ни при каких обстоятельствах  не показывай людям то, что ты раскрыла их ложь! Это основополагающее правило. Люди благородного происхождения никогда не лгут – они иногда путаются в своих воспоминаниях, и одни лишь невоспитанные и грубые особы высказываются по этому поводу вслух. Не так ли, Мортимер?
– Дорогой мой друг, вы у нас признанный знаток светских нравов – ну как я могу с вами спорить? Если хочешь добиться успеха в жизни, Фанни, слушай брата своей матери Эсмонда.
Возможно, его слова и прозвучали несколько колко, но, заглянув ему в лицо, Питт увидел одну только благожелательность. Он также с некоторым интересом отметил, что Суинфорды, Вандерли и Уэйбурны приходились друг другу родственниками.
Эсмонд Вандерли посмотрел поверх головы девочки на Питта.
– Здравствуйте, инспектор, – сказал он, переходя на серьезный тон. – Вы по‑прежнему занимаетесь этим печальным делом, связанным с молодым Артуром?
– Да, сэр. К сожалению, нам предстоит еще очень многое выяснить.
– Вот как? – На лице Вандерли изобразилось легкое удивление. – И что же, например?
Суинфорд едва заметно повел рукой.
– Титус, ты можешь идти. Фанни, если у тебя остались какие‑то проблемы с латынью, садись‑ка лучше за занятия.
– Да, сэр.
Извинившись перед Вандерли, мальчик в замешательстве оглянулся на Питта, сознавая, что этот вопрос в пособиях по этикету не прописан. Как ему быть, отнестись к полицейскому инспектору как к простому торговцу и уйти, подобно джентльмену? Решив так и поступить, Титус взял сестру за руку, к огромному ее недовольству, поскольку девочку разбирало любопытство, и вывел ее из комнаты.
Как только за детьми закрылась дверь, Вандерли повторил свой вопрос.
– Ну, мы понятия не имеем, где произошло преступление, – начал Питт в надежде на то, что эти двое, близко знакомые с семейством Уэйбурнов, смогут что‑нибудь подсказать. Его осенила новая мысль. – А нет ли у Уэйбурнов другого жилья, которым можно было бы воспользоваться? Например, загородного дома? А может быть, сэр Энсти и леди Уэйбурн куда‑нибудь уезжали, оставляя детей с Джеромом?
Нахмурившись, Вандерли задумался. Его лицо стало серьезным.
– Кажется, я припоминаю, что весной они всей семьей выехали в деревню… Разумеется, у них есть загородный дом. А затем Энсти и Бенита на какое‑то время вернулись в Лондон, оставив мальчишек там. Должно быть, с ними находился Джером – естественно, он отправился в деревню вместе с семьей. Нельзя забывать об образовании детей. Знаете, бедный Артур был очень одаренным мальчиком. Даже подумывал о том, чтобы поступить в Оксфорд. Не могу представить себе, зачем – он мог бы всю жизнь не работать. Больше всего ему нравились классические дисциплины. Кажется, он собирался выучить и древнегреческий. Джером был хорошим педагогом, тут ничего не скажешь. Чертовски жалко, что он оказался гомосексуалистом, чертовски жалко. – Он произнес это со вздохом, устремив взор вдаль. На его лице была печаль, но без злости или резкого презрения, что можно было бы ожидать.
– Хуже того, – покачал головой Суинфорд. Его широкий рот округлился, словно воздух в комнате наполнился горечью. – Это еще не все. Энсти сказал, он был заражен болезнью и передал ее Артуру… Бедный мальчик!
– Болезнью? – побледнел Вандерли. – О господи! Это ужасно! Насколько я понимаю, никаких сомнений быть не может?
– Сифилисом, – уточнил Суинфорд.
Отступив назад, Вандерли опустился в большое кресло и зажал кистями глаза, словно стараясь скрыть свое потрясение и в то же время отгородиться от непрошеных образов, возникших у него в сознании.
– Как все это гнусно, черт побери! Какая… какая отвратительная мерзость! – Помолчав, Вандерли рывком вскинул голову и пристально посмотрел на Питта. Глаза у него были такие же серые, как и у Фанни. – И что вы намерены предпринять по этому поводу? – Он замялся, лихорадочно подбирая нужные слова. – Боже милосердный, если все это правда, зараза могла расползтись куда угодно – поразить любого!
– Мы стараемся выяснить об этом человеке все возможное, – ответил Питт, сознавая, что этого недостаточно, совсем недостаточно. – Нам известно, что он вел себя чересчур откровенно с другими детьми, другими мальчиками, однако до сих пор мы не смогли установить, где именно происходили его интимные встречи с Артуром – и где Артур был убит.
– Черт возьми, какое это имеет значение! – взорвался Вандерли, вскакивая на ноги. Его гладко выбритое точеное лицо вспыхнуло, мышцы напряглись. – Вам же известно, что это сделал Джером, ведь так? Помилуй Бог, инспектор, если он был так помешан на своей страсти, он мог снять комнату где угодно! Вы же не настолько наивны, чтобы не понимать этого – в конце концов, это ведь ваше ремесло!
– Я это понимаю, сэр. – Питту пришлось приложить все силы, чтобы не повысить голос, чтобы не выдать свое отвращение и нарастающее чувство беспомощности. – Но я все равно считаю, что обвинение будет гораздо более прочным, если мы сможем разыскать эту комнату – а также кого‑нибудь, кто видел Джерома там, быть может, хозяина, который принимал у него деньги, все равно кого, что‑либо более определенное. Видите ли, пока что мы можем доказать только то, что Джером приставал к Годфри Уэйбурну и Титусу.
– А что вам еще нужно? – воскликнул Суинфорд. – Едва ли Джером совращал мальчишку при свидетелях! Он извращенец, преступник, бог знает где заражающий всех этой грязной болезнью! Но он не дурак, он никогда не терял из виду такие мелочи, как необходимость замести за собой следы!
Вандерли провел рукой по волосам, внезапно снова становясь спокойным и выдержанным.
– Нет, Мортимер, инспектор прав. Ему нужно знать больше. В Лондоне десятки тысяч комнат внаем, и он ни за что не разыщет ту, которая нужна, если только ему случайно не повезет. Но он может найти что‑нибудь другое, кого‑нибудь, кто знал Джерома. Не думаю, что бедняга Артур был единственным. – Он угрюмо опустил взгляд, и его голос стал тише. – Я хочу сказать… этот человек был рабом своей слабости.
– Да, конечно, – согласился Суинфорд. – Однако это работа полиции, а не наша, слава Богу. Мы не должны загружать себя тем, что еще было нужно Джерому – и зачем. – Он повернулся к Питту. – Вы поговорили с моим сыном – я готов считать, что этого достаточно, но если нет, вы должны продолжать расследование везде, где считаете нужным, на улицах или где бы то ни было еще. Не знаю, что вам еще может понадобиться.
– Непременно должно быть что‑то еще.
Питт был в растерянности. Ему было известно так много, и в то же время так мало: объяснения, ставившие все на свое место, – растущая безысходность, вполне объяснимая, одиночество, чувство обделенности. Достаточно ли будет этого, чтобы повесить человека, повесить Мориса Джерома за убийство Артура Уэйбурна?
– Да, сэр, – произнес инспектор вслух. – Да – мы будем искать, повсюду, где только сможем.
– Хорошо. – Суинфорд кивнул. – Хорошо. Что ж, принимайтесь за дело! Всего хорошего, инспектор.
– До свидания, сэр. – Питт молча прошел к Двери и открыл ее. Выйдя в коридор, он забрал у лакея шляпу и пальто.

Шарлотта отправила Доминику письмо, в котором настойчиво просила его ускорить шаги по Устройству знакомства с Эсмондом Вандерли. Она сама смутно представляла себе, что  надеялась узнать, однако сейчас как никогда важно было предпринять эту попытку.
И вот наконец сегодня пришел ответ, в котором Доминик сообщал, что может, если она хочет, проводить ее на вечеринку, хотя он и сомневался, что ей там будет интересно. В приписке он спрашивал, есть ли у нее что‑нибудь подходящее, потому что сборище собиралось модное и даже немного вызывающее. Если Шарлотта решит ехать, он заедет за ней в своем экипаже в четыре часа.
У Шарлотты в голове все смешалось. Разумеется, она поедет! Но что ей надеть, чтобы не опозорить Доминика? Модное и вызывающее! Эмили до сих пор не вернулась в Лондон, так что одолжить наряд у нее было нельзя, даже если бы было время. Взбежав наверх, Шарлотта распахнула настежь дверцы гардероба. Сперва она ощутила надежду. Все ее платья были сшиты по прошлогодней моде – ну или, в крайнем случае, по позапрошлогодней. Но все они были сугубо практичными – а разве можно дать наряду более уничижительную оценку? Ну кому сейчас была нужна их практичность?
Вот бледно‑лиловое платье двоюродной бабушки Веспасии, которое ей дали на похороны. С черной шалью и черной шляпкой оно выглядело траурным – и очень подходящим. Достав платье, Шарлотта критически его оглядела. Определенно, оно было роскошным и очень строгим – облачение герцогини, и притом престарелой. Но если отрезать высокий воротник, сделав откровенный вырез, и выпустить рукава из‑под пелерины, платье станет выглядеть гораздо более современно – больше того, по‑авангардистски!
Блестящее решение! Эмили гордилась бы ею. Не давая себе времени передумать, Шарлотта схватила с ночного столика ножницы для вскрытия писем и принялась за работу. Она знала, что если остановится и задумается о том, что делает, то потеряет всю свою решимость.
Работа была завершена вовремя. Шарлотта уложила волосы в высокую прическу (ах, если бы только Грейси умела прислуживать знатным дамам!), покусала себе губы, наполняя их алой кровью, и пощипала щеки, придавая им цвет, после чего сбрызнула себя лавандовой водой. Когда приехал Доминик, она величественно выплыла ему навстречу, держа голову высоко поднятой, стиснув зубы, не смотря ни вправо, ни влево и уж тем более не на Доминика, чтобы узнать, что он о ней думает.
Когда они сели в экипаж, Доминик открыл было рот, собираясь сделать какое‑то замечание, затем слабо улыбнулся, несколько смущенный, и снова закрыл рот.
Шарлотте хотелось верить, что она не выставляет себя на всеобщее посмешище.
Вечеринка оказалась не похожа на все те, где ей приходилось бывать прежде. Она проходила не в одном зале, а сразу в нескольких, богато украшенных, хотя обстановка и показалась Шарлотте чересчур навязчивой, подражающей в одном помещении двору последних французских королей, в другом – дворцу турецкого султана, а в третьем – чему‑то восточному, с расшитыми золотом шелковыми ширмами. В целом атмосфера была помпезной и несколько вульгарной; у Шарлотты возникли серьезные сомнения в том, мудро ли она поступила, явившись сюда.
Но если она и беспокоилась насчет своего платья, выяснилось, что все ее опасения были напрасны; некоторые наряды были настолько вызывающими, что в сравнении с ними молодая женщина почувствовала себя одетой чрезвычайно скромно. И действительно, хотя ее платье открывало довольно смелым вырезом грудь и оголяло плечи, глядя на него, не возникало тревожного ощущения, что оно полностью сползет с тела, предрекая катастрофу. А Шарлотта, оглянувшись по сторонам, пришла к выводу, что именно эта опасность угрожает нарядам кое‑кого из присутствующих дам. Если бы бабушка их увидела, ее хватил бы апоплексический удар! Молодая женщина стояла и наблюдала за ними, удерживая Доминика за руку, чтобы он не улизнул, оставив ее одну. Поведение некоторых гостей было настолько откровенным, что его ни за что не потерпели бы в тех кругах, в которых Шарлотта вращалась до своего замужества.
Но Эмили всегда говорила, что высший свет сам устанавливает для себя правила.
– Ты хочешь уйти? – с надеждой в голосе прошептал Доминик.
– Разумеется, нет! – ответила Шарлотта, не дав себе времени задуматься из опасения, что она согласится. – Я хочу познакомиться с Эсмондом Вандерли.
– Зачем?
– Я же тебе говорила – речь идет о преступлении.
– Знаю, – резко ответил Доминик. – Полиция уже арестовала учителя. Во имя всего святого, чего ты рассчитываешь добиться, переговорив с Вандерли?
Это был очень разумный вопрос, и Доминик имел определенное право его задать.
– Томас не до конца уверен в его виновности, – шепотом ответила Шарлотта. – В этом деле остается еще очень много неясного.
– Тогда почему он арестовал этого человека?
– Ему приказали!
– Шарлотта…
В этот момент молодая женщина, рассудив, что храбрость является неотъемлемой частью осторожности, отпустила руку Доминика и устремилась вперед, вливаясь во всеобщее веселье.
Она тотчас же обнаружила, что все беседы здесь поверхностные и игривые, изобилующие модными словечками и безудержным смехом, а также многозначительными взглядами. В другой раз Шарлотта, возможно, посчитала бы себя лишней, однако сейчас она была здесь, чтобы смотреть и слушать. Тем немногим, кто обращался к ней, она отвечала односложно, даже не пытаясь завязать разговор, полностью поглощенная наблюдением за окружающими.
Все до одной женщины были богато одеты и буквально источали уверенность в себе. Они легко скользили от одной группы к другой, заигрывая с мастерством, которому Шарлотта завидовала и которое в то же время осуждала. Овладеть подобным искусством было для нее все равно что отрастить за спиной крылья. Казалось, что даже самые непривлекательные одарены способностью блистать остроумием и щеголять собой.
Мужчины также были одеты по последнему слову моды: безукоризненно скроенные пиджаки, пышные галстуки, вызывающе длинные волосы, вьющиеся так, что позавидовала бы и женщина. В кои‑то веки Доминик выглядел блеклым. На фоне остальных его правильное лицо казалось скромным, одежда была строгой – и Шарлотта поймала себя на том, что так ей нравится гораздо больше.
Один стройный молодой мужчина с красивыми руками и страстно чувственным лицом стоял в одиночестве у стола, не отрывая взгляда темно‑серых глаз от пианиста, исполняющего на рояле ноктюрн Шопена. У Шарлотты мелькнула мысль, не чувствует ли он себя здесь таким же лишним, как и она сама. На лице у него было написано несчастье, глубокое горе, которое он стремился развеять, но тщетно. А что, если это и был Эсмонд Вандерли?
Шарлотта обернулась, ища Доминика.
– Кто это? – шепотом спросила она.
– Лорд Фредерик Тернер, – ответил тот, и на его лицо набежала тень, которую Шарлотта не смогла объяснить. В ней была неприязнь, смешанная с еще чем‑то непонятным. – А Вандерли я пока что не вижу. – Крепко взяв Шарлотту за локоть, Доминик увлек ее вперед. – Перейдем в следующий зал. Возможно, он там.
Поскольку Шарлотта не собиралась вырываться силой, ей не оставалось выбора, кроме как последовать за Домиником.
Кое‑кто подходил к нему, и Доминик представлял Шарлотту как свою свояченицу мисс Эллисон. Разговоры получались тривиальными и пустыми; Шарлотта не задерживала на них свое внимание. Выразительная женщина с черными вьющимися волосами мастерски перехватила Доминика и увела его прочь, небрежным, интимным движением взяв под руку, и Шарлотта неожиданно осталась одна.
Скрипач исполнял какое‑то произведение, казалось, без начала и без конца. Вскоре к Шарлотте подошел по‑байроновски красивый мужчина с дерзким открытым взглядом, полным веселья.
– Эта музыка невыразимо нудная, вы не находите? – заметил он, показывая, что хочет завязать беседу. – Не могу взять в толк, зачем он это делает?
– Быть может, чтобы дать всем желающим предмет для непринужденного начала разговора? – холодно предположила Шарлотта. Ее не представили этому мужчине, и он позволял себе недопустимую вольность.
Похоже, замечание молодой женщины его позабавило, и он откровенно осмотрел ее, задержав взгляд на открытых плечах и шее. Шарлотта пришла в бешенство, поняв по жару, разлившемуся по коже, что она покраснела. Только этого не хватало!
– Вы здесь прежде не бывали, – заметил мужчина.
– Должно быть, вы приходите сюда регулярно, раз обратили на это внимание. – Шарлотта обильно приправила свой голос едкой язвительностью. – Я удивлена, ведь вам здесь неинтересно.
– Я имел в виду только музыку. – Он покачал головой. – К тому же я оптимист. Я прихожу сюда в постоянной надежде на какое‑нибудь восхитительное приключение. Кто бы мог предсказать, что я познакомлюсь здесь с вами?
– Вы со мной не познакомились! – Шарлотта попыталась заморозить дерзкого нахала ледяным взглядом, но на того это не оказало никакого воздействия; больше того, похоже, это позабавило его еще больше. – Вы силой навязали мне знакомство, продолжать которое у меня нет ни малейшего желания! – добавила она.
Мужчина рассмеялся вслух – приятный звук, выражающий искреннее веселье.
– Знаете, дорогая, а вы не такая, как все! Уверен, я проведу в вашем обществе неповторимый вечер, и вы обнаружите, что я не страдаю недостатком щедрости и не слишком требователен.
Внезапно все с омерзительной четкостью встало на свои места: это было место встреч! Многие из присутствующих здесь женщин были куртизанками, и этот наглец принял ее за одну из них. Шарлотта вспыхнула, ругая себя за собственную недогадливость, а также за то, что отчасти она была польщена оказанным ей вниманием. Ее захлестнул бесконечный стыд.
– Мне нет ни малейшего дела до того, что вы собой представляете! – задыхаясь, воскликнула она. – И я выскажу несколько крайне нелицеприятных слов своему свояку за то, что он меня сюда привел, – добавила она, покривив душой. – Его чувство юмора оставляет желать лучшего!
Крутанув юбками, Шарлотта поспешила прочь, оставив нахала остолбеневшим от удивления, но развеселенным случившимся, поскольку у него появилась занятная история, которую можно было рассказать приятелям.
– Поделом тебе, – с некоторым злорадством сказал Доминик, когда Шарлотта разыскала его.
Обернувшись, он указал на мужчину, одетого изящно, но неброско, по последнему писку моды, но так, что это не казалось надуманным. Черты лица незнакомца были приятные, волосы не обладали чрезмерной длиной.
– Позволь представить тебе мистера Эсмонда Вандерли – моя свояченица мисс Эллисон.
Шарлотта оказалась не готова к этому; она еще не успела собраться с мыслями после предыдущей встречи.
– Как поживаете, мистер Вандерли? – произнесла она с гораздо меньшим самообладанием, чем намеревалась. – Доминик так много рассказывал о вас. Я рада возможности с вами познакомиться.
– По отношению ко мне он не был так любезен, – с обаятельной улыбкой ответил Вандерли. – Вас он держал в строжайшей тайне, что я нахожу с его стороны, возможно, и разумным, но в то же время крайне эгоистичным.
Теперь, оказавшись лицом к лицу с ним, Шарлотта ломала голову, как перевести разговор на Артура Уэйбурна и вообще на что‑либо, связанное с Джеромом. Сама мысль встретиться с Вандерли в такой обстановке казалась ей нелепой. Эмили смогла бы устроить все с большей уверенностью – ну как она могла поступить так беспечно, отлучившись именно тогда, когда она так нужна! Ей следовало оставаться в Лондоне и гоняться за убийцами, а не скакать верхом по лестерширским болотам за какой‑то несчастной лисой!
На мгновение опустив взгляд, Шарлотта снова подняла его с открытой, хотя и несколько смущенной улыбкой.
– Возможно, Доминик посчитал, что ввиду тяжкой утраты, недавно постигшей вас, вам не до новых знакомств. В свое время в нашей семье также случилось большое горе, и мы понимаем, что это может иметь самые непредвиденные последствия.
Ей хотелось верить, что улыбка, сочувствие проявятся в ее взгляде и что Вандерли правильно их поймет. Помилуй Бог! Если ее снова неправильно поймут, она этого не перенесет!
– Какую‑то минуту назад тебе хотелось только, чтобы тебя оставили одну, – с жаром продолжала Шарлотта, – но вот уже ты больше всего на свете жаждешь оказаться в толпе людей, которым нет ни малейшего дела до твоих переживаний. – Она осталась довольна своим экспромтом: сама Эмили гордилась бы подобным приукрашиванием правды.
Вандерли был поражен.
– Боже милосердный! Как вы проницательны, мисс Эллисон! Я даже не догадывался, что вам известно о трагедии, постигшей нашу семью. Доминик, судя по всему, о ней даже не подозревает. Вы прочитали обо всем в газетах?
– О нет! – не задумываясь, солгала Шарлотта. Она еще не забыла, что дамы из приличного общества этого не делают. От чтения газет перегревается кровь; считалось вредным для здоровья излишне возбуждаться, не говоря уж про этическую сторону. Ее осенила мысль получше: – У меня есть подруга, которая также имела дело с этим мистером Джеромом.
– О господи! – устало промолвил Вандерли. – Бедняга!
Шарлотта опешила. Неужели он имел в виду Джерома? Определенно, испытывать сочувствие Вандерли мог только в отношении Артура Уэйбурна.
– Какая трагедия, – согласилась она, подобающим образом понизив голос. – Он был так молод! Загубленная невинность – это всегда ужасно. – Собственные слова показались Шарлотте скучным нравоучением, однако в первую очередь она думала о том, чтобы разговорить Вандерли и что‑нибудь у него выпытать, а не о том, чтобы самой произвести на него хорошее впечатление.
Его широкий рот едва заметно скривился.
– Мисс Эллисон, вы сочтете меня крайне невежливым, если я с вами не соглашусь? Лично я нахожу полную невинность чем‑то невыносимо скучным, и рано или поздно ее все равно неизбежно приходится терять, если только человек полностью не отрекается от жизни, уходя в монастырь. Но, смею предположить, даже туда все равно вторгаются те же самые извечные зависть и злоба. И надо стремиться к тому, чтобы заменить невинность на чувство юмора и немного стиля. К счастью, Артур обладал и тем, и другим. – Вандерли чуть приподнял брови. – У Джерома же, напротив, и то и другое отсутствует. И, конечно, у Артура было обаяние, в то время как Джером, этот бедный мужеложец, полный осел. У него нет ни легкости, ни даже основополагающего умения выживать в обществе.
Доминик сверкнул на него глазами, но, судя по всему, не смог найти подходящих слов, чтобы ответить на подобную откровенность.
– О! – Вандерли одарил Шарлотту открытой, искренней улыбкой. – Прошу прощения, мой язык ничем нельзя оправдать. Я только что узнал, что этот жалкий человек навязывал знаки внимания также и моему младшему племяннику и сыну кузена. То, что произошло с Артуром, ужасно само по себе, но я все еще не могу прийти в себя от известия, что Джером приставал к Годфри и Титусу. Так что проявите снисхождение и спишите мою бестактность на чувство потрясения.
– Конечно, поспешно заверила его Шарлотта, не из чувства вежливости, а потому что искренне так считала. – Должно быть, это совершенно порочный человек, и любой человек, обнаружив, что подобный извращенец в течение нескольких лет учил детей, от ужаса начисто забыл бы, как вести светские разговоры. Я поступила бестактно, заговорив об этом. – Ей хотелось верить, что Вандерли не воспримет ее слова буквально и не сменит тему. Не слишком ли осторожно она себя ведет? – Будем надеяться, что расследование завершится в самое ближайшее время и этого мерзавца отправят на виселицу, – добавила Шарлотта, пристально наблюдая за лицом своего собеседника.
Длинные ресницы опустились в движении, выражающем боль и стремление к уединению. Шарлотта пожалела о том, что упомянула про виселицу. Сама она меньше всего желала этого – и Джерому, и кому бы то ни было другому.
– Что я хотела сказать, – торопливо заговорила женщина, – так это то, что судебный процесс будет коротким, и ни у кого не останется сомнений в том, что Джером виновен!
Вандерли посмотрел ей прямо в глаза. Он ответил с откровенностью, показавшейся совершенно не к месту на этой вечеринке, полной притворства и лицемерия.
– Выстрел наповал, мисс Эллисон? Да, я тоже надеюсь на это. Гораздо лучше похоронить все грязные мелочи. Кому нужно обнажать боль? Прикрываясь стремлением к истине, мы суемся в лабиринт проблем, которые нас нисколько не касаются. Артура все равно не воскресишь. Так пусть же этот жалкий наставник будет осужден так, чтобы все его меньшие грехи не выставлялись на обозрение сладострастной публики, упивающейся сознанием собственной правоты.
Внезапно Шарлотте стало стыдно. Она почувствовала себя конченой лицемеркой. Она занималась именно тем, что осуждал Вандерли, с чем она сама молчаливо соглашалась: копалась во всех мыслимых пороках в бесконечном стремлении найти правду. Она действительно считала Джерома невиновным, или же просто давала волю своему любопытству, как другие?
Шарлотта на мгновение зажмурилась. Это все нематериально! Томас в это не верит – по крайней мере, его терзают отчаянные сомнения. Пусть Джером извращенец, но он заслуживает честного разбирательства!
– Если он виновен? – тихо спросила молодая женщина.
– А вы считаете, он невиновен? – Вандерли пристально смотрел на нее, и его взгляд был полон горя. Возможно, он опасался еще одного мучительного и выматывающего испытания для своей семьи.
Шарлотта поняла, что попала в ловушку; мгновение искренности прошло.
– О… я понятия не имею! – Она широко раскрыла глаза. – Надеюсь, полиция редко ошибается.
С Доминика было уже достаточно.
– Я склонен считать это крайне маловероятным, – с неприкрытой резкостью заметил он. – В любом случае, тема эта очень неприятная, Шарлотта. Уверен, тебе будет приятно услышать, что Алисия Фицрой‑Хэммонд вышла замуж за этого невероятного американца – как там его зовут? – Виргилия Смита. И у нее будет ребенок. Она уже на время покинула свет. Ты ведь их помнишь, не так ли?
Шарлотта обрадовалась этой новости. Алисия очень переживала смерть своего первого мужа, случившуюся незадолго до убийств на Ресуррекшн‑роу.
– О, я так рада! – искренне воскликнула она. – Как ты думаешь, она ответит, если я ей напишу?
Доминик скорчил гримасу.
– Не могу себе представить, чтобы Алисия тебя забыла, – сухо произнес он. – Обстоятельства вашего знакомства едва ли можно назвать заурядными. Человек не каждую неделю натыкается на трупы!
Какая‑то женщина в ярко‑розовом платье взяла Вандерли за пуговицу сюртука и увела прочь. Тот последовал за ней неохотно, смущенно оглянувшись, однако воспитание не позволило ему отказаться от такого бесцеремонного приглашения.
– Надеюсь, теперь ты удовлетворена? – язвительно поинтересовался Доминик, когда Вандерли удалился. – Потому что в противном случае тебе предстоит уйти отсюда недовольной. Я не собираюсь задерживаться здесь ни минуты!
Шарлотта хотела было возразить, чисто из принципа. Но, если честно, ей не меньше Доминика хотелось уйти.
– Да, спасибо, – елейным голосом произнесла она. – Ты проявил просто верх терпения.
Подозрительно посмотрев на нее, Доминик решил все же не ставить под сомнение ее замечание, внешне похожее на комплимент, и принять подарок. Они вышли на вечерний осенний воздух, оба испытывая облегчение, но каждый по своей собственной причине, и поехали домой. Шарлотта испытывала настойчивую потребность сменить этот вызывающий наряд до того, как возникнет необходимость объясняться по его поводу с мужем, – о таком подвиге сейчас не могло быть и речи.
И у Доминика также не было никакого желания становиться свидетелем подобной конфронтации, с каким бы уважением ни относился он к Питту – а может быть, как раз вследствие этого. У него все сильнее крепло подозрение, что инспектор вовсе и не давал добро на эту встречу с Вандерли.

Глава 5

В тщетных поисках новых доказательств прошло еще несколько дней. Полиция опрашивала домовладельцев, однако их было так много, что речь могла идти только о выборочной проверке. Определенные надежды возлагались на то, что кто‑нибудь сам даст о себе знать, соблазнившись небольшим вознаграждением. Таких оказалось трое. Первым был содержатель борделя из Уайтчепела, который с блеском в глазах потирал руки в надежде на более снисходительное отношение со стороны полиции в обмен на свое сотрудничество. Однако радость Гилливрея оказалась недолгой, поскольку выяснилось, что этот человек не может хоть сколько‑нибудь достоверно описать Джерома или Артура Уэйбурна. Питт на это и не рассчитывал, поэтому сознание собственного превосходства хоть как‑то смягчило его раздражение.
Второй была нервозная женщина маленького роста, сдававшая комнаты в Севен‑Дайлс. Очень уважаемое заведение, настаивала она, – исключительно для джентльменов с высочайшими моральными устоями! Хозяйка опасалась, что вследствие своего доброго характера и незнакомства с наиболее низменными сторонами человеческой натуры пострадала от гнусного обмана, причем самым трагическим образом. Нервно перекладывая муфту из одной руки в другую, она упрашивала Питта поверить в ее полное неведение относительно истинных целей, для которых использовался ее дом: это же просто ужасно, куда только катится мир?
Питт согласился с ней насчет того, что подлецов и мерзавцев в жизни хватает, однако высказал предположение, что раньше было ничуть не лучше. С этим хозяйка решительно не согласилась – во времена ее матери ничего подобного не было, ибо в противном случае эта добрая женщина, да упокоится с миром ее душа, предупредила бы свою дочь не сдавать комнаты незнакомым людям.
Однако хозяйка опознала по предъявленным фотокарточкам не одного только Джерома, но и трех других мужчин, сфотографированных специально для этой процедуры – всех троих полицейских. Когда дошла очередь до фотографии Артура, взятой у Уэйбурна, женщина уже окончательно запуталась и утверждала, что Лондон кишит всеми мыслимыми пороками и еще до Рождества будет уничтожен подобно Содому и Гоморре.
– Почему люди так поступают? – бушевал Гилливрей. – Полиция же впустую тратит время – неужели они этого не понимают? За такое нужно наказывать!
– Не говорите глупостей, – начинал терять терпение Питт. – Она одинокая женщина, перепугана…
– В таком случае пусть не сдает комнаты тем, кого не знает, – ядовито возразил Гилливрей.
– Вероятно, для нее это единственное средство к существованию.
Теперь Питт уже был откровенно взбешен. Гилливрею не помешало бы поработать рядовым констеблем, где‑нибудь в трущобах Блюгейт‑филдс, Севен‑Дайлс или Девилз‑акр. Пусть посмотрит на нищих, лежащих вповалку в дверях ночлежек, пусть ощутит запах немытых тел и сточных канав. Пусть вкусит висящую в воздухе грязь, копоть печных труб, вечную промозглую сырость. Пусть услышит писк крыс, снующих среди отбросов, и взглянет в пустые глаза детей, знающих, что им суждено здесь жить и умереть, умереть, возможно, не дожив до тех лет, сколько Гилливрею сейчас.
Положение женщины, обладающей хоть какой‑то недвижимостью, относительно стабильно; у нее есть крыша над головой, а если она сдает комнаты, то и хлеб на столе и одежда. По меркам Севен‑Дайлс, ее можно считать богатой.
– Тогда ей нужно к этому привыкнуть, – стоял на своем Гилливрей, не ведая о мыслях своего начальника.
– Смею предположить, она уже давно к этому привыкла. – Питт глубже копнулся в своих чувствах, радуясь случаю отпустить узду, на которой сдерживал их большую часть времени. – Но все равно ей больно! Вероятно, бедная женщина привыкла голодать, привыкла мерзнуть, привыкла находиться в страхе половину того времени, что она бывает в сознании. И, вероятно, она обманывает себя относительно того, с какой целью используются ее комнаты, и в мечтах видит себя лучше, чем на самом деле: более мудрой, более доброй, более красивой и более значительной – подобно остальному человечеству. Быть может, она хотела только, чтобы мы одолжили ей немного славы на день‑два, дали ей то, о чем говорить с подругами за чаем – или за джином; вот она и убедила себя в том, что Джером снимал у нее комнату. Что вы предлагаете – предъявить ей обвинение в том, что она ошиблась? – Инспектор дал выход всей своей неприязни по отношению к Гилливрею и его самодовольному высокомерию, что проявилось в язвительной насмешливости, пропитавшей его голос. – Помимо всего прочего, это едва ли поспособствует тому, чтобы другие люди вызывались нам помочь – ведь так?
Гилливрей посмотрел на него с нескрываемой обидой.
– Я считаю, сэр, что вы поступаете неблагоразумно, – натянуто произнес он. – Все это я и сам понимаю. Однако нельзя отрицать, что эта женщина напрасно отняла у нас время!
Что было верно и в отношении третьего заявителя, обратившегося в полицейский участок с утверждением, будто он сдавал комнаты Джерому. Это был кругленький человечек с трясущимися щеками и густой копной седых волос. Он содержал пивную на Майл‑Энд‑роуд, и, по его словам, джентльмен, полностью отвечающий описанию Джерома, неоднократно снимал у него комнаты, расположенные непосредственно над залом. Этот джентльмен имел тогда вполне респектабельный вид, был строго одет, говорил культурным языком, и его регулярно навещал один юноша благородного происхождения.
Однако и этот хозяин также не смог опознать Джерома среди нескольких предъявленных ему фотографий, а когда Питт начал пытливо его расспрашивать, его ответы становились все более и более туманными, и в конце концов он пошел на попятную и заявил, что, по‑видимому, обознался. После того как он более тщательно обдумал этот вопрос, Питт помог ему воскресить в памяти то, что упомянутый джентльмен говорил с акцентом северных графств и к тому же был склонен к полноте, а голова его успела практически полностью лишиться растительности.
– Проклятие! – выругался Гилливрей, как только и этого незадачливого свидетеля выпроводили из комнаты. – Вот он и впрямь  впустую отнимал у нас время! И вообще, какие люди могут отправиться пить пиво туда, где было совершено убийство?
– Да самые разные, – с отвращением ответил Питт. – Если хозяин заведения будет рассказывать об этом всем и каждому, количество завсегдатаев у него, пожалуй, увеличится вдвое.
– В таком случае мы должны предъявить ему обвинение!
– В чем? В худшем случае мы сможем лишь его напугать – но при этом потратим впустую гораздо больше времени, не только нашего собственного, но и судей. А хозяин выпутается – да еще станет народным героем! Его пронесут на руках по всей Майл‑Энд‑роуд, и его заведение будет каждый вечер битком набито. Хоть продавай входные билеты!
Гилливрей в ярости захлопнул блокнот, не в силах ничего вымолвить, поскольку он не хотел показаться грубым, высказав вслух единственные слова, которые пришли ему в голову.
Питт улыбнулся и дал Гилливрею увидеть эту улыбку.
Расследование продолжалось. Уже наступил октябрь, и с приближением конца осени улицы становились все более яркими и контрастными. Холодный ветер проникал под пальто, а первые заморозки делали мостовую скользкой. Полицейским удалось последовательно проследить всю карьеру Джерома, и все его предыдущие работодатели отмечали его замечательные преподавательские способности. Хоть некоторые и признавались в том, что не испытывали к Джерому особой личной симпатии, все до одного были полностью Удовлетворены его работой. И все были абсолютно уверены в том, что и личная жизнь у него размеренная и строгая – можно даже сказать, по‑монашески аскетичная. Определенно, он производил впечатление человека, начисто лишенного воображения и чувства юмора, что окружающие никак не могли понять. Как сходились все, кто его знал: не слишком приятный в общении, но пристойный до крайности, даже педант, и невыносимый зануда.
Пятого октября Гилливрей без стука вошел в кабинет Питта, со щеками, раскрасневшимися от гордости собственными успехами, а может быть, от пронизывающего ветра на улице.
– В чем дело? – раздраженно спросил инспектор.
Пусть Гилливрей обладал честолюбием и считал себя на голову выше простого полицейского, что соответствовало действительности, однако это еще не давало ему права бесцеремонно входить в кабинет, не дожидаясь приглашения.
– Нашел! – с сияющим лицом воскликнул Гилливрей. Его глаза горели торжеством. – Я наконец нашел ее!
Питт поймал себя на том, что помимо воли у него участился пульс. И обусловлено это было не радостью, что не поддавалось объяснению. Какое же еще чувство он мог испытывать?
– Комнату? – спокойным тоном спросил он, после чего с трудом сглотнул комок в горле. – Вы нашли комнату, где был утоплен Артур Уэйбурн? На этот раз вы уверены? Вы сможете доказать это в суде?
– Нет, нет! – замахал руками Гилливрей. – Не комнату. Гораздо лучше. Я нашел проститутку. Теперь у нас есть доказательства того, что Джером прибегал к продажной любви. Я получил даты, время, места, все – и Джером однозначно опознан по фотокарточке!
Питт с отвращением выпустил задержанный вдох. Он не желал иметь дело с этими грязными – и совершенно бесполезными – фактами. У него перед глазами возникло лицо Эжени Джером, и он пожалел о том, что Гилливрей проявил самодовольное рвение и добился успеха. Черт бы побрал Мориса Джерома! Черт бы побрал Гилливрея! А заодно и Эжени, за ее слепую наивность!
– Бесподобно, – язвительно заметил инспектор. – И абсолютно бессмысленно. Мы пытаемся доказать, что Джером развлекался с малолетними подростками, а не покупал услуги уличных женщин!
– Но как вы не понимаете! – Гилливрей склонился над столом, и его сияющее торжеством победы лицо оказалось всего в каком‑нибудь футе от лица Питта. – Эта проститутка и есть малолетний подросток! Его зовут Альби Фробишер, ему семнадцать лет – он всего на год старше Артура Уэйбурна. Этот Фробишер клянется, что знаком с Джеромом уже четыре года, и тот все это время имел с ним интимные отношения! Больше нам ничего не нужно. Фробишер даже говорит, что Артур Уэйбурн занял его место – Джером сам в этом признался. Вот почему до сих пор Джерома ни в чем не подозревали – он больше ни к кому не приставал. Он платил за удовлетворение своей извращенной похоти – до тех пор, пока не воспылал страстью к Артуру. И тогда, совратив Артура, он перестал встречаться с Альби Фробишером – поскольку необходимость в этом отпала. Это все объясняет, разве вы не видите? Все встало на свое место!
– А как насчет Годфри – и Титуса Суинфорда?
Почему Питт начал возражать? Как сказал Гилливрей, все встало на свои места; даже был получен ответ на вопрос, почему Джерома до сих пор ни в чем не подозревали, почему он так мастерски владел собой, почему внешне выглядел безупречным – до случая с Годфри.
– Итак? – повторил инспектор. – Как насчет Годфри?
– Понятия не имею.
На мгновение Гилливрей был сбит с толку. Затем в его глазах мелькнуло прозрение, и Питт без труда прочитал его мысли. Гилливрей решил, что инспектор ему завидует, поскольку это он, Гилливрей, а не Питт, отыскал недостающее звено.
– Быть может, совратив новую жертву, Джером решил больше не платить за интимные услуги? – предположил напарник. – Или, быть может, Альби задрал цену. Может быть, у Джерома возникли проблемы с деньгами? Или, скорее всего, он просто вошел во вкус, общаясь с юношами благородного происхождения – прикоснувшись к высшему классу… Возможно, он предпочел неискушенность девственника весьма потертому опыту профессионального торговца телом?
Взглянув на гладкое, холеное лицо Гилливрея, Питт проникся к нему ненавистью. Возможно, то, что он сказал, соответствовало действительности, однако самодовольная легкость, с какой эти слова вылетели между идеально ровными зубами, вызывала у инспектора отвращение. Гилливрей говорил о гнусных извращениях, о деградации личности, испытывая при этом не больше мучительной боли, чем если бы речь шла о меню на ужин. Что у нас на сегодня, бифштекс или жареная утка? А может быть, пудинг?
– Похоже, вы подумали обо всех мелочах, – сказал инспектор, скривив губы, тотчас же объединяя Гилливрея с Джеромом – если и не по конкретным поступкам, то по устремлениям, по характеру мышления. – Мне следовало бы дольше задержаться на этих вопросах, и тогда, возможно, я до всего дошел бы сам.
От прилива крови лицо Гилливрея стало ярко‑пунцовым, однако он не смог подобрать ответ, не содержащий слов, которые только подкрепили бы обвинение Питта.
– Что ж, полагаю, у вас есть адрес этого парня, торгующего своим телом? – продолжал Томас. – Вы уже сообщили мистеру Этельстану?
Лицо Гилливрея тотчас же прояснилось, чувство удовлетворения вернулось подобно приливной волне.
– Да, сэр, без этого никак нельзя было обойтись. Я встретил его, вернувшись в участок, и он спросил у меня, есть какие‑либо успехи в расследовании. – Гилливрей позволил себе улыбнуться. – Мистер Этельстан обрадовался.
Питт легко поверил в это, даже не глядя на злорадство в глазах Гилливрея. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы скрыть собственные чувства.
– Да, – сказал он. – Не сомневаюсь в этом. Где этот Альби Фробишер?
Гилливрей вручил ему листок бумаги. Инспектор прочитал адрес. Это был дом с комнатами внаем, пользующийся определенной репутацией, – расположенный в Блюгейт‑филдс. Как это удобно, как это подходит!

На следующий день, уже ближе к вечеру, Питт наконец застал Альби Фробишера дома, причем одного. Он жил в обветшалом здании с грязным кирпичным фасадом в переулке, отходящем от одной из главных улиц. Оконные рамы и деревянная дверь дома облупились и разбухли от сырого воздуха с реки.
За входной дверью простиралась ярда на три конопляная циновка, призванная впитывать грязь с улицы, принесенную на ботинках, а за ней начинался порядком вытертый ковер ослепительно‑красного цвета, который наполнял коридор неожиданным теплом, создавая иллюзию того, будто вошедший попадал в более чистый, более богатый мир, где за закрытыми дверями и на освещенных газовыми рожками верхних этажах, куда вели полутемные лестницы, его ждало что‑то хорошее и светлое.
Питт быстро поднялся наверх. Несмотря на то, что ему уже несчетное число раз приходилось бывать в борделях, притонах, питейных забегаловках и работных домах, он с непривычки чувствовал себя неуютно, оказавшись в заведении мужской проституции, особенно если учесть, что в этом месте работали и подростки. Это был самый низменный из человеческих пороков; и при мысли о том, что кто‑нибудь, хотя бы только другой посетитель, на мгновение вообразит, будто он пришел сюда ради услуг, которые здесь оказывают, инспектор густо покраснел, и у него в душе все перевернулось.
Последний лестничный пролет Питт пробежал, перепрыгивая через ступеньку. Резко постучав в комнату номер четырнадцать, он тотчас перенес вес тела на одну ногу и развернулся боком, готовый навалиться на дверь, если та не откроется. От мысли, что он стоит здесь, на лестничной площадке, умоляя впустить его, у него по груди потекли струйки жаркого пота.
Но выбивать дверь не пришлось. Она мгновенно чуть приоткрылась, и тихий, робкий голос спросил:
– Кто там?
– Инспектор Питт, полиция. Вчера вы говорили с сержантом Гилливреем.
Дверь сразу же широко распахнулась, и Питт шагнул внутрь. Первым делом он непроизвольно оглянулся, проверяя, нет ли в комнате кого‑либо еще. От сводника или сутенера вряд ли можно было ожидать насилия, и все же могло случиться всякое.
Комната была богато украшена, с кружевными покрывалами и алыми и пурпурными подушечками, с газовых рожков свисали стеклянные подвески. На мраморном столике рядом с огромной кроватью стояла бронзовая статуэтка, изображающая обнаженного мужчину. Плюшевые шторы были задернуты, воздух был спертым и приторным, словно запах человеческих тел попытались прикрыть сильным ароматом духов.
Тошнота, накатившая на Питта, продолжалась всего одно мгновение, после чего ее сменила удушающая жалость. Сам Альби Фробишер оказался еще более миниатюрным, чем был Артур Уэйбурн, – возможно, такого же роста, хотя сказать это было трудно, поскольку Питт никогда не видел Артура живым, но гораздо более щуплый. Тело Альби было по‑девичьи худое, кожа белая, лицо лишено растительности. Вероятно, он рос, перебиваясь теми крохами съестного, что ему удавалось выпросить или украсть, до тех пор пока не стал достаточно взрослым, чтобы продавать свое тело. Несомненно, к этому времени хроническое недоедание уже оказало необратимое действие. Альби Фробишеру суждено было до конца своих дней оставаться маленьким. Возможно, в старости он станет дряблым, – хотя вероятность дожить до старости была для него ничтожной, – но он никогда не будет полным, круглым. И, вероятно, в своем ремесле он больше ценился с этой хрупкой, почти детской внешностью. В нем была какая‑то иллюзия невинности – по крайней мере в физическом плане, – но его лицо при ближайшем рассмотрении показалось Питту таким же изнуренным, огрубевшим, как и лица тех женщин, что зарабатывали на жизнь, торгуя собой на улице. В этом мире Альби Фробишер уже ничему не удивлялся, и он мог надеяться только на то, что еще какое‑то время будет влачить свое жалкое существование.
– Садись, – сказал Питт, закрывая за собой дверь. Он устроился в неуютном плюшевом кресле, словно хозяин комнаты, однако Альби вызывал его беспокойство.
Альби повиновался, не отрывая взгляда от лица инспектора.
– Что вам нужно? – спросил он.
Его голос оказался на удивление приятным, более мягким и поставленным, чем можно было предположить по окружающей его обстановке. Вероятно, среди его клиентов были представители высших классов, и он нахватался у них умения красиво говорить. Мысль эта была неприятной, однако она все ставила на свои места. У обитателей Блюгейт‑филдс не было денег на подобные утехи. Неужели Джером, сам не ведая того, обучал и этого подростка? А если и не Джером, то подобные ему мужчины, чьи вкусы можно удовлетворить только в уединении комнат, с людьми, к которым они не испытывают никаких других чувств, не обнажают никакие другие стороны своей жизни.
– Что вам нужно? – повторил Альби.
Его старушечьи глаза выглядели бесконечно усталыми на безбородом лице. Осознав, о чем он подумал, Питт вздрогнул от отвращения. Выпрямившись в кресле, он откинулся назад, делая вид, будто чувствует себя вполне уютно, хотя на самом деле ему было жутко неудобно. Инспектор чувствовал, что лицо у него горит огнем, но, хотелось надеяться, в полумраке Альби этого не увидит.
– Я хочу расспросить тебя об одном из твоих клиентов, – сказал Питт. – Вчера ты рассказывал о нем сержанту Гилливрею. Я хочу, чтобы сейчас ты повторил все мне. От этого может зависеть человеческая жизнь – мы должны быть абсолютно уверены.
На лице Альби отобразилось недоумение.
– Я дал сержанту Гилливрею показания. Он их записал.
– Знаю. Но ты все равно будешь нам нужен. Не усложняй себе жизнь – просто оставайся здесь.
Парень вздохнул.
– Ну хорошо. Да и какая разница – куда мне отсюда уходить? Клиентов я принимаю здесь. Я не смогу позволить себе обустраиваться на новом месте.
– Точно, – подтвердил Питт. – Если бы я опасался, что ты сбежишь, я бы арестовал тебя прямо сейчас. – Подойдя к двери, он ее открыл.
– Вы же этого не хотите, – с бледной улыбкой произнес Альби. – У меня слишком много других клиентов, которым мой арест придется не по душе. Мало ли чего я могу сказать – если меня станут допрашивать чересчур усердно? И вы тоже не совсем свободны в своих действиях, мистер Питт. Я нужен самым разным людям – и среди них есть те, кто гораздо могущественнее нас с вами.
Инспектор не обиделся на него за это мгновение собственной значимости.
– Знаю, – тихим голосом подтвердил он. – Но я не стал бы напоминать им об этом. Ведь ты не хочешь на свою голову серьезных неприятностей.
Выйдя из комнаты, Томас закрыл за собой дверь, оставив Альби сидеть на кровати, обхватив себя руками за плечи и уставившись на пламя газового рожка.

Когда Питт вернулся в полицейский участок, там его уже ждал доктор Катлер. Лицо полицейского врача было озадаченным. Сняв шляпу и бросив ее на вешалку, инспектор закрыл дверь кабинета. Шляпа пролетела мимо крючка и упала на пол. Развязав шарф, Питт также отправил его на вешалку. Шарф повис на крючке дохлой змеей.
– В чем дело? – спросил он, расстегивая пальто.
– Этот ваш человек, – сказал Катлер, почесывая щеку, – Джером, тот самый, который предположительно убил парня, чье тело было обнаружено в канализации Блюгейт‑филдс…
– Что с ним?
– Он заразил мальчишку сифилисом?
– Да, а что?
– Знаете, он этого не делал. У него нет сифилиса. Он чист, как белый лист. Я провел все известные мне тесты – дважды. Знаю, определить эту болезнь трудно. Но тот, от кого подхватил ее мальчишка, был заразен в течение последних нескольких недель, а то и месяцев, а этот человек так же чист, как и я сам! Я готов подтвердить это под присягой в суде – и я должен буду это сделать. Об этом меня попросит защита – а если не попросит, я скажу сам, черт побери!
Сев, Питт стряхнул с плеч пальто, оставив его висеть на спинке кресла.
– Ошибка исключена?
– Говорю вам – я провел все тесты дважды, и мой помощник перепроверил все результаты. У этого человека нет ни сифилиса, ни какого‑либо другого венерического заболевания. Я провел все существующие тесты.
Питт молча смотрел на врача. У него было сильное, но не властное лицо. Вокруг губ и глаз лежали веселые морщинки. Инспектор пожалел о том, что у него не было времени познакомиться с врачом получше.
– Вы уже сообщили Этельстану?
– Нет. – На этот раз несомненная улыбка. – Если хотите, сообщу. Но я подумал, что вам, вероятно, захочется сделать это самому.
Встав, Питт протянул руку за письменным заключением. Его пальто соскользнуло на пол бесформенной грудой, но он этого не заметил.
– Да, – сказал инспектор, сам не зная, почему. – Да, я скажу ему сам. Спасибо.
Он направился к двери. Врач удалился заниматься своими делами.
Этельстан сидел наверху у себя в сверкающем и начищенном до блеска кабинете, откинувшись на спинку кресла и разглядывая потолок. Он пригласил Питта войти.
– Итак? – В голосе суперинтенданта прозвучало нескрываемое удовлетворение. – Отличную работу проделал молодой Гилливрей, отыскав этого педераста, а? Следите за ним – он далеко пойдет. Я нисколько не удивлюсь, если через год‑два мне придется подписывать приказ о его повышении. Он наступает вам на пятки, Питт!
– Возможно, – не разделяя его веселья, ответил инспектор. – Полицейский врач только что принес мне результаты медицинского осмотра Джерома.
– Полицейский врач? – нахмурился Этельстан. – Зачем он осматривал Джерома? Тот ведь ничем не болен, да?
– Да, сэр, он совершенно здоров – все в полном порядке, если не считать небольших проблем с пищеварением. – Питт почувствовал, как у него в груди нарастает удовлетворение. Он посмотрел Этельстану прямо в глаза. – Джером абсолютно здоров, – повторил он.
– Черт побери, инспектор! – Этельстан резко подался вперед. – Кому какое дело, страдает ли он расстройством желудка? Это извращенец, который заразил страшной болезнью, а затем убил порядочного юношу! Мне наплевать, пусть он хоть корчится от боли!
– Нет, сэр, Джером полностью здоров, – еще раз повторил Питт. – Врач провел все известные тесты, после чего проделал это еще раз, чтобы быть абсолютно уверенным.
– Питт, вы отнимаете у меня время! Пусть только Джером останется жив до того, как его осудят и повесят, а в остальном состояние его здоровья меня нисколько не интересует. Отправляйтесь заниматься своей работой!
Питт слегка подался вперед, с огромным трудом удерживая на лице улыбку.
– Сэр, – раздельно произнес он, – у Джерома нет сифилиса. Никаких следов.
Этельстан молча уставился на него. Прошло какое‑то мгновение, прежде чем смысл этого заявления дошел до него.
– У него нет сифилиса? – недоуменно моргая, произнес он.
– Совершенно верно. Джером чист как стеклышко. У него нет сифилиса сейчас – и никогда не было.
– О чем вы говорите? У него должен быть сифилис! Он заразил Артура Уэйбурна!
– Нет, сэр, Джером не мог этого сделать. У него нет сифилиса, – повторил Питт.
– Но это же какой‑то бред! – воскликнул суперинтендант. – Если он не заражал Артура Уэйбурна сифилисом, кто это сделал?
– Не знаю, сэр. Это очень любопытный вопрос.
Этельстан грубо выругался и тотчас же побагровел от ярости, поскольку он в присутствии Питта вышел из себя и скатился до нецензурной брани.
– Что ж, идите и сделайте что‑нибудь! – крикнул Этельстан. – Не взваливайте все на молодого Гилливрея! Разыщите того, кто заразил несчастного мальчишку! Кто‑то же это сделал – так разыщите его! Не стойте передо мной как истукан!
Питт горько усмехнулся. Вся его радость быстро растворилась от сознания того, что его ждало впереди.
– Да, сэр. Я сделаю все возможное.
– Вот и отлично! Так принимайтесь же за работу немедленно! И закройте за собой дверь – в коридоре чертовски холодно!
Конец дня принес худшее испытание. Возвратившись домой поздно, Питт снова застал в гостиной Эжени Джером, дожидавшуюся его. Она сидела на самом краешке дивана вместе с Шарлоттой, бледной и в кои‑то веки не знающей, что сказать. Услышав, как открылась входная дверь, она поспешила в прихожую, чтобы встретить мужа – или, возможно, чтобы его предупредить.
Когда Питт вошел в гостиную, Эжени встала. Она была напряжена, и по лицу чувствовалось, что держится она из последних сил.
– О, мистер Питт, с вашей стороны так любезно, что вы согласились со мной встретиться!
У Томаса не оставалось выбора: сам он предпочел бы уклониться от встречи с этой женщиной. От этой мысли ему стало стыдно. У него перед глазами стоял образ Альби Фробишера – какая неподходящая фамилия для мужчины, торгующего своим телом! – сидящего в своей омерзительной комнате в свете газового рожка. Почему‑то инспектор смутно стыдился и этого, хотя тут он был совершенно ни при чем. Возможно, чувство вины было обусловлено тем, что он знал про это зло, но не сделал ничего, чтобы сразиться с ним, искоренить его навсегда.
– Добрый вечер, миссис Джером, – вежливо произнес Питт. – Чем могу вам помочь?
Глаза миниатюрной женщины наполнились слезами, и ей пришлось сделать усилие, чтобы совладать с собой и говорить связно.
– Мистер Питт, я никак не могу доказать, что мой муж был со мной дома весь вечер, когда был убит тот несчастный ребенок, поскольку я спала и не могу, не покривив душой, сказать, что мне известно, где он находился. Но только я твердо знаю, что Морис никогда мне не лгал, и я ему верю. – Она поморщилась, сознавая наивность своего заявления. – Конечно, я понимаю, что ничего другого от меня и не ждут…
– Это не так, миссис Джером, – вмешалась Шарлотта. – Если вы считаете, что ваш муж виновен, возможно, вам покажется, что он вас предал, и вы захотите с ним сквитаться. Так поступили бы многие женщины.
Эжени обернулась, и ее лицо исказилось от отвращения.
– Какая ужасная мысль! О, просто страшная! Я ни на одно мгновение не верю в то, что это правда. Определенно, Морис непростой человек, и я знаю, что многие его не любят. Он придерживается очень четких взглядов, и далеко не все их разделяют. Но по природе своей он не злой. У него нет… нет этой тяги к грязным поступкам, в которой его обвиняют. В этом я абсолютно уверена. Морис просто не такой человек.
Питт как мог постарался скрыть свои чувства. Для женщины, пробывшей замужем одиннадцать лет, миссис Джером была невероятно наивна. Неужели она действительно верит, что муж открыл бы ей самые черные стороны своей натуры?
И в то же время это удивило инспектора. Джером казался ему слишком честолюбивым, слишком рациональным, никак не соответствующим тому образу человека чувственного, страстного, который постепенно складывался. И что это доказывало? Только то, что люди гораздо сложнее, чем можно предположить, и полны неожиданностей.
Не было смысла спорить с миссис Джером, причиняя ей тем самым ненужную боль. Пусть лучше она и дальше верит в невиновность мужа, лелея воспоминания обо всем хорошем, что было у них; какой смысл настаивать и пытаться разбить эти воспоминания?
– Миссис Джером, я могу только собирать улики, – слабо возразил Питт. – Не в моей власти интерпретировать их, а также скрывать.
– Но должны же быть улики, доказывающие, что Морис невиновен! – воскликнула миссис Джером. – Я в этом уверена! Должен же быть какой‑то способ это показать… В конце концов, кто‑то ведь убил этого мальчишку, разве не так?
– О да, он был жестоко убит.
– Так найдите же, кто на самом деле это сделал! Пожалуйста, мистер Питт! Если не ради моего мужа, то ради своей собственной совести – ради торжества правосудия. Я знаю, что это сделал не Морис, значит, это был кто‑то другой. – Она помолчала, и ей в голову пришел новый, более убедительный довод. – В конце концов, если этого человека оставить на свободе, он ведь может так же в точности надругаться над каким‑нибудь другим подростком, правда?
– Да, наверное. Но что вы предлагаете мне искать, миссис Джером? Какие еще доказательства, по‑вашему, могут быть?
– Не знаю. Но вы самый сведущий в подобных делах. Это ваша работа. Миссис Питт рассказала о некоторых ваших блестящих расследованиях, которые вы провели в прошлом, когда дело казалось абсолютно безнадежным. Я уверена, если в Лондоне кто‑то и способен найти правду, то только вы.
Это было чудовищно, но Питт ничего не мог ответить. После ухода миссис Джером он в гневе набросился на Шарлотту.
– Во имя всего святого, что ты ей наговорила? – с жаром произнес он, переходя на крик. – Я тут ничего не могу поделать! Этот человек виновен! Ты не имеешь права подпитывать надежду миссис Джером – это безответственно и жестоко. Ты хоть знаешь, кого я сегодня видел? – Питт не собирался рассказывать жене об этом. Однако теперь он испытывал жгучую боль, и ему не хотелось быть одиноким в страданиях. – Я видел мужчину, торгующего своим телом, совсем еще мальчишку, которого, вероятно, продали в бордель для гомосексуалистов, когда ему исполнилось тринадцать. Он сидел на кровати в комнате, напоминающей дешевую подделку под публичный дом Вест‑Энда – повсюду красный плюш, стулья с позолоченными спинками и приглушенный свет газовых рожков посреди бела дня. Ему семнадцать лет, но глаза у него такие древние, словно он видел уничтожение Содома. Скорее всего, он не доживет и до тридцати.
Шарлотта так долго стояла молча, что Томас уже начал сожалеть о том, что рассказал ей это. Это было несправедливо; она не могла знать о случившемся. Ей было жалко Эжени Джером, и едва ли можно было винить ее в этом. И самому Питту также было жалко эту женщину – жалко до боли.
– Извини. Я не должен был рассказывать тебе это.
– Почему? – внезапно встрепенулась Шарлотта. – Разве это не правда? – Ее глаза расширились, лицо побледнело от гнева.
– Да, разумеется, это правда, но я не должен был тебе это рассказывать.
Теперь ее гнев, бушующий и горячий, обратился на Питта:
– Это еще почему? Ты считаешь, что меня нужно оберегать, как маленького ребенка, возможно, прибегая к обману? В прошлом ты обращался со мной далеко не так снисходительно! Помню, когда я жила на Кейтер‑стрит, ты заставил меня узнать кое‑что о жизни трущоб, хотела я того или…
– То было совершенно другое! Тогда я хотел познакомить тебя с голодом. Ты ничего не знала о нищете. А сейчас речь идет об извращениях.
– И я должна знать о людях, которые умирают от голода, без крыши над головой, но не о подростках, над которыми надругались извращенцы, больные страшной заразой? Ты это хочешь сказать?
– Шарлотта, ты все равно ничего не сможешь изменить.
– Я могу попробовать!
– Ты ничего не добьешься! – Томас был вне себя от ярости. День выдался долгим и трудным, и инспектор был не в том настроении, чтобы предаваться высокопарным рассуждениям о морали. В этот преступный бизнес вовлечены тысячи подростков, возможно, десятки тысяч, и один человек ничего не сможет добиться. Шарлотта тешит себя пустыми иллюзиями, стремясь успокоить свою совесть, только и всего. – Ты просто не представляешь себе огромных масштабов этого бизнеса. – Питт широко развел руки.
– Не смей говорить со мной свысока! – Схватив с дивана подушку, Шарлотта что есть силы швырнула ее в мужа. Питт увернулся, подушка пролетела мимо и свалила с комода вазу с цветами. Ковер оказался залит водой, но ваза, к счастью, не разбилась.
– Тысяча чертей! – воскликнула Шарлотта. – Какое ты неуклюжее создание! Мог бы по крайней мере поймать подушку. А теперь посмотри, что ты наделал! Мне придется подтирать пол.
Томас рассудил, что жена вопиюще несправедлива к нему, однако спорить с ней было бессмысленно. Подобрав юбки, Шарлотта поспешила на кухню, вернулась с совком и шваброй, тряпкой и кувшином с чистой водой. Она молча навела порядок, наполнила вазу водой из кувшина, поставила в нее цветы и водрузила их на комод.
– Томас!
– Да? – произнес Питт подчеркнуто прохладным тоном, однако внутренне он был готов принять извинения с достоинством, даже великодушием.
– Я считаю, что ты можешь ошибаться. Возможно, этот человек невиновен.
Питт был ошеломлен.
– Что?
– Я считаю, что Джером, возможно, не виновен в смерти Артура Уэйбурна, – повторила Шарлотта. – О, понимаю, Эжени производит такое впечатление, будто она не сможет досчитать до десяти, если ей не поможет какой‑нибудь мужчина, и при звуках мужского голоса у нее становятся влажными глаза, но это все напускное – игра. Внутри она такая же проницательная, как и я сама. Эжени знает, что ее муж – угрюмый и озлобленный человек, которого никто не любит. Я даже не могу сказать, любит ли его она сама. Но она определенно его знает! У него нет никаких страстных увлечений, он холоден как треска, и он не очень‑то любил Артура Уэйбурна. Но Джером прекрасно понимал, что работа в доме Уэйбурнов – очень хорошее место. На самом деле из двух братьев он предпочитал младшего, Годфри. Он говорил, что Артур противный, хитрый и тщеславный.
– Откуда тебе это известно? – удивился Питт. Его любопытство было задето, несмотря на то что он считал, что Шарлотта несправедлива по отношению к Эжени. Странно, как самые добрые, самые рассудительные женщины дают волю женской злобе.
– Да потому что это сказала Эжени, ясное дело! – нетерпеливо сказала Шарлотта. – И пусть она играла на тебе, как на трехгрошовой скрипке, меня она ни на мгновение не смогла обмануть – она слишком умна, чтобы даже пытаться это сделать! И не смотри на меня так! – Она выразительно посмотрела на мужа. – И все только потому, что я в твоем присутствии не заливаюсь слезами и не говорю, что ты единственный человек в Лондоне, у кого хватит ума раскрыть это дело! Это вовсе не означает, что мне все равно. Напротив, мне не все равно. И я думаю, как это ужасно удобно для всех свалить вину на несчастного Джерома. Все чисто и аккуратно, ты не находишь? Можно будет оставить в покое всех влиятельных людей, избавив их от необходимости отвечать на множество весьма щекотливых вопросов личного характера и впускать к себе в дом полицейских, чтобы потом об этом судачили соседи…
– Шарлотта!
Питт вскипел от негодования. Жена абсолютно несправедлива к нему. Джером виновен – все указывает на это, и нет никаких доказательств обратного. Шарлотта прониклась жалостью к Эжени, расстроилась из‑за подростка, торгующего собой; не надо было рассказывать ей про Альби, он напрасно уступил своему глупому желанию. Хуже того, он с самого начала понимал, что это глупо, еще слушая собственный голос, произносящий эти слова.
Шарлотта застыла в ожидании, не сводя глаз с мужа.
Томас собрался с духом.
– Шарлотта, ты не знаешь всех обстоятельств дела. Иначе ты понимала бы, что у нас достаточно доказательств, чтобы осудить Мориса Джерома, и нет ничего – ты меня слышишь? – ничего, что указывало бы на существование кого‑то еще, кто был бы каким‑либо образом причастен к этой трагедии. Я ничем не могу помочь миссис Джером. Я не могу подправить или скрыть факты. Я не могу заставить молчать свидетелей. Я не могу и не буду  вынуждать их изменить свои показания. И это конец дела! Я больше не собираюсь говорить о нем с тобой. Будь добра, где мой ужин? Я устал и продрог, у меня выдался долгий и крайне неприятный день. Я желаю, чтобы мне подали ужин, и я желаю спокойно его съесть!
Шарлотта устремила на него немигающий взор, осмысливая то, что он ей сказал. Питт спокойно выдержал ее взгляд. Она медленно и глубоко вздохнула и медленно выпустила воздух.
– Да, Томас, – сказала Шарлотта. – Ужин на кухне. – Резко подобрав юбки, она развернулась и пошла по коридору.
Питт последовал за женой с легкой усмешкой на лице, которую он не собирался ей показывать. Шарлотте нисколько не помешает немного побыть Эжени Джером!

Чуть меньше недели спустя Гилливрей во второй раз совершил блестящее открытие. Правда – и он вынужден был это признать, – свое открытие сержант совершил, следуя мысли, предложенной Питтом, который к тому же настоял на том, чтобы он довел дело до конца. И тем не менее Гилливрей поспешил со своей новостью к Этельстану, прежде чем доложить о ней самому Питту. Этого он добился, задержав свое возвращение в полицейский участок до того времени, когда Питт уйдет по делам, о чем ему было хорошо известно.
Питт вернулся, мокрый по колено от дождя. С полей его шляпы текла вода, промочившая насквозь воротник и шарф. Сняв онемевшими пальцами шляпу и шарф, инспектор бросил их бесформенной грудой на вешалку.
– Ну? – спросил он у Гилливрея, вставшего со стула напротив. – Что там у вас? – По самодовольному лицу сержанта Питт понял, что у того что‑то есть, и он слишком устал, чтобы тянуть кота за хвост.
– Источник заболевания, – ответил Гилливрей. Он не любил название болезни и всеми силами старался избегать произносить его вслух; казалось, само это слово было ему неприятно.
– Сифилиса? – умышленно уточнил Питт.
Гилливрей в отвращении поморщился, его гладко выбритые щеки залились румянцем.
– Да. Это проститутка – женщина по имени Абигайль Винтерс.
– Значит, не таким уж невиновным он был, наш Артур, – заметил Питт с удовлетворением, которое не смог бы объяснить. – И что дает вам повод думать, что именно она источник заболевания?
– Я показал ей портрет Артура – фотокарточку, полученную от его отца. Она узнала его и призналась, что была с ним знакома.
– Вот как? А почему вы говорите «призналась»? Она что, совратила его, как‑то обманула?
– Нет, сэр. – Гилливрей вспыхнул от досады. – Она шлюха, и никак не могла оказаться в том обществе, где бывал Артур.
– Значит, он сам к ней пришел?
– Нет! Его привел Джером. Я это доказал!
– Его привел Джером? – опешил Питт. – Для чего? Определенно, ему меньше всего было нужно, чтобы у Артура проснулся вкус к женщинам. Это же какая‑то бессмыслица!
– Ну, бессмыслица или нет – но Джером это сделал! – самодовольно отрезал Гилливрей. – Похоже, ему также нравилось наблюдать за этим со стороны. Он сидел и смотрел. Знаете, мне хочется собственноручно вздернуть мерзавца на виселицу! Обычно я не присутствую при казнях, но эту я не пропущу ни за что!
Питту нечего было сказать. Конечно, он проверит показания, лично встретится с этой женщиной, но теперь спорить было уже очень трудно. Виновность Джерома убедительно доказана, остались лишь самые иллюзорные и сюрреалистические сомнения.
Протянув руку, инспектор взял листок бумаги, на которой рукой Гилливрея были записаны имя и адрес. Это было последнее, чего не хватало для суда.
– Если вам это доставит удовольствие, – резко произнес инспектор. – Лично я не могу сказать, что мне когда‑либо доставляло удовольствие наблюдать, как человека вешают. Любого человека. Но вы поступайте как вам угодно.

Глава 6

Судебный процесс по делу Мориса Джерома начался во второй понедельник ноября. Шарлотте до этого еще ни разу не доводилось бывать в здании суда. Ее интерес к расследованиям, которыми занимался ее муж, в прошлом был весьма значительным; больше того, в нескольких случаях она принимала в них самое деятельное участие, нередко разоблачая преступника с риском для жизни. Однако для нее все неизменно завершалось арестом: молодая женщина считала дело закрытым, как только в нем не оставалось тайны. Ей было достаточно лишь узнать исход судебного разбирательства – присутствовать на нем лично у нее не было ни малейшего желания.
Однако на этот раз Шарлотта решительно вознамерилась находиться в зале, своим присутствием оказывая моральную поддержку Эжени Джером, для которой, несомненно, предстоящее испытание обещало быть крайне мучительным, каким бы ни был приговор. Даже сейчас молодая женщина не могла сказать точно, какой вердикт суда она ожидает. Как правило, она полностью доверяла Томасу, однако в данном случае она чувствовала в нем какую‑то внутреннюю печаль, более глубокую, чем просто душевные страдания по поводу трагедии преступления. Это было чувство неудовлетворенности, какой‑то неполноты – Томасу нужны были ответы, которых у него не было.
Но в то же время если убийца не Джером, то кто? Не было даже никаких свидетельств причастности кого‑то еще. Все свидетели неопровержимо указывали на наставника: ну не могли же все лгать? Это было невозможно, и все же сомнения оставались.
В голове у Шарлотты сложился мысленный образ Джерома, несколько нечеткий, немного размытый в деталях. Она была вынуждена постоянно напоминать себе, что образ этот построен в основном на словах Эжени, а ту ну никак нельзя было назвать непредвзятой. И, разумеется, на том, что сказал Томас; но можно ли было считать непредвзятым его? Эжени тронула его при первой же встрече. Она была такой беззащитной; у него на лице отразилось сострадание, стремление защитить ее от страшной правды. Наблюдая за своим мужем, Шарлотта злилась на Эжени за то, что та такая слабая, такая невинная, такая женственная.
Однако теперь это уже не имело значения. На что похож Морис Джером? Со слов тех, кто его знал, у Шарлотты сложилось впечатление, что этот человек не подвержен эмоциям. Он не выказывал ни внешних чувств, ни тех чувств, которые тлеют глубоко внутри, прорываясь наружу лишь втайне от чужих глаз, в порыве неудержимой страсти. Джером был абсолютно холодный; его устремления были скорее интеллектуальные, чем чувственные. Он обладал жаждой к знаниям, к положению в обществе и влиянию, которое оно давало; он стремился выделяться своими манерами, речью и одеждой. Джером гордился своим прилежанием и тем, что у него есть знания и умения, отсутствующие у других. Он также втайне гордился своими абсолютными успехами в таких науках, как латынь и математика.
Неужели все это было лишь великолепной маской, под которой скрывалась неуправляемая жажда плотских утех? Или же Джером был именно тем, кем казался: человеком холодным, в чем‑то ущербным, от природы слишком замкнутым в себе, чтобы испытывать какие‑либо сильные чувства?
Какой бы ни была правда, Эжени предстояло испить чашу страданий до дна. И самым меньшим, что могла сделать для нее Шарлотта, было присутствовать в зале суда, чтобы в море любопытных, обвиняющих лиц нашлось хотя бы одно, полное сострадания, чтобы рядом находился друг, с которым Эжени могла бы переглянуться, убеждаясь в том, что она здесь не одна.
Шарлотта приготовила для мужа чистую сорочку и свежий галстук, почистила и погладила его лучший сюртук. Она не сказала ему, что сама также собирается отправиться в суд. Шарлотта поцеловала Питта на прощание в четверть девятого, напоследок еще раз поправив ему галстук. Затем, как только за ним закрылась дверь, она вихрем вернулась на кухню и в мельчайших подробностях проинструктировала Грейси относительно ее обязанностей по дому и уходу за детьми на весь день. Та заверила ее, что в точности выполнит все указания и должным образом справится с любой непредвиденной ситуацией.
Приняв заверения служанки, Шарлотта от всего сердца поблагодарила ее и отправилась к себе в комнату, переоделась в единственное черное платье, имевшееся у нее, и довершила наряд очень красивой вызывающей черной шляпкой, в свое время отвергнутой Эмили. Сестра присутствовала в этой шляпке на похоронах какой‑то герцогини, а затем, узнав о необычайной скаредности покойной, так сильно ее невзлюбила, что тотчас же избавилась от шляпки и купила себе другую, еще более дорогую и стильную.
У этой же шляпки были широкие щегольские поля, обилие вуали и восхитительные перья. Она очень шла Шарлотте, подчеркивая черты ее лица и большие серые глаза, и при этом придавала ей оттенок загадочности.
Шарлотта не знала, полагается ли надевать в суд черное. Приличное общество не ходит в суд! Но в конце концов речь шла об убийстве, а это, несомненно, связано со смертью. В любом случае спросить было не у кого, да и уже поздно. Скорее всего, ей все равно посоветовали бы не ходить и только бы все испортили, указав Питту на те убедительные причины, почему ей не стоило так делать. Или еще сказали бы, что на подобные мероприятия ходят только женщины скандального нрава, вроде тех старух, которые вязали у подножия гильотины во времена Великой французской революции.

На улице было холодно, и Шарлотта обрадовалась, что отложила из денег на домашние расходы достаточно, чтобы брать извозчика в оба конца, если понадобится, на протяжении всей недели.
Она приехала очень рано; в здании не было никого кроме судебных приставов в черном, с виду каких‑то пыльных, словно летние вороны, и двух уборщиц со швабрами и вениками. Все оказалось гораздо бледнее, чем ожидала Шарлотта. Ее шаги отдавались гулким эхом в просторных коридорах. Следуя указаниям, она прошла в нужный зал и заняла место на простой деревянной скамье.
Шарлотта огляделась, мысленно пытаясь заполнить зал людьми. Перила, ограждающие скамью подсудимых и место для дачи показаний, потемнели, истертые руками многих поколений заключенных, мужчин и женщин, которые выходили сюда, испуганные, стараясь скрыть нелицеприятную правду о себе, оговаривая друг друга, прячась за недоговорками и откровенной ложью. Здесь безжалостно обнажались все человеческие пороки, все самое сокровенное; здесь разбивались жизни, и провозглашалась смерть. Но никто и никогда не делал здесь самых обыденных вещей – не ел и не спал, не шутил с другом. Шарлотта видела перед собой лишь безликое общественное заведение.
Постепенно зал начинал заполняться веселыми, ухмыляющимися лицами. Слушая обрывки разговоров, Шарлотта проникалась ненавистью к этим людям. Они пришли сюда, чтобы поглазеть, позлорадствовать, чтобы дать волю своему воображению, опираясь на то, чего просто не могли знать. Эти люди вынесут свой собственный приговор, не обращая внимания на доказательства. Шарлотте захотелось показать Эжени, что в зале есть по крайней мере один человек, который сохранит по отношению к ней дружеские чувства, что бы здесь ни говорилось.
И это было странно, поскольку ее чувства к Эжени по‑прежнему оставались неясными. Шарлотту раздражала сахариновая женственность супруги Джерома, которая не просто задевала ее за живое, но являлась для нее олицетворением всего того, что больше всего бесило ее в высокомерной заносчивости мужчин по отношению к женщинам. Она познакомилась с таким подходом еще тогда, когда родной отец отобрал у нее газету, заявив, что женщине не подобает интересоваться подобными вещами, предложив ей вернуться к рисованию и вышивке. Сталкиваясь со снисходительностью мужчин по отношению к женской слабости и недалекому уму, Шарлотта вскипала. А Эжени только еще больше подпитывала это заблуждение, изображая из себя именно то, что от нее ждали. Быть может, она научилась вести себя подобным образом для самосохранения, для того, чтобы добиваться желаемого? Такое объяснение частично ее оправдывало, но все равно это была тактика труса.
И худшим было то, что подобная тактика работала – перед нею не устоял даже Питт. Он растаял, словно полный болван! И это произошло на глазах у Шарлотты, в ее собственной гостиной… Эжени, со своими жеманными, умаляющими собственное достоинство, льстивыми манерами в этом отношении ничуть не уступала светской львице Эмили. Если бы она принадлежала к благородному семейству и обладала красивой внешностью, как и Эмили, возможно, и она также смогла бы выйти замуж за обладателя знатного титула.
Ну, а Питт? От этой мысли у Шарлотты по спине пробежала холодная дрожь. Неужели Томас предпочел бы женщину более мягкую, умеющую вести более тонкие игры, такую, которая хотя бы частично оставалась для него загадкой и не требовала от него никаких других чувств помимо терпения? Был бы он более счастлив с женщиной, которая не пыталась бы проникнуть в его сердце, никогда не делала бы ему по‑настоящему больно, поскольку не была бы достаточно близка ему; которая никогда не ставила бы под сомнение его достоинства и не умаляла бы его самомнение тем, что оказывалась права тогда, когда он ошибался, и давала ему об этом знать?
Определенно, подозревать Питта в желании связать свою жизнь с такой женщиной было худшим оскорблением. Это предполагало, что в эмоциональном плане он ребенок и не способен вынести правду. Но все мы порой бываем детьми, и все мы нуждаемся в мечтах – даже если эти мечты глупые.
Быть может, она станет гораздо мудрее, если будет почаще сдерживать язык, давая возможность правде – точнее, тому, как понимает правду она сама, – дождаться своего времени. Необходимо также помнить о доброжелательности – и оставаться честной.
Тем временем зал заседаний заполнился до отказа. Оглянувшись, Шарлотта увидела, что больше сюда уже никого не пускают. Любопытные лица заглядывали в дверь в надежде хотя бы одним глазком увидеть подсудимого, человека, который убил сына благородного аристократа и сбросил обнаженный труп в канализационный люк.
Заседание началось. Секретарь, строго одетый во все черное, с золотым пенсне, висящим на ленточке на шее, призвав присутствующих к вниманию, объявил о начале слушания дела «Королевская власть против Мориса Джерома». Судья с лицом, похожим на перезрелую сливу, обрамленным париком из конского волоса, вздохнул, раздувая щеки. У него был вид человека, который чересчур обильно поужинал вчера вечером. Шарлотта мысленно представила себе его в бархатной куртке, с жилеткой, усыпанной крошками, доедающего кусок жирного сыра и запивающего его портвейном. В камине весело потрескивает огонь, а рядом застыл слуга, готовый зажечь сигару.
Скорее всего, еще до конца этой недели судья наденет черную шапочку и приговорит Мориса Джерома к смертной казни через повешение.
Поежившись, Шарлотта впервые перевела взгляд на человека, сидящего на скамье подсудимых. Она была поражена – неприятно поражена. Только сейчас она осознала, насколько неточный образ Джерома сложился у нее в сознании – речь шла не столько о его внешнем облике, сколько об общем духе, о том чувстве, которое она испытала, увидев его лицо.
И этот образ исчез. Джером оказался крупнее, чем в своем сострадании рисовала его себе Шарлотта, глаза у него были умнее. Если он и испытывал страх, то мастерски скрывал его за презрением ко всем окружающим. Во многих отношениях Джером на голову превосходил этих людей – он свободно владел латынью, прилично знал древнегреческий; он много читал об искусстве и культуре древних народов, а сброд вокруг него обо всем этом понятия не имел. Эти люди пришли сюда, чтобы удовлетворить свое примитивное любопытство; его же привели силой, и он вынужден был подчиниться, поскольку у него не было выбора. Однако Джером не собирался опускаться до того, чтобы стать частью общего эмоционального течения. Он презирал вульгарность, красноречиво показывая это своими слегка раздутыми ноздрями, поджатыми губами, уничтожившими все мягкие и чувственные линии, едва заметным подергиванием плеч, помогавшим ему не прикасаться к стоящим по обе стороны от него констеблям.
Первоначально Шарлотта сочувствовала Джерому, надеясь понять, хотя бы отчасти, как тот достиг таких глубин страсти и отчаяния, – если он действительно был виновен. И, разумеется, в случае невиновности он заслуживал сострадания и справедливости.
Однако, глядя на Джерома, живого и настоящего, всего в нескольких ярдах от нее, Шарлотта не могла проникнуться к нему симпатией. Теплота исчезла, оставив только какой‑то внутренний дискомфорт. Надо было начинать заново разбираться в своих чувствах, выстраивать их по отношению к совершенно другому человеку, абсолютно не похожему на образ, порожденный ее сознанием.
Заседание началось. Первым свидетелем был ассенизатор. Это был маленький щуплый человечек, похожий на подростка, и он постоянно щурился и моргал, непривычный к яркому свету. Обвинение представлял некий Бартоломью Лэнд. Он обработал свидетеля быстро и прямо, вытянув из него простую историю о том, как он, работая, обнаружил труп, на удивление, не имевший внешних следов травм и нападения крыс, – и, что примечательно, полностью лишенный одежды и даже ботинок. Конечно, ассенизатор немедленно вызвал полицию, и, «святая правда, вашчесть», он ничего и пальцем не тронул – он ведь не вор! Подобное предположение было оскорблением.
У защитника мистера Камерона Джайлса не нашлось вопросов, и свидетеля отпустили.
Следующим вызвали Питта. Он прошел всего в ярде от Шарлотты, и той пришлось низко склонить голову, пряча лицо. Даже в такой обстановке молодая женщина развеселилась и ощутила некоторое беспокойство, когда Питт задержался на мгновение, разглядывая ее шляпку. Он нашел шляпку красивой? Определенно Томас не мог знать, на ком она надета! Часто ли он одаряет оценивающим взглядом других женщин? Шарлотта прогнала эту мысль. Эжени Джером также приходила к ним домой в шляпке.
Поднявшись на место для дачи показаний, Питт назвал свое имя и род занятий. Хотя Шарлотта отутюжила его пиджак прямо перед тем, как он вышел из дома, пиджак уже сидел криво, узел галстука перекосился, и, как обычно, Питт то и дело проводил рукой по волосам, поднимая их дыбом. Столько времени потрачено впустую! Одному небу известно, какие тяжести напихал Питт в карманы, что те так отвисли. Судя по виду, камни.
– Вы осмотрели тело? – спросил Лэнд.
– Да, сэр.
– И на нем не было никаких указаний на то, кому оно принадлежит? Как же вы узнали, чье оно?
Питт вкратце рассказал о поисках, о том, как исключалась одна возможность за другой. По его словам получалось, что это была рядовая будничная работа, с которой справился бы любой человек, обладающий здравым смыслом.
– Понятно, – кивнул Лэнд. – И в какой‑то момент сэр Энсти Уэйбурн опознал тело своего сына?
– Да, сэр.
– Что вы сделали потом, мистер Питт?
Лицо Томаса оставалось безучастным. Одна только Шарлотта знала, что виной всему внутренние переживания, прогнавшие свойственное ее мужу выражение живого интереса к происходящему. Всем остальным инспектор казался лишь равнодушно‑холодным.
– На основании информации, полученной от полицейского врача, – у Питта был большой опыт дачи показаний в суде, и он не собирался пересказывать сплетни, – я начал изучать круг знакомых Артура Уэйбурна.
– И что вы выяснили?
Каждое слово приходилось из него вытягивать, по своей воле Питт ничего не говорил.
– За пределами узкого домашнего круга я не нашел ни одного человека, подходящего под то описание, которое у нас было. – Какой осторожный ответ, какая обтекаемая, уклончивая формулировка! Питт ни одним словом даже не намекнул на то, что в деле каким‑то образом были замешаны сексуальные утехи. С таким же успехом он мог говорить о финансах или каком‑то другом занятии.
Брови прокурора взметнулись вверх, его голос изобразил удивление.
– Ни одного человека, мистер Питт? Вы уверены?
Томас скривил губы.
– Полагаю, вам следует допросить сержанта Гилливрея, который сообщит все интересующие вас сведения, – с плохо скрываемой язвительностью сказал он.
Даже под вуалью Шарлотта на мгновение закрыла глаза. Значит, он предоставляет Гилливрею рассказать об Альби Фробишере и проститутке, больной сифилисом. Гилливрей будет доволен. Он станет знаменитостью.
Почему он так поступил? Рассказ Гилливрея будет более цветистым, убедительным, изобилующим подробностями. Или же Питт просто не хотел иметь никакого отношения к происходящему, и для него это было бегством – по крайней мере от необходимости произнести эти слова самому, как будто от этого будет какая‑то разница? Произнесенные Гилливреем, обвинения станут еще более страшными.
Шарлотта подняла взгляд. Стоя на месте для дачи свидетельских показаний, муж казался ужасно одиноким, и она ничем не могла ему помочь. Он даже не знал, что она здесь, в зале, и понимает все его страхи, поскольку сам он еще не до конца был убежден в виновности Джерома.
Что в действительности представлял собой Артур Уэйбурн? Подросток из благородной семьи стал жертвой убийства. Сейчас никто не осмелится сказать о нем ничего плохого, никому не хочется раскапывать грязную и некрасивую правду. И Морис Джером, вероятно, это прекрасно понимает, чем и объясняется циничное выражение его лица.
Шарлотта снова посмотрела на Питта. Ее муж продолжал давать показания. Лэнду по‑прежнему приходилось вытягивать из него слово за словом.
У Джайлса не было никаких вопросов к свидетелю. Он был достаточно искусен в своем ремесле и понимал, что лучше не пытаться поставить под сомнение показания полицейского инспектора, поскольку это только, наоборот, придаст им дополнительный вес.
Затем настал черед полицейского врача. Он держался спокойно, уверенный в фактах, нисколько не смущенный величественным могуществом судебного заседания. Ни черная мантия и завитой парик судьи, ни громовой голос прокурора не произвели на него никакого впечатления. Под внешней помпезностью скрывались обыкновенные человеческие тела. А врач уже насмотрелся на человеческие тела, обнаженные, вскрытые. Ему были слишком хорошо знакомы их слабости, недостатки, потребности.
Шарлотта попыталась представить себе членов суда в белых саванах, без черных мантий, наделяющих их достоинством, уходящим в глубь столетий, и внезапно это показалось ей смешным. У нее мелькнула мысль, не потеет ли у судьи голова под тяжелым париком, не чешется ли?
Быть может, белые саваны тоже будут вводить в заблуждение, как и парики и мантии?
Полицейский врач продолжал говорить. У него было приятное лицо, сильное, но не высокомерное. Он выкладывал правду, ни о чем не умалчивая. Но он излагал только голые факты, воздерживаясь от эмоций и оценок. Артур Уэйбурн подвергался гомосексуальному насилию. По залу пробежала волна отвращения. Несомненно, всем присутствующим это и так уже было известно, но все равно это было наслаждение – своеобразный катарсис, возможность выражать свои чувства и упиваться этим. В конце концов, для чего еще все эти люди пришли сюда?
Недавно Артур Уэйбурн заразился сифилисом. Еще одна волна отвращения – на этот раз приправленная дрожью возмущения и страха. Эта болезнь, она ведь заразна! Кое‑что о ней было известно, и порядочным людям она не угрожала. И все же была в этом заболевании какая‑то тайна, и сейчас присутствующие в зале соприкоснулись с ней настолько близко, что на них повеяло ледяным холодом настоящей опасности. От этой болезни не было исцеления.
Затем последовало удивление. Джайлс поднялся со своего места.
– Доктор Катлер, вы говорите, что Артур Уэйбурн недавно заразился сифилисом?
– Да, совершенно верно.
– Никаких сомнений быть не может?
– Никаких.
– Вы не могли ошибиться? Это не могло быть какое‑то другое заболевание со схожими симптомами?
– Нет, это исключено.
– От кого заразился Артур Уэйбурн?
– Этого я не могу знать, сэр. Но только, разумеется, это должен был быть человек, сам страдающий от данного заболевания.
– Вот именно. То есть нельзя определить, кто заразил Артура Уэйбурна, но можно твердо сказать, кто этого не делал?
– Естественно.
По залу пробежало волнение. Судья подался вперед.
– Все это очевидно, мистер Джайлс, даже для самого последнего тупицы. Если вы хотите сказать что‑либо по существу, сэр, пожалуйста, не тяните время!
– Да, ваша честь. Доктор Катлер, вы проводили обследование моего подзащитного с целью установить, болел ли он когда‑либо сифилисом?
– Да, сэр.
– Есть ли у него эта болезнь?
– Нет, сэр, нету. Как нет и других заразных болезней. Он полностью здоров, насколько только может быть здоров человек, испытывающий подобный стресс.
Наступила тишина. Скривив лицо, судья с видимым недовольством смотрел на врача.
– Насколько я понял, сэр, вы утверждаете, что подсудимый не мог заразить жертву, Артура Уэйбурна? – наконец ледяным тоном спросил он.
– Совершенно верно, ваша честь. Это просто невозможно.
– В таком случае кто это сделал? От кого заразился Артур Уэйбурн? Или это заболевание у него наследственное?
– Нет, ваша честь, болезнь была у него в начальной стадии, что бывает только тогда, когда она получена половым путем. Врожденный сифилис дал бы совершенно другие симптомы.
Тяжело вздохнув, судья с многострадальческим выражением лица откинулся назад.
– Понятно. И, конечно, вы не можете сказать, от кого заразился Артур Уэйбурн? – Он шумно высморкался. – Хорошо, мистер Джайлс, похоже, я понял вашу мысль. Будьте добры, продолжайте.
– У меня все, ваша честь. Благодарю вас, доктор Катлер.
Однако прежде чем врач успел удалиться, Лэнд вскочил с места.
– Одну минуточку, доктор! После этого полицейские следователи просили вас подтвердить диагноз в отношении другого человека, больного сифилисом?
Катлер сухо усмехнулся.
– И не одного.
– Я имею в виду человека, имеющего непосредственное отношение к этому делу, – настаивал Лэнд.
– Мне ничего не говорили – это было бы попыткой оказать давление. – Похоже, врач находил удовольствие в своем обструктивно‑буквальном подходе.
– Я имею в виду Абигайль Винтерс! – Прокурор начинал терять терпение. С его точки зрения, позиция обвинения была незыблемой, однако сейчас его выставляли неумелым на глазах у всех, и это ему совсем не нравилось.
– Да, я действительно обследовал Абигайль Винтерс, – подтвердил Катлер, – и она действительно больна сифилисом.
– В заразной форме?
– Несомненно.
– А какая у этой Абигайль Винтерс профессия – или ремесло, если вам так больше нравится?
– Понятия не имею.
– Не будьте наивным, доктор Катлер. Вам не хуже меня известно, чем эта женщина зарабатывает на жизнь!
На широких губах Катлера появилась тень улыбки.
– Боюсь, сэр, тут у вас надо мной преимущество.
В зале раздались смешки, и лицо Лэнда залилось краской. Даже глядя на прокурора сзади, Шарлотта увидела, как у него покраснела шея. Она была рада, что вуаль скрывает выражение ее собственного лица. Здесь было не место и не время веселиться.
Лэнд открыл было рот и снова закрыл его.
– Вы свободны! – наконец в бешенстве выдавил он. – Я хочу пригласить сержанта Харкурта Гилливрея.
Заняв место для дачи показаний, Гилливрей назвал свое имя и профессию. Он выглядел свежевымытым и опрятным, причем создавалось впечатление, что ему удалось добиться этого без особых усилий. Сержант запросто мог бы сойти за благородного джентльмена, если бы не беспокойная дрожь в руках и легкий, но красноречивый налет сознания собственной важности. Истинного джентльмена никогда не волнует, в каком свете видят его окружающие, ему это нисколько не важно – и в любом случае ему нет до этого никакого дела.
Гилливрей подтвердил показания Питта. Затем Лэнд расспросил его о том, как он разыскал Альби Фробишера, разумеется, не заставляя пересказывать показания самого Фробишера. В свое время вызовут и Альби, и он повторит свой рассказ – что будет гораздо более убедительно.
Шарлотта сидела неподвижно. Все было так логично, так хорошо стыковалось между собой. Слава Богу, хоть Эжени не присутствовала при всем этом. Как свидетель она могла находиться в зале только после того, как даст показания.
Гилливрей рассказал о том, как продолжал вести расследование дальше. Он ни словом не упомянул об участии Питта, не сказал, что выполнял прямой приказ своего начальника, который к тому же, основываясь на своей интуиции, обозначил круг поисков. Стоя совершенно неподвижно и глядя судье в лицо, сержант рассказал, как разыскал Абигайль Винтерс и как обнаружил, что у нее есть болезнь, которая, как показало медицинское обследование, является сифилисом.
Место для дачи показаний Гилливрей покидал, пунцовый от гордости. Двести пар глаз провожали взглядом его прямую спину и расправленные плечи, пока он направлялся к своему месту.
Шарлотта мысленно проклинала его – за самодовольство, за то, что он считал свое расследование достижением, а не трагедией. Он должен был бы чувствовать, как у него в груди поднимается недоумение и боль.
Судья объявил перерыв на обед, и Шарлотта смешалась с толпой, покидающей зал, надеясь на то, что муж ее не заметит. Теперь она гадала, не станет ли тщеславие, заставившее ее надеть черную шляпку, ее погибелью.
На самом деле это произошло только тогда, когда она вернулась в здание суда – пораньше, чтобы успеть занять свое место.
Пройдя в коридор, Шарлотта сразу же увидела Питта и остановилась. Затем, сообразив, что этим только привлечет к себе внимание, гордо подняла голову и направилась к двери в зал заседаний.
Томас неизбежно должен был ее заметить. Она была во всем черном и в просто потрясающей шляпе. Такую женщину Питт заметил бы где угодно.
Шарлотта подумала было о том, чтобы склонить голову, но затем отказалась от этой мысли. Это было бы неестественно и вызвало бы у Томаса подозрения.
И даже так он узнал ее не сразу.
Почувствовав его сильную руку у себя на плече, Шарлотта вынуждена была остановиться. Застыв на месте, она обернулась и посмотрела мужу в лицо.
– Шарлотта! – Питт не мог поверить собственным глазам, его лицо приняло смешное выражение. – Шарлотта? Помилуй Бог, что ты здесь делаешь? Ты ничем не можешь помочь!
– Я хочу быть здесь, – не повышая голоса, решительно заявила Шарлотта. – Не устраивай сцену у всех на виду.
– Мне нет никакого дела до того, черт побери, кто на нас смотрит! Отправляйся домой. Тебе здесь не место!
– Здесь Эжени – полагаю, у меня есть веская причина остаться. Быть может, ей понадобится мое участие.
Питт заколебался. Шарлотта ласково взяла его за руку.
– Разве ты не хочешь, чтобы я ей помогла, если это будет в моих силах?
Томас не нашел, что ответить, и Шарлотта это почувствовала. Одарив его обворожительной улыбкой, она проскользнула в зал заседаний.
Первым свидетелем, которого заслушали в вечернюю сессию, был Энсти Уэйбурн. Внезапно весь зал прочувствовал трагедию. Присутствующие затихли, и только кое‑где звучал сочувственный шепот. Все печально кивали, проникаясь сознанием соприкосновения со смертью.
Уэйбурн мало что смог добавить по существу – он только подтвердил, что опознал тело своего сына, вкратце описал его недолгую жизнь с ее повседневными мелочами, рассказал о занятиях мальчиков с наставником. Джайлс спросил у него, как он взял на работу Джерома, упомянув про отличные рекомендации своего подзащитного и про то, что ни у одного из его прежних работодателей не было причин на него жаловаться. Высокая профессиональная квалификация Джерома не вызывала сомнений; дисциплина у него на занятиях была строгой, но не жестокой. Нельзя сказать, что Артур или Годфри особенно любили своего наставника, однако – и Уэйбурн вынужден был это признать – ни тот, ни другой не выражали никаких претензий, помимо свойственного всем подросткам недовольства необходимостью подчиняться старшим.
На вопрос о своем личном отношении к Джерому Уэйбурн не смог ответить внятно. Случившееся глубоко его потрясло. Он не имел представления о том, что происходило с его сыновьями. Свое выступление сэр Энсти закончил словами, что больше ничем не может помочь следствию. Судья отпустил его.
Следующим вызвали Годфри Уэйбурна. По залу пробежал ропот возмущения, направленного против Джерома: это по его вине такому ребенку приходилось пройти через это мучительное испытание.
Джером сидел неподвижно, уставившись прямо перед собой, словно Годфри был совершенно незнакомым человеком, который нисколько его не интересовал. Не посмотрел он и на Лэнда, когда тот заговорил.
Показания Годфри были краткими. Мальчик повторил то, что говорил Питту, все в общих словах – что звучало очень расплывчато для всех, кто не знал наперед, о чем идет речь.
Даже Джайлс обошелся с ним тактично, не заставляя повторять болезненные подробности.
Первый день завершился достаточно рано. Шарлотта не представляла себе, что заседание прервется тогда, когда у Питта был в самом разгаре рабочий день. Поймав извозчика, молодая женщина поехала домой. Она пробыла там больше двух часов и успела переодеться в более скромное платье, когда наконец вернулся Томас. Шарлотта стояла у плиты, разогревая ужин. Она ждала взрыва, но его не последовало.
– Откуда у тебя эта шляпка? – спросил Питт, усаживаясь на стул.
Шарлотта облегченно улыбнулась. Только сейчас она почувствовала, как же вся напряглась в ожидании гнева мужа. Это причинило бы ей необъяснимую боль. Ткнув ножом мясо, она зачерпнула ложкой бульон, подула, остужая его, попробовала. Как правило, Шарлотта недосаливала все блюда, но сегодня ей хотелось, чтобы ужин удался на славу.
– Мне ее отдала Эмили, – сказала она. – А что?
– С виду дорогая.
– И это все? – Обернувшись, Шарлотта посмотрела на мужа, наконец улыбнувшись.
Питт не моргнув выдержал ее взгляд, прекрасно понимая, что это означает.
– И красивая, – добавил он, после чего сказал, сияя: – Очень красивая! Но Эмили шляпка тоже шла. Почему она отдала ее тебе?
– Увидела такую, которая ей больше понравилась, – честно призналась Шарлотта. – Хотя, разумеется, Эмили сказала, что купила шляпку для похорон, а затем услышала нелицеприятные вещи о покойной.
– И она отдала ее тебе?
– Ты же знаешь Эмили. – Отхлебнув бульон, Шарлотта добавила соли, чтобы удовлетворить требовательный вкус Питта. – Когда будет давать показания Эжени?
– Когда в дело вступит защита. Возможно, завтра до этого еще не дойдет – скорее всего, послезавтра. Тебе необязательно присутствовать.
– Да, наверное. Но я хочу. Я не люблю, когда мое мнение складывается только наполовину.
– Дорогая, когда это у тебя не было четкого, полного мнения? По какому бы то ни было вопросу?
– Ну хорошо, – тотчас же ответила Шарлотта, – в таком случае, если у меня будет мнение, я хочу, чтобы оно было основано на полной информации.
У Томаса не было ни сил, ни желания спорить. Если Шарлотта хочет присутствовать в суде, это ее собственное решение. В каком‑то смысле было утешением, что, если он разделит с ней ношу знаний, его одиночество бесследно растает. Питт ничего не мог изменить, но, по крайней мере, он мог прикоснуться к жене, и та без слов, без каких‑либо объяснений поймет, что он чувствует.

На следующий день первым свидетелем был Мортимер Суинфорд. Вся суть его показаний свелась к тому, чтобы заложить фундамент для появления Титуса. Суинфорд подтвердил, что Джером в качестве наставника занимался с его сыном и дочерью. Эти занятия начались вскоре после того, как Джерома взял на работу Энсти Уэйбурн, доводившийся родственником жене Суинфорда. На самом деле именно Уэйбурн порекомендовал ему Джерома. Нет, он ни о чем не подозревал, считая Джерома безупречно порядочным человеком. Его послужной список был просто великолепным.
Титуса продержали всего несколько минут. Он стоял на месте для дачи показаний, расправив плечи, серьезный, но охваченный в первую очередь не страхом, а любопытством. Шарлотта сразу же прониклась к мальчишке симпатией, поскольку ей показалось, что он искренне огорчен случившимся и крайне неохотно рассказывает об этих тревожных вещах, в которые до сих пор не мог поверить.
После перерыва на обед атмосфера в зале полностью переменилась. Сочувствие, рассудительная тишина исчезли, сменившись возбужденными перешептываниями и шелестом одежды. Присутствующие нетерпеливо заерзали на местах, предвкушая возможность утолить свое похотливое любопытство, не заглядывая в чужие окна и не подсматривая в замочную скважину.
В зал вызвали Альби Фробишера. Он показался Шарлотте каким‑то маленьким; в нем странным образом смешивались утомленность жизнью, свойственная преклонному возрасту, и детская беззащитность. Однако Шарлотта не была удивлена этим; воображение уже нарисовало ей образ, оказавшийся не таким уж далеким от правды. И все же действительность потрясла ее. Не только в сознании Альби, но даже и в его голосе было что‑то суровое и жестокое. Шарлотта почувствовала в нем существо, к чувствам которого не могла прикоснуться, говорившего о таких вещах, которые даже не могли прийти ей в голову.
Альби назвал свои имя и адрес.
– Мистер Фробишер, каким ремеслом вы занимаетесь? – холодно спросил прокурор. Альби был нужен ему – больше того, он играл для обвинения жизненно важную роль, – но Лэнд не скрывал в голосе своего презрения, напоминая всем присутствующим о непреодолимой пропасти между собой и этим человеком. Он не хотел, чтобы у кого‑нибудь возникла хотя бы мимолетная мысль, что их отношения со свидетелем выходят за сугубо деловые рамки.
И Шарлотта могла его понять. Она сама также не хотела бы, чтобы ее поставили в один ряд с Альби Фробишером. И тем не менее ее охватила ярость: наверное, это все‑таки было несправедливо.
– Я занимаюсь проституцией, – холодно усмехнулся Альби. Он тоже понимал, чем обусловлено отношение к нему Лэнда, и презирал его. Но по крайней мере он не собирался прятаться, изображая лицемерное неведение.
– Проституцией? – В голосе прокурора прозвучало деланое изумление. – Но вы ведь мужчина!
– Мне семнадцать лет, – ответил Альби. – Своего первого клиента я обслужил, когда мне было тринадцать.
– Я не спрашивал, каков ваш возраст! – раздраженно оборвал его прокурор. Его не интересовала детская проституция – это было совершенно другое преступление, до которого ему не было никакого дела. – Вы продаете свои услуги развращенным женщинам, чьи аппетиты настолько непомерны, что их нельзя удовлетворить обычным путем?
Альби надоела эта игра. Все его ремесло было сплошным фарсом, нескончаемой чередой мужчин, притворяющихся порядочными.
– Нет, – категорически возразил он. – В своей жизни я ни разу не прикоснулся к женщине. Я продаю себя мужчинам, преимущественно богатым, респектабельным, которые предпочитают женщинам мальчиков и не могут получить этого бесплатно, поэтому обращаются к таким, как я. Я полагал, все это вам известно, иначе с какой стати вы вызвали меня в суд? Какой бы в противном случае вам был от меня прок?
Лэнд был в бешенстве. Он повернулся к судье:
– Ваша честь, прикажите свидетелю отвечать на вопросы и воздержаться от дерзких высказываний, порочащих честных и порядочных людей, что только мешает работе суда. В зале присутствуют дамы!
Шарлотта нашла это нелепым, о чем с радостью заявила бы во всеуслышание. Все те, кто находился в зале – за исключением свидетелей, которые все равно ждали за дверью, – пришли сюда как раз потому, что хотели услышать нечто шокирующее. Зачем еще присутствовать на заседаниях по делу об убийстве, если известно наперед, что жертва подвергалась сексуальному насилию и была заражена половым заболеванием? Лицемерие было отвратительным, по всему телу Шарлотты разлилась обжигающая ярость.
Лицо судьи побагровело еще больше.
– Вы будете только отвечать на вопросы, которые вам зададут! – резким тоном выговорил он Альби. – Насколько я понимаю, полиция не предъявила вам никаких обвинений. Ведите себя пристойно, чтобы так оно и оставалось. Вы меня услышали? Здесь вам не то место, чтобы рекламировать свое гнусное ремесло и оскорблять тех, кому вы в подметки не годитесь!
Шарлотта с горечью подумала, что на самом деле как раз те, кто пользовался услугами Альби, не годились ему в подметки. Они занимались этим не по неведению и не от безысходности.
Альби никак нельзя было назвать невиновным, но он мог рассчитывать хоть на какое‑то снисхождение. Они же лишь ублажали свою извращенную похоть.
– Я не назову никого из тех, кто лучше меня, ваша честь, – скривив губы, сказал Альби. – Клянусь.
Судья подозрительно посмотрел на него, но промолчал: Альби обещал ему то, что он просил. Ему в голову не пришло ни одного замечания.
Шарлотта поймала себя на том, что улыбается с глубоким удовлетворением. Она сама была бы рада возможности сказать то же самое.
– Значит, все ваши клиенты мужчины? – продолжал Лэнд. – Отвечайте только «да» или «нет».
– Да. – Альби подчеркнуто опустил вежливое «сэр».
– Видите ли вы среди присутствующих в этом зале человека, который когда‑либо пользовался вашими услугами?
Мягкий рот Альби раскрылся в улыбке, и он принялся нарочито неторопливо осматривать зал. Его взгляд останавливался то на одном, то на другом изящно одетом джентльмене.
Лэнд распознал опасность, и его тело напряглось в тревоге.
– Был ли когда‑либо вашим клиентом подсудимый? – громко подсказал он. – Посмотрите на подсудимого!
Изобразив удивление, Альби перевел взгляд с зала на скамью подсудимых.
– Да.
– Морис Джером покупал у вас услуги сексуального характера? – торжествующе продолжал прокурор.
– Да.
– Один раз или неоднократно?
– Да.
– Не притворяйтесь дурачком! – Лэнд наконец дал выход своей ярости. – Если вы будете мешать процессу, вам могут предъявить обвинение в неуважении к суду, и вы отправитесь за решетку, обещаю!
– Неоднократно, – невозмутимо ответил Альби.
Сейчас у него в руках была определенная сила, и он намеревался вкусить ее в полной мере. Практически наверняка больше такая возможность ему не представится. Жизнь его будет недолгой, и он это понимал. В Блюгейт‑филдс мало кто доживает до преклонного возраста, тем более если речь идет о людях его профессии. К тому же ему было нечего терять – он мог позволить себе играть с опасностью. Он не мигая выдержал взгляд Лэнда.
– Морис Джером неоднократно приходил к вам в комнату? – Прокурор хотел убедиться в том, что судья в полной мере осознает важность этого заявления.
– Да, – повторил Альби.
– И он имел с вами физические отношения и платил за это?
– Да. – Губы Альби презрительно скривились, взгляд быстро скользнул по залу. – Видит Бог, бесплатно я этим не занимаюсь. Вы ведь не думаете, что это доставляет мне удовольствие , так?
– Я понятия не имею о ваших вкусах, мистер Фробишер, – ледяным тоном произнес Лэнд. У него на лице появилась слабая усмешка. – Они выходят за пределы моего воображения.
В свете газовых рожков лицо Альби стало белым. Он подался вперед, опираясь на перила.
– Мои вкусы очень простые. Смею предположить, они мало чем отличаются от ваших. Мне нравится есть по крайней мере один раз каждый день. Нравится иметь одежду, в которой тепло и которая не воняет. Нравится иметь крышу над головой, жить в сухой комнате и не делить ее с десятью или даже двадцатью другими людьми. Вот какие у меня вкусы, сэр!
– Тишина! – стукнул молотком по столу судья. – Вы ведете себя вызывающе. Нас не интересует история вашей жизни и ваши устремления. Мистер Лэнд, если вы не можете держать под контролем своего свидетеля, лучше отпустите его. Несомненно, вы уже получили от него все то, что хотели. Мистер Джайлс, у вас есть какие‑либо вопросы?
– Нет, ваша честь. Благодарю вас. – Защитник уже предпринял тщетную попытку поставить под сомнение показания Альби. Не было смысла демонстрировать суду свою неудачу.
Покинув место для дачи показаний, Альби двинулся по проходу и оказался всего в нескольких футах от Шарлотты. Его мгновение протеста прошло, и он снова казался маленьким и щуплым.
Последним свидетелем обвинения была Абигайль Винтерс. Это была самая заурядная девушка, излишне полная, но с чистой, гладкой кожей, какой позавидовали бы многие знатные дамы. Голова ее была в мелких кудряшках, зубы, чересчур крупные, раньше времени пожелтели, однако она все‑таки была достаточно привлекательной. Шарлотте приходилось видеть дочерей герцогов, с которыми природа обошлась менее благосклонно.
Показания были краткими и по существу. У Абигайль не было ни едкой язвительности Альби, ни почерпнутой у других образованности. Она нисколько не стеснялась своего ремесла. Абигайль знала, что таким, как она, покровительствуют благородные джентльмены и судьи, и даже епископы; и знаменитый адвокат без парика и мантии выглядит в точности так же, как клерк без костюма. Если у нее и были какие‑то иллюзии относительно людей, к правилам светского приличия она относилась без трепета. Те, кто хотел выжить, руководствовались только своими собственными правилами.
Абигайль отвечала на вопросы спокойно и прямо, ничего не добавляя. Да, она знает человека на скамье подсудимых. Да, он посетил заведение, в котором она работала, – но не для того, чтобы самому воспользоваться ее услугами, а чтобы ублажить молодого джентльмена лет тринадцати‑четырнадцати, которого тот привел с собой. Да, подсудимый попросил Абигайль посвятить молодого джентльмена в искусство плотских утех, в то время как сам сидел в комнате и наблюдал за происходящим.
По залу пробежал ропот отвращения, долгий вздох праведного ужаса. Затем наступила полная тишина, поскольку присутствующие испугались, как бы случайно не пропустить следующее откровение. Шарлотте стало тошно – все происходящее вызывало у нее чувство омерзения. Этого не должно было быть, и эти люди не должны были так жаждать насладиться этим. Во имя всего святого, как Эжени сможет вынести такую ношу – а ведь какой‑нибудь благожелатель непременно расскажет ей все?
Лэнд спросил у Абигайль, может ли она описать упомянутого молодого джентльмена.
Да, может. Он был стройный, светловолосый, с голубыми глазами. Очень симпатичный и говорил культурным языком. Определенно, это был юноша благородного происхождения, не испытывающий недостатка в деньгах. Одежда его была с иголочки.
Прокурор показал Абигайль фотографию Артура Уэйбурна. Это тот самый юноша?
Да, это он, вне всякого сомнения.
Известно ли ей, как его звали?
Только его имя – Артур. Именно так несколько раз обращался к нему подсудимый.
Джайлс ничего не мог поделать. Абигайль непоколебимо стояла на своем, и после недолгих попыток защитник вынужден был согласиться с тщетностью своих усилий и отпустил ее.

Вечером в соответствии со строгим соглашением ни Шарлотта, ни Питт не говорили о Джероме и вообще обо всем, что имело отношение к судебному заседанию. Они ужинали молча, погруженные в свои мысли, время от времени многозначительно улыбаясь.
После ужина непринужденная беседа касалась других тем: полученное Шарлоттой письмо от возвратившейся из Лестершира Эмили, в котором пересказывались светские сплетни, описывался чей‑то возмутительный флирт, кошмарная вечеринка, ужасное платье соперницы – приятные мелочи повседневной жизни. Эмили побывала на концерте; вышел новый захватывающий роман, очень пикантный. Здоровье бабушки по‑прежнему остается неважным; однако, сколько себя помнила Шарлотта, оно всегда было таким. Бабушка наслаждалась своими недугами и намеревалась наслаждаться ими до самого конца.

На третий день в дело вступила защита. Говорить было особенно не о чем. Джером не мог доказать свою невиновность, в противном случае ему не было бы предъявлено обвинение. Он мог только все отрицать, надеясь на то, что, если ему удастся предоставить достаточное количество свидетелей, подтверждающих его безупречное в прошлом поведение, это посеет разумные сомнения.
Сидя на своем обычном месте у прохода, Шарлотта буквально физически ощутила волну жалости и беспомощности, когда мимо нее прошла Эжени Джером, чтобы занять место для дачи показаний. Лишь один раз она подняла голову и улыбнулась мужу. После чего быстро, не дожидаясь увидеть, улыбнется ли он ей в ответ, Эжени отвела взгляд и положила руку на Библию, собираясь принести присягу.
Шарлотта подняла вуаль, чтобы Эжени увидела ее лицо и поняла, что в этой безликой любопытной толпе у нее есть друг.
Зал слушал Эжени Джером в полной тишине. Присутствующие колебались, не в силах определиться, то ли она, как жена такого чудовища, является сообщницей и заслуживает презрения, то ли ее нужно считать самой невинной и несчастной из его жертв и относиться к ней с состраданием. Быть может, все дело было в ее узких плечах, простом платье, в ее белом лице, тихом голосе, в том, как она держала взор опущенным, затем, собравшись с духом, посмотрела на того, кто задавал ей вопросы. Это могло быть что угодно из перечисленного, а может быть, и ничего, просто сиюминутная прихоть толпы. Но вдруг, подобно тому как в какое‑то мгновение приливная волна замирает и устремляется назад, Шарлотта почувствовала, что настроение зала изменилось и теперь все присутствующие на стороне Эжени. Они горели состраданием, жаждой стать свидетелями того, как она будет отмщена. Теперь и она также была жертвой.
Однако Эжени была бессильна что‑либо сделать. В ту ночь она рано легла спать и не могла сказать, когда ее муж вернулся домой. Нет, она собиралась пойти на концерт вместе с ним, но у нее разболелась голова, и она осталась дома. Да, билеты были куплены заранее, и она очень хотела пойти на концерт. Однако Эжени была вынуждена признать, что не очень любит классическую музыку: она предпочитает баллады, что‑нибудь с красивой мелодией и словами.
Говорил ли ей муж, какие произведения исполнялись в тот вечер? Разумеется, говорил, и еще он говорил, что исполнение было великолепным. Может ли она вспомнить, о каких произведениях шла речь? Может. Эжени их перечислила, но разве не была программа концерта напечатана и развешана?
Несчастная Эжени не знала, что сказать. Она ничего не читала.
Лэнд заверил ее в том, что любой мог узнать перечень исполняемых произведений, не побывав на выступлении.
Эжени вышла замуж за Джерома одиннадцать лет назад, и все это время он был ей хорошим мужем, обеспечивал семью. Он был непьющим, трудолюбивым и никогда не давал ей повод жаловаться. Определенно, он ни разу не сказал жене оскорбительного слова, ни разу не поднял на нее руку; он не запрещал ей общаться с подругами и время от времени ходить куда‑либо одной. Он никогда не ставил ее в стеснительное положение, заигрывая с другими женщинами, никогда не вел себя неподобающим образом на людях, а наедине не был грубым или придирчивым. И уж, конечно, в супружеских отношениях он никогда не требовал ничего оскорбительного, ничего помимо того, что мужчина вправе ожидать от своей законной супруги.
Но с другой стороны, как указал Лэнд, испытывая что‑то похожее на смущение, есть много того, что ей неизвестно. И она, будучи порядочной, воспитанной женщиной, ни за что не стала бы ревновать своего мужа к ученику‑подростку! Больше того, она, вероятно, даже не подозревала о его склонности к подобным извращениям.
Да, подтвердила Эжени, бледная как полотно, не подозревала. И она до сих пор не верит в это. Если мистер Лэнд так говорит, это, может быть, верно в отношении кого‑то другого, но только не ее мужа. Он человек порядочный – больше того, у него очень строгие моральные принципы. Его выводит из себя даже нецензурная речь, и он никогда не употребляет спиртное. Эжени никогда не замечала за ним ничего пошлого.
Наконец ее отпустили, и Шарлотте очень захотелось, чтобы она покинула зал заседаний. Это было безнадежно – ничто не могло спасти Джерома. А верить в чудо было глупо.
Тем не менее процесс продолжался своим чередом.
Другой, не такой предвзятый свидетель, бывший работодатель Джерома, рассказал суду о характере подсудимого. Он был смущен тем, что находился здесь, несомненно, вопреки своей воле. Но хотя этот человек старался не говорить ничего такого, что в глазах присутствующих поставило бы его на одну доску с Джеромом, он не мог утверждать, что уже давно замечал в его натуре какие‑либо серьезные изъяны. Он дал Джерому отличные рекомендации – и вот сейчас должен был либо настаивать, что не ошибся, либо выставить себя слепым глупцом. А поскольку этот человек занимал высокое положение в банке, последнего он никак не мог себе позволить.
Он должным образом подтвердил, что Джером, пока жил у него дома и воспитывал двух его сыновей, производил на него впечатление образцового педагога, и уж он определенно не позволял себе ничего непристойного в отношении мальчиков.
– А если бы такое произошло, узнал бы свидетель об этом? – вежливо поинтересовался Лэнд.
Банкир замялся, взвешивая последствия обоих ответов.
– Да, – наконец твердо заявил он. – Несомненно, узнал бы. Естественно, меня волнуют проблемы моей семьи.
Лэнд не стал настаивать. Кивнув, он сел, быстро поняв бесплодность избранной тактики.
Последним свидетелем, говорившим о личных качествах подсудимого, был Эсмонд Вандерли. Это он порекомендовал Джерома Уэйбурнам. Подобно предыдущему свидетелю, Вандерли разрывался между двумя полюсами: выступить в поддержку Джерома или – что было бы гораздо хуже, чем просто показать свою неспособность разбираться в людях, – стать единственным, кто, как никто другой, ускорил разразившуюся трагедию. В конце концов, именно он ввел Мориса Джерома в дом Уэйбурнов, а следовательно, в жизнь Артура Уэйбурна – и в его смерть.
Вандерли назвал себя и объяснил, кем приходится Уэйбурнам.
– Леди Уэйбурн ваша родная сестра, мистер Вандерли? – повторил Джайлс.
– Да.
– То есть Артур Уэйбурн приходился вам племянником?
– Естественно.
– Значит, вы вряд ли подошли легкомысленно или небрежно к вопросу выбора наставника для него, понимая, какое воздействие этот человек окажет на его образование и воспитание? – настаивал защитник.
Чувство собственного достоинства допускало только один ответ.
– Разумеется, – с легкой улыбкой подтвердил Вандерли. Он изящно перегнулся через перила. – Я быстро лишился бы уважения окружающих, если бы давал свои рекомендации кому попало. Это же очевидно, вы согласны?
– Очевидно? – недоуменно переспросил Джайлс.
– Я имею в виду рекомендации, мистер Джайлс. Люди частенько забывают, что ты дал им какой‑нибудь дельный совет, – они склонны приписывать все заслуги себе. Но стоит посоветовать им что‑нибудь неудачное, и они будут при каждом удобном случае напоминать, что это ты во всем виноват. Больше того, они позаботятся о том, чтобы это стало известно всем.
– В таком случае можем ли мы заключить, что вы порекомендовали Мориса Джерома только после того, как навели справки о его профессиональных качествах – и о его характере?
– Можете. Профессиональная квалификация Джерома блестящая. Конечно, характер у него не слишком приятный, но, с другой стороны, я и не собирался поддерживать с ним близкие личные отношения. Моральные качества у него были безупречными – в той степени, в какой они вообще обсуждались. Понимаете, приглашая педагога для своих детей, о подобных вещах не говорят. Такое спрашивают, нанимая горничную, – точнее, это выясняет домохозяйка. Однако от наставника высокая нравственность ожидается как нечто должное – до тех пор пока не будет установлено обратное. Но в этом случае, разумеется, такого человека уже просто никуда не возьмут. Джером, если уж на то пошло, был немного нудным – самым настоящим педантом. Да, и еще он абсолютный трезвенник. От такого человека ничего другого нельзя ожидать.
Вандерли натянуто усмехнулся.
– Женился на приятной женщине, – продолжал он. – Я ознакомился с ее репутацией. Безукоризненная.
– Детей у них нет? – Это уже вмешался Лэнд, стремясь поколебать свидетеля. Он задал свой вопрос таким тоном, как будто ответ имел какое‑то значение.
– По‑моему, нет. А что? – невинно поднял брови Вандерли.
– Возможно, это очень показательно. – Прокурор не был готов ввязываться в то, что могло испортить позиции обвинения, произведя впечатление предвзятости. И, конечно, он опасался задеть кого‑нибудь влиятельного и опасного. – Мы имеем дело с человеком весьма странных вкусов.
– В миссис Джером нет ничего странного, – широко раскрыв глаза от удивления, ответил Вандерли. – По крайней мере, я ничего не заметил. Мне она показалась самой обыкновенной женщиной – тихой, спокойной, воспитанной, достаточно привлекательной.
– Но детей нет?
– Помилуй Бог, я видел ее всего лишь дважды! – В голосе Вандерли прозвучало раздражение. – Я не ее лечащий врач. У тысяч семейных пар нет детей. Вы ждете от меня подробного отчета о личной жизни слуг всех моих знакомых? Я только навел справки о профессиональных качествах Джерома и его характере. Все сведения оказались исключительно благоприятными. Что еще вы хотите от меня услышать?
– Ничего, мистер Вандерли. Можете идти. – Лэнд опустился на свое место, признавая поражение.
У защитника также не было больше никаких вопросов к свидетелю, и Вандерли, вздохнув, занял место в зале.
Последним свидетелем, приглашенным защитой, был сам Морис Джером. Пока он шел со скамьи подсудимых до места дачи показаний, Шарлотта вдруг с удивлением поймала себя на том, что до сих пор еще не слышала его голос. О Джероме говорили самые разные вещи, но это были мнения других людей, их взгляд на события, выраженный их же словами. Впервые Джерому предстояло обрести реальность – он должен был стать двигающимся, чувствующим существом, а не плоской безучастной картинкой.
Подобно всем остальным, Джером начал с того, что назвал себя и принес присягу. Джайлс старался изо всех сил представить своего подзащитного в благоприятном свете. Только так он мог пробудить у присяжных сострадание, убедить их в том, что человек, сидящий на скамье подсудимых, на самом деле нисколько не похож на образ, нарисованный обвинением, – он самый обыкновенный, порядочный, даже будничный, такой же, как они сами, и просто не может быть повинен в этих гнусных преступлениях.
Обернувшись, Джером бросил на защитника холодный, сдержанный взгляд.
Он подтвердил, что около четырех лет действительно проработал наставником Артура и Годфри Уэйбурнов. Да, он преподавал им все научные дисциплины, а при случае также занимался с ними спортом. Нет, он не выделял кого‑то одного из двоих; своим тоном Джером выразил презрение по поводу подобного предположения.
Шарлотта уже успела прийти к выводу, что испытывать к такому человеку симпатию весьма нелегко. Без какой‑либо видимой причины она решила, что и сама вряд ли понравилась бы Джерому. Шарлотта не удовлетворяла его стандартам относительно того, как должна вести себя воспитанная леди. Начнем с того, у нее имелось собственное мнение по самым разным вопросам, а Джером не производил впечатление человека, способного выслушивать мнения, не совпадающие с его собственным.
Возможно, это было несправедливо. Шарлотта торопилась с выводами, сама повинуясь той же предвзятости, которую осуждала в других. Этот несчастный человек обвиняется в преступлении не только жестоком, но и омерзительном, и если его признают виновным, он лишится жизни. В таком положении от него можно было бы не требовать абсолютной выдержки. Однако в нем было внутреннее мужество, ибо он не кричал, не впадал в истерику. Быть может, этим ледяным спокойствием Джером сдерживал ужас, пожиравший его изнутри. И кто смог бы сделать это лучше, с бо  льшим достоинством?
Не было никакого смысла ходить вокруг да около.
– Были ли у вас когда‑либо непристойные физические связи с кем‑нибудь из ваших учеников?
Джером гневно раздул ноздри – подобное предположение было противно.
– Нет, сэр, никогда.
– Можете ли вы предположить, почему Годфри Уэйбурн солгал в этом отношении?
– Нет, не могу. У него разыгралось воображение – как и почему, я не знаю.
Последнее замечание было напрасным. Любой человек ответил бы на такой вопрос категорическим отрицанием, однако презрительно скривленные губы, намек на то, что тут виноват кто‑то другой, вызвали гораздо меньше сочувствия, чем простое недоумение.
Джайлс попробовал еще раз.
– Ну, а Титус Суинфорд? Быть может, он превратно истолковал какой‑то жест, какое‑то замечание?
– Возможно – хотя я ума не приложу, какой именно жест или какое именно замечание. Я преподаю академические дисциплины, то, что связано с культурой и научными знаниями. Я не отвечаю за моральную атмосферу, царящую в доме. И я не имею отношения к тем сведениям из других областей жизни, которые мои ученики узнали из каких‑то иных источников. Дети из благородных семейств в таком возрасте имеют деньги и возможность самостоятельно познавать мир. Смею предположить, весьма бурное подростковое воображение вкупе с подсматриванием в замочные скважины могло породить подобные выдумки. И порой взрослые ведут такие откровенные разговоры, даже не подозревая, сколько из сказанного ими слышат – и понимают – дети. Другого объяснения я не могу предложить. Все это мне непонятно и вызывает у меня отвращение.
Лэнд шумно вздохнул.
– То есть оба подростка или лгут, или ошибаются?
– Поскольку они говорят неправду, это разумное заключение, – подтвердил Джером.
Шарлотта наконец прониклась к нему сочувствием. К Джерому относились как к безмозглому тупице, и хотя это было далеко не в его интересах, он не удержался от желания нанести ответный удар. Шарлотта отметила, что подобная высокомерная снисходительность больно ужалила бы и ее саму. Но вот если бы только Джером хоть чуточку смягчил свое угрюмое выражение, если бы всем своим видом показал, что жаждет милосердия…
– Вы когда‑либо встречались с мужчиной‑проституткой по имени Альби Фробишер?
Джером гневно вскинул голову.
– Насколько мне известно, я никогда не встречался ни с какими проститутками, как бы их ни звали.
– Вы когда‑либо бывали в Блюгейт‑филдс?
– Нет, там нет ничего такого, что мне хотелось бы посмотреть, и, к счастью, у меня не бывает никаких дел, требующих от меня бывать там. И уж определенно я не отправлюсь туда в поисках удовольствий!
– Альберт Фробишер под присягой показал, что вы были его клиентом. Можете ли вы предложить какое‑либо объяснение того, почему он так сделал, если это неправда?
– Я получил чисто классическое образование, сэр, – я не могу знать, как работает сознание людей, торгующих своим телом, неважно, мужчин или женщин.
По залу пробежали недобрые смешки, тотчас же затихшие.
– Ну, а Абигайль Винтерс? – продолжал бороться Джайлс. – Она утверждает, что вы приводили в ее заведение Артура Уэйбурна.
– Возможно, кто‑то действительно приводил его к ней, – согласился Джером, и в голосе его прозвучал яд, хотя он и не стал высматривать в зале лицо Уэйбурна. – Но это был не я.
– Зачем кому‑то это могло понадобиться?
Джером поднял брови.
– Вы у меня спрашиваете, сэр? С таким же успехом можно спросить, зачем я сам водил Артура туда. Если вы находите какую‑то причину достаточно весомой для меня, определенно, эта же причина так же легко подойдет и кому‑либо другому. На самом деле, причина достаточно очевидна – вероятно, исключительно ради образования Артура? Молодой джентльмен, – он сделал на последнем слове странное ударение, – должен где‑то учиться получать определенные удовольствия, но только, конечно же, не в своей среде! И если учесть, что я на свое жалованье учителя должен еще содержать жену, даже если бы мои вкусы и этические взгляды допускали посещения подобных заведений, этого не позволил бы мой кошелек!
Это было очень верное замечание, и, к своему удивлению, Шарлотта поймала себя на том, что засияла от удовлетворения. А ну‑ка, ответьте вот на это! Откуда Джером брал деньги?
Но когда настала очередь Лэнда, тот не медлил ни мгновения.
– Мистер Джером, у Артура Уэйбурна имелись карманные деньги?
На лице Джерома не дрогнула ни одна жилка, но он сразу же догадался, к чему клонит прокурор.
– Да, сэр, он так говорил.
– У вас есть основания в этом сомневаться?
– Нет – у Артура были деньги.
– Следовательно, он мог сам заплатить за проститутку, не так ли?
Полные губы Джерома едва заметно скривились в горькой усмешке.
– Не могу сказать, сэр, вам лучше спросить у сэра Энсти, какое содержание он выделял своему сыну, а затем выяснить – если вам это до сих пор не известно, – какие расценки у проституток.
Затылок Лэнда – та его часть над воротником, которая была видна сидящей сзади Шарлотте, – стал свекольно‑багровым.
Но это же было чистое самоубийство! Пусть присяжные не питали особой любви к прокурору, но Джером восстановил против себя всех. Он по‑прежнему оставался педантом, и в то же время ему не удалось снять с себя обвинение в гнусном преступлении против жертвы, возможно, избалованной и не внушавшей симпатий, но, тем не менее, остающейся – по крайней мере в памяти – ребенком. Для облаченных в черные мантии присяжных Артур Уэйбурн был беззащитным и уязвимым подростком.
Подытоживая позицию обвинения, Лэнд напомнил все это. Артур был изображен светлыми красками, без единого пятнышка, в то время как Джером заразил его, отравил в самом начале долгой и плодотворной жизни. Над несчастным юношей грязно надругались, его предали и, наконец, убили. Во имя его памяти общество должно беспощадно уничтожить чудовище, совершившее эти страшные злодеяния. Это должно будет стать актом самоочищения!
Решение присяжных могло быть только одно. В конце концов, если Морис Джером не убивал Артура, то кто это сделал? Что ж, резонный вопрос. И ответ на него очевиден – никто! Даже сам Джером не смог предложить ничего другого.
Все складывалось в единую цельную картину. Не было никаких лишних кусков, не было ничего такого, что тревожило сознание, требуя разъяснения.
Задавался ли кто‑либо вопросом, почему Джером совратил подростка, надругался над ним, а затем убил? Почему просто не продолжал и дальше свои гнусные занятия?
Возможных ответов было несколько.
Быть может, Артур надоел Джерому, точно так же как надоел ему Альби Фробишер. Его аппетиты постоянно требовали чего‑то нового. Избавиться от Артура, теперь уже познавшего разврат, было не так‑то просто. Его услуги не покупались, в отличие от услуг Альби, его нельзя было просто бросить.
Не для того ли Джером водил Артура к Абигайль Винтерс? Чтобы пробудить в нем чуточку более естественные потребности?
Однако сам он слишком хорошо сделал свое дело: мальчишка был уже необратимо испорчен, и женщины его нисколько не интересовали.
Артур превратился в обузу. Его ласки надоели, наскучили Джерому, который теперь жаждал более юной и более невинной плоти – такой, какую могли предложить Годфри или Титус Суинфорд. Оба мальчика дали показания. А Артур становился все требовательнее, все настойчивее. Быть может, преисполненный отчаяния, осознав собственное падение – да, собственное проклятие, это слово не является чересчур сильным! – он даже превратился в угрозу.
Поэтому его пришлось убить. И его тело было сброшено в такое место, где, если бы не сочетание небывалого невезения и отличной работы полиции, оно никогда не было бы опознано.
– Господа, приходилось ли вам сталкиваться с более очевидным делом – и с более трагическим, более омерзительным? Ваш вердикт может быть только один – виновен! И приговор также будет один!
Присяжные отсутствовали меньше получаса. Они вернулись в зал с каменными лицами. Джером встал, напряженный и мертвенно‑бледный.
Судья попросил старшину присяжных объявить решение, и тот повторил ответ, который уже давно вынес безмолвный зал:
– Виновен, ваша честь.
Судья водрузил на голову черную шапочку. Зычным, громогласным голосом он объявил приговор:
– Морис Джером, коллегия присяжных равного с вами статуса признала вас виновным в убийстве Артура Уильяма Уэйбурна. Приговор суда следующий: вас отвезут назад туда, откуда привезли, после чего не позднее чем через три недели доставят к месту казни, где вы будете повешены за шею и удушены насмерть. Да смилостивится Господь над вашей душой!
Шарлотта вышла на ледяной ноябрьский ветер, полоснувший ее острыми ножами. Однако ее онемевшая плоть, сраженная потрясением и страданиями, уже не чувствовала новую боль.

Глава 7

Судебный процесс должен был стать для Питта завершением дела. Инспектор собрал все доказательства, какие только можно было найти, и произнес в суде присягу говорить только правду, беспристрастно, не ведая страха. Присяжные нашли Мориса Джерома виновным.
Томас не ждал удовлетворения. Это была трагедия несчастного одаренного человека, не имеющего возможности раскрыть свои таланты. Изъяны в характере Джерома лишили его возможности преуспеть на научном поприще, где ему с таким непокладистым характером мало на что можно было рассчитывать. Он никогда не смог бы стать равным – этого он был лишен по своему рождению. У него были способности, но не гениальность. Улыбка, немного лести – и Джером мог бы получить завидное место. Если бы он умел научить своих учеников любить его, доверять ему, он мог бы оказывать влияние на знатные семейства.
Однако в этом Джерому мешала гордость; во всех его действиях сквозило полное неприятие сословных привилегий. Похоже, он так и не научился ценить то, что у него было, вместо этого зацикливаясь на том, чего у него нет. Вот в чем заключалась истинная трагедия – всего этого можно было бы избежать.
Ну, а сексуальные извращения? Что их определяло в первую очередь, тело или сознание? Природа лишила Джерома обычных радостей, свойственных мужчине, или же внутренний страх гнал его прочь от женщин? Нет, несомненно, бедняжка Эжени должна была это знать. За одиннадцать лет совместной жизни это должно было бы неизбежно проявиться! Несомненно, ни одна женщина не может быть настолько наивной, чтобы не разбираться в основополагающих потребностях природы.
Или все было гораздо отвратительнее – Джеромом двигало стремление подчинить самым интимным, самым физическим способом своих юных учеников – подростков, обладающих привилегиями, которых сам он был лишен?
Питт сидел в гостиной, уставившись на пламя в камине. По какой‑то причине Шарлотта сегодня развела огонь здесь, вместо того чтобы, как обычно, накрыть ужин на кухне. Питт был этому рад. Возможно, его жене также хотелось провести вечер у открытого огня, устроившись в мягких креслах, при ярком свете, подчеркивающем блестящий ворс бархатных штор. Эти шторы были непозволительной роскошью, но Шарлотта так их хотела, что они стоили дешевого бараньего рагу и селедки, которыми пришлось довольствоваться в течение почти двух месяцев!
Томас улыбнулся воспоминаниям, затем посмотрел на сидящую напротив Шарлотту. Она следила за ним, не отрывая взгляда от его лица, практически черная в тени горящего за спиной светильника.
– Я встречалась после суда с Эжени, – как бы мимоходом начала Шарлотта. – Я пригласила ее к нам домой и провела с ней почти два часа.
Питт удивился было, затем сообразил, что ничего удивительного тут нет. Именно ради этого Шарлотта ходила на судебные заседания – чтобы предложить Эжени хоть крупицу утешения или по крайней мере сострадания.
– И как она? – спросил он.
– Потрясена, – медленно ответила Шарлотта. – Словно не может поверить, как такое случилось, как кто‑то мог поверить в такое про ее мужа.
Питт вздохнул. Это было естественно. Разве кто‑нибудь когда‑либо верил в такое про своего мужа или жену?
– Джером действительно это сделал? – спросила Шарлотта.
Питт старательно уклонялся от этого вопроса с тех самых пор как покинул зал суда. И он не хотел обсуждать его сейчас, однако знал, что жена не отстанет от него до тех пор, пока не получит ответ.
– Я так полагаю, – устало промолвил Томас. – Но я не являюсь членом коллегии присяжных, так что, думаю, это не имеет никакого значения. Я предоставил суду все имеющиеся у меня доказательства.
Однако отделаться от Шарлотты было не так‑то просто. У нее на пальце был надет наперсток; она вставила нитку в иголку, но не проткнула ткань.
– Это не ответ, – нахмурившись, сказала она. – Ты в этом уверен или нет?
Набрав полную грудь воздуха, Питт медленно выдохнул.
– Я не могу представить, кто еще мог это сделать.
Шарлотта тотчас же ухватилась за это.
– Из чего следует, что ты в этом не уверен.
– Вовсе не следует! – Шарлотта была несправедлива по отношению к нему, и в ее рассуждениях отсутствовала логика. – Из этого следует только то, что я сказал. Шарлотта, я не могу найти никакого другого объяснения, поэтому вынужден принять то, что это сделал Джером. Все совершенно разумно, нет никаких свидетельств против – никаких неудобных фактов, которые нужно было бы как‑либо оправдать, ничего необъяснимого, ничего такого, что указывало бы на присутствие кого‑то постороннего. Мне жаль Эжени, и я понимаю ее чувства. Я страдаю не меньше тебя. Порой бывает, что у преступников такие милые семьи – обаятельные, невинные, и на их долю выпадают такие адские мучения… Однако это не мешает Джерому быть виновным. Тут ничего не поделаешь, и бесполезно даже пытаться. И уж определенно ты ничем не поможешь Эжени Джером, вселяя в нее тщетную надежду Никакой надежды нет. И ты должна это принять!
– Я тут подумала… – начала Шарлотта таким тоном, словно Питт ничего не говорил.
– Шарлотта!
Она не обращала на него внимание.
– Я тут подумала, – повторила Шарлотта, – что, если Джером невиновен, виновен кто‑то другой.
– Очевидно, – раздраженно пробурчал Питт. У него больше не было желания думать об этом. Дело было не из лучших, и он хотел поскорее о нем забыть. Оно закрыто. – И нет больше никого, кто имел к делу какое‑либо отношение, – устало добавил он. – Больше ни у кого не было мотива.
– Возможно, и был.
– Шарлотта…
– Возможно, и был! – стояла на своем она. – Предположим, Джером невиновен и говорит правду. Что нам достоверно известно?
Питт горько усмехнулся, услышав слово «нам». Однако теперь больше не было смысла уклоняться от разговора на эту тему. Он чувствовал, что теперь придется идти до самого конца, каким бы горьким он ни был.
– То, что Артур Уэйбурн подвергался гомосексуальным надругательствам, – ответил Томас. – То, что у него был сифилис и что его утопили в ванне. Причем его практически наверняка дернули за ноги так, что голова оказалась под водой и он не смог выбраться. После чего его тело было сброшено через люк в канализационную трубу. Практически исключается то, что он мог захлебнуться случайно, и совершенно невозможно, что он сбросил свой собственный труп в канализацию. – Питт ответил на вопрос Шарлотты, не сказав ничего такого, что не было бы им уже известно. Он посмотрел на нее, ожидая увидеть по ее лицу, что она также принимает это.
Однако ничего такого не произошло. Шарлотта думала.
– Следовательно, у Артура была связь с каким‑то мужчиной, – медленно проговорила она, – или с несколькими мужчинами.
– Шарлотта! Ты делаешь из этого мальчишки самого настоящего… самого настоящего… – Питт запнулся, не в силах подобрать подходящее слово, которое не было бы слишком грубым.
– А почему бы и нет? – Подняв брови, Шарлотта посмотрела на него. – Почему мы должны считать Артура приятным невинным юношей? Многие из тех, кто стал жертвой убийства, сами накликали на себя беду, так или иначе. Почему бы и не Артур Уэйбурн? До сих пор мы исходили из предположения, что он невинная жертва. Что ж, возможно, это не так.
– Ему было шестнадцать лет! – повысив голос, возразил Питт.
– И что с того? – широко раскрыла глаза Шарлотта. – Нет никаких оснований не считать его злобным, алчным или изворотливым только потому, что он был молод. Ты плохо знаешь детей, не так ли? Дети могут быть ужасными.
Питт вспомнил всех тех малолетних воров, кого он знал, которые были именно такими, как сказала Шарлотта. И он прекрасно понимал, как и почему они стали такими. Но Артур Уэйбурн? Определенно, ему достаточно было лишь попросить, и он получал то, что хотел. Он ни в чем не испытывал нужду – следовательно, у него не было причин.
Шарлотта печально усмехнулась. В ее взгляде не было удовлетворения.
– Ты заставил меня посмотреть на бедняков, и это пошло мне на пользу. – Она по‑прежнему сжимала в руке иголку с ниткой. – Быть может, мне для твоего образования следовало предоставить тебе возможность хоть краем глаза взглянуть на другой мир – изнутри, – тихо произнесла она. – Дети из высшего света также бывают несчастными, равно как и неприятными. Все относительно. Вопрос лишь в том, что они стремятся к чему‑либо недоступному или видят у другого то, что хотят иметь сами. Чувства одни и те же, жаждет человек кусок хлеба или бриллиантовую брошь. Это касается и любви. Самые разные люди обманывают, воруют – а иногда и убивают, если не могут получить всего, чего хотят. Больше того, – Шарлотта глубоко вздохнула, – больше того, быть может, тем, кто привык всегда получать желаемое, проще преступить закон, чем тем, кто частенько был лишен самого необходимого.
– Ну хорошо, – с некоторой неохотой признал Питт. – Предположим, Артур Уэйбурн был законченным эгоистом, крайне неприятным типом – и что с того? Определенно, он не был настолько неприятен, что кто‑то убил его только за это. В таком случае мы бы недосчитались половины аристократии!
– Можно обойтись и без ехидства, – сверкнув глазами, заявила Шарлотта. Она яростно воткнула иголку в ткань, но не стала вытаскивать ее с другой стороны. – Вполне возможно, Артур поплатился именно за это. Предположим… – Она нахмуривалась, сосредоточиваясь на мысли, стараясь облечь ее в слова. – Предположим, Джером говорил правду. Он никогда не ходил к Альби Фробишеру, никогда не позволял себе фамильярности ни с кем из мальчиков – ни с Артуром, ни с Годфри, ни с Титусом.
– Ну хорошо, в отношении Годфри и Титуса у нас есть только их слово, – возразил Питт. – Но насчет Артура не может быть никаких сомнений. Полицейский врач был категоричен. Об ошибке не может быть и речи. И зачем остальным мальчикам лгать? Это же бессмысленно! Шарлотта, хоть тебе это не нравится, ты ставишь здравый смысл с ног на голову в попытке обелить Джерома. Все указывает на него.
– Ты не даешь мне договорить. – Отложив шитье на столик, Шарлотта отодвинула его от себя. – Разумеется, у Артура была связь – возможно, с Альби Фробишером, почему бы и нет? Может быть, именно от него он и заразился. Кто‑нибудь проверял Альби на сифилис?
Она сразу же почувствовала, что ее слова произвели желаемый эффект. Это проявилось у нее на лице – смесь торжества и сожаления. Питт почувствовал, как по всему его телу разлился леденящий холод. Никому не пришло в голову осмотреть Альби. А поскольку Артура Уэйбурна не было в живых – он был убит, – Альби, естественно, не собирался признаваться в том, что был с ним знаком. В этом случае он стал бы первым подозреваемым; если бы он был виновен, это устроило бы всех. Однако никто даже не подумал проверить Альби на наличие венерических заболеваний. Какое упущение! Какое немыслимое, некомпетентное упущение!
Но как быть с тем, что Альби опознал Джерома? Он сразу же подтвердил сходство.
Однако, с другой стороны, что сказал Гилливрей, когда только впервые нашел Альби? Быть может, он, показывая фотографии, подтолкнул Альби опознать Джерома? Сделать это было проще простого – всего лишь одно настойчивое предположение, небольшое изменение формулировки вопроса. «Это ведь тот самый человек, не так ли?» В своем стремлении добиться результата сержант мог не придать этому значения.
Шарлотта наморщила лоб, ее щеки залились румянцем, который, возможно, был вызван стыдом.
– Никто его не проверял, ведь так? – Это был не вопрос, а констатация факта. В голосе Шарлотты не было осуждения, однако это нисколько не уменьшило сознания собственной вины, захлестнувшее Питта.
– Нет.
– Как и остальных мальчиков – Годфри и Титуса?
Это было немыслимо. Питт явственно представил себе, как отнесся бы к подобной просьбе Уэйбурн – и Суинфорд. Он уселся в кресле прямо.
– О господи, нет! Не думаешь же ты, что Артур водил их… – Питт представил себе лицо Этельстана, если бы он высказал подобное предположение.
Шарлотта невозмутимо продолжала:
– Быть может, мальчиков развращал не Джером – возможно, это был Артур. Если у него развился вкус к подобным извращениям, не исключено, что он надругался над ними.
На самом деле ничего невозможного в этом не было. Больше того, это не казалось и таким уж невероятным, если исходить из первоначального предположения, что Артур и сам был преступником, а не только жертвой преступления.
– Но кто же его убил? – спросил Питт. – Какое Альби до этого дело? Подумаешь, одним клиентом больше, одним меньше. За те четыре года, что он занимается этим ремеслом, через него, должно быть, прошли сотни.
– Мальчишки, – не задумываясь, ответила Шарлотта. – Если это нравилось Артуру, никак не следует, что это нравилось им. Возможно, ему удавалось подавлять мальчишек по одиночке, но когда они узнали, что оба подвергаются надругательствам, они могли объединиться и покончить с ним.
– Где? В каком‑нибудь борделе? Не слишком ли это сложно для…
– У себя дома! – быстро сказала Шарлотта. – Почему бы нет? Зачем куда‑то уходить?
– В таком случае как они избавились от трупа втайне от родителей и слуг? Как дотащили его до канализационного люка, связанного с блюгейтской системой? Оба живут в нескольких милях от Блюгейт‑филдс.
Однако возражение Томаса нисколько не смутило Шарлотту.
– Смею предположить, им помог в этом отец одного из них – а может быть, даже оба. Вероятно, тот, в чьем доме это произошло. Лично я склоняюсь к тому, что это был сэр Энсти Уэйбурн.
– Он скрыл убийство своего собственного сына?
– Артур умер, и воскресить его было нельзя, – рассудительно заметила Шарлотта. – Если бы отец не скрыл случившееся, он потерял бы и второго сына, и у него не осталось бы никого. Не говоря уж о том, что последствия этого немыслимого скандала семья ощущала бы еще как минимум сто лет! – Она подалась вперед. – Томас, по‑моему, ты не понимаешь, что высшая аристократия, хоть она и не умеет застегнуть сапоги и сварить яйцо, в вопросах выживания в привычном для нее мире ведет себя сугубо практично. Для обыденных вещей есть слуги, поэтому можно не утруждать себя. Но когда дело доходит до светского коварства, они могут поспорить с семейством Борджиа!
– По‑моему, у тебя очень пылкое воображение, – мрачно возразил Питт. – Пожалуй, мне нужно повнимательнее присмотреться к тому, что ты читаешь в последнее время.
– Я не кухарка! – язвительно ответила Шарлотта, давая волю гневу. – Я буду читать то, что хочу. И не нужно особого воображения, чтобы представить себе, как трое подростков играют в весьма опасную игру ознакомления со своими аппетитами, и их знакомит с извращениями самый старший из них, которому остальные полностью доверяют; затем они выясняют, что все это отвратительно и мерзко, но они слишком запуганы и боятся ему отказать. Подростки объединяются, и однажды, возможно, намереваясь лишь хорошенько припугнуть своего старшего товарища, заходят слишком далеко и убивают его.
Она мысленно представила все это, и ее голос наполнился убежденностью.
– Тут, естественно, мальчишки приходят в ужас и обращаются к отцу одного из них; тот видит, что Артур мертв и речь идет об убийстве. Судя по всему, замять дело, представить все как несчастный случай не удалось. Под давлением могла бы всплыть безобразная правда об извращенных наклонностях Артура, о его страшной болезни. Поскольку теперь уже ничто не могло ему помочь, лучше было подумать о живых и избавиться от тела так, чтобы оно никогда не было обнаружено.
Переведя дыхание, Шарлотта продолжала:
– Потом, разумеется, когда тело было обнаружено, и ужасная тайна стала известна, нужно было спешно подыскать кого‑нибудь, чтобы свалить на него всю вину. Отец знает о ненормальных вкусах Артура, но, возможно, ему не известно, кто впервые приобщил подростка к извращениям, и он отказывается поверить в то, что всему виной его собственная натура. Если оба мальчика – напуганные правдой, признанием в том, что Артур водил их к проституткам, – покажут, что это был Джером, которого они недолюбливают, им поверят, и в этом случае Джером, естественно, морально повинен в смерти Артура – так пусть же его обвинят в этом и буквально. Он заслуживает смерти – пусть его повесят! А к этому времени мальчики уже не смогут отказаться от своих слов. Разве у них хватит духу? Полиция и суд выслушали ложь и поверили ей. Теперь остается только смириться с неизбежным.
Питт сидел, погруженный в раздумья. Шли минуты. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием и тихим шипением огня в камине. То, что предлагала Шарлотта, было возможно – вполне возможно – и бесконечно мерзко. И не было никаких фактических свидетельств против этого. Почему он сам не подумал об этом раньше – почему никто не подумал об этом? Не потому ли, что всем было гораздо удобнее свалить вину на Джерома? Обвинить наставника можно было без какого‑либо риска для карьеры, даже если по какому‑то непредвиденному стечению обстоятельств это в конечном счете так и не удалось бы доказать.
Несомненно, про него, Питта, сказать такое нельзя, правда? Честность просто не позволит ему остановиться на Джероме – только потому, что тот такой напыщенный и вызывает раздражение?
Томас постарался вспомнить все свои встречи с Уэйбурном. Какое впечатление произвел на него этот человек? Было ли в нем хоть что‑нибудь, какая‑то малейшая тень обмана, необъяснимой скорби или необъяснимого страха?
На память ничего не приходило. Уэйбурн был ошеломлен, потрясен смертью своего сына при таких ужасающих обстоятельствах. Он боялся скандала, который явился бы еще одним тяжелым ударом по семье. Но разве любой другой человек не испытывал бы на его месте те же самые чувства? Определенно, все это было объяснимо и совершенно естественно.
Ну, а юный Годфри? Он произвел впечатление открытости, чистосердечности, насколько только ему позволял страх перед полицейским инспектором. Или же его внешнее простодушие было лишь маской, и за детским невинным лицом с широко раскрытыми глазами скрывался прожженный лжец, не ведающий стыда и, следовательно, чувства вины?
Титус Суинфорд? Питту Титус понравился, и если только он не ошибался, мальчишка был искренне опечален всем ходом событий – это была естественная, искренняя скорбь. Неужели Питт потерял свое умение разбираться в людях, попав в ловушку очевидного и удобного?
Эта мысль разбивала вдребезги его представление о себе. Но соответствовала ли она истине?
Питт отказывался верить в то, что Титус и Годфри были такими испорченными – или, если честно, в то, что они смогли так легко его обмануть. Он ведь умел отличать ложь от правды, это была его работа, его ремесло, и он владел им в совершенстве. Конечно, и он также допускал ошибки – но все‑таки крайне редко он бывал настолько слеп, что даже не подозревал правду.
Шарлотта выжидательно смотрела на него.
– Ты не веришь в такое объяснение, ведь так? – спросила она.
– Не знаю, – пробормотал Томас. – Нет… оно кажется мне чересчур натянутым.
– Но в отношении Джерома у тебя нет никаких сомнений?
Питт посмотрел на жену. В последнее время он уже успел забыть, какое удовольствие ему доставляло смотреть на ее лицо, восторгаться плавной линией шеи, вскинутыми вверх крыльями бровей.
– Нет, – просто ответил он. – Сомнения у меня есть.
Шарлотта снова взяла шитье. Нитка выпала из иголки, и она послюнявила кончик, затем вдела ее в ушко.
– В таком случае, полагаю, ты должен еще раз начать все сначала, – сказала она, глядя на иголку. – Осталось еще три недели.

Придя на работу на следующее утро, Питт обнаружил у себя на столе стопку новых дел. В основном это были пустяковые мелочи: кражи, мошенничества, один предполагаемый поджог. Питт распределил эти дела по своим помощникам; одно из преимуществ его высокой должности заключалось в том, что значительную их часть он спихнул Гилливрею.
Сержант вошел в кабинет, жизнерадостный, сияющий, гордо распрямив плечи. Закрыв за собой дверь, он сел, не дожидаясь приглашения, что выводило Питта из себя, и с жадностью поинтересовался:
– Что‑нибудь интересное? Новое убийство?
– Нет, – угрюмо произнес Питт. Дело Артура Уэйбурна вызывало у него отвращение, и у него не было ни малейшего желания снова возвращаться к нему, однако только так можно было избавиться от гложущих сомнений, прочно обосновавшихся у него в душе. – Нет, то же самое, – сказал он.
Гилливрей опешил.
– То же самое? Убийство Артура Уэйбурна? Вы хотите сказать, к этому имеет отношение кто‑то еще? Но разве мы можем продолжать расследование? Присяжные ведь вынесли решение. Дело закрыто, разве не так?
– Возможно, дело и закрыто, – сказал Питт, с трудом сдерживая гнев. Он вдруг понял, что Гилливрей раздражал его так сильно, так как был невосприимчив к тому, что больно задевало самого Питта. Вот и сейчас сержант был одет с иголочки и улыбался, он постоянно имел дело с чужими трагедиями и эмоциональной грязью, но при этом ему неизменно удавалось оставаться чистым. – Возможно, дело закрыто для суда, – повторил Томас, – но, на мой взгляд, в нем еще остаются пробелы, которые мы должны заполнить, во имя правосудия.
Похоже, его слова не убедили Гилливрея. Для него решения суда было вполне достаточно. Его работа заключалась в том, чтобы раскрывать преступления и поддерживать закон, а не торчать на судебных заседаниях. У каждой детали машины есть своя функция: полиция разыскивает и задерживает подозреваемых, прокурор предъявляет обвинение, адвокат выстраивает защиту, судья председательствует, следя за соблюдением закона, присяжные взвешивают факты и принимают решение. И, разумеется, в случае необходимости тюремщики стерегут, а палач лишает жизни, быстро и умело. И если какая‑нибудь одна деталь возьмет на себя функции другой, слаженная работа всего механизма окажется под угрозой. Вот как обстоят дела в цивилизованном обществе: каждый человек знает свое место и свои обязанности. Порядочный человек выполняет свои обязанности в меру своих способностей и, если ему улыбнется удача, поднимается на лучшее место.
– Осуществлять правосудие – не наше дело, – наконец сказал Гилливрей. – Мы выполнили свою работу, а суд выполнил свою. И мы не должны вмешиваться в чужое дело. Это будет все равно как если бы мы заявили, что не доверяем суду.
Питт посмотрел на него. Сержант оставался невозмутимым, убежденный в собственной правоте. В его словах была правда, однако это ничего не меняло. Расследование было проведено кое‑как, а исправлять свои ошибки очень болезненно. Но все же это никак не могло оправдать бездействие.
– Суд принимает решение на основании тех фактов, которые ему известны, – напомнил Питт. – Есть вещи, которые должны были быть известны присяжным, однако они не были им известны, потому что мы не потрудились их найти.
Гилливрей вспыхнул негодованием. Его обвиняли в пренебрежении служебными обязанностями, и не его одного, но и всю полицию вплоть до высшего начальства, и даже адвокатов, которые должны были бы обратить внимание на какие‑то упущения в проведении расследования.
– Мы никак не исследовали то предположение, что Джером говорил правду, – начал Питт, прежде чем сержант успел его прервать.
– Говорил правду? – взорвался Гилливрей, гневно сверкнув глазами. – При всем моем уважении к вам, мистер Питт, – это просто нелепо! Мы постоянно ловили его на лжи. Годфри Уэйбурн показал, что Джером приставал к нему, Титус Суинфорд заявил то же самое. Абигайль Винтерс его опознала. Альби Фробишер его опознал. И из них один только Альби достоин осуждения. Только извращенец пользуется услугами мужчины‑проститутки. Это само по себе уже является преступлением! Чего вам еще не хватает, очевидца, который видел все своими собственными глазами? Даже речи не было о каком‑то другом подозреваемом!
Откинувшись на спинку кресла, Питт соскользнул вниз так, что на сиденье оказалась поясница. Сунув руки в карманы, он нащупал моток бечевки, который постоянно носил с собой, кусок воска, перочинный нож, два мраморных шарика, подобранных на улице, и монетку в один шиллинг.
– А что, если оба мальчишки лгут? – предположил он. – Если эти отношения были между ними троими, а Джером тут ни при чем?
– Между ними троими? – Гилливрей был поражен. – Все трое… – Ему очень не хотелось произносить это слово, и он предпочел бы заменить его эвфемизмом, однако в голову ничто не пришло. – Все трое извращенцы?
– Почему бы и нет? Возможно, Артур единственный был таким от природы, а остальных он принудил силой присоединиться к нему.
– В таком случае где Артур подхватил болезнь? – Это было слабое место, и Гилливрей с удовлетворением нанес в него удар. – Не от двух же невинных подростков, которых он приобщил к извращениям! Определенно, у них этого заболевания нет.
– Нет? – поднял брови Питт. – Почему вы так в этом уверены?
Гилливрей открыл было рот, затем у него на лице отразилось понимание слов Питта, и он закрыл рот.
– Мы этого не знаем – ведь так? – с вызовом произнес инспектор. – Вам не кажется, что мы должны это выяснить? Артур мог заразить и их, какими бы невинными они ни казались.
– Но где заразился он сам? – упорно цеплялся за свое возражение Гилливрей. – Отношения не могли ограничиваться только тремя подростками. Должен был быть кто‑то еще!
– Совершенно верно, – уступил Питт. – Но если у Артура были извращенные наклонности, он мог пойти, например, к Альби Фробишеру и заразиться от него. Альби мы ведь также не проверяли, да?
Гилливрей покраснел. Он сражу же понял свое упущение. Альби вызывал у него отвращение. Надо было без напоминания предусмотреть такую возможность и провести необходимые обследования. Все было бы очень просто. И Альби определенно был не в том положении, чтобы отказаться.
– Однако Альби опознал Джерома, – сказал сержант, возвращаясь на более твердую почву. – Значит, Джером бывал у него. А фотографию Артура он не опознал. Естественно, я показал ему ее.
– Вот только говорит ли Альби правду? – изображая невинность, спросил Питт. – Поверили бы вы его слову в чем‑либо другом?
Гилливрей покачал головой, словно отгоняя мух – что‑то раздражительное, но не имеющее никакого значения.
– Какой смысл ему лгать?
– Никому не хочется признаваться в знакомстве с жертвой убийства. По‑моему, это не нужно объяснять.
– Но что насчет Джерома? – Лицо Гилливрея горело желанием узнать правду. – Альби ведь опознал Джерома!
– Как он его опознал? Что вы можете сказать на этот счет?
– Как что? Я показал ему фотокарточку, разумеется!
– Но уверены ли вы, что ничем, ни словом, ни выражением лица, ни интонацией, быть может, не подсказали Альби, какой снимок ему выбрать?
– Конечно, уверен! – тотчас же решительно заявил Гилливрей и сразу же замялся. Ему не хотелось лгать себе самому и уж тем более окружающим. – Я так не думаю.
– Но сами вы не сомневались в том, что преступник Джером?
– Да, конечно, не сомневался.
– Уверены ли вы в том, что никак не выдали этого – ни тоном, ни взглядом? Альби очень шустрый – от него ничего не укрылось бы. Он поднаторел в том, чтобы улавливать мельчайшие нюансы, не высказанные вслух слова. Как‑никак он зарабатывает на жизнь, ублажая людей.
Гилливрей был оскорблен подобным сравнением, однако он был вынужден признать справедливость замечания инспектора.
– Не знаю, – вздохнул он. – Я так не думаю.
– Но такое не исключено? – настаивал Питт.
– Я так не думаю.
– И мы не проверяли Альби на сифилис.
– Не проверяли… – Гилливрей махнул рукой, снова отгоняя назойливых мух. – С какой стати? Заболевание было у Артура, однако тот даже не был знаком с Альби. Это Джером состоял в интимных отношениях с Альби, но Джером был чист. Если бы Альби был болен, предположительно Джером заразился бы от него! – Сержант выстроил блестящую цепочку логических рассуждений и остался доволен собой. Он снова расслабленно развалился на стуле.
– Это если исходить из предположения, что правду говорят все, кроме Джерома, – указал Питт. – Но если Джером говорит правду, а все остальные лгут, все будет выглядеть совсем по‑другому. И, следуя вашей же логической цепочке, раз у Артура был сифилис, у Джерома также должна быть эта болезнь, не так ли? Но об этом почему‑то никто не подумал, правда?
Гилливрей сидел, уставившись перед собой.
– Заболевания у него нет.
– Вот именно. Спрашивается, почему?
– Не знаю. Быть может, оно просто еще не проявилось… – Сержант покачал головой. – Быть может, у него больше не было интимной близости с Артуром после того, как он сводил его к той женщине. Откуда мне знать? Но если Джером говорит правду, из этого следует, что все остальные лгут, а это уже что‑то немыслимое. Зачем этим людям лгать? И опять же, если в отношениях участвовали Альби и все трое подростков, это все равно не дает ответа на то, кто убил Артура и почему. А именно это главный вопрос. И мы снова возвращаемся к Джерому. Вы сами учили меня не коверкать факты, подстраивая их под маловероятную теорию, – а принимать их такими, какие они есть, и стараться понять их смысл. – В его голосе прозвучало удовлетворение, словно он добился какой‑то маленькой победы.
– Совершенно верно, – согласился Питт. – Но только речь идет обо всех фактах. А в данном случае мы не потрудились установить их все. Нам следовало также проверить Альби и мальчишек.
– Но это же невозможно! – воскликнул потрясенный Гилливрей. – Не можете же вы теперь обратиться к Уэйбурну с просьбой проверить на сифилис его младшего сына! Он выставит вас за дверь – и, скорее всего, также пожалуется комиссару, если не прямо в парламент!
– Возможно. Однако это все равно не освобождает нас от необходимости попробовать.
Презрительно фыркнув, Гилливрей встал.
– Ну, лично я считаю, что вы только напрасно теряете время… сэр. Джером виновен и будет повешен. Знаете, сэр, при всем моем уважении к вам, порой мне кажется, что в своем стремлении добиться справедливости – и того, что вы понимаете как равенство, – вы забываете здравый смысл. Все люди разные. Такими они были всегда, и такими они будут – разными физически, разными в плане моральных принципов, неравными по общественному положению…
– Знаю, – перебил его Питт. – Я не питаю никаких иллюзий насчет равенства, обусловленного природой или человеком. Но я твердо убежден в том, что перед лицом закона ни у кого не должно быть никаких привилегий – а это уже совершенно другое дело. Джером не должен быть повешен за преступление, которое он не совершал, какого бы мнения мы с вами ни придерживались насчет его личных качеств. А если вы предпочитаете взглянуть на все с другой стороны, мы не имеем права повесить Джерома, если он невиновен, и оставить виновного на свободе. По крайней мере я считаю именно так. Ну, а если же вы можете просто отвернуться от этой проблемы, вам следует подыскать себе другую работу. В полиции вам не место.
– Мистер Питт, это просто неслыханно! Вы несправедливы ко мне. Ничего подобного я не говорил. Я только сказал, что вы мыслите предвзято – вот что я сказал, и только это я имел в виду! Я считаю, что вы в своем стремлении к справедливости отклоняетесь так далеко назад, что вам угрожает опасность опрокинуться на спину. – Гилливрей распрямил плечи. – Вот чем вы сейчас занимаетесь. Одним словом, если вы хотите обратиться к мистеру Этельстану и попросить у него ордер на обследование Годфри Уэйбурна на предмет венерических заболеваний – пожалуйста, вам никто не мешает. Но я с вами не пойду. Я не верю в это и так прямо и скажу мистеру Этельстану, если он у меня спросит. Дело закрыто. – С этими словами сержант встал, подошел к двери и обернулся, перед тем как ее открыть. – Это все, что вы хотели мне сказать?
– Да. – Оставшись сидеть в кресле, Питт сполз еще дальше, так, что его колени уперлись в ящик письменного стола. – Полагаю, вам следует заняться этим поджогом – разобраться, действительно ли это был поджог. Скорее всего, какой‑то глупец просто воспользовался неисправным газовым рожком.
– Слушаюсь, сэр. – Открыв дверь, Гилливрей вышел и захлопнул дверь за собой.
Питт целых пятнадцать минут спорил сам с собой, пока наконец не принял неизбежное. Поднявшись наверх, он подошел к кабинету суперинтенданта Этельстана и постучал в дверь.
– Войдите! – весело откликнулся тот.
Открыв дверь, Питт вошел в кабинет. Как только суперинтендант увидел его, у него на лице появилась гримаса.
– Питт? Что там у вас? Сами не можете справиться? Я крайне занят. Через час у меня встреча с членом парламента, по очень важному делу.
– Нет, сэр, не могу. У меня нет необходимых полномочий.
– На что? Если хотите произвести обыск, ради Бога, производите! Вам пора бы уже знать, как это делается! Святые угодники, вы уже достаточно долго работаете в полиции.
– Нет, сэр, я не собираюсь устраивать обыск, – ответил Питт. Внутри у него все похолодело. Он знал, что Этельстан придет в бешенство, поставленный перед лицом необходимости, и будет во всем винить Питта. И это будет совершенно справедливо. Именно Питт должен был обо всем подумать раньше. Хотя, разумеется, и тогда ему все равно не позволили бы сделать то, что он хотел.
– Итак, что вы хотите? – раздраженно произнес Этельстан, нахмурившись. – Во имя всего святого, объяснитесь же! Не стойте как истукан, переминаясь с ноги на ногу!
Питт почувствовал, как у него вспыхнуло лицо. Внезапно кабинет суперинтенданта словно сжался, и ему показалось, что если он двинется с места, то непременно заденет что‑нибудь локтем или ногой.
– Нам следовало проверить Альби Фробишера на предмет наличия сифилиса, – начал инспектор.
Этельстан вскинул голову, и его лицо потемнело от подозрения.
– Зачем? Кому какое дело, есть ли у него сифилис? Извращенцы, которые пользуются его услугами, заслуживают сполна все, что получают! В наши задачи не входит поддержание общественной морали, Питт, – как и общественного здоровья. Это не наше дело. Гомосексуализм является уголовным преступлением, которое необходимо преследовать по закону, однако у нас для этого недостаточно людей. Чтобы довести дело до суда, нужно ловить мерзавцев с поличным. – Суперинтендант презрительно фыркнул. – Если вам нечем заняться, я найду для вас какую‑нибудь работу. Лондон захлестнут преступностью. Выйдите за дверь и следуйте своему чутью – и вы повсюду найдете воров и мерзавцев. – Он снова склонился над лежащими на столе бумагами, показывая Питту, что тот свободен.
Инспектор продолжал стоять на пестром ковре.
– А также Годфри Уэйбурна и Титуса Суинфорда, сэр.
Какое‑то мгновение стояла полная тишина, затем Этельстан очень медленно поднял взгляд на Питта. Его лицо побагровело, на носу вздулись жилки цвета перезрелой сливы, которых Томас прежде никогда не замечал.
– Что такое вы говорите? – гневно произнес суперинтендант, раздельно выговаривая каждое слово, будто обращаясь к человеку недалекому.
Питт собрался с духом.
– Я хочу удостовериться в том, что больше никто не страдает этим заболеванием, – повторил он, прибегая к более обтекаемой формулировке. – Не только Фробишер, но и оба подростка.
– Не говорите вздор! – Голос Этельстана повысился, и в нем прозвучали истеричные нотки. – Где, во имя всего святого, такие дети могут подцепить подобную болезнь? Мы имеем дело с порядочными семьями, Питт, а не с обитателями ваших трущоб. Это категорически невозможно. Сама эта мысль является оскорбительной!
– У Артура Уэйбурна был сифилис, – негромко напомнил Питт.
– Ну да, был. – Лицо суперинтенданта налилось кровью. – Этот извращенец, это животное Джером водил его к той проклятой проститутке! Мы это доказали! Дело закрыто, черт побери! А теперь отправляйтесь к своей работе – освободите кабинет и дайте мне тоже заняться делами!
– Сэр, – настаивал Питт, – если Артур был болен сифилисом – а он был им болен, – как нам убедиться в том, что он не заразил своего брата и друга? В этом возрасте мальчишки очень любопытны.
Этельстан уставился на него.
– Возможно, – холодно произнес он. – Но, вне всякого сомнения, их отцы лучше нас знакомы с причудами своих детей, и это определенно их дело. И я просто не могу себе представить, Питт, каким боком это может затрагивать вас!
– Это выставит Артура Уэйбурна в совершенно ином свете, сэр.
– У меня нет никакого желания выставлять его в каком угодно свете! – отрезал суперинтендант. – Дело закрыто!
– Но если у Артура были интимные отношения с другими подростками, это открывает самые разные возможности, – не сдавался Питт. Шагнув вперед, он оперся на стол.
Этельстан отодвинулся от него как можно дальше, откинувшись на спинку кресла.
– Нам… нет… никакого… дела… до нравов… благородных… семейств, Питт. Оставьте их в покое! – Он буквально швырнул инспектору в лицо эти слова. – Вы меня понимаете? Мне нет дела до того, кто кого ублажает в постели, – это все равно никак не влияет на тот факт, что Морис Джером убил Артура Уэйбурна. Только это и имеет для нас значение. Мы выполнили свой долг, и что станется дальше со всеми этими людьми, нас не касается!
– Но что, если у Артура были интимные отношения с этими мальчиками? – Питт стиснул лежащие на столе кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в мягкие ткани. – Быть может, Джером тут ни при чем.
– Вздор! Абсолютная чепуха! Разумеется, убийца – Джером, у нас есть доказательства! И не говорите, что мы так и не установили, где он совершил свое преступление. Он мог где угодно снять комнату. Мы это никогда не узнаем, но никто от нас этого и не ждет. Джером гомосексуалист, у него были все основания для того, чтобы убить несчастного юношу. Если бы правда всплыла, его в лучшем случае вышвырнули бы на улицу без рекомендаций, без надежды найти новое место. Для него это был бы конец.
– Но кто говорит, что Джером гомосексуалист? – спросил Питт, вслед за Этельстаном повышая голос.
Суперинтендант широко раскрыл глаза. На верхней губе у него появилась бисеринка пота – затем еще одна.
– Оба мальчика, – хрипло произнес он. Этельстан кашлянул, прочищая горло. – Оба мальчика, – повторил он, – и Альби Фробишер. Три свидетеля. Бог мой, что еще вам нужно? Или вы воображаете, будто это существо выставляло напоказ свои извращенные вкусы?
– Оба мальчика, – повторил Питт. – А что, если они сами были вовлечены в эту связь? Разве тогда они не показали бы именно это? А Альби Фробишер – при любых других обстоятельствах вы положились бы на слово семнадцатилетнего мужчины‑проститутки против слова уважаемого, образованного педагога? Положились бы?
– Нет! – Этельстан вскочил на ноги, его лицо было всего на ширине ладони от лица Питта, костяшки пальцев побелели, руки тряслись. – Да, – поправился он, противореча сам себе. – Да – если оно стыковалось бы со всеми остальными доказательствами. А именно так и обстоит дело! Фробишер опознал Джерома по фотокарточке – это доказывает то, что Джером бывал у него.
– Можем ли мы быть в этом уверены? – настаивал Питт. – Можем ли мы быть уверены в том, что сами не подтолкнули Альби в нужном направлении? Не подсказали ли мы ему ответ, который желали от него услышать, тем, как задали свой вопрос?
– Нет, разумеется, ничего этого не было. – Суперинтендант чуть понизил голос. Он потихоньку брал себя в руки. – Гилливрей – профессионал. – Этельстан шумно вздохнул. – Право, Питт, вы даете волю своей неприязни, и это не позволяет вам рассуждать объективно. Я как‑то обмолвился, что Гилливрей наступает вам на пятки, и вот вы стремитесь всячески его опорочить. Вам это не пристало. – Он сел, расправил пиджак и покрутил шеей, ослабляя воротничок. – Джером виновен. Он был признан виновным судом и будет повешен. – Он снова прочистил горло. – Не наваливайтесь так на мой стол, Питт, это невежливо. А что касается состояния здоровья Годфри Уэйбурна – это забота его отца, и то же самое можно сказать про Титуса Суинфорда. Ну а насчет этого мужчины‑проститутки – пусть радуется, что мы не привлекли его к ответственности за это гнусное ремесло. Вероятно, в конечном счете он все равно сдохнет от той или иной болезни. Если сифилиса нет у него сейчас, то скоро обязательно будет! А теперь я хочу предупредить вас, Питт: дело закрыто. Если вы будете упорно требовать продолжать расследование, то только сильно навредите своей карьере. Вам понятно? Этим людям и так пришлось пережить страшную трагедию. Так что отныне вы будете заниматься тем, за что вам платят жалованье, и оставите их в покое. Я ясно выразился?
– Но, сэр…
– Я категорически это запрещаю. Вы больше не вправе вторгаться в частную жизнь Уэйбурнов, Питт! Дело закрыто – закончено. Джером виновен, и на том всему конец. И больше не заводите разговор об этом – ни со мной, ни с кем бы то ни было еще. Гилливрей замечательный работник, и не нужно обсуждать его поведение. Я полностью Удовлетворен тем, что он сделал все необходимое для установления истины – и в конечном счете ее установил. Не представляю, как выразиться яснее. А теперь идите занимайтесь своей работой – если не хотите, чтобы вас с нее выгнали. – Этельстан с вызовом посмотрел Томасу в лицо.
Внезапно все свелось к противостоянию между ними – чья воля возьмет верх; и Этельстан не мог допустить, чтобы победу одержал Питт. Инспектор представлял для него опасность, поскольку был непредсказуем, не относился с должным уважением к начальству и к тем, кто занимал более высокое положение в обществе, и если в нем пробуждалось сочувствие к кому‑либо, его рассудительность и даже чувство самосохранения отправлялись ко всем чертям. Иметь в подчиненных такого неуправляемого человека было крайне непросто, и Этельстан мысленно дал себе слово при первой же возможности отправить его на повышение, чтобы он стал головной болью уже для кого‑то другого. Если только, конечно, он не будет упрямо цепляться за это отвратительное дело Уэйбурна; в этом случае можно будет снова отправить его патрулировать улицы простым констеблем и тем самым навсегда избавиться от него.
Питт не двигался с места. Шли секунды. В кабинете воцарилась такая тишина, что казалось, было слышно тиканье золотых часов в кармане Этельстана, висящих на массивной золотой цепочке.
Для суперинтенданта Питт был очень неудобным сотрудником, поскольку Этельстан его не понимал. Он женился на девушке из знатной, состоятельной семьи, что было оскорбительно и в то же время вызывало недоумение. Зачем такая благородная девушка, как Шарлотта Эллисон, связала свою жизнь с этим неопрятным, чудаковатым, увлекающимся Питтом? Если бы у нее имелась хоть капля собственного достоинства, она вышла бы замуж за мужчину равного социального положения!
С другой стороны, Гилливрей был совершенно другим: его Этельстан понимал без труда. В семье он из четверых детей был единственным сыном. Не лишенный честолюбия, Гилливрей прекрасно сознавал, что по служебной лестнице нужно подниматься ступенька за ступенькой, в строгом порядке, заслужив каждое повышение. Для него в подчинении приказу был свой комфорт, даже красота. И тем самым он не представлял опасности для окружающих, а именно для этого и существует закон – чтобы защищать безопасность общества. Да, Гилливрей – рассудительный молодой человек, очень приятный в общении. Он далеко пойдет. На самом деле Этельстан даже как‑то обмолвился, что не будет иметь ничего против, если одна из его дочерей выйдет замуж за такого человека. Гилливрей уже показал, что умеет вести себя тактично и прилежно. Он никого не восстанавливает против себя, не показывает свои чувства, чем часто грешит Питт. И у него представительная внешность, он одевается как джентльмен, аккуратно и без показухи, – чем выгодно отличается от Питта, похожего на сущее пугало.
Все это промелькнуло у Этельстана в голове, пока он смотрел на Питта, причем большая часть его мыслей без труда читалась по его глазам. Питт прекрасно знал своего начальника. Суперинтендант удовлетворительно руководил департаментом. Он редко тратил время на бессмысленные дела, отправлял своих людей давать показания в суде хорошо подготовленными – они крайне редко выставляли себя бестолковыми глупцами. И вот уже больше десяти лет ни одному его подчиненному не предъявлялось обвинение в продажности.
Вздохнув, Питт наконец выпрямился. Вероятно, Этельстан прав. Скорее всего, Джером действительно виновен, Шарлотта искривляет факты, пытаясь доказать обратное. Хотя двое мальчиков могли иметь отношение к случившемуся, это было крайне маловероятно; и, если честно, Питт не верил, что они ему солгали. Было в них какое‑то внутреннее чувство правды, и он чувствовал это, точно так же, как обычно чувствовал ложь. Шарлотта подпала под власть эмоций. Для нее это было чем‑то необычным, однако женщинам в целом это свойственно, а она все‑таки женщина. В сострадании нет ничего плохого, но только нельзя допускать, чтобы оно искажало правду до немыслимых пропорций.
Питт был расстроен тем, что Этельстан запретил ему снова обращаться к Уэйбурну, но он вынужден был признать, что в принципе суперинтендант был прав. Это все равно не даст никаких результатов, только затянет страдания семьи. Эжени Джером будет очень больно, но пора уже смириться с этим и прекратить попытки уйти от страшной правды, как это делает ребенок, который в каждой книге ждет счастливого конца. Ложная надежда – это жестоко. Надо будет обстоятельно переговорить с Шарлоттой, открыть ей глаза на то, сколько вреда она причинит всем, разрабатывая свою бредовую теорию. Джером – трагическая фигура, трагическая и опасная. Вне всякого сомнения, он достоин сожаления, но не надо вынуждать других платить смертельную цену за его болезнь.
– Да, сэр, – наконец произнес Питт вслух. – Несомненно, сэр Энсти поручит своему личному врачу провести все необходимые обследования, без нашего вмешательства.
Этельстан удивленно заморгал. Он ожидал услышать не такой ответ.
– Несомненно, – смущенно согласился он. – Хотя я не думаю… ну… в общем… одним словом, это не наше дело. Семейные проблемы… каждый имеет право на личную жизнь… быть благородным человеком, в частности, – это не вмешиваться в чужие дела. Очень рад, что вы это понимаете! – У него в глазах оставалось последнее облачко сомнения. Его заключительная фраза прозвучала скорее как вопрос.
– Да, сэр, – ответил Питт. – И, как вы сказали, нет смысла проверять такого человека, как Альби Фробишер. Если болезни у него нет сегодня, то завтра она уже может быть.
Этельстан недовольно поморщился.
– Вот именно. А теперь, не сомневаюсь, у вас есть какие‑то другие дела? Займитесь ими, а я должен подготовиться к встрече с членом парламента. У меня дел по горло. Лорд Эрнст Бофорт был ограблен. У себя дома. Очень неприятная проблема. Мне бы хотелось как можно скорее ее решить. Я обещал его светлости заняться ею лично. Вы можете одолжить мне Гилливрея? Он как раз тот, кому можно поручить это щекотливое дело.
– Да, сэр. Берите его, – произнес Питт с удовлетворением, обильно приправленным желчью.
Даже если они в конце концов задержат грабителей, что крайне маловероятно, похищенного к тому времени давно и след простынет, оно рассеется по запутанной сети подпольных ювелиров, ломбардов и нечистых на руку торговцев. Сержант еще слишком молод, чтобы понимать это, и слишком чист, чтобы проникнуть незамеченным в трущобы, не вызывая подозрений, – как это мог бы при желании сделать сам Питт. Известие разбежится впереди Гилливрея, розоволицего, с безукоризненным белым воротничком, такое же громкое, как если бы он повесил себе на шею колокольчик. Питт устыдился своего злорадства, однако это не помешало ему в полной мере насладиться этим чувством.
Выйдя от Этельстана, инспектор направился к себе. Встретив в коридоре Гилливрея, он, сияя в предвкушении, отослал его к суперинтенданту.
Войдя к себе в кабинет, Питт сел, уставившись на кипу донесений и отчетов. Наконец, час спустя, он сбросил все бумаги со стола в плетеную корзину с надписью «Входящие дела», схватил с вешалки пальто, нахлобучил на голову шляпу и вышел за дверь.
Поймав первого встретившегося извозчика, Питт забрался в экипаж, на ходу крикнув:
– Ньюгейт!
– Ньюгейт, сэр? – удивленно переспросил кучер.
– Да! Ньюгейтская тюрьма, знаешь? Гони быстрее!
– Туда спешить нечего, – рассудительно заметил кучер. – Тот, кто там, никуда не денется. Если только, конечно, его не вздернут. А вешать там никого не собираются – еще целых три недели. Когда кого‑нибудь вешают, это знают все. Поглазеть приходят тысячи. В прошлом году собралось тысяч сто, я сам видел, точно вам говорю.
– Не болтай, лучше поторопись! – оборвал его Питт.
Мысль о том, что сто тысяч человек собрались, чтобы посмотреть, как будут вешать человека, была ужасной. Но инспектор знал, что это действительно так; кое‑кто даже находил это зрелище очень увлекательным. Владелец комнаты, из окна которой открывался хороший вид на площадь перед Ньюгейтской тюрьмой, в день какой‑нибудь интересной казни мог сдать ее за двадцать пять гиней. Зеваки отмечают такое событие шампанским и деликатесами.
Питт гадал, что такого есть в смерти, что она манит к себе людей – и зрелище чьей‑то чужой агонии становится публичным развлечением? Своеобразным катарсисом собственных страхов – попыткой подкупить судьбу, оградить себя от насилия, которое может ворваться даже в самую безмятежную жизнь? Однако от мысли о том, что подобное может приносить наслаждение, Питту становилось тошно.
Когда извозчик остановился перед мрачным каменным фасадом Ньюгейтской тюрьмы, хлынул проливной дождь. Питт назвал себя охраннику у ворот, и его впустили внутрь.
– С кем, вы сказали?
– С Морисом Джеромом, – повторил инспектор.
– Его повесят, – без всякой необходимости заметил охранник.
– Да. – Питт проследовал за ним в серое чрево тюрьмы. Их шаги гулко отражались от унылых каменных стен. – Знаю.
– Он что‑то знает, да? – продолжал охранник, направляясь к кабинету начальства, чтобы получить разрешение. Как приговоренному к смерти, Джерому не позволялись свидания.
– Возможно. – Питт не хотел лгать.
– Когда дело заходит так далеко, по мне лучше, чтобы этих бедолаг оставляли в покое, – сплюнув, заметил охранник. – Но я терпеть не могу тех, кто убивает детей. Это неслыханно. Убить взрослого мужчину – это одно, да и среди женщин немало таких, кто напрашивается на это. Но ребенок – это совсем другое, это противоестественно, вот что я вам скажу.
– Артуру Уэйбурну было шестнадцать лет, – помимо воли втянулся в спор Питт. – Едва ли его можно считать ребенком. Случалось, вешали и тех, кто был моложе.
– Ну да, – пробормотал охранник, – когда они того заслуживали, да. А еще их сажают в исправительные дома, чтобы не нарушали общественный порядок. Из‑за них страдают приличные люди. Есть еще и «Стилья», в Колдбат‑филдс.
Он имел в виду самую страшную лондонскую тюрьму, Бастилию, где здоровье и дух заключенных ломались за считаные месяцы однообразной бессмысленной работой вроде «артиллерийской учебы», когда узники бесконечно передают по кругу один другому чугунное пушечное ядро, так что начинают отваливаться от усталости руки, затекает спина, трещат перенапряженные мышцы. По сравнению с этим щипать паклю, до тех пор пока не собьются в кровь пальцы, – занятие простое. Питт ничего не ответил охраннику – тут не хватило бы никаких слов. Такие порядки царили в Бастилии уже несколько лет, но в прошлом все обстояло еще хуже. По крайней мере, колодки и кандалы исчезли, если от этого стало хоть чуточку лучше.
Питт объяснил старшему надзирателю, что хочет допросить Джерома в связи с полицейским расследованием, поскольку осталось еще несколько вопросов, которые нужно уладить в интересах потерпевших.
Надзиратель был в достаточной мере осведомлен об обстоятельствах дела и не потребовал более подробных объяснений. Он был знаком с самыми страшными болезнями, и не было таких извращений, известных человеку или зверю, с которыми бы он не сталкивался.
– Как вам угодно, – согласился надзиратель. – Хотя вам крайне повезет, если вы из него хоть что‑нибудь вытянете. Что бы ни случилось с нами со всеми, через три недели его повесят, поэтому он все равно ничего не приобретает и ничего не теряет.
– У него есть жена, – напомнил Питт, хотя он понятия не имел, есть ли Джерому до нее какое‑либо дело. В любом случае он хотя бы для виду должен был что‑то ответить надзирателю. Он пришел повидаться с Джеромом, уступая внутренней потребности попытаться в последний раз успокоить свою душу и убедиться в том, что Джером виновен.
Когда инспектор вышел из кабинета старшего надзирателя, его встретил другой охранник, который провел его по серым сводчатым коридорам к камерам смертников. Атмосфера этого места облепила Питта со всех сторон, проникая в голову и в горло. На него обрушилась затхлость, вековая грязь, с которой было не по силам справиться никакой карболке, ощущение бесконечной усталости, усугубленной невозможностью отдохнуть. Как ведет себя человек, сознающий неизбежность своей смерти – которая придет в назначенный час, назначенную минуту, – лежит на кровати, не в силах заснуть, боясь, что сон украдет у него несколько драгоценных мгновений оставшейся жизни? Переживает заново свое прошлое – все хорошее, что случилось с ним? Или же раскаивается, терзаясь чувством вины, и просит прощения у Бога, о чьем существовании он внезапно вспомнил? Он заливается слезами – или сквернословит?
Охранник остановился.
– Вот мы и пришли, – фыркнув, сказал он. – Крикните мне, когда закончите.
– Спасибо. – Питт словно со стороны услышал собственный голос. Чисто автоматически ноги внесли его через открытую дверь в полумрак камеры. С громким металлическим лязгом дверь захлопнулась у него за спиной.
Джером сидел в углу на соломенном тюфяке. Он оглянулся не сразу. Ключ повернулся в замке, оставив инспектора запертым внутри. Наконец до Джерома, похоже, дошло, что это не обычная проверка. Подняв голову, он увидел Питта, и у него в глазах отразилось равнодушное удивление, но ничего настолько сильного, что можно было бы назвать эмоциями. Как это ни странно, он показался инспектору в точности таким же, как и прежде, – надменным, отчужденным, словно события последних нескольких недель были для него лишь чем‑то таким, о чем он прочитал в газете.
Томас, опасаясь перемен к худшему, приготовился к тому, что ему придется столкнуться с самыми разными трудностями. И вот теперь, обнаружив, что это не так, он пребывал в растерянности. Джером просто не мог ему нравиться, но Питт помимо воли проникся к нему уважением за недюжинное самообладание.
Как странно, что такой человек, которого, похоже, нисколько не тронули ужасные обстоятельства, физические лишения, публичный позор и сознание того, что всего через несколько недель его ждет неминуемая смерть, одна из самых страшных, придуманных человечеством, – как поразительно, что такой человек полностью отдался своим низменным страстям и сам обусловил собственную погибель. Это было настолько поразительно, что Питт уже открыл было рот, собираясь извиниться за убогую камеру, за унижения, как будто это он был повинен в случившемся, а не сам Джером.
Это же какой‑то вздор! Вот оно, еще одно доказательство: раз Джером ничего не чувствует и ничего не выказывает внешне, значит, он извращенец, страдает расстройством рассудка и тела. Нельзя от него требовать, чтобы он вел себя как нормальный человек, – потому что он не является нормальным. Надо вспомнить Артура Уэйбурна в блюгейтской канализации, вспомнить юное тело, подвергшееся гнусным надругательствам, и заняться тем, ради чего он сюда пришел.
– Джером, – начал Питт, делая шаг вперед.
Вот он здесь, о чем же ему спрашивать этого человека? Это его единственный шанс, он должен выяснить все, что хочет знать, выяснить, есть ли правда в нелицеприятной картине, изображенной Шарлоттой. Он не может расспрашивать Уэйбурна и обоих мальчишек; все зависит от этого единственного разговора, здесь, в сером свете, проникающем в расположенное под самым потолком маленькое окошко, забранное решеткой.
– Да? – холодно поинтересовался заключенный. – Что еще вам от меня нужно, мистер Питт? Если вы хотите успокоить свою совесть, я ничем не смогу вам помочь. Я не убивал Артура Уэйбурна, никогда не прикасался к нему в том непристойном виде, в чем меня обвинили. Спите вы ночью или беспокойно ворочаетесь в постели, это ваши трудности. Я ничем не могу вам помочь, и не стал бы помогать, даже если бы это было в моих силах.
Питт сказал первое, что пришло ему в голову:
– Вы вините меня в том, что с вами произошло?
Джером раздул ноздри – это выражение свидетельствовало о покорности и в то же время о презрении.
– Я считаю, вы выполнили свою работу в рамках своих ограничений. Вы настолько привыкли видеть грязь, что она мерещится вам повсюду. Быть может, это беда нашего общества в целом. Без полиции нам нельзя.
– Я обнаружил труп Артура Уэйбурна, – спокойно ответил Питт, с удивлением отметив, что эти обвинения нисколько не вывели его из себя. Впрочем, он понимал, в чем тут дело. Джерому хотелось сделать кому‑нибудь больно, а больше у него под рукой никого не было. – Только это я и показал в суде. Я допросил семью Уэйбурнов, я проверил двух проституток. Но не я их нашел, и уж определенно не я вложил им в уста их показания.
Джером внимательно посмотрел на него, вглядываясь в его лицо своими карими глазами так, словно в нем крылась какая‑то тайна.
– Вы не установили истину, – наконец сказал он. – Быть может, я слишком многого от вас прошу. Быть может, вы такая же жертва, как и я. Но только вы вольны уйти отсюда и повторить свои ошибки. А расплачиваться придется мне.
– Вы не убивали Артура? – Питт произнес это как предположение.
– Не убивал.
– Тогда кто его убил? И почему?
Джером уставился на свои ноги. Питт подсел на тюфяк рядом с ним.
– Он был неприятным подростком, – после некоторого молчания сказал Джером. – Я долго размышлял над тем, кто его убил. У меня нет никаких мыслей. Если бы они у меня были, я бы высказал их вам, чтобы вы их проверили.
– У моей жены есть одна теория… – начал Питт.
– Вот как? – Вялый голос Джерома был пропитан презрением.
– Не будьте таким высокомерным, черт бы вас побрал! – взорвался Томас. Внезапно вся его злость на это дело, на всю систему, на эту непоправимую, глупую трагедию прорвалась всего лишь от одного неодобрительного упоминания о Шарлотте. Его голос стал громким и резким. – Проклятие, у вас нет и этого!
Повернувшись к нему, Джером поднял брови.
– Вы хотите сказать, она не думает, что я это сделал? – Он по‑прежнему не мог в это поверить, его лицо оставалось холодным, в глазах не было никаких чувств, кроме удивления.
– Моя жена считает, что, возможно, извращенцем был Артур, – произнес Питт уже спокойнее. – И что он втянул в свои занятия двух младших мальчишек. Сначала те ему повиновались, но затем, узнав друг про друга, объединились и убили его.
– Очень милое предположение, – горько заметил Джером. – Но я едва ли могу представить, чтобы у Годфри и Титуса хватило присутствия духа оттащить труп к канализационному люку и так надежно избавиться от него. Если бы не сверхбдительный ассенизатор и обленившиеся крысы, тело Артура никогда бы не опознали, вы это прекрасно понимаете.
– Да, понимаю, – согласился Питт. – Но подросткам мог помочь отец одного из них.
На какое‑то мгновение глаза Джерома широко раскрылись, в них промелькнуло нечто такое, чего раньше не было. Затем его лицо слова потемнело.
– Артур захлебнулся в ванне. Почему бы просто не представить все как несчастный случай? Это было бы гораздо проще и бесконечно пристойнее. Бессмысленно сбрасывать труп в канализацию. У вашей жены богатое воображение, мистер Питт, но она далека от реальности. У нее чересчур зловещее представление о высшем свете. Если бы она была знакома с ним получше, она бы понимала, что такие господа не впадают в панику и не ведут себя так истерично.
Томас почувствовал себя оскорбленным. Еще никогда прежде происхождение Шарлотты не имело так мало отношения к делу, однако он поймал себя на том, что отвечает с обидой того самого честолюбивого среднего класса, чьи жизненные ценности презирал.
– Моя жена близко знакома с высшим светом. – Его голос прозвучал язвительно. – Она происходит из состоятельной семьи. Ее сестра – леди Эшворд. Вероятно, моя жена лучше нас с вами знает, как может вести себя элита общества, столкнувшись с подобным: подумать только, какой это кошмар – узнать, что твой сын носитель венерического заболевания и гомосексуалист! Быть может, вы не знакомы с дополнениями, внесенными в уголовный кодекс в прошлом году? Теперь гомосексуализм считается уголовным преступлением и карается тюремным заключением.
Джером отвернулся боком к свету, так что Питт не смог разобрать выражение его лица.
– На самом деле, – излишне опрометчиво продолжал инспектор, – возможно, Уэйбурн, узнав о наклонностях своего сына, сам его убил. Старший сын и наследник – извращенец, больной сифилисом! Уж лучше он умрет… лучше умрет. И не говорите мне, мистер Джером, что вы недостаточно хорошо знаете высшее общество и не можете в это поверить!
– О, я в это верю. – Джером медленно выпустил задержанный выдох. – Я в это верю, мистер Питт. Но ни вы, ни ваша жена, ни ангел господень не сможете это доказать. А закон даже не пытался! Я гораздо лучше подхожу на роль преступника. Никто не будет меня жалеть, никто ничего не имеет против. Ответ удовлетворяет всех, кто что‑то значит. И у вас надежды заставить их изменить свое мнение меньше, чем стать премьер‑министром. – Его губы скривились в язвительной усмешке. – Хотя, разумеется, я и не думал всерьез, что вы попытаетесь это сделать. Я ума не приложу, зачем вы пришли ко мне. Вас ведь теперь будут мучить кошмары – и долго!
Питт встал.
– Возможно, – согласился он. – Но я приходил ради вас, а не ради себя. Я вас не судил, я не искажал и не скрывал свидетельства. Если… – Запнувшись, он помолчал, затем снова повторил: – Если правосудие совершило ошибку, это произошло не по моей вине и не по моей воле. И мне наплевать, верите вы в это или нет. – Он ударил кулаком в дверь. – Тюремщик! Выпустите меня!
Дверь открылась, и Питт не оборачиваясь вышел в серый, сырой коридор. Он чувствовал ярость, смятение – и полную беспомощность.

Глава 8

Шарлотта также не могла выбросить из головы это дело. Она не смогла бы назвать ни одной причины, почему верила в невиновность Джерома; более того, она даже не могла точно сказать, верила ли в нее. Однако закон не требует от подозреваемого доказывать свою невиновность; достаточно лишь разумного сомнения.
И еще Шарлотте было жалко Эжени, даже несмотря на то, что до сих пор она не испытывала особых симпатий к этой женщине. Эжени раздражала ее, олицетворяя все то, чем она сама не являлась. Но Шарлотта сознавала, что может ошибаться: возможно, Эжени вовсе не играет эту роль. Возможно, она действительно мягкая, терпеливая, наивная женщина, робкая и покорная, считающая преданность высочайшей добродетелью. Быть может, она искренне любит своего мужа.
А если Джером действительно невиновен, из этого следует, что человек, убивший Артура Уэйбурна, останется на свободе, совершив, с точки зрения Шарлотты, еще более тяжкое преступление – поскольку оно было растянутым во времени, что давало возможность одуматься и что‑то изменить, – а именно, допустив, чтобы вместо него осудили и повесили Мориса Джерома. Из всех человеческих деяний это было самое непростительное. Мысль об этом так выводила Шарлотту из себя, что она в ярости до боли стискивала зубы.
И смертную казнь невозможно исправить. Что, если Джером невиновен, но это выяснится слишком поздно?
Что бы ни намеревался сделать Питт, что бы только ни было в его силах – а, возможно, это было не так уж и много, – Шарлотта чувствовала, что не может оставаться в стороне. И теперь, когда вернулась Эмили, можно будет обратиться за помощью к ней, а также к двоюродной бабушке Веспасии.
Грейси снова придется присмотреть за Джемаймой и Дэниэлом. Оставалось всего три недели, не было времени на письма, визитные карточки и светские приличия. Шарлотта решила надеть платье получше, доехать на омнибусе, а затем на извозчике до Парагон‑уок и навестить Эмили. У нее в голове крутились самые разные мысли: теории, вопросы без ответов, все то, что полиция не может сделать и, скорее всего, даже не попытается сделать.
Шарлотта крикнула служанку, и та от неожиданности пустилась бегом, громко топая по коридору. Запыхавшись, девушка ворвалась в гостиную и застала там хозяйку, спокойно стоящую перед камином.
– О! Мэм! – На лице Грейси отобразилось смущение. – Я вообразила, что вы ужасно ушиблись. Что случилось?
– Несправедливость! – ответила Шарлотта, взмахнув рукой. В данном случае мелодрама будет гораздо действеннее рассудительных объяснений. – И мы должны сделать что‑то, пока еще не слишком поздно. – Она сознательно включила в «мы» служанку, сразу же сделав ее соучастной к происходящему и заручившись ее искренним содействием. На протяжении следующих трех недель это очень пригодится.
Задрожав от возбуждения, Грейси сдавленно вскрикнула:
– О, мэм!
– Да, – твердо промолвила Шарлотта. Пока энтузиазм девушки еще горяч, нужно перейти к деталям. – Ты помнишь миссис Джером, которая приходила сюда? Да, конечно, помнишь… Хорошо. Так вот, ее мужа посадили в тюрьму за то, что, на мой взгляд, он не совершал, – она не собиралась напускать ненужного тумана, делясь своими сомнениями и подозрениями, – и если мы не установим правду, его повесят.
– Ой, мэм! – Грейси была в ужасе. Миссис Джером была реальным человеком, с которым она встречалась; но в то же время она была героиней, милой и хорошенькой, которую отчаянно требовалось спасти. – Ой, мэм! Так мы ей поможем?
– Да, поможем. Мистер Питт сделает все возможное, разумеется, – однако этого может оказаться недостаточно. Никто не хочет раскрывать свои тайны, а от этого может зависеть жизнь человека – на самом деле даже нескольких человек Нам будут помогать и другие люди. Я собираюсь встретиться с леди Эшворд, и в мое отсутствие ты должна будешь присмотреть за Дэниэлом и мисс Джемаймой. – Шарлотта пригвоздила служанку гипнотизирующим взглядом. – Грейси, я хочу, чтобы ты никому не рассказывала о том, где я и зачем туда отправилась. Я просто поехала в гости, понятно? Если мистер Питт спросит, я просто поехала повидаться с сестрой. Это правда, и ты не должна бояться ее говорить.
– Ой, нет, мэм! – выдохнула Грейси. – Вы просто поехали к сестре… Я никому не скажу ни слова! Можете на меня положиться. Но только будьте осторожны, мэм. Эти убийцы и все прочие преступники, они жутко опасные! Матерь божья, что мы будем делать, если с вами что‑то случится?
Шарлотта постаралась сохранить лицо совершенно серьезным.
– Я буду очень осторожна, Грейси, обещаю, – ответила она. – И позабочусь о том, чтобы не оставаться наедине со всякими сомнительными личностями. Я только наведу кое‑какие справки, чтобы узнать больше об определенных людях.
– Ой, я никому не скажу ни слова, можете на меня положиться. Обещаю, дома все будет в порядке. Можете ничуть не беспокоиться.
– Спасибо, Грейси. – Шарлотта улыбнулась так очаровательно, как мало кто умел, и оставила Грейси стоять посреди гостиной, широко разинув рот от пугающих мыслей.
Горничная Эмили встретила Шарлотту с удивлением, умело скрытым годами муштры. Все ее чувства проявились лишь в едва заметном поднятии бровей под накрахмаленным чепчиком. Черное платье и отделанный кружевами белый фартук были безукоризненны. На какое‑то мгновение Шарлотта пожалела о том, что не может одевать так же свою Грейси, но тотчас же спохватилась, что это было бы крайне непрактично. Грейси не только открывает дверь гостям; у нее много других обязанностей. Ей приходится драить полы, выбивать ковры, чистить каминные решетки, мыть посуду.
Одетые с иголочки горничные остались в другой жизни, о которой Шарлотта лишь сожалела в первые глупые минуты, когда входила вот в такой дом, прежде чем вспоминала, какая скучная и однообразная здесь жизнь, с удушливыми ритуалами, соблюдать которые ей самой удавалось с огромным трудом.
– Доброе утро, миссис Питт, – учтиво приветствовала ее горничная. – Ее светлость еще никого не принимает. Не соблаговолите ли подождать в гостиной, камин разожжен, а я справлюсь у ее светлости, можно ли будет вам отзавтракать с ней, если вы захотите?
– Спасибо. – Шарлотта вскинула подбородок, показывая, что ее нисколько не смущает то, что своим ранним визитом она доставила хозяйке неудобства. Она сама не нарушала никаких правил приличия; она была выше этого и, следовательно, не считала себя связанной подобными ограничениями. И горничная должна это осознать. – Будьте добры, передайте ее светлости, что речь идет о деле крайней важности – и мне необходима ее помощь, чтобы не дать свершиться вопиющей несправедливости. – Это должно было расшевелить Эмили, даже если та лежала в постели.
Горничная широко раскрыла глаза. Вне всякого сомнения, драгоценный камень информации проложит себе путь до комнаты прислуги; и те, у кого хватает духу подслушивать за дверьми, с удовольствием разнесут все услышанное. У Шарлотты мелькнула мысль, не переусердствовала ли она. Вполне возможно, все утро их с Эмили будут донимать разными ненужными сообщениями и назойливыми предложениями приготовить чай.
– Да, мэм, – учащенно дыша от волнения, ответила горничная. – Я незамедлительно доложу ее светлости!
Служанка вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Затем ее каблуки быстро застучали в коридоре, свидетельствуя о том, что она бежит, подобрав юбки.
Горничная возвратилась минуты через четыре.
– Мэм, будьте добры, пройдите в обеденный зал, где ее светлость завтракает. – Она не оставила места для отказа, даже если бы Шарлотта и собиралась отказаться.
– Благодарю вас, – ответила Шарлотта, проходя мимо служанки: это так приятно, когда перед тобой открывают дверь. Она знала, где находится обеденный зал, и могла обойтись без провожатой.
Эмили сидела за столом. Ее светлые волосы уже были уложены в затейливую прическу; она была в пеньюаре из тафты цвета морской волны, на вид очень изящном и дорогом. Шарлотта тотчас же остро ощутила собственную тусклость; она почувствовала себя мокрым осенним листом рядом с роскошным распустившимся цветком. Возбуждение покинуло ее, и она тяжело опустилась на стул напротив сестры. У нее возникли образы горячей ванны с благовониями, затем она мысленно представила, как почтительная горничная одевает ее в ослепительные мягкие шелка, похожие на крылья бабочек.
– Ну? – нетерпеливо спросила Эмили, разбивая мечты реальностью. – В чем дело? Что случилось? Не молчи же так, держа меня в напряжении! Вот уже несколько месяцев я не слышала ни одного приличного скандала. Мне приносят лишь бесконечные пересуды о любовных связях, которые давно уже были предсказуемы для всех тех, у кого есть глаза. Да и кому какое дело до чужих любовных похождений? Люди говорят о них только потому, что не могут найти ничего более интересного. И на самом деле никто ничего не имеет против – я хочу сказать, никаких пылающих страстей. Все это очень глупая игра. Шарлотта! – Она с силой опустила чашку; хрупкий фарфор звякнул, но, к счастью, не разбился. – Ради всего святого, что стряслось?
Шарлотта взяла себя в руки. В любом случае бабочки живут всего день, от силы два.
– Убийство! – выпалила она.
Мгновенно став серьезной, Эмили села прямо.
– Чаю? – предложила она, протягивая руку за серебряным колокольчиком, стоящим на столе. – Кого убили? Кого‑нибудь из тех, кого я знаю?
Тотчас же появилась горничная. Судя по всему, она стояла за дверью. Эмили хмуро посмотрела на нее.
– Гвиннет, пожалуйста, принеси свежего чаю и тостов для миссис Питт.
– Да, мэм.
– Тостов не надо, – поспешно вставила Шарлотта, подумав о том, как будет влезать в шелка, подобные крыльям бабочек.
– Все равно захвати тосты, Гвиннет, – и поторопись, я не хочу, чтобы ты поспела только к обеду. – Эмили подождала, когда за служанкой закроется дверь. – Так кого же убили? – повторила она. – И как? И почему?
– Одного мальчика по имени Артур Уэйбурн, – прямо ответила Шарлотта. – Он захлебнулся в ванне – а почему, я точно не знаю.
Эмили нетерпеливо нахмурилась.
– Что ты имеешь в виду под словом «точно»? То есть ты хочешь сказать «приблизительно»? Шарлотта, ты говоришь какую‑то ерунду. Кому могло понадобиться убивать ребенка? Это ведь не какой‑то младенец, от которого избавились, чтобы он не мешал. Ты же сказала, что у него есть имя.
– Ну, он уже был далеко не младенцем. Ему было шестнадцать лет.
– Шестнадцать! Шарлотта, ты нарочно меня злишь? Вероятно, произошел несчастный случай. Это Томас решил, что речь идет об убийстве, или же ты все выдумала сама? – Эмили откинулась назад, и в ее взгляде появилось разочарование.
Внезапно вся эта мрачная, печальная история снова обрела реальность.
– Крайне маловероятно, что этот подросток захлебнулся случайно, – ответила Шарлотта, глядя на стол, заставленный изящным фарфором и вазочками с фруктовым джемом и усыпанный крошками. – И, определенно, не сам он спустил свой труп в канализационный люк.
От неожиданности Эмили поперхнулась.
– В канализационный люк? – воскликнула она, кашляя и стуча кулаком себя по груди. – Ты сказала, в канализационный люк?
– Совершенно верно. А до того он подвергался гомосексуальным надругательствам и подхватил одну неприятную болезнь.
– Какой ужас! – Сделав глубокий вдох, Эмили отпила глоток чая. – Что это был за подросток? Я так понимаю, из городских низов, из одного из тех районов…
– Напротив, – перебила сестру Шарлотта. – Он был старшим сыном одного благородного…
В этот момент открылась дверь и вошла горничная с чайником и корзинкой с тостами. Пока она ставила все это на стол, задержавшись на мгновение в надежде на то, что разговор возобновится, обе женщины хранили полное молчание. Наконец, поймав ледяной взгляд Эмили, служанка удалилась, взмахнув юбками.
– Кто? – нетерпеливо спросила Эмили. – Кто это был?
– Это был старший сын одного благородного семейства, – отчетливо проговорила Шарлотта. – Сын сэра Энсти и леди Уэйбурн, с Эксетер‑стрит.
Пораженная Эмили уставилась на нее, не обращая внимания на чайник и поднимающийся из него ароматный пар.
– Это же немыслимо! – наконец взорвалась она. – Помилуй Бог, как такое могло случиться?
– У них с братом был наставник, – сказала Шарлотта, начиная с наиболее важных моментов истории. – Можно мне чаю? Некий Морис Джером, весьма неприятный тип, очень холодный и очень чопорный. Он умный и не любит высокомерное отношение богачей с куриными мозгами. Спасибо. – Она взяла чашку, очень легкую, расписанную голубыми и золотыми цветами. – Младший брат, тот, который остался в живых, заявил, что Джером приставал к нему неподобающим образом.
– О господи! – Казалось, чай во рту у Эмили внезапно стал горьким. – Какая грязь! Может быть, все‑таки возьмешь тост? Абрикосовый джем очень вкусный. Право, какая мерзость. Если честно, я такие вещи вообще не понимаю. На самом деле я даже не подозревала ни о чем подобном до тех пор, пока случайно не услышала, как кто‑то из друзей Джорджа упомянул об одной отвратительной гадости… – Она пододвинула сестре сливочное масло. – Так в чем же загадка? Ты напугала Гвиннет словами о величайшей несправедливости. Скандал налицо, но если только этому негодяю не сойдет с рук его преступление, где же несправедливость? Его судили, и он будет повешен. Как то и должно быть.
Шарлотта решила воздержаться от споров относительно того, следует ли вообще кого‑то вешать. Это подождет до другого случая. Она взяла масло.
– Но на самом деле его вина не была доказана! – с жаром произнесла она. – Существует множество других версий, которые до сих пор не были ни доказаны, ни опровергнуты.
Подозрительно прищурившись, Эмили посмотрела на нее.
– Какие, например? Лично мне все ясно.
Шарлотта протянула руку за абрикосовым джемом.
– Разумеется, это очевидно, – отрезала она. – Однако из этого еще не следует, что это правда. Возможно, Артур Уэйбурн не был тем невинным подростком, каким все его считают. Быть может, у него была извращенная связь с двумя другими мальчиками, а те сначала боялись, но затем взбунтовались и убили его.
– Есть хоть какие‑нибудь основания так полагать? – Очевидно, ее слова нисколько не убедили Эмили. Шарлотта почувствовала, что интерес сестры стремительно угасает.
– Я рассказала тебе не все, – сказала она, решив испробовать другой подход.
– Ты мне вообще ничего не рассказала! – язвительно заметила Эмили. – Ничего такого, над чем стоит задуматься.
– Я была на судебном заседании, – продолжала Шарлотта. – Я видела свидетелей и слышала все показания.
– Не может быть! – воскликнула Эмили, и ее щеки покраснели от разочарования. Она выпрямилась на чиппендейловском стуле. – Я никогда не бывала в суде!
– Конечно, не бывала, – с легким раздражением заметила Шарлотта. – Благородным дамам там не место.
Эмили предостерегающе прищурилась. Внезапно тема стала слишком захватывающей, чтобы выяснять отношения друг с другом.
Шарлотта поняла намек. В конце концов, ей было нужно содействие сестры; больше того, именно ради этого она и пришла. Она быстро пересказала все, что смогла вспомнить, описав зал заседаний, ассенизатора, нашедшего тело, Энсти Уэйбурна, двух подростков, Эсмонда Вандерли и другого мужчину, дававших показания относительно морального облика Джерома, Альби Фробишера и Абигайль Винтерс. Шарлотта постаралась как можно точнее передать все, что они говорили. Она также попыталась как могла объяснить свои собственные смешанные чувства в отношении самого Джерома и его жены Эжени. В заключение она изложила свою теорию насчет Годфри, Титуса Суинфорда и Артура Уэйбурна.
Эмили долго молча смотрела на нее. Чай остыл; она не обращала на него внимания.
– Понятно, – наконец сказала она. – Теперь мне понятно, что нам ничего не известно – по крайней мере, недостаточно для полной уверенности. Я даже не догадывалась о том, что существуют юноши, которые зарабатывают на жизнь вот таким образом. Это ужасно – бедные существа! Хотя я уже обнаружила, что в высшем обществе гораздо больше разных возмутительных вещей, чем я считала, когда жила у нас дома на Кейтер‑стрит. Тогда мы были невероятно наивными. Я нахожу кое‑кого из друзей Джорджа отталкивающими. Больше того, я спрашивала у него, почему, во имя всего святого, он с ними общается. Но Джордж просто говорит, что знает их всю свою жизнь, а когда ты уже привык к какому‑то человеку, то склонен не замечать его неблаговидные поступки. Они просто один за другим проникают в твое сознание, и ты даже не понимаешь, какие они отвратительные, поскольку у тебя в памяти сохранился образ того человека, каким твой знакомый был в прошлом, и ты уже не можешь оценивать их объективно, – как это было бы в отношении того, с кем ты только что познакомился. Быть может, то же самое случилось и с Джеромом. Его жена не заметила тех значительных перемен, которые с ним произошли. – Подняв брови, Эмили посмотрела на стол, протянула было руку к колокольчику, затем передумала.
– То же самое, возможно, верно в отношении Артура Уэйбурна, – возразила Шарлотта.
– Полагаю, никому не позволили навести справки. – Эмили задумчиво наморщила лоб. – Это объяснимо. Я хочу сказать, что могу себе представить, как семья отнеслась к появлению полиции в доме! Смерть – это уже само по себе достаточно плохо.
– Вот именно! Томас просто не смог продолжать расследование. Дело закрыто.
– Естественно. И через три недели этого наставника повесят.
– Если мы ничего не предпримем.
Нахмурившись, Эмили задумалась.
– Что, например?
– Ну, начнем с того, что нам нужно больше узнать об Артуре. И я хочу поговорить с обоими подростками так, чтобы при этом не присутствовали их отцы. Я бы очень дорого дала за то, чтобы узнать, что они скажут, если их расспросить надлежащим образом.
– Крайне маловероятно, что ты когда‑либо это узнаешь. – Эмили была реалисткой. – Чем у этих семей больше того, что скрывать, тем старательнее они позаботятся о том, чтобы на мальчиков не нажимали слишком сильно. К настоящему моменту они уже заучили свои ответы наизусть и не посмеют отойти от них ни на шаг. Они будут слово в слово повторять одно и то же, кто бы их ни спрашивал.
– Не знаю, – возразила Шарлотта. – Если мальчики не будут начеку, возможно, они будут рассказывать как‑нибудь иначе. И мы что‑нибудь увидим, что‑нибудь почувствуем.
– На самом деле ты пришла просить, чтобы я помогла тебе каким‑либо образом попасть в дом к Уэйбурнам, – издав смешок, сказала Эмили. – Я помогу – но при одном условии.
Шарлотта все поняла еще до того, как ее сестра успела вымолвить хоть слово.
– Что ты пойдешь со мной. – Она криво усмехнулась. – Разумеется. Ты знакома с Уэйбурнами?
Эмили вздохнула.
– Нет.
Шарлотта почувствовала, как у нее внутри все оборвалось.
– Но я уверена в том, что с ними знакома тетушка Веспасия – или по крайней мере она знает кого‑нибудь, кто знаком с ними. Ты же знаешь, приличное общество очень тесное.
Шарлотта снова вспомнила Веспасию, двоюродную тетку Джорджа, с большим теплом. Потом встала из‑за стола и с воодушевлением сказала:
– В таком случае нам нужно немедленно отправиться к ней. Она непременно поможет нам, как только узнает, в чем дело.
Эмили также встала.
– Ты собираешься рассказать ей, что этот наставник невиновен? – с сомнением спросила она.
Шарлотта заколебалась. Она отчаянно нуждалась в помощи, но тетя Веспасия, возможно, откажется вторгаться в жизнь скорбящего семейства, навязывая двух дотошных сестер, жаждущих выяснять нелицеприятные тайны, если не будет сама уверена в том, что вот‑вот свершится вопиющая несправедливость. С другой стороны, вспоминая тетушку Веспасию, Шарлотта поняла, что лгать ей будет невозможно и хуже чем бессмысленно.
– Нет. – Она покачала головой. – Нет, я расскажу тете Веспасии, что может свершиться большая несправедливость, только и всего. Для нее этого будет достаточно.
– А я не уверена, что тетушка Веспасия будет сражаться за правду исключительно ради одной правды, – ответила Эмили. – От нее также не укроются все слабые стороны. Ты же знаешь, она чрезвычайно практичная. – Улыбнувшись, молодая леди наконец позвонила в колокольчик, позволив Гвиннет убрать со стола. – Но, разумеется, в противном случае тетушка Веспасия ни за что бы не смогла выжить в свете на протяжении семидесяти с лишним лет. Хочешь одолжить приличное платье? Полагаю, нам нужно отправиться немедленно, если это можно устроить. Терять времени нельзя. И, кстати, лучше предоставь мне объясняться с тетей Веспасией. Ты обязательно о чем‑нибудь проговоришься и напугаешь ее до смерти. Такие люди, как она, ничего не знают о твоих отвратительных трущобах и мальчиках‑проститутках с их болезнями и извращениями. У тебя никогда не получалось сказать что‑нибудь одно, не вывалив следом и все остальное.
Эмили первой направилась к двери и в коридор, буквально споткнувшись о Гвиннет, стоявшей за дверью с подносом в руке. Не обращая на нее внимания, Эмили направилась к лестнице.
– У меня есть одно темно‑красное платье, которое, вероятно, на тебе все равно будет смотреться лучше, чем на мне. Мне такой цвет не идет – он делает меня чересчур бледной.
Шарлотта не посчитала нужным спорить – ни по поводу платья, ни по поводу довольно бесцеремонного замечания сестры; она не могла себе это позволить, к тому же Эмили, вероятно, была права.
Платье оказалось слишком нарядным для женщины, собирающейся отправиться в гости к семье, совсем недавно перенесшей большое горе. Эмили оглядела сестру с ног до головы, поджав губы, но Шарлотта была настолько довольна своим отражением в зеркале, что решила оставить платье; так сногсшибательно она не выглядела с того ужасного вечера в музыкальном салоне – ей хотелось надеяться, что Эмили начисто все забыла.
– Нет, – твердо заявила она, прежде чем сестра успела вымолвить хоть слово. – Уэйбурны в трауре, но я – нет. В любом случае, если мы покажем им, что знаем про их горе, лучше вообще к ним не ходить. Я надену черные перчатки и шляпку – этого будет достаточно, чтобы смягчить тон. А тебе самой лучше поскорее одеться, а то мы потеряем половину дня. Очень не хотелось бы, приехав к тетушке Веспасии, обнаружить, что она уже куда‑то ушла!
– Не говори глупостей! – отрезала Эмили. – Ей семьдесят четыре года. В такой ранний час она не ездит в гости. Ты что, начисто забыла правила приличия?
Однако когда сестры приехали домой к двоюродной бабушке Веспасии, им сообщили, что леди Камминг‑Гульд уже давно встала и даже успела принять одну даму. Горничная обещала узнать, когда ее светлость освободится, чтобы принять леди Эшворд с сестрой. Молодым женщинам предложили подождать в гостиной, благоухающей терпким ароматом хризантем, которые отражались в зеркалах в позолоченных рамах и повторялись на весьма необычных гобеленах из китайского шелка на стенах. Коротая время, обе принялись разглядывать гобелены.
Веспасия Камминг‑Гульд распахнула двери и вошла в гостиную. Она выглядела в точности такой же, какой ее запомнила Шарлотта: высокая, прямая словно пика и такая же худая. На ее орлином лице, считавшемся одним из самых красивых ее поколения, было написано удивление, брови были подняты. Волосы были уложены в затейливые серебряные локоны, а платье по плечам и талии было отделано изящными шантильскими кружевами. Последние стоили столько, сколько Шарлотта тратила на свою одежду за целый год; однако, глядя на них, она ощутила лишь радость от встречи с тетей Веспасией.
– Доброе утро, Эмили. – Войдя в гостиную, тетушка подождала, когда лакей закроет за ней дверь. – Дорогая моя Шарлотта, ты выглядишь необычайно хорошо. Это может означать только то, что ты или снова ждешь ребенка, или опять связалась с убийством.
Эмили в отчаянии ахнула.
Шарлотта почувствовала, как все ее добрые намерения утекают, как вода в решето.
– Да, тетя Веспасия, – призналась она. – Речь идет об убийстве.
– Вот что бывает, когда выходишь замуж за того, кто занимает более низкое общественное положение, – улыбнулась тетя Веспасия, потрепав Шарлотту по плечу. – Я всегда считала, что так гораздо веселее – если, конечно, удастся найти мужчину, наделенного остроумием и тактом. Я терпеть не могу тех, кто прогибается перед другими. Это просто невыносимо. Я считаю, что каждый человек должен знать свое место, но в то же время я презираю тех, кто так делает! Думаю, вот что мне нравится в твоем полицейском, дорогая Шарлотта. Он никогда не знает свое место, однако покидает он его с такой удалью, что никто на него не обижается. Как он?
Шарлотта опешила. Еще никто так не отзывался о Томасе. И в то же время она, пожалуй, поняла, что имела в виду тетя Веспасия. Тут не было ничего материального – скорее то, как он выдерживал взгляд, не позволяя никому себя оскорблять, умышленно или нет. Быть может, это было как‑то связано с врожденным чувством собственного достоинства.
Тетя Веспасия выжидательно смотрела на нее.
– Спасибо, пребывает в отменном здравии, – ответила Шарлотта. – Однако его очень тревожит то, что может произойти несправедливость – непростительная!
– Вот как? – Опустившись на диван, леди Камминг‑Гульд одним умелым движением расправила складки платья. – Я так понимаю, ты намереваешься предотвратить эту несправедливость – и именно за этим вы и пришли. Кто был убит? Ты говоришь не об этом ли отвратительном деле с мальчишкой Уэйбурном?
– Да! – быстро сказала Эмили, вырывая у сестры инициативу, прежде чем та успела вызвать светское бедствие. – Да, возможно, на самом деле все обстоит не так, как это кажется.
– Дорогая моя девочка, – удивленно подняла брови тетя Веспасия, – в нашем мире все такое – иначе жизнь была бы невероятно скучной. Порой мне кажется, что именно в этом весь смысл высшего света. Главное отличие между нами и рабочим классом заключается в том, что у нас есть время и ум, чтобы понимать, что в этом мире все выглядит не так, как обстоит на самом деле. В этом заключается вся суть приличного общества. Но что именно особенно обманчивого в этом печальном деле? Определенно, внешне все выглядит достаточно очевидно. – Сказав это, она повернулась к Шарлотте. – Говори, девочка! Мне известно, что юный Артур был обнаружен при самых жутких обстоятельствах и что какого‑то слугу судили за это преступление и, насколько я слышала, признали виновным. Что еще нужно знать?
Эмили бросила на сестру предостерегающий взгляд, но затем, оставив надежду, откинулась на спинку кресла в стиле Людовика XV и стала ждать худшего.
Шарлотта прочистила горло.
– Наставник был осужден исключительно на основании показаний свидетелей. Никаких вещественных улик нет.
– Вот как, – кивнув, сказала тетя Веспасия. – А какие тут могут быть улики? Если утопить человека в ванне, на ней не останется следов. И предположительно никакой борьбы не было. Что это были за показания и кто их дал?
– Два других мальчика, к которым якобы приставал Джером, наставник, а именно Годфри, младший брат Артура, и Титус Суинфорд.
– О! – воскликнула тетя Веспасия. – Я знала мать Калланты Вандерли. Она была замужем за Дядей Бениты Уэйбурн – конечно, тогда она еще была Бенитой Вандерли. Калланта вышла замуж за Мортимера Суинфорда. Я никак не могла понять почему. Наверное, она нашла его вполне терпимым. Мне самой он никогда не нравился – очень уж много выступал по поводу своего здравого смысла. Это довольно вульгарно. Здравый смысл никогда не следует выставлять напоказ – это что‑то вроде хорошего пищеварения, оно подразумевается само собой, но о нем не говорят. – Она вздохнула. – С другой стороны, полагаю, молодым людям надо же чем‑нибудь гордиться, и по большому счету здравый смысл лучше, чем прямой нос или длинная родословная.
Эмили улыбнулась.
– Ну, если вы знакомы с миссис Суинфорд, – с надеждой произнесла она, – быть может, мы ее навестим? Возможно, нам удастся что‑нибудь узнать.
– Определенно, это будет очень кстати! – обрадовалась тетя Веспасия. – До сих пор я ровным счетом ничего не узнала. Ради всего святого, Шарлотта, говори же! И переходи сразу к делу.
Шарлотта не стала обращать внимание тетушки на то, что та сама ее перебила.
– Помимо двух мальчиков, – возобновила она свой рассказ, – никто из всей семьи не смог сказать про Джерома ничего плохого, за исключением того, что он никому особо не нравился – в чем нет ничего удивительного. – Набрав полную грудь воздуха, Шарлотта поспешила продолжить, прежде чем тетя Веспасия смогла ее перебить: – Еще одни важные показания дала одна женщина… – она замялась, подбирая выражение, исключающее недоразумения, – …легкого поведения.
– Кто? – Брови тети Веспасии снова взметнулись вверх.
– Ну… женщина легкого поведения, – смущенно повторила Шарлотта. Она понятия не имела, что было известно о подобных вещах благородной даме из того поколения, к которому принадлежала тетя Веспасия.
– Ты хочешь сказать, уличная шлюха? – уточнила тетя Веспасия. – Помилуй Бог, так и говори! «Легкое поведение» может означать все что угодно. Я знаю герцогинь, чьи моральные принципы можно описать именно этим выражением. И что эта женщина? Какое она имеет отношение? Полагаю, этот несчастный наставник убил мальчишку не из‑за ревности к какой‑то проститутке!
– Точно, – выдохнула Эмили, не столько выражая моральное осуждение, сколько давая выход своему изумлению.
Тетя Веспасия бросила на нее холодный взгляд.
– Согласна, это отвратительно, – сказала она. – Но то же самое можно сказать про любое убийство. Оно не становится более привлекательным, если мотивом и является что‑нибудь вроде денег. – Тетя Веспасия снова повернулась к Шарлотте. – Будь добра, объяснись более понятно. Какое отношение имеет к убийству эта женщина? У нее есть имя? Я уже начинаю забывать, о ком идет речь.
– Ее зовут Абигайль Винтерс. – Теперь уже не было никаких оснований обходить стороной щекотливые вопросы. – Полицейский врач обнаружил у Артура Уэйбурна одну болезнь. Поскольку у наставника этой болезни не было, он должен был заразиться ею где‑то в другом месте.
– Это очевидно.
– Абигайль Винтерс показала, что Джером, наставник, приводил к ней Артура. Якобы он также получал удовольствие, наблюдая за всем со стороны. И Артур заразился от нее – у Абигайль Винтерс эта болезнь есть.
– Как это все неприятно. – Тетя Веспасия слегка поморщила свой длинный нос. – И все же, смею предположить, это профессиональный риск. Но если болезнь была у подростка, а этот Джером с ним якшался – почему он не заразился? Ты ведь сказала, что болезни у него нет?
Эмили резко выпрямилась, и ее лицо озарилось.
– Нет, – медленно промолвила Шарлотта. – Болезни у него нет – и это необъяснимо, ведь так? Или же некоторые люди к ней невосприимчивы?
– Дорогая моя девочка! – Тетя Веспасия поправила пенсне, чтобы лучше видеть Шарлотту. – Видит Бог, откуда мне это знать? По всей видимости, это так, ибо в противном случае ею болели бы многие представители высшего света, у которых ее, судя по всему, нет – насколько я могу судить. И все же над этим следует задуматься… Что еще? Пока что у нас есть только слово двух подростков весьма ненадежного возраста – и уличной женщины. Должно быть что‑то еще?
– Да… еще есть… мужчина‑проститутка, семнадцати лет. – В голосе Шарлотты прозвучала злость в отношении Альби. – Он начал, когда ему было всего тринадцать, – вне всякого сомнения, его к этому принудили. Он показал под присягой, что Джером был его постоянным клиентом. Это стало главным доказательством того, что он… – Она так и не смогла произнести вслух слово «гомосексуалист», и оно повисло в воздухе невысказанным.
Тетя Веспасия с радостью простила ей эту вольность. Ее лицо помрачнело.
– Тринадцать лет, – нахмурившись, повторила она. – Воистину это один из самых гнусных пороков нашего общества – и мы допускаем подобное… Ну а этот юноша – предположительно, у него также есть имя? Он утверждает, что этот несчастный наставник был его клиентом? А что насчет Артура – мальчик также был его клиентом?
– Судя по всему, нет, однако Альби Фробишер вряд ли признался бы в этом, если у него была возможность все скрыть, – резонно заметила Шарлотта. – Артур ведь был убит. Никто не захочет признаваться в том, что был знаком с жертвой убийства, – чтобы не навлекать на себя подозрений.
– Совершенно верно. В высшей степени неприятное дело. Смею предположить, ты рассказала мне все это, поскольку считаешь, что этот наставник, как там его, невиновен?
Теперь, когда дело дошло до главного, увиливать было бесполезно.
– Не знаю, – откровенно призналась Шарлотта. – Но все повернулось так удобно, так аккуратно, что, на мой взгляд, никто даже не потрудился выяснить все обстоятельства. А когда Джерома повесят, будет уже слишком поздно!
Тетя Веспасия печально вздохнула.
– Смею предположить, Томас не может продолжать расследование, поскольку суд формально дал ответ на все вопросы. – Это было замечание, а не просьба поделиться информацией. – Какие альтернативные решения ты можешь предложить? То, что у этого несчастного ребенка Артура были и другие возлюбленные – и он организовал свой собственный небольшой бизнес? – Она изящно скривила вниз уголки губ. – Можно предположить, подобное предприятие изобилует всевозможными рисками. Перво‑наперво напрашивается вопрос, где он находил для себя клиентов – или же у него был партнер, сводник, который занимался этим? Какие деньги были тут замешаны и что с ними сталось? Быть может, в конце концов, в корне всего все‑таки лежат деньги, по каким бы то ни было причинам? Да, я вижу, что осталось множество невыясненных вопросов, и все они будут крайне неприятны для причастных к трагедии семей. Эмили сказала, что ты – беда в плане светских приличий. Боюсь, она была к тебе чересчур великодушна – ты самая настоящая катастрофа! С чего ты хочешь начать?

На самом деле они начали с необычайно официального визита к Калланте Суинфорд, поскольку она была единственной, имеющей отношение к делу, с кем тетя Веспасия была лично знакома. И даже так пришлось изрядно поломать голову, чтобы состряпать подходящий предлог. В том числе состоялись два разговора по этому чудесному новому прибору телефону, которым тетя Веспасия пользовалась с превеликим удовольствием.
Все трое отправились в экипаже пожилой дамы, сразу же после обеда, когда светские приличия позволяли ходить в гости. Они вручили визитные карточки горничной, на которую произвело впечатление присутствие не одной, а сразу двух титулованных особ. Горничная практически сразу же проводила гостий в дом.
Гостиная была не просто милой – она была изящной и в то же время уютной, что, к несчастью, являлось большой редкостью. За решеткой в камине весело потрескивал огонь, даря ощущение тепла и жизни. Лес фамильных портретов на стенах был гораздо реже обычного, а непременные охотничьи трофеи и засушенные цветы под стеклом отсутствовали начисто.
Сама Калланта Суинфорд также оказалась приятной неожиданностью, по крайней мере для Шарлотты. Она ожидала увидеть дородную, самодовольную даму, возможно, кичащуюся своим здравым смыслом. Вместо этого Калланта оказалась стройной, с белой кожей, усыпанной веснушками, которые она, несомненно, в молодости отчаянно старалась вывести или хотя бы скрыть. Теперь она не обращала на них внимания, и они выгодно подчеркивали ее рыжевато‑каштановые волосы. Красивой ее назвать было нельзя: для этого нос был слишком высоким и длинным, а рот – чересчур большим. Но она определенно была привлекательной и, больше того, обладала неповторимостью.
– Как это мило, что вы пришли, леди Камминг‑Гульд! – с улыбкой произнесла Калланта, протягивая руку и приглашая гостий садиться. – И леди Эшворд… – Поскольку Шарлотта не предъявила свою визитную карточку, она в смущении умолкла, но никто не пришел ей на помощь.
– Моя кузина Анджелика чувствует себя не очень хорошо, – соврала тетя Веспасия с такой легкостью, будто ответила на вопрос, который сейчас час. – Она очень сожалеет, что не может лично возобновить знакомство с вами. Анджелика просила меня передать вам, какое удовольствие доставила ей встреча с вами. Она спросила, не смогу ли я навестить вас вместо нее, чтобы у вас не возникло мыслей, будто ее дружеские чувства к вам охладели. Поскольку со мной были моя племянница леди Эшворд и ее сестра Шарлотта, я рассудила, мы не доставим вам особых неудобств, заглянув все втроем.
– Ну что вы, конечно же, нет, – выдала единственный возможный ответ Калланта. – Я рада познакомиться с ними. Как это предусмотрительно со стороны Анджелики! Надеюсь, ее недуг не вызван ничем серьезным?
– Смею предположить, что нет. – Тетя Веспасия изящно махнула рукой, показывая, что говорить о таких вещах не совсем прилично. – С такими неприятностями время от времени сталкивается каждая женщина.
Калланта тотчас же догадалась, что она имела в виду; к подобным темам лучше не возвращаться.
– Конечно, – согласилась она. И все поняли, что можно больше не опасаться того, что она лично справится у Анджелики о ее здоровье.
– Какая очаровательная гостиная, – оглянувшись по сторонам, искренне произнесла Шарлотта. – Я просто восхищаюсь вашим вкусом. Мне сразу же стало здесь уютно.
– О, вот как? – Казалось, Калланта была несколько удивлена. – Я очень рада, что вы так думаете. Многие находят гостиную чересчур голой. Насколько я понимаю, им хотелось бы видеть здесь больше фамильных портретов и всего такого…
Шарлотта поспешила ухватиться за благоприятную возможность; другой такой могло больше не представиться.
– Я всегда полагала, что несколько качественных портретов, действительно уловивших сущность изображенного на них человека, гораздо ценнее обилия тех, которые лишь передают внешнее сходство, – сказала она. – Я обратила внимание на замечательное полотно над каминной полкой. Это ваша дочь? Тетя Веспасия упоминала о том, что у вас есть сын и дочь. Девочка просто очаровательная, и уже сейчас можно сказать, что она, когда вырастет, будет похожа на вас.
Взглянув на картину, Калланта улыбнулась.
– Да, действительно, это Фанни. Этот портрет написан около года назад, и она просто до неприличия им гордится. Мне приходится ее сдерживать. Тщеславие – не то качество, которое следует поощрять. И, если честно, Фанни ну никак нельзя назвать красавицей. Все ее очарование заключается в ее характере. – Она печально усмехнулась, вероятно, воскрешая воспоминания о своей собственной юности.
– Но это же гораздо лучше! – убежденно произнесла Шарлотта. – Красота увядает, и частенько катастрофически быстро, в то время как при надлежащем внимании характер может улучшаться до бесконечности. Не сомневаюсь, Фанни очень понравилась бы мне.
Эмили хмуро посмотрела на нее, и Шарлотта поняла, что действует слишком уж прямолинейно. Однако Калланта понятия не имела, зачем они заявились к ней.
– Вы очень любезны, – вежливо пробормотала она.
– Вовсе нет, – возразила Шарлотта. – Я часто думаю, что красота – это очень неоднозначный подарок судьбы, особенно в молодости. Она может привести к самым разным неблагоприятным последствиям. Чрезмерное обилие похвалы, чрезмерное обилие восхищения – и мне доводилось видеть, как даже милейшие люди сбивались с пути, поскольку они были еще слишком наивными, росли в благополучных семьях, защищенные от окружающего мира, и не сознавали о том, что под личиной лести может скрываться ограниченность и даже порок.
По лицу Калланты пробежала тень. Шарлотта устыдилась того, что так откровенно затронула неприятную тему, однако сейчас не было времени на любезности.
– И действительно, – продолжала она, – мне даже приходилось сталкиваться с тем, что кое‑кто из моих знакомых, обладая необычайной красотой, приобретал власть над окружающими и злоупотреблял ею, что в конечном счете оборачивалось трагедией для них самих – и, что крайне прискорбно, для тех, кому не посчастливилось подпасть под их влияние. – Шарлотта глубоко вздохнула. – В то время как истинное обаяние приносит одно только добро. Наверное, вы очень счастливы. – Она вспомнила, что Джером занимался с Фанни латынью. – И, разумеется, величайшим даром является ум и сообразительность. Конечно, как правило, любящая и заботливая семья надежно ограждает недалекого ребенка от опасностей, обусловленных его глупостью. Но сколько радостей жизни открыты для того, кто обладает собственным рассудком, скольких подводных камней можно избежать! – Неужели ее слова звучали такими педантичными, какими казались ей самой? Однако было очень непросто навести разговор на нужную тему, при этом сохранив хоть сколько‑то приличия и не произведя впечатление безнадежной напыщенности.
– О, сообразительности Фанни не занимать, – улыбнулась Калланта. – На самом деле она гораздо более способная ученица, чем ее брат и оба… – Она осеклась.
– Да? – хором спросили Шарлотта и Эмили, в ожидании подаваясь вперед.
Калланта побледнела.
– Я чуть было не сказала «оба ее кузена», но старший из них умер несколько недель назад.
– Я очень сожалею, – опять же дружно сказали Эмили и Шарлотта, изображая полнейшее удивление. – Он чем‑то болел?
Калланта замялась, вероятно, оценивая шансы отделаться ложью. В конце концов она остановилась на правде. Ведь об этом деле писали в газетах, и хотя благовоспитанные дамы такие вещи не читают, избежать слухов было невозможно, – даже если предположить, что кто‑то пытался с ними бороться.
– Нет, нет, он… погиб. – Калланта все‑таки не решилась произнести слово «убит». – Все это было очень ужасно.
– О господи! – Как актриса, Эмили превосходила сестру; так было всегда. К тому же она не следила за этой драмой с самого начала, и поэтому ей было легче изобразить полное неведение. – Каким ударом это явилось для вас! Смею надеяться, мы не нагрянули к вам в самое неподходящее время? – На самом деле этот вопрос был лишним. Нельзя же полностью отказываться от светской жизни всякий раз, когда умирает кто‑нибудь из родственников, если только речь не идет о близком члене семьи, так как в противном случае обширные родственные связи и частые похороны приведут к тому, что траур будет продолжаться непрерывно.
– Нет, нет, – покачала головой Калланта. – Я искренне рада вас видеть.
– Может быть, – сказала тетя Веспасия, – если вы принимаете приглашения, вы сможете прийти на небольшую вечеринку, которую я устраиваю у себя дома в Глэдстон‑парке. Я буду рада видеть вас и вашего мужа также, если он пожелает прийти и будет свободен от дел. Я еще не знакома с ним, но уверена, что он очаровательный. Я пришлю приглашение с лакеем.
У Шарлотты внутри все оборвалось. Она хотела увидеться с Фанни и Титусом, а не с Мортимером Суинфордом.
– Не сомневаюсь, мой муж будет счастлив, – сказала Калланта. – Я намеревалась пригласить Анджелику на музыкальный вечер, там будет один молодой пианист, которого все очень хвалят. Я пригласила его в субботу. Надеюсь, к тому времени Анджелика поправится. Но в любом случае я буду рада вас видеть. Будут в основном одни дамы, но, может быть, лорд Эшворд или ваш супруг пожелают прийти? – Она вопросительно посмотрела на молодых женщин.
– Разумеется! – засияла восторгом Эмили. Цель была достигнута. Естественно, мужчины не придут, это подразумевалось само собой. Эмили украдкой взглянула на сестру. – Может быть, вы познакомите нас с Фанни? Должна признаться, вы меня заинтриговали – мне не терпится с нею встретиться.
– И мне тоже, – подхватила Шарлотта. – Очень!
Тетя Веспасия встала. Для простого визита вежливости, каковым должно было выглядеть их появление здесь, они пробыли в гостях уже слишком долго, особенно для первого знакомства. Самое главное, их цель была достигнута. Пожилая дама учтиво распрощалась от лица всех троих и после краткого обмена любезностями увезла сестер в своем экипаже.
– Восхитительно, – сказала она, как только они расселись в экипаже, следя за тем, чтобы не помять юбки. – Шарлотта, кажется, ты говорила, что этому несчастному ребенку было всего тринадцать лет, когда он занялся своим отвратительным ремеслом?
– Альби Фробишеру? Да, по крайней мере, так он сказал. На вид ему сейчас ненамного больше – он очень худой и несформировавшийся, у него на лице еще нет растительности.
– Можно поинтересоваться, откуда тебе это известно? – пристально посмотрела на нее тетя Веспасия.
– Я была в зале суда, – опрометчиво ответила Шарлотта. – Я его видела.
– Вот как? – Брови тети Веспасии взметнулись вверх, лицо вытянулось. – Твое поведение становится все более удивительным. Расскажи мне подробнее. На самом деле расскажи мне все!.. Впрочем – нет, пока что не надо. Сначала мы отправимся к мистеру Сомерсету Карлайлу. Смею предположить, ты его помнишь?
Шарлотта живо помнила Сомерсета Карлайла и все то неслыханное дело вокруг Ресуррекшн‑роу. Он выступил самым упорным борцом за принятие закона о борьбе с детской нищетой. Трущобы Карлайл знал так же хорошо, как и Питт, – он до смерти напугал Доминика, свозив его в район Девилз‑акр, расположенный неподалеку от Вестминстерского дворца. Но заинтересует ли его какой‑то в высшей степени неприятный педагог, вполне вероятно, повинный в одном очень гнусном преступлении?
– Вы полагаете, мистер Карлайл захочет связываться с Джеромом? – с сомнением произнесла Шарлотта. – Тут закон не нарушен. Едва ли это дело заслуживает того, чтобы его обсуждали в парламенте.
– Тут нужно все кардинально менять, – ответила тетя Веспасия. В этот момент экипаж сильно тряхнуло, и ей пришлось напрячься, чтобы не свалиться на колени Шарлотте. Сидящая напротив Эмили совсем неизящно вцепилась в сиденье. Тетя Веспасия презрительно фыркнула. – Я должна поговорить с этим молодым человеком! Он мечтает стать возницей боевой колесницы. Вероятно, он воображает, что я – изрядно постаревшая царица Боудикка. Знаете, еще немного – и он приделает к колесам косы!
Чтобы скрыть выражение своего лица, Шарлотта притворилась, будто чихает.
– Перемены! – помолчав, сказала она, распрямляясь под холодным проницательным взглядом тети Веспасии. – Но я не вижу, как этого добиться.
– Если тринадцатилетних подростков можно продавать и покупать для этих гнусных занятий, – отрезала Веспасия, – значит, что‑то у нас в стране не так, и такое положение дел необходимо менять. Я уже давно думаю над этим, и ты лишь вывела эти мысли на передний план. На мой взгляд, дело достойно самых деятельных усилий. Смею предположить, мистер Карлайл будет такого же мнения.

Карлайл выслушал гостий с большим вниманием. Как и ожидала тетя Веспасия, его огорчила судьба таких людей, как Альби Фробишер, в целом, а также та несправедливость, которая могла свершиться в отношении Джерома.
После недолгих размышлений он задал несколько вопросов, выдвигая собственные теории. Что, если Артур шантажировал Джерома, угрожая рассказать своему отцу об их связи? А когда Уэйбурн прижал Джерома к стене, тот открыл ему значительно больше, чем предполагал Артур? Рассказал ли Джером Уэйбурну о визитах к Абигайль Винтерс и к Альби Фробишеру – а также о том, что именно Артур приобщил обоих мальчиков к извращениям? И, возможно, после этого Уэйбурн, объятый гневом и ужасом, убил собственного сына, чтобы избежать невыносимого скандала, который нельзя было оттягивать до бесконечности? Эти возможности совершенно не были исследованы.
Но сейчас, разумеется, полиция, суд, все правоохранительные органы связаны вынесенным приговором. Теперь профессиональная репутация требует от них не ставить под сомнение вердикт присяжных. Признание в том, что расследование было проведено поспешно, быть может, даже небрежно, будет равносильно тому, как если бы они во всеуслышание заявили о своей некомпетентности. А по своей воле на такое не пойдет никто.
Кроме того, добавила Шарлотта, вполне возможно, все искренне верят в виновность Джерома. И, быть может, он действительно виновен!
И разве шустрый, ловкий, чистенький, румяный Гилливрей когда‑либо признается в том, что он самую чуточку помог Альби Фробишеру опознать Джерома, заронил семя понимания в рассудок такой быстрый и чуткий, так нацеленный на выживание, что Альби с полуслова понял, чего от него хотят, и выдал все сполна?
Даст ли Гилливрей ходу подобной мысли, даже если она у него возникнет? Разумеется, не даст! Помимо всего прочего, это было бы предательством по отношению к Этельстану, которому пришлось бы расхлебывать все в одиночку, – ну а это явилось бы самой настоящей катастрофой!
Возможно, показания Абигайль Винтерс – не чистая ложь от начала и до конца. Быть может, Артур бывал у нее, быть может, у него был вкус не к одним только мальчикам. И, возможно, Абигайль добилась для себя защиты от преследований со стороны правосудия, включив в свои показания Джерома. Соблазн убедительно увязать решение, уверенность в котором присутствовала изначально, был крайне велик. И Гилливрей не устоял перед ним – в своих мечтах он видел продвижение по службе, благосклонность начальства. Шарлотта смущалась, делясь подобными соображениями с Карлайлом, однако она считала своим долгом сделать это.
Карлайл спросил, чего ждут от него.
Ответ был очевиден. От него ждали точных и подробных сведений о проституции в целом и о детской проституции в частности, чтобы можно было представить их женщинам из света, и те, разгневанные и возмущенные таким положением дел, позаботятся о том, чтобы перед мужчиной, заподозренным в подобной практике или хотя бы в терпимом отношении к ней, закрылись двери в приличное общество.
Безразличие светских дам к этой страшной проблеме в значительной степени определялось их неосведомленностью. И даже ограниченная информация, вынуждающая дорисовывать воображением отвратительную, пугающую действительность, мобилизует женщин во всей их могучей силе.
Карлайл колебался, не представляя себе, как открывать подобные мерзости благовоспитанным дамам, но тетя Веспасия пригвоздила его к месту ледяным взглядом.
– Я способна лицезреть абсолютно все, что только может предложить жизнь, – высокопарно заявила она, – если на то есть какие‑то основания! Я не выношу вульгарность, но, если какая‑то проблема требует решения, я пойму и это. Будьте любезны, Сомерсет, избавьте меня от вашей докучливой опеки!
– Я бы не посмел, – улыбнулся тот.
Это можно было считать за извинение, и пожилая дама великодушно его приняла.
– Я не тешу себя иллюзиями, что эффект будет приятным, – призналась тетя Веспасия. – Но тем не менее это необходимо сделать. Вся наша информация должна быть достоверной; одна грубая ошибка – и наше дело проиграно. Я готова оказывать любую помощь, какая только будет в моих силах. – Она развернулась в кресле. – Эмили, лучше всего будет начать с тех, кто обладает наибольшим влиянием, с тех, на кого это окажет самое сильное воздействие.
– Церковь? – предположила Эмили.
– Чепуха! Все ждут, что церковь этим займется. Якобы это ее работа! И поэтому церковь никто не слушает – все ее воззвания давно приелись. Нам же нужны хозяйки самых модных светских салонов, законодательницы моды, те, кого слушают, кому подражают. И тут ты сможешь оказать содействие, Эмили.
Лицо Эмили засияло радостным возбуждением.
– Ну а ты, Шарлотта, – продолжала тетя Веспасия, – ты будешь добывать для нас необходимую информацию. Твой муж служит в полиции. Используй его. Сомерсет, я еще побеседую с вами. – Поднявшись из кресла, она направилась к двери. – Ну а пока, надеюсь, вы сделаете все возможное, чтобы изучить дело этого наставника Джерома и постараться найти какие‑либо другие объяснения случившемуся.

Питт ни словом не обмолвился жене о своем разговоре с Этельстаном, поэтому та не догадывалась о его попытке пересмотреть дело. Но в любом случае Шарлотта считала, что после вынесения приговора сделать это будет невозможно. Что‑что, а она понимала лучше мужа, что теперь, когда правосудие удовлетворено, сильные мира сего не позволят поставить под сомнение вынесенный вердикт.
Теперь нужно было первым делом подготовиться к музыкальному вечеру у Калланты, где, возможно, ей представится возможность переговорить с Фанни Суинфорд. А если случая поговорить с Титусом не возникнет, надо будет его подстроить. По крайней мере Эмили и тетя Веспасия будут рядом, чтобы ей помочь. А тете Веспасии в приличном обществе простят почти все, поскольку у нее есть положение – и, что гораздо важнее, стиль, и она может вести себя так, будто она одна – это правило, а все остальные – исключения.
Шарлотта сказала Томасу только то, что отправится в гости вместе с тетей Веспасией. Она знала, что тетка ему нравится и он не будет приставать с лишними вопросами. Больше того, Томас попросил передать Веспасии привет, что было для него свидетельством необычайного уважения.
Шарлотта отправилась вместе с Эмили в ее экипаже. Она снова одолжила платье у сестры, поскольку было крайне неразумно тратить весьма ограниченные средства, выделяемые на одежду, на наряды, которые, скорее всего, она наденет всего один раз. Нюансы высокой моды менялись настолько часто, что платье прошлого сезона в этом сезоне считалось безнадежно устаревшим; а такие события, как музыкальный вечер у Калланты Суинфорд, Шарлотта посещала не чаще одного‑двух раз за полгода.
Погода выдалась просто отвратительная; свинцово‑серое небо моросило ледяным дождем. Чтобы выглядеть эффектно, нужно было надеть что‑нибудь как можно более веселое и сногсшибательное. Эмили выбрала ярко‑алое платье. Не желая казаться слишком похожей, Шарлотта выбрала платье из нежно‑розового бархата, на что сестра обиделась, поскольку не выбрала его сама. Однако Эмили была слишком горда, чтобы предлагать сестре поменяться, хотя оба наряда принадлежали ей; причины этого были бы слишком очевидны.
Но к тому времени как сестры вошли в прихожую дома Суинфордов, откуда их пригласили в просторную гостиную, связанную со смежным помещением, где весело пылал огонь и горел яркий свет, Эмили уже начисто забыла обиду. Она сразу же поспешила перейти к цели визита.
– Как у вас очаровательно! – с ослепительной улыбкой сказала она Калланте Суинфорд. – Я с нетерпением жду возможности познакомиться абсолютно со всеми! Как и Шарлотта, не сомневаюсь. Всю дорогу сюда она больше ни о чем другом не говорила.
Выдав подобающий вежливый ответ, Калланта представила сестер другим гостям, оживленно беседовавшим ни о чем. Полчаса спустя, когда пианист начал исполнять какую‑то невероятно однообразную пьесу, Шарлотта обратила внимание на очень сдержанную девочку лет четырнадцати, в которой она по портрету узнала Фанни. Извинившись перед своей собеседницей, – что оказалось проще простого, поскольку все уже надоели друг другу и только делали вид, будто слушают музыку, – Шарлотта пробралась сквозь толпу и оказалась рядом с Фанни.
– Вам нравится? – как бы мимоходом прошептала она, словно они были давними знакомыми.
Фанни замялась. У нее было открытое, умное лицо, с тем же ртом, что и у матери, и теми же серыми глазами, но в остальном сходство оказалось менее явным, чем можно было предположить по портрету. И, похоже, ложь давалась девочке нелегко.
– Наверное, я просто не понимаю такую музыку, – наконец с торжеством подыскала тактичный ответ она.
– Как и я, – согласилась Шарлотта. – И мне не очень‑то хочется понимать музыку, которая не доставляет мне удовольствия.
Фанни облегченно вздохнула.
– Значит, вам тоже не нравится, – заметила она. – Если честно, мне она кажется ужасной. Ума не приложу, зачем мама пригласила этого пианиста. Наверное, он просто «в моде» в этом месяце. И при этом у него такой страшно серьезный вид, что я никак не могу отделаться от мысли, будто и ему самому музыка не нравится. Быть может, ему хотелось бы, чтобы она звучала иначе, вы так не думаете?
– Быть может, он опасается, что ему не заплатят, – ответила Шарлотта. – Лично я бы ему не заплатила.
Увидев, что она улыбается, Фанни взорвалась смехом, но, сообразив, что это неприлично, зажала рот обеими руками и оглядела Шарлотту с новым любопытством.
– Вы такая красивая, что не можете говорить ужасные вещи, – искренне призналась она, затем, осознав, что только еще больше усугубила свою бестактность, залилась краской.
– Спасибо, – от всего сердца поблагодарила ее Шарлотта. – Я так рада, что вы находите меня симпатичной. – Она заговорщически понизила голос. – На самом деле это платье я одолжила у своей сестры, и та сейчас, полагаю, жалеет о том, что не надела его сама. Но, пожалуйста, никому об этом не говорите.
– О, не скажу! – тотчас же заверила ее девочка. – Оно красивое.
– А у вас есть сестры?
Фанни покачала головой.
– Нет, только брат, поэтому одалживать у него мне особенно нечего. Наверное, это очень здорово – когда у тебя есть сестра.
– Да, здорово – по большей части. Хотя брату, пожалуй, я тоже была бы рада. Двоюродные братья у меня есть, вот только вижусь я с ними редко.
– У меня тоже есть двоюродные братья. На самом деле они мне троюродные, но по большому счету это одно и то же. – На лицо Фанни набежала тень. – Один из них недавно умер. Все это было ужасно. Он погиб. Я так и не поняла, что произошло, и никто мне не говорит. Я так полагаю, это было что‑то отвратительное, иначе нам все рассказали бы, вы не находите?
Ее слова прозвучали вполне спокойно, однако за озадаченным, даже небрежным тоном Шарлотта почувствовала необходимость получить поддержку. И действительность была бы многократно лучше чудовищ, порожденных молчанием.
Несмотря на свое стремление получить необходимую информацию, Шарлотта не хотела оскорблять девочку утешительной ложью.
– Да, – честно призналась она. – Думаю, произошло нечто болезненное, поэтому все предпочитают об этом не говорить.
Фанни смерила ее оценивающим взглядом.
– Он был убит, – наконец сказала она.
– Ой, какой ужас! Извините, – сохраняя самообладание, ответила Шарлотта. – Это очень печально. Как все произошло?
– Наш наставник, мистер Джером… все говорят, что это он убил моего кузена.
– Наставник? Как это отвратительно! Они подрались? Или вы считаете, что это был несчастный случай? Быть может, наставник не хотел быть таким жестоким?
– О нет! – покачала головой Фанни. – Все было совсем не так. Они не подрались – Артур захлебнулся в ванне. – Она озадаченно наморщила лоб. – Я просто ничего не понимаю. Титус – это мой брат – давал показания в суде. Меня туда, естественно, не пустили. Мне не разрешают заниматься ничем по‑настоящему интересным… Иногда это просто ужасно – быть девочкой! – Фанни вздохнула. – Но я много думала – и я не могу взять в толк, как Титус может знать что‑либо действительно важное.
– Ну, порой мужчины ведут себя весьма высокомерно, – подсказала Шарлотта.
– Именно таким был мистер Джером, – согласилась Фанни. – О, и еще он был очень строгий. У него было такое лицо, как будто он постоянно ест один только рисовый пудинг! Но он был ужасно хорошим учителем. Я терпеть не могу рисовый пудинг – в нем всегда комки, и он безвкусный, но по четвергам у нас на обед неизменно рисовый пудинг. Мистер Джером учил меня латыни. По‑моему, он никого из нас особенно не любил, он никогда не терял выдержку. Думаю, он даже гордился этим. Он был ужасным… я даже не знаю. – Она пожала плечами. – Он никогда не шутил.
– Но наставник ненавидел вашего кузена Артура?
– Мне всегда казалось, что он его недолюбливает. – Фанни задумалась. – Но я бы не сказала, что он его ненавидит.
Шарлотта почувствовала, как у нее от возбуждения чаще забилось сердце.
– Каким он был, ваш кузен Артур?
Фанни замялась, наморщив нос.
– Он вам не нравился? – подсказала Шарлотта.
Лицо Фанни разгладилось, напряжение прошло. Шарлотта рассудила, что впервые правила приличия, обусловленные трауром, позволяли девочке сказать об Артуре правду.
– Не очень, – призналась она.
– Почему? – настаивала Шарлотта, стараясь хоть как‑то скрыть свой интерес.
– Артур был жутко самодовольным. Понимаете, он был очень красивым. – Фанни снова пожала плечами. – Некоторые мальчишки бывают очень тщеславными – ну прямо совсем как девчонки. И Артур вел себя высокомерно, но, наверное, это просто потому, что он был старше. – Она шумно вздохнула. – По‑моему, эта пьеса просто ужасная. Как будто горничная рассыпала по полу ножи и вилки.
Шарлотта приуныла. Только они заговорили об Артуре откровенно, перешагнув рамки, расставленные горем, как Фанни поспешила переменить тему.
– Он был очень умным, – продолжала девочка. – Или, наверное, лучше сказать, хитрым. Но это ведь еще не основание его убивать, правда?
– Да, – медленно подтвердила Шарлотта. – Само по себе еще нет. А из‑за чего наставник убил Артура?
Фанни нахмурилась.
– Вот этого‑то я и не понимаю. Я спрашивала у Титуса, а он ответил, что это мужское дело, и мне не подобает ничего знать. Меня это просто бесит! Мальчишки порой так важничают… Готова поспорить, тут нет ничего такого, что я уже не знала бы. Всегда притворяются, что им известны какие‑то тайны, хотя на самом деле они ничего не знают. – Она презрительно фыркнула. – Вот они, мальчишки!
– А вам не кажется, что в данном случае это может быть правдой? – предположила Шарлотта.
Фанни посмотрела на нее с тем презрением, какое питала к мальчишкам.
– Нет… на самом деле Титус понятия не имеет, о чем говорит. Понимаете, я очень хорошо его знаю. Я вижу его насквозь. Он важничает, просто чтобы порадовать папу. По‑моему, все это очень глупо.
– Фанни, нельзя забирать в свою собственность наших гостей.
Это был мужской голос, и очень знакомый. Вздрогнув, Шарлотта обернулась и увидела перед собой Эсмонда Вандерли. Боже милосердный – помнит ли он ее с того ужасного вечера? Возможно, нет: одежда, вся атмосфера здесь были совершенно другими. Шарлотта встретилась с ним взглядом, и надежда тотчас же умерла.
Вандерли одарил ее ослепительной улыбкой, искрящейся весельем.
– Я приношу извинения за Фанни. По‑моему, эта музыка ей смертельно надоела.
– Ну, лично я нахожу ее гораздо менее приятной, чем общество Фанни, – ответила Шарлотта с большей язвительностью, чем намеревалась. Что думает о ней этот мужчина? Он давал показания в суде, описывая характер Джерома, и он хорошо знал Артура. Если Вандерли проявит милосердие и забудет предыдущую встречу, она будет ему крайне признательна, но в то же время она не могла позволить себе уклониться от сражения. Не исключено, что это будет ее единственная возможность.
Шарлотта улыбнулась в ответ, стараясь сгладить колкость своих слов.
– Фанни просто проявила себя отменной хозяйкой и скрасила мое одиночество, поскольку я здесь почти никого не знаю.
– В таком случае я приношу Фанни свои извинения, – любезно промолвил Вандерли, похоже, нисколько не задетый ее тоном.
Шарлотта принялась лихорадочно ломать голову, как поддержать тему Артура, не показав себя оскорбительно любопытной.
– Фанни рассказывала мне о своей семье. Видите ли, у меня было две сестры, в то время как у нее только родной и троюродные братья. Мы искали сходства и различия.
– У вас было две сестры? – Фанни ухватилась за это, на что и надеялась Шарлотта. Ей было стыдно использовать личную трагедию таким образом, однако сейчас не было времени для деликатностей.
– Да. – Она понизила голос, и ей не пришлось делать над собой усилие, чтобы наполнить его чувством. – Мою старшую сестру убили. На нее напали на улице.
– Ой, как ужасно! – Фанни была потрясена, у нее на лице отобразилось искреннее сочувствие. – Несомненно, это самая жуткая вещь, какую я только слышала. Это даже еще хуже того, что произошло с Артуром – потому что Артур мне даже не нравился.
– Благодарю вас. – Шарлотта нежно прикоснулась к руке девочки. – Но я не думаю, что утрату одного человека можно считать более тяжелой, чем утрату другого, – такие вещи нельзя сравнивать. Однако вы правы, я действительно любила сестру.
– Я вам очень сочувствую, – тихо промолвил Вандерли. – Представляю, каким это явилось для вас ударом. Сама по себе смерть – это уже тяжело, а тут еще полицейское расследование… К сожалению, нам самим только что пришлось пережить все это. Но, слава Богу, теперь все это позади.
Шарлотта не хотела упускать такую возможность. Но как можно было продолжать не слишком приятный разговор об Артуре в присутствии Фанни? Весь этот вопрос обладал отвратительным привкусом – она почувствовала это еще до того, как к нему прикоснулась.
– Наверное, для всех вас это стало огромным облегчением, – вежливо заметила Шарлотта. Разговор ускользал у нее из рук, она начинала говорить банальности. Ну куда подевались Эмили и тетя Веспасия? Почему они не приходят на помощь – или чтобы увести Фанни, или чтобы самим продолжить с Вандерли крайне интересный разговор об Артуре? – Конечно, пережить утрату близкого человека всегда трудно, – поспешно добавила она.
– Вы правы, – холодно произнес Вандерли. – Я довольно часто встречался с Артуром. Как‑никак он был моим племянником. Но, как я уже говорил, он мне не очень‑то нравился.
Внезапно Шарлотту осенило. Она повернулась к Фанни.
– Фанни, мне ужасно хочется пить, но я не хочу ввязываться в беседу с дамой у столика с напитками. Будьте любезны, принесите стакан пунша.
– Конечно, – тотчас же ответила Фанни. – Среди гостей есть просто ужасные люди, правда? Вон та дама в блестящем голубом платье говорит исключительно о своих недомоганиях – и ладно бы это было что‑нибудь интересное вроде редких болезней, а то – так, депрессия, ничего особенного. – И она отправилась выполнять поручение.
Шарлотта повернулась лицом к Вандерли. Фанни будет отсутствовать всего несколько минут. Хотя, если повезет, поскольку она ребенок, ее обслужат в последнюю очередь.
– Как вы откровенны – в наши дни это большая редкость, – сказала Шарлотта, стараясь очаровать своего собеседника, но при этом чувствуя неловкость и даже стыд. – Так часто люди притворяются, что горячо любили покойных и видели в них одни только добродетели, независимо от того, что они действительно чувствовали по отношению к ним при жизни.
Улыбнувшись, Вандерли кивнул.
– Благодарю вас. Не буду скрывать, это большое облегчение – честно признаться, что я видел в бедном Артуре множество неблаговидных качеств.
– Хорошо хоть поймали того, кто его убил, – продолжала Шарлотта. – Полагаю, тут нет никаких вопросов – этот человек несомненно виновен? Я хочу сказать, полиция ведь полностью удовлетворена, и в деле поставлена точка. И теперь вас наконец оставят в покое.
– Никаких вопросов. – Затем у него мелькнула какая‑то мысль. Он помолчал, глядя Шарлотте в лицо, наконец собрался с духом. – По крайней мере, я так думаю. Есть один очень уж настойчивый полицейский следователь, который продолжает копаться в этом деле, но я не могу представить, что еще он теперь собирается узнать.
Шарлотта изобразила полнейшее недоумение. Да поможет ей небо, если Вандерли узнает, кто она такая.
– Вы хотите сказать, этот полицейский считает, что знает еще не всю правду? Как это ужасно! И как это страшно для вас! Если преступник не тот, кого задержала полиция, то кто?
– Одному Богу известно! – Вандерли заметно побледнел. – Если честно, Артур был тем еще животным. Знаете, считается, что наставник был его любовником. Прошу прощения, если я вас шокировал, – спохватившись, добавил Вандерли, запоздало сообразив, что говорит с женщиной, которая, вполне возможно, и не подозревает о подобных вещах. – Считается, что он совратил мальчишку, склонив его к этой противоестественной связи. Такое возможно, но я бы нисколько не удивился, если бы совратителем на самом деле был Артур, а тот бедняга просто подпал под его влияние, польщенный вниманием, после чего его бросили. Или, быть может, Артур занимался этим с кем‑то другим, и прежний любовник убил его из ревности… Над этим стоит задуматься. А может быть, Артур вел себя как самая настоящая шлюха! Еще раз прошу прощения, мои откровения вас шокировали, миссис… В тот первый вечер ваш наряд так меня поразил, что я не могу вспомнить ваше имя.
– О! – Шарлотта принялась лихорадочно искать ответ. – Я сестра леди Эшворд. – По крайней мере это должно было снять всякие подозрения относительно того, что она как‑то связана с полицией. И снова Шарлотта почувствовала, что покраснела.
– В таком случае я приношу свои извинения за эту… жестокую и весьма омерзительную тему, сестра леди Эшворд! – На лице у Вандерли мелькнула веселая усмешка. – Но вы сами начали этот разговор, и если ваша сестра была убита, вы уже знакомы с неприятной стороной полицейского расследования.
– О да, конечно, – согласилась Шарлотта, все еще заливаясь краской. Вандерли прав: она сама напросилась на откровенность. – И вы нисколько меня не шокировали, – быстро добавила она. – Но это очень страшно – то, что ваш племянник был таким… таким извращенным подростком, как вы говорите.
– Артур? Увы, это так. Жаль, что из‑за него повесят другого человека, даже если это весьма неприятный учитель латыни с темпераментом, похожим на уксус. Бедолага – и все же, смею заметить, если бы его не осудили, он продолжал бы и дальше совращать других мальчиков. Очевидно, он приставал и к младшему брату Артура, а также к Титусу Суинфорду. Это уже было совершенно напрасно. Если Артур его бросил, ему надо было бы найти кого‑нибудь такого, кто уже обладал бы подобными наклонностями, связываться только с теми, кто хочет этого сам, а не наводить страх божий на таких детей, как Титус. Он очень милый мальчик, Титус. Чем‑то похож на Фанни, но только не такой умный, хвала небесам. Умные девочки возраста Фанни вселяют в меня ужас. Они замечают все, а затем с потрясающей четкостью повторяют в самый неподходящий момент. Все это от того, что им нечем заняться.
В этот момент возвратилась Фанни, гордо неся для Шарлотты пунш, и Вандерли, извинившись, удалился, оставив Шарлотту озадаченной и слегка возбужденной. Он заронил семена идей, которые до сих пор не приходили в голову ни ей самой, ни Томасу.

Глава 9

Питт даже не подозревал о бурной деятельности своей жены. Он был настолько занят собственными сомнениями относительно доказательств вины Джерома, что принял за чистую монету желание Шарлотты отправиться в гости вместе с тетей Веспасией, к чему в другое время отнесся бы с явным подозрением. Шарлотта относилась к тете Веспасии с уважением и изрядной симпатией, но вряд ли отправилась бы вместе с ней в гости исключительно ради светских приличий. Этот круг общения нисколько ее не интересовал.
У Питта из головы не выходили мысли о Джероме, не позволяя сосредоточиться ни на чем другом. Инспектор чисто механически занимался другими расследованиями, допуская вопиющие оплошности, и как‑то раз ему указал на них какой‑то младший сержант. Томас вышел из себя, в первую очередь, поскольку сознавал, что сам во всем виноват, после чего извинялся перед сержантом. К чести последнего следует заметить, что он отнесся к этому с пониманием, чувствуя, что инспектора терзают какие‑то заботы. К тому же ему был по душе начальник, умеющий признавать свои ошибки.
Но Питт понимал, что означает это тревожное предостережение. Он должен что‑то предпринять в отношении Джерома, иначе совесть будет донимать его все сильнее и сильнее, пока в конце концов не лишит его способности трезво мыслить, и он совершит ошибку, которую уже нельзя будет исправить.
Как и смертная казнь, которую также нельзя исправить. Человек, несправедливо заточенный в тюрьму, может выйти на свободу, может начать заново строить свою жизнь. Но повешенного уже не воскресишь.
Как‑то утром Питт сидел за столом у себя в кабинете, разбирая ворох донесений. Он внимательно смотрел на каждый лист бумаги, читал слова глазами, но ни капли их смысла не регистрировалось у него в сознании.
Гилливрей сидел напротив, выжидательно глядя на него.
Собрав донесения, инспектор начал перечитывать их заново. Внезапно он оторвался от бумаг.
– Гилливрей!
– Да, сэр?
– Как вы вышли на Абигайль Винтерс?
– На Абигайль Винтерс? – нахмурился сержант.
– Вы не ослышались. Как вы на нее вышли?
– Методом исключения, сэр, – с некоторым раздражением ответил Гилливрей. – Я изучил множество проституток. Если бы понадобилось, я был готов перебрать их всех. Абигайль Винтерс была двадцать пятой или около того. А что? Не вижу, какое это теперь может иметь значение.
– Вам на нее никто не указал?
– Конечно, указали! А как еще, по‑вашему, я выходил на проституток? Сам я с ними не знаком. Имя Абигайль Винтерс назвал один из моих осведомителей, который в прошлом уже поставлял мне информацию. Если вы хотели это узнать, это не был кто‑то заинтересованный. Послушайте, сэр. – Сержант наклонился через стол. Подобные манеры особенно раздражали Питта. От них попахивало фамильярностью, словно инспектор и сержант занимали по службе равное положение. – Послушайте, сэр, – повторил Гилливрей. – В деле Уэйбурна мы выполнили свою работу. Присяжные признали Джерома виновным. Его судили честно и справедливо, на основании показаний свидетелей. И даже если вы ни в грош не ставите Абигайль Винтерс и ей подобных – и, разумеется, Альби Фробишера, – вы должны признать, что Титус Суинфорд и Годфри Уэйбурн – честные и порядочные юноши, не имеющие никакого отношения к проституткам. Предполагать противное абсурдно. Обвинение должно доказать вину, сняв все разумные сомнения – а не вообще все сомнения. А при всем моем уважении, мистер Питт, сомнения, которые остались у вас, разумными не назовешь. Они надуманные и нелепые! Нам недостает только очевидца, но никто не совершает тщательно спланированное убийство при свидетелях. Убийство в порыве ярости – да; возможно, убийство из страха, в приступе гнева или даже из ревности. Однако это убийство было спланировано заранее и совершено хладнокровно и чисто. Так что давайте не будем больше к нему возвращаться, сэр! Дело закрыто. Вы только навлечете на себя ненужные неприятности.
Питт посмотрел на убежденное лицо Гилливрея, оттененное белым накрахмаленным воротничком. Ему очень хотелось проникнуться к сержанту ненавистью, однако он вынужден был признать, что совет Гилливрея дельный. Если бы они поменялись местами, он сам сказал бы своему начальнику именно это. Дело закончено. И нечего идти наперекор разуму, настаивая на том, что очевидное решение не является правильным. В большинстве преступлений жертв значительно больше, чем только те, кого пырнули ножом или изнасиловали; и в данном случае жертвой стала Эжени Джером – а может быть, в каком‑то смысле и сам Джером. И по‑детски наивно рассчитывать на то, что все несправедливости будут исправлены.
– Мистер Питт? – озабоченно спросил Гилливрей.
– Да, – излишне резко ответил инспектор. – Да, вы совершенно правы. Глупо считать, что все эти люди, совершенно независимо друг от друга, повторяют одну и ту же ложь, чтобы обличить Джерома. И еще глупее предполагать, что у них может быть что‑то общее.
– Совершенно верно, – согласился Гилливрей, несколько успокаиваясь. – Могли солгать Абигайль Винтерс и Альби Фробишер, оба торгующие своим телом, хотя маловероятно, что они знакомы между собой, – ничто на это не указывает. Но полагать, что у них есть что‑то общее с таким ребенком, как Титус Суинфорд, значит искажать здравый смысл сверх всякой меры.
Питту нечем было ему возразить. Он говорил с Титусом, и у него сложилось впечатление, что мальчик даже не догадывается о существовании таких людей, как Альби Фробишер, и уж тем более он не мог встретиться с ним и совместно придумать какую‑то ложь. Если бы Титусу понадобился союзник, способный его защитить, он бы обратился к человеку, равному ему по социальному положению, к кому‑нибудь из тех, кого уже знал. И, если честно, Питт не верил в то, что Титусу есть чего опасаться.
– Правильно! – с необъяснимой злостью произнес он. – Поджог! Что мы имеем по этому чертову пожару?
Гилливрей тотчас же достал из внутреннего кармана листок бумаги и начал зачитывать ответы. Однозначного решения они не давали, но предлагали несколько вариантов, заслуживающих более внимательного изучения. Поручив два наиболее многообещающих варианта Гилливрею, Питт, сам того не сознавая, выбрал для себя те два, которые привели его на окраину Блюгейт‑филдс, в район, расположенный всего в миле от того борделя, где промышляла Абигайль Винтерс.
День выдался ненастный. Нудно моросил нескончаемый дождь; серые дома жались друг к другу, словно угрюмые старики, брюзжащие по поводу всего вокруг, бессильные в своей дряхлости. В воздухе стоял знакомый запах затхлости, и Питту казалось, что в скрипе досок и неторопливом движении воды он слышит поднимающийся по реке прилив.
Что за человек придет сюда в поисках наслаждений? Быть может, опрятный клерк, просидевший весь день на высоком табурете, окуная гусиное перо в чернильницу и переписывая цифры из одной бухгалтерской книги в другую, ведя учет чужим деньгам, который затем отправился к себе домой, к острой на язык жене, считающей любое наслаждение грехом, а плоть – орудием в руках дьявола…
Питту довелось повидать десятки таких клерков, с нездорово‑бледными лицами, накрахмаленными воротничками, образцов нравственности, поскольку они просто не смели быть чем‑либо еще. В роли неумолимого надсмотрщика выступали экономическая необходимость вкупе со стремлением жить по законам приличного общества.
Именно благодаря этому и зарабатывали на жизнь такие, как Абигайль Винтерс.
Расследование обстоятельств поджога оказалось на удивление продуктивным. Если честно, Питт ожидал, что правильным следом будет тот, по которому пошел Гилливрей, и посему испытал злорадное удовлетворение, когда ответом стал тот, по которому двинулся он сам. Сняв показания, Томас тщательно записал их и убрал в карман. Затем, поскольку это было всего в двух кварталах, а время было еще не позднее, Питт направился пешком к дому, где жила Абигайль Винтерс.
Старуха в дверях осмотрела его с удивлением.
– О, ранехонько пожаловали! – ухмыльнулась она. – Не даете девочкам выспаться!
– Я хочу поговорить с Абигайль Винтерс, – ответил инспектор с легкой улыбкой, надеясь, что это смягчит старуху.
– Так, поговорить! Это что‑то новенькое, – с откровенным недоверием произнесла та. – Ладно, неважно, чем вы там будете заниматься – время, оно и есть время. Оплата почасовая. – Протянув руку, она выразительно потерла большим пальцем об указательный и средний.
– С какой стати я должен вам платить? – не шелохнувшись, спросил Питт.
– А с такой, что это мой дом! – отрезала старуха. – И если вы хотите повидаться с одной из моих девочек, вы платите мне. Что это с вами – вы здесь никогда прежде не были?
– Я хочу поговорить с Абигайль, и только, и я не собираюсь платить вам за это, – решительно произнес Питт. – Если нужно, я поговорю с ней на улице.
– О, вот как, мистер Чудак? – Голос старухи стал жестким. – Это мы еще поглядим! – И она собралась уже захлопнуть дверь.
Но Питт был гораздо крупнее и сильнее ее. Приставив ногу к косяку, он всем своим весом навалился на дверь.
– Эй! – сердито воскликнула старуха. – Только попробуй войти силой, я позову ребят, и они отметелят тебя так, что родная мама не узнает! Ты и так не красавчик, но после того, как ребята поработают над тобой, на тебя взглянуть будет страшно, это я обещаю!
– Значит, угрожаете мне, так? – невозмутимо промолвил Питт.
– Вот теперь ты все понял, – удовлетворенно заметила старуха. – И будет лучше, если ты мне поверишь!
– Это весьма серьезное преступление – угрожать сотруднику полиции при исполнении его обязанностей. – Он спокойно выдержал пронзительный взгляд старческих глаз. – За это я мог бы отправить вас в Колдбат‑филдс. Как вам это нравится? Не хотите месячишко‑другой пощипать пеньку?
Лицо старухи побледнело под слоем грязи.
– Лжец! – бросила она. – Ты не шпик!
– О нет, я полицейский. Расследую дело о поджоге. – Это была правда, хотя и не совсем. – Итак – где Абигайль Винтерс? Побыстрее, а то я рассержусь и вернусь сюда с подкреплением.
– Сволочь! – выругалась старуха. Однако злоба в ее голосе исчезла, сменившись злорадством. Рот ее растянулся в улыбку, открывающую гнилые зубы. – Так вот, мистер Шпик, повидаться с ней вы не сможете – потому что она здесь больше не живет! Съехала сразу же после суда. Отправилась навестить какую‑то кузину или кого там еще, в деревню. И бесполезно спрашивать, куда именно, потому что я не знаю, и мне нет до этого никакого дела! Она могла уехать куда угодно. Если она так уж вам нужна, ищите ее сами. – Она сухо рассмеялась. – Конечно, вы можете зайти и обыскать весь дом – если вам угодно!
Старуха широко распахнула дверь. Питту в нос ударило зловоние гнилых объедков и помоев, однако ему уже слишком часто приходилось сталкиваться с ним, и он даже не поморщился.
Томас поверил старухе. И если его настойчивые, неумолкающие подозрения все‑таки соответствовали действительности, в исчезновении Абигайль Винтерс не было ничего неожиданного. И все же не убедиться в этом наверняка было бы непростительной небрежностью.
– Да, – сказал инспектор. – Да, я зайду и посмотрю.
Боже милостивый, сделай так, чтобы за дверью не поджидали громилы, готовые отдубасить его вдали от любопытных глаз! Старуха могла пойти на это – просто чтобы отомстить за оскорбление. Но, с другой стороны, если она поверила, что он сотрудник полиции, подобный шаг явился бы глупостью, которая могла бы погубить весь ее бизнес, – а такую роскошь старуха определенно не могла себе позволить. Одного лишь названия Колдбат‑филдс было уже достаточно, чтобы отрезвить любого человека, опьяненного жаждой отмщения.
Питт проследовал за хозяйкой по длинному коридору. Здесь царила нежилая, мертвая атмосфера, как в танцевальном зале при свете дня, когда нет больше ни веселья, ни смеха и ни укромных теней.
Старуха открывала перед инспектором двери, одну за другой. Он видел смятые кровати, убогие в тусклом освещении, и на него слипшимися глазами смотрели девушки, еще не отмывшиеся после вчерашней косметики, и ругались за то, что он их разбудил.
– Сюда пожаловал фараон, посмотреть на вас, – злорадно объясняла старуха. – Он ищет Абби. Я ему сказала, что ее тут нету, но она так ему нужна, что он решил проверить сам. Он мне не верит!
Питт решил с ней не спорить. Он ей поверил, но все же нельзя было оставить без внимания ту крохотную вероятность один из ста, что старуха лжет. Ради собственного успокоения инспектор хотел убедиться наверняка.
– Ну вот! – торжествующе заявила старуха, когда он закончил обход. – Теперь вы мне верите, а? Вы должны передо мной извиниться, мистер Фараон! Абби тута нету!
– В таком случае вместо нее придется отдуваться тебе, понятно? – желчно заявил Питт, с удовлетворением отметив на лице у старухи полное изумление.
– Я ничего не знаю! Вы ведь не думаете, что сюда заявляются разные джельтмены, чтобы переспать со мной, правда? Джельтмен без портков ничем не отличается от любого другого мужчины. Они любят всяких, но только не старух.
Питт поморщился от такой грубости.
– Вздор! – резко произнес он. – Ты в жизни своей не видела истинного джентльмена – и уж точно не здесь!
– Так говорила Абигайль, и я слышала ее слова, – возразила старуха, пристально глядя на него. – И она так заявила в суде, да. Это было в газетах. У меня здесь есть одна грамотная девушка, точно. Она была в услужении, пока не стала закладывать за воротник.
У Питта в голове оформилась одна мысль, внезапно и без предупреждения.
– Абигайль говорила тебе все это до суда или после? – тихо спросил он.
– Конечно, после, лживая корова! – Лицо старухи исказилось от гнева и злости. – Она не собиралась никому ничего говорить, да! Хотела прикарманить все денежки себе – а я даю ей крышу над головой и защиту! Неблагодарная стерва!
– Ты становишься беспечной, – с презрением посмотрел на нее инспектор. – Впускаешь в дом двух состоятельных джентльменов и не получаешь свою долю. А ты должна была догадаться, что у таких прилично одетых господ водятся деньги – и немаленькие!
– Дурак, я их в глаза не видела! – воскликнула старуха. – Ты думаешь, я бы их пропустила просто так, да?
– Тогда в чем же дело – ты заснула на своем посту? – презрительно скривил губы инспектор. – Ты становишься старой – тебе пора оставить эту работу, уступив ее кому‑нибудь более зоркому и внимательному. Да тебя небось обкрадывают каждую ночь!
– Никто не войдет в эту дверь без того, чтобы я этого не знала! – заорала старуха. – Вас я сразу засекла, мистер Фараон!
– На этот раз – да, – согласился Питт. – Ну, а из девочек кто‑нибудь видел этих джентльменов, которых ты упустила?
– Если бы они видели и не сказали мне, я бы отлупила их лживые задницы!
– Ты хочешь сказать, ты у них не спрашивала? Помилуй Бог, а ты и вправду  выпускаешь все из своих рук, – язвительно заметил Томас.
– Разумеется, спрашивала! – крикнула старуха. – И они ничего не видели! Никто не считает меня дурой! Мои ребята живого места не оставят на той девочке, которая вздумает меня обмануть, – и они это прекрасно знают!
– Но Абигайль‑то оставила тебя с носом. – Питт прищурился. – Или твои ребята уже в наказание за это ее избили – быть может, чересчур сильно, – и она теперь покоится на дне реки? Быть может, нам нужно поискать Абигайль Винтерс более тщательно, ты как думаешь?
Под толстым слоем грязи лицо старухи стало белым как полотно.
– Да я пальцем не тронула эту лживую корову! – взвизгнула она. – Как и мои ребята. Она отдала мне половину денег, и я пальцем ее не тронула! Абби уехала в деревню, клянусь могилой своей матери! Вы никогда не сможете доказать, что я тронула хоть волосок у нее на голове, потому что этого не было – ничего такого не было!
– Как часто эти благородные господа приходили к Абигайль?
– Один раз, насколько я знаю, всего один раз – так она говорила.
– Нет, она говорила другое. Абигайль утверждала, что они были ее постоянными клиентами.
– Значит, она лжет! Вы думаете, я не знаю, что творится в моем доме?
– Да, я склоняюсь к такому мнению. Мне бы хотелось поговорить с остальными твоими девочками, особенно с той, которая грамотная.
– Вы не имеете права! Они ничего не сделали!
– Разве ты сама не хочешь узнать, как Абигайль обкрадывала тебя, словно слепую, а они ей помогали?
– Я и сама смогу это выяснить – без вашей помощи!
– Вот как? Сдается, ты вообще ни о чем не догадывалась.
Старуха подозрительно прищурилась.
– А вам‑то какое дело? Почему вас так заботит, обкрадывала ли меня Абигайль?
– Да никакого. Но меня интересует, как часто эти двое приходили сюда. И мне хотелось бы знать, видел ли их кто‑нибудь из девочек. – Он достал из кармана фотокарточку подозреваемого в поджоге. – Это он?
– Не знаю, – прищурившись, посмотрела на фотокарточку старуха. – И что с того?
– Приведи‑ка мне ту девочку, которая умеет читать.
Старуха повиновалась. Чертыхаясь всю дорогу, она привела взъерошенную заспанную девушку, в длинной белой ночной рубашке все еще похожую на горничную. Питт показал ей фотокарточку.
– Это тот самый человек, который приходил к Абигайль, тот, который приводил с собой мальчика, о чем она рассказала в суде?
– Выкладывай всю правду, девочка моя, – строго заметила старуха. – Или Берт в кровь надерет тебе задницу, ты меня слышишь?
– Ну? – нетерпеливо произнес Питт.
Девушка побледнела, у нее затряслись руки.
– Я ничего не знаю – честное слово. Я их в глаза не видела. Абби уже потом рассказала мне о них.
– Сколько времени спустя?
– Не знаю. Она не говорила. Полагаю, когда все всплыло, она хотела оставить деньги себе.
– Ты их никогда не видела? – удивился Питт. – А кто их видел?
– Насколько я знаю, никто. Только Абби. Она никому о них не говорила. – Девушка смотрела на инспектора глазами, наполненными страхом, но он не мог сказать, кого она боится, – его, старуху или таинственного Берта.
– Спасибо, – тихо промолвил Питт, одарив девушку печальной улыбкой – только так он и мог выразить свое сочувствие. Присматриваться к ней внимательнее, думать о ней было бы невыносимым мучением. Она представляла собой лишь крошечную частицу того, что Томас был не в силах изменить. – Спасибо – именно это я и хотел знать.
– Ну, будь я проклята, если понимаю, зачем вам все это нужно, – с презрением пробормотала старуха. – Совершенно бесполезная ерунда – вот что я скажу!
– Пожалуй, ты в любом случае будешь проклята, – холодно заметил Питт. – И я попрошу местную полицию присматривать за твоим заведением – так что девушек не бить, иначе мы вас закроем. Понятно?
– Я буду лупить всех, кого найду нужным, – огрызнулась старуха, грубо выругавшись, но Питт понял, что она будет соблюдать осторожность, по крайней мере какое‑то время.
Выйдя на улицу, инспектор направился обратно к главной улице, где можно было сесть на омнибус, чтобы вернуться в полицейский участок. Он не стал ловить извозчика; ему было нужно время подумать.
Комнаты в борделях не принадлежат девушкам, которые их занимают, и такие сутенерши, как эта старуха, ревностно следят за тем, чтобы никто не проходил внутрь без их ведома; они просто не могут этого допустить. Мзда за вход является для них источником существования. Если девочки начнут тайком приводить к себе клиентов, не делясь выручкой, об этом пойдет молва, и сутенерша через месяц останется без работы.
Как такое могло случиться, что Джером и Артур Уэйбурн побывали в заведении, но никто их там не видел? И осмелилась бы Абигайль, вынужденная думать о будущем, о крыше над головой, – осмелилась бы она принимать клиента тайком? Девушек запугивают до смерти, чтобы отбить у них всякую охоту утаивать часть выручки. И Абигайль уже достаточно давно занималась своим ремеслом и прекрасно знала все это; ей были известны «примеры» того, что было уготовлено чрезмерно жадным и честолюбивым. Она не была глупой; в то же время ей недоставало ума и изворотливости, чтобы самостоятельно провернуть подобную аферу, ибо в таком случае она не работала бы на эту злобную старуху.
Что снова поднимало вопрос, который все это время маячил на задворках сознания Питта, неумолимо продвигаясь вперед, обретая все большую четкость и определенность. Действительно ли Джером и Артур Уэйбурн бывали здесь?
Единственным основанием считать так было слово Абигайль Винтерс. Джером все отрицает, Артур мертв, а больше их никто не видел.
Но какой смысл Абигайль лгать? Она появилась из ниоткуда, ей нечего бояться. Если Джером здесь не бывал, Абигайль пришлось поделиться со старухой деньгами, которые она никогда не получала.
Если только, конечно, она не получила их от кого‑то другого. За что? И от кого?
Естественно, за ложь. За слова о том, что Джером и Артур Уэйбурн бывали у нее. Но кому могло понадобиться то, чтобы Абигайль дала подобные показания?
Ответ напрашивался сам собой: убийце Артура. Которым, как уже успел убедиться Питт, не был Морис Джером.
Однако все эти рассуждения нельзя было считать доказательствами. Чтобы разбудить сомнения, достаточные для пересмотра дела, необходимо было назвать того, кто мог заплатить Абигайль вместо Джерома. И, разумеется, также нужно было встретиться с Альби Фробишером и гораздо более тщательно проверить его показания.
Питт решил поговорить с Альби прямо сейчас.
Пройдя мимо остановки омнибуса, он завернул за угол и быстро зашагал по длинной убогой улице. Остановив проезжающего извозчика, прыгнул внутрь, крикнув адрес.
Дом, в котором жил Альби, был в точности таким же, как и в предыдущий раз: влажный коврик за дверью, дальше, ярко‑красная ковровая дорожка, полутемная лестница наверх. Питт постучал в дверь, сознавая, что у Альби может находиться клиент. Однако он не хотел терять время, дожидаясь более подходящего случая.
Ответа не последовало.
Инспектор постучал снова, настойчивее, показывая, что, если его не впустят, он проложит себе дорогу силой.
Ответа по‑прежнему не было.
– Альби! – громко окликнул Питт. – Если ты не откроешь, я высажу дверь!
Тишина. Приложив ухо к двери, инспектор услышал в комнате какой‑то шорох.
– Альби! – крикнул он.
Ничего. Развернувшись, Питт сбежал вниз по лестнице и прошел по красной ковровой дорожке к каморке в глубине, где жил хозяин. Это заведение разительно отличалось от борделя, в котором работала Абигайль. Здесь у входной двери не караулил бдительный цербер. Альби платил за свою комнату хорошие деньги, клиенты приходили и уходили, не привлекая к себе ненужного внимания. И это были люди другого сорта – состоятельные, благополучные, склонные тщательно оберегать свои тайны. Визит к проститутке считался объяснимой слабостью, допустимым проступком, на который человек воспитанный закрывал глаза. Но платить за услуги юноши – это уже было не только серьезное отклонение от правил приличия, достойное порицания; это было самое настоящее преступление, открывавшее повинного в нем кошмарам шантажа.
Питт резко постучал в дверь.
Дверь приоткрылась, и в щелочку на него уставился недовольный глаз.
– Кто вы такой? Что вам надобно?
– Где Альби?
– Зачем вам это знать? Если он вам задолжал, мне до этого нет никакого дела.
– Я хочу с ним поговорить. Говорите, где он?
– И что мне за это будет?
– А будет вам за это то, что вас не станут преследовать за содержание борделя и поощрение гомосексуализма – что является уголовно наказуемым деянием.
– Меня нельзя ни в чем обвинить. Я сдаю комнаты. А чем уж в них занимаются – я тут ни при чем!
– У вас есть желание объяснить это присяжным?
– Вы не сможете меня арестовать!
– Смогу – и арестую. Быть может, вам удастся выпутаться, но сперва придется посидеть в тюрьме, а там будет несладко. Заключенные не любят сутенеров, особенно тех, которые предлагают юношей… Итак, где Альби?
– Не знаю! Клянусь господом, не знаю! Он мне не докладывает, когда приходит и уходит!
– Когда вы видели его в последний раз? В какое время он обычно возвращается – и не говорите мне, что вы этого не знаете.
– Около шести – он всегда приходит домой около шести. Но я вот уже два дня как его не видел. Прошлой ночью Альби здесь не было, и я понятия не имею, где он был. Господь Бог тому свидетель! И больше я вам ничего не смогу сказать, даже если вы сошлете меня в Хафстралию!
– Теперь в Австралию больше никого не ссылают – вот уже много лет, – рассеянно заметил Питт. Он поверил этому человеку. Ему не было никакого смысла лгать, в то же время он рисковал всем, если бы инспектору вздумалось за него взяться.
– Ну, тогда в Колдбат‑филдс! – сердито сказал домовладелец. – Честное‑благородное, я понятия не имею, куда делся Альби. И вернется ли он вообще. Мне очень хочется верить, что вернется – он задолжал мне плату за эту неделю, вот так! – Внезапно он очень расстроился.
– Надеюсь, Альби вернется, – сказал Питт, предчувствуя беду.
Впрочем, может быть, Альби действительно вернется. В конце концов, почему бы и нет? Как он сам говорил, здесь у него хорошая комната и постоянная клиентура. Можно разве только предположить, что он нашел себе одного клиента, требовательного, ненасытного, не желающего ни с кем делиться, притом достаточно состоятельного, чтобы тот полностью содержал его для своего собственного ублажения. О подобных подарках судьбы мечтал каждый такой подросток, как Альби.
– Значит, он вернется, – язвительно заметил домовладелец. – А вы, стало быть, собираетесь до тех самых пор торчать здесь словно столб? Вы распугаете всех моих… посетителей! Для такого заведения нет ничего хорошего в том, если вы стоите здесь! Это навевает дурные мысли. Люди станут думать, будто тут что‑то стряслось!
Питт вздохнул.
– Конечно, нет. Но я вернусь. И если ты выгонишь Альби или сделаешь ему плохо, я отправлю тебя в Колдбат‑филдс прежде, чем твои гнусные ноги успеют коснуться земли!
– Вижу, он вам приглянулся, да? – Лицо старика скривилось в грязной ухмылке. Воспользовавшись замешательством Питта, он выбил его ногу из щели и захлопнул дверь.
Инспектору не оставалось ничего другого, кроме как отправиться обратно в полицейский участок. Он и так уже опаздывал, а у него было еще много дел.

Гилливрей несказанно обрадовался известию относительно поджигателя, и прошло четверть часа, прежде чем он наконец спросил у Питта, почему тот так задержался.
Инспектор предпочел подойти к правде окольным путем.
– Что вам еще известно об Альби Фробишере? – спросил он.
– О ком? – нахмурился Гилливрей, словно не сразу сообразив, о ком идет речь.
– Об Альби Фробишере, – повторил Питт. – Что вам еще о нем известно?
– Помимо чего? – в раздражении спросил сержант. – Он мужчина‑проститутка, вот и всё. Чего еще не хватает? Какое нам дело до всего остального? Мы не можем арестовывать всех гомосексуалистов города, ибо в таком случае мы только этим и будем заниматься. К тому же надо еще доказать, что он занимался своим ремеслом, а как это сделать, не привлекая его клиентов?
– А что плохого в том, чтобы привлечь клиентов? – впрямую спросил инспектор. – Они виновны нисколько не меньше его, а то и больше. Им не нужно думать о том, как заработать на кусок хлеба.
– Мистер Питт, вы хотите сказать, что проституция – пристойное занятие? – спросил потрясенный Гилливрей.
Обыкновенно лицемерие приводило Томаса в бешенство. На этот раз, поскольку этот вопрос вырвался у сержанта совершенно непроизвольно, его захлестнула полная безысходность.
– Разумеется, нет, – устало произнес инспектор. – Но я могу понять, как многие из тех, кто торгует своим телом, доходят до этого. А вы осуждаете тех, кто прибегает к услугам проституток, в том числе даже подростков?
– Нет! – вырвалось у Гилливрея. Сержант был оскорблен; сама эта мысль вызывала у него отвращение. Затем до него дошло, какие выводы естественным образом вытекали из его предыдущего заявления. – Ну… я хотел сказать…
– Да? – терпеливо спросил Питт.
– Это не приведет ни к чему хорошему. – Гилливрей покраснел, говоря эти слова. – У тех, кто общается с Альби Фробишером, есть деньги – скорее всего, это люди благородного происхождения. Не можем же мы арестовывать людей этого круга за такие мерзости, как половые извращения. Только подумайте, к чему это приведет.
Питту можно было ничего не отвечать; он знал, что выражение его лица будет достаточно красноречивым ответом.
– У многих людей самые… самые разнообразные вкусы. – Щеки Гилливрея стали пунцовыми. – Не можем же мы лезть в чужие дела. Все то, что делается приватно, так, чтобы никто об этом не знал… – Набрав полную грудь воздуха, он с шумом его выдохнул. – В общем, лучше оставить их в покое! Нам нужно думать о настоящих преступлениях – мошенничестве, воровстве, разбое и тому подобном, – в которых есть пострадавшие. То, чем благородный господин занимается у себя в спальне, касается только его одного, и если эти деяния противоречат законам божьим – в качестве примера можно привести прелюбодеяние, – лучше предоставить карать за них самому Господу.
Усмехнувшись, Питт посмотрел в окно на струйки дождя, стекающие по стеклу, и мокрые улицы.
– Если только, конечно, речь не идет о Джероме.
– Джерома судили не за его противоестественные наклонности! – с жаром возразил Гилливрей. – Его осудили за убийство!
– Вы хотите сказать, что, если бы он не убил Артура, вы бы закрыли глаза на все остальное? – изумленно спросил инспектор. Затем внезапно до него дошло, что Гилливрей сказал: «его осудили за убийство», а не «он виновен в убийстве». Что это было – неудачное выражение или непроизвольное признание тех сомнений, которые оставались у него?
– Если бы Джером не убил Артура, полагаю, никто ни о чем не узнал бы. – У Гилливрея был наготове идеальный, рассудительный ответ.
Питт не стал ничего возражать; скорее всего, это было так. И, разумеется, если бы его сын не был убит, Энсти Уэйбурн ни за что не стал бы преследовать Джерома в судебном порядке. Кто в своем рассудке будет сам раздувать подобный скандал? Уэйбурн просто выставил бы наставника вон без рекомендаций и на том удовлетворился бы. Одних только бездоказательных намеков на небезупречные моральные устои Джерома было бы достаточно для того, чтобы разбить его карьеру, а имя Артура осталось бы даже неупомянутым.
– В любом случае, – продолжал Гилливрей, – все это дело осталось позади, и вы только породите множество ненужных проблем, цепляясь за него. Я больше ничего не знаю об Альби Фробишере и предпочитаю ничего не знать. И вы должны согласиться, сэр, что так будет лучше – при всем моем уважении к вам.
– Вы верите в то, что Джером убил Артура Уэйбурна? – неожиданно спросил Питт, удивив даже самого себя столь наивно откровенным вопросом.
Голубые глаза Гилливрея вспыхнули, выражая внутренний дискомфорт.
– Я не присяжные, мистер Питт, и не мое дело судить о виновности или невиновности Джерома. Не знаю. Все показывает на то, что он действительно убил Артура. И, что гораздо важнее, закон нашей страны решил именно так.
– Понятно.
Больше добавить было нечего. Оставив эту тему, Томас вернулся к делу о поджоге.

Еще дважды Питту удавалось выбраться в Блюгейт‑филдс, в тот район, где находился дом, в котором снимал комнату Альби Фробишер. Тот так и не вернулся. Когда инспектор пришел в третий раз, дверь ему открыл подросток еще моложе Альби, с любопытным циничным взглядом, сразу же пригласивший его войти. Комната была сдана новому постояльцу. Альби нашли замену, будто его вообще никогда не существовало. В конце концов почему должно пустовать великолепное жилье, в то время как оно могло бы приносить выручку?
Питт осторожно навел справки в нескольких других полицейских участках, расположенных в похожих районах – Севен‑Дайлс, Уайтчепеле, Майлс‑Энде, Сент‑Джайлсе, Девилз‑акр, – но никто не слышал о том, чтобы Альби перебрался туда. Само по себе это еще ничего не означало. Тысячи попрошаек, проституток, мелких воришек постоянно перебираются с место на место. Многие из них умирают молодыми, однако в человеческом море о них думают не больше, чем об одной волне на океанских просторах, такой же безликой и не отличимой от других. Определенные имена и лица остаются в памяти, потому что их обладатели поставляют информацию о преступном мире, благодаря которой по большей части и удается раскрывать многие преступления, однако подавляющее большинство мелькает мимо анонимной массой.
И Альби, подобно Абигайль Винтерс, исчез бесследно.
На следующий день, не имея никаких определенных планов, Питт отправился в Ньюгейтскую тюрьму навестить Мориса Джерома. Как только инспектор вошел в ворота, его встретил знакомый запах: казалось, будто со времени его предыдущего визита прошло всего несколько мгновений. Всего несколько мгновений с тех пор, как эти высокие сырые стены смыкались вокруг него.
Джером сидел на соломенном тюфяке точно в той же позе, что и тогда, когда Питт видел его в последний раз. Он по‑прежнему был гладко выбрит, однако его лицо посерело, кожа обтянула скулы, нос заострился. Воротничок сорочки по‑прежнему был белоснежный и накрахмаленный. В этом, несомненно, чувствовалась рука Эжени.
Внезапно инспектор поймал себя на том, что при виде этого скорбного зрелища у него внутри все переворачивается. Ему пришлось сглотнуть слюну и сделать глубокий вдох и выдох, чтобы справиться с тошнотой.
Стражник закрыл за собой дверь. Обернувшись, Джером посмотрел на вошедшего. Питт был потрясен его умным, проницательным взглядом.
Он думал об этом человеке как о предмете, как об абстрактной жертве; на самом деле умом Джером нисколько не уступал самому Питту и уж конечно же многократно превосходил своих тюремщиков. Он знал, что с ним произойдет, но при этом нисколько не походил на затравленное животное, а оставался человеком, обладающим рассудком и воображением. Наверное, он умрет сто раз до того последнего утра своей жизни, почувствует прикосновение веревки, ощутит боль в том или ином виде. Ему не удавалось сосредоточиться и полностью выбросить из головы подобные мысли.
Мелькнула ли на лице у Джерома надежда?
Какой невероятной глупостью было прийти сюда! Каким бесчеловечным садизмом! Заключенный и инспектор встретились взглядами, и надежда погасла.
– Что вам нужно? – холодно спросил Джером.
Питт сам не знал, что ему нужно. Он пришел только потому, что времени оставалось так мало, и если не прийти сейчас, быть может, прийти больше не удастся вообще. Быть может, где‑то в подсознании у него теплилась надежда на то, что Джером скажет что‑нибудь важное, укажет новое направление расследования. Однако высказать эти мысли вслух, намекнув на существование хоть какой‑то надежды, было бы непростительным утонченным истязанием.
– Что вам нужно? – повторил Джером. – Если вы ждете от меня признания в надежде на то, что это позволит вам спать спокойно, вы напрасно теряете время. Я не убивал Артура Уэйбурна, я не имел – и не желал, – его ноздри раздулись от отвращения, – никаких физических отношений ни с ним, ни с другими мальчиками.
Питт подсел к нему на тюфяк.
– Полагаю, вы также не бывали у Абигайль Винтерс и Альби Фробишера? – спросил он.
Джером подозрительно взглянул на него, ожидая издевку. Которой не было.
– Нет.
– Вы знаете, почему они солгали?
– Нет. – Его лицо исказилось. – Вы мне верите? Правда, теперь это уже не имеет никакого значения. – Это был не вопрос, а констатация факта. В Джероме не осталось больше ни легкости, ни свободы. Жизнь ополчилась против него, и он уже не ждал, что это изменится.
Безысходность его слов задела Питта.
– Да, – сказал он. – Теперь это уже не имеет никакого значения. И я даже не могу сказать, верю ли вам. Но я вернулся к той девушке, чтобы еще раз поговорить с ней. Она исчезла. Тогда я отправился к Альби, и он также исчез.
– Это не имеет никакого значения, – повторил Джером, уставившись на сырые камни в противоположном углу камеры. – До тех пор пока оба мальчишки будут продолжать лгать, утверждая, что я приставал к ним.
– Почему они так поступают? – откровенно спросил инспектор. – Какой смысл им лгать?
– Злоба – какой же еще? – Голос Джерома был пропитан презрением: презрением к мальчикам, потому что они, поддавшись личной обиде, опустились до бесчестья, и к Питту, показавшему себя таким тупым.
– Почему? – настаивал инспектор. – Почему они не любили вас настолько сильно, что не погнушались сказать неправду? Чем вы вызвали такую ненависть?
– Я пытался заставить их учиться! Пытался научить их самодисциплине, порядку!
– И что же в этом плохого? Разве их отцы не хотят того же самого? Весь их мир определяется этими правилами, – рассудительно заметил Питт. – Самодисциплина настолько жесткая, что мальчишки терпят физическую боль, лишь бы не потерять свое лицо. В детстве я не раз наблюдал, как представители высшего класса прячут невыносимые страдания, только чтобы не показывать, что они получили травму, так как в этом случае их не возьмут на охоту. Я помню одного лорда, который панически боялся лошадей, но он с улыбкой садился в седло и весь день скакал верхом, после чего возвращался домой, и его всю ночь напролет тошнило от сознания того, что он остался жив. И так продолжалось из года в год, но лорд не собирался признавать, что ненавидит охоту, так как это унизило бы его в глазах его знакомых.
Джером молчал. Это было то самое глупое мужество, которым он восторгался, и ему было неприятно видеть это качество у представителей того класса, для которого он всегда оставался чужим. Единственным его ответом на подобное отторжение была ненависть.
Вопрос остался без ответа. Джером не знал, зачем мальчишкам понадобилось лгать, и Питт также это не знал. Вся беда была в том, что инспектор не верил, что они лгут, однако в обществе Джерома он искренне верил, что тот говорит правду. Это же было невозможно!
Просидев молча еще минут десять, Питт крикнул, вызывая охранника. Говорить больше было нечего; пустые любезности явились бы оскорблением. У Джерома не было будущего, и притворяться в обратном было жестоко. Какой бы ни была правда, инспектор считал своим долгом относиться к Джерому с уважением.
На следующий день утром Питта первым делом потребовал к себе Этельстан. У двери кабинета инспектора ждал констебль, передавший приказ немедленно явиться к начальству.
– Да, сэр? – спросил Питт, как только громогласный голос суперинтенданта разрешил ему войти.
Этельстан сидел за столом. Он даже еще не успел раскурить сигару, и его лицо было покрыто пятнами гнева, который при появлении инспектора ему пришлось подавить.
– Кто, черт побери, приказывал вам навещать Джерома? – раздраженно произнес суперинтендант, приподнимаясь в кресле, чтобы придать себе больший рост.
Питт почувствовал, как у него напряглись мышцы спины и натянулась кожа на черепе.
– Я не знал, что для этого требуется разрешение, – холодно ответил он. – Раньше такого не было.
– Питт, не смейте мне дерзить! – Выпрямившись в полный рост, Этельстан оперся о стол. – Дело закрыто! Я сказал вам это еще десять дней назад, когда присяжные вынесли вердикт. Вас оно больше не касается, и я приказал вам оставить все в покое. Но вот теперь я слышу, что вы копошитесь у меня за спиной – пытаетесь встретиться со свидетелями! Какого черта вам нужно?
– Я не встречался ни с одним из свидетелей, – честно сказал Питт, хотя дело тут было вовсе не в отсутствии желания с его стороны. – Я не смог – они исчезли.
– Исчезли? Что вы хотите сказать – «исчезли»? Люди такого сорта постоянно приходят и уходят – сброд, отстой общества, вечно кочуют с места на место. Хорошо хоть нам вообще посчастливилось их найти, а то мы так бы и не получили их показания. Не говорите чушь. Эти люди не исчезли в том смысле, в каком может исчезнуть порядочный гражданин. Они просто перебрались из одного публичного дома в другой. Это ничего не значит – абсолютно ничего. Вы меня слышите?
Поскольку суперинтендант орал во весь голос, этот вопрос был излишним.
– Разумеется, сэр, я вас слышу, – с каменным лицом промолвил Питт.
Этельстан побагровел от ярости.
– Вытянитесь по швам, когда я с вами разговариваю! А теперь я слышу, что вы встречались с Джеромом – причем не один раз, а дважды! Для чего, хотелось бы мне знать, для чего? Нам уже больше не нужно чистосердечное признание. Его вина доказана. Присяжные признали его виновным – таков закон нашей страны. – Разведя руки в стороны, суперинтендант скрестил их перед собой наподобие ножниц. – Дело закрыто. Полиция Большого Лондона платит вам за то, Питт, чтобы вы ловили преступников, и в первую очередь за то, чтобы вы по возможности предотвращали преступления. Вам не платят за то, чтобы вы защищали преступников и дискредитировали суды, ставя под сомнение их решения! Итак, если вы не можете надлежащим образом выполнять свою работу, как вам приказано, вам лучше уйти из полиции и найти себе какое‑нибудь другое занятие. Вы меня понимаете?
– Нет, сэр, не понимаю! – Питт стоял, вытянувшись в струнку. – Вы хотите, чтобы я делал только то, что мне прикажут, в точности так, как мне прикажут, не прислушиваясь к голосу своего рассудка, к своему опыту, – или в противном случае я буду уволен?
– Не притворяйтесь тупицей, черт побери! – хлопнул по столу рукой Этельстан. – Естественно, нет! Вы следователь – но, черт возьми, вы не можете браться за любое дело, какое вам вздумается! Я предупреждаю вас, Питт, что, если вы не оставите дело Джерома в покое, я снова отправлю вас патрулировать улицы рядовым констеблем – и я могу это устроить, уверяю вас!
– Почему? – Питт посмотрел суперинтенданту прямо в лицо, требуя объяснений, пытаясь прижать его к стене, вынудив сказать что‑нибудь такое, от чего нельзя уже будет отказаться. – Я не встречался ни с кем из свидетелей. Я и близко не подходил к Уэйбурнам или Суинфордам. Но почему мне нельзя поговорить с Абигайль Винтерс или Альби Фробишером, почему нельзя навестить Джерома? Что такого, по‑вашему, могут они сказать теперь, что это повлияет на исход дела? Что они могут изменить? Кто собирается отказаться от своих показаний?
– Никто! Абсолютно никто! Но вы сеете смуту, порождаете сомнения, заставляя всех думать, будто в деле осталась какая‑то тайна, грязная и отвратительная. А это равносильно клевете!
– Что вы имеете в виду – например, то, что правда выяснена не до конца?
– Не знаю! Боже милосердный – ну откуда мне знать, какие мысли бродят в вашем искаженном сознании? Вы просто помешались. Но я предупреждаю вас, Питт: если вы еще хоть раз притронетесь к этому делу, я вас сломаю! Оно закрыто. Мы нашли виновного. Его судили, ему вынесли приговор. Вы не имеете права ставить под сомнение решение присяжных. Вы подрываете закон, и я этого не допущу!
– Я не подрываю закон, – презрительно возразил Питт. – Я только пытаюсь убедиться в том, что мы собрали все доказательства, убедиться в том, что не произошло ошибки…
– Никаких ошибок не произошло! – Лицо Этельстана было свекольно‑пунцовым, на подбородке дергалась жилка. – Мы собрали доказательства, суд вынес приговор, и не ваше дело решать, правильный ли он. А теперь идите к себе и ищите своего поджигателя, занимайтесь всем тем, что скопилось у вас на столе. Если мне еще раз придется вызывать вас к себе по поводу Мориса Джерома или вообще в связи с этим делом, обещаю, я снова отправлю вас на улицу констеблем! Немедленно возвращайтесь к себе, Питт. – Вскинув руку, суперинтендант указал на дверь. – Живо!
Спорить было бессмысленно.
– Слушаюсь, сэр, – устало промолвил Томас. – Уже иду.

Еще до конца недели Питт узнал, почему ему не удавалось найти Альби. Известие в порядке любезности пришло из полицейского участка в Дептфорде. Это было краткое сообщение о том, что из реки выловлен труп, возможно, Альби Фробишера, и если Питта это интересует, он может приехать и посмотреть на него.
Томас отправился в Дептфорд. В конце концов, Альби Фробишер имел отношение к одному из его расследований, и самое непосредственное. И то, что труп выловили из воды в Дептфорде, вовсе не означало, что он попал туда именно там. Гораздо более вероятно, произошло это в Блюгейт‑филдс, где Питт в последний раз видел Альби.
Инспектор никого не предупредил о том, куда отправляется. Он сказал лишь, что из дептфордского участка пришло сообщение с просьбой опознать труп. В этом не было ничего необычного, такое случалось постоянно: сотрудники из одного участка помогали своим коллегам из другого.
Стояла та холодная, ясная погода, когда восточный ветер с Ла‑Манша хлещет лицо подобно бичу, обжигает кожу, жалит глаза. Питт поднял воротник пальто, плотнее укутываясь шарфом, и натянул шляпу на уши, чтобы ветер не проникал под поля, срывая ее с головы.
Двуколка резво бежала по улицам, подковы лошадей звенели по замерзшей брусчатке мостовой. Возница в теплой одежде взгромоздился так высоко, что его почти не было видно. Когда он остановился перед полицейским участком Дептфорда, Питт выбрался из двуколки, успев окоченеть от неподвижного сидения. Расплатившись с извозчиком, он отпустил его. Возможно, ему придется пробыть здесь долго; он хотел выяснить об Альби как можно больше – если только это действительно был Альби.
Внутри весело гудела пузатая печка, на которой грелся чайник, а рядом примостился констебль в форме с кружкой кипятка в руке. Узнав инспектора, он встал.
– Доброе утро, мистер Питт! Вы приехали посмотреть на тот труп, что мы выловили из реки? Не желаете сперва чашку чаю? Зрелище не из приятных, сэр, да и день нынче жутко холодный.
– Нет, благодарю – сначала осмотрим труп, а вот уже потом чай придется очень даже кстати. Поговорим немного – если это действительно тот тип, которого я знал.
– Бедняга… – Констебль покачал головой. – Впрочем, может быть, так оно и к лучшему. Иные и столько не живут. Он у нас еще здесь, в кладовке. В такой день как сегодня в морг можно не торопиться. – Он поежился. – Пожалуй, он здесь неделю пролежит замерзший!
Питт был склонен с ним согласиться. Кивнув констеблю, он поежился за компанию с ним.
– Значит, решил устроить тут морг, да?
– А что, с покойниками хлопот меньше, нежели с живыми. – Судя по всему, констебль был настроен на философский лад. – И кормить не надо!
Он провел инспектора по узкому коридору, продуваемому свистящими сквозняками, спустился по каменным ступеням и открыл дверь в голую комнату, где на деревянном столе лежало тело, накрытое белой простыней.
– Ну, вот мы и пришли, сэр. Это тот самый, кого вы знаете?
Приподняв простыню, Питт посмотрел на лицо. Река оставила свои следы. Спутавшиеся волосы были перепачканы липким илом, на коже темнели грязные пятна, но это был Альби Фробишер.
Инспектор перевел взгляд ниже, на шею. Можно было не спрашивать, что явилось причиной смерти: на коже виднелись следы пальцев, черные и вздувшиеся. Вероятно, Альби был мертв еще до того, как попал в воду. Питт полностью открыл тело. Было бы непростительной беспечностью пропустить что‑либо важное, если такое имелось.
Тело оказалось еще более худым, чем ожидал Питт, еще более юным без одежды. Кости были тонкими, кожа по‑прежнему сохраняла прозрачную бледность, свойственную детям. Возможно, именно этим отчасти объяснялся тот успех, который имел Альби в своем ремесле.
– Это он? – снова спросил стоявший прямо за спиной у Питта констебль.
– Да. – Инспектор накрыл труп простыней. – Да, это Альби Фробишер. Есть что‑нибудь еще?
– Почти ничего, – угрюмо ответил констебль. – Таких мы вытаскиваем из реки каждую неделю, а зимой, случается, и каждый день. Кого‑то удается опознать, подавляющее большинство остаются неопознанными. Вы закончили здесь?
– Да, спасибо.
– Тогда поднимемся наверх и выпьем горячего чаю.
Констебль проводил Питта обратно к пузатой печке и чайнику. Оба взяли кружки с кипятком и подсели к столу.
– Он был задушен, – заметил инспектор, хотя в этом не было необходимости. – Вы будете рассматривать этот дело как убийство?
– О да. – Констебль поморщился. – Хотя вряд ли от этого будет какая‑то разница. Кто может знать, кто прикончил бедолагу? Это мог сделать кто угодно, ведь так? Да, кстати, а кто это такой?
– Альберт Фробишер, – ответил Питт, снова мысленно отмечая, какая же неподходящая была у Альби фамилия. – По крайней мере, нам он был известен под таким именем. Он был мужчиной‑проституткой.
– Ого – это ведь он давал показания по делу Уэйбурна, бедняга… Недолго он протянул, да? Его убили, чтобы спрятать концы в воду, так?
– Не знаю.
– Ну… – Допив чай, констебль поставил кружку на стол. – Такое ведь нельзя исключить, правда? С другой стороны, в таком ремесле убивают по самым разным причинам. Рано или поздно все заканчивается одинаково, ведь так? Я так понимаю, вы хотите забрать его себе? Нам отправить тело в ваш участок?
– Да, пожалуйста. – Питт встал. – Надо будет все подчистить. Возможно, смерть Альби не имеет никакого отношения к делу Уэйбурна, но он все равно проживал в Блюгейт‑филдс. Благодарю за чай. – Он вернул кружку.
– Всегда пожалуйста, сэр. Я пришлю труп вам, как только мой сержант скажет слово. Но это случится не раньше, чем сегодня вечером. Так что нет смысла ждать.
– Спасибо, констебль. Счастливо оставаться!
– Всего хорошего, сэр.
Питт прошел к широкой сверкающей полосе реки. Был отлив, и от черной слизи, покрывающей мокрые каменные плиты набережной, исходил терпкий запах. Ветер поднимал на поверхности воды крупную рябь и бросал крохотные клочки белой пены в борта медленно ползущих барж. Баржи поднимались по реке к грузовым причалам лондонского порта. Питту вдруг захотелось узнать, откуда он, этот накрытый брезентом груз, лежащий у них на палубе. Он мог быть откуда угодно – из тропических лесов Африки, из безлюдных арктических пустынь, расположенных к северу от Гудзонова залива, где зима безраздельно хозяйничает по полгода кряду, из джунглей Индии, с островов Карибского моря. И все эти земли входят в Британскую империю. У Питта перед глазами возникла карта мира, с британскими владениями, выделенными красным, – казалось, речь шла о каждой второй стране. Недаром говорили, что над Британской империей никогда не заходит солнце.
И сердцем империи является вот этот город. Именно в Лондоне живет твоя королева, где бы ты ни находился, – в Судане, в Капской колонии, в Танзании, на Барбадосе, на Юконе или в Катманду.
Сознавал ли такой подросток, как Альби, что он живет в сердце этого огромного мира? Видят ли обитатели этих грязных, зловонных трущоб, стыдливо прячущихся за гордыми благополучными улицами, в своих самых безумных мечтах о богатстве, навеянных винными парами или дымом опиума, что они являются частью всего этого бесконечного могущества?
Баржи прошли, оставив за собой сверкающую водную гладь, освещенную ослепительным косым светом медленно клонящегося к западу солнца. Еще через несколько часов небо побагровеет, в последние предзакатные минуты придав иллюзию красоты густой пелене дыма, висящей над заводами и доками.
Расправив плечи, Питт быстро зашагал вперед. Нужно поймать извозчика и вернуться в участок. Теперь Этельстан вынужден будет разрешить ему продолжать расследование. Произошло еще одно убийство. Возможно, оно не имеет никакого отношения к Джерому и Артуру Уэйбурну, но оно все равно остается убийством. А каждое убийство необходимо раскрыть, если только это возможно.

– Нет! – воскликнул Этельстан, вскакивая на ноги. – Боже милосердный, Питт! Этот мальчишка торговал своим телом! Ублажал извращенцев! Рано или поздно он должен был умереть – его или доконала бы какая‑нибудь болезнь, или пристукнул бы один из клиентов. Если мы будем тратить время на каждую мертвую проститутку, нам понадобится вдвое больше сил, и при этом мы все равно ничем другим заниматься больше не будем. Вам известно, сколько человек ежедневно умирает в Лондоне?
– Нет, сэр. А что, после определенного количества каждая конкретная смерть уже перестает иметь значение?
Суперинтендант хлопнул ладонью по столу, поднимая в воздух бумаги.
– Черт побери, Питт, я вас разжалую за неповиновение начальству! Разумеется, не перестает! Если бы у нас была возможность или веские основания, я бы расследовал это дело до самого конца. Но убийство проститутки – это достаточно обыденное происшествие. Уж если вы выбрали такую профессию, вы должны быть готовы столкнуться с насилием – и болезнями – и рано или поздно вы с ним столкнетесь! – Он помолчал. – Я не собираюсь отправлять своих людей бессмысленно прочесывать улицы. Мы никогда не найдем того, кто убил Альби Фробишера. Это мог быть один из тысячи… один из десяти тысяч! Кому известно, кто приходил в тот дом? Да кто угодно. Абсолютно кто угодно. Никто не замечает этих людей – такова природа подобных заведений, и вам, черт возьми, это известно ничуть не хуже, чем мне. Я не собираюсь бесцельно тратить время своих следователей, ваше или чье‑либо другое, заставляя их заниматься безнадежным делом. – Этельстан перевел дыхание. – А теперь идите к себе и ищите этого поджигателя! Вам известно, кто это, – так задержите же его до того, как мы получим еще один поджог! А если я услышу, как вы еще раз упоминаете Мориса Джерома, Уэйбурнов или кого бы то ни было еще, я отправлю вас патрульным на улицу – я клятвенно вам это обещаю, и да хранит меня господь!
Питт больше ничего не сказал. Развернувшись на каблуках, он вышел из кабинета, оставив Этельстана стоять стиснув кулаки, с пунцовым лицом.

Глава 10

Шарлотта была потрясена, узнав от мужа о гибели Альби; она даже не предполагала ничего подобного, несмотря на то, что уже много раз слышала о насильственной смерти людей такого круга. Почему‑то ей в голову не приходило, что Альби, чьи лицо и даже отчасти чувства были ей знакомы, умрет в течение того краткого срока, на который судьба свела их вместе.
– Как это произошло? – взволнованно воскликнула молодая женщина, охваченная не только изумлением, но и болью. – Что с ним случилось?
Питт казался уставшим; у него на лице легли глубокие складки, которые обыкновенно оставались почти незаметными. Он тяжело опустился на стул у самой кухонной печи, словно у него внутри не осталось тепла.
Сдержав слова, уже готовые сорваться с уст, Шарлотта заставила себя ждать. У Томаса в груди зияла страшная рана. Шарлотта чувствовала это, точно так же как чувствовала внутреннюю боль Джемаймы, когда девочка плакала, прижимаясь без слов к матери в надежде, что та поймет то, что не поддавалось объяснению.
– Альби был убит, – наконец сказал Питт. – Его задушили, после чего труп сбросили в реку. – Его лицо исказилось от боли. – В этом есть злая ирония. Вся эта вода, грязная речная вода, совсем непохожая на чистую, аккуратную ванну, в которой захлебнулся Артур Уэйбурн. Альби выловили в Дептфорде.
Не было смысла усугублять все еще больше. Взяв себя в руки, Шарлотта сосредоточилась на практической стороне дела. В конце концов, сознательно напомнила она себе, такие люди, как Альби, постоянно умирают по всему Лондону. Единственное отличие заключалось в том, что Альби они воспринимали как личность, понимая, что он сам так же отчетливо, как и они, сознает, кто он такой, – быть может, даже лучше их, частично разделяя их отвращение.
– Тебе разрешат расследовать его смерть? – спросила Шарлотта. Она с удовлетворением отметила, что голос ее ничем не выдал внутреннюю борьбу, образ мокрого тела, стоящий у нее перед глазами. – Или этим займется дептфордская полиция? В Дептфорде ведь есть участок, да?
Уставший настолько, что у него не было сил даже заснуть прямо здесь, сгорбившись на стуле, Томас поднял взгляд на жену. Но Шарлотта понимала, что, если бы сейчас бросила ложку, обернулась бы и заключила его в объятия, стало бы только еще хуже. В этом случае она отнеслась бы ко всему как к трагедии, а к самому Томасу – как к ребенку, а не как к взрослому мужчине. Шарлотта продолжила помешивать стоящий на плите суп.
– Да, есть, – подтвердил Питт, даже не подозревая о мыслях, мучивших жену. – И заниматься этим делом дептфордская полиция не собирается – труп передадут нам. В конце концов, Альби жил в Блюгейт‑филдс и проходил свидетелем по нашему делу. Этельстан говорит, что убийство проститутки является чем‑то совершенно естественным и не следует обращать на это внимание. Определенно, полиции нет смысла тратить время на расследование. Проститутки становятся жертвами клиентов, сутенеров, умирают от болезней… Такое происходит каждый день. И, видит Бог, Этельстан прав.
Шарлотта молча впитывала его слова. Абигайль Винтерс исчезла, а теперь вот убит Альби. И очень скоро, если не удастся найти какие‑либо новые, принципиально важные свидетельства, Джерома повесят.
А суперинтендант закрыл убийство Альби как неразрешимое – и не имеющее отношения к делу.
– Супа хочешь? – спросила Шарлотта, не глядя на мужа.
– Что?
– Супа хочешь? Он горячий.
Томас взглянул на свои руки. Он даже не замечал, как холодно. Заметив это движение, Шарлотта повернулась к плите и взяла половник, не дожидаясь просьбы. Налив суп в миску, она протянула ее мужу, и тот молча взял ложку.
– Что ты намереваешься сделать? – спросила Шарлотта, наливая супу себе и усаживаясь напротив.
Она боялась – боялась, что Томас ослушается Этельстана и будет продолжать расследование на свой страх и риск, за что его понизят, а то и вовсе выгонят из полиции. И им будет не на что жить. Шарлотта еще никогда не сталкивалась с бедностью – с настоящей нищетой. После родительского дома на Кейтер‑стрит эта жизнь была бедностью – по крайней мере, так ей казалось первый год. Но теперь Шарлотта уже привыкла к ней, и какие‑то мысли у нее возникали, только когда она приходила в гости к Эмили и вынуждена была одалживать наряды, чтобы отправиться с визитом. Она не представляла себе, на что они будут жить, если Томас лишится работы.
Но также Шарлотта боялась, что муж не пойдет против Этельстана, смирится с убийством Альби, наступит на свою совесть ради жены и детей, сознавая, что от него зависит их благополучие. Джерома повесят, и Эжени останется одна. Никто так и не узнает, действительно ли воспитатель убил Артура Уэйбурна, действительно ли говорил правду и убийца кто‑то другой, кто жив‑здоров, остается на свободе и продолжает надругаться над подростками.
И все это холодным призраком ляжет между Шарлоттой и Питтом – то, что они испугались такой высокой цены, которую требовалось заплатить за правду. Остановится ли Томас перед тем, чтобы сделать то, что считает правильным, потому что не осмелится просить жену заплатить за это такую высокую цену, – а потом до конца жизни в сердце у него останется сознание того, что жена заставила его поступиться честью?
Шарлотта не поднимала голову, склонившись над супом, чтобы Томас не мог прочитать по глазам ее мысли и вынести на основании их какое‑то суждение. Она не будет вмешиваться; это решение он должен принять самостоятельно.
Суп был слишком горячий; отодвинув миску, Шарлотта вернулась к плите. Рассеянно помешав варившуюся в чугуне картошку, в третий раз посолила ее.
– Проклятие! – вполголоса выругалась она.
Быстро слив кипяток в мойку, Шарлотта снова залила чугунок водой и поставила его на огонь. К счастью, Томас был настолько поглощен собственными мыслями, что не стал спрашивать у нее, что она делает.
– Я сообщу в Дептфорд, что они могут оставить труп себе, – наконец сказал он. – Скажу, что он нам в конце концов не понадобился. Но я также расскажу тамошним следователям все, что было мне известно про Альби, и, надеюсь, они займутся этим убийством. В конце концов, хоть Альби жил в Блюгейт‑филдс, нет никаких указаний на то, что он был убит здесь. Возможно, его убили в Дептфорде… Во имя всего святого, Шарлотта, что ты делаешь с картошкой?
– Варю ее, – обиженно ответила Шарлотта, держась к мужу спиной, чтобы скрыть от него прилив внутреннего тепла, гордости – возможно, глупой. Томас не собирался оставлять это дело, и, хвала небесам, он не собирался бросить вызов Этельстану, по крайней мере в открытую. – А что, по‑твоему, я с ней делаю?
– Ну, зачем ты слила воду? – спросил Питт.
Резко развернувшись, Шарлотта протянула ему прихватку и крышку чугунка.
– Значит, хочешь заняться этим сам?
Улыбнувшись, он сполз по стулу.
– Нет, спасибо – я не смогу, поскольку понятия не имею о том, что ты готовишь.
Шарлотта швырнула в него прихватку.

Однако, когда утром на следующий день она сидела напротив Эмили за столом, уставленным дорогим фарфором, настроение у нее было далеко не радужным.
– Убит! – резко произнесла Шарлотта, выхватывая у сестры из руки вазочку с клубничным вареньем. – Задушен и сброшен в реку. Труп могло унести в море, и тогда его никто бы не нашел.
Эмили отобрала варенье.
– Тебе оно не понравится – слишком сладкое. Лучше возьми мармелад. И что ты намереваешься предпринять?
– Ты меня не слушала! – взорвалась Шарлотта, хватая мармелад. – Мы абсолютно бессильны! Суперинтендант Этельстан заявил, что проституток убивают сплошь и рядом и это нужно принимать как нечто неизбежное. Он говорит так, будто речь идет о простуде!
Эмили пристально посмотрела на сестру. У нее на лице был написан искренний интерес.
– А тебя ведь это очень разозлило, да? – заметила она.
Шарлотта готова была ударить сестру; внутри у нее вскипело чувство отчаяния и безысходности. Однако дотянуться до Эмили через широкий стол она не могла, к тому же в руке у нее был мармелад. Пришлось довольствоваться испепеляющим взглядом.
Эмили оставалась невозмутимой. Откусив кусок тоста, она заговорила с полным ртом.
– Нам нужно разузнать об этом как можно больше, – деловито произнесла она.
– Прошу прощения? – Тон Шарлотты был ледяным. Ей захотелось ужалить сестру так, чтобы той стало больно так же, как было больно ей самой. – Если ты соизволишь проглотить еду до того, как предпринимать попытки говорить, возможно, я пойму, что ты хочешь сказать.
Эмили нетерпеливо посмотрела на нее.
– Факты! – раздельно произнесла она. – Мы должны выяснить все факты – после чего можно будет представить их нужным людям.
– Каким еще нужным людям? Полиции нет никакого дела до того, кто убил Альби. Подумаешь, одной проституткой больше, одной меньше, какая разница? И в любом случае мы не сможем добыть факты. Даже Томас не смог их добыть. Эмили, пошевели мозгами. Блюгейт‑филдс – трущоба, там живут сотни тысяч человек, из которых ни один не скажет полиции правду, если только его к этому не принудят.
– Глупая, я имею в виду не то, кто убил Альби! – Эмили начинала терять терпение. – А то, как он умер. Вот что имеет значение! Сколько ему было лет, что с ним произошло… Ты сказала, он был задушен, после чего сброшен в реку, словно мусор, и его выловили в Дептфорде? И от полиции ждать нечего, ты сама мне это говорила. – Она возбужденно подалась вперед, держа в руке надкусанный тост. – Но что насчет Калланты Суинфорд? Что насчет леди Уэйбурн? Неужели ты не понимаешь? Если мы заставим их мысленно представить все это, всю грязь и страдания, быть может, нам удастся втянуть их в нашу битву. Возможно, Томасу от смерти Альби нет никакого толку, но для нас это может быть крайне полезно. Если хочешь воззвать к чувствам, история жизни одного конкретного человека гораздо действеннее длинного перечня безликих имен. Представить себе страдания тысячи слишком трудно, но когда речь идет всего об одном человеке, сделать это проще простого.
Наконец Шарлотта все поняла. Конечно же, Эмили права; и она вела себя глупо, позволив себе погрязнуть в чувствах. Надо было додуматься до всего самой. Она дала волю своим чувствам, и они затмили ее рассудок, что явилось верхом бесполезности. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы такое повторилось снова!
– Извини, – искренне произнесла Шарлотта. – Ты совершенно права. Определенно, это то самое, что нужно сделать. Я выясню у Томаса все подробности. На самом деле вчера он мне почти ничего не сказал. Полагаю, он думал, что меня это расстроит.
Эмили посмотрела на сестру сквозь опущенные ресницы.
– Ума не приложу почему, – язвительно заметила она.
Пропустив ее замечание мимо ушей, Шарлотта встала.
– Итак, что будем делать сегодня? Что собирается делать тетя Веспасия? – спросила она, поглаживая свою юбку, чтобы расправить ее.
Эмили тоже встала, промокнула губы салфеткой и положила ее на тарелку. Взяв колокольчик, она вызвала горничную.
– Мы навестим мистера Карлайла, который на удивление мне очень понравился – ты мне не говорила, какой он обаятельный! Надеюсь, у него мы выясним кое‑какие факты – расценки в мастерских и все такое, – что поможет понять, почему молодые женщины не могут жить на такие гроши и вынуждены идти промышлять на улицу. Известно ли тебе, что у тех, кто работает на спичечной фабрике, развивается заболевание, от которого у них заживо гниют кости?
– Да, известно. Томас уже давно говорил мне об этом. Что насчет тети Веспасии?
– Она обедает со своей давней подругой, герцогиней как там ее, которую все слушают – не думаю, что ее слова пропустят мимо ушей! Судя по всему, эта герцогиня знакома ну абсолютно со всеми, в том числе даже с королевой, а теперь, после смерти принца Альберта, королева почти ни с кем не встречается.
Появилась горничная, и Эмили приказала ей распорядиться, чтобы через полчаса экипаж был готов; после чего можно будет убрать со стола. До вечера домой никто не вернется.
– Мы пообедаем в Дептфорде, – ответила Эмили, отвечая на вопросительный взгляд сестры. – Или вообще обойдемся без обеда. – Она осмотрела Шарлотту со смешанным чувством зависти и осуждения. – Небольшое воздержание нисколько нам не повредит. И мы спросим у дептфордских полицейских, в каком состоянии находится тело Альби Фробишера. Быть может, нам даже позволят на него взглянуть.
– Эмили, даже не думай об этом! Какую причину сможем мы привести? Дамы из приличного общества не ходят смотреть на трупы мужчин‑проституток, выловленные из реки. Никто не позволит нам осматривать Альби.
– Скажешь полицейским, кто ты такая, – ответила Эмили, пересекая зал и поднимаясь наверх, чтобы надлежащим образом приготовиться к предстоящим встречам. – И я скажу им, кто я такая и что мною движет. Я собираю информацию о проблемах общества, поскольку настоятельно назрели перемены.
– Вот как? – Слова сестры нисколько не убедили Шарлотту. – Лично я в этом сильно сомневаюсь. Вот почему мы должны пробуждать в людях сострадание – и гнев.
– Так считаю я, – высокомерно ответила Эмили. – И для простого дептфордского полицейского этого будет достаточно!

Сомерсет Карлайл удивился, принимая гостий. Судя по всему, Эмили предусмотрительно предупредила о визите, и он был дома, заблаговременно разведя в камине огонь и приготовив горячий шоколад. Кабинет был завален бумагами, а в самом уютном кресле растянулся поджарый черный кот, беспечно моргая топазовыми глазами. Похоже, у кота не было никакого желания освобождать кресло, даже когда Эмили едва не уселась на него. Он просто позволил, чтобы его отодвинули в сторону, после чего снова улегся, но уже у Эмили на коленях. Карлайл настолько привык к выходкам своего любимца, что даже не обратил на него внимание.
Шарлотта устроилась в кресле у камина, решительно настроенная не дать сестре завладеть разговором.
– Альби Фробишер был убит, – сразу перешла она к делу, не дав Эмили приблизиться к этой трагедии деликатно. – Он был задушен и сброшен в реку. И теперь больше уже не удастся допросить его и узнать, не изменил ли он свои показания. Но Эмили верно заметила – нужно было быть справедливой, чтобы не выставить себя в дураках, – что смерть Альби может стать великолепным инструментом, которым мы вызовем сочувствие влиятельных людей.
На лице Карлайла появилось отвращение, а также не свойственный ему гнев.
– Джерому от этого мало проку, – проворчал он. – К сожалению, таких людей, как Альби Фробишер, убивают по самым разным причинам, в большинстве своем очевидным, чтобы можно было предположить связь с какими‑то конкретными событиями.
– Девушка‑проститутка тоже исчезла, – продолжала Шарлотта. – Абигайль Винтерс. Она исчезла, поэтому и ее также нельзя расспросить. Но Томас сказал, что, на его взгляд, ни Джером, ни Артур Уэйбурн никогда не бывали там, у нее в комнате, поскольку у дверей постоянно караулит старуха, которая придирчиво проверяет всех входящих, собирая с них мзду. Старуха не видела их ни разу, как и остальные девочки.
Эмили с отвращением скривила рот, мысленно представляя подобное заведение, и, протянув руку, погладила черного кота.
– Если кто‑нибудь задумает что‑то нечистое, на то есть сводница у входа и несколько крепких ребят поблизости, – согласился Карлайл. – Все это является частью взаимного соглашения. Чтобы тайком проводить к себе клиентов, девочка должна быть очень хитрой и изворотливой – и храброй. Или глупой!
– Нам нужно больше фактов. – Эмили не собиралась терпеть, чтобы ее исключали из разговора. – Вы можете рассказать нам, как порядочная девушка в конце концов оказывается на улице, в подобном заведении? Если мы хотим поднять людей, нам нужно рассказывать им о тех, кто будет вызывать сострадание, а не просто о выходцах из Блюгейт‑филдс или Сент‑Джайлса, которые в представлении большинства не заслуживают ничего лучшего.
– Разумеется. – Повернувшись к письменному столу, Карлайл порылся в папках и бумагах и наконец нашел то, что искал. – Вот расценки оплаты труда на спичечных и мебельных фабриках, а также фотографии некроза челюсти, к которому приводит работа с фосфором. Вот расценки на штопку рубашек и перекрой старой одежды. Вот условия поступления в работный дом, а вот описание внутренних порядков. А вот крайне неудачный закон касательно детей. Не забывайте, что многие женщины оказываются на улице, так как им нужно заботиться о детях, причем вовсе необязательно внебрачных. Среди них есть немало вдов, других бросили мужья – или ради другой женщины, или просто чтобы уклониться от ответственности.
Эмили взяла у него бумаги, а Шарлотта, подсев к ней, стала читать через плечо. Черный кот вальяжно растянулся, царапая когтями подлокотники кресла и выдирая из них нити, затем снова свернулся в клубок и, вздохнув, задремал.
– Мы можем забрать это с собой? – спросила Эмили. – Я хочу заучить все наизусть.
– Конечно, – сказал Карлайл.
Разлив шоколад, он предложил его дамам. По усмешке на его лице чувствовалось, что от него не укрылась ирония положения: вот они сидят перед жарким камином, в этой бесконечно уютной комнате, с великолепным пейзажем работы фламандских живописцев на стене, попивают горячий шоколад и обсуждают безысходную нищету.
Словно прочитав мысли Шарлотты, Карлайл повернулся к ней.
– Вы должны использовать свою возможность и убедить как можно больше людей. Мы сможем что‑либо изменить только в том случае, если отношение общества к детской проституции станет категорически осуждающим, и тогда она отомрет сама собой. Конечно, искоренить ее полностью нам не удастся, как и любой другой порок, но в наших силах существенно его ограничить.
– И мы сделаем это! – воскликнула Эмили с таким жаром, какого Шарлотта раньше за ней не замечала. – Я позабочусь о том, чтобы все знатные женщины Лондона прониклись к этому пороку таким отвращением, что ни один мужчина с амбициями не посмел бы ему предаваться. Пусть мы не имеем права голоса и не можем проводить законы через парламент, но мы, несомненно, определяем законы высшего света, и в наших силах заморозить до смерти того, кто посмеет регулярно их нарушать, обещаю!
Карлайл улыбнулся.
– Не сомневаюсь в этом, – сказал он. – Я всегда высоко ценил мощь общественного осуждения, просвещенного и непросвещенного.
Встав, Эмили аккуратно переложила кота в углубление, оставшееся на кресле после нее. Кот повернулся, устраиваясь удобнее.
– Я собираюсь поставить в известность общественность. – Сложив бумаги, она убрала их в свой вышитый ридикюль. – А теперь мы отправляемся в Дептфорд осматривать труп. Шарлотта, ты готова? Огромное вам спасибо, мистер Карлайл.

Найти дептфордский полицейский участок оказалось совсем непросто. Как и следовало ожидать, ни лакей, ни кучер Эмили не были знакомы с этим районом; экипаж несколько раз сворачивал не туда на совершенно одинаковых с виду перекрестках, пока наконец не остановился перед входом.
Внутри дам встретила пузатая печка, а за письменным столом составлял доклад тот же самый констебль, с эмалированной кружкой дымящегося чая у локтя. Он изумился, увидев Эмили в изящном зеленом платье и шляпке с перьями, и хотя Питта он знал, Шарлотту видел впервые. Какое‑то мгновение он в растерянности не находил слов.
– Доброе утро, констебль, – учтиво поздоровалась Эмили.
Вздрогнув, полицейский вскочил и вытянулся по швам. По крайней мере в этом он был прав: неприлично сидеть в присутствии знатных дам.
– Доброе утро, мэм. – Констебль перевел взгляд на Шарлотту. – Здравствуйте, мэм. Дамы, вы заблудились? Я могу вам помочь?
– Нет, спасибо, мы не заблудились, – кратко сказала Эмили, одарив констебля такой ослепительной улыбкой, что тот снова полностью растерялся. – Я леди Эшворд, а это моя сестра миссис Питт. Не сомневаюсь, вы знакомы с инспектором Питтом? Очень хорошо, разумеется, вы с ним знакомы. Но, возможно, вам не известно, что в настоящий момент крепнет убеждение в необходимости реформ, в особенности в вопросе привлечения детей и подростков к проституции.
Констебль побелел как полотно, услышав от благородной дамы такое вульгарное слово, хотя от других людей ему приходилось слышать и гораздо более крепкие выражения.
Однако Эмили не дала ему времени возразить или даже просто задуматься.
– Убеждение крепнет, – повторила она. – Но для этого, разумеется, необходимо определенное количество достоверной информации. Я знаю, что вчера из реки выловили юношу‑проститутку. Мне бы хотелось на него взглянуть.
На лице констебля не осталось ни кровинки.
– Это невозможно, мэм! Он мертв!
– Совершенно верно, – сказала Эмили. – Будьте любезны, покажите его.
– Не могу. Это ужасное зрелище, мэм, просто ужасное! Вы даже не представляете себе, что это такое, иначе вы бы не спрашивали. Это зрелище не для дам, и уж тем более не для таких благородных леди, как вы!
Эмили открыла было рот, чтобы возразить, но Шарлотта почувствовала, что, если она не вмешается, инициатива выскользнет у них из рук.
– Разумеется, зрелище это ужасное, – согласилась она, добавляя свою улыбку к улыбке сестры. – И мы очень признательны вам за то, что вы заботитесь о наших чувствах. Но нам уже приходилось видеть смерть, констебль. И чтобы вести борьбу за реформы, мы должны показывать всем, насколько все это отвратительно. На самом деле, до тех пор пока люди будут обманывать себя, считая всё не заслуживающим внимания, они не будут предпринимать никаких шагов. Вы согласны?
– Ну… ну, если поставить вопрос так, мэм… но я не могу показать вам подобные ужасы. Бедняга мертв – совсем мертв!
– Чепуха! – решительно заявила Эмили. – Холод ужасный. Нам уже приходилось видеть трупы в гораздо более худшем состоянии, чем этот. Как‑то раз миссис Питт нашла труп месячной давности, наполовину обгоревший и кишащий червями.
Услышав это заявление, констебль лишился дара речи. Он уставился на Шарлотту так, словно та прямо у него перед глазами с помощью какого‑то трюка получила этот омерзительный труп из ничего.
– Так что будьте добры, проводите нас к несчастному Альби, – не допускающим возражений тоном сказала Эмили. – Вы ведь не отправили тело в Блюгейт‑филдс, так?
– О нет, мэм. Нам пришло сообщение, что оно им все‑таки не нужно. И раз выловили его из реки здесь, у нас есть полное право оставить его себе.
– В таком случае идем. – Эмили решительно направилась к единственной двери, и Шарлотта последовала за ней, надеясь на то, что констебль не перегородит им дорогу.
– Я должен спросить у сержанта, – беспомощно пробормотал констебль. – Он наверху. Я сейчас поднимусь и спрошу у него, можно ли вам осмотреть труп…
Для него это была возможность переложить все на кого‑то другого. Ему приходилось сталкиваться с самыми разными людьми, входящими в эту дверь, от пьяниц до перепуганных до смерти девушек и просто шутников, но это было хуже всего. Констебль сразу понял, что перед ним благородные дамы; хоть он и работал в Дептфорде, класс он видел с первого взгляда.
– У меня и в мыслях не было навлекать на вас неприятности, – сказала Эмили. – Как и на вашего сержанта. Это займет всего одну минуту. Будьте любезны, проводите нас. Нам бы не хотелось осмотреть не тот труп.
– Господи, да труп у нас всего один!
Нырнув в дверь вслед за дамами, он поспешил за ними туда, где день назад побывал Питт, в маленькое холодное помещение со столом, накрытым простыней.
Уверенно подойдя к столу, Эмили сдернула простыню. Посмотрев на окоченевший, мертвенно‑бледный, раздутый труп, она на какое‑то мгновение стала такой же белой, как и он; затем, сделав над собой невероятное усилие, взяла себя в руки и продержалась столько времени, сколько понадобилось Шарлотте, чтобы осмотреть труп, однако при этом она не смогла вымолвить ни слова.
Шарлотта увидела голову и плечи, в которых больше не было почти ничего от прежнего Альби. Смерть и вода отняли у него весь тот гнев, который делал его неповторимым. Глядя сейчас на это безжизненное тело, Шарлотта поняла, какую же большую часть в характере Альби играла воля к борьбе. То, что осталось, напоминало голый, пустой дом, из которого жильцы забрали все то, что обозначало их присутствие.
– Накрой его, – тихо сказала Шарлотта сестре.
Они прошли мимо констебля, держась за руки, стараясь не смотреть на него, чтобы он не увидел, насколько это зрелище потрясло их, отняв уверенность в себе.
Констебль был человеком тактичным, и если он и заметил что‑либо, то ни словом не обмолвился об этом.
– Спасибо, – сказала Эмили у входной двери. – Вы были очень любезны.
– Да, большое вам спасибо, – подхватила Шарлотта, изо всех сил постаравшись улыбнуться; это у нее не получилось, но констебль великодушно принял попытку за само действие.
– Всегда к вашим услугам, мэм, – ответил он. – Надеюсь, вы остались довольны, – добавил он, не зная, что еще сказать.
Усевшись в экипаж, Эмили молча позволила лакею укутать им с сестрой ноги пледом.
– Куда прикажете ехать, миледи? – бесстрастным тоном спросил лакей. После дептфордского полицейского участка его уже ничто не смогло бы удивить.
– Сколько сейчас времени? – спросила Эмили.
– Чуть позже полудня, миледи.
– Значит, ехать к Калланте Суинфорд еще слишком рано. Надо придумать, чем заняться.
– Как вы смотрите на то, чтобы пообедать, миледи? – Лакей постарался скрыть, что именно это больше всего волновало его в настоящий момент. Разумеется, он только что не рассматривал выловленный из воды труп.
Вскинув голову, Эмили сглотнула подступивший к горлу комок.
– Великолепная мысль. Будь добр, Джон, найди нам какое‑нибудь приличное заведение. Не знаю, где такое может быть, но должен же быть какой‑нибудь ресторан, в котором обслуживают дам.
– Да, миледи. Не сомневаюсь в этом. – Закрыв дверцу, лакей отправился к кучеру и с гордостью заявил, что ему удалось обеспечить обед; при этом выражение его лица красноречиво говорило, что  он думает по поводу всего этого.
– О господи! – Как только дверца закрылась, Эмили откинулась на обтянутую тканью спинку сиденья. – И как только Томас это выносит? Почему процессы рождения и смерти должны быть такими жуткими? Они опускают человека до таких низменных пределов, когда уже не остается места для мыслей о духовном! – Она снова сглотнула подкативший к горлу клубок. – Бедняга… Мне нужно верить в Бога, в каком бы то ни было виде. Было бы невыносимо считать, что есть лишь это – только родиться, жить и умереть, и ничего до или после. Все это слишком убого и отвратительно. Вроде крайне неудачной шутки.
– Ничего смешного тут нет, – мрачно заметила Шарлотта.
– А в безвкусных шутках и нет ничего смешного! – отрезала Эмили. – Меня сейчас тошнит от одной только мысли о еде, но я определенно не намереваюсь показывать это Джону. Мы что‑нибудь закажем, и, разумеется, есть мы будем отдельно. Пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы Джон ничего не заподозрил. Он мой лакей, и мне предстоит жить с ним под одной крышей – не говоря уж о том, что  он может рассказать остальным слугам.
– Я сделаю все, что в моих силах, – заверила сестру Шарлотта. – И, определенно, Альби наше воздержание ничем не поможет. – Ей довелось видеть гораздо больше боли и насилия, чем Эмили, укрытой защитным коконом Парагон‑уок и мира Эшвордов. – И, конечно, Бог существует, и рай тоже, скорее всего. И мне очень хочется верить, что ад также существует. У меня есть огромное желание увидеть в нем кое‑кого!
– Ад для грешников? – язвительно заметила Эмили, уязвленная внешней выдержкой сестры. – Как это по‑пуритански!
– Нет – ад для равнодушных, – поправила ее Шарлотта. – С грешниками господь волен поступать так, как ему заблагорассудится. Я хочу увидеть в адском пламени тех, кому все равно, черт побери!
Эмили плотнее укуталась в плед.
– Я помогу, – предложила она.

Калланта Суинфорд нисколько не удивилась, увидев их; больше того, весь этикет дневных визитов был отброшен в сторону. Не было и в помине обмена пустыми вежливыми замечаниями. Вместо этого гостий тотчас же проводили в гостиную для чая и серьезного разговора.
Эмили без лишних слов сразу же перешла к откровенному описанию условий труда в работных домах и мастерских, подробности которых они с Шарлоттой узнали от Сомерсета Карлайла. Сестры с удовлетворением отметили, с какой болью Калланта смотрела на открывшийся перед ней бескрайний мир страданий и нищеты, о существовании которого она даже не подозревала.
Вскоре к ним присоединились другие дамы, и ужасные факты были озвучены вновь, теперь уже самой Каллантой, в то время как Эмили с Шарлоттой лишь подтверждали то, что она говорит правду. Когда сестры собрались уезжать, уже ближе к вечеру, им было отрадно сознавать, что несколько знатных дам, состоятельных и имеющих положение в обществе, искренне озаботились этой проблемой. И сама Калланта уже не могла запросто выбросить из своих мыслей то, каким надругательствам подвергаются подростки вроде Альби.

В то время как Шарлотта была поглощена непримиримой борьбой с детской проституцией в целом, стремясь повлиять на тех, кто определял общественное мнение, Питт по‑прежнему был сосредоточен на убийстве Альби.
Этельстан загрузил его делом о мошенничестве; речь шла о многих тысячах фунтов, которые на протяжении нескольких лет были похищены у одной крупной компании. Нескончаемые проверки двойной бухгалтерии, расписок и счетов, допросы бесчисленных перепуганных изворотливых клерков были Питту своеобразным наказанием за то, что он причинил столько хлопот в деле Джерома.
Тело Альби так и осталось в Дептфорде, поэтому Питту было не с чем работать. Делом по‑прежнему занималась дептфордская полиция – если им вообще кто‑то занимался. Но даже чтобы выяснить такую мелочь, инспектору пришлось самому съездить в Дептфорд в свое свободное время, после того как он закончил все дела, связанные с расследованием мошенничества. Проводить расспросы нужно было предельно осторожно, чтобы о них не прознал суперинтендант.
Стоял тот черный вечер после одного из тех унылых, беспросветных дней, когда в каминах совсем нет тяги, потому что воздух слишком тяжелый, и в любой момент небо грозит пролиться дождем из свинцово‑серых туч, протянувшихся над самыми крышами и поглотивших горизонт. Газовые светильники неуютно мерцали, не в силах рассеять сплошной мрак, а ветер, дующий с реки, приносил запах прилива. На камнях брусчатки блестела тонкая наледь; двуколка, которую поймал Питт, быстро летела вперед, а возница сотрясался в непрестанных приступах хриплого кашля.
Извозчик остановился перед полицейским участком Дептфорда, и у Питта не хватило духа попросить его подождать, хоть он и понимал, что пробудет здесь, скорее всего, недолго. Ни человека, ни зверя нельзя было просить стоять без дела на этой мрачной улице, пронизываемой ветром. Холод мог убить лошадь, разгоряченную бегом; вознице, чей заработок зависел от животного, пришлось бы ездить кругами, не получая выручки, а просто чтобы не дать поту застынуть, от чего лошадь могла бы замерзнуть.
– Всего хорошего, сэр. – Коснувшись поля шляпы, извозчик тронулся в темноту и полностью скрылся из виду еще до того, как доехал до третьего фонарного столба.
– Счастливо.
Развернувшись, Питт поспешил под защиту стен участка, к слабому теплу пузатой печки. На этот раз дежурил другой констебль, но на столе рядом с его локтем стояла неизменная кружка чая. Назвав себя, инспектор сказал, что уже приходил сюда, чтобы опознать труп Альби.
– Здравствуйте, мистер Питт, – весело приветствовал его констебль. – Что вы хотите от нас сегодня, сэр? Боюсь, новых трупов, которые заинтересовали бы вас, у нас больше нет.
– Новых мне не нужно, спасибо, – ответил Питт. – Я и этот‑то не получил. Просто хочу узнать, как продвигается расследование. Поскольку я знал этого человека, я могу чем‑нибудь помочь.
– Тогда вам лучше переговорить с сержантом Уиттлом, сэр. Дело ведет он, какое оно есть. Хотя, если честно, не думаю, что у нас есть надежда узнать, кто это сделал. Вы сами понимаете, мистер Питт, таких бедолаг убивают каждый день, по той или иной причине.
– Значит, через вас их проходит много? – спросил Питт, чтобы поддержать разговор. Он оперся о стол, показывая, что не торопится встретиться с начальством.
Констебль растаял от подобного внимания. Многие предпочитают обращаться по меньшей мере к сержанту, и ему было приятно, что у него спрашивал совета инспектор.
– О да, сэр, время от времени. Речная полиция часто приносит их нам – здесь и в Гринвиче. И, разумеется, в Уоппинг‑Стэрс – это самое естественное место.
– Убитые? – спросил Питт.
– Бывают и убитые. Хотя трудно сказать наверняка. Много утопленников, а как узнать, сами они упали в воду, спрыгнули или их столкнули?
– Какие‑нибудь отметины? – вопросительно поднял брови инспектор.
– Храни нас господи, у большинства и так полно отметин, задолго до того как они попадают в воду. Есть те, кому, похоже, нравится колотить других, вместо того чтобы вести себя так, как подобает порядочным людям. Видели бы вы, каких к нам доставляют женщин, совсем еще девочек, моложе, чем была моя жена, когда выходила за меня замуж, а ей тогда было семнадцать. Конечно, кое‑кого из девочек лупят сутенеры за то, что они пытаются утаить деньги. Все это, а еще течение, удары об опоры моста… так что иногда бывает трудно признать в трупе человеческое существо. Я вам скажу, порой мне хочется плакать. У меня внутри все переворачивается, точно говорю, а это просто так не бывает.
– Рядом с доками много борделей, – тихо произнес Питт после непродолжительного молчания, в течение которого оба полицейских перебирали свои страшные воспоминания. Это был не вопрос, а утверждение.
– А то как же, – согласился констебль. – Самый большой порт в мире, Лондон! – Он произнес это с определенной гордостью. – Что еще можно ожидать? Моряки вдали от дома, после долгого плавания, и все такое. И, наверное, когда полно женщин, и мальчиков, те, у кого есть такие наклонности, – констебль брезгливо поморщился, – они, естественно, приходят сюда и из других мест, зная, что найдут здесь все, что хотят. Не раз бывало, я видел, как извозчик останавливается перед подобным заведением, и из него выходит какой‑нибудь разодетый джентльмен. Но, наверное, вы сами все это знаете, поскольку сами из такого же района.
– Да, – подтвердил Питт, – знаю. – Хотя с тех пор как его произвели в инспекторы, он занимался более серьезными делами, не сталкиваясь больше с обязанностями обходчика, старающегося хоть как‑то бороться с пороками.
Констебль кивнул.
– Мне больнее всего видеть, как во все это втягивают детей. Наверное, взрослые могут делать то, что им вздумается, хотя я не могу видеть, когда женщина падает так низко, я всегда вспоминаю свою мать, но дети – это совсем другое. Знаете, странно, сюда приходили две дамы – настоящие  дамы, все разодетые, говорят правильно, и красивые, как герцогини. Они приходили вчера, сказали, что собираются бороться с детской проституцией. Хотят привлечь внимание общества. Не думаю, что они чего‑нибудь смогут добиться. – Он грустно усмехнулся. – Этим грешат те, кто может заплатить за свои прихоти большие деньги. И нечего притворяться, будто те, от кого что‑то зависит, ничего не знают! И все же не скажешь благородной даме в лицо, что всем этим занимаются мужчины ее круга, правда? Сам я их не видел, но констебль Эндрюс, он тогда был дежурным, сказал, что дамы пожелали взглянуть на труп, выловленный из реки, – тот, ради которого вы приезжали. Обе побелели как полотно, но не закатили истерику, не хлопнулись в обморок. Можно только восхищаться ими. Просто посмотрели на труп и поблагодарили Эндрюса, вежливые и любезные, и уехали. Надо признать, силы духа им не занимать!
– Это точно…
Питт был изумлен. Одна его половина была в бешенстве, другая испытывала глупую гордость. Он даже не стал спрашивать, назвали ли женщины себя и как они выглядели. Свои замечания на этот счет надо будет придержать до возвращения домой.
– Я так понимаю, вы хотите поговорить с сержантом Уиттлом? – как о чем‑то само собой разумеющемся спросил констебль, не подозревая о мыслях Питта и даже не заметив то, что они отклонились от предмета разговора. – Он у себя, наверху, по лестнице и первая дверь направо. Не ошибетесь.
– Спасибо, – поблагодарил Питт.
Улыбнувшись, он вышел, а констебль поспешил снова схватить кружку, пока чай не до конца остыл.
Сержант Уиттл оказался печальным мужчиной, со смуглым лицом и остатками черных волос, тонким слоем прикрывавших макушку.
– А, – вздохнул он, когда Питт объяснил цель своего визита. – Ну, думаю, особыми успехами мы похвастаться вряд ли сможем. С такими бедолагами подобное происходит сплошь и рядом. Даже не могу сказать вам, сколько я их уже повидал за годы службы… Конечно, из них не все убитые, по крайней мере не в прямом смысле – а в косвенном, обстоятельствами жизни. Присаживайтесь, мистер Питт. Хотя я даже не знаю, что вы хотите услышать.
– Я пришел неофициально, – поспешно сказал Томас, пододвигая стул к печке и усаживаясь на него верхом. – Это дело ведете вы. Я просто хотел узнать, смогу ли чем‑нибудь помочь.
– Значит, вам что‑то известно? – поднял брови Уиттл. – Мы знаем, где жил бедняга, но это нам ни о чем не говорит. Совершенно анонимное место. Туда может прийти и уйти кто угодно – в этом весь смысл. Никто не хочет, чтобы его видели. И это понятно: быть замеченным в подобном месте… И все остальные обитатели стараются не лезть в чужие дела. По своей природе их ремесло не любит огласки. Это все равно что пилить сук, на котором сидишь, – говорить всем, кто сюда приходит и уходит.
– Значит, у вас нет абсолютно ничего? – спросил Питт, стараясь не давать волю надежде.
Уиттл снова вздохнул.
– Есть кое‑что, совсем немного. Как‑никак речь идет об убийстве. Вероятно, его сдадут в архив как нераскрытое, но недели две мы ему посвятим. Похоже, этот Альби был смелым парнем – не держал язык за зубами. Его хорошо знали. По слухам, водился с кем‑то из высшего общества, если можно этому верить.
– С кем? – нетерпеливо подался вперед Питт, чувствуя, как у него сдавило горло. – С кем из высшего общества?
Уиттл печально усмехнулся.
– Ни с кем из тех, кого вы знаете, мистер Питт. Я читал газеты. Если бы это был кто‑нибудь, причастный к делу, я обязательно дал бы вам знать – как знак вежливости. Хотя я и не вижу, какой вам может быть от этого прок. Преступника вы поймали. Почему вас по‑прежнему интересует это дело? – Сержант потер глаза. – Полагаю, есть нечто большее? – Он покачал головой. – В таких делах всегда есть что‑то еще, но вы вряд ли это когда‑либо узнаете. Благородные господа ведут себя очень скрытно, когда речь заходит о том, чтобы спрятать личные проблемы. Вы полагаете, молодой Уэйбурн сам наведывался в подобные заведения? Вполне возможно – но какое это теперь имеет значение? Юного повесы больше нет в живых, и нет никакого смысла доказывать, что в деле было много лжи.
– Что верно, то верно, – как можно вежливее произнес Питт. – Но если вы найдете свидетельства того, что Альби водил дружбу с кем‑то из нашего района, о ком вам захочется узнать подробнее, возможно, я поделюсь с вами кое‑чем полезным – правда, только подозрениями и неофициально.
Уиттл усмехнулся, впервые демонстрируя искреннее веселье.
– Мистер Питт, вы никогда не пробовали доказать, что какой‑нибудь благородный господин был хотя бы случайно знаком с таким типом, как Альби Фробишер?
На этот вопрос можно было не отвечать. Оба понимали, что подобная профессиональная оплошность совершенно бессмысленна; больше того, полицейский, предъявивший такие обвинения, скорее всего, сам пострадает от собственной глупости больше, чем тот джентльмен, кому они были предъявлены. Хотя, конечно, поднимется скандал, но в первую очередь придется плохо начальству этого бедолаги, взявшему на службу такого тупицу и олуха, который понятия не имел, о чем можно говорить вслух, а о чем можно только строить предположения.
– Даже если это будет то, что нельзя использовать в качестве доказательств, – наконец сказал Питт, – мне все равно хотелось бы об этом знать.
– Чисто из любопытства, да? – Улыбка Уиттла стала шире. – Или вам известно что‑то такое, о чем я не догадываюсь?
– Нет, – покачал головой Томас, – нет, мне известно катастрофически мало. И чем больше я узнаю, тем меньше, как мне кажется, понимаю, что к чему. Но все равно спасибо.
Питту потребовалось десять минут шагать по холоду, прежде чем он наконец смог поймать извозчика. Назвав адрес, забрался в экипаж, и только тут до него дошло, что его рассудок перевел в слова мысль, которая еще только начинала смутно вырисовываться на задворках сознания. Он возвращался в бордель, в котором жила Абигайль Винтерс, чтобы выяснить, известно ли кому‑нибудь из девочек, куда именно она уехала. Инспектор боялся за нее, боялся, что она, мертвая и раздутая, лежит в реке на дне какого‑то омута, или, быть может, течение уже унесло ее тело в открытое море.

Три дня спустя Питт получил письмо из полицейского участка в маленьком городке в Девоншире, в котором говорилось, что Абигайль Винтерс приехала туда и устроилась у дальней родственницы, живая и, по‑видимому, в полном здравии. Единственная грамотная девушка в борделе сказала инспектору, куда именно уехала ее подруга, но тот решил не полагаться только на ее слово. Он лично разослал телеграммы в шесть полицейских участков, и из второго поступил ответ, которого он ждал. Как следовало из письма местного констебля, выведенного старательным почерком человека, не привыкшего много писать, Абигайль перебралась в деревню из‑за своих легких, страдающих от лондонского тумана. Она рассудила, что воздух Девоншира, более мягкий и не содержащий дыма заводских и фабричных труб, поможет ей поправить здоровье.
Питт перечитал письмо несколько раз. Все это было просто нелепо. Письмо пришло из маленького провинциального городка – самое неподходящее место для того, чтобы заниматься тем ремеслом, которое выбрала для себя Абигайль. Кроме одной дальней родственницы, знакомых у нее там нет. Вне всякого сомнения, через год она вернется в Лондон, когда шумиха вокруг дела Уэйбурна утихнет.
Почему Абигайль уехала? Чего она испугалась? Того, что она солгала, – и если останется в Лондоне, то под давлением рано или поздно скажет правду? Питт поймал себя на том, что уже давно пришел к подобному выводу; единственное, он не знал, как все произошло. Абигайль заплатили за ложь – или же ее натолкнули на это расспросы Гилливрея? Догадалась ли она – по невысказанному слову, выражению лица, жесту, – чего хочет от нее сержант, и дала ему это в обмен на какие‑то послабления в будущем? Гилливрей молод, сообразителен и более чем привлекателен. Ему была нужна проститутка, больная венерической болезнью. Как упорно он ее искал, насколько легко успокоился, обнаружив ту, которая удовлетворяла его запросам?
Это была ужасающая мысль; однако Гилливрей не стал бы первым, кто ухватился за удачно подвернувшиеся доказательства, чтобы осудить человека, по его искреннему убеждению виновного в гнусном преступлении, которое может повторяться снова и снова, до тех пор пока преступник будет оставаться на свободе. Это чистосердечное стремление предотвратить новое отвратительное деяние является естественным, особенно для того, кому совсем недавно приходилось видеть жертву. Понять это можно было легко. И в то же время это не имело оправданий.
Вызвав Гилливрея к себе в кабинет, Питт предложил ему сесть.
– Я разыскал Абигайль Винтерс, – объявил он, пристально следя за лицом сержанта.
Глаза Гилливрея тотчас же вспыхнули и забегали. Внутри у него разгорелся жар, лишивший его возможности говорить. Такого очевидного признания вины Питт, скорее всего, не добился бы и за целый час допросов, как бы ни давил на Гилливрея и сколько коварных ловушек ему ни ставил. Внезапный испуг оказался более действенным, возложив на сержанта необходимость дать ответ до того, как тот успел полностью осмыслить сказанное Питтом и скрыть вину в своем взгляде.
– Понятно, – тихо произнес инспектор. – Я предпочел бы считать, что вы не подкупили Абигайль Винтерс в открытую. Но вы недвусмысленными намеками подвели ее к лжесвидетельству, не так ли? Вы ее пригласили, а она приняла ваше предложение.
– Мистер Питт!.. – Лицо Гилливрея стало пунцовым.
Томас знал, что последует дальше – многословные рассуждения и объяснения. Он не хотел выслушивать их, потому что знал все наперед, и еще ему не хотелось, чтобы Гилливрей оправдывался. До сих пор он считал, что не любит сержанта, но теперь, когда наконец наступил решающий момент, он решил избавить его от унижений.
– Не надо, – тихо промолвил Питт. – Я знаю все ваши объяснения.
– Но, мистер Питт…
Инспектор протянул ему лист бумаги.
– Произошло ограбление, похищено много дорогого серебра. Вот адрес. Отправляйтесь туда и займитесь этим.
Гилливрей молча взял адрес, поколебался мгновение, словно намереваясь продолжить спор, затем развернулся на каблуках и вышел, с силой хлопнув за собой дверью.

Глава 11

Питт стоял под новым электрическим фонарем на набережной Темзы и смотрел на черную воду, которая танцевала в отсветах яркими искрами, после чего утекала дальше в непроницаемый мрак. Круглые шары вдоль балюстрады напоминали многочисленные маленькие луны, висящие прямо над головами изящной и модной толпы, которая прогуливалась в этот морозный зимний вечер, кутаясь в дорогие меха, звонко стуча каблуками по затянутой коркой льда мостовой.
После того как Джерома повесят, все, что Питт выяснит об убийстве Артура Уэйбурна, уже не будет иметь никакого значения. Однако останется еще Альби. Кто бы ни убил его, это определенно не Джером; когда было совершено преступление, тот был надежно заточен в самом сердце Ньюгейтской тюрьмы.
Связаны ли между собой оба убийства? Или же это не более чем случайное совпадение?
Какая‑то женщина рассмеялась, проходя мимо Питта, так близко, что край ее юбки скользнул по его брюкам. Ее спутник, в лихо заломленном набок цилиндре, склонился к ней и что‑то шепнул. Женщина снова засмеялась, и Питт интуитивно догадался, что  сказал ей мужчина.
Повернувшись к ним спиной, инспектор стоял, уставившись в непроницаемую пустоту реки. Он хотел узнать, кто убил Альби. И ему по‑прежнему казалось, что в деле Артура Уэйбурна оставалось еще много лжи, лжи очень важной, хотя рассудок его пока что не мог предложить объяснений, что это за ложь и какое она имеет значение.
Сегодня вечером Питт снова ездил в Дептфорд, но не узнал ничего существенного, лишь множество подробностей, о которых можно было и так догадаться. В числе клиентов Альби были весьма состоятельные мужчины, готовые идти на многое, только чтобы их странные вкусы не получили огласку. Неужели у Альби хватило глупости повысить уровень жизни за счет шантажа, тем самым застраховав себя от того времени, когда он уже не сможет больше сам назначать цену за свои услуги?
Но все же, как правильно заметил сержант Уиттл, гораздо вероятнее Альби стал жертвой обычной ссоры с одним из клиентов, который задушил его в пылу ревности или неутоленного вожделения. Или, быть может, имела место самая заурядная драка из‑за денег. Быть может, Альби просто проявил чрезмерную алчность.
И все же Питт хотел знать всю правду; вопросы без ответов не давали ему покоя, раздражая его подобно непрекращающейся ноющей боли.
Выпрямившись, Томас направился вдоль ряда фонарей. Он шел быстрее праздно гуляющих, которые кутались в шарфы, чтобы защититься от пронизывающего ветра. Рядом с ними медленно катили экипажи, готовые забрать их, как только им надоест разминать ноги. Вскоре и Питт поймал извозчика и поспешил домой.
На следующий день в полдень встревоженный констебль постучал в дверь кабинета Питта и сказал, что мистер Этельстан немедленно требует его к себе. Ничего не подозревая, Томас направился наверх; все его мысли в настоящий момент были поглощены проблемой возвращения похищенного серебра. Он решил, что суперинтендант хочет выяснить у него, какова вероятность вынесения обвинительного приговора.
– Питт! – взревел Этельстан, как только инспектор вошел к нему в кабинет. Суперинтендант стоял, в большой пепельнице из полированного камня лежала смятая сигара, топорщась рассыпавшимся табаком. – Питт, клянусь Богом, я вас раздавлю! – Его голос поднялся еще выше. – Руки по швам, когда я с вами говорю!
Питт послушно сдвинул каблуки, изумленный багровым лицом и трясущимися руками Этельстана. Очевидно, суперинтендант был на грани того, чтобы полностью потерять над собой контроль.
– Не стойте как истукан! – Обойдя вокруг стола, Этельстан оказался лицом к лицу с Питтом. – Я не потерплю тупое неповиновение! Вы полагаете, вам сойдет с рук все что угодно, да? Только потому, что какому‑то сельскому помещику‑выскочке вздумалось обучать вас вместе со своим сыном, и теперь вам кажется, будто вы умеете говорить как джентльмен? Что ж, Питт, позвольте вывести вас из заблуждения – вы полицейский инспектор и обязаны соблюдать дисциплину, как и любой другой сотрудник полиции. Я могу повысить вас по службе, если сочту, что вы того достойны, и также запросто могу разжаловать в сержанты или даже простые констебли, если увижу на то причины. Больше того, в моем праве просто выгнать вас из полиции! Я запросто могу выставить вас на улицу! Как вам это понравится, Питт? Ни работы, ни денег. Как вы в таком случае будете содержать свою жену, благородную даму, привыкшую ни в чем не испытывать нужды, а?
Томас едва не рассмеялся вслух: как все это было нелепо! У Этельстана был такой вид, будто он того гляди свалится в обморок, если ничего не предпримет. Но Питту также стало страшно. Пусть Этельстан выглядит смешно, стоя посреди кабинета с багровым лицом, выпученными глазами и раздутой, как у индюка, шеей, стянутой удушливо‑жестким белым воротничком, но он находится на самой грани самообладания и запросто может уволить Питта из полиции. Томас любил свою работу; он считал, что приносит обществу пользу, распутывая клубки тайн и устанавливая истину – порой нелицеприятную. Это позволяло ему чувствовать, что он чего‑то стоит; просыпаясь по утрам, Томас знал, почему ему надо встать, куда он должен будет пойти, и это наполняло его жизнь смыслом. Если бы его остановили на улице и спросили: «Кто вы такой», он в ответ перечислил бы все то, чем он являлся и почему; и речь шла не только о внешней стороне ремесла, но и о его сути. Этельстан даже не представлял себе, насколько сильным ударом явилась бы для него потеря этой работы.
Но, глядя на багровое лицо суперинтенданта, Питт понял, что тот хотя бы отчасти сознает, какое значение имеет для него работа. Этельстан хотел запугать его, принудить к послушанию.
Значит, дело снова касалось Альби и Артура Уэйбурна. Ничего другого настолько же важного больше не было.
Внезапно Этельстан вскинул руку и ударил Питта по лицу. Боль была жгучей, но инспектор поймал себя на том, что удивляться было глупо. Он стоял, вытянувшись по швам.
– Да, сэр? – ровным голосом спросил он. – В чем дело?
Похоже, до Этельстана дошло, что он до последней капли растерял собственное достоинство, позволив себе отдаться неконтролируемым чувствам в присутствии подчиненного. Кровь по‑прежнему приливала к его лицу, но он медленно сделал глубокий вдох, и руки у него перестали трястись.
– Вы снова ездили в дептфордский полицейский участок, – уже гораздо тише сказал суперинтендант. – Вы вмешивались в расследование, которое ведется там, и запрашивали сведения о смерти подростка‑проститутки Фробишера.
– Я отправился туда в свое свободное время, – ответил Питт, – предложить свою помощь, поскольку нам уже многое известно об этом человеке, а дептфордская полиция столкнулась с ним впервые. Если вы помните, он жил в нашем районе.
– Не дерзите мне! Разумеется, я все помню! Это извращенец, торговавший своим телом, к услугам которого прибегал Джером! Он заслужил такую участь! Сам обусловил свою погибель! И чем больше такого сброда убивает друг друга, тем лучше чувствуют себя в нашем городе порядочные люди. А нам с вами, Питт, платят именно за то, чтобы оберегать порядочных людей! Не забывайте это!
Слова вырвались у Питта, прежде чем он успел подумать.
– Порядочные люди – это те, сэр, кто спит только со своими женами? – Он хотел, чтобы его замечание прозвучало наивно, но все же в его голос прокрался сарказм. – А как мне узнать, сэр, которые порядочные?
Этельстан уставился на него. Кровь прилила к его лицу и тотчас же отхлынула.
– Вы уволены, Питт! – наконец сказал он. – Вы больше не работаете в полиции!
Томасу показалось, будто его со всех сторон стиснул ледяной холод, словно он оступился и упал в реку. Инспектор сам не узнал свой голос, наполненный бравадой, которую на самом деле он не испытывал.
– Быть может, сэр, так оно и к лучшему. Я все равно не смог бы достоверно определять, кого нам следует защищать, а кому можно позволить убивать друг друга. Я ошибочно полагал, что мы должны предотвращать преступления и задерживать преступников, насколько это в наших силах, причем общественное положение и моральные устои жертвы и нарушителя не имеют значения, – мы должны обеспечивать закон и порядок, «без злобы, страха и предпочтений».
Горячая краска снова нахлынула на лицо Этельстана.
– Вы обвиняете меня в предпочтениях, Питт? Вы хотите сказать, что я продажный?
– Нет, сэр. Вы сами это сказали, – ответил Питт. Теперь ему больше нечего было терять. Этельстан отнял у него все, что только мог отнять, и теперь у него не было над ним власти.
Суперинтендант сглотнул комок в горле.
– Вы меня неправильно поняли, – с едва сдерживаемой яростью произнес он, но уже тихо, внезапно снова стараясь взять себя в руки. – Временами мне кажется, что вы нарочно притворяетесь глупым. Ничего такого я не говорил. Я имел в виду только то, что Альби Фробишера и ему подобных рано или поздно ждет плохой конец, и мы ничего не можем с этим поделать – только и всего.
– Прошу прощения, сэр. Мне показалось, вы сказали, что мы не должны ничего делать.
– Чепуха! – Этельстан замахал руками, словно прогоняя саму такую мысль. – Я не говорил ничего подобного. Разумеется, мы должны прилагать все усилия! Просто это дело безнадежно. Неразумно тратить лучшие силы полиции на расследование, в котором нет никаких шансов на успех! Так диктует здравый смысл. Из вас никогда не получится хороший администратор, Питт, если вы не научитесь понимать, как лучшим образом использовать ограниченные силы, имеющиеся в наличии! Пусть это послужит вам уроком.
– Едва ли я когда‑либо стану администратором, поскольку у меня нет работы, – заметил Питт.
Холодная реальность постепенно запечатлевалась у него в сознании. Сквозь первое потрясение начинало проглядывать беспросветное будущее. Это было по‑детски нелепо, но ему к горлу подкатил клубок. В это мгновение Питт ненавидел Этельстана так сильно, что ему хотелось его ударить, избить до крови. После чего он выйдет из участка, где все его знают, и спрячется в сером унылом дожде, чтобы совладать с желанием расплакаться. Но только, разумеется, это желание возникнет снова, когда он увидит Шарлотту, и тогда он опозорится перед ней, показав себя слабым и безвольным.
– Так! – раздраженно фыркнул суперинтендант. – Ну… я человек не злопамятный… и готов закрыть глаза на это нарушение, если в будущем вы будете вести себя более осмотрительно. Можете по‑прежнему считать себя сотрудником полиции. – Взглянув Питту в лицо, он поднял руку. – Нет! Я настаиваю, не спорьте со мной! Мне прекрасно известна ваша чрезмерная импульсивность, но я готов предоставить вам определенную свободу. У вас на счету отлично проведенные расследования, и вам можно простить редкие ошибки. А теперь убирайтесь с глаз моих долой, пока я не передумал. И больше ни словом не упоминайте об Артуре Уэйбурне и всем остальном, связанном с тем делом – даже косвенно! – Этельстан снова махнул рукой. – Вы меня услышали?
Питт недоуменно заморгал. У него возникло ощущение, что суперинтендант обрадован таким исходом не меньше его. Лицо Этельстана все еще оставалось багровым, в глазах сквозила тревога.
– Вы меня услышали? – повторил он, повышая голос.
– Да, сэр, – ответил Питт, изображая некое подобие стойки «смирно». – Да, сэр.
– Вот и хорошо. А теперь уходите и занимайтесь своими делами. Убирайтесь!
Питт повиновался, однако, дойдя до застеленной ковровой дорожкой лестницы, он остановился, внезапно охваченный слабостью.

Тем временем Шарлотта и Эмили с воодушевлением продолжали борьбу.
Чем больше они узнавали от Карлайла и из других источников, тем более серьезным становилось их дело – и тем сильнее нарастал их гнев. В них крепло чувство своей ответственности, потому что судьба – или Господь Бог – избавили их самих от подобных страданий.
В ходе своей работы сестры в третий раз навестили Калланту Суинфорд, и именно тогда Шарлотте наконец удалось остаться наедине с Титусом. Эмили была в гостиной, обсуждая с хозяйкой дома новую информацию, а Шарлотта тем временем удалилась в кабинет, чтобы снять копии с документов, которые нужно было распространить среди других светских дам, желающих присоединиться к движению. Она сидела за письменным столом с откидной крышкой, выводя строчки аккуратным почерком, как вдруг, подняв взгляд, увидела перед собой довольно симпатичного подростка с золотыми веснушками, в точности как у Калланты.
– Добрый день, – вежливо поздоровалась Шарлотта. – Должно быть, вы Титус.
Она не сразу узнала его; у себя дома мальчик казался гораздо более спокойным, чем на месте для дачи свидетельских показаний. В его движениях больше не было того отвращения к происходящему.
– Да, мэм, – учтиво ответил Титус. – А вы подруга мамы?
– Да. Меня зовут Шарлотта Питт. Мы работаем вместе над тем, чтобы положить конец очень плохим вещам. Я так понимаю, вы знаете об этом. – Отчасти Шарлотта хотела дать мальчику почувствовать себя взрослым, посвященным в тайны; но она также еще не забыла, как они с Эмили частенько подслушивали за дверью, когда их мать принимала гостей. Сара же считала подобные занятия ниже своего достоинства. Хотя, конечно, им никогда не приходилось слышать ничего такого поразительного и щекочущего юношеское воображение, как борьба с детской проституцией.
Титус посмотрел на нее с открытостью, чуть приправленной некоторой неуверенностью. Он не хотел признаваться в том, что ничего не знает; в конце концов, перед ним была женщина, а он уже был достаточно взрослый, чтобы начинать чувствовать себя мужчиной. Детство с его обидами и унижениями быстро сдавало свои позиции.
– О да, – вскинув подбородок, подтвердил мальчик. Затем любопытство взяло верх. Упускать такую прекрасную возможность было нельзя. – По крайней мере мне известна определенная часть этого. Конечно, как вы понимаете, я также не должен забывать о своих занятиях.
– Конечно, – согласилась Шарлотта, откладывая перо. У нее внутри всколыхнулась надежда. Еще не слишком поздно – если только Титус изменит свои показания. Но только ни в коем случае нельзя было показывать ему свое возбуждение.
Сглотнув комок в горле, Шарлотта постаралась произнести как можно спокойнее:
– Времени нам отведено немного, и тратить его нужно с умом.
Пододвинув стульчик с мягким сиденьем, Титус сел.
– Что вы пишете? – Он был хорошо воспитан, а его манеры – безупречны. Его вопрос прозвучал как дружеский интерес, возможно даже, с оттенком снисхождения, но ни в коей мере как нечто настолько вульгарное, как любопытство.
Шарлотта и так собиралась все ему рассказать – по сравнению с ее собственным любопытство Титуса было бледным и детским. Она скользнула взглядом по листу бумаги, словно напоминая себе, о чем там идет речь.
– А, это? Перечень заработной платы, которую люди получают за то, что распарывают на отдельные детали старую одежду, чтобы другие смогли сшить из них новые вещи.
– Зачем все это? Кому нужны вещи, сшитые из чьей‑то ношеной одежды?
– Беднякам, у которых нет денег, чтобы купить новую одежду, – ответила Шарлотта, показывая мальчику лист, с которого снимала копию.
Титус посмотрел на нее, посмотрел на список.
– Но это очень маленькие деньги. – Он снова пробежал взглядом по колонке одних пенни. – Похоже, это не слишком хорошая работа.
– Совершенно верно, – согласилась Шарлотта. – На одну только такую зарплату не проживешь, и людям часто приходится заниматься чем‑либо еще.
– Если бы я был бедняком, я бы определенно занялся чем‑нибудь другим. – Мальчик вернул список.
Под бедняками он имел в виду тех, кому вообще приходится работать, и Шарлотта это поняла. Для него деньги были чем‑то само собой разумеющимся – их не нужно было доставать.
– О, некоторые как раз и занимаются другим, – как бы мимоходом заметила Шарлотта. – Вот этому‑то мы и пытаемся положить конец.
Ей пришлось подождать несколько мгновений, прежде чем Титус задал вопрос, который она и хотела от него услышать:
– Миссис Питт, почему вы боретесь с этим? По‑моему, это несправедливо. Почему люди вынуждены распарывать старую одежду за гроши, если они могут зарабатывать деньги чем‑то другим?
– Я не хочу, чтобы люди возились со старым тряпьем. – Теперь Шарлотта бесцеремонно употребила это слово. – По крайней мере, не за такие жалкие гроши. Но я также не хочу, чтобы они занимались проституцией, особенно если речь идет о детях. – Она помолчала, собираясь с духом. – И в первую очередь о мальчиках.
Мужская гордость не позволяла Титусу признаться в собственном неведении. Он находился в обществе женщины, которую находил очень привлекательной. И ему было очень важно произвести на нее впечатление.
Правильно поняв его затруднение, Шарлотта загнала мальчика в эмоциональный угол.
– Надеюсь, если выразить все так, вы со мной согласитесь? – спросила она, глядя в его открытое лицо. Какие же у него восхитительные черные ресницы!
– Даже не знаю, – запнулся Титус, и его щеки окрасились слабым румянцем. – А почему вас больше всего волнуют мальчики? Быть может, вы выскажете свои соображения?
Шарлотта с восхищением отметила, как ловко он все обставил. Ему удалось задать свой вопрос, не выдавая свое неведение, в чем она теперь уже почти не сомневалась. Надо будет действовать очень осторожно, чтобы не наводить Титуса на желаемые ответы, не вкладывать слова ему в уста. Шарлотта не сразу смогла сформулировать правильный ответ.
– Ну, думаю, вы согласитесь, что любая проституция является отвратительной? – осторожно начала она, внимательно наблюдая за Титусом.
– Да. – Мальчик последовал за ее наводкой; его ответ был вполне очевиден.
– Но у взрослого человека гораздо больше опыта, и, следовательно, он лучше понимает, к чему может привести такое поведение, – продолжала Шарлотта.
И снова ответ подразумевался сам собой.
– Да. – Титус едва заметно кивнул.
– Детей же гораздо проще склонить к тому, в чем они не разбираются, последствия чего они не могут себе представить. – Шарлотта слабо улыбнулась, чтобы не казаться слишком уж напыщенной.
– Разумеется. – Мальчик все еще чувствовал отголоски былых обид: строгая гувернантка требует вовремя ложиться спать, не оставлять на тарелке овощи – и рисовый пудинг, каким бы отвратительным он ни был.
Шарлотте хотелось бы быть с Титусом помягче, не отнимать у него новообретенное достоинство взрослого мужчины, но она не могла себе это позволить. Ей предстояло сорвать с него это достоинство подобно дорогим одеждам, оставив его обнаженным.
– Вероятно, вы также не будете спорить с тем, что для мальчиков это значительно хуже, чем для девочек? – спросила она.
Титус покраснел, его взгляд наполнился недоумением.
– Что? Что хуже? Неведение? Конечно, девочки гораздо слабее…
– Нет, проституция – продажа своего тела мужчинам для самых интимных занятий.
Похоже, мальчик был окончательно сбит с толку.
– Но ведь девочки… – Краска сгустилась у него на лице при мысли о том, какую бесконечно деликатную тему они сейчас затронули.
Ничего не ответив, Шарлотта взяла перо и бумагу, что требовалось ей как предлог не смотреть Титусу в глаза.
– Я имел в виду, девочки… – Помолчав, он попробовал еще раз: – С мальчиками такими вещами никто не занимается. Вы надо мной смеетесь, миссис Питт! – Его лицо стало пунцовым. – Если вы имеете в виду то, чем мужчины занимаются с женщинами, просто глупо говорить о том, будто мужчины занимаются этим с мужчинами – то есть с мальчиками. Это же невозможно! – Титус резко встал. – Вы надо мной смеетесь, издеваетесь, как будто я ребенок, – и я нахожу, что с вашей стороны это очень нечестно – и очень невежливо!
Шарлотта тоже поднялась с места, горько сожалея о том, что ей пришлось унизить Титуса; однако выбора у нее не было.
– Нет, Титус, я над вами не издеваюсь, поверьте! – с жаром произнесла она. – Клянусь! Есть такие странные мужчины, которые отличаются от всех остальных. И они питают эти чувства по отношению к мальчикам, а не к женщинам.
– Я вам не верю!
– Клянусь, это правда. Существует даже закон, карающий за это. Вот в чем обвинили мистера Джерома – вы это знали?
Титус неуверенно застыл, широко раскрыв глаза.
– Его обвинили в убийстве Артура, – наконец, моргнув, сказал он. – Его повесят – я знаю.
– Да, знаю, и в этом его тоже обвинили. Но считается, что именно поэтому Джером убил Артура – потому что у них были отношения. Разве вы этого не знали?
Мальчик медленно покачал головой.
– Но я полагала, Джером пытался проделать то же самое и с вами. – Шарлотта постаралась изобразить полное недоумение, несмотря на то что с каждой минутой у нее в сознании крепла уверенность. – И с вашим троюродным братом Годфри.
Титус уставился на нее; Шарлотта буквально видела, как у него в голове лихорадочно мечутся мысли – растерянность, смятение, искра понимания.
– Вы хотите сказать, именно это имел в виду папа… когда попросил меня… – Краска снова прилила к его лицу, затем тотчас же схлынула, оставив кожу такой бледной, что веснушки показались на ней темными пятнами. – Миссис Питт… именно поэтому… именно поэтому повесят мистера Джерома?
Внезапно Титус снова превратился в ребенка, испуганного и растерянного. Не обращая внимания на его чувство собственного достоинства, Шарлотта обвила его обеими руками, крепко прижимая к себе. Мальчик оказался более щуплым, чем казался в красивом пиджаке, маленьким, худеньким.
Какое‑то мгновение он стоял совершенно неподвижно, напряженный. Затем медленно поднял руки, прижимаясь к Шарлотте, и расслабился.
Она не могла ему солгать, заверить в том, что он ни в чем не виноват.
– Отчасти, – мягко ответила Шарлотта. – Отчасти из‑за показаний других свидетелей.
– Из‑за того, что сказал Годфри? – Титус по‑прежнему говорил очень тихо.
– А разве Годфри также не понимал смысл вопросов?
– Нет, не понимал. Папа просто спросил у нас, трогал ли нас когда‑нибудь мистер Джером. – Титус собрался с духом. Пусть он прижимался к Шарлотте как ребенок, но она все равно оставалась женщиной, и нужно было соблюдать правила приличия; мальчик даже не знал, как их нарушить. – Определенные части тела. – Он понимал, что этих слов недостаточно, но не мог больше ничего добавить. – Ну, на самом деле Джером действительно меня трогал. Я тогда не придал этому никакого значения. Все произошло очень быстро, вроде бы случайно. Но папа объяснил, что Джером поступил очень плохо, что все это имело совсем другой смысл, – но я на самом деле ничего не понял, а папа ничего не стал объяснять. Я совсем не смыслю в таких… в таких вещах! Все это просто ужасно – и очень глупо. – Титус напряг мышцы, отстраняясь от молодой женщины.
Та сразу же отпустила его.
Шмыгнув носом, он заморгал; внезапно к нему вернулось чувство собственного достоинства.
– Раз я солгал в суде, миссис Питт, меня посадят в тюрьму? – Титус стоял неподвижно, словно ожидая, что с минуты на минуту в дверь войдут констебли с наручниками.
– Вы не солгали, – искренне заверила его Шарлотта. – Вы сказали то, что считали правдой, но это было превратно истолковано, поскольку у всех уже сложилось определенное представление, и они подстроили под него ваши слова, даже несмотря на то, что вы имели в виду совсем другое.
– Я должен сказать суду правду? – У Титуса задрожала верхняя губа, и ему пришлось прикусить ее, чтобы совладать со слезами.
Шарлотта молча ждала.
– Но мистеру Джерому уже вынесли смертный приговор. Его повесят. Я попаду в ад?
– Вы давали показания в суде, рассчитывая на то, что Джерома повесят за преступление, которое он не совершал?
– Нет, конечно же! – в ужасе воскликнул мальчик.
– В таком случае вы не попадете в ад.
Титус зажмурился.
– Наверное, я все равно должен буду рассказать правду. – Он старательно избегал смотреть Шарлотте в лицо.
– Я считаю, что с вашей стороны это будет очень мужественный поступок, – чистосердечно сказала та. – Это будет поступок настоящего мужчины.
Открыв глаза, Титус посмотрел ей в лицо.
– Вы правда так думаете?
– Да, правда.
– Все разозлятся, да?
– Вероятно.
Вскинув голову, Титус расправил плечи. Сейчас он был похож на французского аристократа, готового подняться на эшафот.
– Вы проводите меня? – спросил мальчик, и его вопрос прозвучал так, будто он приглашал Шарлотту к обеденному столу.
– Конечно.
Она оставила перо и бумаги на столе, и они вместе прошли в гостиную.
Мортимер Суинфорд стоял спиной к камину, согревая ноги. Он загораживал собой почти весь огонь. Эмили не было видно.
– А, вот и вы, Шарлотта, – быстро произнесла Калланта. – Титус… заходи. Надеюсь, он вам не слишком мешал. – Она повернулась к стоящему перед камином мужу. – Это миссис Питт, сестра леди Эшворд. Шарлотта, дорогая, кажется, вы еще не знакомы с моим мужем.
– Здравствуйте, мистер Суинфорд, – холодно произнесла Шарлотта. Она не могла заставить себя проникнуться теплыми чувствами к этому человеку. Быть может, с ее стороны это было несправедливо, но в ее сознании именно он олицетворял судебный процесс и, как теперь выяснялось, несправедливый приговор.
– Здравствуйте, миссис Питт. – Чуть склонив голову, Суинфорд не двинулся от камина. – Вашу сестру срочно вызвали. Она уехала вместе с леди Камминг‑Гульд, но оставила для вас свой экипаж. Титус, чем ты занимаешься? Разве ты не должен учить уроки?
– Папа, я скоро вернусь. – Сделав глубокий вдох, мальчик перехватил взгляд Шарлотты, медленно выдохнул и повернулся к отцу: – Папа, я должен сделать одно признание.
– Вот как? Полагаю, Титус, сейчас не время для этого. По‑моему, не следует смущать миссис Питт, раскрывая при ней наши маленькие семейные тайны.
– Она уже все знает. Я солгал. Правда, я тогда не сознавал, что это ложь, поскольку не совсем понимал… не совсем понимал, что произошло на самом деле. Но из‑за моих слов, которые являются неправдой, могут повесить одного невиновного человека.
Лицо Суинфорда потемнело, он весь внутренне напрягся.
– Невиновных людей не вешают, Титус. Не представляю, о чем ты говоришь. Думаю, тебе лучше обо всем забыть.
– Я не могу, папа. Я сказал эту ложь в суде, и мистера Джерома повесят, в том числе и из‑за моих показаний. Я думал…
Суинфорд резко развернулся к Шарлотте. Его глаза вспыхнули, толстая шея побагровела.
– Питт! Мне следовало бы догадаться! Вы такая же сестра леди Эшворд, как и я! Вы жена этого проклятого полицейского – ведь так? Вы обманом проникли в мой дом, солгали моей жене, выдавая себя за ту, кем не являетесь, потому что вам хочется устроить скандал! Вы не остановитесь до тех пор, пока не раскопаете то, что уничтожит всех нас! И вот теперь вы убедили моего сына в том, что он совершил какую‑то подлость, тогда как на самом деле бедный ребенок лишь показал под присягой то, что произошло с ним на самом деле! Будьте вы прокляты, неужели этого недостаточно? Наша семья уже познала смерть и болезнь, скандал и горе! Почему? Почему такие гиены, как вы, кормятся страданиями других людей? Быть может, вы просто завидуете всем тем, кто выше вас, и хотите забрызгать их грязью? Или же Джером дорог вам – может быть, он был вашим любовником, а?
– Мортимер! – Калланта побледнела до самых корней своих волос. – Пожалуйста!
– Молчать! – рявкнул тот. – Один раз тебя уже обманули – и ты допустила, чтобы наш сын стал жертвой омерзительного любопытства этой женщины? Если бы ты не была так глупа, я обвинил бы во всем тебя, но так, несомненно, тебя просто обвели вокруг пальца!
– Мортимер!
– Я приказал тебе молчать! Если не можешь молчать, уйди к себе в комнату!
Выбора не было; ради Титуса и его матери, а также ради себя самой Шарлотта была вынуждена ответить Суинфорду.
– Леди Эшворд действительно приходится мне родной сестрой, – с ледяным спокойствием произнесла она. – Если вы потрудитесь справиться у ее знакомых, они подтвердят вам это. Можете также спросить у леди Камминг‑Гульд. Мы с ней очень дружны. На самом деле она приходится теткой мужу моей сестры. – Шарлотта устремила на Суинфорда взгляд, полный леденящей ярости. – И я пришла к вам в дом совершенно открыто, потому что миссис Суинфорд, как и мы все, включилась в борьбу за искоренение детской проституции в нашем городе. Я сожалею, что эта деятельность вызывает ваше неодобрение, но я полагала, что вы поддержите нашу борьбу так же, как это сделала миссис Суинфорд. Ни одна другая дама, участвующая в нашем движении, не встретила возражений со стороны своего мужа. Я не желаю знать, какими соображениями вы руководствуетесь, – а если бы я проявила интерес в этом вопросе, вы, несомненно, обвинили бы меня также и в клевете.
У Суинфорда на затылке проступили красные жилки.
– Вы сами покинете мой дом? – в бешенстве крикнул он. – Или я должен позвать лакея, чтобы он выставил вас вон? Я запрещаю миссис Суинфорд впредь принимать вас – а если вы все же заявитесь сюда, вас не пустят за порог!
– Мортимер… – прошептала Калланта. Она шагнула было к мужу, но остановилась и беспомощно уронила руки. Ее сковало чувство бесконечного стыда.
Суинфорд не обратил на нее никакого внимания.
– Миссис Питт, вы уходите, или же я буду вынужден позвонить лакею?
Шарлотта повернулась к Титусу, который застыл на месте, бледный как полотно.
– Вы ни в чем не виноваты, – отчетливо произнесла она. – Не беспокойтесь о том, что вы сказали. Я позабочусь о том, чтобы все это дошло до нужных людей. Вы сняли тяжесть со своей совести. Вам больше нечего стыдиться.
– Он никогда не делал ничего зазорного! – взревел Суинфорд, протягивая руку к колокольчику.
Развернувшись, Шарлотта направилась к двери. Открыв ее, она задержалась на пороге.
– До свидания, Калланта, для меня было огромным удовольствием познакомиться с вами. Пожалуйста, будьте уверены в том, что я не таю на вас обиды и не считаю вас виновной в случившемся.
И прежде чем Суинфорд успел что‑либо сказать, Шарлотта закрыла за собой дверь, взяла плащ и лакея, прошла к экипажу Эмили, села и попросила кучера отвезти ее к себе домой.

Шарлотта долго думала, говорить ли Томасу о случившемся. Но, вернувшись домой, она обнаружила, что, как обычно, не в силах держать все в себе. Признание выплеснулось из нее, все слова, все чувства, какие только отложились у нее в памяти, пока ужин остывал перед ней; Томас же съел все, что было у него в тарелке.
Конечно, он ничего не мог поделать. Свидетельства, обличающие Мориса Джерома, испарялись одно за другим, и теперь больше не оставалось ничего, чтобы можно было вынести обвинительный приговор. С другой стороны, не было никого другого, кто мог бы занять его место. Доказательства вины Джерома исчезли, однако не было свидетельств его непричастности к трагедии, и не было никаких оснований подозревать кого‑то другого. Гилливрей потворствовал лжи Абигайль Винтерс, потому что был честолюбивым и хотел заслужить благосклонность Этельстана – и, возможно, он искренне верил в вину Джерома. Титус и Годфри не лгали умышленно, они были еще слишком наивными, как это и можно ожидать от подростков, чтобы понимать истинный смысл своих показаний. Они согласились, поскольку ничего не понимали. Их вина заключалась только в их наивности и стремлении сделать то, что ждали от них взрослые.
Ну, а Энсти Уэйбурн? Он пытался найти наименее болезненный выход. Он был в бешенстве. Один его сын стал жертвой надругательств; почему он не мог поверить в то, что то же самое не произошло со вторым сыном? Весьма вероятно, он не отдавал себе отчет, что, дав волю своему гневу и поспешно придя к ошибочным заключениям, подтолкнул своего сына сделать признание, которое обрекло Джерома. Он ожидал услышать определенный ответ, который уже сложился в его сраженном горем сознании, и убедил своего сына поверить в то, что с ним на самом деле производились действия, истинный смысл которых он еще не мог понять в силу своей молодости.
Суинфорд? Он сделал то же самое – впрочем, так ли? Быть может, теперь он уже осознал, что все это нагромождение лжи рухнуло, но у кого хватит смелости открыто признаться в этом? Обратного пути больше нет. Джером осужден. Ярость Суинфорда была грубой и оскорбительной, но есть ли основания считать ее проявлением вины? Да, он пошел на ложь, защищая свою семью. Возможно, это способствовало осуждению Джерома. Но к убийству Артура эта ложь не имела никакого отношения.
Так кто же его убил – и почему?
Личность убийцы оставалась неизвестной. Это мог быть кто угодно, человек, о ком никто даже не слышал – какой‑нибудь загадочный извращенец или скрытный клиент.
Шарлотта узнала ответ на этот вопрос через несколько дней. Правда ждала ее, когда она вернулась домой после визита к Эмили. Сестры продолжали начатое дело, не собираясь отказываться от борьбы. На улице перед домом стоял экипаж, продрогшие кучер и лакей кутались в теплые одежды, словно им уже пришлось изрядно побыть на холоде. Разумеется, экипаж не принадлежал Эмили, поскольку Шарлотта только что рассталась с ней; это также не был экипаж ее матери или тетушки Веспасии.
Поспешив в дом, Шарлотта застала в гостиной Калланту Суинфорд, сидящую у камина. Перед гостьей стоял поднос с чаем, а Грейси суетилась вокруг, от волнения теребя фартук.
Лицо Калланты было бледным. Она встала, как только Шарлотта вошла в комнату.
– Шарлотта, надеюсь, вы простите меня за то, что я приехала к вам после… после той отвратительной сцены. Я… мне очень стыдно!
– Спасибо, Грейси, – быстро сказала Шарлотта. – Будь добра, принеси еще одну чашку, после чего можешь идти к мисс Джемайме. – Как только служанка ушла, Шарлотта снова повернулась к своей гостье. – Вам нечего стыдиться. Я прекрасно понимаю, что вы меньше всего на свете хотели этого. И если вы пришли только затем, чтобы извиниться, выбросьте все из головы. Я на вас нисколько не в обиде.
– Я вам очень признательна. – Калланта по‑прежнему продолжала стоять. – Однако не в этом главная причина моего визита. В тот день, когда вы говорили с Титусом, он пересказал мне ваш разговор, и с тех самых пор я не переставала думать. Вы с Эмили открыли мне глаза на многое.
Вернулась Грейси. Поставив на столик еще одну чашку, она молча удалилась.
– Пожалуйста, садитесь, – предложила Шарлотта. – Может быть, выпьете чаю? Он еще горячий.
– Нет, благодарю вас. Мне будет проще сказать это стоя. – Она стояла к Шарлотте боком, глядя в застекленную дверь, выходящую в сад с голыми деревьями под дождем. – Я буду очень признательна, если вы позволите мне высказаться до конца, не перебивая меня, если мне не хватит мужества.
– Конечно, если вам так угодно, – сказала Шарлотта, наливая себе чай.
– Спасибо. Как я уже сказала, после того, как я познакомилась с вами и Эмили, я узнала многое – и по большей части это вещи крайне неприятные. Я понятия не имела, что человеческое существо способно опуститься так низко, что огромное количество людей живет в ужасающей бедности. Наверное, все это я могла бы увидеть и сама, если бы захотела, однако я принадлежу к классу тех, кто предпочитает закрывать глаза на все это.
Но с тех пор как я хоть частично увидела то, что находится за пределами привычного мне мира, благодаря тому, что рассказали и показали вы, я начала думать самостоятельно и обращать внимание на то, что происходит вокруг. Слова и выражения, которые прежде я старательно игнорировала, теперь приобрели конкретное значение – и речь в том числе идет о некоторых вещах в нашей семье. Я уже рассказала своей кузине Бените Уэйбурн о нашей борьбе с детской проституцией и заручилась ее поддержкой. Она также открыла глаза на те пороки, которые до сих пор позволяла себе не замечать.
Все это может показаться вам не имеющим отношения к делу, но, пожалуйста, выслушайте меня – это очень важно.
В тот день, когда вы разговаривали с Титусом, я поняла, что их с Годфри обманом убедили дать показания против мистера Джерома, не вполне соответствующие правде, и, определенно, на основании этих показаний были сделаны совершенно неверные выводы. Титус был очень расстроен, и это чувство в значительной мере передалось и мне. Я задумалась о том, что мне известно об этом деле. До тех пор мой муж не обсуждал его со мной – больше того, Бенита находилась в таком же положении. Но теперь я поняла, что пора уже перестать прятаться за удобным представлением о том, будто женщины являются слабым полом и не следует даже сообщать им о подобных вещах, и уж тем более рассказывать им подробности. Это самая настоящая чепуха! Раз мы годны зачинать детей, вынашивать и воспитывать их, ухаживать за больными и обмывать мертвых, определенно, мы сможем вынести правду о наших сыновьях и дочерях, и о наших мужьях.
Калланта остановилась, но Шарлотта сдержала свое слово и не стала ее перебивать. В гостиной воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине да тихим стуком дождя в окно.
– Морис Джером не убивал Артура, – наконец снова заговорила Калланта. – Следовательно, это совершил кто‑то другой – а поскольку Артур имел отношения определенного рода, тут также должен был быть кто‑то другой. Я переговорила с Титусом и Фанни, очень откровенно, и запретила им лгать. Настало время узнать правду, какой бы страшной она ни оказалась. В конце концов любая ложь вскроется, но правда будет более болезненной, поскольку она столько времени гноилась у нас в сознании, порождая новую ложь и новые страхи. Я уже видела, какое действие это произвело на Титуса. Бедный мальчик больше не может в одиночку нести все бремя ответственности. Недавно Титус проснулся среди ночи, ему приснился кошмарный сон о повешении. Услышав его крики, я поспешила к нему. Я не могу допустить, чтобы он продолжал так страдать, терзаемый сознанием своей вины.
Лицо Калланты было мертвенно‑бледным, но она продолжала, не останавливаясь.
– И я начала думать: если не с Джеромом, то с кем Артур имел эту противоестественную связь? Как уже было сказано, я задала Титусу много вопросов. И я также расспросила Бениту. Чем дальше продвигалось наше расследование, тем сильнее крепло у нас в сознании одно страшное предположение. В конце концов Бенита высказала его вслух. Вам это никак не поможет, – обернувшись, она наконец посмотрела Шарлотте в лицо, – потому что, боюсь, вы никак не сможете это доказать, но я убеждена в том, что Артура совратил мой двоюродный брат Эсмонд Вандерли. Эсмонд никогда не был женат, и, разумеется, у него нет собственных детей. Нам всегда казалось совершенно естественным то, что он очень привязан к своим племянникам и проводит с ними много времени, преимущественно с Артуром, который был самым старшим. Ни я, ни Бенита не видели в этом ничего предосудительного – нам даже в голову не приходили мысли о физических отношениях между взрослым мужчиной и подростком. Но теперь, вооруженная знаниями, я оглядываюсь назад и вижу много того, что прежде оставалось без моего внимания. Я даже вспомнила, что Эсмонд не так давно проходил курс лечения; он принимал какое‑то лекарство, отказываясь обсуждать, какое именно, и Мортимер также ничего мне не говорил. Но нас с Бенитой эта болезнь беспокоила, потому что Эсмонд был нервным и раздражительным. Он говорил, что у него проблемы с кровью, но когда я спросила у Мортимера, тот ответил, что это желудок. А когда Бенита спросила у семейного врача, тот сказал, что Эсмонд вообще к нему не обращался.
Конечно, это вы также никогда не сможете доказать, так как даже если вам удастся разыскать того самого врача – а я понятия не имею, кто это может быть, – врачи никому не показывают истории болезней своих пациентов, эта информация является строго конфиденциальной. Я очень сожалею.
Она умолкла.
Шарлотта была потрясена. Наконец она получила ответ – вероятно, это даже была правда, но только от нее не было никакого толка. Даже если удастся доказать, что Вандерли проводил в обществе Артура много времени, в этом нет ничего странного. Все равно не будет свидетелей, видевших Артура в тот вечер, когда он был убит; таких свидетелей искали долго и тщательно. И неизвестно, какой врач лечил Вандерли, когда симптомы болезни проявились впервые, – можно было только с уверенностью сказать, что это был не семейный врач. А Суинфорд или не знал правду, или знал, но солгал, – скорее всего, последнее. Это заболевание поражало многих, но после первого бурного всплеска оно нередко дремало годами, а то и десятилетиями. Улучшение наступало, однако полное исцеление было невозможно.
Можно было только попытаться найти свидетельства того, что у Вандерли имелись другие похожие связи, доказав тем самым его гомосексуальные наклонности. Но после того как суд признал Джерома виновным и вынес приговор, Питт не имел права изучать личную жизнь Вандерли. На то не было никаких оснований.
Калланта права: они бессильны что‑либо предпринять. Не было даже смысла говорить Эжени Джером то, что ее муж невиновен, потому что она и так непоколебимо верила в его невиновность.
– Спасибо, – тихо произнесла Шарлотта, вставая. – Вам пришлось невыносимо тяжело, как и леди Уэйбурн. Я вам очень признательна за вашу искренность. Это очень много значит – узнать правду.
– Даже если уже слишком поздно? Джерома все равно повесят.
– Знаю.
Сказать больше было нечего. У обеих женщин не было ни малейшего желания продолжать дальше обсуждать эту тему, и было бы нелепо и даже неприлично пытаться говорить о чем‑то другом. Калланта направилась к двери.
– Вы показали мне многое из того, что я не хотела видеть, однако теперь, когда я это увидела, понимаю, что обратной дороги нет. Я уже не смогу быть тем человеком, каким была прежде.
Признательно тронув Шарлотту за руку, она пересекла улицу и, опершись на руку лакея, села в экипаж.

На следующий день Питт вошел в кабинет Этельстана и закрыл за собой дверь.
– Морис Джером не убивал Артура Уэйбурна, – прямо заявил он.
Как только вчера вечером Шарлотта рассказала ему о разговоре с Каллантой Суинфорд, инспектор принял твердое решение и с тех пор старался больше не думать о нем, чтобы страх не вынудил его отступить назад. Питт не смел даже думать о том, чего может лишиться; мысли о такой дорогой цене могли отнять у него мужество сделать то, что подсказывало ему сердце, каким бы бесполезным это ни было.
– Вчера к нам домой пришла Калланта Суинфорд и рассказала моей жене, что она и ее двоюродная сестра леди Уэйбурн уверены в том, что Артура Уэйбурна убил Эсмонд Вандерли, его дядя, однако доказать это они не смогут. Титус Суинфорд признался, что не понимал, о чем говорит, когда давал показания в суде. Он просто согласился повторить то, что подсказал ему отец, уверенный в том, что тот прав, – и то же самое можно сказать о Годфри Уэйбурне. – Питт остановился, предоставляя суперинтенданту возможность перебить его. – Я зашел в бордель, в котором работала Абигайль Винтерс. Никто не видел там ни Джерома, ни Артура Уэйбурна, в том числе даже старуха, которая сидит у двери и зорко оглядывает всех входящих. И Абигайль Винтерс внезапно скрылась из Лондона, уехала в деревню, якобы чтобы поправить здоровье. А Гилливрей признался, что сам подсказал ей то, что она должна говорить. Альби Фробишер убит. У Артура Уэйбурна была венерическая болезнь, которая отсутствовала у Джерома. Теперь против Джерома не осталось никаких доказательств – абсолютно никаких! Возможно, нам никогда не удастся доказать то, что Вандерли убил Артура Уэйбурна, – судя по всему, это было идеальное преступление, но только по какой‑то причине ему пришлось убить и Альби. И, клянусь господом, я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы он заплатил за это преступление!.. А если вы не запросите дело назад у дептфордской полиции, я расскажу кое‑каким очень влиятельным людям о том, что Джером невиновен, что мы казним не того человека, потому что доверились показаниям проституток и несведущих мальчишек, не проверив их тщательно, – поскольку всех устраивало признание виновным Джерома. Так было удобно. Это означало, что нам не придется наступать на мозоли важным персонам, не придется задавать нелицеприятные вопросы, рисковать собственной карьерой, вызывая раздражение влиятельных особ.
Инспектор умолк, чувствуя, как у него дрожат ноги и сперло в груди.
Какое‑то время Этельстан молча таращился на него. Его лицо было красным, но постепенно краска схлынула, оставив нездорово‑бледную кожу, покрытую бисеринками пота. Суперинтендант смотрел на Питта так, словно тот был ядовитой гадиной, которая выползла из ящика письменного стола, собираясь его ужалить.
– Мы сделали все возможное, – наконец выдавил он, облизнув губы.
– Нет, не сделали! – взорвался Томас, чувствуя, как у него в груди разливается подобно лесному пожару сознание собственной вины. Его вина была даже больше, чем вина Этельстана, потому что он никогда не верил до конца в то, что Джером убил Артура, но подавлял внутренний голос гладкими доводами рассудка. – Но, да поможет мне Бог, теперь мы это сделаем!
– Вы… вы ничего не сможете доказать, Питт. Вы просто породите массу неприятностей, сделаете больно многим. Вы не знаете, почему эта женщина пришла к вам. Быть может, речь идет об обычной истерике. – По мере того как в сердце суперинтенданта крепла надежда, его голос становился сильнее. – Быть может, этот Вандерли чем‑то ее обидел, и вот она решила…
– А как же его родная сестра? – Голос Питта был полон презрения.
Этельстан начисто забыл про Бениту Уэйбурн.
– Ну хорошо. Быть может, она так считает, – но мы никогда не сможем это доказать, – беспомощно повторил он. – Питт! – Его голос прозвучал как стон.
– Возможно, нам удастся доказать, что он убил Альби, – достаточно будет и этого.
– Как? Во имя всего святого, как?
– Должна быть какая‑то связь. Кто‑то мог видеть их вместе. Возможно, у Альби осталось какое‑нибудь письмо, расписка, что‑нибудь еще… И Вандерли посчитал его опасным. Быть может, Альби попытался шантажировать его, потребовал дополнительных денег. И если есть кто‑нибудь или что‑нибудь, я это непременно найду – и добьюсь того, чтобы Вандерли повесили за убийство Альби! – Питт сверкнул глазами на суперинтенданта, предлагая тому бросить ему вызов, предлагая встать на защиту Вандерли и семейства Уэйбурнов.
Однако в настоящий момент Этельстан был сражен наповал. Через несколько часов, возможно, к завтрашнему дню у него появится время все обдумать, взвесить риск и подыскать наименее опасный выход. Однако сейчас у него не было решимости противостоять Питту.
– Да, – неохотно промолвил он. – Ну, полагаю, мы должны… Мерзко – все это очень мерзко, Питт. Не забывайте моральные принципы полиции – следите за тем, что говорите!
Питт понимал, как опасно спорить сейчас. Один только намек на нерешительность, колебания позволит Этельстану собраться с мыслями. Он бросил на суперинтенданта холодный взгляд.
– Разумеется. – Развернувшись, он направился к двери. – Я немедленно еду в Дептфорд. Как только у меня что‑нибудь будет, я сразу же доложу вам.

Сержант Уиттл был удивлен снова видеть его.
– Доброе утро, мистер Питт! Вас все еще интересует тот парень, которого мы выловили из реки, да? Увы, больше я вам ничего добавить не смогу. Мы закрываем дело этого бедняги. Не можем тратить на него время.
– Я забираю это дело себе. – Питт не стал садиться; у него внутри ключом бурлила энергия. – Мы установили, что Морис Джером не убивал мальчишку Уэйбурна, и нам известно, кто это сделал, но мы не можем это доказать. Но, возможно, нам удастся доказать, что этот человек убил Альби.
Уиттл скорчил печальную гримасу.
– Плохое дело, – тихо промолвил он. – Не нравится мне оно. Плохое оно для всех. Смертную казнь не исправишь. Если человека уже повесили, перед ним не извинишься. Чем я могу вам помочь?
Питт сразу же проникся к нему теплом. Схватив стул, он придвинул его к столу, сел рядом с сержантом и облокотился на заваленную бумагами поверхность. Инспектор рассказал Уиттлу все, что было ему известно, а тот слушал его, не перебивая, и его смуглое лицо становилось все более мрачным.
– Мерзость, – наконец сказал он. – Мне жалко его жену – бедняжка! Но я не могу взять в толк – зачем Вандерли вообще понадобилось убивать Артура Уэйбурна? Как мне кажется, в этом не было никакой необходимости. Мальчишка не стал бы его шантажировать – он сам был виноват ничуть не меньше. Кто скажет, что ему это тоже не нравилось?
– Думаю, нравилось, – сказал Питт, – до тех пор, пока он не узнал, что подхватил сифилис. – Он вспомнил язвы, обнаруженные на теле Артура полицейским врачом; одного этого хватило бы, чтобы перепугать до смерти любого подростка.
Сержант кивнул.
– Конечно. Тут уж их связь из чистого удовольствия превратилась в нечто совсем другое. Полагаю, мальчишка испугался и решил обратиться к врачу – и тут Вандерли запаниковал. А то как же! В конце концов, нельзя допустить, чтобы твой племянник говорил всем подряд, что подцепил сифилис, занимаясь с тобой противоестественными делами. Этого хватило бы, чтобы толкнуть любого на крайность. Думаю, он просто схватил парня за ноги – и опля, голова уходит под воду, и через пару минут он уже мертв.
– Да, что‑нибудь в таком духе, – согласился Питт.
Представить случившееся было очень просто: ванная комната с чугунной ванной, быть может, даже с новыми наворотами, под ней газовая горелка, чтобы вода не остывала, полотенца, ароматные масла, и двое, мужчина и подросток. Артур внезапно приходит в ужас, увидев на своем теле язвы, до него доходит, что это такое, – затем короткая борьба, и дальше остается только позаботиться о том, как избавиться от трупа.
Вероятно, все это произошло дома у Вандерли – в вечер, когда у слуг был выходной. Он был один. Ему нужно завернуть тело в простыню, в темноте вытащить его на улицу, отыскать где‑нибудь поблизости в укромном месте канализационный люк и избавиться от трупа, надеясь, что никто этого не увидит.
Это было отвратительно – и совершенно очевидно, теперь, когда стала известна правда. Ну как можно было поверить в то, что убийца Джером? Такое объяснение было гораздо более вероятным.
– Помощь нужна? – предложил Уиттл. – У нас остались кое‑какие вещи из комнаты, которую снимал Альби. Мы ничего полезного в них не нашли, но вы, может быть, найдете, поскольку знаете, что  искать. Но никаких писем и ничего такого не было.
– Я все равно посмотрю, – сказал Питт. – А потом вернусь к нему в комнату и еще раз ее обыщу – может быть, там был какой‑то тайник. Вы говорили, вам удалось установить, что среди клиентов Альби были очень высокопоставленные персоны. Их фамилии вы можете назвать?
Уиттл скорчил гримасу.
– Вы хотите, чтобы вас не любили, да? Если вы только тронете этих господ, поднимется целый ураган визга и жалоб.
– Могу предположить, – угрюмо согласился Питт. – Но я не собираюсь бросать это дело до тех пор, пока не испробовал все, что в моих силах. И мне нет никакого дела до криков.
Порывшись в раскиданных на столе бумагах, сержант отобрал несколько страниц.
– Вот те, с кем, насколько нам известно, был знаком Альби. – Он поморщился. – Конечно, есть еще десятки тех, о ком мы никогда не узнаем. В общем, это все, что нам известно на настоящий момент. А вещи Альби лежат в соседней комнате. Бедолага мало что оставил после себя. И все же, полагаю, он не голодал, а это уже что‑то. И комната у него была достаточно уютной и теплой. Это входит в арендную плату – нельзя же допустить, чтобы благородные господа обнажали свои нежные телеса в леденящем холоде, ведь так?
Питт ничего не ответил. Он знал, что тут они с Уиттлом одного мнения. Поблагодарив сержанта, он отправился в комнату, где хранились немногие пожитки Альби, тщательно осмотрел их, после чего вышел на улицу, сел в омнибус и отправился назад в Блюгейт‑филдс.
Погода стояла отвратительная; пронзительный ветер завывал и стонал на унылых улицах, скользких от дождя и слякоти. Питт узнавал все больше и больше о жизни Альби. Некоторые мелочи имели смысл: любовная записка, связывающая его с Эсмондом Вандерли, клочок бумаги с инициалами, засунутый в подушку, собрат по ремеслу, который что‑то видел или слышал. Однако этого было недостаточно. Инспектор смог бы нарисовать красочную картину жизни Альби и даже его чувств: убогий, алчный, завистливый мир купли‑продажи, отравленный собственническими отношениями, которые нередко заканчивались ссорами и драками, а внутри одиночество, постоянное сознание того, что, как только увянет молодость, закончатся доходы.
Питт рассказал все это Шарлотте. На его сознание тяжело давила безысходность, которой ему хотелось с кем‑нибудь поделиться, а Шарлотте эта информация требовалась для ее начинания. Питт недооценивал силу своей жены. Он поймал себя на том, что говорил с ней как с близким другом; это было хорошее чувство, открывавшее новое измерение в их отношениях.
Времени оставалось катастрофически в обрез, когда инспектор наконец разыскал одного молодого педераста, который, после того как на него надавили, показал, что был на одной вечеринке, где присутствовали и Альби, и Эсмонд Вандерли. Он тогда решил, что они регулярно бывают вместе.
Затем в полицейский участок поступил звонок, и вскоре после этого Этельстан ворвался в кабинет к Питту. Тот сидел, подавленно уставившись на кипу показаний, пытаясь придумать, кого еще можно допросить. Лицо суперинтенданта было бледным, он осторожно прикрыл за собой дверь.
– Можете остановиться, – дрожащим голосом сказал Этельстан. – Теперь это больше не имеет значения.
Питт поднял взгляд, готовый ринуться в бой, чувствуя, как у него в груди вскипает ярость, – но тут он увидел лицо Этельстана.
– Почему?
– Вандерли застрелен. Несчастный случай. Все произошло дома у Суинфордов. У Суинфорда коллекция спортивного оружия. Вандерли рассматривал один из пистолетов, и произошел выстрел. Вам лучше поскорее отправиться туда и увидеть все своими глазами.
– Коллекция спортивного оружия, – с сомнением произнес Питт, поднимаясь на ноги. – В центре Лондона? В кого Суинфорд из него стреляет – в воробьев?
– Черт побери, Питт, откуда мне знать? – устало произнес Этельстан. – Может, оно антикварное или какое там еще. Антикварные ружья – они дорого стоят. Какое это имеет значение? Отправляйтесь туда и выясните, что произошло. Разберитесь с этим делом!
Подойдя к вешалке, Томас взял шарф и обмотал им шею, затем надел пальто и с силой нахлобучил на голову шляпу.
– Слушаюсь, сэр. Я поеду туда и все выясню.
– Питт! – окликнул его вдогонку суперинтендант.
Но инспектор, не обращая на него внимания, спустился на улицу и поймал проезжавшего мимо извозчика.
Когда он приехал к Суинфордам, его тотчас же впустили в дом. Дожидавшийся у двери лакей провел инспектора прямо в гостиную. Мортимер Суинфорд сидел в кресле, уронив голову и обхватив ее руками. Калланта и дети стояли рядом у огня. Отбросив все претензии казаться взрослой, Фанни прижималась к матери. Титус стоял напряженно, делая вид, будто поддерживает мать, однако на самом деле он также крепко держался за нее.
Услышав шаги вошедшего Питта, Суинфорд поднял взгляд. Его лицо было пепельно‑серым.
– Добрый день, инспектор, – дрожащим голосом произнес он, тяжело поднимаясь на ноги. – Кажется, у нас произошел… ужасный несчастный случай. Двоюродный брат моей жены Эсмонд Вандерли находился один в моем кабинете, где я храню старинные ружья. Он взял ящик с дуэльными пистолетами, а дальше… одному Богу известно, что его на это толкнуло, но он достал один пистолет, зарядил его и… – Суинфорд умолк, не в силах сохранять самообладание.
– Он мертв? – спросил Питт, наперед зная ответ. На него наползало странное чувство нереальности происходящего – словно все это было репетицией какого‑то спектакля, и все заранее знали, что скажет каждый.
– Да. – Суинфорд заморгал. – Да, он мертв. Вот почему я вызвал вас. У нас дома недавно установили телефон. Боже мой, я никак не мог предположить, что он понадобится мне для такой цели!..
– Наверное, мне лучше самому взглянуть на тело. – Питт подошел к двери.
– Разумеется. – Суинфорд последовал за ним. – Я вам покажу. Калланта, оставайся с детьми здесь. Я позабочусь о том, чтобы все было сделано как надо. Если хочешь, поднимись наверх; уверен, инспектор не будет иметь ничего против. – Это был не вопрос; Суинфорд не сомневался в том, что у Питта не хватит духа возразить.
Томас остановился в дверях и развернулся; Калланта была нужна ему здесь. Он сам не мог сказать зачем, но чувство это было очень сильным.
– Нет, спасибо, – опередив его, заговорила Калланта. – Я лучше останусь. Эсмонд был моим братом. Я хочу знать правду.
Суинфорд открыл было рот, собираясь возразить, однако в его жене произошла какая‑то перемена, и он это увидел. Быть может, он восстановит свое главенствующее положение в доме сразу же после ухода Питта, но только не сейчас – не здесь, у него на глазах. Сейчас было не время для того, чтобы выяснять, у кого воля сильнее, особенно если уверенности в быстром достижении победы не было.
– Ну хорошо, – поспешно сказал Суинфорд. – Как пожелаешь.
Он провел Питта по коридору в дальний конец дома. У двери кабинета дежурил еще один лакей. Он отступил в сторону, пропуская их внутрь.
Эсмонд Вандерли лежал навзничь на красном ковре перед камином. Пуля размозжила ему голову, пистолет по‑прежнему был у него в руке. Кожа была покрыта ожогами от пороховых газов и кровью. Пистолет лежал на полу, обмякшие пальцы обхватывали рукоятку.
Нагнувшись, инспектор осмотрел труп, ни к чему не прикасаясь. У него в голове лихорадочно метались мысли. Несчастный случай произошел с Вандерли именно сейчас, когда он, Питт, наконец нашел первые крупицы доказательств, привязывающие его к Альби?
Однако он еще не подошел близко – определенно, недостаточно близко для того, чтобы Вандерли впал в панику. На самом деле, чем больше Томас узнавал о том кричаще ярком мирке, в котором жил Альби, тем больше сомневался в том, что ему когда‑либо удастся доказать в суде то, что именно Вандерли убил Альби. Наверняка и Вандерли также это понимал? На протяжении всего расследования он оставался спокойным. И теперь, когда Джерома должны были вот‑вот повесить, самоубийство казалось совершенно бессмысленным.
В том, первом случае запаниковал Артур, догадавшись о том, что означают язвы у него на теле, – но никак не Вандерли. Эсмонд действовал быстро и в определенном смысле четко. Он разыгрывал свою игру до последней карты. Зачем ему было совершать самоубийство сейчас? Его еще не загнали в угол.
Но он знал, что Питт идет по его следу. Пошли слухи – это было неизбежно. Не было никакой возможности подстеречь его, застигнуть врасплох.
И все же для паники было еще слишком рано – и уж определенно слишком рано для самоубийства. А мысль о несчастном случае была просто нелепой…
Выпрямившись, Питт обернулся к Суинфорду. У него в голове постепенно оформлялась одна мысль, пока что еще нечеткая, но крепнущая с каждой минутой.
– Сэр, как вы смотрите на то, чтобы вернуться в гостиную? – предложил он. – Нет смысла обсуждать все здесь.
– Ну… – замялся Суинфорд.
Питт изобразил на лице скорбь.
– Оставим мертвых в покое.
Ему нужно было во что бы то ни стало сказать то, что он собирался сказать, в присутствии Калланты, и даже в присутствии детей, как бы жестоко это ни было. В противном случае все останется на уровне одних лишь домыслов – при условии, что он прав.
Суинфорд не нашел что возразить. Не сказав ни слова, он направился обратно в гостиную.
– Несомненно, инспектор, присутствие моей жены и детей не требуется? – спросил Суинфорд, открывая для них дверь, хотя они не выразили ни малейшего желания уйти.
– Боюсь, мне придется задать им кое‑какие вопросы. – Решительно закрыв дверь, Питт остановился перед ней, перекрывая дорогу. – Они находились в доме, когда это произошло. Вопрос очень серьезный, сэр.
– Проклятие, это был несчастный случай! – громко произнес Суинфорд. – Бедняга мертв!
– Несчастный случай, – повторил Питт. – Вас не было рядом с ним, когда пистолет выстрелил?
– Нет, не было! В чем вы меня обвиняете?.. – Суинфорд шумно вздохнул. – Извините. Я крайне взволнован. Я был очень привязан к покойному. Он был членом нашей семьи.
– Конечно, сэр, – произнес Питт с меньшим сочувствием, чем намеревался. – Очень прискорбный случай. Где вы находились в этот момент, сэр?
– Где я находился? – на какое‑то мгновение Суинфорд растерялся.
– Выстрел должны были слышать во всем доме. Где вы находились, когда он прозвучал? – повторил Питт.
– Я… э… – Суинфорд задумался. – Кажется, я был на лестнице.
– Вы поднимались или спускались, сэр?
– Во имя всего святого, какое это имеет значение! – взорвался Суинфорд. – Эсмонд мертв! Вы что, совершенно бесчувственны к трагедии? Какой‑то тупица заявляется сюда в разгар скорби и начинает задавать вопросы – идиотские вопросы относительно того, поднимался или спускался по лестнице я!
Гипотеза Питта становилась все крепче, все отчетливее.
– Вы находились вместе с мистером Вандерли в кабинете, затем вышли, чтобы подняться наверх – вероятно, в ванную? – не обращая внимания на оскорбление, продолжал он.
– Вероятно. А что?
– Итак, мистер Вандерли остался в кабинете один, с заряженным пистолетом?
– В кабинете много оружия. Я храню там свою коллекцию. Но ни одно ружье, ни один пистолет не были заряжены! Неужели вы думаете, что я держу в доме заряженное оружие? Я не дурак.
– В таком случае мистер Вандерли зарядил пистолет, как только вы вышли из кабинета?
– Ну, получается, что так! И что с того? – Лицо Суинфорда было красным. – Нельзя ли моей семье уйти? Этот разговор очень болезненный – и, насколько я могу судить, совершенно бесполезный!
Питт повернулся к Калланте, по‑прежнему стоявшей рядом с детьми.
– Вы слышали выстрел, мэм?
– Да, инспектор, – спокойно ответила та. Она была бледной как полотно, однако на удивление сохраняла выдержку, словно у нее хватило сил встретить кризис лицом.
– Я сожалею. – Томас извинялся не за вопрос о выстреле, а о том, что собирался сделать дальше.
Пошли слухи о том, что инспектор Питт продолжает расследование, что он вышел на след. Но запаниковал не Эсмонд Вандерли – запаниковал Мортимер Суинфорд. Это он срежиссировал осуждение Джерома – и они с Уэйбурном были готовы верить в вину наставника до тех пор, пока не всплывет жуткая правда. Но если приговор суда будет отменен – или хотя бы поставлен под сомнение высшим светом, – если всплывет правда о Вандерли и его противоестественных похотях, будет уничтожен не только сам Вандерли, но и вся его семья. Дела придут в упадок; не будет больше балов и приемов, обедов в модных клубах, друзья отвернутся – все то, что составляло смысл жизни Суинфорда, рассыплется словно истлевшая ткань, не оставив ничего. И вот в тишине кабинета Суинфорд прибегнул к единственному выходу. Он застрелил своего родственника.
И снова Питт никак не мог это доказать.
Повернувшись к Суинфорду, он заговорил очень медленно, очень раздельно, так, чтобы понял не только сам Суинфорд, но и его жена и дети.
– Я знаю, мистер Суинфорд, что произошло. Я прекрасно знаю, что произошло, хотя не могу доказать это сейчас и, возможно, никогда не смогу доказать. Юноша‑проститутка Альби Фробишер, давший показания на суде Джерома, также был убит – разумеется, вам это известно. Вы выставили из своего дома мою жену за то, что она говорила об этом. Я также расследовал это преступление и многое обнаружил. Ваш родственник Эсмонд Вандерли был гомосексуалистом, и у него был сифилис. Я не смог бы доказать присяжным, что именно он, а не Джером, совратил и убил Артура Уэйбурна.
Инспектор наблюдал за лицом Суинфорда с удовлетворением, пропитанным горькой желчью; на нем не осталось ни кровиночки.
– Вы убили Вандерли напрасно, – продолжал он. – Я вышел на его след, но у меня не было свидетелей, готовых дать показания в суде, не было доказательств, и Вандерли это прекрасно понимал! Он был вне досягаемости закона.
Внезапно краска нахлынула на лицо Суинфорда, и оно стало багровым. Он выпрямился в кресле, стараясь не смотреть на свою жену.
– Вы ничего не сможете доказать! – с бесконечным облегчением, даже уверенностью воскликнул он. – Это был несчастный случай. Трагический несчастный случай! Эсмонд мертв, и на том все закончится.
Питт спокойно выдержал его взгляд.
– О нет, – язвительно возразил он. – Нет, мистер Суинфорд. Это была не случайная смерть. Пистолет выстрелил практически в тот самый момент, как вы вышли из кабинета. Вандерли начал заряжать его, как только вы повернулись к нему спиной…
– Но я повернулся к нему спиной. – Усмехаясь, Суинфорд встал. – Вы не сможете доказать, что это было убийство.
– Да, не смогу, – спокойно подтвердил Питт. Он усмехнулся в ответ – это была ледяная, безжалостная гримаса. – Это было самоубийство. Эсмонд Вандерли покончил с собой. Так я и доложу об этом деле – и пусть люди сами додумываются до правды.
Лицо Суинфорда покрылось потом, он схватил инспектора за рукав.
– Ради всего святого! Люди скажут, что Эсмонд убил Артура, а затем покончил с собой, не выдержав угрызений совести. Они поймут… они скажут, что…
– Да, совершенно верно, – продолжал улыбаться Питт. Он стряхнул руку Суинфорда со свой руки, словно это была какая‑то грязь, пачкающая его, и повернулся к Калланте. – Я очень сожалею, мэм, – искренне произнес он.
Та не обращала внимания на своего мужа, словно его вообще не было, и крепко прижимала к себе детей.
– Тут мы уже ничего не сможем исправить, – тихо промолвила она. – Но мы перестанем отгораживаться ложью. Если свет предпочтет закрыть перед нами двери, кто сможет его в этом винить? Только не я, и я не стану искать оправданий. Надеюсь, вы примете это.
Питт склонил голову.
– Да, мэм, конечно, приму. Когда слишком поздно что‑либо исправлять, нам остается лишь частица правды. Я пришлю полицейского врача и дроги. Могу я чем‑либо вам помочь? – Он искренне восхищался этой женщиной и хотел, чтобы она это знала.
– Нет, инспектор, благодарю вас, – тихо сказала Калланта. – Я сама со всем справлюсь.
Питт ей поверил. Не сказав больше ни слова Суинфорду, он прошел мимо него в коридор и передал дворецкому, чтобы тот занялся всем необходимым. Все было кончено. Суинфорда будет судить не закон, а общество – что будет гораздо страшнее.
И то же самое общество наконец оправдает Джерома. Он выйдет из ворот Ньюгейтской тюрьмы и вернется к Эжени, которая ему предана – и, быть может, даже любит его. И за время долгих поисков нового места, возможно, он научится ценить свою жизнь.
Ну, а Томас вернется к себе домой, к Шарлотте, в теплый уют кухни. Он расскажет все своей жене, увидит ее улыбку – и прижмет ее к себе, крепко‑крепко.