Энн Перри 
Вор с Рутленд‑плейс

Томас Питт – 5

Энн Перри
«Вор с Рутленд‑плейс»

Посвящаю
Отцу – с любовью
Джуди – с дружеским чувством
Городу Торонто – с благодарностью

Глава 1

Шарлотта Питт взяла письмо и взглянула на посыльного с некоторым удивлением. Он смотрел на нее большими умными глазами. Уж не ждет ли вознаграждения? Она надеялась, что нет. Они с Томасом лишь недавно переехали из их бывшего дома в этот – более просторный, с еще одной спальней и небольшим садом, – потратив все свои сбережения.
– Ответ будет, мэм? – бодро промолвил мальчуган, слегка удивленный ее медлительностью.
Обычно его посылали в более богатую часть города; здешние жители услугами посыльных не пользовались. Но именно в таком месте ему бы хотелось жить когда‑нибудь в туманном, взрослом будущем: в собственном отдельном доме с чистым крыльцом, занавесками на окнах, парочкой ящиков для цветов и красивой женщиной, которая встречала бы его вечером на пороге.
– О, – облегченно выдохнула Шарлотта. – Минутку.
Разорвав конверт, она вытащила единственный лист бумаги и прочла:

Лондон, Рутленд‑плейс, 12
23 марта 1886 г.
Моя дорогая Шарлотта!
Недавно у нас случилось нечто столь невероятное и возмутительное, что мне понадобился твой совет. Более того, учитывая, как хорошо ты разбираешься в делах трагического или даже преступного свойства, возможно, ты даже сможешь мне помочь. Конечно, это не имеет ничего общего ни с теми возмутительными делами, в которые, к несчастью, ты оказалась втянута раньше, на Парагон‑уок, ни, слава богу, с тем ужасом, что творился на Ресуррекшн‑роу, – всего лишь небольшая кража.
Но поскольку пропавшая вещица была мне очень дорога, из‑за ее утраты я пребываю в глубоком расстройстве и страстно желаю ее вернуть.
Дорогая, ты ведь поможешь мне в этом, по крайней мере советом? Я знаю, что у тебя есть служанка, которая сможет присмотреть в твое отсутствие за Джемаймой. Если завтра, часам к одиннадцати утра, я пришлю за тобой карету, не будешь ли ты так добра приехать и позавтракать со мной? Заодно и поговорим об этом скверном деле. С нетерпением жду встречи с тобой.
Твоя любящая мать, Кэролайн Эллисон.

Шарлотта сложила письмо и вновь посмотрела на мальчика.
– Если подождешь немного, я напишу ответ, – сказала она с легкой улыбкой и спустя какое‑то время вернулась с запиской.
– Благодарю, мэм.
Посыльный кивнул и умчался. Судя по всему, на большее он и не рассчитывал, а вознаграждение получал от отправителя. В любом случае он оказался достаточно смекалист, чтобы понимать, кто чего стоит и кто готов поделиться имеющимся, а кто нет.
Шарлотта закрыла дверь и прошла по коридору в кухню, где ее полуторагодовалая дочь Джемайма, сидя в яслях, грызла карандаш. Шарлотта рассеянно забрала карандаш, вручив взамен цветной кубик.
– Я же просила не давать ей карандаши, Грейси, – обратилась она к чистившей картошку девчушке‑служанке. – Она не понимает, для чего они. Только жует.
– Даже и не видела, что он у нее, мэм. Дотягивается через прутья до чего угодно. Зато ни в печь, ни в угольный ящик не лезет.
На перилах манежа висели счеты из разноцветных деревянных шариков, и Шарлотта, опустившись на колени, легонько провела по ним пальцами. Привлеченная стуком, Джемайма тут же поднялась. Шарлотта стала отсчитывать шарики, а Джемайма старательно, переводя взгляд со счетов на мать и ожидая одобрения, повторяла за ней слова.
Мысли Шарлотты занимала не столько дочь, сколько мать. Родители на удивление хорошо восприняли ее заявление о намерении выйти замуж – подумать только! – за полицейского. Эдвард слегка поворчал, но вскоре успокоился и лишь спросил, совершенно ли она уверена в том, что делает. Кэролайн же сразу поняла, что ее несносная дочь нашла того, кого действительно любит, и столь радикальное – как в общественном, так и финансовом плане – падение будет для нее гораздо менее тяжелым испытанием, чем любезно устроенный брак с тем, кого она не любит и кто, возможно, не удостоит ее должным вниманием и уважением.
Но хотя родители и любили ее по‑прежнему, вряд ли Кэролайн послала бы за дочерью по делу столь тривиальному, как мелкая кража. В конце концов, подобное случается отнюдь не редко. Если речь идет о безделушке, то ее могла позаимствовать одна из служанок – покрасоваться в свой выходной вечер. Стоит лишь обронить парочку прозрачных намеков – и вещицу тут же вернут. Слуги окружают Кэролайн всю ее жизнь; уж она‑то должна бы уметь решать такого рода проблемы без совета со стороны.
И все же съездить стоит; день будет погожий, а она и так уже порядком загнала себя, приводя новый дом в желаемый вид.
– Завтра мне нужно будет уйти, Грейси, – заметила Шарлотта мимоходом. – Мать приглашает на ланч. Гардины могут подождать и до послезавтра. Тебе же придется присмотреть за Джемаймой и отмыть пол и тот деревянный шкаф, что стоит в углу. И добавь в воду побольше мыла – никак не могу привыкнуть к тому, как он пахнет.
– Да, мэм, надо будет еще и стиркой заняться. А с Джемаймой, если будет хорошая погода, мне погулять?
– Да, было бы чудесно.
Шарлотта выпрямилась. Если она будет отсутствовать большую часть завтрашнего дня, лучше сегодня позаботиться о хлебе и посмотреть, как сидит на ней лучшее дневное платье, провисевшее всю зиму в шкафу. Грейси всего пятнадцать, но она серьезная и проворная и в Джемайме души не чает. Шарлотта еще раньше сказала ей, что через полгода заботиться придется уже о двоих младенцах и на плечи юной служанки ляжет дополнительная нагрузка – как по стирке, так и по готовке и прочей работе по дому. Подобная перспектива Грейси отнюдь не обескуражила; напротив, как показалось Шарлотте, даже обрадовала. Грейси и сама из большой семьи, и шумного, постоянно чего‑то требующего детского общества ей, похоже, даже не хватает.
Томас, пришедший с работы около шести, выглядел уставшим. Большую часть дня он потратил на поиск парочки драгсменов – воров, промышляющих в основном кражами из экипажей, – но результатом хождений стали лишь с полдюжины туманных описаний. Столь опытному инспектору, как он, и не поручили бы это дело, не будь одной из жертв некий знатный джентльмен, обратившийся в полицию с явной неохотой. Мужчина лишился карманных золотых часов, унаследованных от тестя, и отнюдь не горел желанием объяснять их отсутствие.
Шарлотта встретила Томаса с волнением и облегчением, странным, особенным чувством, которое она всегда испытывала при виде своего растрепанного – сбившийся на сторону воротник, измятый костюм – мужа. Несколько долгих минут она продержала его в объятиях, после чего наградила горячим супом и ужином. Столь банальной проблемой, как пропажа одной из безделушек матери, она беспокоить его не стала.
На следующее утро Шарлотта стояла перед псише в спальне, завязывая на шее – так, чтобы скрыть то место на платье, с которого сорвала прошлогодний воротник, – кружевную косынку. В качестве украшения она решила использовать свою лучшую брошку с камеей. Результат оказался вполне удовлетворительным; пусть Шарлотта и была на третьем месяце беременности, видимых изменений в фигуре не наблюдалось, а благодаря стандартному корсету из китового уса – весьма неудобному, пусть и хорошо скрывавшему полноту – она выглядела такой же стройной, как и обычно. Темно‑зеленая шерсть хорошо сочеталась с теплым тоном лица и роскошными волосами, а кружевная косынка смягчала строгость платья, – Шарлотте не хотелось, чтобы Кэролайн сочла ее совсем уж безвкусной.
Прибывшая ровно в одиннадцать карета менее чем за полчаса пересекла город, проехала по тихой и мирной Линкольншир‑роуд и повернула на спокойную, элегантную и утопавшую в зелени Рутленд‑плейс. Она остановилась у белого портика с табличкой «12», и ливрейный лакей, открыв дверцу, помог Шарлотте сойти на мокрую мостовую.
– Спасибо, – сказала она, даже не оглядевшись, словно все вокруг было прекрасно ей знакомо; впрочем, несколько лет тому назад так оно и было.
Дверь открылась прежде, чем она подошла к ней.
– Доброе утро, мисс Шарлотта, – промолвил появившийся дворецкий, слегка наклонив голову.
– Доброе утро, Мэддок.
Шарлотта улыбнулась. Она знала дворецкого с шестнадцати лет; дворецким он служил у них еще в ту пору, когда семья жила на Кейтер‑стрит, задолго до тех убийств, во время которых она познакомилась и вышла замуж за Питта.
– Миссис Эллисон в гостиной, мисс Шарлотта. – Шагнув вперед, Мэддок распахнул перед ней дверь.
Кэролайн стояла посреди комнаты; за спиной у матери в камине ярко пылал огонь, золотые отблески от вазы с нарциссами разбегались по полированному столику. Хозяйка дома была в нежном, как вечернее небо, персикового цвета платье, которое, должно быть, стоило всех денег, что она могла позволить себе потратить на гардероб в месяц. В темных волосах змеились не более дюжины седых нитей. Кэролайн тотчас же шагнула навстречу дочери.
– Дорогая, я так рада тебя видеть. Выглядишь просто замечательно. Входи же и погрейся у огня. Даже не знаю, почему этой весной так холодно. Все вокруг такое чудесное, все пышет жизнью, но вот ветер – просто жуткий. Спасибо, Мэддок. Подавать можно через час.
– Да, мэм. – Дворецкий затворил за собой дверь, и Кэролайн обняла и крепко прижала дочь к себе.
– Тебе следует приезжать чаще, Шарлотта. Мне действительно тебя не хватает. Эмили так занята в эти дни, что я едва ее вижу.
Шарлотта коротко сжала мать в объятиях и отступила на шаг. Ее младшая сестра Эмили вышла замуж за аристократа и теперь пользовалась всеми возможностями, какие только давало ей это положение. Ни она сама, ни мать ни словом не помянули другую ее сестру, Сару, столь жутко погибшую на Кейтер‑стрит.
– Ну, садись же, дорогая. – Кэролайн элегантно устроилась на диване, а Шарлотта напротив нее, в большом кресле. – Как Томас?
– Прекрасно, спасибо. И Джемайма тоже, – сказала Шарлотта и поспешила ответить на все положенные вопросы. – И дом очень удобный, и моя новая служанка справляется более чем удовлетворительно.
Тяжело вздохнув, Кэролайн укоризненно покачала головой.
– Никак не изменишься, а, Шарлотта? Сразу же выкладываешь все, что приходит на ум. Прямая, как паровоз! Даже не знаю, что бы я с тобой делала, не выйди ты замуж за Томаса Питта!
Шарлотта широко улыбнулась.
– Так и водила бы меня по бесконечным противным вечеринкам в надежде убедить мать какого‑нибудь бедняги в том, что я гораздо лучше, нежели кажусь.
– Шарлотта! Прошу тебя!
– Что у тебя украли, мама?
– О, дорогая! Не могу представить, как ты обо всем догадываешься. Ни капельки хитрости… Ты даже полисмена не уговорила бы сказать, который час!
– А мне бы это и не потребовалось, мама. Полицейские всегда с удовольствием скажут, который сейчас час, – конечно, в том маловероятном случае, если им это известно. Если нужно, я могу быть и хитрой.
– Значит, ты все‑таки изменилась за то время, что мы не виделись.
– Что у тебя пропало, мама?
Улыбка на лице Кэролайн угасла. Она колебалась, словно пытаясь подобрать подходящие слова для того, что выглядело совершенно простым.
– Одно украшение, – начала она. – Небольшой медальон на золотой дужке. Не особенно дорогой, конечно же. Повторюсь: он не очень большой, и вряд ли за него много сейчас выручишь. Но очень красивый! Усыпан спереди жемчугом, и, разумеется, он открывается.
– А тебе не кажется, что его могла позаимствовать, рассчитывая тотчас же вернуть, одна из служанок, но забыла? – озвучила Шарлотта свои первые мысли.
– Дорогая, ты же не думаешь, что мне это не приходило в голову? – скорее обеспокоенно, нежели раздраженно ответила Кэролайн. – Но ни у одной из них не было свободного вечера с тех пор, как я видела его в последний раз и когда обнаружила пропажу. И вообще, не верю я в то, что кто‑то из них мог его взять; не верю, и все тут! У судомойки попросту не было такой возможности – да и потом, ей всего‑то четырнадцать. Не думаю, что она на такое способна. Горничная – та, что прислуживает за столом, – губы ее дрогнули в безрадостной улыбке, – тоже порядочная женщина, как и вся прочая прислуга. Я даже не представляла, что Мэддок обладает столь изысканным вкусом в подборе персонала! Природа наградила ее так щедро, что украденные украшения – со всеми вытекающими отсюда рисками – ей совсем ни к чему. А своей собственной служанке я доверяю всецело. Мэри со мной с тех самых пор, как мы переехали сюда, да и пришла она от леди Бакстон, которая знала ее еще ребенком. Она – дочь их кухарки. Нет. – Ее лицо вновь исказила страдальческая гримаса. – Боюсь, это кто‑то посторонний.
Шарлотта решила зайти с другой стороны.
– А с молодыми людьми твои служанки общаются? Быть может, у кого‑то из них есть ухажер?
Кэролайн вскинула брови.
– Нет, насколько мне известно. Мэддок на этот счет очень строг. И уж точно не в доме, не в моей гостиной!
– Полагаю, ты разговаривала с Мэддоком?
– Конечно, разговаривала. Уж очевидные вещи, Шарлотта, я в состоянии сделать и сама! Будь все так просто, я бы не стала тебя беспокоить. – Сделав глубокий вдох, мать медленно выдохнула и едва заметно покачала головой. – Прости, но… все это так ужасно! Даже и представить не могу, что его мог взять кто‑то из наших друзей или же из прислуги, а что еще остается мне думать?
Шарлотта посмотрела на несчастную мать, на ее сплетенные пальцы, выкручивавшие носовой платок с такой силой, что еще немного, и тот порвался бы. Теперь понятно, в чем проблема. Начать расследование, даже просто признать пропажу значило бы посеять сомнение среди всех знакомых матери. Вся Рутленд‑плейс может решить, что Кэролайн подозревает в краже каждого из ее обитателей. Многолетней дружбе придет конец. Возможно, потеряют работу ни в чем не повинные слуги; быть может, даже будет погублена их репутация. Словом, неприятностей и огорчений не оберешься.
– Все в порядке, мама, – быстро проговорила Шарлотта, беря руку Кэролайн в свою. – Сейчас гораздо важнее избежать слухов, нежели вернуть медальон. Если кто‑то будет спрашивать, скажи, что застежка отстегнулась, и он, должно быть, где‑то выпал. С чем ты его носила?
– С темно‑фиолетовым костюмом.
– Так в чем проблема? Он мог отстегнуться где угодно, даже на улице.
Кэролайн покачала головой.
– Застежка была в отличном состоянии, к тому же на цепочке имелся дополнительный фиксатор, который я тоже всегда закрепляла.
– Ради всего святого, не нужно об этом упоминать – если, конечно, кто‑то спросит, чего, вероятно, не случится. Откуда у тебя медальон? От папы?
Взгляд Кэролайн ушел куда‑то в сторону; теперь, поверх плеча Шарлотты, она смотрела на пестревшие за окном, под весенним солнцем, кусты магнолии.
– Нет, с ним бы я объяснилась легко и просто. Это был рождественский подарок твоей бабушки, а ты и сама знаешь, какая у нее память на то, что представляется ей важным!
У Шарлотты возникло странное ощущение, что от нее ускользает что‑то важное, нечто такое, что она слышала, но чего не поняла.
– Но бабушка, должно быть, тоже много чего теряла, – рассудительно заметила она. – Объяснись с ней прежде, чем она заметит его отсутствие. Возможно, она, как обычно, пофыркает, но это не то, чего нельзя стерпеть. Ты же знаешь, какая у нас бабушка. – Она улыбнулась. – Ей только дай повод.
– Да, – сказала Кэролайн, сморгнув, но какая‑то нотка в ее голосе свидетельствовала о том, что дочь ее не убедила.
Шарлотта обвела комнату взглядом: светло‑зеленые занавески, мягкий ковер, ваза со свежесрезанными нарциссами, картины на стене, в углу – пианино, на котором любила играть Сара, на нем – семейные фотографии. Кэролайн сидела на краешке дивана, словно пришла в гости и в любую секунду готова уйти.
– В чем дело, мама? – несколько резко спросила Шарлотта. – Почему этот медальон так для тебя важен?
Кэролайн смотрела вниз, на свои руки, избегая встречаться с Шарлоттой взглядом.
– В нем хранилось кое‑что… личного свойства. Мне не хотелось бы, чтобы это попало в чьи‑либо руки. Это был подарок на память. Уверена, ты понимаешь. А я даже не знаю, у кого он сейчас… Это все равно что знать, что кто‑то читает твои письма!
Шарлотта облегченно выдохнула. Она все еще не знала, чего опасалась, но внезапно напряжение ушло, смытое теплой волной. Все обстояло так просто!
– Ради бога, почему ты мне сразу об этом не сказала? – В том, что воришка откроет медальон, можно не сомневаться. Найдя подобную вещицу, любая женщина первым же делом заглянет внутрь. – Возможно, в тот день ты забыла застегнуть пряжку, и он действительно сорвался? Полагаю, карету ты обыскала как следует?
– О да, тотчас же.
– Когда, на твоей памяти, ты видела его в последний раз?
– Днем я была в гостях у Амброзины – Амброзины Чаррингтон. Она живет в восемнадцатом доме, исключительно очаровательная женщина. – По губам Кэролайн скользнула мимолетная улыбка. – Тебе бы она понравилась. Весьма эксцентричная особа.
Шарлотта никак не отреагировала на столь явный намек. Медальон в данный момент был гораздо важнее.
– Разумеется, – промолвила она сухо. – И в чем же это выражается?
Кэролайн в изумлении подняла на нее глаза.
– О, Амброзина – дама вполне почтенная, даже более чем. Ее дед был графом, а ее супруг, Лоуэлл Чаррингтон, – мужчина в высшей степени респектабельный. Она и сама бывала в высшем обществе, когда выезжала в свет. Конечно, те времена остались в далеком прошлом, но у нее и сейчас сохранилось множество связей.
– Звучит не очень‑то и эксцентрично, – скептически заметила Шарлотта, подумав, что взгляд Кэролайн на эксцентричность разительно отличается от ее собственного.
– Она любит петь, – пояснила Кэролайн. – И репертуар у нее наистраннейший. Даже не представляю, где можно было выучить подобные песни. А еще она крайне забывчива; забывает даже то, о чем в высшем обществе следует помнить каждой женщине – вроде того, кто давал прием на прошлой неделе или же кто с кем состоит в родстве. Иногда допускает совершенно чудовищные оплошности.
После такого пояснения Шарлотта сразу же прониклась к леди Чаррингтон теплыми чувствами.
– Какая молодец! Должно быть, это так забавно…
Ей вспомнились те бесконечные вечера ее еще незамужней жизни, когда Кэролайн возила трех своих дочерей на знакомства с матерями «подходящих» молодых людей и они все сидели в мягких креслах, попивая слегка теплый чай и на глаз прикидывая доход, чувство стиля, цвет лица и приятность друг дружки, в то время как девушки гадали, какому еще зеленому юнцу они будут представлены и какая еще возможная будущая свекровь пройдется сейчас по ним своим оценивающим, жестким взглядом. Шарлотта вздрогнула при мысли о Питте в его кабинете с покрытым линолеумом полом и заваленным грудами бумаг коричневым столом; Питте, бродящем по мрачным аллеям и многоквартирным домам в поисках фальшивомонетчиков и сбытчиков краденого и лишь изредка – уже на других, более чистых и опрятных улицах – преследующем какого‑либо медвежатника, растратчика или даже убийцу.
– Шарлотта? – Голос Кэролайн вернул ее в теплую гостиную на Рутленд‑плейс.
– Да, мама. Возможно, будет лучше никому не говорить о случившемся. В конце концов, если медальон украли, вор вряд ли в этом сознается, а если вернут, то позаимствовавший его, возможно, и не станет заглядывать внутрь, сознавая, что там может находиться нечто личное. А даже если и станет, совсем не обязательно, что он сочтет это примечательным, – все‑таки у каждого свои секреты.
Кэролайн натянуто улыбнулась, упустив из виду тот факт, что вор и не узнает о том, чей именно это медальон, без определенного исследования, которое подразумевает открытие фермуара и чтение дарственной надписи.
– Нет, конечно, нет. – Она поднялась. – А теперь почему бы нам не перекусить? Ты выглядишь очень хорошо, дорогая, но это отнюдь не повод пренебрегать здоровьем. Помни: ты ешь не только для себя одной!
Поданные блюда оказались превосходными и гораздо более изысканными, чем та скудная пища, которую Шарлотта позволяла себе днем в домашней обстановке, так что она решила ни в чем себе не отказывать. Затем они немного прогулялись по саду, и за защищавшими от ветра стенами такой променад оказался весьма приятным. Незадолго до трех они вернулись в гостиную и уже через полчаса принимали первую гостью.
– Миссис Спенсер‑Браун, мэм, – официально объявила горничная. – Сказать, что вы дома?
– Да, разумеется, – быстро согласилась Кэролайн и, лишь дождавшись, когда девушка выйдет, повернулась к Шарлотте. – Живет напротив, в одиннадцатом доме. Муж – ужасный зануда, но сама она всегда полна жизни. Прелестное создание в своем роде…
Дверь вновь открылась, и горничная ввела в комнату посетительницу. Последней было года тридцать три – тридцать четыре; стройная, с тонкими чертами лица, высокой шеей, самой грациозной из всех, что Шарлотта когда‑либо видела, и белокурыми волосами, собранными сзади в пучок по последней моде. Одета гостья была в серовато‑бежевое кружевное платье.
– Моя дорогая Мина, как я рада вас видеть! – проворковала Кэролайн, да так беспечно, будто ее и не одолевали никакие мрачные мысли. – Вы весьма кстати.
Мина тотчас обратила взгляд своих блестящих глаз на Шарлотту.
– Кажется, вы не знакомы с моей дочерью, миссис Томас Питт, – как того и требовал этикет, Кэролайн поспешила представить дочь и гостью друг дружке. – Шарлотта, дорогая, это моя наимилейшая соседка, миссис Спенсер‑Браун.
– Здравствуйте, миссис Спенсер‑Браун. – Шарлотта наклонила голову в чем‑то вроде полупоклона, и Мина ответила ей тем же жестом приветствия.
– Мне так хотелось познакомиться с вами, – сказала она, оглядывая Шарлотту с головы до ног, мысленно отмечая каждую деталь ее одежды, от слегка потертой обуви до приглаженных волос, и все лишь для того, чтобы определить уровень навыков и умения ее служанки, а соответственно, и всего домашнего хозяйства. Для Шарлотты подобные суждения были не внове, и потому оценивающий взгляд она встретила хладнокровно, не моргнув и глазом.
– Как мило с вашей стороны! – промолвила она с открытой и искренней улыбкой. – Уверена, знай я о вас чуть больше, жаждала бы этой встречи не меньше вашего. – Она знала, что Кэролайн смотрит на нее с беспокойством и даже пытается придвинуться ближе, дабы, если что, незаметно пнуть ногой. Шарлотта улыбнулась еще искреннее. – Какая удача, что у мамы такая приятная соседка! Надеюсь, вы останетесь и выпьете с нами чаю?
Мина и не думала уходить, но явно не ожидала услышать подобное предложение с порога, отчего пришла в некоторое замешательство.
– Что ж… благодарю, с удовольствием, миссис Питт. – Все сели; Мина напротив Шарлотты, так, чтобы со своего места разглядывать ее, не будучи заподозренной в бесцеремонности. – Прежде я никогда вас не видела в Рутленд‑плейс. Далеко отсюда живете?
Шарлотта благоразумно решила не упоминать о Джемайме. Такие, как Мина, в полном соответствии с их социальным статусом, были избавлены от необходимости заботиться о детях сами; сперва они заводили кормилицу, затем – сиделку; далее, когда ребенку исполнялось лет пять‑шесть, – няню, и наконец – гувернантку или домашнего учителя, обеспечивая таким образом все потребности ребенка.
– Да не очень, – ответила она спокойно. – Но все мы вращаемся в своем кругу, разве нет?
Кэролайн закрыла глаза, и Шарлотта услышала, как она едва слышно вздохнула.
Мина нашлась не сразу. Ответ не нес в себе ту информацию, на которую она рассчитывала, как и не давал вариантов для продолжения.
– Да. Разумеется. – Она глубоко вздохнула, расправила складки на одежде и начала снова: – Конечно, мы уже имели удовольствие познакомиться с вашей сестрой, леди Эшворд, – очаровательнейшей особой.
Намек – очень деликатный – подразумевал, что уж если у кого‑то вроде Эмили, при ее‑то положении в обществе, нашлось время, то Шарлотте сам Бог велел.
– Уверена, она была не в меньшем восторге от знакомства с вами. – Шарлотта прекрасно знала, что Эмили, вероятно, весь вечер умирала от скуки, но сестра всегда умела скрывать свои чувства; фактически, как и все в их семье, она была особой весьма тактичной.
– Надеюсь, – сказала Мина. – Как я понимаю, у мистера Питта есть какое‑то занятие в городе?
– Да, – честно ответила Шарлотта. – Полагаю, он и сейчас там.
Кэролайн незаметно подвинулась ближе к спинке кресла, словно пытаясь сделаться невидимой.
Мина просияла.
– Ну конечно! Весьма благоразумно. Бездельники быстро попадают в дурную компанию, в итоге попусту растрачивая как свое время, так и деньги, не так ли?
– Абсолютно с вами согласна, – сказала Шарлотта, гадая, чем вызвана эта ремарка.
– Хотя, конечно же, и в городе хватает своих подводных камней, – продолжала Мина. – Разумеется, и у кое‑кого из наших соседей здесь, на Рутленд‑плейс, имеются наистраннейшие привычки, сопряженные с выездами в город! Хотя, конечно, молодые люди склонны к таким вещам, и ожидать от них чего‑то в этом роде вполне естественно. Происхождение и воспитание, знаете ли, рано или поздно, но скажутся всегда!
Шарлотта по‑прежнему не понимала, о чем идет речь.
Кэролайн резко распрямилась.
– Если вы имеете в виду Иниго Чаррингтона, – сказала она с некоторой резкостью, и Шарлотта заметила, как скрестились ее лодыжки и напряглись ноги, хотя мать сознательно пыталась сохранять любезное выражение лица, – то уж у него‑то, насколько мне известно, точно есть друзья в городе, с которыми он обедает при каждой возможности, а возможно, и посещает театры или концерты.
Брови Мины взметнулись вверх.
– Конечно! Остается лишь надеяться, что он сделал мудрый выбор и его друзья достойны его самого. Вы ведь не знали бедняжку Отилию, не так ли?
– Нет. – Кэролайн покачала головой.
На лице Мины отразилось сочувствие.
– Несчастное создание!.. Умерла незадолго до вашего переезда сюда… летом, если не ошибаюсь. Она была так молода – года двадцать два, двадцать три, не больше.
Шарлотта переводила взгляд с одной на другую, ожидая объяснений.
– О, да вы ее и не знаете. – Такой шанс Мина упустить не могла. – Дочь Амброзины Чаррингтон, сестра Иниго. Вот уж действительно случай трагичнее некуда. Летом они куда‑то уезжали на пару недель. У Отилии до отъезда было прекрасное здоровье – по крайней мере, так казалось. А потом бедняжка угасла буквально за две недели. Так ужасно! Ее смерть для нас всех стала сильнейшим потрясением.
– Мне очень жаль, – абсолютно искренне сказала Шарлотта; история внезапно оборвавшейся жизни прозвучала весьма отрезвляюще посреди всей этой глупой болтовни и игр в социальное превосходство. – Как это тягостно – для ее семьи, я хочу сказать.
Изящные пальчики Мины вновь пробежались по складкам платья, еще ровнее разглаживая их на коленях.
– Вообще‑то, они пережили это с величайшей стойкостью. – Ее тонкие брови приподнялись, словно она и сейчас никак не могла в это поверить. – Ими можно только восхищаться, особенно Амброзиной – то есть миссис Чаррингтон, – ее самообладанию остается только позавидовать. Если не знать, как все было, никогда и не поверишь, что такое случилось. Верите или нет, но они никогда о ней даже не вспоминают!
– Тем не менее рана, несомненно, все еще жива, – заметила Шарлотта. – Такое не забывается, как ни веди себя на людях.
– О господи! – огорчилась Мина. – Надеюсь, я невзначай не сказала что‑то такое, что могло причинить вам боль, моя дорогая миссис Питт? Вот уж чего не хотела, так это вызвать у вас какое‑то мучительное воспоминание!
Шарлотта улыбнулась ей, выталкивая из головы мысли о Саре и надеясь, что то же удастся и Кэролайн.
– Никогда бы и не подумала, что вы на такое способны, – мягко сказала она. – Просто мне кажется, всем нам доводилось переживать ту или иную потерю. Должно быть, нет такой семьи на земле, из которой смерть не выдергивала бы одного из близких.
Прежде чем Мина успела с этим любезно согласиться, дверь гостиной открылась, и в комнату вошла очень пожилая дама с раздраженной миной на лице, изысканной кружевной шалью на плечах и в начищенных до блеска черных туфлях.
– Добрый день, миссис Спенсер‑Браун, – произнесла она отрывисто. – Не знала, что сегодня ты принимаешь гостей, Кэролайн. Кухарка ничего не сказала за завтраком. – Она посмотрела на Шарлотту, затем подошла на шаг ближе. – Боже правый! Да это же Шарлотта! – Она насмешливо фыркнула. – Неужто решила вернуться в добропорядочное общество?
– Здравствуй, бабушка. – Шарлотта встала и предложила ей самое удобное кресло – то самое, в котором сама до этого сидела.
Пожилая дама опустилась в него, предварительно поправив подушки и протерев сиденье. Шарлотта присела на стул с жесткой спинкой.
– Для тебя так даже и лучше, – кивнула пожилая дама. – А то спина искривится, если будешь сидеть в этих – в твоем‑то возрасте. Когда я была молодая, девушки всегда сидели прямо. Знали, как нужно себя вести. Нигде не слонялись без компаньонок, вроде походов в театр и тому подобного. А теперь – повсюду электричество! Оно же, должно быть, опасно для здоровья. Одному богу известно, чем наполнен воздух… Впрочем, газовые лампы – не меньшее зло. Если бы Господь хотел, чтобы светло было и днем, и ночью, Он создал бы луну столь же яркой, как и солнце!
Не обращая на нее внимания, Мина вновь повернулась к Шарлотте.
– Так вы ходите в театр одна, миссис Питт? Как это захватывающе! Скажите же нам, а какие‑либо происшествия с вами случались?
Бабушка вытащила носовой платок и громко высморкалась.
Шарлотта уже намеревалась ответить, единственно чтобы досадить бабуле – да, мол, случались, – но решила, что то смущение, в которое придет от такого ответа Кэролайн, перевесит всякое удовольствие.
– Нет‑нет, никогда, – сказала она с легким оттенком сожаления. – А что, такие походы опасны?
– Боже милостивый! – Мина выглядела изумленной. – Представления не имею. Рассказы, конечно, слышала всякие, но… – Внезапно она хихикнула. – Нужно будет спросить у миссис Денбай. Уж она‑то как раз такая особа, у которой достало бы смелости сходить в театр одной, пожелай она этого.
– Не сомневаюсь. – Бабушка наградила ее сердитым взглядом. – Но я часто думаю, что Амариллис Денбай, притом что она вдова и должна бы знать свое место, такая, какая есть и ничуть не лучше. Кэролайн! Мы будем чай пить или до вечера трепать языками?
Кэролайн потянулась за колокольчиком и позвонила.
– Конечно, мы будем пить чай, мама. Мы просто ждали, пока вы к нам присоединитесь. – За долгие годы она уже приучилась называть пожилую женщину «мама», хотя та и была матерью Эдварда.
– Ну да, конечно, – скептически проговорила бабушка. – Надеюсь, хотя бы пирожное будет. Не выношу тот хлеб, что присылает кухарка. Эта женщина просто помешана на хлебе. Вот раньше, когда я держала слуг, пирожные делать умели! Вымуштровать прислугу как следует – вот и все, что и нужно. Главное, спуску не давать – и пирожные у тебя будут по первому же твоему требованию.
– Я и так получаю их, когда хочу, мама! – Кэролайн уже начинала терять терпение. – А заполучить хорошую прислугу сейчас куда сложнее, чем раньше. Времена изменились.
– Не к лучшему! – Бабушка пристально посмотрела на Шарлотту, однако воздержалась от того, чтобы сказать что‑либо о респектабельных женщинах, которые выходят замуж за полицейских – подумать только! – но лишь потому, что в доме находилась посторонняя, которая, даст бог, ничего об этом не знала. Раскрой она рот – и весть об этом разнеслась бы по всей округе. А там уж кто знает, что сказали бы люди, не говоря уж о том, что бы они подумали.
– Не к лучшему! – повторила она. – Женщины работают в конторах, как какие‑то клерки, тогда как должны заниматься домашним хозяйством. Вы когда‑нибудь слышали о подобном? А кто за ними присмотрит, хотелось бы мне знать? Дворецких‑то в конторах нету. Слава богу, и женщин там пока не много. Место женщины – в доме, будь то своем или – если такового не имеется – в чьем‑либо еще!
У Шарлотты на языке уже вертелось несколько ответов, но она предпочла их не высказывать. В итоге разговор вылился в шутливые замечания относительно моды и погоды, с редкими упоминаниями прочих обитателей Рутленд‑плейс и суровыми комментариями бабушки на их счет. Они уже заканчивали, когда, растирая замерзшие руки, вошел Эдвард.
– Вот так сюрприз, Шарлотта, дорогая! – Он просиял, одновременно обрадовавшись и удивившись. – Даже и не знал, что ты здесь будешь, иначе вернулся бы пораньше. – Шарлотта встала, и он торопливо поцеловал ее в щечку. – Выглядишь просто замечательно.
– И чувствую себя так же. Спасибо, папа. – Она отступила, и только тогда он заметил Мину – ее бежевое платье почти сливалось с парчой дивана и подушек.
– Миссис Спенсер‑Браун, как приятно видеть вас у нас в гостях. – Он поклонился.
– Добрый день, мистер Эллисон, – звонко ответила она, переводя взгляд с Эдварда на Шарлотту – вот, мол, как, оказывается, отец даже не знал, что дочь приедет. – Похоже, вы немного замерзли. Почему бы вам не сесть поближе к огню? – Она подобрала юбки, освобождая для него место рядом с собой, на диване.
Откланяться, не показавшись неучтивым, у Эдварда не было никакой возможности; к тому же и место поближе к огню принадлежало ему по праву. Он осторожно опустился на диван.
– Благодарю. Похоже, погода изменилась. Боюсь даже, пойдет дождь.
– В это время года на лучшее вряд ли стоит рассчитывать, – ответила Мина.
Кэролайн беспомощно взглянула на дочь, а затем, позвонив в колокольчик, попросила принести свежезаваренного чаю и пирожных для Эдварда.
На последние он набросился с заметным аппетитом, и в течение следующих нескольких минут за столом шел разговор ни о чем.
– Ты нашла ту брошь, что потеряла, дорогая? – спросил немного погодя Эдвард, поворачивая голову к Кэролайн, но будучи всецело увлеченным пирожным.
Кэролайн окрасилась легким румянцем.
– Нет еще, но она обязательно найдется.
– Даже и не знала, что ты что‑то потеряла! – воскликнула бабушка. – Ты мне не говорила.
– А должна была, мама? – ответила Кэролайн, избегая встречаться с ней взглядом. – Я почти уверена, что если бы вы нашли ее, то вернули бы, не спрашивая.
– И что именно ты потеряла? – Бабушка явно собиралась выяснить все до конца.
– Как это печально! – вступила в разговор Мина. – Надеюсь, брошь была не очень ценной?
– Не сомневаюсь, что она отыщется. – В голосе Кэролайн прозвучала нотка нарастающей резкости. Опустив глаза, Шарлотта увидела, что мать вновь вцепилась побелевшими пальцами в носовой платок.
– Думаю, ты просто положила ее не на то место, – улыбнулась Шарлотта, надеясь, что ее улыбка выглядит не такой притворной, какова она на самом деле. – Быть может, осталась приколотой к какой‑нибудь кофточке, про которую ты и забыла, что надевала.
– Надеюсь, что так, – промолвила Мина, покачав головой. – Не хотелось бы вас огорчать, моя дорогая, но за последнее время это уже не первый случай, когда на Рутленд‑плейс пропадают вещи. – Она остановилась и оглядела их, одного за другим.
– Пропадают? – недоверчиво произнес Эдвард. – Что, черт возьми, вы имеете в виду?
– Пропадают, – повторила Мина. – Мне как‑то претит выразиться иначе.
– Хотите сказать, их крадут? – спросила бабушка. – Я же тебе говорила! Если не держишь слуг в узде и не ведешь хозяйство так, как нужно, именно такого и следует ожидать! Посеешь ветер – пожнешь бурю! Сколько раз повторяла.
– Это не твои слова, бабушка, – едко заметила Шарлотта. – Это из библейской книги пророка Осии.
– Не дерзи мне! – огрызнулась бабушка.
Эдвард, казалось, не замечал ни угнетенного состояния супруги, ни попыток Шарлотты закрыть тему.
– Так вы говорите, были и другие кражи? – спросил он у Мины.
– Боюсь, да. Это так ужасно! Бедняжка Амброзина лишилась восхитительной золотой цепочки – пропала с ее собственного туалетного столика.
– Слуги! – фыркнула бабушка. – Слуги как класс вырождаются. Я уже многие годы твержу об этом! С тех пор как в шестьдесят первом году умер принц Альберт, все изменилось. Вот кто был образцом мужчины! Неудивительно, что несчастная королева пребывает в постоянной печали, – я бы тоже горевала, если бы мой сын вел себя как принц Уэльский. – Она вновь фыркнула от возмущения. – Вся страна в курсе его похождений!
– А у моего мужа исчезла декоративная табакерка с хрустальной крышкой – лежала на каминной полке и тоже куда‑то запропастилась, – продолжала Мина, совершенно не обращая на нее внимания. – А у бедняжки Элоизы Лагард пропал серебряный крючок для застегивания перчаток, прямо из ридикюля, – право же, мне так ее жаль! – Она посмотрела пожилой даме прямо в глаза. – Не могу представить, что у кого‑то из слуг имелась возможность взять все эти вещи. Я хочу сказать, как в моем доме мог оказаться чей‑то еще слуга?
Брови бабушки поползли вверх, ноздри раздулись.
– Тогда, очевидно, у нас, на Рутленд‑плейс, не один нечестный слуга, а несколько! Весь мир с катастрофической скоростью летит в тартарары. Одному богу известно, чем все это закончится.
– Вероятно, закончится все тем, что все обнаружат, что положили эти вещи не на то место, – сказала Шарлотта, вставая. – Было очень приятно познакомиться с вами, миссис Спенсер‑Браун. Надеюсь, у нас еще будет возможность увидеться, но так как погода меняется и, судя по всему, собираются тучи, я уверена, вы извините меня за то, что я вас покину, чтобы успеть вернуться домой до того, как пойдет дождь. – Не дожидаясь ответа, она наклонилась и поцеловала бабушку в щеку, легонько потрепала отца по плечу и протянула руку Кэролайн, словно приглашая ту проводить ее хотя бы до дверей.
Пробормотав обескураженно какие‑то слова, мать поспешила воспользоваться представившейся возможностью. Выйдя вслед за Шарлоттой в холл, она плотно затворила за собой дверь гостиной.
– Мэддок! – резко бросила Кэролайн. – Мэддок!
Появился дворецкий.
– Да, мэм. Прикажете подавать карету для мисс Шарлотты?
– Да, пожалуйста. И, Мэддок, пусть Полли завесит шторы.
– Стемнеет еще по меньшей мере часа через два, мэм, – заметил он с легким удивлением.
– Не перечь мне, Мэддок! – Кэролайн сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. – Поднимается ветер, вскоре пойдет дождь. Предпочитаю этого не видеть. Пожалуйста, сделай так, как я прошу.
– Да, мэм. – Дворецкий послушно удалился, идеально прямой в безукоризненной, без единого пятнышка, черной ливрее.
Шарлотта повернулась к ней.
– Мама, почему этот медальон так для тебя важен? И почему ты хочешь, чтобы окна завесили уже в четыре часа дня?
Кэролайн смотрела на нее каким‑то застывшим взглядом.
Вытянув руки, Шарлотта легонько дотронулась до матери. Под тонкой тканью платья плечо Кэролайн будто окоченело.
Она медленно выдохнула и обратила взгляд на окна, через которые в холл пробивался дневной свет.
– Я не совсем уверена – это звучит так истерично, – но у меня такое ощущение, что за мной кто‑то наблюдает и… ждет!
Шарлотта даже не знала, что сказать. Мама была права, это прозвучало истерично.
– Знаю, это глупо, – продолжала Кэролайн, обнимая себя за плечи и немного дрожа, хотя в холле было очень тепло, – но никак не могу избавиться от этого ощущения. Сколько раз себе говорила, что нельзя быть такой мнительной, что никому не интересно, куда я хожу и что делаю. Но я и сейчас чувствую: кто‑то наблюдает за мной, кто‑то, кто знает… и ждет!
Сама мысль о чем‑то подобном показалась Шарлотте ужасной.
– Ждет чего? – спросила она, пытаясь привнести в вопрос хоть немного здравого смысла.
– Не знаю. Ошибки. Ждет, когда я совершу ошибку.
Шарлотту обуял леденящий ужас. В этом было нечто нездоровое, даже патологическое, граничащее с безумием. Если у матери так сильно расшатались нервы, почему, черт возьми, Эдвард ничего не заметил и не вызвал ее и Эмили, и вообще ничего не сделал? Не пригласил даже доктора! Естественно, бабушка все замечает и все критикует, но так было всегда, сколько Шарлотта себя помнила, и никто никогда не обращал на это внимания.
Кэролайн наконец вышла из оцепенения.
– Надеюсь, ты доберешься домой еще до дождя. Я вообще не думаю, что он пойдет.
Шарлотте было абсолютно все равно, пойдет дождь или даже снег или же нет.
– Ты знаешь, кто взял медальон и другие вещи, мама?
– Нет, конечно, нет! С чего вообще ты такое спрашиваешь? Стала бы я просить тебя о помощи, если бы знала…
– Почему нет? Ты могла захотеть вернуть его без вмешательства полиции, если это была подруга или даже чья‑то хорошая служанка.
– Повторю тебе еще раз: не имею ни малейшего представления!
Внезапно Шарлотта поняла очевидное и прокляла себя за то, что была так слепа, что не разглядела этого раньше.
– Что в медальоне, мама?
– В… медальоне? – сглотнула Кэролайн.
– Да, мама, что в нем?
Она едва не пожалела, что вообще об этом спросила. Кэролайн смертельно побледнела и несколько секунд стояла совершенно неподвижно, словно статуя. С улицы донеслись громыхание колес и фырканье лошади.
– Фотография, – сказала наконец Кэролайн.
Шарлотта посмотрела на нее. Ее собственный голос доносился до нее как будто издалека, исходя от кого‑то бесплотного.
– Чья?
– Д… друга. Просто друга. Но я бы предпочла, чтобы ее никто не видел. Мои чувства могут неправильно понять, мне могут доставить неприятности и даже… – Она остановилась, и ее глаза наконец встретились с глазами Шарлотты.
– Даже что, мама? – очень мягко спросила Шарлотта. Мэддок, с ее плащом в руках, стоял позади, в холле, лакей находился в дверях.
– Даже слегка надавить на меня, – выдохнула Кэролайн.
Шарлотта привыкла к ужасным словам и ужасным же мыслям. Преступления были частью жизни Томаса, а она была так близка с ним, что просто не могла не разделять его боль, смятение или сожаление.
– Хочешь сказать, тебя могут шантажировать? – спросила она.
Кэролайн вздрогнула.
– Да. Полагаю, да.
Шарлотта обняла ее и крепко прижала к себе. Для Мэддока и лакея это, должно быть, выглядело нежным прощальным объятием.
– Тогда мы должны выяснить, где медальон, – прошептала она едва слышно. – И проследить за тем, чтобы ничего плохого не произошло. Не волнуйся! Мы справимся. – Тут она повысила голос до естественного уровня и отступила. – Спасибо за чудесный день, мама. Надеюсь, вскоре я снова навещу вас.
Кэролайн моргнула и шмыгнула носом так, что и сама ужаснулась бы, поймав себя на этом.
– Спасибо, дорогая, – сказала она. – Огромное тебе спасибо.

Глава 2

Спустя три дня Шарлотта получила от матери еще одно письмо, затрагивавшее ту же тему. На этот раз она таки поговорила об этом с мужем. Джемайму уложили спать, и они сидели перед камином – Шарлотта шила, а Питт глядел в огонь и понемногу сползал в кресле все ниже и ниже.
– Томас. – Шарлотта подняла глаза от работы и задержала иголку в воздухе.
Он повернул голову и рывком приподнялся чуть выше, пока ноги не соскользнули дальше по каминной решетке. Свет тепло мерцал и прыгал на ее раскаленной меди.
– Да?
– Я получила от мамы письмо, – как бы между прочим заметила Шарлотта. – Она потеряла украшение и очень расстроена.
Томас прищурился. Шарлотта и не подозревала, насколько хорошо знает ее муж.
– Когда ты говоришь «потеряла», то, насколько я понимаю, не имеешь в виду, что она куда‑то его положила и не может найти? – спросил он.
Шарлотта заколебалась.
– Вообще‑то, я не уверена. Такое вполне возможно. – Она вновь принялась за работу, взяв паузу, чтобы подобрать слова. Кто бы мог подумать, что Томас так быстро схватит суть. Вообще‑то ей казалось, что он уже почти уснул.
Через минуту Шарлотта посмотрела на него и обнаружила, что муж наблюдает из‑под ресниц, ожидая продолжения, и взгляд его ясен. Сделав глубокий вдох, она пустилась напрямик.
– Это медальон с чьим‑то портретом внутри. Мама не говорит, с чьим, но, насколько я понимаю, это некто, чье присутствие она предпочла бы не объяснять. – Шарлотта улыбнулась несколько смущенно. – Быть может, старая любовь, кто‑то, кого она знала до папы?
Томас выпрямился и убрал ноги с решетки. Подошвам стало горячо; если не поостеречься, то так и тапки сжечь недолго.
– И она считает, что кто‑то его украл? – спросил он, озвучивая очевидное.
– Да, полагаю, что так.
– Есть предположения кто?
Шарлотта покачала головой.
– Если и догадывается, то не говорит. И, разумеется, если ей придется обращаться в полицию, неприятности, которые сулит такое обращение, перевесят пользу от возможного возвращения пропажи.
Никаких дополнительных объяснений Питту не требовалось. Он прекрасно знал, что в высшем обществе присутствие полиции в доме воспринимают как некую вульгарность. Люди, конечно, заявляли о взломе, тут уж ничего не поделаешь, но, по крайней мере, взлом – дело стороннее, неприятность, которая может приключиться с каждым, у кого есть что взять. Домашнее же преступление – событие совсем иного свойства. Оно подразумевает расспросы друзей и, как следствие, неловкость, а посему обращение в полицию представлялось чем‑то немыслимым.
– И она ожидает, что ты выступишь в роли осторожного и тактичного детектива? – спросил Томас с широкой улыбкой.
– Я неплохой детектив, – с некоторым вызовом отозвалась Шарлотта. – На Парагон‑уок я догадалась обо всем раньше тебя! – Стоило ей произнести это, как нахлынувшие воспоминания принесли с собой ужас и боль и проскользнувшая похвальба показалась нелепой, почти неприличной.
– Там было убийство, – сдержанно указал Томас. – И ты едва не поплатилась жизнью за свою догадливость. Вряд ли ты станешь подходить к друзьям своей матери и спрашивать: «Вы, случайно, не стащили мамин медальон, а если да, не могли бы вернуть его не открывая, потому что внутри некое свидетельство неблагоразумия или портрет, который можно истолковать как таковое?»
– Не больно‑то ты помогаешь! – сердито бросила Шарлотта. – Будь все так легко, мне не пришлось бы тебя спрашивать.
Он выпрямился, наклонился вперед и взял ее за руку.
– Моя дорогая, если там действительно что‑то личное, то чем меньше говоришь об этом, тем лучше. Оставь ты это!
Шарлотта нахмурилась.
– Тут нечто большее. Она чувствует, что кто‑то наблюдает за ней, следит и выжидает!
Томас наморщил лоб.
– Ты имеешь в виду, что кто‑то уже заглянул в медальон и ждет возможности заняться мелким шантажом?
– Да, пожалуй. – Она сжала его пальцы. – Это ужасно, и мне кажется, мама здорово напугана.
– Если я вмешаюсь, это лишь усугубит дело, – мягко сказал Питт. – Да я и не могу сделать это официально, если она не обратится ко мне.
– Знаю. – Она еще крепче сжала пальцы.
– Шарлотта, будь осторожна. Знаю, ты хочешь как лучше, но, моя дорогая, у тебя же на лице все написано, а твоя деликатность – деликатность несущейся вниз лавины.
– О, это несправедливо! – запротестовала она, хотя умом понимала, что муж прав. – Я буду очень осторожна!
– И все же, думаю, тебе лучше оставить все как есть – по крайней мере, до тех пор, пока некто и в самом деле не предпримет попытку шантажа. Может, все это и выеденного яйца не стоит и твоя мать пугается теней на стене, которые рисуют ее же собственные страхи. Быть может, совесть неспокойна?
– Я не могу ничего не делать, – сокрушенно отозвалась Шарлотта. – Она просила приехать, и я не могу не приехать, когда она так расстроена, и не сделать все, что в моих силах.
– Нет, конечно же, – уступил Томас. – Но, бога ради, не слишком усердствуй. Вопросы могут возбудить любопытство и больше, чем что‑либо другое, породить именно те домыслы, которых она боится!
Понимая, что муж прав, Шарлотта кивнула, но в то же время уже строила планы визита на Рутленд‑плейс на следующий день.

Кэролайн была дома и в волнении дожидалась дочери.
– Моя дорогая, я так рада, что ты смогла приехать, – сказала она, целуя Шарлотту в щеку. – Я запланировала для нас несколько визитов на сегодня, чтобы ты могла познакомиться с другими обитателями площади – особенно с теми, с кем я сама хорошо знакома и в чьих домах была или кто приходил к нам.
У Шарлотты сжалось сердце. Кэролайн явно вознамерилась искать медальон.
– А ты не думаешь, что было бы лучше не заострять на этом внимание, мама? – спросила она как можно беспечнее. – Ты же не хочешь возбудить их любопытство, не хочешь, чтобы все догадались, насколько важна для тебя эта вещь? А вот если ты ничего не будешь говорить, никто ничего и не заметит.
Кэролайн поджала губы.
– Хотелось бы мне в это верить, но я совершенно убеждена, что тот, кто взял ее, уже знает… – Она осеклась.
– Что знает? – спросила Шарлотта.
– Знает, что медальон мой и что он важен для меня, – неловко закончила Кэролайн. – Я же говорила тебе… я чувствую на себе чей‑то взгляд. И не тверди, что это глупо! Сама знаю, что глупо, но я как никогда уверена, что кто‑то наблюдает… наблюдает и посмеивается. – Она поежилась. – И ненавидит! Я… я даже пару раз чувствовала, что кто‑то идет за мной в сумерках. – Щеки ее вспыхнули красными пятнами.
– Судя по всему, этот некто – просто сумасшедший, – проговорила Шарлотта как можно спокойнее. – Очень неприятно, но тут, скорее, кого‑то нужно пожалеть, нежели бояться.
Кэролайн резко дернула головой.
– Я бы предпочла сочувствовать безумию с как можно большего расстояния.
Шарлотта была потрясена. И оттого голос ее прозвучал резче и критичнее, чем следовало бы.
– Как и большинство людей. Думаю, это называется «переходить на другую сторону дороги». – Тут Шарлотта остановилась, осознав, насколько несправедлива. Она пребывала в замешательстве; боялась, что у Кэролайн истерика, и не знала, как с этим быть.
Удивление промелькнуло на лице Кэролайн, быстро сменившись гневом.
– Хочешь сказать, что я должна по‑христиански простить того, кто украл мой медальон и теперь подглядывает за мной и преследует меня? – недоверчиво спросила она.
Пристыженная, Шарлотта злилась на себя. Не следовало ей выражать свои мысли столь откровенно, тем более что к нынешней проблеме они никакого отношения не имеют и едва ли послужат утешением в деле, которое оказалось гораздо глубже, чем она вначале полагала.
– Нет, – сдержанно ответила дочь. – Я просто пытаюсь убедить тебя, что все не так серьезно, как ты считаешь. Если тот, кто украл или нашел медальон, и в самом деле следит за тобой и посмеивается втихомолку, то он, должно быть, не в своем уме, и относиться к нему нужно не со страхом, а скорее с отвращением и, может, чуточку с жалостью. Это ведь не какой‑то личный враг, который желает тебе зла и способен его причинить.
– Ты не понимаешь! – Кэролайн в раздражении прикрыла глаза; лицо ее выдавало напряжение. – Чтобы причинить мне зло, большого ума не надо. Открыть медальон и увидеть портрет будет вполне достаточно. Даже полный идиот способен открыть медальон и увидеть, что внутри портрет не твоего отца.
Шарлотта с минуту помолчала, пытаясь собраться с мыслями. Должно быть, Кэролайн сказала ей далеко не все. По всей видимости, этот портрет не простое романтическое воспоминание из далекого прошлого. Либо воспоминания еще слишком остры и способны причинить боль, либо это портрет какого‑то мужчины, которого она знает теперь, здесь, в Рутленд‑плейс!
– Кто на портрете, мама? – спросила она.
– Друг. – Кэролайн не смотрела на нее. – Один знакомый джентльмен. В этом нет ничего, кроме дани уважения, но это очень легко истолковать неправильно.
Флирт. Шарлотта удивилась лишь на мгновение. Она еще была наивна, когда на Кейтер‑стрит начались убийства, но с тех пор узнала многое. Мало кто может устоять против лести, легкого романа, дабы добавить чуточку остроты пресной каждодневной обыденности. Эдвард не устоял, а чем Кэролайн хуже?
Она хранила в медальоне портрет. Глупо, но так по‑человечески понятно. Кто‑то хранит засушенные цветы, кто‑то – театральные и бальные программки. Мудрые мужья и жены позволяют своим половинам иметь такие маленькие тайны и не выспрашивают, не выкапывают старые мечты в поисках ответов.
Шарлотта улыбнулась, стараясь быть помягче.
– Не волнуйся, мама. У всех есть свои секреты. – Она намеренно выразилась уклончиво. – Смею сказать, если ты не станешь придавать этому большого значения, то и никто не станет. Я вообще не думаю, что у кого‑то возникнет такое желание. У каждого, наверное, есть свои медальоны или письма, которые он не хотел бы потерять.
Кэролайн слабо улыбнулась.
– Ты слишком благожелательна к людям, моя дорогая. Слишком долго не была в свете. Ты смотришь на него со стороны и не видишь деталей.
Шарлотта взяла мать за руку и легонько сжала.
– Прежде всего, высший свет практичен, мама. Он знает, что может себе позволить. Ну, так кому ты хочешь нанести визит? Расскажи мне об этих людях, чтобы я не сболтнула лишнее и не поставила тебя в неловкое положение.
– Боже милостивый! Хотелось бы надеяться… – Кэролайн с благодарностью накрыла ладонь дочери своей. – Вначале отправимся к Чаррингтонам навестить Амброзину. Я рассказывала тебе о ней. Потом, думаю, к Элоизе Лагард. Кажется, о ней я тебе не говорила.
– Нет, но не это ли имя упоминала миссис Спенсер‑Браун?
– Не помню. Как бы то ни было, Элоиза очаровательная женщина, но склонна к уединению и застенчива, так что, прошу тебя, Шарлотта, думай, прежде чем что‑то сказать.
На взгляд Шарлотты, все в Рутленд‑плейс вели весьма уединенную жизнь, в том числе и сама Кэролайн, но она не стала этого говорить. Более широкий, кипучий мир Питта, с его энергией и убожеством, фарсом и трагедией, лишь запутал и напугал бы Кэролайн. В мире Питта реальность не смягчалась уклончивостью и вежливыми словами. Жизнь и смерть того мира, грубого, без прикрас, ужаснула бы обитателей Рутленд‑плейс точно так же, как бесчисленные закостенелые правила и условности светского общества отвратили бы человека постороннего.
– Что Элоиза, хрупкого здоровья, мама? – поинтересовалась Шарлотта.
– Ни о какой болезни как таковой я не слышала, но есть вещи, которые благовоспитанные люди не обсуждают. Мне приходило в голову, что, возможно, у нее чахотка. Выглядит она немного хрупкой, и я пару раз замечала, как она лишалась чувств. Но с нынешней модой трудно сказать, здорова девушка или нет. Признаться, когда Мэри берется за дело всерьез, стараясь затянуть корсет и вернуть мне двадцатидюймовую талию, я и сама порой бываю на грани обморока. – Она печально улыбнулась, и в душе у Шарлотты вновь шевельнулось беспокойство. Мода – это прекрасно, но в мамином возрасте не стоит так уж строго ей следовать.
– В последнее время я вижу Элоизу нечасто, – продолжала Кэролайн. – Быть может, ей вредна ненастная погода. Понять это нетрудно – такие холода стояли. Элоиза такая милая – белейшая кожа и темные глаза, а какая грация. Она напоминает мне стихотворение лорда Байрона: «Она идет во всей красе – светла как ночь…» – Кэролайн улыбнулась. – Такая же хрупкая и нежная, как луна.
– Это он сказал? Про луну?
– Нет, я. Впрочем, ты познакомишься с ней и составишь собственное мнение. Родители ее умерли, когда она была еще совсем девчушкой, лет восьми или девяти. Их с братом воспитывала тетя. Теперь, когда и тетя умерла, они вдвоем большую часть года живут здесь и лишь время от времени уезжают на несколько недель в деревню.
– Миссис Спенсер‑Браун описала ее как ребенка, – заметила Шарлотта.
Кэролайн отмахнулась.
– Ну, Мина просто так выразилась. Элоизе, должно быть, двадцать два – двадцать три, а Тормод, ее брат, по крайней мере на три‑четыре года старше. – Она потянулась к шнурку сонетки и позвонила, чтоб служанка принесла пальто. – Думаю, нам пора. Я бы хотела, чтобы ты познакомилась с Элоизой до того, как потянутся другие.
Шарлотта опасалась, что мать снова поднимет тему медальона, но спорить не стала и, поплотнее запахнув пальто, послушно последовала за ней.
Путь был короткий, и вскоре Амброзина Чаррингтон уже приветствовала их с живостью, немало поразившей Шарлотту. Хозяйка дома оказалась удивительно красивой женщиной с тонкими чертами лица и гладкой кожей с едва заметными морщинками в уголках рта и глаз. Высокие скулы изящно поднимались к крыльям темных волос. Оглядев Шарлотту с интересом и растущим одобрением, она, по‑видимому, неким внутренним чутьем поняла, что перед ней еще одна крайне оригинальная женщина.
– Здравствуйте, миссис Питт, – сказала она с очаровательной улыбкой. – Я так рада, что вы наконец пришли. Ваша мать так много рассказывает о вас.
Шарлотта удивилась. Она и не представляла, что Кэролайн вообще готова говорить о ней в обществе, тем более часто! Открытие принесло неожиданное чувство удовольствия, даже гордости, и она поймала себя на том, что улыбается шире, чем того требует ситуация.
Комната была большая и меблирована несколько аскетично в сравнении с нарядными и вычурными интерьерами, распространенными в настоящее время. Здесь не было обычных чучел животных в стеклянных ящиках и букетов сухих цветов, образцов вышивок или вязаных ажурных салфеток на спинках кресел. В сравнении с большинством гостиных эта казалась просторной, почти пустой. Шарлотта нашла ее довольно приятной, за исключением фотографий на дальней стене, на крышке рояля и на каминной полке. На всех присутствовали довольно пожилые люди; да и сделаны фотографии, судя по фасонам платьев, были давно, несколько лет назад. Ни Амброзины, ни ее детей на снимках не было – скорее предыдущее поколение. Шарлотта предположила, что мужчина, чаще других присутствующий на снимках, – ее муж. Человек, судя по числу его изображений, тщеславный.
Над камином висело с полдюжины образцов в высшей степени экзотического оружия.
– Жуткие, не правда ли? – сказала Амброзина, перехватив взгляд гостьи. – Но мой муж настаивает. Его младший брат был убит в первой афганской войне сорок пять лет назад, и муж развесил их здесь как своего рода мемориал. Служанки постоянно жалуются, что вытирать их просто адский труд. Висят над огнем и только всю пыль собирают.
Шарлотта поглядела на ножи в разукрашенных ножнах и от души посочувствовала служанкам.
– Вот именно! – горячо подхватила Амброзина, наблюдая за выражением ее лица. – И они в отличном состоянии. Бронвен постоянно твердит, что однажды все закончится перерезанной глоткой. Хотя, конечно, это не ее работа – вытирать их. Языческое оружие, как она их называет, и, полагаю, так оно и есть.
– Бронвен? – рассеянно спросила Кэролайн.
– Моя горничная. – Амброзина жестом пригласила гостей сесть. – Отличная служанка, с рыжими волосами.
– Я думала, ее зовут Луиза, – заметила Кэролайн.
– Кажется, да. – Амброзина грациозно расправила юбки на диванчике. – Но лучшую горничную, которая у меня когда‑либо была, звали Бронвен, а я считаю, что хорошее менять не стоит. Теперь всегда называю своих личных горничных Бронвен. К тому же это избавляет от путаницы. Сколько их, этих Лили, Роз и Мэри…
Возразить на это было нечего, и Шарлотте, дабы скрыть улыбку, пришлось повернуться и посмотреть в окно.
– Найти действительно хорошую горничную – дело непростое, – изрекла Кэролайн, продолжая тему. – Так часто те, кто знает свое дело, оказываются нечестными, а те, кому вполне можно доверять, не настолько умелы, как хотелось бы.
– Моя дорогая, да вы чем‑то огорчены, – сочувственно заметила хозяйка дома. – Какая‑то неприятность?
– Даже не знаю, – пустилась в объяснения Кэролайн. – Не могу найти одно украшение – и не знаю, то ли это кража, то ли просто недоразумение. Ужасное чувство. Не хочется быть несправедливой, когда все дело, возможно, – чистая случайность.
– Вещь ценная? – поинтересовалась Амброзина, слегка нахмурившись.
– Не особенно, но это подарок свекрови, и ее заденет, что я обращалась с ним небрежно.
– А может, ей польстит, что из всех ваших украшений кто‑то выбрал именно ее подарок, – предположила Амброзина.
Кэролайн невесело рассмеялась.
– Об этом я не подумала. Спасибо. Буду знать, что ответить, если она сделает замечание.
– Я все же думаю, мама, что ты сама его куда‑то задевала, – вмешалась Шарлотта, пытаясь закрыть эту тему. – Вполне возможно, через день‑два оно найдется. А если ты дашь бабушке повод думать, что оно украдено, она станет обвинять всех подряд и не успокоится, пока не возложит на кого‑нибудь вину.
Кэролайн уловила резкость в голосе дочери и поняла, какую опасность навлекает на себя.
– Ты совершенно права, – отозвалась она. – Будет разумнее ничего ей не говорить.
– Если ты начнешь распространяться о краже, люди, у которых нет своих дел, не преминут влезть в твои, – присовокупила Шарлотта для пущей верности.
– Вижу, миссис Питт, ваша оценка человеческой природы совпадает с моей. – Амброзина потянулась к шнурку сонетки и дернула за него. – Надеюсь, вы выпьете чаю. У меня не только отличная горничная, но и превосходная повариха. Я наняла ее за умение печь пирожные и готовить десерты. Супы у нее выходят ужасные, но поскольку суп меня не волнует, я смотрю на это сквозь пальцы.
– А вот мой муж просто обожает суп, – рассеянно заметила Кэролайн.
– Мой тоже. Но нельзя же иметь всё.
Вошла служанка, и Амброзина отправила ее за чаем.
– Знаете, миссис Питт, – продолжала она, – ваши наблюдения о человеческом любопытстве как нельзя более уместны. В последнее время у меня появилось нехорошее ощущение, что кто‑то проявляет ко мне явный интерес – не добрый интерес, а такой, знаете ли, пристальный, даже злонамеренный.
Шарлотта замерла и почувствовала, как рядом напряглась Кэролайн.
– Весьма огорчительно, – отозвалась она через секунду. – И кто это может быть? У вас есть какие‑то догадки?
– Ни малейшей. И это самое неприятное. Всего лишь повторяющееся раз за разом ощущение.
Дверь открылась, и вошедшая с чаем служанка принесла по меньшей мере полдюжины разного вида пирожных и пирожков, в том числе и со взбитыми сливками.
– Спасибо, – сказала Амброзина, с особенным удовлетворением взирая на фруктовые тарталетки. – Возможно, это всего лишь мое воображение, – продолжила она, когда служанка снова исчезла. – Не думаю, что кто‑то мог бы проявить ко мне подобный интерес.
Кэролайн открыла было рот, но, подумав, промолчала.
– Вы совершенно правы. – Шарлотта поспешила заполнить тишину, не сводя глаз с чайного столика. – У вас весьма искусная кухарка. Ей‑богу, я бы, доведись мне жить с такой женщиной, наверно, ни в одно свое платье не влезла бы.
Амброзина оглядела все еще стройную фигуру молодой женщины.
– Надеюсь, это не означает, что вы больше не придете ко мне?
Шарлотта улыбнулась.
– Напротив, это значит, что у меня теперь не одна, а целых две причины прийти. – Она приняла из рук хозяйки чай и огромный бисквит с кремом. Никто даже и не подумал соблюсти вежливое правило вначале взять хлеб с маслом.
Прошло не более пяти минут, как они приступили к чаю, когда дверь вновь открылась и в комнату вошел седовласый мужчина средних лет. Шарлотта сразу же узнала довольно суровое, с коротким носом лицо с фотографий. Мужчина даже одет был в тот же, что и на снимках, сюртук с жестким воротником и черным галстуком. Должно быть, Лоуэлл Чаррингтон, решила Шарлотта.
Представления подтвердили ее правоту.
– Бутербродов нет? – Он критически оглядел тарелки.
– Не знала, что ты к нам присоединишься, – ответила Амброзина. – Могу позвонить кухарке, если хочешь.
– Уж будь добра! Не думаю, что тебе полезно столько крема, моя дорогая. И мы не должны заставлять наших гостей потакать твоим несколько эксцентричным вкусам.
– О, мы и сами не менее эксцентричны, – отозвалась Шарлотта, не подумав и повинуясь инстинктивному желанию встать на сторону хозяйки, тем более что хлеба ей хватало и дома. – Я так рада, что могу насладиться этими вкусностями в чудесной компании.
Амброзина наградила ее довольной и несколько удивленной улыбкой.
– Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, миссис Питт, что вы напоминаете мне нашу дочь Отилию. Она получала удовольствие от многих вещей и не стеснялась говорить об этом.
Шарлотта не знала, стоит ли дать понять, что она знает о смерти девушки, или это будет выглядеть чрезмерной фамильярностью. От затруднения ее спас Лоуэлл.
– Наша дочь умерла, миссис Питт. Уверен, вы поймете, если я скажу, что нам мучительно тяжело обсуждать это.
Предупреждение, поскольку гостья не сказала ни слова, прозвучало неуместно, и Шарлотта подумала, что хозяин, похоже, не отличается учтивостью, но ради Амброзины сдержалась.
– Конечно. Я и сама редко говорю о тех, кого потеряла, по той же причине.
К ее удовлетворению, он несколько смутился, поскольку, очевидно, не предполагал, что у нее могут быть свои чувства на эту тему.
– Безусловно, – поспешил согласиться мистер Чаррингтон. – Безусловно!
Шарлотта намеренно взяла еще одно пирожное с кремом и некоторое время следила лишь за тем, чтобы не уронить крем на платье.
Беседа, утратив живость и непринужденность, сделалась вежливо‑унылой. Они обсудили погоду, светские новости и возможность – или, по мнению Лоуэлла, невозможность – того, что в Африке могут быть затерянные сокровища, вроде тех, что мистер Райдер Хаггард описал в своем романе «Копи царя Соломона», опубликованном в прошлом году.
– Чушь, – твердо заявил он. – Опасное воображение. Этому парню следовало бы посвятить свое время более достойной цели. Нелепейший способ для взрослого мужчины зарабатывать на жизнь, сочиняя небылицы, дабы вводить в заблуждение впечатлительных женщин и девиц, которые имеют глупость воспринимать его всерьез. Чрезмерное возбуждение умов вредно для их здоровья… и морали!
– А я считаю, это превосходный способ заработка, – сказал, входя в комнату, молодой человек лет двадцати девяти – тридцати. Он взял последнее пирожное, проглотил его, едва ли не целиком, и ослепительно улыбнулся Шарлотте, затем Кэролайн. Поднял чайник проверить, осталось ли там еще что. – Вреда никому, а развлечение тысячам. Привносит немного красок в жизнь тех, у кого даже нет стоящей мечты. А без мечты что за жизнь?
– Отродясь не слыхивал подобной чепухи! – возмутился Лоуэлл. – Пособники разгоряченного воображения и алчности. Если желаешь чаю, Иниго, бога ради, позвони служанке и попроси принести, а не размахивай чайником. Слуги для того и существуют. Ты ведь не был представлен миссис Питт?
Иниго взглянул на Шарлотту.
– Разумеется, нет. Если бы был, то уж, верно, не забыл бы. Здравствуйте, миссис Питт. Не буду спрашивать, как поживаете. Вы явно в добром здравии… и состоянии духа.
– Так и есть. – Шарлотта старалась держаться с достоинством, чего, без сомнения, желала, если и не ожидала, Кэролайн. – И если вы не согласитесь, что то же самое можно сказать и о вас, мне трудно будет вам поверить, – добавила она.
– О! – Он с явным удовольствием вскинул брови. – Женщина с собственным мнением. Вам бы понравилась моя сестра Тили. У нее всегда было свое мнение, порой довольно необычное, следует заметить, но она всегда знала, что думает, и обычно прямо говорила об этом.
– Иниго! – Лоуэлл даже побагровел. – Твоя сестра умерла. Будь добр не забывать об этом и не говори о ней в такой непочтительной и чересчур фамильярной манере! – Он развернулся. – Я прошу прощения, миссис Питт. Такая бестактность, должно быть, смущает вас. – Его тону недоставало убежденности. На его взгляд, Шарлотта была ничуть не лучше их сына.
– Напротив. – Шарлотта поудобнее устроилась на своем месте. – Мне очень легко понять того, кто так живо помнит и с такой бесконечной любовью думает о тех, кого он любил. Мы все переживаем свои потери по‑разному, как для нас легче, и позволяем то же утешение другим.
Лоуэлл побледнел, но прежде чем он успел ответить, Кэролайн поднялась, поставив свою чашку с блюдцем на стол.
– Все было очень мило, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, – но нам нужно нанести еще несколько визитов вежливости. Полагаю, вы нас извините? Моя дорогая Амброзина, надеюсь, мы скоро снова увидимся. Доброго дня, мистер Чаррингтон, Иниго.
Лоуэлл поднялся с кресла и поклонился.
– Доброго дня, миссис Эллисон, миссис Питт. Приятно было познакомиться с вами.
Иниго открыл перед ними дверь и вышел следом в холл.
– Простите, если расстроил вас, миссис Питт, – сказал он, слегка нахмурившись. – Я этого совсем не хотел.
– Вы ничуть меня не расстроили, – ответила Шарлотта. – И, судя по тому, что я услышала, думаю, ваша сестра и в самом деле очень понравилась бы мне. И, разумеется, такого приятного человека, как ваша мама, я уже давно не встречала.
– Приятного? – удивился он. – Большинство считает иначе.
– Полагаю, это дело вкуса, но, уверяю вас, мне она ужасно нравится.
Иниго широко улыбнулся. Все следы беспокойства стерлись с его лица. Он с видимой благодарностью пожал ей руку.
Лакей помогал Кэролайн надеть пальто. Она застегнулась, и Шарлотта приняла свое. Спустя минуту они уже были на улице, на резком мартовском ветру.
Мужчина в проехавшем мимо ландо приветственно приподнял шляпу. Шарлотта успела заметить темную голову с густыми вьющимися волосами и темными внимательными глазами. Экипаж укатил, успев пробудить воспоминание столь острое, что по коже побежали мурашки. Мужчина в карете – Поль Аларик, француз, живший на Парагон‑уок всего в нескольких сотнях ярдов от Эмили и возбудивший много страстей в то лето убийств. Бедняжка Селена была так одержима им, что чуть с ума не сошла…
Вопреки здравому смыслу Шарлотту тоже привлекали его холодный ум, шарм, казавшийся почти непроизвольным, и даже само то, что никто почти ничего о нем не знал – ни о его семье, ни о прошлом, ни к какой социальной категории его отнести. Даже Эмили со всей ее добродетелью и пылом не осталась совсем уж равнодушной.
Неужели же сейчас, в карете, был он?
Шарлотта повернулась и обнаружила, что Кэролайн, выпрямившись, стоит с высоко поднятой головой и разрумянившимися от ветра щеками.
– Ты его знаешь? – изумленно спросила Шарлотта.
Кэролайн решительно зашагала дальше.
– Немного, – ответила она. – Это мсье Поль Аларик.
Шарлотта ощутила, как по телу прокатилась горячая волна. Значит, все‑таки он…
– У него знакомые на Рутленд‑плейс, – продолжала мать.
Шарлотта собиралась добавить, что Кэролайн явно одна из них, но потом, сама толком не понимая почему, передумала.
– Похоже, он человек праздный, – сказала она. Замечание получилось бессмысленным, но разумные слова отчего‑то вдруг покинули ее.
– Он занимается коммерцией. – Кэролайн пошла быстрее, и дальнейшему разговору помешал ветер.
Через двадцать или тридцать ярдов женщины оказались у передней двери Лагардов.
– Они французы? – тихонько спросила Шарлотта, когда дверь открылась и их впустили в холл.
– Нет, – тоже шепотом отозвалась Кэролайн, когда горничная пошла доложить о гостях. – Прадедушка вроде был. Приехал во время революции.
– Революции? Так это же почти сто лет назад было, – прошептала Шарлотта и придала лицу соответствующее случаю выражение вежливого ожидания. Их проводили в гостиную.
– Ну, значит, позже. У меня в голове путаница, потому что твоя бабушка мне все уши историей прожужжала… Добрый день, Элоиза. Позвольте вам представить мою дочь, миссис Питт, – продолжила она на одном дыхании, полностью изменив голос и выражение лица.
Девушка, представшая перед Шарлоттой, была и впрямь, как сказала Кэролайн, красива какой‑то загадочной красотой, сравнимой с прозрачностью лунного света на воде. Волосы у нее были мягкими, пышными и без блеска, в отличие от Шарлотты, у которой они блестели, как полированное дерево, и были настолько тяжелыми, что с трудом удерживались шпильками.
– Как чудесно, что вы зашли. – Элоиза с улыбкой отступила назад, подразумевая, что приглашает их присесть. – Выпьете чаю?
Было несколько поздно, и, вероятно, она спросила просто из вежливости.
– Спасибо, но нам не хотелось бы причинять вам неудобства, – отозвалась Кэролайн, отклонив предложение принятой формулой. Было бы не слишком вежливо сказать, что они уже пили чай в другом доме. Она повернулась к каминной полке. – Какая занятная картина! Почему‑то раньше я ее не замечала.
Лично Шарлотта у себя в доме такую не повесила бы, но вкусы бывают разные.
– Вам нравится? – Элоиза вскинула глаза, на лице промелькнуло радостное удивление. – Я всегда считала, что она придает дому мрачноватый вид, хотя на самом деле это совсем не так. Но Тормод ее очень любит, поэтому я позволила повесить картину здесь.
– Как ваш загородный дом? – задала Шарлотта, не придумав ничего лучшего и зная, что ответ обеспечит их темой на несколько минут вежливого разговора.
Они все еще обсуждали различия между городом и деревней, когда дверь открылась и вошел молодой человек, как сразу поняла Шарлотта, брат Элоизы. Та же шапка темных волос, те же большие глаза и бледная кожа. Большого сходства черт, однако, не наблюдалось, ибо у него был более высокий лоб с зачесанными назад широкой волной волосами и прямо‑таки орлиный нос. Рот широкий, готовый с одинаковой легкостью и смеяться, и – сделала вывод Шарлотта – дуться. Сейчас он прошел вперед с непринужденной, вполне естественной грацией.
– Миссис Эллисон, какое удовольствие видеть вас. – Он приобнял Элоизу. – Полагаю, я не знаком с вашей спутницей?
– Моя дочь, миссис Питт, – улыбнулась Кэролайн. – Мистер Тормод Лагард.
Он склонился в легком поклоне.
– Добро пожаловать на Рутленд‑плейс, миссис Питт. Надеюсь, мы часто будем видеть вас.
– Вы очень любезны, – отозвалась Шарлотта. Тормод сел рядом с Элоизой на широкий диван. – Думаю, что теперь, с приближением весны, я буду навещать маму чаще, – добавила она.
– Боюсь, зима весьма суровая, – ответил Лагард. – Куда больше хочется жаться к огню, чем ходить с визитами. Мы довольно часто уезжаем в наш загородный дом и просто закрываем двери на весь январь и февраль.
Лицо Элоизы оживилось, словно ей вспомнилось что‑то очень приятное. Девушка ничего не сказала, но Шарлотте показалось, что она увидела у нее в глазах отражающийся свет Рождества с елкой и фонариками, сосновыми поленьями и горячими тостами и долгие, счастливые часы дружеского общения, настолько легкого и непринужденного, что и слова не нужны.
Тормод полез в карман и вытащил маленький пакетик.
– Вот. – Он протянул его Элоизе. – Взамен того, что ты потеряла.
Она взяла пакетик, посмотрела на брата, потом на маленький сверток в своей руке.
– Открой! – приказал Тормод. – Он самый обычный.
На лице Элоизы, когда она открывала пакет, было написано удовольствие и предвкушение.
Внутри оказался маленький крючок для застегивания пуговиц с серебряной ручкой.
– Спасибо, дорогой, – мягко проговорила она. – Ты такой внимательный. Хотя, вполне вероятно, я сама виновата. Теперь буду чувствовать себя ужасно глупо, если прежний найдется, и окажется, что я просто куда‑то его сунула. – Она посмотрела на Шарлотту, взглядом выражая извинение и чуточку смущения. – Я потеряла свой старый крючок, который был у меня уже много лет. Думаю, выпал из сумочки, но я вполне могла положить его куда‑нибудь и забыть.
Желание Шарлотты выяснить побольше оказалось сильнее благих намерений помалкивать на эту тему.
– Хотите сказать, что его могли украсть? – спросила она, изобразив удивление.
Тормод отмахнулся.
– Такое иногда случается. Мысль неприятная, однако надо смотреть в лицо реальности – слуги подворовывают время от времени. Но поскольку это, похоже, случилось в чужом доме, лучше ничего не говорить. Было бы весьма дурным вкусом смутить кого‑то из друзей, рассказав об этом. Кроме того, как говорит Элоиза, он еще может найтись – хотя теперь я сомневаюсь.
Кэролайн нервно прочистила горло.
– Но следует ли попустительствовать воровству? – спросила она нерешительно. – Я имею в виду, правильно ли это?
Тон Тормода ничуть не изменился, оставшись таким же небрежным и легким. Он улыбнулся с чуть заметным налетом сожаления.
– Полагаю, нет, если ты уверенно знаешь, кто украл, и имеешь тому доказательство. Но мы не уверены. Единственное, чего мы добьемся, это возбудим подозрения, и, вероятно, весьма несправедливые. Лучше уж оставить все как есть. Расспросы могут повлечь за собой цепь событий, которые трудно будет остановить. Крючок с серебряной ручкой едва ли стоит всего того раздражения, страха и сомнений, которые поднимут расспросы.
– Думаю, вы совершенно правы, – быстро проговорила Шарлотта. – В конце концов, когда некая вещь пропала неизвестно когда и где, это совсем не то, что знать точно, кто ее украл.
– Весьма благоразумно. – Тормод сверкнул улыбкой. – Крики «Держи вора!» не всегда способствуют свершению правосудия.
Прежде чем Кэролайн смогла защитить свою точку зрения, служанка объявила еще одну гостью.
– Миссис Денбай, мэм, – обратилась она к Элоизе. – Сказать, что вы примете ее?
Лицо Элоизы едва заметно напряглось. В другом свете, дальше от окна, перемена в лице могла бы быть и вовсе не видна.
– Да, конечно, Берил.
Амариллис Денбай была из тех женщин, рядом с которыми Шарлотта чувствовала себя неуютно. Она вошла в гостиную с уверенным видом всегдашнего успеха и своей безусловной важности. Назвать ее красавицей решился бы не каждый, но лицо с большими глазами и пухлыми изогнутыми губами было не лишено привлекательности, чему способствовала и аура невинной девочки‑подростка, еще не понимающей потенциала своей возбуждающей страсть женственности. Пышная масса белокурых волнистых волос была уложена небрежно ровно настолько, чтобы не выглядеть неестественными. Дабы достичь такого эффекта, требовалась очень искусная горничная. Платье ее было бесспорно дорогим – ни в малейшей степени не нарочитым, но Шарлотта знала, сколько стоит скроить его так умно, чтобы бюст смотрелся чуть пышнее, а талия – на несколько дюймов уже.
Представление прошло по полной форме. Амариллис смерила Шарлотту оценивающим взглядом и тут же переключила внимание на Тормода.
– Вы придете на суаре к миссис Уоллис в четверг? Очень надеюсь, что придете. Я слышала, пианист, которого она пригласила, великолепен. Уверена, вам понравится. И Элоизе, разумеется, тоже, – добавила она с запоздалой вежливостью.
– Думаю, мы придем, – ответил Тормод и повернулся к Элоизе. – У тебя ведь ничего другого не запланировано, дорогая?
– Ничего. Если этот пианист и впрямь так хорош, будет большим удовольствием его послушать. Я только надеюсь, гости не станут так сильно шуметь, что его не будет слышно.
– Моя дорогая, не можете же вы ожидать, что разговоры прекратятся для того лишь, чтобы послушать пианиста? Только не на суаре, – мягко укорила ее Амариллис. – В конце концов, это в первую очередь светский раут, а музыка – всего лишь развлечение. И, разумеется, она дает людям о чем поговорить, и им не приходится мучительно подыскивать подходящую тему. Иные так неуклюжи, знаете ли. – Она улыбнулась Шарлотте. – Вы так не считаете, миссис Питт?
– Просто уверена в этом, – искренне согласилась Шарлотта. – Некоторые вообще не могут сказать ничего подходящего, тогда как другие говорят слишком много и все невпопад. Мне гораздо больше нравятся люди, умеющие молчать, когда нужно, особенно если играет хорошая музыка.
Лицо Амариллис вытянулось, но намек она предпочла не заметить.
– А вы играете, миссис Питт? – полюбопытствовала она.
– Нет, – откровенно отозвалась Шарлотта. – К сожалению, не играю. А вы?
Амариллис холодно посмотрела на нее.
– Я рисую, – ответила она. – Предпочитаю рисование. Оно не так докучливо, я думаю. Хочешь – смотри, не хочешь – не смотри, дело твое. Ох… – она расширила глаза и закусила губу. – Прошу прощения, Элоиза. Забыла, что вы играете. Я не имела в виду вас, разумеется! Вы никогда не играли ни на чьем суаре.
– Нет. Думаю, я бы ужасно нервничала, – отозвалась Элоиза. – Хотя сочла бы за честь, если б меня попросили. Но, полагаю, меня бы раздражало, если бы все разговаривали и никто не слушал. – Она говорила с чувством. – Музыку надо уважать, а не относиться к ней как к уличным звукам, обоям или всего лишь фону. Тогда она наскучивает прежде, чем ты сможешь оценить ее красоту.
Амариллис рассмеялась высоким, мелодичным смехом, беспричинно вызвавшим у Шарлотты раздражение – быть может, оттого, что ей самой хотелось бы уметь так смеяться и она знала, что не умеет.
– Какой вы философ! – весело воскликнула миссис Денбай. – Предупреждаю вас, дорогая, если вы начнете говорить нечто подобное на суаре, то о популярности можно забыть. Люди не будут знать, что о вас думать.
Шарлотта резко пнула мать в лодыжку, и когда Кэролайн наклонилась, решив, что на нее что‑то упало, Шарлотта притворилась, будто подумала, что они уходят.
– Мама, тебе помочь? – спросила она, затем поднялась и протянула ей руку.
Кэролайн взглянула на нее.
– Мне пока еще не требуется помощь, Шарлотта, – твердо ответила она. Но мысль о том, чтобы снова сесть из чистого упрямства, явственно промелькнула в ее глазах. Секунду спустя она вежливо извинилась, а через несколько минут они уже снова были на улице.
– Мне не нравится миссис Денбай, – с чувством сказала Шарлотта. – Решительно не нравится!
– Это было очевидно. – Кэролайн подняла воротник, затем улыбнулась. – Вообще‑то, мне тоже. Это совершенно несправедливо, потому что я не представляю почему, но нахожу ее крайне раздражающей.
– Она имеет виды на Тормода Лагарда, – заметила Шарлотта в качестве частичного объяснения. – И ведет себя весьма нахально.
– Ты так считаешь?
– Ну, разумеется. Только не говори, что не заметила!
– Конечно же, заметила. – Кэролайн поежилась. – Но мне доводилось видеть много больше женщин, положивших глаз на мужчин, чем тебе, моя дорогая, и я не думаю, что Амариллис была особенно неуклюжа. В сущности, мне кажется, она достаточно терпелива.
– Все равно она мне не по душе.
– Это потому, что тебе нравится Элоиза и ты не можешь не думать, что будет с ней, если Тормод женится, поскольку Амариллис явно ее недолюбливает. Быть может, Элоиза сама выйдет замуж, и это решит проблему.
– Тогда Амариллис было бы гораздо разумнее найти подходящего молодого человека для Элоизы, чем сидеть и унижать ее, не так ли? Это было бы нетрудно, она же так мила… Что случилось, мама? Ты все время горбишься, как на сквозняке, но тут довольно тихо.
– Позади нас кто‑нибудь есть?
Шарлотта обернулась.
– Нет. А что? Ты кого‑то ждешь?
– Нет! Нет, просто… просто у меня такое чувство, что за нами кто‑то следит. Бога ради, не глазей ты так, Шарлотта. Люди подумают, что мы пытаемся заглядывать им в окна!
– Какие люди? – Шарлотта заставила себя улыбнуться в попытке скрыть беспокойство за Кэролайн. – Никого же нет, – рассудительно сказала она.
– Не глупи! – отрезала Кэролайн. – Всегда кто‑нибудь есть – дворецкий, или служанка, задергивающая шторы, или лакей у двери.
– Ну, тогда не стоит и внимания обращать, – с беспечным видом отмахнулась Шарлотта, но в душе ее поселилась тревога.
Ощущение, что за тобой наблюдают – не из праздного любопытства или от нечего делать, но намеренно и систематически, – крайне неприятное. Может, Кэролайн все‑таки почудилось? С чего бы кому‑то следить за ней? Какая может быть тому причина?
Кэролайн вновь ускорила шаг. Они шли так быстро, что юбки хлестали Шарлотту по лодыжкам, и она боялась, что если не будет смотреть под ноги, то споткнется о булыжник и полетит головой вперед.
Кэролайн вихрем повернула у воротного столба и поднялась по ступенькам к двери собственного дома. Лакей еще не заметил женщин, и им пришлось немного подождать. Кэролайн нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и однажды даже оглянулась на дорогу.
– Мама, к тебе кто‑то приставал на улице? – Шарлотта тронула ее за руку.
– Нет, конечно же! Просто… – Она сердито отвернулась. – У меня такое чувство, будто я не одна, даже когда, казалось бы, рядом никого. Я не вижу его, но совершенно уверена, что он видит меня.
Дверь открылась, и Шарлотта вошла вслед за матерью.
– Завесь, пожалуйста, шторы, Мартин, – велела Кэролайн лакею.
– Все, мэм? – удивился Мартин. Дневного света оставалось еще часа два, причем вполне приятных.
– Да, пожалуйста! Во всех комнатах, где мы будем. – Кэролайн сняла пальто и отдала ему; Шарлотта сделала то же самое.
В гостиной перед камином сидела бабушка.
– Ну? – Она оглядела их с головы до ног. – Какие новости?
– О чем, мама? – спросила Кэролайн, поворачиваясь к столу.
– О чем‑нибудь, девочка! Как я могу спрашивать, о чем новости, если не знаю, какие они? Если бы я уже знала их, то они не были бы для меня новостями, не так ли?
Аргумент был неверный, но Шарлотта уже давно поняла, что бабушке бесполезно указывать на что‑то.
– Мы навестили миссис Чаррингтон и мисс Лагард, – сказала она. – Обе совершенно очаровательные.
– Миссис Чаррингтон эксцентрична. – Голос бабушки прозвучал так, словно она откусила зеленой сливы.
– Мне это понравилось. – Шарлотта не собиралась уступать. – Она была очень вежлива, а это, в конце концов, важно.
– А мисс Лагард тоже была вежлива? Чересчур уж она застенчива. Девушка, похоже, вообще не умеет флиртовать, – отрезала бабушка. – Никогда не найдет себе мужа, если будет ходить с таким отрешенным видом, какая бы хорошенькая мордашка у нее ни была. Мужчины, знаешь ли, не женятся только на лице!
– И это хорошо для большинства из нас, – не менее едко отозвалась Шарлотта, глядя на чуть крючковатый бабушкин нос и глаза под тяжелыми веками.
Старуха сделала вид, что не поняла намека, и холодно повернулась к Кэролайн.
– К тебе приходили, пока тебя не было.
– Вот как? – без особенного интереса отозвалась Кэролайн. Вполне обычное дело – пока ты наносишь дневные визиты, тебя обязательно хоть кто‑то да посетит. Тоже часть ритуала. – Надеюсь, они оставили карточку, и Мэддок скоро ее принесет.
– И ты не хочешь узнать, кто это был? – фыркнула бабушка, глядя Кэролайн в спину.
– Не особенно.
– Тот француз со своими иностранными манерами. Забыла его имя. – Она предпочитала не запоминать его, потому что оно не английское. – Но портной у него хороший, я за тридцать лет лучшего не видела.
Кэролайн оцепенела. В комнате повисла тишина настолько полная, что можно было представить, будто слышишь колеса проезжающих через две улицы экипажей.
– Вот как? – повторила Кэролайн неестественно небрежным голосом и запнулась, как если бы порывалась выпалить что‑то еще, но заставила себя подождать, чтобы произносить слова одно за другим. – Он что‑нибудь говорил?
– Само собой разумеется, он что‑то говорил! Или ты думаешь, он стоял тут как истукан?
Оставаясь спиной к присутствующим, Кэролайн вытащила из вазы один нарцисс, укоротила стебель и вернула цветок обратно.
– Что‑нибудь интересное?
– Кто в наши дни говорит что‑нибудь интересное? – ворчливо ответила бабушка. – Героев больше нет. Генерала Гордона убили эти дикари в Хартуме. Даже мистер Дизраэли умер – впрочем, он уж точно героем не был! Да и джентльменом, если уж на то пошло. Но он был умен. Все воспитанные люди покинули этот свет.
– Месье Аларик был невежлив? – удивилась Шарлотта. На Парагон‑уок он был таким безупречно непринужденным и запомнился ей безупречными манерами, даже если за ними часто угадывался юмор.
– Нет, – неохотно призналась бабушка. – Он был вполне вежлив, но ему‑то иначе и нельзя. Родись он лет на сорок раньше, может, из него бы что‑то и вышло. Нынче же нет ни одной приличной войны, на которую мужчина может отправиться и проявить себя, просто нет. По крайней мере, во времена Эдварда был Крым… хотя он и не ходил туда.
– Крым на Черном море, – заметила Шарлотта. – Не понимаю, какое он имеет к нам отношение.
– В тебе нет патриотизма, – обвинила ее бабушка. – Никакого чувства Империи! В том‑то и беда с молодыми. Они не великие!
– Мсье Аларик не оставил записки? – Кэролайн наконец повернулась. Лицо ее пылало, но голос звучал безупречно ровно.
– А должен был? – Бабушка прищурилась.
Кэролайн вдохнула и выдохнула, прежде чем ответить.
– Поскольку я не знаю, зачем он приходил, – она направилась к двери, – то подумала, что он мог оставить записку. Пойду спрошу Мэддока. – И она выскользнула из гостиной, оставив Шарлотту и старую леди наедине.
Шарлотта колебалась. Стоит ли задать вопросы, которые теснятся у нее в голове? Зрение у бабушки плохое, она не видела, как была напряжена Кэролайн, как медленно, с усилием, она повернула голову. Однако слух у бабушки отличный – когда она хочет услышать, – а ум по‑прежнему такой же острый и практичный, как и прежде. Но Шарлотта осознала, что бабушка не может сказать ей ничего, о чем бы она сама уже не догадалась.
– Пожалуй, пойду узнаю, не выделит ли мама экипаж отвезти меня домой, – сказала она через минуту‑другую. – Пока не стемнело.
– Как пожелаешь, – хмыкнула бабушка. – Я вообще не знаю, для чего ты приезжала. Только чтобы нанести визиты?
– Повидать маму, – ответила Шарлотта.
– Дважды на неделе?
Шарлотта не была расположена спорить.
– До свидания, бабушка. Рада видеть, что ты в добром здравии.
Старая леди фыркнула.
– С гонором, – сухо сказала она. – Никогда не умела себя вести. Вот и мужа взяла ниже себя. И в свете нипочем не преуспела бы.

Всю дорогу домой, мягко покачиваясь в отцовском экипаже на рессорах, Шарлотта была слишком поглощена своими мыслями, чтобы сполна ощутить и насладиться удобствами данного вида транспорта в сравнении с омнибусом.
Было ясно как божий день, что интерес Кэролайн к Полю Аларику отнюдь не случаен. Шарлотта помнила слишком много идиотских подробностей собственного пылкого увлечения своим зятем Домиником до того, как встретила Томаса, и не могла ошибиться. Ей было знакомо и деланое безразличие, и хватающие спазмы в животе, с которыми ничего нельзя поделать, и замирание сердца, когда упоминали его имя, когда он улыбался ей. Теперь все это казалось невероятно глупым, и она сгорала от смущения при одном лишь воспоминании.
Но Шарлотта узнавала то же чувство в других; ей доводилось и раньше наблюдать его, и не раз. Теперь она поняла, отчего цепенеет Кэролайн, откуда этот притворно небрежный голос, вымученное безразличие, не удержавшее ее, однако, от того, чтобы чуть ли не бежать к Мэддоку узнать, не оставил ли Аларик записку.
В медальоне наверняка портрет Поля Аларика. Неудивительно, что Кэролайн хочет его вернуть! Это не какой‑то там безымянный обожатель из прошлого, но лицо, узнать которое может любой из обитателей Рутленд‑плейс, даже мальчишки‑коридорные и посудомойки.
И этого никак нельзя объяснить. Нет никакой причины, кроме одной, чтобы носить медальон с его портретом…
К тому времени, как она приехала домой, Шарлотта приняла решение кое‑что рассказать об этом Питту и спросить его совета просто потому, что нести эту ношу в одиночку ей было не по силам. Правда, она не сказала мужу, чей портрет в медальоне.
– Не предпринимай ничего, – с серьезным видом посоветовал Томас. – Будем надеяться, что он потерялся на улице и свалился где‑нибудь в сточную канаву или кто‑то украл его и продал или отдал и его больше никогда не увидит никто, имеющий хотя бы отдаленное представление, кому он принадлежит или чей в нем портрет.
– Но как же мама? – горячо воскликнула Шарлотта. – Она определенно увлечена этим мужчиной и не намерена отсылать его прочь.
Тщательно взвешивая слова, Томас наблюдал за лицом жены.
– Еще какое‑то время, возможно. Но она будет осмотрительна. – Он увидел, как Шарлотта набрала в грудь воздуха, чтобы возразить, и накрыл ее руки ладонью. – Моя дорогая, ты тут ничего не можешь сделать, и даже если бы могла, не имеешь права вмешиваться.
– Она моя мать!
– Поэтому тебе небезразлично – но не дает тебе права вмешиваться в ее дела, о которых ты только догадываешься.
– Я же видела ее! Томас, я в состоянии сложить вместе то, что видела сегодня, медальон – и что будет, если папа узнает!
– Поэтому сделай все возможное, чтобы он не узнал. Конечно же, предупреди мать, чтобы была осторожна и забыла про медальон, но не предпринимай больше ничего. Ты только сделаешь хуже.
Шарлотта смотрела в его светлые, умные глаза. На этот раз он ошибается. Томас хорошо разбирается в людях вообще, но в женщинах она разбирается лучше. Кэролайн требуется нечто большее, чем предупреждение. Ей нужна помощь. И что бы ни говорил Питт, она поможет матери.
Шарлотта опустила глаза.
– Я предупрежу ее… чтобы не искала медальон.
Томас знал жену лучше, чем она думала, и потому не стал ставить ее в положение, где ей пришлось бы солгать. Он откинулся на спинку кресла, смирившись, но не успокоившись.

Глава 3

Питт был слишком занят своими обязанностями, чтобы забивать голову неприятностями Кэролайн. В прошлом ему уже доводилось иметь дело с людьми такого же положения в обществе, но обстоятельства, в которых он видел их, всегда были необычными, обусловленными необходимостью, и он понимал, что то общение мало дало в понимании их убеждений и ценностей. Еще меньше он понимал, что приемлемо в их отношениях, а что нанесет непоправимый вред.
Питт чувствовал, что Шарлотте опасно ввязываться в кражи на Рутленд‑плейс, но знал, что реакция его рождена эмоциями, а не разумом: он боялся, что с ней может что‑то случиться. Уехав с Кейтер‑стрит и оставив родительский дом, она впитала новые убеждения и представления, пусть некоторые и неосознанно, и забыла многое из того, что представлялось само собой разумеющимся ей самой и оставалось естественным для ее родителей. Шарлотта изменилась, и Питт опасался, что она сама не сознает насколько или полагает, что все остальное изменилось тоже. Движимая состраданием, верностью и страстным желанием помочь, она может легко навлечь беду на всех близких.
Но как отговорить ее от этого? Томас не знал. Есть вещи, которые видны лишь на расстоянии.
Он сидел за своим коричневым деревянным столом в полицейском участке, разглядывая бесперспективный список украденных предметов и думая о Шарлотте, когда в кабинет вошел констебль с узким, словно сжатым, лицом, острым носом и живыми глазами.
– Смерть, – лаконично изрек он.
Питт поднял голову.
– Да уж. Необычным такое событие, к сожалению, не назовешь. Чем заинтересовало вас именно это?
Его воображение рисовало переулки, скопища гниющих трущоб, лачуги, подступающие с тыла к крепким, просторным домам почтенных горожан. Люди умирают в них ежедневно и ежечасно: одни от холода, другие от болезней и голода, а кого‑то убивают. Питт мог позволить себе заниматься только последними, да и то не всегда.
– Кто? – спросил он.
– Женщина. – Слова констебль тратил бережливо, как и деньги. – Богатая. Приличный адрес. Замужем.
Уже интересно.
– Убийство? – с надеждой спросил Томас и сам себя устыдился. Убийство – двойная трагедия, не только для жертвы и тех, кому погибший был дорог, но и для убийцы тоже, и тех, кто любил или жалел страдальца с истерзанной душой. Но такая смерть все же не столь заурядно сера и в меньшей степени является неотъемлемой частью неохватной проблемы, чем смерть от уличного насилия или бедности, присущей самой природе трущоб.
– Не знаю. – Констебль неотрывно смотрел на Питта. – Надо выяснять. Может быть.
Томас смерил его холодным взглядом.
– Кто умер? – спросил он. – И где?
– Некая миссис Вильгельмина Спенсер‑Браун, – ответил констебль. – Дом одиннадцать, Рутленд‑плейс.
Питт выпрямился.
– Вы сказали – Рутленд‑плейс, Харрис?
– Да, сэр. Знаете это место, да, сэр?
Харрис добавил «сэр», только чтобы не выглядеть наглецом. Обычно он не утруждал себя излишними любезностями, но Питт был его начальник, а Харрис хотел остаться на этой работе. Даже если это не убийство, что вполне вероятно, смерть в высшем обществе все равно намного интереснее, чем заурядные бытовые преступления, которыми ему пришлось бы заниматься в противном случае. Настоящие загадки попадались не слишком часто.
– Нет, – сурово ответил Томас, – не знаю. – Он встал и отодвинул стул, царапнув им по полу. – Но, полагаю, мы скоро узнаем. Что известно о миссис Вильгельмине Спенсер‑Браун?
– Немногое. – Они взяли свои пальто, шарфы и шляпы и вышли из полицейского участка на мартовский ветер.
– Итак? – потребовал ответа Питт, оглядывая улицу в надежде увидеть пустой кэб.
Харрис прибавил шагу, чтобы не отставать.
– Чуть за тридцать, весьма респектабельная леди, ни в чем предосудительном не замечена. – Впрочем, – добавил он, – это и неудивительно, с таким‑то адресом. Куча денег, куча слуг, судя по всему. Хотя наружность бывает обманчива. Знавал я таких, у которых трое слуг, бомбазиновые шторы – а на столе ничего, кроме хлеба да овсянки. Одна только видимость.
– У миссис Спенсер‑Браун бомбазиновые шторы? – осведомился Питт и резко отскочил в сторону, когда мимо, брызнув на тротуар смесью грязи и навоза, пронесся экипаж. Чертыхнувшись себе под нос, он громко крикнул: – Извозчик!
Харрис поморщился.
– Не знаю, сэр. Только что получил сообщение. Сам там еще не был. Нужен кеб, сэр?
– Ну, разумеется! – Томас сердито зыркнул на него. – Дубина! – буркнул он себе под нос, но уже в следующую секунду вынужден был забрать слово назад – Харрис живо выскочил на дорогу и остановил кеб чуть ли не на ходу.
Через минуту они сидели в тепле экипажа, бодрой рысью несущего их к Рутленд‑плейс.
– Как она умерла? – продолжил Питт.
– Яд, – ответил Харрис.
Томас удивился.
– Откуда вы знаете?
– Доктор так сказал. Он нас и вызвал. У него один из этих новых аппаратов.
– Каких новых аппаратов? О чем вы говорите?
– О телефонах, сэр. Аппарат, который вешают на стенку и…
– Я знаю, что такое телефон! – резко оборвал подчиненного Питт. – Стало быть, доктор позвонил по телефону. Кому он позвонил? У нас ведь нет телефона!
– Своему другу, который живет прямо за углом от нас… некоему мистеру Уордли. Этот мистер Уордли и послал к нам своего человека с запиской.
– Понятно. И доктор сказал, что ее отравили?
– Да, сэр, таково его мнение.
– Что‑нибудь еще?
– Пока нет, сэр. Отравлена сегодня пополудни. Ее горничная обнаружила.
Питт вытащил часы. Четверть четвертого.
– Во сколько? – спросил он.
– Примерно в четверть третьего или чуть позже.
Должно быть, служанка пошла узнать, ждать ли им гостей к чаю или не собирается ли миссис Спенсер‑Браун выходить сама, подумал Питт. Он уже знал кое‑что о привычках в высшем свете и заведенном дневном распорядке.
Спустя несколько минут они уже катили по Рутленд‑плейс, и Томас с интересом оглядывал аккуратные фасады домов, чуть отстоящих от тротуара, с идеально чистыми проходами, кое‑где затененными деревьями, и обращенными к свету окнами. К одному из домов подъехала карета, лакей помог леди сойти и закрыл за ней дверцу. Чуть дальше отъезжала другая. В одном из этих домов жила Кэролайн. Питт никогда там не был; стороны пришли к молчаливому согласию, что такой визит доставил бы неловкость как хозяевам дома, так и самому Томасу. Они встречались время от времени, но на нейтральной территории, где какие‑либо сравнения были невозможны, хотя ни те, ни другие к ним вовсе и не стремились.
Кэб остановился, они вышли и расплатились.
– Одиннадцать, – сказал Харрис, когда они поднялись на крыльцо.
Дверь открылась еще до того, как они подошли к ней, и лакей впустил их с такой поспешностью, какую только позволяло его достоинство. Никто здесь не хотел, чтобы в округе топталась полиция и все соседи видели, что одному из них пришлось ее вызвать. Нерасторопность в таком деле могла обойтись лакею дороже даже, чем продвижение по службе.
– Инспектор Питт, – сдержанно представился Томас, сознавая присутствие трагедии, какого бы рода она ни оказалась.
Он привык к смерти, но она не переставала трогать его, и он по‑прежнему не знал, что говорить перед лицом утраты. Слова тут значения не имели. Ему не хотелось показаться банальным или бесчувственным, но Томас боялся, что именно таким часто и предстает, просто потому что чувствует это извне. Он незваный гость, чужак, напоминание о самых мрачных возможностях, самое неприятное объяснение.
– Да, сэр, – отозвался лакей. – Вы, без сомнения, захотите поговорить с доктором Малгру. За мистером Спенсер‑Брауном послана карета, но он пока еще не вернулся.
– Вы знаете, где он? – спросил Питт чисто по привычке.
– Да, сэр. Он отправился в город, как всегда. Мистер Спенсер‑Браун, полагаю, имеет интерес в нескольких предприятиях. Состоит в совете директоров ряда важных коммерческих фирм и одной газеты. Пожалуйста, сюда, сэр, я провожу вас в утреннюю гостиную, где ожидает мистер Малгру.
Питт и Харрис последовали за ним через холл в заднюю половину дома. Оглядывая обстановку, Томас отметил, что в нее вложены очень большие деньги, пусть даже только для того, чтобы пустить пыль в глаза. Если бы у Спенсер‑Браунов возникли финансовые затруднения, несколько картин с лестницы и из холла обеспечили бы их таким доходом, на который Питт мог бы прожить несколько лет. Верно оценивать стоимость картин он научился благодаря профессиональным связям в мире искусства.
Огонь в камине утренней гостиной только что не рвался наружу, и Малгру стоял так близко к нему, что Питту показалось, будто он чувствует запах подпаленной шерсти брюк. Доктор оказался мужчиной плотного сложения, с густыми седыми волосами и седыми усами. Глаза его слезились, а нос заметно покраснел. Когда полицейские вошли, он громко чихнул и вытащил из кармана большой носовой платок.
– Простуда, – объяснил он то, что в объяснении не нуждалось. – Отвратительная штука. Лекарства от нее нет. И никогда не было. Я – Малгру. Полагаю, вы из полиции?
– Да, сэр. Инспектор Питт и констебль Харрис.
– Здравствуйте. Ненавижу холодную весну – нет ничего хуже, разве только холодное лето.
– Я так понимаю, горничная нашла миссис Спенсер‑Браун мертвой, когда пошла узнать насчет планов на день? – спросил Питт. – Служанка позвонила вам?
– Не совсем так. – Малгру убрал платок. – Она сказала дворецкому – что, полагаю я, вполне естественно. Дворецкий пошел посмотреть сам, потом отправил ко мне лакея. Я живу тут за углом и сразу пришел. Сделать ничего уже не мог. Бедняжка была мертва. Я позвонил приятелю, Уильяму Уордли, а уж он отправил записку вам. – Доктор снова чихнул и выхватил платок.
– Вам надо чем‑то полечиться, – сказал Питт, отступая на шаг. – Попить горячего, горчичники…
– Лекарства нет. – Малгру покачал головой и махнул рукой. – Ничего не помогает… Яд, но пока не могу наверняка сказать какой.
– Вы вполне уверены? – Томасу не хотелось оскорбить доктора, слишком явно подвергая сомнению его компетентность. – Не могла ли это быть какая‑то форма заболевания?
Малгру прищурился и пристально посмотрел на инспектора.
– Клясться не стал бы, но не хочу ждать, пока смогу сказать точно. Тогда вам слишком поздно будет осматривать место преступления. Не дурак, знаете ли.
Питт не без труда сдержал улыбку и постарался придать лицу более приличествующее случаю выражение.
– Спасибо. – Ничего более соответствующего ситуации он не придумал. – Насколько я понимаю, вы были постоянным врачом миссис Спенсер‑Браун?
– Естественно. Потому они меня и позвали. Совершенно здоровая женщина. Обычные мелкие недомогания время от времени, но у кого их не бывает?
– Не могла ли она принять слишком большую дозу какого‑нибудь лекарства?
– Ничего такого я ей не давал. Время от времени случалась простуда или приступ меланхолии. Но от этого лекарства нет, знаете ли. Просто часть жизни – смирись и прими достойно. Немного сочувствия, если удастся, и хороший сон.
Питт вновь удержал улыбку.
– А как насчет остальных в доме? – спросил он.
– Что? А. Сомневаюсь, что у нее достало бы глупости выпить чужое лекарство. Она‑то была неглупа! Но, с другой стороны, полагаю, могла. Когда дело касается лекарств, здравого смысла хватает не всем. – Он снова громко чихнул. – Прописывал мистеру Спенсер‑Брауну одно лекарство от желудочных колик. Хотя, думаю, он сам же в них и виноват. Пробовал сказать ему это, да только нарвался на резкую отповедь.
– Желудочные колики? – переспросил Питт.
– Из‑за рациона питания главным образом. – Малгру покачал головой и высморкался. – Ест всякую дрянь, неудивительно, что у него колики. Странный парень – как будто от этого какой‑то прок! – Доктор косо взглянул на инспектора, словно ожидая возражений.
– Точно, – согласился Томас. – Большая доза этого лекарства могла бы привести к смерти?
Малгру состроил кислую мину.
– Полагаю, могла, если размешать все и выпить.
– Есть ли вероятность случайной передозировки? Если, к примеру, у миссис Спенсер‑Браун были желудочные боли и она подумала, что облегчит их, одолжив лекарство мужа?
– Велел держать запертым в шкафчике, но, полагаю, если он не послушался, она могла принять. Но не столько, чтобы принять по ошибке смертельную дозу.
– Инструкции на пузырьке?
– На коробке. Это порошок. И да, само собой, они есть. Не раздаю яды направо и налево, знаете ли.
– Яды?
– Оно содержит белладонну.
– Ясно. Но мы пока не знаем, отчего она умерла. Или, по крайней мере, если и знаем, вы этого не сказали? – Он смотрел с надеждой.
Малгру взглянул на него поверх платка и торжественно высморкался. Полез в карман за другим и не нашел. Питт вытащил свой запасной и спокойно протянул ему.
– Благодарю. – Малгру взял платок. – Вы джентльмен. Это‑то меня и удручает. Не могу пока поклясться, но у меня сильное подозрение, что ее убила белладонна. Очень похоже. На плохое самочувствие определенно не жаловалась. Только вернулась с раннего визита к кому‑то из соседей – и умерла в течение пятнадцати‑двадцати минут после того, как вошла в гостиную. Совершенно внезапно. Ни рвоты, ни крови. И конвульсий, по‑видимому, не было. Увеличенные зрачки, сухой рот – именно так бывает от белладонны. Сердце останавливается.
Вся картина встала вдруг перед Питтом: умирающая в одиночестве женщина, стесненное дыхание, боль, свет меркнет, оставляя ее перед лицом тьмы, паралича и ужаса…
– Бедняжка, – произнес Томас вслух, удивив самого себя.
Харрис смущенно прокашлялся.
Лицо Малгру смягчилось, и в глазах, когда он посмотрел на Питта, мелькнуло что‑то похожее на одобрение.
– Может быть, и самоубийство, – медленно проговорил он. – По крайней мере, теоретически. Причины не знаю, но так обычно и бывает. Одному Господу ведомо, какие тайные страдания скрываются за вежливыми масками, которые носят люди. Ей‑богу, я не знаю!
Сказать было нечего; молчание казалось единственным подобающим ответом. Питт подумал, что надо бы не забыть послать Харриса найти коробку с лекарством мистера Спенсер‑Брауна и определить точно, сколько его было использовано.
– Хотите посмотреть на нее? – спросил Малгру через минуту.
– Да, пожалуй, – ответил Томас.
Малгру медленно направился к двери; Питт с Харрисом проследовав за ним через холл, мимо сурово стоящего на страже лакея, вошли в гостиную с задернутыми в знак признания смерти шторами.
Это была большая комната с изящными креслами со светлой обивкой и диванами во французском стиле – гнутые ножки и много резного дерева. Повсюду вышивки, изобилие искусственных цветов из шелка и несколько приятных пасторальных акварелей. В иных обстоятельствах это была бы очаровательная, пусть и несколько перегруженная вещами комната.
Вильгельмина Спенсер‑Браун лежала на кушетке – голова запрокинута, глаза и рот широко открыты. Ни умиротворением, ни покоем сна здесь и не пахло.
Питт подошел и, ни к чему не притрагиваясь, присмотрелся. Душа ушла, и не осталось ни той приватности, куда не позволено вторгаться, ни чувств, которые можно было бы задеть, но он все равно вел себя так, как если бы все это было. Томас ничего не знал о ней, была ли она доброй или жестокой, щедрой или скупой, смелой или трусливой; но ради себя, как и ради нее, он хотел выказать ей хотя бы немного уважения.
– Вы увидели все, что хотели? – не оборачиваясь, спросил он Малгру.
– Да, – ответил доктор.
Инспектор подвинул ее чуть вперед, придав положение, в котором она выглядела так, будто прилегла отдохнуть, сложил ей руки, хотя расцепить их не смог, и опустил веки.
– Она пробыла тут минут пятнадцать‑двадцать до того, как ее обнаружила служанка? – спросил он.
– Так она говорит.
– Что бы это ни было, оно подействовало быстро. – Питт повернулся и осмотрелся – ни стакана, ни чашки видно не было. – Что она ела или пила? – Он нахмурился. – Здесь, похоже, ничего нет. Служанка что‑нибудь убирала?
– Спрашивал. – Малгру покачал головой. – Сказала, что нет. На взбалмошную девицу не похожа. Не вижу, с чего бы ей лгать. Думаю, когда нашла свою хозяйку мертвой, ей было не до уборки.
– Значит, она приняла это не здесь, – заключил Питт. – Жаль. Упростило бы дело. Что ж, вам придется провести вскрытие и сказать мне, что это было и, если возможно, сколько и когда.
– Естественно.
Питт еще раз взглянул на тело. Больше узнать от него было нечего. Никаких признаков насилия, но, с другой стороны, поскольку миссис Спенсер‑Браун была одна, он и не ожидал найти их. Она приняла яд по доброй воле; но знала жертва или нет, что это было, еще предстоит выяснить.
– Давайте вернемся в утреннюю гостиную, – предложил Питт. – Не вижу здесь ничего, что могло бы нам помочь.
Все поспешили к огню. В доме не было холодно, но холод в мыслях передавался телу.
– Что она была за женщина? – спросил Питт, когда дверь закрылась. – И не прячьтесь за профессиональной конфиденциальностью. Я хочу знать, самоубийство это, несчастный случай или убийство, и чем скорее узнаю, задавая как можно меньше вопросов родным, тем легче будет для них. Им и без того тяжело придется.
Малгру состроил несчастную мину и высморкался в платок Питта.
– Не могу представить несчастный случай, – сказал он, глядя в пол. – Неглупая женщина, по‑своему толковая, сообразительная, все мигом подмечала. Менее рассеянной женщины мне знать не доводилось.
Томасу не нравился вопрос, который он должен был задать, но ни избежать его, ни облечь в более мягкую форму возможным не представлялось.
– Была ли причина, по которой она могла бы покончить с собой?
– Нет, иначе я сказал бы об этом.
– Привлекательная, женственная, изящная особа. Мог у нее быть любовник?
– Наверное, если бы она захотела. Но если вы спрашиваете, известно ли мне о чем‑то таком, то нет, неизвестно. Никогда никаких сплетен о ней не слышал – даже тех, что передаются по секрету. – Доктор посмотрел Питту в лицо.
– А как насчет мужа? – не отставал инспектор. – Могла ли у него быть женщина, любовница? И не могло ли это довести его жену до самоубийства?
– Олстон? – Малгру удивленно вскинул брови. Мысль эта явно не приходила ему в голову. – Я бы сказал что это крайне маловероятно. Такой, знаете ли, бесстрастный тип. С другой стороны… кто знает, плоть полна сюрпризов. Нет ничего более диковинного в человеческом существе, чем его пристрастия в данной сфере. Мне пятьдесят два года, и двадцать семь из них я был доктором. Казалось бы, ничто не должно меня удивлять – но ведь удивляет!
Иные, еще более неприятные мысли посетили Питта – мысли о других мужчинах, мальчиках, даже детях. Узнай жена о чем‑то подобном, жизнь могла показаться невыносимой. Но это всего лишь ни на чем не основанное предположение.
За этими мыслями последовали другие. Шарлотта говорила о кражах, об ощущении слежки. Вдруг эта женщина была воровкой и, когда поняла, что ее разоблачили, покончила с собой перед лицом несмываемого позора? Общество жестоко, оно редко прощает и никогда ничего не забывает. На Питта словно дохнуло страданием, холодным, как январский снег. Бедная женщина. Если он узнает, что это так, то найдет способ избежать огласки.
– Не придавайте большого значения тому, что я болтаю, инспектор. – Малгру посмотрел на него серьезно. – Я ничего не имею в виду, просто рассуждаю.
Томас заморгал.
– Я так и понял, – осторожно сказал он. – Когда такое происходит, уверенности не может быть ни в чем.
Из холла донесся какой‑то шум, голоса, то повышающиеся, то стихающие, после чего дверь резко распахнулась.
Все одновременно обернулись, понимая, чего ожидать, и страшась этого. Только Харрис держался спокойно, зная, что ему не придется ничего говорить.
Олстон Спенсер‑Браун предстал перед ними, потрясенный и негодующий.
– Кто вы такой, черт побери, сэр? – Он просверлил Питта гневным взглядом. – И что делаете в моем доме?
Томас понимал и принимал его гнев, но избежать дальнейшей неловкости не было никакой возможности.
– Инспектор Питт, – представился он. – Мистер Малгру позвал меня, как того требовал его долг.
– Долг? – возмутился Олстон, резко поворачиваясь к Малгру. – Это мой дом, сэр! И это моя жена умерла! – Он сглотнул. – Упокой, Господи, ее душу. Это не ваша забота! Вы больше ничего не можете для нее сделать. Должно быть, у бедняжки случился сердечный приступ. Дворецкий сказал мне, что она умерла еще до того, как вы прибыли. Не представляю, зачем вы все еще здесь. Разве что из любезности сообщить мне лично, за что я благодарю вас. Теперь можете считать себя свободным от всех обязательств как врача, так и друга. Премного благодарен.
Никто не сдвинулся с места.
– Она умерла не от сердечного приступа, – медленно проговорил Малгру, чихнул и полез за платком. – По крайней мере, не от него как такового. – Он высморкался. – Боюсь, его вызвал яд.
Краска отхлынула от лица Олстона, он даже покачнулся. Сыграть такое потрясение было невозможно, в этом Питт не сомневался.
– Яд? – с трудом переспросил мистер Спенсер‑Браун. – Что, во имя всего святого, вы имеете в виду?
– Мне очень жаль. – Малгру медленно поднял голову и посмотрел на него. – Очень жаль. Но она съела или выпила что‑то, что ее отравило. Думаю, либо белладонна, либо нечто подобное, но точно сказать пока не могу. Пришлось вызвать полицию. У меня не было выбора.
– Абсурд! Нелепость! Мина никогда бы… – Не найдя слов, растерянный и преданный собственным рассудком, Олстон замолчал, отказавшись от попыток что‑либо понять.
– Идемте. – Малгру подошел к нему и потянул к большому мягкому креслу.
Питт выглянул в холл и крикнул лакею принести бренди. Бренди принесли. Инспектор налил и дал Олстону; тот выпил, не ощутив ни вкуса, ни удовольствия.
– Не понимаю, – повторил он. – Нелепость какая‑то. Этого не может быть!
Говорить об этом Томасу было крайне неприятно, но ничего другого ему не оставалось.
– Полагаю, вам не известно ни о какой‑либо трагедии, ни о страхе, которые могли бы довести вашу жену до состояния столь сильного расстройства, – начал он.
Олстон вытаращил глаза.
– На что вы намекаете, сэр? Что моя жена совершила самоубийство? Как… как вы смеете? – Подбородок его затрясся от ярости.
– Можете ли вы представить обстоятельства, при которых ваша супруга приняла бы яд случайно, сэр? – спросил он.
Олстон открыл рот. И тут же закрыл. До него дошел весь смысл вопроса. Несколько секунд он силился найти иной ответ и наконец выдавил:
– Нет. Не могу. Как и не могу вообразить какой‑либо причины, по которой она приняла бы его намеренно. Мина была совершенно счастливой женщиной, имела все, что только можно пожелать. Она была мне прекрасной женой, и я был рад дать ей все, что она хотела: комфорт, место в обществе, путешествия, когда она того желала, одежду, драгоценности – да положительно все. Я сам человек вполне умеренный, не подвержен приступам ярости, не склонен к крайностям. Вильгельмину любили и уважали, чего она и заслуживала.
– Стало быть, ответ нужно искать в чем‑то другом. – Питт высказывал свои выводы как можно мягче. – Надеюсь, вы понимаете, сэр, что мы обязаны продолжать следствие, пока не установим причины.
– Нет… нет, я не понимаю! Почему вы не можете позволить бедной женщине упокоиться с миром? – Олстон выпрямился и поставил стакан с бренди на стол. – Теперь мы уже ничем не можем ей помочь. Но можем, по крайней мере, выказать уважение ее памяти. Строго говоря, я требую этого!
Вот это Питт терпеть не мог. Он знал – это будет, потому что это естественно. Большинство людей чувствовали и делали бы то же самое, но легче от этого не становилось. Все это было знакомо ему; он проходил через это много раз, много раз произносил эти слова, но для того, к кому он обращался, это всегда было впервые.
– Мне очень жаль, мистер Спенсер‑Браун, но ваша жена умерла при невыясненных обстоятельствах. Это мог быть несчастный случай, хотя, по вашим же словам, такое представляется маловероятным. Это могло быть самоубийство, но никто не знает причины, по которой она могла бы это сделать. И это могло быть убийство. – Он посмотрел на Олстона и встретился с ним взглядом. – Я должен знать – закон должен знать.
– Это абсурд, – тихо проговорил Олстон, слишком потрясенный, чтобы злиться. – Чего ради кто‑то мог желать Мине зла?
– Не имею представления. Но если кто‑то все же желал, этого человека надо найти.
Олстон уставился на пустой стакан перед ним. Все ответы представлялись ему невозможными, однако разум подсказывал, что один из них должен быть правдой.
– Хорошо, – сказал он. – Но я был бы признателен, если бы вы помнили, что наш дом в трауре, и соблюдали возможные приличия. Вы, может быть, привычны к внезапной смерти, и для вас она чужой человек, но я – нет, и она моя жена.
Питт не проникся к нему инстинктивной симпатией. Спенсер‑Браун был человеком суетливым и осмотрительным, тогда как Томас – экстравагантным и импульсивным, но в нем было достоинство, и оно требовало уважения.
– Да, сэр, – сдержанно отозвался инспектор. – Я видел смерть много раз, но, надеюсь, никогда не смогу воспринимать ее равнодушно, без скорби и сострадания.
– Спасибо. – Олстон поднялся. – Полагаю, вы захотите опросить слуг?
– Да, пожалуйста.
Всех их привели одного за другим, но никто не смог сообщить ничего, кроме того, что Мина пришла домой пешком в начале третьего, что лакей впустил ее, что она поднялась наверх, в гардеробную, и что вскоре после четверти третьего горничная обнаружила ее мертвой в гостиной на диване, где ее и увидели Питт и Малгру. Разумеется, никто не знал, что она ела или пила со времени завтрака, который был в середине утра – слишком рано, чтобы она проглотила яд тогда.
Когда слуги ушли, а Харрис был послан найти коробку с лекарством Олстона от желудочных колик и провести положенный осмотр кухни и других мест, Питт повернулся к Малгру.
– Не могла она принять что‑то в том доме, где была с визитом между завтраком и возвращением домой? – спросил он.
Малгру выудил очередной платок.
– Зависит от того, что это было. Если я ошибаюсь и это не белладонна, значит, нам придется начинать заново. Но если это была белладонна, тогда – нет, не думаю. Белладонна действует довольно быстро. Не представляю, как Вильгельмина могла принять ее в другом доме, пройти весь путь сюда, подняться наверх, привести себя в порядок, спуститься вниз и только тогда умереть. Сожалею. Пока вам лучше предполагать, что она приняла яд здесь.
– Кто‑то из слуг? – Питт в это не верил. – В этом случае нетрудно будет выяснить, кто из них принес ей что‑то – только зачем?
– Рад, что это ваша работа, а не моя. – Малгру с отвращением посмотрел на платок, и Питт отдал ему свой лучший. – Благодарю. Что вы собираетесь делать?
Томас потуже затянул кашне и сунул руки в карманы.
– Собираюсь нанести несколько визитов, – сказал он. – Харрис займется приготовлениями к перевозу тела. Полицейский хирург сделает вскрытие, разумеется. Полагаю, вам надо будет помочь мистеру Спенсер‑Брауну. Он выглядит вконец разбитым.
– Да. – Малгру протянул руку, и Питт пожал ее.
Пять минут спустя он был на улице, замерзший и несчастный. Оставалось еще одно, и отказаться от этой обязанности он не мог. Если Шарлотта права, то на Рутленд‑плейс происходит что‑то очень не хорошее: мелкая кража, подглядывание, слежка… Нельзя исключать, что смерть Мины – трагический результат происходящего здесь.
Дрожащей рукой Томас постучал в дверь Кэролайн. Для того чтобы задать ей вопросы, которые он должен задать, приятной процедуры не существовало. Она воспримет их как несносное вмешательство в ее личную жизнь, а тот факт, что это делает именно он, не улучшит, а только ухудшит дело.
Служанка его не знала.
– Да, сэр? – спросила она с некоторым удивлением. Джентльмены обычно не наносят визиты в этот час, особенно незнакомые, и это нескладное, неопрятное создание на крыльце, с растрепанными волосами, в расстегнутом пальто, здесь определенно не ждали.
– Будьте любезны, передайте миссис Эллисон, что ее хочет видеть мистер Питт. – Томас прошел мимо нее прежде, чем она успела возразить. – По срочному делу.
Имя было знакомое, но служанка не могла сразу вспомнить откуда. Она заколебалась, не зная, впускать его дальше или крикнуть на помощь слуг‑мужчин.
– Да, сэр, извольте подождать в утренней гостиной, – с сомнением произнесла она.
– Конечно.
Питт послушно позволил выпроводить себя из холла в тишину задней комнаты, куда через пару минут и вошла Кэролайн. Лицо ее горело.
– Томас! Что‑то случилось с Шарлоттой? – воскликнула она. – Она больна?
– Нет, нет, она вполне здорова. – Он протянул руки, чтобы дотронуться до нее успокаивающим жестом, затем вспомнил свое место. – Боюсь, тут нечто другое.
Тревога схлынула моментально, но внезапно, словно ее окликнули, вернулась, и Питт без слов понял: Кэролайн боится, что Шарлотта рассказала ему о медальоне с предательским портретом. В интересах дела было бы позволить ей и дальше так думать, поскольку она могла бы проговориться о чем‑то, но слова сорвались с языка вопреки доводам рассудка.
– Боюсь, миссис Спенсер‑Браун умерла сегодня днем, и причина ее смерти пока не ясна.
– Боже мой! – Шарлотта в ужасе прижала ладонь ко рту. – Какой ужас! А бедный Олстон… мистер Спенсер‑Браун… уже знает?
– Да. С вами все в порядке? – Женщина побледнела, но, похоже, прекрасно владела собой. – Может, позвать служанку?
– Нет, нет, спасибо. – Кэролайн опустилась на софу. – Спасибо, что пришел, Томас. Очень любезно с твоей стороны. Прошу тебя, присаживайся. Не люблю смотреть на тебя вот так – это ужасно неудобно. – Она вздохнула и задумчиво расправила юбки. – Судя по тому, что ты здесь, надо полагать, речь не идет о смерти по естественным причинам? Несчастный случай? Из‑за чьей‑то неосмотрительности, быть может?
Инспектор сел напротив.
– Мы пока не знаем. Но это не дорожная авария, не падение или что еще вы имеете в виду. Похоже, это был яд.
Она вздрогнула и недоверчиво взглянула на него.
– Яд! Какой ужас – и какой абсурд! Должно быть, это был сердечный приступ, удар или еще что. Просто какая‑то истеричная служанка, начитавшись бульварных романов… – Она осеклась, сплетя пальцы на коленях. – Хочешь сказать, что это убийство, Томас?
– Я не знаю, что это. Убийство, несчастный случай, самоубийство… – Нужно продолжать; чем дольше избегать этого, тем более искусственным и более акцентированным оно покажется потом. – Шарлотта рассказала, что в округе произошла серия мелких краж и что у вас бывает неприятное ощущение, будто за вами наблюдают.
– Рассказала? – Кэролайн замерла, потом выпрямилась. – Я бы предпочла, чтобы она сохранила это в тайне, но теперь говорить об этом уже поздно. Да, у нескольких человек пропали небольшие вещицы, и если ты собираешься бранить меня за то, что я не вызвала полицию…
– Вовсе нет, – сказал Томас резче, чем хотелось бы. Ему не нравилось такое отношение Кэролайн. – Просто сейчас, когда случилась смерть, я бы хотел спросить вашего мнения: не считаете ли вы вероятным, что миссис Спенсер‑Браун была воровкой?
– Мина? – Кэролайн удивленно округлила глаза.
– Это может быть причиной, по которой она совершила самоубийство. Если вдруг осознала, что не может контролировать пагубное влечение.
Кэролайн нахмурилась.
– Я не понимаю, что значит «не может контролировать». Воровство – это всегда дурно. Я могу понять людей, которые воруют из‑за отчаянной нужды, но Мина ни в чем не нуждалась. И в любом случае все те вещи, которые пропали, не представляют большой ценности, это просто всякие безделицы: носовой платок, крючок для застегивания пуговиц, табакерка… Зачем, бога ради, Мине их брать?
– Случается, люди берут что‑то, потому что не могут ничего с собой поделать.
Говоря это, Томас понимал, что объяснение бесполезно. Свои моральные установки Кэролайн получила еще в детстве, когда добро и зло были абсолютны, и хотя жизнь и научила ее сложности в человеческих отношениях, право собственности – один из краеугольных камней общества и порядка, основа всей нравственности – никогда не подвергалось сомнению. Непреодолимые влечения – следствие страха и голода – даже принимаются, пусть и без сочувствия; или там, где дело касается плоти, по крайней мере в мужчинах – но не в женщинах, разумеется. Однако навязчивые состояния, вызванные одиночеством или несоответствием, расстройством или иными мрачными безымянными страданиями, – вне понимания, за пределами мыслимого.
– Я все равно не понимаю, что ты имеешь в виду, – тихо сказала теща. – Быть может, Мина знала, кто крадет вещи. Она время от времени делала намеки, что знает больше, чем ей следует говорить. Но не мог же кто‑то убить ее просто для того, чтобы скрыть несколько мелких краж? Я хочу сказать, что укравшую что‑то служанку, разумеется, увольняют, но возбуждать дело вряд ли станут – из‑за неловкости. Не только перед собой, но и перед друзьями. Никому не хочется делать заявления и отвечать на вопросы. Но если происходит убийство, тут уж выбора нет – человека повесят. Полиция позаботится об этом.
– Если поймаем – да.
Питт не хотел вдаваться сейчас в моральное обоснование системы наказаний. Их мнения никогда не сойдутся. Они и говорить будут о разном, представляя миры, не встречающиеся даже на грани воображения. Кэролайн не знала, что такое топчак или карьер, не чувствовала вони от грязных завшивленных тел или больных тюремной лихорадкой, не видела стертых до кровавых мозолей пальцев, щиплющих паклю, – не говоря уж о камере смертника и веревке.
Кэролайн поглубже опустилась в мягкие подушки дивана, зябко ежась и думая о прошлых ужасах и смерти Сары.
– Прошу прощения, – быстро проговорил Томас, догадавшись, куда увели ее воспоминания. – Пока еще нет оснований полагать, что это было убийство. Вначале нужно поискать причины, по которым миссис Спенсер‑Браун могла сама лишить себя жизни. Это деликатный вопрос, но самоубийство не предполагает уважения к чувствам. Вы случайно не знаете, не было ли у нее романтической связи, которая могла довести до такого отчаяния?
В голове у Питта билась внушенная Шарлоттой мысль о том, что у самой Кэролайн любовная связь на стороне, и мысль эта звучала так громко, что он почти ожидал от Кэролайн ответа на нее, а не на те приглаженные слова, которые он произнес вслух. Томасу стало неловко, словно он заглянул в окно чьей‑то спальни.
Если Кэролайн и удивилась, то виду не подала. Возможно, она даже ожидала такого вопроса.
– Если и была, то я определенно ни о чем гаком не слышала. Должно быть, Мина была необычайно осмотрительна. Разве что…
– Что?
– Разве что это был Тормод, – задумчиво проговорила она. – Пожалуйста, Томас, ты должен понять, что я облекаю в слова просто слабые догадки, вероятности – не более того.
– Понимаю. Кто такой Тормод?
– Тормод Лагард. Он живет в доме номер три. Мина знала его много лет и явно была к нему неравнодушна.
– Он женат?
– О нет. Живет с младшей сестрой. Они сироты.
– Что он за человек?
Кэролайн на мгновение задумалась, прежде чем ответить, взвешивая факты того рода, которые он желает знать.
– Он очень привлекательный, – сказала она осторожно, – в романтическом смысле. Есть в нем нечто такое, что кажется недосягаемым, – некая замкнутость, отстраненность, одиночество. Он из тех мужчин, в которых женщины влюбляются, потому что к ним невозможно приблизиться настолько, чтобы разрушить иллюзию. Он всегда остается чуточку недостижимым. Сейчас в него влюблена Амариллис Денбай, а до нее были другие.
– А он… – Питт не знал, как приемлемо выразить то, что он хочет спросить.
Кэролайн улыбнулась, внезапно заставив почувствовать себя неуклюжим и очень молодым.
– Нет, насколько мне известно. В противном случае, полагаю, я бы услышала. Свет ведь очень мал, особенно на Рутленд‑плейс.
– Понятно. – Лицо Томаса пылало от прилившей крови. – Стало быть, миссис Спенсер‑Браун могла страдать от безответной любви?
– Возможно.
– А что вы знаете о мистере Спенсер‑Брауне? – спросил Питт, переходя к другой теме, требовавшей серьезного изучения. – Не мог ли он иметь связи с другими женщинами? И не могла ли миссис Спенсер‑Браун, узнав об этом, наложить на себя руки?
– Олстон? Боже милостивый, нет! В такое почти невозможно поверить. Конечно, он довольно приятный в своем роде, но пылким его никак не назовешь. – Кэролайн бледно улыбнулась. – Бедняга. Представляю, как он расстроен ее смертью – и характером ее, и самим фактом. Выясни все как можно быстрее, Томас. Подозрения и досужие домыслы ранят глубже, чем, думаю, ты можешь себе представить.
Питт не стал спорить. Кто может сказать, что понимает всю бездонную глубину боли другого?
– Я постараюсь, – пообещал он. – Вы можете рассказать мне что‑то еще?
Инспектор знал, что должен спросить ее о предполагаемом преследователе. Не мог ли тайный наблюдатель, кто бы он ни был, узнать о Мине и Тормоде Лагарде, если там было что знать; или о том, что Мина – воровка, если кражи и впрямь ее рук дело? Был и другой вариант: если Мина узнала, кто вор, и ее за это убили.
А вот еще такая мысль: Мина была воровкой и стащила что‑то настолько потенциально опасное для владельца, что ее убили ради возвращения компрометирующей вещицы. Чего‑то вроде медальона с предательским портретом внутри или даже улики, еще более компрометирующей… Что еще могла она украсть? Поняла ли цену украденного и не попробовала ли приложить руку к шантажу – необязательно ради денег, быть может, исключительно ради власти над кем‑то…
Питт взглянул на гладкое, с персиковым румянцем лицо Кэролайн, высокие скулы и тонкую шею, напомнившую ему о Шарлотте, длинные изящные руки – точно как у нее. И не смог заставить себя спросить.
– Нет, – искренне ответила теща, не догадываясь о битве в его душе. – Боюсь, пока больше ничего.
И вновь он упустил возможность.
– Если что‑нибудь вспомните, пришлите записку, и я сразу приеду. – Томас поднялся. – Как вы сказали, чем скорее мы узнаем правду, тем менее болезненным это будет для всех. – Он дошел до двери и обернулся. – Полагаю, вы знаете, где миссис Спенсер‑Браун была сегодня в первой половине дня? Она навещала кого‑то поблизости, потому что ходила пешком.
Лицо Кэролайн чуть заметно напряглось, и она затаила дыхание, понимая, что это значит.
– О, ты не знал? Она ходила к Лагардам. Я была чуть позже у Чаррингтонов, и кто‑то упомянул об этом – сейчас не помню кто.
– Спасибо, – мягко ответил Питт. – Быть может, это объяснит, что случилось. Бедная женщина. И бедный мужчина. Пожалуйста, не рассказывайте об этом никому больше. Будет лучше по возможности сохранить все в тайне.
– Конечно. – Кэролайн сделала шаг к нему. – Спасибо, Томас.

Глава 4

В отличие от Питта Шарлотта с Кэролайн не деликатничала, и главным образом потому, что боялась, и это чувство, острое и сильное, перевесило осторожность, которая в ином случае смягчила бы ее слова. Воспоминания о потрясении и разочаровании нахлынули с такой силой, как будто это было вчера. Однако потребность защитить теперь была сильнее, потому что она видела все намного отчетливее и со стороны, не ошеломленная, как тогда, собственными эмоциями.
– Мама, уповать на то, что Мина могла принять яд случайно, бессмысленно, – откровенно сказала Шарлотта, сидя в гостиной Кэролайн на следующий день.
Она приехала сразу же после того, как услышала новость от Питта. Слухи разлетаются быстро; можно совершить ошибку даже на одной‑единственной встрече.
– Тяжело поверить, что бедная женщина была настолько несчастна, что сама лишила себя жизни, – продолжала она, – и еще тяжелее, что кто‑то настолько ненавидел ее, что совершил убийство, но закрывать глаза на это значит отгораживаться от правды.
– Я уже рассказала Томасу то немногое, что знаю, – печально вздохнула Кэролайн. – И даже высказала несколько неосторожных предположений, о которых теперь жалею. Возможно, я была ужасно несправедлива.
– И не вполне откровенна, – резко добавила Шарлотта. – Ты ничего не рассказала ему о портрете месье Аларика в украденном у тебя медальоне.
Кэролайн замерла, сцепив пальцы, словно ее настиг паралич, и впилась в дочь обжигающим взглядом.
– А ты рассказала? – медленно проговорила она.
Шарлотта видела, что мать возмущена, но была слишком встревожена опасностью, чтобы тратить время на обиды.
– Разумеется, нет! – Она отмела вопрос, даже не потрудившись защититься. – Но это не меняет факта, что если ты потеряла такую вещь, то и с другим могло случиться то же самое.
– Даже если так, какое отношение это имеет к смерти Мины? – сдержанно поинтересовалась Кэролайн.
– Ох, ради бога! – раздраженно воскликнула Шарлотта. Ну почему Кэролайн такая бестолковая? – Если Мина воровала, ее могли убить, чтобы вернуть украденную вещь. А если она жертва, то, возможно, это было нечто настолько важное для нее, настолько опасное, что она предпочла смерть огласке!
Повисла тишина. В судомойне уронили кастрюлю, и приглушенный отзвук долетел в комнату. По мере того как до Кэролайн доходил смысл сказанного дочерью, гнев сходил с ее лица. Шарлотта молча наблюдала за матерью.
– Что же могло быть хуже, чем смерть? – пробормотала наконец Кэролайн.
– Это нам и предстоит выяснить. – Шарлотта облегченно выдохнула и села поудобнее. – Томас может отыскать факты, но, возможно, только мы с тобой сумеем их истолковать. В конце концов, трудно ожидать, что полиция поймет чувства Мины. То, что для постороннего показалось бы мелким и банальным, могло быть невыносимым для нее.
Объяснять, какие именно различия – классовые и гендерные, социальные и ценностные – стоят между Питтом и миссис Спенсер‑Браун, не требовалось. И Шарлотта, и Кэролайн понимали, что ни воображение, ни способность поставить себя на место другого человека не помогут ему в полной мере воспринять мир глазами Мины и не помогут понять, что привело ее к смерти.
– Я предпочла бы ничего не знать, – устало произнесла Кэролайн, отводя глаза от Шарлотты. – Насколько лучше было бы дать ей упокоиться с миром… Я не любопытна и прекрасно могу мириться с тайной. По опыту знаю, что далеко не всегда становишься счастливее, получив ответы на все вопросы.
Шарлотта понимала, что по крайней мере половина ее чувств происходят из желания сохранить в неприкосновенности собственные тайны. Флирт еще и потому так приятен, что ты можешь похвастать своей победой, и осознание этого только сгущало ее страхи. Кэролайн, должно быть, настолько сильно увлечена Полем Алариком, что готова довольствоваться тайными отношениями. А значит, здесь уже нечто большее, чем игра, нечто такое, чего Кэролайн желает очень сильно, нечто большее, чем одно лишь восхищение.
– Ты не можешь позволить себе такую роскошь! – отчеканила Шарлотта, рассчитывая напугать мать так, чтобы она хоть немного образумилась. – Если Мина была воровкой, то твой медальон все еще может быть у нее. Олстон может найти его, когда будут разбирать ее вещи. Олстон или Томас…
Ей удалось достичь желаемого эффекта. Лицо Кэролайн окаменело. Она натужно сглотнула.
– Если Томас найдет… – начала она, и тут до нее дошел весь ужас такого поворота дела. – Боже мой! Он может подумать, что это я убила Мину! Шарлотта… он ведь так не подумает… нет?
Опасность была слишком реальна, чтобы лгать и говорить утешающие слова.
– Сам Томас навряд ли, – тихо ответила дочь. – Но вот другие полицейские могут. Мина умерла не просто так, этому должна быть какая‑то причина, и нам лучше узнать ее первыми, пока не всплыл медальон и у кого‑то еще не появились основания думать все, что угодно.
– Но какова причина? – Кэролайн в отчаянии прикрыла глаза, слепо ища какого‑нибудь объяснения у себя в голове. – Мы даже не знаем, было это убийство или самоубийство! Я рассказала Томасу о Тормоде Лагарде…
– А что ты о нем рассказала? – Томас не упоминал ни Тормода, ни какой‑то возможной связи между ним и Миной.
– Что Мина могла быть влюблена в него, – ответила Кэролайн. – Она определенно восхищалась им. Между ними могло быть что‑то большее, чем мы думали. И она была в доме Лагардов непосредственно перед своей смертью. Быть может, между ними состоялся разговор, он отверг ее и она не смогла этого вынести?
Мысль о том, что замужняя женщина может счесть конец подобных отношений достаточной причиной для самоубийства, встревожила Шарлотту. В этом было что‑то путающее и отталкивающе пафосное, даже жалкое, тем более что из головы никак не шли Кэролайн и Поль Аларик. Но, с другой стороны, она ведь не знает, насколько невыносимым и пустым мог быть брак миссис Спенсер‑Браун. У нее нет права судить. Ведь многие «устроенные» и даже заключенные по любви браки могут оказаться неудачными. Шарлотта упрекнула себя за поспешность в суждениях, которую не любила в других.
– Полагаю, Элоиза Лагард может что‑то знать, – задумчиво сказала она. – Нам нужно быть очень тактичными в своих расспросах. Вряд ли кому приятно сознавать, что он, пусть и ненамеренно, стал причиной самоубийства другого человека. И Элоиза, разумеется, будет защищать брата.
Кэролайн заметно опечалилась.
– Да. Они очень близки. Полагаю, это оттого, что у них не было никого, кроме друг друга, после смерти родителей.
– Есть и другие возможности, – продолжала Шарлотта. – Некто занимается кражами. Быть может, он украл у Мины какую‑то памятную вещицу от Тормода и она так боялась разоблачения, что не перенесла страха ожидания. Быть может, этот некто даже пригрозил ей рассказать все Олстону, если она не заплатит ему или не выполнит какое‑то другое требование. – Шарлотта пыталась представить, что может привести человека к мыслям о смерти. – Быть может, какой‑то другой мужчина желал ее и ценой его молчания…
– Шарлотта! – возмутилась Кэролайн. – Что ты такое говоришь, девочка? Это отвратительно! У тебя не было таких мыслей, когда ты жила под моей крышей!
У Шарлотты вертелась на языке парочка язвительных реплик по поводу Кэролайн, Поля Аларика и высокой нравственности, но она сдержалась и не стала произносить их вслух.
– А разве происходящее не отвратительно, мама? – парировала она. – Да и я стала на несколько лет старше, чем была тогда.
– И, похоже, напрочь забыла, кто мы такие. На Рутленд‑плейс нет никого, кто опустился бы до подобного!
– Явно, может, и нет, – тихо отозвалась Шарлотта. У нее имелись свои представления о том, что было сделано, но этому требовалось найти определение помягче. – Но он необязательно должен быть одним из вас. Почему это не может быть лакей… или кто‑то еще? Ты можешь поручиться за всех?
– Бог мой! Ты, должно быть, шутишь!
– Почему же? Могло ли что‑то подобное подтолкнуть Мину или любую другую женщину к мыслям о самоубийстве? Тебя, к примеру?
– Я… – Кэролайн уставилась на дочь. Потом медленно выдохнула, словно сил спорить уже не осталось. – Я не знаю. Полагаю, это один из тех случаев настолько ужасных, что понять чувства другого человека невозможно, пока сам не окажешься в его положении. – Она отвела взгляд и потупилась. – Бедняжка Мина. Она так ненавидела все мало‑мальски неподобающее, неприличное… То, о чем ты говоришь, привело бы ее в ужас!
– Мы не знаем, мама, так ли все было на самом деле. – Шарлотта наклонилась и дотронулась до нее. – Могло быть и что‑то другое. Быть может, Мина была воровкой и испугалась позора разоблачения.
– Мина? Ах, ну что за бред… – начала было Кэролайн, но осеклась. Лицо ее отразило идущую в душе борьбу подозрительности с недоверием.
– Но кто‑то же этим занимается, – строго напомнила Шарлотта. – И учитывая, откуда были украдены вещи, не похоже, чтобы их мог взять кто‑то из слуг. А вот кто‑то вроде Мины – мог!
– Но у нее тоже пропала одна вещь, – возразила Кэролайн. – Табакерка.
– Ты имеешь в виду, она так сказала, – поправила Шарлотта. – И это была мужнина табакерка, не ее. Наверняка самым разумным способом отвести от себя подозрение было бы взять что‑нибудь и у себя, не так ли? Не надо большого ума, чтобы до этого додуматься.
– Наверное, ты права… По‑твоему, тот, кто наблюдает, знал об этом?
– Возможно.
Кэролайн покачала головой.
– Мне трудно в это поверить.
– А во все остальное легко? Еще вчера Мина была жива.
– Знаю. Все это так отвратительно, бессмысленно и глупо… Порой просто невозможно поверить, как безвозвратно может измениться столь многое всего за каких‑то несколько часов.
Шарлотта попыталась зайти с другой стороны:
– Ты по‑прежнему чувствуешь, что за тобой наблюдают?
Кэролайн взглянула изумленно.
– Понятия не имею! Я об этом даже не задумывалась. Какое значение имеет какой‑то там любитель подглядывать в сравнении со смертью Мины?
– Одно может быть связано с другим. Я просто стараюсь обдумать все варианты.
– Ну, лично мне не кажется, что из‑за всего этого стоило бы умирать. – Кэролайн поднялась. – Думаю, пора нам пообедать. Я просила, чтобы ланч был готов без четверти час, а сейчас уже позже.
Шарлотта послушно последовала за ней, и они направились в столовую, где уже был накрыт маленький стол. Служанка готовилась подавать. Когда она ушла, Шарлотта приступила к супу, пытаясь в то же время вспомнить разговор недельной давности, когда она познакомилась с Миной. Миссис Спенсер‑Браун говорила что‑то об Отилии Чаррингтон и ее смерти; возможно, даже намекала, что в этой смерти было нечто загадочное. Мысль гадкая, но, раз уж она пришла в голову, ее стоило проверить.
– Мама, Мина жила здесь какое‑то время, так ведь?
– Да, несколько лет. – Кэролайн удивилась. – А что?
– Значит, она должна хорошо всех знать. Настолько хорошо, что если воровкой была она и украла какую‑то важную вещь, то могла прекрасно понимать ее значение. Ты согласна?
– И что это может быть?
– Не знаю. Смерть Отилии Чаррингтон? Она много говорила об этом, когда была здесь; как будто даже подозревала, что там кроется некая тайна, которую семья тщательно скрывала.
Кэролайн отложила ложку.
– Ты имеешь в виду, что смерть не была естественной?
Шарлотта неуверенно нахмурилась.
– Ну, это, пожалуй, уж слишком. Но, возможно, это случилось не совсем так, как хотелось бы, – по крайней мере, мистеру Чаррингтону. Мина говорила, девушка была очень пылкая, и определенно намекала на ее несдержанность. Быть может, если бы она не умерла, случился какой‑нибудь скандал?
Кэролайн снова взялась за еду, отломив кусочек хлеба.
– Какая неприятная мысль. Но, возможно, ты права, – сказала она. – Мина и вправду обронила несколько намеков на то, что с Отилией не все так просто, как многие думают. Я никогда не расспрашивала ее, потому что слишком люблю Амброзину и не хотела поощрять подобные разговоры. Но теперь припоминаю, что Мина возбудила мое любопытство и в отношении Теодоры.
Шарлотта была озадачена.
– А кто такая Теодора?
– Теодора фон Шенк. Сестра Амариллис Денбай. Вдова с двумя детьми. Я не очень хорошо ее знаю, но признаюсь, она очень мне нравится.
Шарлотта с трудом могла представить, как кому‑то может нравиться кто‑то состоящий в родстве с Амариллис.
– Вот как, – отозвалась она, не заметив, насколько скептически это прозвучало.
Кэролайн сухо улыбнулась.
– Они совершенно не похожи. Прежде всего Теодора, похоже, не торопится снова выйти замуж, хотя и очень, насколько мне известно, стеснена в средствах. А люди, разумеется, все знают. Собственно говоря, когда она приехала сюда несколько лет назад, у нее не было ничего, кроме унаследованного от родителей дома. Теперь у нее новое пальто с меховым воротником, да не каким‑нибудь, а соболиным! Помню, когда оно у нее появилось, Мина не преминула это отметить. Стыдно признаться, но я тоже задавалась вопросом, откуда оно у нее взялось.
– Любовник? – предположила Шарлотта.
– Тогда она невероятно осмотрительна!
– Не очень‑то осмотрительно носить неизвестно откуда взявшееся пальто с соболиным мехом, ничего при этом не объясняя, – возразила Шарлотта. – Не может же она быть настолько наивной, чтобы воображать, будто это пройдет незамеченным! Держу пари, любая женщина с Рутленд‑плейс может оценить наряд другой женщины с точностью до гинеи. И, вероятно, назвать портниху, которая его пошила, и месяц, в который его скроили.
– Ох, Шарлотта! Это несправедливо. Мы не такие… не такие недобрые и мелочные, как ты, похоже, думаешь.
– Не недобрые, мама, но практичные и прекрасно разбирающиеся в том, что сколько стоит.
– Это так. – Кэролайн доела суп, и служанка подала следующее блюдо – нежную, превосходно приготовленную рыбу. В иных обстоятельствах Шарлотта насладилась бы ею в полной мере.
– Теперь у Теодоры явно больше денег, чем раньше, – неохотно продолжала Кэролайн. – Мина как‑то предположила, что она сделала нечто ужасное, чтобы заработать их, но я тогда подумала, что она просто шутит. Временами у нее прорывался довольно дурной вкус. – Она подняла глаза. – Ты считаешь, все могло быть именно так и Мина что‑то об этом знала?
– Возможно. – Шарлотта ненадолго задумалась. – С другой стороны, возможно, Мина сказала так из зависти или просто ради красного словца. Самые дурацкие слухи порой так и начинаются.
– Но Мина была не такая, – возразила Кэролайн. – Она редко говорила о других, только если говорили все. Она предпочитала слушать.
– Значит, это все же могло быть как‑то связано с Тормодом, – рассудила Шарлотта. – Или каким‑то другим мужчиной, о котором мы пока не знаем. И даже с Олстоном. Или же она просто была воровкой.
– Самоубийство? – Кэролайн отодвинула свою тарелку. – Как это ужасно, что другой человек, другая женщина, во многом такая же, как ты, и живущая по соседству, настолько несчастна, что накладывает на себя руки, не желая прожить еще хотя бы день, а ты об этом ни сном ни духом и как ни в чем не бывало занимаешься обычными делами, обдумываешь меню, проверяешь, починено ли белье, и думаешь, кому нанести визит…
Шарлотта протянула руку через стол и коснулась матери.
– Не думаю, что ты могла бы что‑то сделать, даже если бы знала, – тихо проговорила она. – Мина ничем не дала понять, что так безнадежно несчастна, да и нельзя же лезть в чужие дела с расспросами. Горе порой легче переносить в одиночку, а унижение – последнее, чем хочется поделиться. Самое милосердное – это сделать вид, что ничего не замечаешь.
– Полагаю, ты права. Но я все равно чувствую себя виноватой. Наверняка я могла бы что‑то сделать.
– Ну, теперь уже ты не можешь ничего, кроме как хорошо говорить о ней.
Кэролайн вздохнула.
– Я, разумеется, послала соболезнование Олстону, но чувствую, что навещать его еще слишком рано. Он, конечно, страшно потрясен. Но бедняжка Элоиза тоже нездорова. Я подумала, мы могли бы заглянуть сегодня к ней и выразить сочувствие. Она приняла все это слишком близко к сердцу. По‑видимому, бедняжка еще более слабого здоровья, чем я полагала.
Не слишком веселая перспектива, но долг есть долг. И если Лагарды последними, не считая прислуги, видели Мину живой, то, быть может, они расскажут что‑то интересное.

Войдя вслед за Кэролайн в гостиную Лагардов, Шарлотта даже замерла от изумления. Эта Элоиза настолько разительно отличалась от той, которую она видела на прошлой неделе, что ее было бы впору представлять заново. В лице Элоизы не было ни кровинки, и двигалась она медленно, словно лунатик. Девушка выдавила улыбку, но получилось неубедительно. На Рутленд‑плейс пришла смерть, и необходимость изображать радость отпала.
– Как мило, что вы зашли, – тихо сказала она, обращаясь вначале к Кэролайн, потом к Шарлотте. – Прошу вас, присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. На улице все еще довольно холодно. – Поверх платья у нее была толстая шаль, и девушка зябко куталась в нее.
Шарлотта села в кресло на другом конце комнаты, подальше (насколько позволяла вежливость) от огня, жарко пылавшего в камине, словно была середина зимы. На дворе стоял славный весенний денек, солнечный, хотя пока еще и прохладный.
Кэролайн как будто растерялась. Быть может, ее собственные тревоги подступили так близко, что мешали выстроить мысли в вежливые фразы. Шарлотта поспешила заговорить раньше, чем Элоиза это заметит.
– Боюсь, лета всегда приходится ждать дольше, чем надеешься, – заметила она. – Думаешь, раз дни длиннее, то и солнце должно быть теплее, а это далеко не всегда так.
– Да, – отозвалась Элоиза, глядя на квадрат голубого неба в окне. – Да, обмануться так легко. День кажется солнечным и теплым, но, пока не выйдешь, ни за что не догадаешься, какой он на самом деле холодный.
Кэролайн вспомнила наконец о манерах и цели их визита.
– Мы ненадолго, – сказала она, – поскольку сейчас не время для светских визитов, но и я, и Шарлотта хотели узнать, как вы и не можем ли мы что‑то сказать или сделать, чтобы утешить вас.
Сначала Элоиза как будто и не поняла, о чем речь, но потом лицо просветлело.
– Вы очень добры. – Она улыбнулась им обеим. – Не думаю, что переживаю глубже, чем все мы. Бедняжка Мина… Как внезапно может перемениться весь мир! Только что все шло как обычно, а в следующую минуту случаются громадные, ужасные и столь необратимые перемены, что кажется, будто прошли годы.
– Некоторые перемены – просто результат ужасных случайностей. – Шарлотта не могла упустить возможность что‑нибудь узнать – уж слишком важное дело. – Другие же происходят постепенно, незаметно. Просто мы не всегда это замечаем.
Глаза у Элоизы расширились, словно неожиданное замечание Шарлотты привело ее в некоторое замешательство.
– Что вы имеете в виду?
– Я и сама толком не знаю, – уклонилась от ответа Шарлотта, не желая показаться чрезмерно любопытной. – Только я так думаю, что если бедняжка миссис Спенсер‑Браун наложила на себя руки, то в ее жизни, должно быть, происходила какая‑то трагедия, о которой мы и не подозревали. – Она намеревалась вести тонкую игру, но Элоиза была так естественна и открыта, что хитрости, подходящие в общении с кем‑то более изощренным и искусным, выглядели бы здесь неуместно.
Хозяйка дома опустила глаза, разглядывая складки юбки на коленях.
– Вы думаете, Мина сама лишила себя жизни? – медленно, осторожно взвешивая каждое слово, спросила она. – Тогда это выглядит как трусость. Я всегда считала, что Мина сильнее.
Шарлотта удивилась – она ожидала большего сочувствия и понимания.
– Мы не знаем, какая боль ее мучила, – сказала она уже не так мягко. – По крайней мере, я не знаю.
– Нет. – Элоиза не поднимала глаз, но на лице ее промелькнуло раскаяние. – Думаю, мы по большей части даже не догадываемся о страданиях другого – насколько оно велико, насколько остро, какую боль причиняет. – Она покачала головой. – Но я все равно считаю, что лишить себя жизни – все равно что сдаться.
– Не всем достает сил бороться, или рана страшнее, чем можно вынести, – продолжала Шарлотта, в глубине души недоумевая, почему с таким упорством защищает Мину. Никакой особенной симпатии к покойной она не испытывала, ее чувства к Элоизе были гораздо теплее.
– Мы не знаем, лишила ли бедняжка себя жизни, – вмешалась наконец Кэролайн. – Возможно, произошло какое‑то ужасное недоразумение. Я все же считаю, что если бы она была настолько убита горем из‑за чего‑то, мы бы это знали.
– Не могу согласиться с тобой, мама, – ответила Шарлотта. – А что вы об этом думаете, мисс Лагард? Вы ведь были хорошо знакомы с ней, не так ли?
С минуту Элоиза молчала.
– Не уверена. Раньше я думала, что знаю все, что можно знать, в курсе того, о чем говорят, и воображала, что могу определить, чего стоят слухи. Теперь же… – Она не договорила и поднялась, повернулась спиной к ним и прошла к окну в сад. – Теперь я начинаю понимать, что ничего, в сущности, не знала.
Шарлотта уже собиралась надавить еще, но тут дверь открылась и в комнату вошел Тормод. Взгляд его метнулся к стоящей у окна Элоизе, затем перескочил на Шарлотту и Кэролайн. В лице его читалось беспокойство и напряжение.
– Добрый день, – вежливо поздоровался он. – Как любезно, что вы зашли. – Он снова взглянул на Элоизу – озабоченно и даже встревоженно. – Боюсь, моя сестра слишком тяжело восприняла эту трагедию. Так расстроилась, что даже заболела. – В его темных глазах читалось предостережение: будьте осторожнее, выбирайте слова, иначе можно только усугубить дело.
Кэролайн пробормотала что‑то вежливо‑сочувственное.
– Ужасное дело, – сказала Шарлотта. – Тонкая натура всегда глубоко за всех переживает. Вы ведь были последними, кто видел бедняжку живой.
Тормод послал ей признательный взгляд.
– Конечно… и что еще больше угнетает Элоизу, так это мысль о том, что мы чего‑то не заметили и ничего не предприняли. Разумеется, прислуга…
– О, прислуга, – отмахнулась Шарлотта. – Прислуга – это совсем не то же самое, что друзья, которым она могла бы довериться.
– Вот именно! – согласился Тормод. – К несчастью, нам она не доверилась. Я все же думаю, что имел место какой‑то несчастный случай, быть может, неправильная дозировка лекарства.
– Может быть, – с сомнением произнесла Шарлотта. – Разумеется, я не очень хорошо ее знала. Она была такой рассеянной?
– Нет. – Элоиза отвернулась от окна. – Мина всегда точно знала, что делает. Если она и допустила роковую ошибку, то, должно быть, витала мыслями где‑то далеко, иначе сразу же заметила бы, что налила не из того пузырька или взяла не из той коробочки, и выбросила бы, вместо того чтобы пить.
Тормод подошел к сестре и нежно ее обнял.
– Тебе нужно перестать думать об этом, дорогая. Мы больше ничего не можем для нее сделать, и ты только мучаешь себя. Вот заболеешь и уже никому ничем не поможешь, а только огорчишь меня. Завтра мы уезжаем в деревню, возвращаемся в «Пять вязов», где будем думать о другом. Погода с каждым днем улучшается. В лесу уже появляются первые нарциссы, и мы возьмем пролетку и поедем полюбоваться на них; может, даже с корзинкой для пикника. Как тебе это?
Элоиза улыбнулась ему, и ее лицо смягчилось, как если бы это она утешала брата, а не наоборот.
– Замечательно. – Она накрыла его ладонь своей. – Спасибо тебе.
Тормод повернулся к Кэролайн:
– Как это любезно с вашей стороны, что вы зашли, миссис Эллисон, и вы, миссис Питт. Мы очень вам признательны. Такие дружеские жесты помогают легче переносить подобные удары. Вы ведь, должно быть, потрясены не меньше. В конце концов, Мина была и вашей подругой.
– Признаться, я в полной растерянности, – несколько неопределенно отозвалась Кэролайн.
Шарлотта все еще гадала, что имела в виду мать, когда дверь открылась и служанка доложила, что пришла миссис Денбай. Следом, не дожидаясь приглашения, в комнату ворвалась и сама гостья.
Элоиза взглянула на гостью совершенно равнодушно, словно сквозь пустоту. Тормод, все еще обнимая сестру, вежливо улыбнулся.
Лицо Амариллис напряглось, круглые глазки недобро блеснули.
– Вам нездоровится, Элоиза? – удивленно спросила она сочувственно‑нетерпеливым тоном. – Если чувствуете слабость, позвольте мне помочь вам подняться наверх и прилечь. У меня есть нюхательная соль, если хотите…
– Нет, спасибо, я не чувствую слабости, но признательна за ваше любезное предложение.
– Уверены? – Амариллис окинула ее придирчивым, оценивающим взглядом. – У вас нездоровый, я бы даже сказала, изможденный вид. Чего бы мне совсем не хотелось, так это чтобы вы перенапрягались из‑за моего визита.
– Я не больна! – сказала Элоиза чуть резче.
Тормод еще крепче, словно поддерживая ее, обнял сестру, которая, на взгляд Шарлотты, держалась на ногах вполне твердо.
– Разумеется, нет, дорогая, – успокаивающе проговорил он. – Но ты пережила глубокое потрясение…
– И вы не так сильны, – добавила Амариллис. – Быть может, пошлете за ячменным отваром? Не позвать ли служанку?
– Спасибо, – поспешно согласился Тормод. – Отличная мысль. Уверен, миссис Эллисон и миссис Питт тоже выпьют ячменного отвара. Время для всех нас тяжелое. Вы ведь не откажетесь подкрепиться?
– Спасибо, – быстро ответила Шарлотта. Она еще не знала, на что рассчитывает, соглашаясь остаться, но, поскольку пока не узнала ничего, отказываться было бы глупо. – Я почти не знала бедную миссис Спенсер‑Браун, но все равно ужасно опечалена ее смертью.
– Какая вы добросердечная, – скептически изрекла Амариллис.
Шарлотта изобразила святую невинность.
– А вы разве не чувствуете то же самое, миссис Денбай? Я так хорошо понимаю мисс Лагард. Знать, что ты была последней, кто видел подругу и говорил с ней перед тем, как ее охватило настолько неодолимое отчаяние, что она сочла жизнь невыносимой, – уверена, мне тоже было бы не по себе.
Брови Амариллис взлетели.
– Хотите сказать, миссис Питт, что верите, будто миссис Спенсер‑Браун лишила себя жизни?
– Боже! – Шарлотта изобразила весь испуг, какой только смогла представить. – А вы считаете, что кто‑то другой… Боже мой, какой ужас!
Амариллис так смешалась, что даже не нашла слов. Было совершенно очевидно, что ни о чем подобном она и не думала.
– Нет, нет! Я имею в виду… – Она запнулась и замолчала. Лицо ее горело, глаза же заметно похолодели от сознания того, что ее перехитрили.
– Не думаю, что такое возможно, – сказал Тормод, приходя на выручку – ей или, может быть, Шарлотте? – Мина ни в коей мере не могла пробудить в ком‑то такого рода злобу. Я уверен, что она даже не знала человека, который замыслил бы такое злодейство.
– Разумеется! – с благодарностью подхватила Амариллис. – Я выразилась не вполне ясно. Такое просто немыслимо. Если бы вы лучше знали, – она многозначительно взглянула на Шарлотту, – тех людей, которые были ее друзьями, вы бы не поняли меня столь превратно.
Шарлотта выдавила натужную улыбку.
– Ничуть не сомневаюсь. Но я в невыгодном положении, и вам придется меня простить. Вы имели в виду, что это произошло случайно?
Высказанное напрямик предположение, что можно прийти домой и по чистой случайности принять смертельную дозу, выглядело настолько нелепым, что Амариллис не сразу нашлась что сказать. Ее круглые глаза взирали на Шарлотту с холодной неприязнью.
– Я просто не знаю, что произошло, миссис Питт. И, право, думаю, нам следует воздержаться от обсуждения этой темы в присутствии бедняжки Элоизы. – Ее голос сочился снисходительностью. – Вы, должно быть, заметили, что она хрупка, болезненна и страдает нервами и чрезмерной чувствительностью. Мы расстраиваем ее, продолжая так бестактно говорить об этом. Элоиза, дорогая. – Амариллис повернулась к хозяйке с сияющей улыбкой, от которой у Шарлотты мурашки побежали по спине, и возникшее чувство антипатии едва не выплеснулось в слова. – Элоиза, вы уверены, что не хотите подняться наверх и немного отдохнуть? Вы выглядите необычайно бледной.
– Благодарю вас, – холодно отозвалась та. – Я не хочу никуда уходить. Предпочитаю остаться здесь. Мы должны разделить это горе и быть друг для друга утешением.
Тормода ответ сестры явно не удовлетворил.
– Идем.
Отодвинув Амариллис, он подвел Элоизу к дивану, уложил и помог поднять ноги. Шарлотта уловила на лице Амариллис вспышку такого горячего гнева, что тот обжег бы Элоизу, знай она о нем. Шарлотте это доставило острое удовлетворение, гордиться которым она не имела права, но и избавиться от которого не поспешила; скорее она даже смаковала его с неуместной приятностью. Между тем Тормод, не замечая злобного взгляда Амариллис, бережно поправил юбку Элоизы.
Дверь снова открылась. Служанка внесла поднос с чашками и горячим ячменным отваром. Амариллис поставила поднос на стол, сразу же налила Элоизе и подала ей вместе с подушкой, чтобы той удобнее было лежать.
Шарлотта отпустила безобидное замечание по поводу одного светского события, о котором прочла в лондонской «Иллюстрейтед ньюз». Тормод с благодарностью ухватился за тему, и, после того как все выпили отвара, Шарлотта и Кэролайн откланялись. Амариллис последовала за ними.
– Бедняжка Элоиза, – вздохнула миссис Денбай, когда они вышли на улицу. – Она положительно выглядит больной. Я не ожидала, что она воспримет все это так близко к сердцу. Не представляю, что могло привести к такой трагедии, но поскольку Элоиза последней видела бедную Мину перед ее смертью, то я поневоле склоняюсь к мысли, что она, возможно, что‑то знает. – Глаза ее расширились. – О! Конечно! Должно быть, Мина поведала ей о чем‑то под большим секретом. Что‑то такое, что поставило бедняжку перед ужасной дилеммой: знать нечто жизненно важное и не иметь возможности рассказать! Не хотела бы я оказаться в таком положении.
Шарлотта и сама уже задавалась тем же вопросом, особенно в свете решения Тормода увезти сестру с Рутленд‑плейс в деревню, где Томасу будет непросто ее допросить.
– Вы правы, – уклончиво отозвалась она. – Доверенные секреты – тяжелое бремя, особенно когда есть серьезные основания считать, что, возможно, твой моральный долг – обнародовать то, что тебе известно. И эта ноша еще тяжелее, если человек, доверившийся тебе, умер и, таким образом, не может освободить тебя от обещания хранить тайну. Незавидное положение. Если, конечно, все обстоит именно так. Мы не должны делать скоропалительных выводов, рискуя дать ход сплетням. – Она одарила Амариллис ледяной улыбкой. – Это было бы крайне безответственно. Возможно, Элоиза просто более сострадательна, чем мы. Мне очень жаль, что я не очень хорошо знала миссис Спенсер‑Браун.
Намек повис в воздухе. Амариллис тут же его подхватила:
– Верно. Некоторые из нас выставляют чувства напоказ, тогда как другие сохраняют определенную сдержанность, как дань уважения умершему другу. В конце концов, не каждому хочется стать центром внимания. Умерла ведь бедняжка Мина, а не кто‑то из нас!
Шарлотта улыбнулась шире, чувствуя, что ее улыбка грозит обернуться оскалом.
– Вы такая чуткая, миссис Денбай. Уверена, вы будете огромным утешением для всех. Я так рада, что познакомилась с вами. – Они подошли к дому Амариллис.
– Вы очень любезны. Я тоже рада. – Она повернулась и, приподняв юбки, поднялась по ступенькам.
– Шарлотта! – прошипела Кэролайн. – Ей‑богу, иногда мне за тебя стыдно. Я думала, что теперь, когда ты замужем, ты немножко исправилась.
– Я исправилась, – ответила Шарлотта. – Научилась лучше лгать. Раньше бы мялась и краснела, а теперь, как все, улыбаюсь и лгу, не моргнув глазом. Терпеть не могу эту женщину!
– Я заметила, – сухо сказала Кэролайн.
– Ты тоже.
– Да, но мне удается не показывать этого так открыто!
Шарлотта бросила на нее непроницаемый взгляд и шагнула с тротуара, чтобы перейти дорогу, но вдруг заметила выходящего из калитки на дальней стороне улицы стройного, элегантного мужчину. Он еще не повернулся, а она уже узнала его, узнала эту прямую спину, изящный наклон головы, широкие плечи под элегантным пальто. Это был Поль Аларик, француз с Парагон‑уок, о котором все так много думали и так мало знали.
Он непринужденно подошел к ним с полуулыбкой на губах и вежливо приподнял шляпу. Глаза его, встретившись с глазами Шарлотты, расширились от удивления, затем в них промелькнули огоньки не то удовольствия, не то веселья, хотя это могло быть и всего лишь приятное воспоминание о приятной знакомой, с которой он некогда разделил глубокое чувство опасности, и сожаление. Но вначале он, естественно, заговорил с Кэролайн, поскольку она была старшей.
– Добрый день, миссис Эллисон. – Голос остался точно таким, каким его помнила Шарлотта: мягким, с изысканно правильным произношением, более красивым, чем у большинства мужчин, для которых английский – родной.
Кэролайн стояла посреди дороги, приподняв юбки. Прежде чем заговорить, она сглотнула.
– Добрый день, мсье Аларик. – Голос ее прозвучал выше обычного. – Какой приятный день. Познакомьтесь, это моя дочь, миссис Питт.
На мгновение француз заколебался, и в его глазах, смотревших прямо на Шарлотту, промелькнуло облачко воспоминаний – о страхе и былых противоречивых страстях. Затем, приняв решение, он склонился в легком поклоне.
– Как поживаете, миссис Питт?
– Хорошо, благодарю вас, мсье, – сдержанно ответила Шарлотта. – Хотя я и удручена произошедшей здесь трагедией.
– Миссис Спенсер‑Браун. – Лицо Аларика посерьезнело, голос упал на октаву. – Да, боюсь, я не могу найти ответа, который не был бы трагичен. Я пытался отыскать какую‑то причину столь ужасного и бессмысленного происшествия – и не смог.
Упустить такую возможность Шарлотта не могла, хотя приличия и требовали произнести что‑нибудь сочувствующее и сменить тему.
– Стало быть, вы не считаете, что это мог быть несчастный случай? – спросила она. Кэролайн уже стояла рядом, и Шарлотта остро ощущала ее напряжение и прикованный к Аларику взгляд.
В его лице была некоторая сдержанность и что‑то еще, как будто отсвет горького юмора, словно ее прямота пробудила в нем какие‑то другие эмоции.
– Нет, миссис Питт. При всем моем желании. Человек не принимает лекарство, которое не было ему прописано, не выпивает из пузырька без этикетки, если только он не глуп, а миссис Спенсер‑Браун была отнюдь не глупа. Она была женщиной весьма и весьма практичной. Вы согласны со мной, миссис Эллисон? – Он повернулся к Кэролайн, и лицо его смягчилось в улыбке.
Щеки Кэролайн запылали.
– Да, да, вполне. В сущности, я не припоминаю, чтобы Мина когда‑нибудь совершила что‑то… непродуманное.
Шарлотта удивилась. У нее не возникло впечатления, что Мина особенно умна. И беседа, которую они вели, насколько она помнила, была в высшей степени заурядной, касавшейся всяких пустяков и банальностей.
– Вот как? – с сомнением большим, чем хотелось бы, обронила она и, дабы не показаться грубой, добавила: – Быть может, я недостаточно хорошо знала ее, но допускаю, что голова ее была занята чем‑то другим и она могла совершить ошибку.
– Ты путаешь ум со здравым смыслом, Шарлотта, – горячо возразила Кэролайн. – Мина не увлекалась науками, не занималась, в отличие от тебя, никакими эксцентричными делами. – Она была слишком осмотрительна, чтобы называть их, но слегка опущенные веки и взгляд искоса подсказали Шарлотте, что мать имела в виду политические убеждения Мины, ее отношение к реформаторским биллям в парламенте, «Законы о бедных» и тому подобное. – Мина прекрасно знала свои способности, – продолжала Кэролайн, – и умела употреблять наилучшим образом. И она обладала слишком трезвым умом, чтобы совершать ошибки – любые ошибки. А вы как думаете, мсье Аларик?
Поль посмотрел поверх их плеч, куда‑то вдаль, и лишь затем повернулся к Шарлотте.
– Другими словами, мы ищем вежливый способ сказать, что миссис Спенсер‑Браун обладала превосходным инстинктом выживания, миссис Питт. Она знала правила, знала, что можно, а что нельзя говорить или делать. Вильгельмина никогда не была беспечной, никогда не позволяла страсти взять верх над разумом. Порой она и в самом деле казалась пустой, потому что так принято в обществе. Умные рассуждения на серьезные темы не считаются в женщине привлекательными качествами. – Он мимолетно улыбнулся – Кэролайн не могла знать, что они разговаривали раньше. – По крайней мере, не считаются большинством мужчин. Но под маской пустой болтовни жила неглупая, рассудительная женщина, которая точно знала, чего хочет и что может иметь.
Шарлотта воззрилась на него, пытаясь совладать с мыслями.
– У вас это прозвучало как‑то… зловеще, – медленно проговорила она. – По‑вашему, покойница была расчетливой?
Кэролайн взяла дочь за руку.
– Глупости. Немножко расчетливости еще никому не повредило. Мсье Аларик хочет сказать, что она не была взбалмошной, одним из тех глупых созданий, что не задумываются о том, что делают. Не так ли? – Она смотрела на него – лицо раскраснелось на холодном ветру, глаза сияют. Шарлотта удивилась – и немного испугалась, – осознав вдруг, как все еще красива мать. Пылающим румянцем, блеском глаз она была обязана отнюдь не мартовскому ветру, а присутствию этого мужчины, черноволосого и сильного, с прямой спиной, стоящего посреди дороги и негромко говорящего о смерти и своем сожалении о разыгравшейся трагедии.
– Тогда, боюсь, это могло быть самоубийство, – произнесла Шарлотта внезапно довольно громко. – Быть может, бедняжка завела интрижку на стороне и ситуация стала для нее невыносимой. Я очень хорошо представляю, как это могло случиться. – Она не смела посмотреть в глаза ни одной, ни другому, и на улице вдруг стало тихо‑тихо – ни чириканья птиц, ни стука копыт вдалеке. – Такие авантюры часто оборачиваются катастрофой, – продолжала она, набрав в грудь воздуха. – Так или иначе. Возможно, миссис Спенсер‑Браун предпочла смерть скандалу, который мог последовать, если бы об этой связи стало известно.
Кэролайн стояла, оцепенев.
– Думаете, что она или тот мужчина допустили бы огласку?
– Понятия не имею, – бросила Шарлотта с вызовом, о котором тут же пожалела. Поль Аларик всегда умел спровоцировать ее на неосмотрительное высказывание. – Может, неосторожное письмо или знак любви? Люди, ослепленные страстью, часто очень глупы, даже обычно благоразумные люди.
Кэролайн стояла у нее за плечом ледяной статуей.
– Ты права, – тихо сказала она. – Но смерть кажется ужасной ценой за подобную глупость.
– О да! – Впервые Шарлотта посмотрела на нее в упор, затем повернулась к Аларику и увидела в его глазах – темных, живых и непроницаемых – такое понимание, будто тот читал ее мысли.
– Но ведь когда мы заводим такие романы, – продолжила она, преодолев легкий спазм в горле, – мы редко думаем о конечной цене, пока не приходит время платить. – Она сглотнула и попыталась перейти на легкий тон, как будто все это были лишь предположения, не имеющие никакого отношения к действительности. – По крайней мере, по моим собственным наблюдениям. – Наверняка Поль тоже помнит Парагон‑уок и их первую встречу. Интересно, он по‑прежнему живет там?
Лицо Аларика слегка расслабилось, и губы сложились в легкую улыбку.
– Будем надеяться, что мы ошибаемся и существует какое‑то менее ужасное объяснение. Не хотелось бы думать, что кто‑то так страдал.
Шарлотта вспомнила себя. Все в далеком прошлом.
– И мне. И тебе, мама, я уверена, тоже. – Она накрыла ладонь Кэролайн своей. – Что ж, визиты вежливости закончились, и нам пора возвращаться домой. Папа будет ждать нас к чаю.
Кэролайн открыла было рот и тут же закрыла, но все равно Шарлотте пришлось потянуть ее за локоть.
– Всего доброго, мсье Аларик, – бодро сказала Шарлотта. – Приятно было познакомиться.
Француз поклонился и приподнял шляпу.
– И мне с вами, миссис Питт. Всего доброго, миссис Эллисон.
– Всего доброго, мсье Аларик.
Несколько шагов Шарлотта продолжала тянуть Кэролайн за руку.
– Иногда ты приводишь меня в отчаяние! – Мать прикрыла глаза, отгораживаясь от недавней сцены.
– Неужели? – язвительно бросила Шарлотта, не замедляя шага. – Мама, нам нет нужды говорить друг другу много слов, которые только причинят боль. Мы понимаем друг друга. И не надо напоминать мне, что папы нет дома. Я это знаю.
Кэролайн не ответила. Ветер окреп, и она спрятала лицо в воротник.
Шарлотта понимала, что была резка, даже жестока, но она сильно испугалась. Поль Аларик – не какое‑нибудь легкое увлечение, не какой‑нибудь сладкоречивый дамский угодник, услаждающий слух комплиментами, а глаза – романтическими жестами, скрашивающими монотонность тридцатилетнего брака. Он жесткий и реальный; в нем есть сила и страсть, намек на нечто недосягаемое, волнующее и, быть может, бесконечно прекрасное. Шарлотту и саму эта встреча не оставила равнодушной – кожу все еще покалывало.

Глава 5

Шарлотта не рассказала Томасу о своих чувствах в отношении Поля Аларика и Кэролайн, как и о том, что знала его раньше. Она не смогла бы облечь это в слова, даже если бы захотела. Последняя встреча оставила ее в полном смятении. Шарлотта помнила накал эмоций и ревности, вызванный французом когда‑то на Парагон‑уок, то смятение чувств, что он пробудил – даже в ней. Понять пылкое увлечение матери было нетрудно. Аларик не просто очаровательно красивое лицо, предмет сладких грез и тайных вздохов; он способен удивлять, волновать и оставаться в памяти надолго после расставания. Отмахнуться от него, как от скоротечного флирта, было бы глупо.
Шарлотта не могла объяснить этого мужу, да и пробовать не хотела.
Но, разумеется, она не позабыла сообщить, что Тормод и Элоиза Лагард планируют уехать на следующий день, а посему Питт, если желает расспросить их о смерти Мины, должен сделать это безотлагательно.
Поскольку брат с сестрой были, по‑видимому, последними, кто видел Мину живой, Томасу действительно хотелось бы спросить их о многом, вот только он пока еще не знал, в какие слова облечь все еще сумбурные мысли. Но времени на светские любезности и хождения вокруг да около не оставалось. В четверть десятого, самое раннее время для допускаемого вежливостью визита, инспектор стоял на обледенелом пороге перед перепуганным лакеем, галстук которого сбился на сторону, а башмаки были заляпаны грязью.
– Да, сэр? – удивленно воззрился на него лакей.
– Инспектор Питт, – сказал Томас. – Могу я поговорить с мистером Лагардом? А потом с мисс Лагард, если это удобно?
– Шибко некстати. – С перепугу лакей позабыл те выражения, которые так старался привить ему дворецкий. – Они нонче съезжают в деревню и никого не принимают. Мисс Лагард прихворнула малость.
– Мне очень жаль, что мисс Лагард нездорова, – сказал Питт, вовсе не собираясь отступать. – Но я из полиции и должен задать вопросы касательно смерти миссис Спенсер‑Браун, которую, насколько мне известно, мистер и мисс Лагард знали довольно близко. Уверен, они захотят оказать любую посильную помощь.
– А! Ну… – Такой ситуации лакей явно не предвидел, и дворецкий ни к чему подобному его не подготовил.
– Возможно, я буду меньше привлекать к себе внимания, если подожду где‑нибудь в доме, а не на крыльце, – заметил Питт, оглянувшись на улицу и подразумевая, что все на Рутленд‑плейс знают его и, таким образом, по какому делу он пришел.
– О! – До лакея дошло, чем грозит его упорство. – Конечно, вам лучше пройти в утреннюю гостиную. Только там камин не растоплен… – Потом он вспомнил, что Питт полицейский, а для подобных типов объяснения, тем паче разведенный огонь совершенно излишни. – Просто обождите там. – Он открыл дверь и впустил гостя, внимательно за ним наблюдая. – Я доложу хозяину про вас. И не бродите! Я вернусь и скажу, что там да как.
Когда дверь закрылась, Питт про себя улыбнулся. Никакого раздражения холодный прием не вызвал. Инспектор знал, что работа лакея зависит от должного соблюдения светских приличий и что недовольство дворецкого может стоить ему слишком дорого. Здесь не помогут, не станут слушать объяснений и не потерпят ошибок. Впускать полицию в дом крайне нежелательно, но держать ее на крыльце и препираться у всех на виду – непростительно. Питт знал, как живет прислуга, – его отец работал егерем в большом сельском имении. Мальчиком Томас бегал по дому с хозяйским сыном, единственным ребенком, который был рад любому товарищу для игр. Питт быстро учился, подражал манерам и речи и переписывал школьные уроки. Он знал правила по обе стороны обитой зеленым сукном двери.
Тормод пришел быстро. Томасу едва хватило времени полюбоваться премилыми пейзажами на стене и старым письменным столом розового дерева с инкрустацией, когда он услышал за дверью звук шагов.
Тормод во многом оказался именно таким, как и ожидал Томас: широкоплечим, в прекрасно сшитом сюртуке с высоковатым воротником. У него были черные волосы, зачесанные назад с широкого белого лба, и полный рот с широкой нижней губой.
– Инспектор Питт? – сухо сказал он. – Не знаю, что могу вам рассказать. Я, право, не имею ни малейшего представления, что могло случиться с бедняжкой Миной… миссис Спенсер‑Браун. Если она и испытывала какую‑то тревогу или страх, то с нами – ни с моей сестрой, ни со мной – не поделилась.
Перед инспектором была глухая стена, и он не представлял, как через нее прорваться. Но и другой ниточки у него не было.
– Но она все же навещала вас в тот последний день и ушла примерно за час до смерти? – тихо проговорил он. Мысли его метались, подыскивая, что бы такое спросить, чтобы расколоть это холодное самообладание и обнаружить намек на страсть, которая должна там присутствовать – если только все и на самом деле не было нелепой случайностью.
– О да, – ответил Тормод, печально пожимая плечами. – Но даже сейчас, мысленно возвращаясь назад, я не могу припомнить ничего из сказанного ею, что указывало бы, почему она покончила с собой. Мина выглядела спокойной и пребывала в обычном расположении духа. Я пытался вспомнить, о чем мы говорили, но в голову приходят лишь всякие пустяки и банальности. – Он взглянул на Питта с полуулыбкой. – Мода, что на обед, какие‑то глупые светские шутки – самые обычные вещи, о которых болтают, когда просто проводят время и говорить особенно не о чем. Приятно, но слушаешь вполуха.
Томас знал, о чем говорит Тормод. Жизнь полна такой бессмысленной, пустой болтовни. Важно говорить, а о чем – это уж дело десятое. Могла ли Мина и в самом деле не догадываться, что меньше чем через час простится с жизнью? Неужели решение пришло как гром среди ясного неба? Ни надвигающихся черных туч, ни сверкающих вдалеке молний, ни растущего чувства подавленности?.. С убийствами дело обстоит иначе. Даже у сумасшедшего есть причины для убийства: безумие нарастает постепенно, как весна растапливает зимние снега, – а потом вдруг один лишний галлон, и плотины срывает с дикой, разрушительной силой.
Но Питт видел смерть от рук безумцев; они не пользуются ядом и уж точно не станут травить отдыхающую в собственной гостиной женщину. Если это убийство, то совершено оно было в здравом уме, и за ним стоит основательная, логичная причина.
– Я тут подумал, – сказал он вслух, возвращаясь к теме разговора, – быть может, миссис Спенсер‑Браун что‑то тревожило и она хотела поделиться с вами этой тревогой, но, когда пришло время выразить ее на словах, обнаружила, что не в состоянии это сделать? Возможно, она говорила только о пустяках именно по этой причине?
Тормод, казалось, задумался. Глаза его, пока он копался в памяти, сделались отрешенными.
– Не знаю… Лично я в это не верю, – наконец ответил он. – Она была такой, как всегда, то есть в ней не чувствовалось никакой нервозности или рассеянности, как могло бы быть, если бы она искала возможности поговорить о чем‑то другом.
– Но вы же сами сказали, что слушали лишь вполуха, – напомнил Питт.
Тормод улыбнулся, состроив комичную мину.
– Ну, – он развел руками, – кто же прислушивается к каждому слову женской болтовни? Говоря по правде, я намеревался выйти, но в последнюю минуту планы пришлось отложить, не то меня вообще даже не было бы дома. Приходится соблюдать приличия, но, помилуйте, могло ли меня интересовать, какого цвета платье леди Такая‑то надевала на бал или что миссис Такая‑то сказала на суаре? Это женские дела. Я просто не почувствовал ничего особенного. Не услышал перемены в тоне, не уловил никакого беспокойства – вот что я имею в виду.
Томас мог лишь посочувствовать. Сохранять любезность в такой ситуации нелегко, тут требуется твердая дисциплина. Только твердо внушаемое с детства – няней, потом наставниками и частной школой – понимание того, что хорошие манеры превыше всего, позволяло Тормоду играть требуемую роль с несомненным изяществом. В то же время Питт не преминул воспользоваться открывшейся благодаря этому возможностью.
– Тогда, быть может, ваша сестра могла что‑то заметить, услышать какой‑то нюанс, понять который способна лишь женщина? – быстро спросил он.
В ответ на подобное предположение Тормод слегка поднял брови и заколебался.
– Мне бы не хотелось, чтобы вы беспокоили ее, инспектор, – медленно проговорил он. – Эта смерть стала для нее тяжелым потрясением. Вообще‑то я на некоторое время увожу ее с Рутленд‑плейс, чтобы дать возможность прийти в себя. Ассоциации крайне неприятные. Мы с сестрой сироты. Смерть тяжело ударила по нам в прошлом, и, боюсь, Элоиза до сих пор еще не вполне оправилась. Полагаю, Мина могла поведать ей что‑то в тот день. Я присутствовал не все время. Возможно, Элоиза считает, что должна была понять ту глубину отчаяния, в котором пребывала бедная женщина, и что‑то предпринять, – и это еще больше ее удручает. Хотя, по правде сказать, если кто‑то намерен лишить себя жизни, предотвратить это невозможно – только отложить неизбежный момент.
Лицо его просветлело.
– Вот что я вам скажу: я спрошу Элоизу. Она расскажет мне, если что‑то знает, а уж я передам вам, если это имеет какое‑то отношение к смерти Мины. Согласны? Уверен, вы не хотели бы никого расстраивать без крайней необходимости.
Питт попал в сложное положение. Он хорошо помнил бледные, потрясенные лица людей, сталкивавшихся со смертью, особенно внезапной и насильственной. Эти лица возвращались к нему всякий раз, когда такое случалось вновь: удивление, боль, медленное осознание, что от правды не уйти, когда проходит первый шок, а реальность остается, как усиливающийся холод, пробирая все глубже и глубже.
Но он не мог позволить Тормоду Лагарду делать выводы за себя.
– Нет, боюсь, так не пойдет.
Томас заметил, как омрачилось лицо Тормода, как плотно сомкнулись его губы и заледенели глаза.
– Я совсем не против, чтобы вы присутствовали, – продолжал Питт, не меняя ни выражения лица, ни тона и сохраняя легкую улыбку. – Если предпочитаете спрашивать у нее сами, милости прошу. Я понимаю, как вам не хочется, чтобы сестре досаждали или напоминали о другой трагедии. Но поскольку мне известны такие факты о смерти миссис Спенсер‑Браун, которые неизвестны вам, я должен услышать ответы мисс Лагард лично, а не в вашем толковании с самыми лучшими намерениями.
Тормод встретился с ним удивленным взглядом и даже задержал его на несколько мгновений, потом сделал шаг назад и протянул руку к сонетке.
– Пожалуйста, Бивен, попросите мисс Лагард прийти в утреннюю комнату, – сказал он появившемуся дворецкому.
– Спасибо, – поблагодарил Питт, признательный за уступку.
Вместо ответа Тормод отвернулся и устремил взгляд в окно, на серый моросящий дождь, от которого начинал меркнуть день и расплывались очертания домов напротив. С кончиков лавровых листьев свисали блестящие капли.
Элоиза пришла – бледная, но прекрасно владеющая собой. Кутаясь в шаль, она открыто посмотрела на Томаса.
Как только дверь открылась, Тормод устремился к ней и обнял за плечи.
– Элоиза, дорогая, инспектор Питт должен задать тебе несколько вопросов о бедняжке Мине. Уверен, ты понимаешь, что, раз мы последние, кто видел ее, он полагает, что нам может быть известно что‑то о ее душевном состоянии перед смертью.
– Конечно, – сдержанно отозвалась Элоиза и, опустившись на диван, устремила на Питта спокойный взгляд. Лишь слабый вежливый интерес отразился на ее лице. Реальность смерти была, по‑видимому, сильнее любопытства.
– Не надо бояться, – мягко сказал ей Тормод.
– Бояться? – Она как будто удивилась. – Я не боюсь. – Подняла голову. – Но не думаю, что могу рассказать вам что‑то полезное.
Тормод предостерегающе посмотрел на инспектора, потом снова перевел взгляд на сестру.
– Ты помнишь, я оставлял вас ненадолго? – спросил он так мягко, будто подбадривал ребенка. – До тех пор вы болтали о всяких пустяках – мода, последние слухи… Не доверила ли она тебе какую‑нибудь тайну, пока вы были одни? Сердечные дела? Любовь или страх? Быть может, она кем‑то увлеклась?
Рот Элоизы дернулся в подобии улыбки.
– Если ты имеешь в виду, не влюбилась ли Мина в кого‑то на стороне, – проговорила она безо всякого выражения, – то у меня нет причин так думать. Во всяком случае, со мной она точно об этом не говорила – ни тогда, ни когда‑то еще. Я вообще не уверена, что она верила в романтическую любовь. Мина верила в страсти – похоть, жалость и одиночество, – но это совсем другое, это ведь не любовь. Они проходят, когда похоть удовлетворяется, потребность в жалости отпадает, а от одиночества устаешь. Но все это не любовь.
– Элоиза! – Тормод так сжал руку сестры, что кожа под его пальцами побелела, и это было видно даже сквозь муслин платья. – Мне так жаль! – нежно прошептал он. – Я понятия не имел, что Мина станет говорить с тобой о подобных вещах, иначе никогда не оставил бы тебя с ней одну. – Он развернулся и воззрился на Питта. – Вот вам и ответ, инспектор. Миссис Спенсер‑Браун была разочарованной женщиной в некоем трагическом смысле, и ей захотелось переложить на кого‑нибудь этот груз. К несчастью, она выбрала мою сестру, незамужнюю девушку, что мне трудно простить. Единственное ее оправдание в том, что она пребывала в глубоком отчаянии. Помилуй ее, Господи… Что ж, думаю, вы достаточно узнали от нас. Я увожу Элоизу с Рутленд‑плейс, чтобы она немного оправилась от потрясения, отдохнула в деревне и выбросила это из головы. Не знаю, что поведала ей миссис Спенсер‑Браун о своих страданиях, но я не позволю вам и дальше давить на нее. Это явно… интимная и крайне болезненная тема. Полагаю, вы достаточно джентльмен, чтобы понять это?
– Тормод… – начала Элоиза.
– Нет, моя дорогая, инспектор сможет узнать все, что ему требуется, каким‑то иным путем. Бедняжка Мина, несомненно, сама наложила на себя руки. Ты ничего не можешь с этим поделать, и я не допущу, чтоб ты винила себя так или иначе. Человеческие горести должны быть благопристойно погребены вместе с покойными. Бывают такие тайны, которые элементарная порядочность требует оставлять нераскрытыми. – Он поднял голову и сверкнул глазами в сторону Питта, словно предлагая ему возразить.
Томас смотрел на них обоих, сидящих бок о бок на диване. От Элоизы больше ничего не узнать, и, по правде говоря, он сам склонялся к тому, что страдания Мины, чем бы они ни были вызваны, заслуживают, чтобы их похоронили с ней, а не того, чтобы в них копались, взвешивали и оценивали чужие руки, пусть даже и бесстрастные руки полиции.
Он поднялся.
– Ваша правда. Как только я удостоверюсь, что это была просто трагедия, а не преступление, даже по неосторожности, нам всем будет лучше забыть об этом деле.
Тормод расслабился, плечи его опустились, ткань сюртука вернулась к своим естественным линиям. Он тоже встал и протянул руку, стиснув ладонь Питта в крепком рукопожатии.
– Рад, что вы видите это именно так. Всего хорошего, инспектор.
– Всего хорошего, мистер Лагард. – Томас слегка повернулся. – Мисс Лагард, надеюсь, ваше пребывание в деревне будет приятным.
Элоиза улыбнулась ему неуверенно, с некоторым сомнением, даже проблеском страха.
– Спасибо, – чуть слышно прошептала она в ответ.

Питт медленно брел по улице, пытаясь собраться с мыслями. До сих пор все указывало на некое тайное горе, носимое в себе, которое в конце концов переполнило чашу страданий миссис Спенсер‑Браун и побудило ее намеренно принять слишком большую дозу чего‑то из уже имевшихся запасов. Возможно, то самое мужнино лекарство, содержащее белладонну, о котором говорил доктор Малгру.
Но прежде чем прекратить расследование, он должен расспросить других знавших Мину женщин. Если кто и знал ее тайну, то лишь одна из них – либо вследствие доверительности, либо благодаря чистой наблюдательности. Томас уже знал, как относительно праздная женщина может все подмечать в других – просто потому, что у нее нет своих дел и обязанностей. Она целиком и полностью поглощена другими людьми, их отношениями и тайнами – теми, о которых можно поведать другим, и теми, которые должно хранить.
Вначале Питт отправился к Амброзине Чаррингтон, потому что она жила дальше всех, а ему хотелось пройтись. Несмотря на усиливающийся дождь, он пока не был готов ни с кем встретиться. Один раз инспектор даже вовсе остановился, когда рыжий кот перебежал перед ним тротуар, недовольно отряхнулся от дождя и нырнул в укрытие под кустами. Быть может, подумал Питт, не стоит тревожить медленное оседание скорби. Быть может, это дело не для полиции и ему следует прямо сейчас развернуться и уйти, поймать омнибус до полицейского участка и заняться какой‑нибудь кражей или подлогом, пока Малгру и полицейский хирург не представят свои отчеты.
Все еще думая об этом и сознательно не принимая никакого решения, он продолжил путь. Дождь припустил с остервенением и стекал холодными потоками за воротник, по коже, вызывая дрожь. Томас даже обрадовался, когда оказался на крыльце Чаррингтонов.
Дворецкий принял его с едва уловимым неудовольствием, как если бы он был сбившимся с пути бродягой, которому тут совсем не место. Питт представил прилипшие ко лбу волосы, мокрые брючины, облепившие лодыжки, порвавшийся шнурок на ботинке и решил, что неодобрительный взгляд дворецкого вполне простителен.
Он заставил себя улыбнуться.
– Инспектор Питт из полиции.
– Вот как! – Выражение вежливого терпения исчезло с лица дворецкого, как солнце исчезает за тучей.
– Я бы хотел увидеть миссис Чаррингтон, с вашего позволения, – продолжал Питт. – Это касательно смерти миссис Спенсер‑Браун.
– Не думаю… – начал было дворецкий, но, взглянув повнимательнее в лицо Питту, понял, что возражения только затянут диалог до бесконечности. – Извольте пройти в утреннюю гостиную. Я посмотрю, дома ли миссис Чаррингтон.
С этим приемом Питт был хорошо знаком. Сказать «я спрошу, примет ли она вас» было бы невежливо, хотя ему довольно часто именно так и говорили.
Он только успел сесть, когда дворецкий вернулся и проводил его в гостиную, где в камине весело горел огонь, а у стены стояли три вазы с цветами в жардиньерках.
Амброзина резко выпрямилась на зеленом парчовом диванчике и оглядела Питта с головы до ног.
– Доброе утро, инспектор. Будьте добры, присаживайтесь и снимите свое пальто. Вы, кажется, совсем промокли.
– Благодарю вас, мэм, – с чувством отозвался он.
Дворецкий удалился, закрыв за собой дверь, и Амброзина вскинула свои идеальные брови.
– Мне сказали, вы расследуете смерть бедной миссис Спенсер‑Браун. Боюсь, я не знаю ничего, что могло бы вас заинтересовать. В сущности, то, что я знаю так мало, уже само по себе поразительно. Я должна была что‑то слышать. Чтобы сохранить в обществе секрет, нужно быть очень ловким. Есть много такого, о чем не говорят, потому что упоминать об этом было бы непростительной бестактностью, но обычно оказывается, что люди все равно знают. У них такие самодовольные лица! – Она взглянула на него, желая удостовериться, понял ли он, и с явным удовлетворением убедилась, что да, понял. – Это так бесконечно приятно – знать чужие тайны, особенно когда другие знают, что ты знаешь, а они – нет.
Хозяйка нахмурилась.
– Но я в последнее время не замечала подобного отношения ни в ком, кроме самой Мины. И никогда не могла толком понять, действительно ли она что‑то знает или просто хочет, чтобы мы так думали…
Питт был озадачен не меньше.
– А вы не думаете, что теперь, когда случилось несчастье, кто‑нибудь готов заговорить, дабы избежать недоразумения и, быть может, даже несправедливости?
Амброзина удостоила его легкой усталой улыбки.
– Какой вы оптимист, инспектор. С вами я чувствую себя старухой – или, может быть, это вы слишком молоды… Смерть и есть самый лучший предлог, чтобы скрыть все навсегда. Мало кто станет возражать против несправедливости – она движет миром. И, в конце концов, это часть кредо: De mortuis nil nisi bonum.
Питт ждал, когда она объяснит, хотя, кажется, понял, что это означает.
– «О мертвых плохо не говорят», – хмуро добавила она. – Разумеется, я имею в виду кредо общества, не церкви. Весьма милосердно на первый взгляд, но вся тяжесть вины остается на живых, и так, конечно же, и задумано. Какая радость от охоты на мертвую лису?
– Вины за что? – сдержанно спросил Томас, не позволяя себе отвлечься от дела Мины.
– Зависит от того, о ком мы говорим, – ответила она. – В случае с Миной я, правда, не знаю. Это сфера, в которой вы должны разбираться лучше меня. Почему вы вообще занимаетесь этим делом? Умереть – не преступление. Конечно, я понимаю, что самоубийство является таковым, но, поскольку оно явно неподсудно, не вижу, в чем ваш интерес.
– Мой единственный интерес – убедиться, что произошло именно это, – ответил Питт. – Самоубийство. Никто, похоже, не знает никакой причины, по которой она могла его совершить.
– Да, – задумчиво протянула хозяйка дома. – Мы так мало знаем друг о друге, что я порой задаюсь вопросом, знаем ли мы, почему поступаем так, а не иначе. Не думаю, что это что‑то очевидное, к примеру, деньги или любовь.
– Миссис Спенсер‑Браун, судя по всему, была очень хорошо обеспечена. – Томас попробовал более прямой подход. – Но, может, это имело какое‑то отношение к делам сердечным?
Ее рот задрожал в сдерживаемой улыбке.
– Как вы деликатны, инспектор. Сие мне тоже неведомо. Весьма сожалею. Если у нее был любовник, значит, она гораздо осторожнее, чем я считала.
– Может быть, она любила кого‑то, кто не отвечал на ее чувства? – предположил он.
– Возможно. Но если бы все влюбленные безответно убивали себя, половина Лондона занималась бы тем, что хоронила вторую половину! – Она отмахнулась от этого предположения. – Мина не была меланхоличным романтиком, знаете ли. Она была человеком в высшей степени практичным и прекрасно знакомым с реалиями жизни. И ей было тридцать пять, не восемнадцать!
– Тридцатипятилетние тоже влюбляются. – Инспектор улыбнулся краешками губ.
Амброзина оглядела его сверху донизу, оценив возраст с точностью до года.
– Ну, разумеется, – согласилась она, и по лицу ее промелькнула тень ответной улыбки. – Люди влюбляются в любом возрасте. Но в тридцать пять они имеют за плечами гораздо больший опыт и не воспринимают безответную любовь как конец света.
– Тогда почему, по‑вашему, она наложила на себя руки, миссис Чаррингтон? – Томас удивил сам себя такой прямотой.
– По‑моему? Вы действительно желаете знать мое мнение, инспектор?
– Да.
– Я не склонна верить, что Мина сделала это. Она была слишком практична, чтобы не найти выход из той беды, в которую могла попасть. Она не была эмоциональной женщиной, и я еще не знала никого менее истеричного.
– Несчастный случай?
– Не по ее вине. Я бы скорее подумала, что какая‑нибудь глупая служанка переставила пузырьки или коробочки или смешала две субстанции вместе в целях экономии места и таким образом случайно получился яд. Полагаю, вы никогда этого не узнаете, если только ваш помощник не изъял все емкости из дома раньше, чем у слуг была возможность уничтожить или опустошить их. На вашем месте я бы не утруждалась. Вы ничего не можете с этим поделать: ни воротить сделанного, ни предотвратить подобные случаи в будущем с другими.
– Значит, несчастный случай?
– По всей видимости. Если бы вы отвечали за ведение большого дома, инспектор, вы бы знали, какие удивительные вещи порой случаются. Если бы вы ведали, что делают иные кухарки, какие только чужеродные предметы попадают в кладовую, вы бы надолго лишились аппетита.
Питт встал, скрывая растущий порыв рассмеяться. Было в ней нечто такое, что ужасно ему нравилось.
– Благодарю вас, мэм. Если все на самом деле было именно так, то, полагаю, вы правы – я никогда не узнаю.
Амброзина позвонила в колокольчик дворецкому – проводить гостя.
– Один из признаков мудрости – уметь оставить в покое то, с чем уже ничего не поделаешь, – мягко заметила она. – Вы принесете больше вреда, чем пользы, копаясь во всей этой мякине, дабы обнаружить зернышко истины. Многие испугаются, возможно, потеряют работу, – и вы все равно никому не поможете.

Далее Питт нанес визит Теодоре фон Шенк, которую нашел совершенно не такой, как другие женщины. Она была по‑своему привлекательна, но без аристократической красоты Амброзины и неземной хрупкости Элоизы. Еще удивительнее оказался тот факт, что Теодора фон Шенк, как Шарлотта, занималась совершенно обычными домашними делами. Когда Питт пришел, она пересчитывала белье и складывала в стопку то, которое требовало починки или замены. Ее ничуть не смутило, что пришлось отложить в сторону часть износившихся вещей, чтобы порезать на кусочки, – наволочки или хозяйственные полотенца.
Однако, при всей своей искренности, Теодора ничем не могла помочь в отношении причин смерти Мины Спенсер‑Браун. Мысль о самоубийстве она сочла весьма прискорбной, выразив сожаление, что кто‑то мог достичь таких глубин отчаяния, но не отрицала, что порой такое случается. Сама Теодора, вдова с двумя детьми, что существенно сокращало ее светские связи, предпочитала посвящать свое время дому и детям, вместо того чтобы наносить визиты, посещать суаре и прочие приемы. Так что светские слухи обходили ее стороной.
Питт ушел, так и не узнав ничего нового. Будь он убежден, что столкнулся с необъяснимой трагедией – в чем, похоже, не сомневался Тормод, – он бы с удовольствием оставил это дело в покое. С другой стороны, Амброзина Чаррингтон полагала, что самоубийство не в характере Мины. Если все же в данном случае имело место какое‑то нелепое происшествие, следует ли продолжать расследование до тех пор, пока он не узнает, какое именно? Быть может, это его моральный долг перед самой Миной? Быть похороненным в могиле самоубийц – позор, несмываемое пятно, которое ляжет на ее родных. И, возможно, его, Томаса, долг перед Олстоном Спенсер‑Брауном состоит в том, чтобы показать, что жена его не была настолько несчастна, что предпочла жизни смерть? Чтобы вдовец не терзался болью и смятением, изводя себя подозрениями, что она любила кого‑то другого и нашла жизнь без него невыносимой… А другие – не будут ли они считать, что какие‑то тайные и, возможно, неблаговидные поступки Олстона привели его жену к такому концу?
Возможно ли, что факты, какими бы неприглядными они ни были, все же лучше? Правда наносит только одну рану, подозрения же – тысячи.
Поскольку Теодора упомянула, что они с Амариллис сестры, последняя стала для Питта полнейшим сюрпризом. Не отдавая себе в этом отчета, он ожидал увидеть кого‑то похожего, однако встретил женщину моложе – не только летами. Наряды, манеры, поведение – все было другое. Амариллис встретила его с холодной вежливостью, хотя в глазах мелькнула искра интереса.
У него ни на секунду не возникло опасения, что она может уклониться от разговора. Чувствовался в ней какой‑то голод, что‑то ищущее. И в то же время она не забыла, что он полицейский, и воспринимала его с презрительным превосходством.
– Разумеется, я понимаю ваше положение, инспектор… Питт? – Она села и расправила юбки белыми пальцами, которые гладили шелк так нежно, что он сам почти ощущал волнистую мягкость ткани, как будто та скользила прохладно по его коже.
– Спасибо, мэм. – Томас опустился в кресло через маленький столик от нее.
– Вы обязаны удостовериться, что не было совершено преступления, – заключила Амариллис. – И, естественно, это требует от вас выяснения правды. Хотела бы я быть вам более полезной. – Глаза ее не отрывались от его лица, и у него возникло ощущение, что она знает каждую его черточку, каждую тень. – Но, боюсь, я знаю ничтожно мало. – Она сдержанно улыбнулась. – Есть лишь впечатления, представлять которые как факты было бы не совсем честно.
– Понимаю. – Питт вдруг обнаружил, что ему трудно произносить слова по причине, которую он не мог бы сформулировать. Он попытался сосредоточиться на мысли о Мине и своих причинах присутствия здесь. – Однако, если бы кто‑нибудь знал факты, они бы предотвратили трагедию? Подобные случаи происходят так неожиданно, и мы остаемся с загадками – и, возможно, при несправедливых мнениях – именно потому, что у нас есть лишь впечатления и понимание, которые приходят только потом. – Питт надеялся, что это не прозвучало нравоучительно, но он пытался следовать ее логике и таким образом убедить ее говорить. Он не сомневался, что в состоянии решить, чему верить, а что отбросить как не имеющее отношения к делу.
– Я не думала об этом в таком ключе. – Миссис Денбай смотрела прямо на него круглыми синими глазками. Такие же черты и выражение наверняка были у нее и в детстве, когда она бегала с косичками и в платьицах до колен: та же прямота, тот же смелый интерес, та же мягкость щек и шеи. – Разумеется, вы правы!
– Тогда, быть может, вы будете так любезны рассказать мне о своих впечатлениях? – предложил Питт, презирая самого себя. Он ненавидел все эти злые домыслы, которые поощрял сейчас и которые готовился слушать с жадностью сплетника, с наслаждением и смехом нашептывающего грязный слушок в не менее жадное до злых пересудов ухо.
Амариллис была слишком хитра, чтобы снова извиняться, – это подразумевало бы, что ей требуется повод. Устремив глаза на вазу с цветами на столе у стены, она заговорила:
– Конечно, Мина… то есть миссис Спенсер‑Браун… была неравнодушна к мистеру Лагарду, о чем, полагаю, вам известно. – Она не посмотрела на инспектора, хотя соблазн был – Питт видел это по напрягшейся шее. – Я ни в коем случае не намекаю на что‑то неприличное. Но всегда найдутся люди, которые превратно истолкуют даже самую невинную дружбу. Я пару раз задавалась вопросом, не мог ли кто‑то неверно понять чувства Мины и не могло ли это стало причиной несчастья.
– Кто, например? – спросил Томас несколько удивленно. Ему не приходила в голову вероятность простого недопонимания, приведшего к ревности. Он думал лишь о неразделенной любви.
– Ну, полагаю, очевидный ответ – мистер Спенсер‑Браун, – сказала миссис Денбай, посмотрев наконец на него. – Но, с другой стороны, правда не всегда очевидна, не так ли?
– Не всегда, – поспешно согласился Питт. – Но если не он, тогда кто?
Амариллис сделала глубокий вдох и как будто задумалась на несколько мгновений.
– Я, право, не знаю. – Она внезапно вскинула голову, как будто только что приняла какое‑то решение. – Думаю, возможно… – Пауза. – Ну, какие‑то другие люди? Я знаю, Иниго Чаррингтон одно время питал к Элоизе нежные чувства. Но она даже внимания на него не обращала. Не представляю почему. Приятный молодой человек, но для нее он как будто не существовал в этом смысле. Естественно, она была с ним достаточно обходительна, но и только.
– Не вижу, какое отношение это имеет к смерти миссис Спенсер‑Браун, – честно признался он.
– Я тоже. – Она взирала на него своими широко открытыми голубыми глазами. – Полагаю, никакое. Я просто перебираю варианты, людей, которые могли когда‑то сказать нечто такое, что привело к недоразумению. Я же говорила вам, инспектор, что ничего не знаю. Вы спросили о моих впечатлениях.
– И у вас сложилось впечатление, что миссис Спенсер‑Браун пребывала в обычном расположении духа?
– О да. Если что‑то и расстроило ее, то это, должно быть, произошло внезапно, без предупреждения. Быть может, она услышала что‑то ужасное? – И вновь глаза ее округлились.
– Мистер Лагард говорит, она нисколько не была расстроена, когда уходила от них, – заметил Томас. – И, по словам слуг, сразу вернулась домой.
– Тогда, возможно, встретила кого‑то на улице? Или по возвращении ее ждало письмо?
Письмо – это то, что не приходило Питту в голову. Нужно расспросить слуг, не было ли каких посланий. Может, Харрис додумался…
Скрывать ошибку было слишком поздно – Амброзина все увидела по его лицу и улыбнулась увереннее.
– Если она уничтожила письмо, что было бы вполне естественно, значит, нам содержания его никогда не узнать. И, быть может, так оно и лучше, не думаете?
– Нет, если это был шантаж, мэм, – возразил Питт. Он злился на себя и на нее – за то, что она подумала о том, о чем не подумал он, и за то, что это ее явно забавляло.
– Шантаж! – испуганно воскликнула Амариллис. – Какая ужасная мысль! Мне невыносимо думать, что вы правы. Бедная Мина! Бедная, бедная женщина. – Она глубоко вдохнула и крепче – так что костяшки побелели – сцепила пальцы на покрытых шелком коленях. – Но, полагаю, вам известно о таких делах больше, чем нам. Было бы ребячеством закрывать на это глаза. От правды не спрячешься, как ни пытайся, иначе мы избавлялись бы от всего неприятного, просто отказываясь на это смотреть. Вы должны быть терпимы к нам, инспектор, если мы смотрим на вещи не так охотно и быстро, как следовало бы. Мы привыкли к более легкой жизни, и чтобы приспособиться, нам нужно некоторое время. Быть может, даже усилие…
Питт понимал, что она права, и его здравый смысл аплодировал ей. Возможно, он был несправедлив в своем суждении. Предубеждения не ограничиваются привилегированными классами. Он по себе знал горькое послевкусие несправедливого мнения, выработанного завистью, страхом или потребностью логически объяснить ненависть.
– Конечно. – Инспектор поднялся. С него довольно. Она уже дала ему более чем достаточно пищи для размышлений. И он упомянул шантаж, скорее чтобы шокировать ее, а не потому, что и вправду допускал такую возможность. Теперь он вынужден это признать. – Мы пока не знаем, что на самом деле произошло, поэтому чем меньше будет об этом сказано, тем лучше. Возможно, имела место трагическая случайность.
Лицо ее оставалось спокойным, почти безмятежным, бело‑розовое и по‑девичьи гладкое.
– Надеюсь, инспектор. Что‑то другое лишь еще сильнее всех огорчит. Всего доброго.
– Всего доброго, миссис Денбай.

Томас выбросил это дело из головы и вовсю работал над серией пожаров, два из которых произошли в его районе и, возможно, были поджогами, когда в половине пятого констебль с прилипшими к голове влажными волосами постучал в дверь и объявил, что к нему посетитель, какой‑то знатный господин.
– Кто это? – Питт никого не ждал и сразу подумал, что мужчину ошибочно направили из конторы главного суперинтенданта и им удастся отделаться от него несколькими словами содействия.
– Некий мистер Чаррингтон, сэр, – ответил констебль. – Мистер Лоуэлл Чаррингтон, Рутленд‑плейс.
Питт перевернул бумаги, которые читал, лицевой стороной вниз.
– Пригласи его, – сказал он с нехорошим предчувствием. Какая причина могла привести Лоуэлла Чаррингтона в полицейский участок, если только он не хочет сообщить нечто секретное и срочное? В противном случае он либо послал бы за Питтом, чтобы тот зашел к нему, либо подождал, пока инспектор возобновит расследование.
Вошел Лоуэлл Чаррингтон, все еще в шляпе, усеянной дождевыми каплями, и со сложенным, но не завязанным зонтиком, свисающим с руки. Лицо его было бледным, а на кончике носа подрагивала капелька.
Томас встал.
– Добрый день, сэр. Чем могу вам помочь?
– Вы инспектор Питт, полагаю? – чопорно проговорил Лоуэлл.
У Томаса возникло впечатление, что некоторая грубоватость посетителя объясняется тем, что он чувствует себя не в своей тарелке, разрываясь между желанием сообщить о чем‑то для него неприятном и естественной неприязнью к полиции. В полицейском участке никогда еще не бывал, и пугающие мысли о грехе и мерзости бередят его воображение.
– Да, сэр. – Питт попытался помочь ему. – Не желаете ли присесть? – Он указал на деревянный стул с твердой спинкой по другую сторону стола. – Это имеет какое‑то отношение к смерти миссис Спенсер‑Браун?
Лоуэлл неохотно сел.
– Да. Да, я… думал, взвешивал, правильно ли будет поговорить с вами или нет. – Удивительно, как он умудряется выглядеть встревоженным и одновременно напыщенным, как петух, который вдруг громко закукарекал средь бела дня и застеснялся. – Но человек должен выполнять свой долг, каким бы тяжелым тот ни был. – Мистер Чаррингтон торжественно воззрился на Питта.
Питту стало неловко за него. Он прокашлялся и попытался придумать что‑то безобидное, чтобы оно не застряло в глотке от лицемерия.
– Разумеется, – отозвался он наконец. – Это не всегда легко.
– Именно. – Лоуэлл кашлянул. – Именно.
– Итак, что вы хотите рассказать, мистер Чаррингтон?
Лоуэлл снова кашлянул и вытащил из кармана платок.
– Вы употребили неверное слово, инспектор. Я не хочу рассказывать, но чувствую, что должен, а это совсем другое.
– Конечно же, – терпеливо согласился Питт. – Ваша правда. Простите мою неуклюжесть. Так что же, по вашему мнению, нам следует знать?
– Миссис Спенсер‑Браун… – Лоуэлл засопел и на секунду скатал платок в комок, потом развернул его и вернул в карман. – Миссис Спенсер‑Браун не была счастливой женщиной, инспектор. В сущности, если начистоту, я бы даже сказал, что она была неврастеничкой. – Он произнес это слово так, словно оно было не совсем приличным и предназначалось лишь для мужских ушей.
Томасу стоило немалых трудов скрыть изумление. Все остальные говорили противоположное – что Мина была необычайно практичной, прекрасно приспособленной к реальной жизни особой.
– Правда? – Он понимал, что повторяется, но был совершенно ошарашен. – Почему вы так говорите, мистер Чаррингтон?
– Почему? Ну, как же, господи ты боже мой, – нетерпеливо вздохнул Лоуэлл. – Я не один год наблюдал за этой женщиной. Живем ведь на одной улице. Приятельница моей жены. Я бывал в ее доме, а она – в моем. Знаю ее мужа, беднягу… Очень нервная особа, подверженная всяким глупым романтическим фантазиям. Как и многие женщины, разумеется. Впрочем, я понимаю, такова уж их природа.
В отношении природы большинства женщин, особенно женщин света, у Питта сложилось свое мнение. Он находил их поразительно практичными, прекрасно умеющими отличать реальность от романтики. Это мужчины женятся на хорошеньком личике или льстивом язычке. Женщины же – и Шарлотта показала ему ряд примеров – куда чаще выбирают приятный характер и толстый кошелек.
– Романтическим фантазиям? – переспросил инспектор, моргая.
– Именно, – подхватил Лоуэлл, – именно так. Витают в облаках, не желают погружаться в суровую прозу жизни. Не приспособлены для нее. Не то что мужчины. Бедная Мина Спенсер‑Браун питала романтическую привязанность к молодому Тормоду Лагарду. Он порядочный человек, разумеется, никаких сомнений! Понимал, что она замужняя женщина, к тому же намного старше…
– Я думал, ей тридцать пять? – прервал его Питт.
– Ну да, кажется. – Глаза у Лоуэлла округлились. – Но помилуйте, Лагарду ведь всего двадцать восемь. Когда он решит жениться, то будет искать девушку лет девятнадцати‑двадцати. По себе. Зачем ему женщина с уже сложившимся характером – ее уже не исправить. Муж должен направлять жену, лепить из нее то, что ему нужно. В любом случае все это к делу не относится. Миссис Спенсер‑Браун уже была замужем. Очевидно, она сообразила, что делает из себя посмешище, и испугалась, что муж узнает, – ну, и не вынесла этого. – Он прочистил горло. – Должен был рассказать. Чертовски неприятно, но не могу позволить вам и дальше лезть со своими расспросами и возбуждать подозрения против невинных людей. Все это крайне прискорбно. Крайне. Столько страданий. Бедная женщина. Ужасная цена за глупость. Ничего в этом хорошего нет. – Он шмыгнул носом и приложил платок.
– Как и всегда бывает в таких делах, – сухо отозвался Питт. – А откуда вы узнали об этом увлечении миссис Спенсер‑Браун мистером Лагардом, сэр?
– Что?
Питт повторил вопрос.
Лоуэлл заметно помрачнел.
– Это крайне неделикатный вопрос, инспектор… э… Питт!
– Я вынужден его задать, сэр. – Томас с трудом контролировал себя, ему хотелось вытряхнуть этого человека из его узкой, дурацкой раковины, но в глубине души он понимал, что это было бы жестоко и бесполезно.
– Разумеется, сам наблюдал, – огрызнулся Лоуэлл. – Говорю же вам, что знал миссис Спенсер‑Браун не один год. Видел ее в свете. По‑вашему, я хожу с закрытыми глазами?
Питт оставил вопрос без внимания.
– Кто‑нибудь еще упоминал об этом… увлечении, мистер Чаррингтон? – поинтересовался он.
– Если никто не говорил об этом с вами, инспектор, то из деликатности, а не от незнания. Мы не обсуждаем чужие дела с незнакомыми людьми, в особенности если эти дела неприглядные. – У него дернулась щека. – Мне крайне не нравится, что пришлось рассказать вам, но я счел своим долгом избавить остальных от дальнейших неприятностей. Надеялся, вы поймете и оцените это… К сожалению, похоже, ошибался. – Мистер Чаррингтон встал и одернул пальто. – Однако полагаюсь на то, что вы все же исполните свои обязательства в этом деле.
– Надеюсь, сэр. – Питт отодвинул стул и тоже встал. – Констебль Макиннес проводит вас. Спасибо, что пришли и были так откровенны.
Он все еще смотрел на закрытую дверь, не притрагиваясь к отчетам о поджогах, когда Макиннес вернулся через двадцать минут.
– В чем дело? – раздраженно бросил Томас. Чаррингтон вывел его из равновесия. То, что он сказал о Мине, шло вразрез с доселе услышанным. Да, Кэролайн рассказывала ему об увлечении Тормодом Лагардом, но добавляла, что Мина была необычайно рассудительна, а вовсе не легкомысленна и романтична, как утверждал Чаррингтон. – Ну, что такое? – повторил он.
– Отчет от доктора, сэр. – Макиннес протянул бумаги.
– От доктора? – Питт не сразу сообразил, что к чему.
– По миссис Спенсер‑Браун, сэр. Умерла от отравления. Белладонной, сэр… большущей дозой.
– Вы читали отчет? – спросил инспектор.
Макиннес порозовел.
– Одним глазком, сэр. Интересно стало, потому что… – Он смолк, не придумав хорошего предлога.
Томас протянул руку за отчетом.
– Спасибо.
Он быстро пробежал глазами по строчкам. Вскрытие показало, что Вильгельмина Спенсер‑Браун умерла от остановки сердца, вызванной большой дозой белладонны, которую она, поскольку не ела после легкого завтрака, приняла вместе с каким‑то сердечным тоником с имбирным вкусом – единственная субстанция в желудке во время смерти.
Харрис изъял коробку с порошком, прописанным мистеру Спенсер‑Брауну доктором Малгру, и она оказалась на три четверти полной. Все отсутствующее количество, включая уже выпитое Олстоном, было значительно меньше, чем обнаружилось при вскрытии.
То, что убило Мину, не было дозой лекарства, принятого либо случайно, либо намеренно ею самой. Оно поступило из какого‑то другого, неизвестного источника.

Глава 6

Весь день Шарлотта только о том и думала, что же ей делать с Кэролайн и Полем Алариком. Трижды она приходила к совершенно определенному решению: принять к сведению совет мужа и ничего не предпринимать. Мать за вмешательство спасибо не скажет, зато оба могут оказаться в весьма неловком положении, и тогда все будет только хуже, чем есть на самом деле.
И еще четырежды Шарлотта вспоминала лицо матери, горячечный румянец на ее щеках, напряжение, сковавшее ее тело, и тот судорожный вздох, что сорвался с ее губ, когда Кэролайн разговаривала с Алариком на улице. Она и сейчас легко представила его себе – элегантного, держащегося очень прямо, с чистыми глазами и мягким голосом. У нее осталось ясное впечатление о его речи, идеальной, без натужливости, дикции с отчетливо проговариваемыми согласными, как будто перед тем, как сказать что‑то, он продумывал каждое слово, чтобы выразить именно то, что и намеревался.
Да, она определенно должна что‑то сделать. И сделать быстро – если только уже не поздно…
Шарлотта уже напекла хлеба – без соли – и успела оскорбить Грейси в ее лучших чувствах, сказав, что надо помыть пол, когда та только что закончила его мыть. Часы показывали три пополудни. Сняв воротничок с рубашки мужа, она пришила его той же, что и была, стороной.
Шарлотта сердито сорвала воротничок, отпустив при этом несколько словечек, которых устыдилась бы, если бы их услышал кто‑то еще, и тут же решила незамедлительно написать сестре Эмили и попросить ее приехать тотчас же по получении, независимо от того, удобно ей это или нет. Возможно, Эмили, вышедшей за лорда Эшворда примерно тогда же, когда Шарлотта вышла за Питта, придется отменить без уведомления какую‑то интересную встречу; для самого же путешествия ей нужно лишь вызвать экипаж и сесть в него. Когда на Парагон‑уок случилось то, что случилось, Шарлотта добралась до Эмили довольно быстро – сестра тогда ждала ребенка. Напоминать об этом было бы нетактично, но в настоящий момент Шарлотте было не до вежливых приглашений.
Найдя бумагу, она написала:

Дорогая Эмили,
В последние две недели я часто бываю у мамы. Случилось нечто ужасное, и если мы не вмешаемся и ничего не предпримем, она может очень сильно пострадать. Не стану излагать дело письменно, поскольку история долгая и непростая. Мне нужно объяснить все тебе лично и попросить совета относительно того, что можно сделать, прежде чем случится непоправимое и предпринимать что‑либо будет уже поздно!
Знаю, ты занята, но произошло кое‑что еще, требующее нашего неотложного вмешательства. Так что, пожалуйста, отмени все планы, какие только у тебя есть, и приезжай ко мне сразу же по получении этого письма. Мы обе знаем по опыту Парагон‑уок, что беда, когда приходит, не ждет окончания суаре или иных приятных развлечений.
Одна смерть уже случилась.
Твоя любящая сестра,
Шарлотта.

Она сложила листок, опустила в конверт и, написав адрес – «леди Эшворд, Парагон‑уок, Лондон», – вручила письмо Грейси с наказом незамедлительно бросить его в почтовый ящик.
Шарлотта сгустила краски и сама это знала. Эмили может рассердиться, даже обвинить ее во лжи. Никаких оснований полагать, что смерть Мины имеет какое‑то отношение к Кэролайн или самой Кэролайн угрожает опасность, нет.
Но если бы она просто написала, что Кэролайн серьезно рискует выставить себя в глупом свете из‑за какого‑то мужчины, даже Поля Аларика, толку от такого письма было бы мало. Конечно, узнай об этом отец, его бы это сильно задело – он бы просто не понял. И тот факт, что у него в прошлом был по меньшей мере один роман, гораздо более серьезный, значения бы не имел, поскольку это совершенно другое дело. То, что приемлемо для мужчины – в разумных границах, разумеется, – не имеет никакого отношения к тому, что приемлемо для супруги. К тому же, если уж начистоту, Кэролайн и не вела себя достаточно благоразумно. Втолковать это все Эмили требовалось рассудительно и без спешки – иначе та бы просто не поверила. Тогда как сообщение о смерти и не слишком деликатное напоминание об ужасных событиях на Парагон‑уок, несомненно, заставят ее поторопиться.
Так и вышло. На следующий день, около полудня, в дверь резко постучали. Шарлотта открыла сама.
Даже в этот час Эмили выглядела элегантно – высоко, по моде, зачесанные волосы под прелестной шляпкой, сдержанного тона зеленое платье.
Бесцеремонно пройдя мимо сестры, она направилась в кухню. Грейси, торопливо изобразив реверанс, умчалась по лестнице наверх – прибраться в детской.
– Ну? – требовательно вопросила сестра. – Что все‑таки случилось? Сделай милость, расскажи!
Шарлотта была искренне рада сестре; они уже давненько толком не разговаривали.
Эмили ответила на ее объятие тепло, но и нетерпеливо.
– Так что случилось? – повторила она. – Кто умер? Как? И какое это имеет отношение к маме?
– Садись. – Шарлотта указала на один из кухонных стульев. – История довольно долгая, и ты ничего не поймешь, если я не расскажу ее с самого начала. Хочешь перекусить?
– Если уж настаиваешь. Но все же скажи, кто умер, пока я не лопнула от нетерпения. И при чем тут мама? Насколько я поняла из твоего письма, она сама в опасности.
– Умерла женщина, Мина Спенсер‑Браун. Поначалу было похоже на самоубийство, но теперь Томас говорит, что это почти наверняка убийство. Есть луковый суп, будешь?
– Конечно, нет! И что только на тебя нашло – приготовить луковый суп!
– Захотелось. Я его уже несколько дней хочу.
Эмили сочувственно посмотрела на сестру.
– Если уж тебе, в твоем состоянии, так чего‑то хочется, разве нельзя приготовить что‑то чуть более приличное? Нет, правда, Шарлотта! Лук… В обществе такое невозможно! Куда, скажи мне, можно пойти после лукового супа?
– Ничего не могла с собой поделать. По крайней мере, для лука сейчас сезон, и он не очень дорогой. Ты вот можешь себе позволить свежие абрикосы или фазана под стеклом, а я не могу.
Эмили слегка напряглась.
– Кто такая Мина Спенсер‑Браун? И какое отношение она имеет к маме? Шарлотта, если ты притащила меня сюда только потому, что хочешь впутаться в какое‑то дело Томаса… – Она глубоко вздохнула и поморщилась. – Я буду счастлива иметь повод вмешаться. Убийство куда интереснее светских развлечений, даже если и страшно бывает до жути и плакать порой хочется, потому что решение всегда такое грустное. – Эмили сжала кулак. – Думаю, ты могла бы рассказать мне правду, а не придумывать какие глупости насчет мамы. Я из‑за тебя такой ланч отменила, а ты предлагаешь мне луковый суп!
В какой‑то миг перед внутренним взором Шарлотты пролетели картины прошлого: страшный труп в саду на Калландер‑сквер и они с Эмили, парализованные страхом, когда Поль Аларик нашел их на Парагон‑уок. В следующий момент она вернулась в настоящее, и звон в крови стих.
– Это имеет отношение к маме, – сказала она хмуро и, разлив суп и взяв хлеба, села за стол. – Надо посолить. Я забыла. Помнишь мсье Аларика?
– Не будь дурочкой! – Эмили вскинула брови и потянулась за солонкой. – Как я могу его забыть? Тем более что он все еще мой сосед. Едва ли не самый приятный мужчина из всех, кого я знаю. Говорить может едва ли не на любую тему, как будто ему и впрямь интересно… И почему только в свете считается модным быть нудным? Это и вправду скучно. – Она улыбнулась. – Знаешь, я так и не поняла, догадывается ли он, насколько мы все были очарованы. Может, все дело в том, что он казался нам загадкой и мы все старались перещеголять друг дружку, чтобы добиться его внимания?
– Только отчасти. – Даже сейчас, здесь, в ее собственной кухне, Шарлотта представляла его так ясно… нет, должно быть что‑то еще, что‑то большее. – Он мог смеяться над нами, но делал это так, что мы верили, будто нравимся ему.
– Да? – Глаза у Эмили расширились, а крылья изящного носика слегка затрепетали. – В высшей степени возмутительное сочетание. И я абсолютно уверена, что Селена, по крайней мере, желала намного большего, чем просто ему нравиться! Дружба ни в ком не возбуждает такого волнения и дискомфорта.
– Он познакомился с мамой. – Шарлотта даже расстроилась – она ожидала от сестры совсем другой реакции, но та не проявила ни малейшего интереса.
– Суп и вправду неплох, когда добавишь соли, – с удивлением заметила Эмили. – Но мне придется сесть куда‑нибудь подальше и кричать всем оттуда. Могла бы об этом подумать!.. И что такого, если мама познакомилась с мсье Алариком? Свет тесен.
– Мама носит его портрет в медальоне.
Это произвело желаемый эффект. Эмили выронила ложку и в ужасе уставилась на сестру.
– Что ты сказала? Не верю! Она же не такая… не такая идиотка!
– Была такая.
Эмили облегченно закрыла глаза.
– Но не теперь!
– Нет. Медальон пропал, возможно, его украли. И вообще, на Рутленд‑плейс много всяких мелочей пропало – серебряный крючок, золотая цепочка, табакерка…
– Но ведь это ужасно! – Глаза Эмили снова расширились и потемнели от боли. – Шарлотта, это же просто ужасно! Знаю, со слугами сейчас нелегко, но это же возмутительно. Мы обязаны предупреждать друг друга по меньшей мере относительно их честности. А что, если кто‑то найдет медальон? И узнает, что он мамин и в нем этот… француз! Что тогда скажут? Что подумает папа?
– Вот именно. А теперь еще и Мина Спенсер‑Браун мертва, возможно, отравлена. Мамина соседка. И мама все равно не намерена перестать с ним встречаться. Я пыталась ее разубедить, но она как будто и не слышала меня.
– Ты не указала ей… – недоверчиво начала Эмили.
– Конечно, указала! – перебила ее, не дав договорить, Шарлотта. – Но разве ты, когда влюблена, слушаешь чьи‑то советы?
Лицо у Эмили вытянулось.
– Не смеши меня! Что значит «влюблена»? Маме пятьдесят два! И она замужем…
– Годы – это всего лишь годы, – резко сказала Шарлотта, отмахнувшись от замечания сестры суповой ложкой. – Не думаю, что чувства у человека какие‑то другие. А воображать, будто замужество не позволяет влюбиться, слишком наивно. Если уж ты намерена вцепиться в свет обеими руками, то хотя бы поучись у него реализму, а также софистике и глупым манерам.
Эмили закрыла глаза и отодвинула тарелку.
– Шарлотта, это ужасно, – страдальчески произнесла она. – Ты хотя бы представляешь, что будет с женщиной, о которой станут говорить, что она… безнравственна? Ладно бы какой‑нибудь граф, человек важный сам по себе, но чтобы кто‑то… кто‑то вроде мамы – никогда! Да ведь папа может даже развестись с ней! Господи… Нам всем тогда конец. Меня нигде больше не примут!
– Тебя только это и беспокоит? – разозлилась Шарлотта. – Что никуда не пригласят? Подумать о маме ты можешь, да? А каково будет папе? Не говоря уже о том, что случилось с Миной Спенсер‑Браун!
Эмили побледнела, весь ее гнев растворился в нахлынувшей волне стыда.
– Ты же не думаешь, что мама имела какое‑то отношение к убийству? – Она понизила голос. – Такое невозможно даже представить.
– Конечно, не думаю, – сказала Шарлотта. – Но вполне возможно – и даже вероятно, – что убийство имело отношение к кражам. И это не все. Мама говорила, ей кажется временами, что за ней наблюдают, шпионят. Вот это тоже может иметь отношение к убийству.
На щеках Эмили вспыхнули два алых пятна.
– Почему ты не сказала мне раньше? – возмущенно, позабыв про недавнее смущение, воскликнула она. – Ты должна была тотчас же послать за мной. Можешь считать себя какой угодно умной – мне наплевать, – но тебе ни в коем случае не следовало пытаться решить все в одиночку. Посмотри, во что это вылилось. Ты слишком высокого мнения о себе, Шарлотта. Наткнувшись на разгадку в паре дел Томаса, ты уже вообразила себя такой умной, что никто тебя не проведет, никто не перехитрит… А теперь посмотри, что случилось! Из‑за того, что ты это допустила.
– Что это убийство, я узнала только позавчера. – Шарлотте пришлось сделать усилие, чтобы сдержаться. Она знала, что сестра напугана, и даже допускала, что, может быть, немножко переоценила собственные способности. Наверное, было бы лучше, если бы она позвала Эмили раньше и рассказала хотя бы о маме и Поле Аларике.
Эмили снова пододвинула тарелку с супом.
– Остыл. Не знаю, почему тебя не тянет на что‑нибудь нормальное, вроде пикулей… Когда я носила ребенка, мне постоянно хотелось земляничного джема. Ела его со всем, что попадалось под руку… Не подольешь горяченького из кастрюльки?
Шарлотта поднялась, зачерпнула половником супу и добавила в обе тарелки. Пододвинув сестре ее, снова села.
– Что будем делать? – тихо спросила она.
Эмили снова посмотрела на нее – гнев уже испарился. Она понимала, что вела себя как эгоистка, но говорить то, что она сказала, было вовсе не обязательно.
– Думаю, лучше всего сегодня же, прямо сейчас, поехать и убедить маму, что ей угрожает опасность и что она должна прекратить встречаться с мсье Алариком – кроме, конечно, тех случаев, когда этого не избежать. Нельзя, чтобы это бросалось в глаза, – люди заметят, и начнутся разговоры. Затем, если это как‑то связано с кражами и кто‑то завладел этим злосчастным медальоном, нужно постараться выяснить, кто убил ту женщину… Спенсер‑Браун. Деньги у меня есть. Если речь идет о шантаже, я выкуплю медальон.
– Выкупишь? – удивилась Шарлотта.
– Конечно, выкуплю! – Эмили посмотрела на сестру своими голубыми глазами. – Сначала мы выкупим медальон, а потом заявим в полицию. И пусть потом говорят что угодно – без медальона их и слушать никто не станет. Только себе же и навредят, покажут, какие они злобные. Карточку мы уничтожим, а мама будет все отрицать. И мсье Аларик возражать вряд ли станет. Пусть он и иностранец, но определенно джентльмен. – По ее лицу скользнуло облачко тени. – Если, конечно, не он убил миссис Спенсер‑Браун.
Сама мысль о том, что Поль Аларик может быть убийцей, представлялась Шарлотте отвратительной. Она никогда не думала о нем так плохо, даже на Парагон‑уок, и теперь слова Эмили больно ее резанули.
– Нет, не думаю, что это мог быть он! – вырвалось у нее.
Эмили посмотрела на сестру в упор.
– Почему?
Шарлотта вспыхнула. Она слишком хорошо знала Эмили, всегда отличавшуюся проницательностью и здравым суждением о людях, их истинных желаниях и, что самое неприятное, пониманием скрытых причин этих желаний. Именно это качество, в сочетании с трезвым реализмом в собственных стремлениях и умением не давать воли языку, обеспечило ей немалый успех в свете. Шарлотта обладала более живым воображением, но ему недоставало уздечки. Она отказывалась принимать во внимание светские условности, и потому многие мотивы других просто‑напросто ускользали от нее. И лишь когда на сцену выступали более темные, более примитивные и трагические страсти, она понимала их инстинктивно, зачастую вместе с пронзительной и болезненной волной сожаления.
– Почему? – повторила Эмили, доедая суп. – Думаешь, если он красавчик, то и человек приличный? Не будь ребенком! Запомни и не забывай: если кто‑то симпатичен и привлекателен, это вовсе не означает, что он не способен на что‑то отвратительное. Красивые люди зачастую крайне себялюбивы. Умение очаровывать других очень опасно для характера. Их шокирует, когда они вдруг обнаруживают, что хотят чего‑то и не могут получить. Для некоторых такая ситуация неприемлема. Так что он был бы не первым, кто совершил такое. Если его приучили к тому, что стоит только улыбнуться, и люди выполнят любое его желание… да боже мой, вспомни Селену! Ее же совершенно испортили тем, что постоянно внушали, какая она красавица…
– Не нужно мне все растолковывать, – сердито оборвала сестру Шарлотта. – Я прекрасно тебя понимаю. Сама встречала таких испорченных. И я еще не забыла, как все только о мсье Аларике и щебетали. Стоило ему появиться, и половина женщин выставляли себя полными дурочками!
Эмили холодно взглянула на нее. Ее собственные воспоминания о том времени вызывали не самые приятные чувства.
– В общем, надевай‑ка свое лучшее платье и прямо сейчас поедем к маме. Пока она не ушла никуда или к ней кто‑то не пришел. Если она не одна, сказать то, что нужно, мы вряд ли сможем.

Кэролайн встретила дочерей с радостью и немалым удивлением.
– Мои дорогие, как чудесно! Входите же, входите и садитесь. Как я рада видеть вас обеих!
Она была в закрытом до горла, нежном сиренево‑розовом платье со спадающей мягкими складками кружевной фишю. В другое время Шарлотта позавидовала бы матери – такое платье прекрасно подошло бы ей и не только прекрасно смотрелось бы на ней, но и она сама чувствовала бы себя в нем красавицей. Сейчас же ей лишь бросился в глаза румянец на щеках мамы, ее едва скрытая веселость и даже возбужденность.
Шарлотта бросила взгляд на сестру – в глазах Эмили застыл холодок шока.
– Эмили, сядь сюда, чтобы я лучше тебя видела, – щебетала Кэролайн. – Сто лет не была – по крайней мере, мне так кажется… Чай подавать еще рано; надеюсь, вы перекусили?
– Луковым супом. – Эмили чуть заметно поморщилась.
– Боже! – огорчилась Кэролайн. – Но чего ради?
Эмили открыла сумочку, достала духи и, потратив на себя несколько капель, протянула флакон Шарлотте.
– Мама, Шарлотта рассказала о недавних трагических происшествиях, – начала она, не ответив на вопрос о супе. – Мне так жаль. Ты могла бы написать. Я бы тут же приехала, утешила…
Предложение утешения прозвучало явно неуместно – стоило лишь взглянуть на сияющую, довольную Кэролайн. Шарлотта давно не видела человека, который выглядел бы менее опечаленным.
Впрочем, мать быстро собралась, взяла себя в руки и постаралась принять соответствующее теме выражение.
– Ах да, Мина Спенсер‑Браун. Очень печально… даже трагично. Не могу даже придумать, что подтолкнуло ее к этому. Так жаль, что не смогла ей помочь… Чувствую себя ужасно виноватой, но мне и в голову не приходило, что у нее что‑то не так.
Время бежало, отсчитывая минуты, и Шарлотта остро ощущала его ход, понимая, что после трех можно в любую минуту ждать гостей.
– Мина не покончила с собой, – бесцеремонно вмешалась она. – Ее убили.
Какое‑то время в комнате стояла полная тишина. Лицо Кэролайн померкло, плечи опустились, вся она как будто ужалась и втянулась в себя.
– Убили? Как ты можешь это знать? Ты пытаешься напугать меня, Шарлотта?
Вообще, именно на это Шарлотта и рассчитывала, но признаться означало бы по меньшей мере вдвое уменьшить эффект заявления.
– Мне Томас сказал, – ответила она. – Мина Спенсер‑Браун умерла от отравления белладонной, но принятая доза намного превышала то количество, что находилось в доме. Значит, яд поступил откуда‑то извне. Давать белладонну, чтобы она покончила с собой, ей никто бы не стал, следовательно, речь может идти только об убийстве.
– Не понимаю. – Кэролайн покачала головой. – Зачем кому‑то убивать Мину? Ничего плохого она никому не сделала. Денег после себя не оставила и в очереди на наследство, насколько я знаю, не стояла. – На лице ее отразилось смятение. – Бессмыслица. Олстон не из тех, кто завел бы интрижку на стороне и решился бы… Нет, это нелепость! – Голос окреп уверенностью, и Кэролайн подняла голову. – Томас, должно быть, ошибся… наверняка есть какое‑то другое объяснение. Мы просто пока еще не нашли его. – Она выпрямила спину. – Скорее всего, принесла откуда‑то. Я нисколько не сомневаюсь, что если поискать получше…
– Томас – отличный полицейский, и он не ошибается, – твердо и к немалому изумлению Шарлотты сказала Эмили. Заявление было смелое и не вполне соответствовало истине, но сестра продолжала: – Он обо всем подумал, и если говорит, что это убийство, то так оно и есть. И нам нужно принять это и действовать соответственно. – Она широко открыла глаза и посмотрела на Кэролайн, но потом отвела взгляд чуть в сторону – нанести решающий удар, глядя матери в лицо, недостало духа. – А значит, полиция повсюду, расспросы, расследования… Они все тут перероют. Во всей округе не останется ни одного мало‑мальски значимого секрета, ни одной тайны.
Дошло до Кэролайн не сразу. Она знала, как это все неприятно, и до сих пор не могла забыть Кейтер‑стрит. Видела угрозу близким к Мине людям, но не видела опасности для себя самой.
Эмили подалась назад. Лицо ее заострилось от жалости. Она чувствовала себя виноватой, потому что беда грозила не ей.
– Мама, Шарлотта говорит, ты потеряла медальон и вещь эта такова, что было бы желательно, чтобы его никто и не нашел. Время сейчас требует величайшей осторожности. Даже самые невинные поступки могут выглядеть странными, если становятся известны обществу и их начинают обсуждать. Ты же знаешь, слухи часто все преувеличивают.
Всегда преувеличивают, с горечью подумала Шарлотта, и, за редчайшими исключениями, в худшую сторону, – если, разумеется, ты сам их не разносишь. Правильно ли она сделала, что привезла сюда Эмили? Ведь могла бы сказать то же самое и сама… Сейчас, слушая эти слова со стороны, ей казалось, что они звучат намного резче, чем ей хотелось бы. И еще они отдавали эгоизмом, как будто бояться в первую очередь следовало за репутацию Эмили, а Шарлотта движима всего лишь любопытством и самодовольством и, воображая себя детективом, дает чересчур большую волю воображению.
Им нужно быть очень осторожными.
Она посмотрела на Эмили, заметила, что кожа ее порозовела и тепло поднялось почти к глазам, и поняла – сестра тоже это осознала.
Шарлотта наклонилась вперед и взяла Кэролайн за руки. Они как будто заледенели и даже не отозвались на прикосновение дочери.
– Мама! Нам нужно выяснить все, что только возможно, о смерти Мины, чтобы расследование закончилось прежде, чем Томас или кто‑то еще начнет думать о жизнях других людей. Ее убили по какой‑то причине – либо из‑за любви, либо из‑за ненависти, жадности, зависти – да чего угодно! – Она коротко и резко выдохнула. – Или из страха. Мина была умна, ты сама так говорила. Она много что знала и многое замечала. Может быть, она узнала что‑то о ком‑то, и этот кто‑то, чтобы сохранить свою тайну, счел возможным убить ее. Здесь есть вор, и от этого нельзя просто отвернуться. Может быть, Мина знала, кто вор, и по глупости дала понять, что знает это. Или, может быть, она сама была воровкой и украла что‑то такое, ради возвращения чего ее и убили.
Видя возможность сказать что‑то практическое, прикрыв этим уже сказанное эмоциональное, Эмили с радостью поддержала разговор:
– Бога ради, разве Томас не обыскал дом? Он должен был подумать об этом. Это же так просто!
– Конечно, подумал! – резко бросила Шарлотта, с опозданием осознав, как это прозвучало. Томас не нуждался в ее защите; Эмили была о нем достаточно высокого мнения, в каком‑то смысле он ей даже нравился. – В доме ничего не нашли, – продолжала она. – По крайней мере, ничего такого, что посчитали бы важным. Но если мы проведем свое расследование, то, может быть, узнаем что‑то, чего не смогли узнать они. Люди ведь не скажут полиции больше, чем необходимо, разве не так?
– Конечно, не скажут! – живо поддержала ее Эмили. – А нам скажут! И мы можем услышать то, что не услышал бы Томас – ложь, домыслы, – потому что мы знаем людей. Мы определенно должны это сделать. Мама, сегодня мы пойдем с тобой, причем прямо сейчас. С кого начнем?
Кэролайн невесело улыбнулась – сопротивляться было бесполезно.
– С Олстона Спенсер‑Брауна, – ответила за нее Шарлотта. – Выразим наши глубочайшие соболезнования, скажем, что поражены случившимся. Весьма кстати. Мы потрясены трагедией и ни о чем другом думать не можем.
– Конечно. – Эмили, поднявшись, поправила юбку. – Я разбита горем.
– Ты ведь даже не знала ее, – напомнила Кэролайн.
Эмили спокойно посмотрела на мать.
– Нужно быть практичной, мама. Я встречала ее на каких‑то вечерах. И она мне очень нравилась. Я даже думаю, что мы стояли на пороге долгой, тесной дружбы. Ему‑то откуда знать? Как она выглядела? Неловко выйдет, если я не смогу узнать ее на портрете или фотографии. Хотя всегда можно сослаться на близорукость… Нет, не хотелось бы. Тогда мне пришлось бы на все натыкаться и за все цепляться.
Кэролайн закрыла глаза и устало потерла их пальцами.
– Примерно твоего роста, но очень стройная, почти худая. И очень высокая шея. Выглядела моложе своих лет. Волосы светлые, отличная кожа.
– Черты лица? Волосы?
– О, вполне заурядные, возможно, слегка мелковатые… Волосы очень мягкие, светло‑мышиные. Вообще, она могла быть приятной, когда хотела. И одевалась прекрасно, почти всегда во что‑то бледное, кремовое. Очень разумно с ее стороны. Это придавало ей вид такой трогательной невинности, что нравится мужчинам.
– Хорошо, – сказала Эмили. – Тогда мы готовы. Мы же не хотим, чтобы там был кто‑то еще. Задерживаться долго не станем, чтобы не вызвать подозрений, но поговорить с ним нужно наедине. Господи! Надеюсь, он принимает? Не слег в постель?
– Думаю, что нет. – Кэролайн нехотя поднялась. – Если бы слег, я бы услышала. Слуги все друг другу передают.
Шарлотта видела – мать все еще колеблется и, будь такая возможность, предпочла бы избежать этой необходимости.
– Мама, ты должна пойти. Без тебя мы не можем. Это было бы в высшей степени неловко. Из всех нас он знает только тебя.
– Иду, – устало вздохнула Кэролайн. – Но, притворяться не стану, без желания. Все это ужасно и отвратительно, и я бы хотела, чтобы мы не имели с этим ничего общего. Уж лучше бы самоубийство – мы бы посочувствовали, погоревали и больше об этом не думали бы.
– Да уж! – проворчала Эмили. – Хорошо бы, но не получится. Если мы хотим, чтобы все это дело завершилось приемлемым для нас образом, то и заниматься им должны сами. Шарлотта совершенно права.
Шарлотте не понравился скрытый намек на то, что за всем стоит она, но спорить сейчас было бессмысленно, и она послушно последовала за матерью и сестрой.

Олстон Спенсер‑Браун принял женщин в затемненной, согласно обычаю, комнате. Жалюзи были наполовину опущены, зеркало окаймлено черным крепом, им же укрыто пианино. Сам хозяин выбрал одежду невзрачную, неопределенных приглушенных тонов; единственным освежающим пятном была его белая рубашка.
– Вы очень добры, – сказал он едва слышно. – Спасибо, что пришли.
Шарлотте мистер Спенсер‑Браун показался немного растерянным, а еще как будто ниже ростом и худее, чем он ей представлялся.
– Это меньшее, что мы можем сделать, – удрученно пробормотала Кэролайн, когда все сели на предложенные хозяином стулья. – Мы все так любили Мину.
Олстон вопросительно взглянул на Эмили, явно не понимая, кто она такая и почему здесь находится.
Эмили солгала не моргнув глазом – в этом она поднаторела.
– Да, да, – сказала она с печальной улыбкой. – Очень любили. Я встречалась с ней на нескольких суаре, и она была совершенно очаровательна. Мы только начали узнавать друг друга лучше и уже обнаружили, что у нас много общего. Такая проницательная женщина.
– Это да, – согласился Олстон, несколько удивленный, что Эмили это заметила. – В высшей степени прозорливая.
– Вот именно, – со значением произнесла Эмили. – Она видела многое такое, чего не замечали люди менее чуткие.
– Вы так думаете? – Шарлотта перевела взгляд с сестры на вдовца.
– Да, – кивнул Олстон. – Боюсь, бедняжка Мина часто бывала слишком проницательна, что не шло ей во благо. Она замечала в других черты и качества далеко не самые привлекательные. Такие, что не делали им чести. – Он покачал головой, тяжело вздохнул и перевел взгляд с Эмили на Кэролайн и обратно. – Вы ведь заметили, да?
– Разумеется. – Эмили чопорно выпрямилась. – Если уж на то пошло, я никогда не слышала, чтобы Мина говорила о ком‑то плохо. Она никогда не сплетничала.
– Нет, – бесстрастно согласился мистер Спенсер‑Браун. – Бедняжка никогда не распространялась, все при себе держала. Может быть, этим себя и погубила.
Разговор грозил скатиться в обмен сентиментальными впечатлениями, и Шарлотта поспешила подхватить его нить. Эмили могла и не догадаться, но язычок у Мины был острый.
– Тем не менее есть вещи, не слышать которые невозможно. – Шарлотта с удивлением поймала себя на том, что невольно приняла соответствующий ситуации тон. – И не видеть тоже. Тем более когда живешь в таком месте, где все всё видят. Я хорошо помню, как бедная миссис Спенсер‑Браун с сочувствием говорила… – она едва не задохнулась этими словами – лицемерка! – о смерти дочери миссис Чаррингтон. Как это ужасно. Невольно начинаешь задаваться вопросом, что же случилось, – хотя бы для того, чтобы знать, какое утешение предложить.
Получив резкий тычок от Эмили, Кэролайн вздрогнула и выпрямилась.
– И верно, – подхватила она. – Никто так и не знает толком, что сразило бедняжку. Так вот вдруг, совершенно внезапно… Помню, Мина говорила что‑то…
– Она была очень проницательная, – повторил Олстон. – Знала, что там произошло что‑то ужасное, что‑то такое, о чем никто и не догадывается. Большинство поверили лжи, но не Мина. – В его голосе прозвучала нотка какой‑то извращенной гордости. – Она замечала все. – Он помрачнел. – Конечно, Мина никому ничего не рассказывала, только мне. Но она знала, что Чаррингтоны пережили некую трагедию, о которой не смеют рассказывать. Она не раз упоминала, что нисколько не удивится, если выяснится, что Отилия умерла насильственной смертью. Конечно, семья будет скрывать, если трагедия случилась где‑то еще, в каком‑то неподобающем, постыдном месте…
Мысли Шарлотты побежали быстрее. Что он имеет в виду? Еще одно убийство? Совершенное, возможно, любовником? Или Отилия умерла, вынашивая незаконного ребенка, или даже, что еще хуже, в результате неумело проведенного аборта? Может быть, ее нашли в каком‑то ужасном месте – в спальне мужчины или даже в борделе?
Возможно ли, чтобы девушка столь юного возраста умерла от некоей неприличной, постыдной болезни?
Пожалуй, нет. Смерть от такой болезни наверняка была бы медленной и долгой и растянулась бы на месяцы и даже годы, разве нет?
Но что, если кто‑то узнал, что девушка таки заразилась чем‑то и семья без лишнего шума устранила источник возможного скандала, пока следы позора не проступили со всей очевидностью?
Грязные, непристойные мысли, но разве такое не могло случиться? И разве за такое не могли убить? Если Мина проболталась, сказала лишнее, дала понять, что знает что‑то…
Эмили снова вступила в разговор, стараясь вытянуть побольше подробностей и не показаться при этом обычной сплетницей. Оставив тему Отилии Чаррингтон, продолжение которой было бы бестактностью, они принялись обсуждать Теодору фон Шенк.
– Конечно, загадки – это всегда повод для слухов. – Подготовленная матерью и сестрой, Эмили с умным видом кивнула головой. – Они неизбежны. Я ни в коей мере не могу винить Мину. Признаться, мне и самой интересно, каким образом Теодоре удалось поправить свое положение. Согласитесь, объяснения этому нет? – Она подалась вперед, вопросительно глядя на Спенсер‑Брауна. – Людям свойственно задавать вопросы и искать ответы. Вам не нужно переживать из‑за этого.
Шарлотта даже покраснела от стыда за сестру, но к стыду примешивалась и некоторая гордость – какая же она все‑таки ловкая.
Устоять перед соблазном Олстон не смог.
– О да, именно в этом Мина и была особенно проницательна, – с печальным удовлетворением сказал он. – Она не распространялась, держала все при себе и никому не желала зла. Но видела многое, и я лично считаю, что она знала правду – о многом! – Мистер Спенсер‑Браун откинулся на спинку кресла, самодовольно поглядывая на женщин.
Эмили уставилась на него с нескрываемым восхищением.
– Вы действительно так думаете? Знаете, она ведь и словом ни о чем не обмолвилась. Такая сдержанность достойна восхищения!
Отвратительная, недостойная мысль зародилась в голове Шарлотты, и не обращать на нее внимания было невозможно. Смущенная собственной бесцеремонностью, она наклонилась вперед.
– Должно быть, Мина была очень наблюдательная и очень многое видела.
– О да, – кивнул Олстон. – Видела она многое. Боюсь, по большей части это проходило мимо меня и о чем‑то я даже не подозревал. – Накатившие вдруг воспоминания потрясли его чувством вины – возможно, именно собственная слепота помешала ему предотвратить трагедию. Если бы только он видел и понимал, то и Мина, может быть, была бы сейчас жива. Все это явно проступило на его лице: уголки рта опустились, взгляд ушел в сторону, в глазах блеснули слезы.
Это было невыносимо. И пусть даже Шарлотта думала, что знает правду, и пусть сожаление и сочувствие смешивались в душе ее со злостью, она все же подалась вперед и осторожно тронула Олстона за руку.
– Как вы уже заметили и как все мы уже знаем, Мина не собирала сплетни и была слишком умна, чтобы делиться своими наблюдениями. Я нисколько не сомневаюсь, что вы – единственный, кому известно о ее… наблюдениях.
– Вы так думаете? – Он посмотрел на нее с надеждой на прощение за свою слепоту. – Мне бы очень не хотелось думать, что она… сплетничала. Такое допускать нельзя.
– Конечно, – заверила его Шарлотта. – Мама, Эмили, вы разве не согласны?
– Да, да, – ответили те, хотя Шарлотта и видела – мать и сестра не вполне понимают, с чем именно они соглашаются.
Она поднялась. Зная теперь то же, что знал и Олстон, Шарлотта не видела смысла задерживаться, произносить никому не нужные слова соболезнования, тем более что никаких искренних чувств за ними не было, если не считать самых общих, обезличенных.
Эмили, однако, осталась на месте.
– Вам нужно поберечь себя, – глядя Олстону в глаза, сказала она. – Какое‑то время лучше не выходить вообще. Это было бы сочтено неуместным, а вы ведь, я уверена, этого не хотите. – Эмили прекрасно знала свои общественные обязательства. – И ни в коем случае не позволяйте себе заболеть.
Кэролайн напряглась, сжав пальцами подлокотники кресла, и взглянула на Шарлотту. Та и сама насторожилась – неужели Эмили намекает на еще одно убийство?
Глаза у Олстона расширились, печаль сменилась откровенным страхом.
Прежде чем кто‑либо успел подобрать слова, которые ослабили бы возникшее напряжение, заглянувшая в комнату горничная объявила очередного посетителя, мсье Аларика. Желает ли мистер Спенсер‑Браун принять гостя?
Олстон пробормотал что‑то неразборчивое, что горничная приняла за согласие, и через секунду – в повисшей тишине Шарлотта успела взглянуть на Эмили, но не решилась посмотреть на Кэролайн – в гостиную вошел Поль Аларик.
– Добрый день… – Гость замялся; очевидно, горничная не предупредила его о присутствии трех женщин. – Миссис Эллисон, миссис Питт. – Он повернулся к Эмили, но прежде чем успел продолжить, Олстон вспомнил о своих обязанностях хозяина и с некоторым даже облегчением поспешил их исполнить.
– Леди Эшворд, позвольте представить мсье Поля Аларика. – Он повернулся к Аларику. – Леди Эшворд – младшая дочь миссис Эллисон.
Аларик коротко взглянул на Шарлотту и с полной серьезностью взял предложенную Эмили руку.
– Леди Эшворд, рад вас видеть. Надеюсь, вы здоровы?
– Вполне, спасибо, – холодно ответила Эмили. – Мы заглянули к мистеру Спенсер‑Брауну выразить свое сочувствие, а поскольку уже сделали это, позвольте удалиться, дабы избавить вас от необходимости вести с нами любезные разговоры. – Она грациозно поднялась и одарила гостя улыбкой, не выражавшей ничего, кроме хороших манер.
Шарлотта тоже встала.
– Идем, мама. Может быть, мы еще зайдем к миссис Чаррингтон? Мне она так понравилась.
Но Кэролайн осталась сидеть.
– Дорогая, если мы уйдем прямо сейчас, мсье Аларик может счесть это неучтивостью. У нас еще есть время для других дел.
Сестры озабоченно переглянулись, поняв, что столкнулись с опасным упорством, и вместе повернулись к матери.
– Уверена, мсье Аларик ничего плохого о нас не подумает. – Эмили мило ему улыбнулась. – Мы ведь уходим не потому, что не желаем оставаться в обществе мсье Аларика, а чтобы не докучать своим присутствием мистеру Спенсер‑Брауну. Думать нужно в первую очередь о других, а не о себе, так ведь, Шарлотта?
– Конечно, – быстро согласилась та. – Думаю, в трудное время мне было бы особенно дорого общество близких людей моего же пола. – Она тоже повернулась и улыбнулась французу, с некоторым беспокойством отметив, что он пристально и немного озадаченно смотрит на нее.
– Как ни лестно это для моего тщеславия, мне трудно поверить, что найдется мужчина, который предпочтет мое общество вашему, – произнес он бархатным голосом, но было ли то иронией или же только шуткой, Шарлотта определить не смогла.
– Тогда, может быть, лучше понемногу и одного, и другого? – предложила она, вскинув брови. – Даже сладчайшее приедается через какое‑то время, и человеку хочется перемен.
– Сладчайшее, – пробормотал Аларик, и теперь она точно знала, что он смеется над ней, хотя на его лице это никак не отражалось и никто, кроме нее, ничего такого не заметил.
– Не говоря уж о горьком, – сказала Шарлотта.
Олстон за разговором не поспевал, но радушие и хорошие манеры помогли ему справиться с растерянностью.
– Я вовсе не желаю, чтобы кто‑то из вас уходил. – Он широко развел руками, словно желая обнять всех своих гостей. – Пожалуйста, останьтесь. Вы так добры.
Кэролайн тут же согласилась, и сестрам ничего не оставалось, как снова сесть и постараться завести новый разговор.
Задачу им облегчила Кэролайн. До последнего момента она держалась как бы в сторонке, выражая сочувствие вежливо и молча, но тут вдруг вспыхнула и засияла с такой интенсивностью, что ее ощутили все присутствующие.
– Мы убеждали мистера Спенсер‑Брауна позаботиться о себе, – сказала она, переводя взгляд с Олстона на Аларика. – Печалясь о любимом человеке, так легко забыть о себе. Думаю, вы сможете помочь ему лучше, чем мы.
– Я для того и пришел, – сказал Аларик. – Появляться в обществе вам, конечно, нельзя, но и оставаться одному в доме невыносимо. – Он повернулся к Олстону. – Я подумал, может быть, вам захочется покататься в экипаже. Приятная прогулка, если погода выдастся хорошая, и встречаться ни с кем не потребуется.
– Думаете, стоит? – засомневался Олстон.
– А почему бы и нет? Каждый переживает горе на свой лад, и те, кто желает вам добра, не станут упрекать вас тем, что вы хотите развеяться. Мне, например, доставляет удовольствие музыка и созерцание великих произведений искусства, красота которых пережила их творцов, вобрав в себя всю боль и все устремления. Я буду счастлив сопроводить вас в любую галерею по вашему выбору – или куда‑либо еще.
– Но ведь люди, наверно, считают, что мне следует оставаться в доме? – озабоченно нахмурился Олстон. – По крайней мере, до похорон? Знаете, это еще несколько дней. До пятницы. – Он моргнул. – Вы, конечно, знаете, о чем я говорю.
– Если вы не против, я мог бы поехать с вами, – спокойно предложил Аларик. – Если вам больше нравится быть одному, обижаться не стану, но я в такой ситуации одиночество не выбрал бы.
Лоб Олстона прочертила глубокая морщина.
– В самом деле? Очень, очень великодушно с вашей стороны.
Шарлотта подумала о том же, но с раздражением. Она предпочла бы осуждать Поля Аларика и иметь для этого основания. Зато глаза Кэролайн излучали мягкий свет одобрения.
Шарлотта бросила взгляд на Эмили и моментально поняла, что сестра тоже это заметила.
– Вы так добры. – Резкие нотки в голосе Эмили отражали скорее ее собственные страхи, чем беспокойство за Олстона. – Прекрасное решение. Дружеская помощь в такое время бесценна. Помню, в трудный час именно близость мамы и сестры служила мне поддержкой и утешением.
О чем это она? Уж не о смерти ли Сары? Та трагедия одинаково поразила их всех – но никакого другого «трудного часа» Шарлотта припомнить не могла.
Между тем Эмили продолжала:
– Не вижу причин, почему бы вам не прокатиться, если мсье Аларик предлагает составить компанию. Ни один здравомыслящий человек – никто, чье мнение имело бы значение, – не увидит в этом чего‑то предосудительного. – Она с вызовом выставила подбородок. – Люди, конечно, не всегда верно истолковывают некоторые связи, но чаще всего это касается дружбы между леди и джентльменом. Вот тогда разговоров бывает много, независимо от того, насколько все невинно на самом деле. Вы не согласны, мсье Аларик?
Пристально наблюдая за ним, Шарлотта попыталась обнаружить хотя бы малейший намек на понимание истинного значения и цели этих малосодержательных слов.
Аларик, однако, сохранил полное самообладание; казалось, его внимание полностью поглощено Олстоном.
– Осуждающие найдутся всегда, леди Эшворд, – ответил он. – Независимо от обстоятельств. Всем не угодишь. Нам должно следовать голосу совести и соблюдать очевидные условности, дабы не оскорбить кого‑то непреднамеренно. Полагаю, это всё. А в остальном каждый волен вести себя так, как ему заблагорассудится. – Он повернулся и внимательно посмотрел на Шарлотту, словно понимая каким‑то особенным чутьем, что она сказала бы то же самое. – Вы не согласны, миссис Питт?
Перед Шарлоттой встала дилемма. Она терпеть не могла уклончивость, и ее собственный язычок столько раз загонял ее в неловкие ситуации, что всякое соперничество с ним выглядело бы смехотворным. Ей также хотелось бы согласиться, потому что во французе было одно качество – не элегантность и даже не привлекавший ее интеллект, а некий запас чувств, пока еще скрытый и недоступный, но влекущий и очаровывающий, как надвигающаяся буря или поднимающийся с моря вечер, – грозный, опасный и неодолимо прекрасный.
Шарлотта закрыла, потом открыла глаза.
– Я думаю, это эгоистичное потакание собственным желаниям, мсье Аларик, – сказала она с чопорной церемонностью, от которой ее едва не стошнило. – Как бы мы ни хотели этого, мы не можем игнорировать общество. Если бы за оскорбление чувств других людей – неважно, заслуженное или нет, – каждый платил только сам и только свою цену, это было бы одно. Но так не бывает. Чаще всего слухи задевают невинных. Мы не одиноки. Никто не одинок. Любое пятно ложится еще и на семью. Представление о том, что можно поступать как заблагорассудится, не причиняя зла другим, есть иллюзия, в высшей степени незрелая и безответственная. Слишком многие пользуются ею для оправдания потворству своим слабостям, а потом ссылаются на то, что, мол, ничего не знали, и изображают изумление, когда вместе с ними достается другим, как будто это нельзя было предвидеть, имея хотя бы унцию здравого смысла! – Она выпалила это на одном дыхании и остановилась, не смея ни на кого взглянуть, и в первую очередь на Аларика.
– Браво, – прошептала Эмили так тихо, что остальным показалось, будто она всего лишь вздохнула.
– Шарлотта! – потрясенно изрекла Кэролайн, не зная, что еще сказать.
– Как тонко ты все подметила. – Эмили поспешила заполнить паузу. – И как хорошо выразила! Эта тема давно заслуживает того, чтобы высказаться по ней четко и ясно. Мы так часто обманываем себя самих, чтобы оправдать любое свое поведение… Может быть, мне и не полагается, поскольку я твоя сестра, но все же похвалю тебя за честность!
Поскольку именно эту заповедь Шарлотта исполняла в последнюю очередь, реплика Эмили могла быть только иронической, хотя в голубых глазах сестры не было ничего, кроме искренности.
Шарлотта мило улыбнулась, мысленно отправив по ее адресу несколько стрел.
– Спасибо. Ты мне льстишь. – Она поднялась. – А теперь я, по крайней мере, должна уйти, иначе у меня не останется времени, чтобы посетить очаровательную миссис Чаррингтон. Ты со мной, мама? Или мне сказать ей, что ты сочла своим долгом остаться здесь с мистером Спенсер‑Брауном – и мсье Алариком?
Поскольку первый вариант не мог рассматриваться Кэролайн иначе как в шутку, ей оставалось только последовать примеру дочери и подняться.
– Разумеется, нет, – с кислой ноткой ответила она. – С радостью составлю тебе компанию. Мне Амброзина тоже нравится, так что я навещу ее с превеликим удовольствием. Да и Эмили с ней нужно познакомить. Или вы уже знакомы? – с язвительным намеком поинтересовалась она.
Эмили, однако, ничуть не смутилась.
– Нет, не знакомы. Но Шарлотта так хорошо о ней отзывается, что я уже с нетерпением жду возможности познакомиться с этой женщиной.
Очередная ложь – в присутствии сестры Шарлотта ни разу не помянула миссис Чаррингтон, – но прекрасный повод откланяться.
В глазах Аларика – элегантного, широкоплечего, высокого – прыгали веселые огоньки; он видел их насквозь, так ясно, как удается иногда только иностранцам.
– Уникальная женщина, – подтвердил он с легким поклоном. – Вот с кем никогда не соскучишься.
– Редкое качество, – пробормотала, покраснев, Шарлотта. – Никогда не надоедать.
Потеряв терпение, Кэролайн незаметно пнула дочь ногой. В первой попытке она промахнулась, но второй выпад достиг цели, и губы ее дрогнули в довольной усмешке.
– Помолчи. – Кэролайн посмотрела на Олстона, который тоже поднялся, чтобы проводить гостей. – Если только мы сможем чем‑то помочь, пожалуйста, дайте мне знать. – Имя ее мужа при этом почему‑то не прозвучало. – Живем мы близко и с удовольствием окажем любое содействие – например, в каких‑то организационных приготовлениях.
– Большое спасибо, – ответил Олстон. – Я вам крайне признателен.
Шарлотта посмотрела на Аларика и, встретившись с ним взглядом, глубоко вздохнула.
– Если вам понадобится помощь моего отца в устроении похорон, уверена, что он будет только рад. Может быть, он заглянет к вам и что‑то посоветует? Мы тоже пережили потерю, и он очень отзывчивый человек. Не сомневаюсь, он вам понравится. – Она не отвела глаз, хотя и чувствовала, как к лицу приливает кровь.
В глубине темных глаз мелькнуло наконец понимание, и на его щеках тоже проступила краска.
– Разумеется, – негромко ответил он. – Мне понятны ваши цели, миссис Питт. Обещаю обдумать ваше предложение самым серьезным образом.
Она попыталась улыбнуться, но неудачно.
– Спасибо.
Все попрощались и направились к выходу, где уже ждала вызванная звонком горничная. Дверь была распахнута полностью, так что им не пришлось вытягиваться в цепочку. Выйдя в холл, Шарлотта обернулась и обнаружила, к немалому смущению, что Поль Аларик смотрит им вслед и взгляд его черных глаз направлен не на Кэролайн и не на Эмили, которая тоже обернулась, а на нее саму.
Меньше всего в эту секунду ей хотелось смотреть на Кэролайн, но именно на этом она себя и поймала. Мать смотрела на нее так, как одна женщина смотрит на другую, не более того; со стороны могло показаться, что они и не знакомы вовсе. И только одно выражал этот взгляд: внезапное и полное осознание соперничества.

Глава 7

Шарлотта едва дождалась мужа. Приготовив простейшее из блюд, она поставила его в духовку – пусть готовится само – и стала перескакивать с одного дела на другое, не преуспев ни в чем. Часы показывали четверть седьмого, когда она услышала, как открылась дверь, и, бросив кухонное полотенце, побежала встречать мужа. Обычный порядок выглядел так: он проходил поближе к теплой плите, а она помогала ему снять пальто, садилась и слушала, как прошел у него день. Но на этот раз выдержки не хватило, и Шарлотта закричала, как только Питт вошел в коридор:
– Томас! Томас! Я была сегодня у Олстона Спенсер‑Брауна и кое‑что узнала! – Она промчалась по коридору и схватила его за руки. – Думаю, я выяснила кое‑что насчет Мины – почему ее могли убить!
Питт промок и устал и вообще пребывал не в лучшем настроении. Начальство продолжало цепляться за ту версию, согласно которой Мина Спенсер‑Браун покончила с собой в состоянии расстройства, вызванного проблемами личного свойства. Самое лучшее – закрыть дело и не беспокоить почтенных людей, вороша то, что предпочтительнее не трогать. Докапываться до причин неприязни и вражды – занятие тяжелое, непопулярное и редко способствующее продвижению по службе того, кто за него берется, – во всяком случае, для того, кто имеет достаточно высокое положение и не может воспользоваться для защиты ссылкой на то, что он всего лишь исполнял приказы.
Начальник Питта, Дадли Этелстан, удачно женился и был полон амбиций, подпитывавшихся собственным успехом. Большую часть дня он пытался убедить Питта, что никакого дела, по сути, нет и расследовать нечего. Если уж неуравновешенная женщина вознамерилась покончить с собой, возможностей раздобыть яд у нее предостаточно. К тому времени, когда инспектор вышел из его кабинета, Этелстан пребывал в состоянии растущего недовольства, поскольку не смог убедить даже себя, не говоря уже о Питте и сержанте Харрисе, в том, что все сомнения сняты: аптекаря, продавшего указанное вещество, как и врача, выписавшего названное средство, найти не удалось, несмотря на все старания полиции.
Питт только начал снимать пальто, а на полу уже образовалась небольшая лужица, и это притом, что два дня назад он подвергся обстоятельной критике со стороны оскорбленной в лучших чувствах Грейси, указавшей на то, что она не для того терла, скребла и натирала пол, чтобы всякие невнимательные люди лили на него воду.
– А зачем ты ходила к Олстону Спенсер‑Брауну? – несколько хмуро осведомился Питт. – Уж он‑то точно не имеет отношения ни к тебе, ни к твоей матери.
Шарлотта ощутила его раздражение, как принесенный с улицы холодок, но внимания на это в пылу энтузиазма не обратила.
– К маме имеет отношение убийство, – живо ответила она, принимая пальто и вешая его на крюк, где оно продолжало ронять капли, вместо того чтобы отнести в кухню, где оно могло бы высохнуть. – Нам нужно вернуть медальон. К тому же Эмили хотела навестить маму, а я пошла с ней! – Будь свет газовой лампы в коридоре ярче, Томас, возможно, заметил бы, как зарумянились щеки жены от этой полуправды. Она быстро повернулась и поспешила в кухню, к теплой плите. – Мама пошла к нему выразить соболезнование. В общем, это неважно. – Она снова повернулась и посмотрела на него. – Я знаю по меньшей мере одну причину, по которой Мину Спенсер‑Браун могли убить… Может, даже две. – Она замолчала в волнительном ожидании ответа.
– Могу придумать целую дюжину причин, – хмуро сказал Питт. – Но только доказательств никаких. Возможностей хватает, но этого недостаточно. Суперинтендант Этелстан хочет закрыть дело. Самоубийство предоставляет всем возможность благопристойно остаться наедине со своим горем.
– Речь не о возможностях, – нетерпеливо выпалила Шарлотта. – Речь о настоящих причинах. Помнишь, я говорила, что маме кажется, будто за ней постоянно наблюдают?
– Не помню, – честно признался Питт.
– Но я же рассказывала! Мама чувствовала, что за ней кто‑то наблюдает. И то же самое сказала сегодня Амброзина Чаррингтон. Так вот, я думаю, это Мина! Она за всеми подглядывала. Как Любопытный Том. Олстон так и сказал. Он, конечно, выразился иначе и не понимая толком, что это значит. Ну же, Томас, неужели не понятно? Если она шпионила за кем‑то, у кого был какой‑то секрет, настоящая тайна, то могла узнать нечто такое, за что убивают. А еще я узнала от Олстона два способа, как это можно было сделать!
Питт сел и начал стягивать промокшие насквозь ботинки.
– Что?
– Не веришь? – Шарлотта ожидала, что муж воспримет новости с большим энтузиазмом, а он, оказывается, и слушал‑то ее только для виду.
Устал. Так устал, что уже и на обычную вежливость нет сил.
– Думаю, у твоей матери все не так серьезно, как тебе кажется. Флиртуют многие, особенно светские женщины, которым больше нечем заняться. Ты теперь и сама знаешь. У них там весь роман – платочки ронять да цветочки носить. Все равно что вышивкой заниматься. И я так думаю, что если за ней и следил кто‑то, то только из скуки. Ты слишком с этим носишься. Не будь это твоя мать, ты бы и не заметила.
Шарлотта сдержалась, хотя это далось ей с большим трудом. В какой‑то момент она даже призадумалась – а не дать ли себе волю, не объяснить ли, что за банальным и мелким может стоять настоящее чувство, способное выплеснуться насилием не менее жестоким, чем то, что считается привычным в темных закоулках или на менее регулируемых уровнях светского общества. Но потом она поняла, как сильно устал муж, как огорчен стремлением Этелстана скрывать или не замечать того, что не соответствует его амбициям. Злость на пользу дела не пойдет.
– Хочешь чаю? – спросила Шарлотта, глядя на его мокрые ноги и побелевшие от холода, окоченевшие кончики пальцев. Не дожидаясь ответа, она налила в чайник воды и поставила на раскаленную плиту.
Спустя какое‑то время Томас натянул сухие носки и поднял голову.
– И что за две возможности?
Шарлотта отмерила чаю.
– У Теодоры фон Шенк появились недавно деньги, о происхождении которых никто ничего не знает. Муж ничего ей не оставил; никто другой, похоже, тоже. Когда она переехала на Рутленд‑плейс, у нее и не было ничего, кроме дома. А сейчас – пальто с соболиным воротником… Может быть, Мина и предложила несколько интересных объяснений тому, откуда это все взялось.
– Например?
Шарлотта нетерпеливо подвигала заварочный чайник; другой, на плите, неохотно выдохнул облачко пара, но еще не закипел.
– Бордель. Или любовник. Или шантаж… Там, где деньги, всегда есть то, из‑за чего могут убить. Может быть, Теодора шантажировала кого‑то, используя полученную от Мины информацию, и они поссорились из‑за денег.
Питт блекло улыбнулся.
– Да уж. Недоброе у твоей Мины воображение. И язычок ему под стать. А ты уверена, что это она так сказала, а не ты сама за нее додумала?
– Олстон несколько раз упомянул, какая Мина была проницательная, как хорошо разбиралась в людях и характерах, особенно в не самых лучших их проявлениях. Но он также говорил, что она никому ничего не рассказывала. – Шарлотта потянулась наконец за чайником. – Я все‑таки думаю, этот вариант менее вероятный. О другой возможности рассказывала сама Мина. И рассказывала с удовольствием, смакуя, как будто знала что‑то. – Она налила воды в заварочный чайник, накрыла его крышкой, отнесла к столу и поставила на оловянную подставку. – Это касается смерти Отилии Чаррингтон, внезапной и необъяснимой. На здоровье она не жаловалась, а потом вдруг семья возвращается из деревни и объявляет, что она умерла. Вот так, ни с того, ни с сего! Никто не сказал, из‑за чего она умерла, никто не пригласил на похороны, и с тех пор о ней вообще никто не вспоминает. Мина, наверно, намекнула, что дело связано с чем‑то постыдным, возможно, с неудачным абортом? – Она поежилась, подумав о Джемайме, спящей наверху, в розовой кроватке. – Или ее убил любовник? Или это случилось в каком‑то неподобающем месте, вроде борделя? А может, она сама сделала что‑то такое ужасное, что ее убили свои же родные!
Питт посмотрел на нее задумчиво, но молча.
Шарлотта налила чай и подала ему чашку.
– Знаю, жестоко. И поверить трудно. Но ведь с убийствами, по‑моему, всегда так бывает. Всегда верится с трудом, пока кого‑то не убивают. А Мину убили, так ведь? Ты же знаешь теперь, что она себя не убивала.
– Не убивала. – Питт отхлебнул чаю и обжегся – пальцы еще не отошли от холода и не почувствовали, какая горячая чашка. – При вскрытии в желудке нашли ликер, и я думаю, что яд в него добавил кто‑то другой. В спальне у нее нашли пустую бутылку с осадком и стакан. То, что Мина выпила тогда, когда выпила, cordial wine, дело случая, и сколько бутылка там простояла, сказать невозможно. И поставить ее туда мог кто угодно и когда угодно.
– Нет, если ей хотели закрыть рот, – заметила Шарлотта. – Если ты кого‑то боишься, то и убрать его хочешь поскорее, пока он не заговорил. Томас, я считаю, что Любопытным Томом была Мина. И чем больше думаю, тем больше в этой мысли укрепляюсь. Она слишком увлеклась подглядыванием и в какой‑то момент увидела то, что стоило ей жизни. – Шарлотта посмотрела на свою чашку с вихрящейся над чаем змейкой пара. – Интересно… Те, кого убивают, обычно не очень приятные люди. Есть в них что‑то, какой‑то изъян, который как будто сам накликает убийство. Я, конечно, имею в виду не тех, кого убивают из‑за денег. Взять хотя бы трагических героев Шекспира – достаточно одного‑единственного душевного порока, чтобы замарать все остальное, вовсе не обязательно плохое. – Она размешала чай, хотя сахар в него не положила. Пар сгустился. – Любопытство убило кошку. Если бы Мина не стремилась все обо всех узнать… Интересно, знала ли она про Поля Аларика и мамин медальон?
Странно, что Шарлотта как будто и не боялась. Кэролайн вела себя глупо, но ни злобы, ни страха в ней не было, и убивать бы она не стала. У Аларика таких причин тоже не было.
Томас вскинул голову, и Шарлотта с опозданием поняла, что еще ни разу не назвала при муже это имя. Конечно, забыть его после событий на Парагон‑уок Питт не мог. Одно время Аларика подозревали в убийстве… и даже того хуже!
– Аларик? – медленно произнес Питт, всматриваясь в ее лицо.
Шарлотта почувствовала, что краснеет, и ужасно разозлилась. Это же Кэролайн вела себя глупо, а она, Шарлотта, ничего предосудительного не совершила.
– Мсье Аларик – тот самый мужчина, портрет которого спрятан в мамином медальоне, – сказала она, глядя Питту в глаза и занимая оборонительную позицию. Но глаза у мужа были такие чистые, такие мудрые, что она отвернулась, еще раз размешала свой несладкий чай и небрежно спросила: – А я разве не сказала?
– Нет. – Шарлотта знала, он не спускает с нее глаз. – Не сказала.
– О… – Взгляд ее как будто зацепился за чашку. – Ну так вот, говорю.
Какое‑то время оба молчали.
– Ну так вот, – сказал наконец Томас. – Медальон мы не нашли. Из украденного вообще‑то ничего не нашли. И если Мина следила за людьми, если воровала ради удовлетворения болезненной потребности знать о других, обладать чем‑то, что принадлежало другим, то… – Он поежился. Вздохнул. – Так ты это хочешь сказать? Что она ненормальная? Извращенка?
– Наверное.
Питт снова пригубил чаю.
– Есть и еще одна возможность. Может быть, она знала, кто вор.
– Трагично и нелепо! – с внезапной злостью воскликнула Шарлотта. – Умереть из‑за какой‑то мелочи вроде медальона или крючка!..
– Многие умирали и из‑за меньшего. – Питт думал о трущобах с их нищетой и нуждой. – Кто‑то из‑за шиллинга, кто‑то случайно, из‑за того, чего у него не было; кто‑то из‑за чьей‑то ошибки…
Шарлотта отпила чаю.
– Будешь продолжать расследование?
– Выбирать не приходится. Посмотрю, что можно узнать об Отилии Чаррингтон. Бедняжка! Терпеть не могу копаться в чужих трагедиях. Мало того что люди потеряли дочь, так тут еще полиция лезет – ворошит грязное белье, разглядывает под лупой любовь и ненависть… Кому понравится, что его так изучают!

Но на следующий день необходимость продолжать расследование стала для Томаса очевидной. Если Шарлотта права и Мина действительно подглядывала за людьми и собирала информацию, то вполне вероятно, что именно из‑за этой информации ее и убили. Ему доводилось слышать о людях внешне вполне нормальных, даже респектабельных, которыми двигало неодолимое стремление следить за другими, подглядывать, копаться в чужих вещах, сдвигать шторы, открывать и читать чужие письма и подслушивать под дверью. Одних из‑за этого боялись, других недолюбливали, некоторые попадали за решетку. Рано или поздно это неизбежно вело к убийству.
Питт не мог просто так, ни с чего взять и заявиться к Чаррингтонам. И расспрашивать их об умершей давно дочери он тоже не мог, не имея на то веских оснований. Говорить же о каких‑то подозрениях было явно преждевременно, потому что они могли обернуться клеветой, а то и кое‑чем похуже. В любом случае с тем, что у него было, они имели право и не отвечать на его вопросы.
Вместо Чаррингтонов Томас отправился к Малгру. Доктор обслуживал едва ли не все семьи на Рутленд‑плейс, и если он даже не знал лично Отилию, то наверняка мог назвать того, к кому стоило обратиться.
– Мерзкий день! – бодро приветствовал его Малгру. – За мной должок – пара носовых платков. Премного благодарен. Поступок истинного джентльмена. Вы как? Проходите, обсушитесь. – Он повел Питта по коридору. – Улица – это как река. Или, лучше сказать, сточная канава. Что сегодня? Не заболели? От простуды, знаете ли, лекарства нет. Как и от радикулита. От этого никто не лечит. А если кто и лечит, то я таких не встречал.
Они вошли в большую комнату с многочисленными фотографиями и сувенирами, книжными полками на каждой стене, стопками бумаг и сползающими со столов и стульев папками. Перед камином спал большой лабрадор.
– Нет, я не заболел. – Питт следовал за доктором с чувством облегчения и даже радости. То, что казалось безобразным и отвратительным еще утром, стало вполне сносным; во тьме, исследовать которую ему предстояло, поубавилось неясных, бесформенных страхов, но прибавилось вещей знакомых и терпимых.
– Садитесь. – Малгру широко махнул рукой. – Да сгоните эту кошку. Стоит отвернуться, и она уже тут как тут. Одно плохо – слишком много белой шерсти, и все эти чертовы волоски хватаются за мои брюки… Вы как, не против?
Пит снял со стула кошку и, улыбаясь, сел.
– Нет, нет. Спасибо.
Малгру сел напротив.
– Итак, если не заболели, что тогда? Не насчет же Мины Спенсер‑Браун? Мы вроде как доказали, что она умерла от отравления белладонной.
Мягко урча, котенок походил у ног Питта, потом легко запрыгнул ему на колени, свернулся, спрятав мордочку, в комочек и мгновенно уснул.
Питт с удовольствием его погладил. Шарлотта хотела котенка. Надо бы принести. Такого, как этот.
– Вы ведь обслуживаете Чаррингтонов, не так ли?
Малгру удивленно уставился на него.
– Скиньте, если хотите, – сказал он, указывая кивком на котенка. – Да, обслуживаю. А что? У них ведь ничего не случилось?
– Насколько я знаю, нет. Если не считать, что дочь умерла. Вы ее знали?
– Отилию? Да, милая девчушка. – Лицо его вдруг потемнело и прорезалось глубокими морщинами. – Прискорбное дело. Тяжелое. Часто вспоминаю. Милая девчушка.
Питт видел подлинное горе, а не профессиональное сожаление потерявшего пациента врача. Видел боль личной утраты, потерю чего‑то светлого и радостного. Смущенный, он не знал, как продолжать. Инспектор не ожидал встретить здесь эмоции и готовился к обычному, академичному расследованию. Тайна убийства эфемерна и малозначима; реальны же – чувства, обжигающая боль и долгая безжизненная пустыня.
Рука Томаса нашла теплое тельце на коленях, и он погладил его бережно, заботливо, успокаиваясь сам и делая приятное котенку.
– Что было причиной смерти?
Малгру поднял голову.
– Не знаю. Она не здесь умерла. Где‑то в деревне… в Хертфордшире.
– Но вы же семейный доктор. Разве вам не сказали, что с ней?
– Нет. Они мало что сказали. Вроде как не хотели об этом говорить. Ничего необычного, на мой взгляд. Такое горе… Оно на каждого действует по‑своему.
– Я так понимаю, все случилось неожиданно?
Малгру отвел глаза и смотрел теперь в камин, словно видел там то, чем не хотел делиться.
– Да. Ничто не предвещало.
– И они не сказали вам, что это было?
– Нет.
– А вы спрашивали?
– Должно быть, да. Помню не очень хорошо. Все потрясены, никто ничего не говорит… Как будто если не говорить, то все пройдет. Как сон. Я особенно и не нажимал. Да и как я мог?
– Но перед отъездом с Рутленд‑плейс она была совершенно здорова?
Малгру посмотрел наконец на инспектора.
– Здоровее некуда. А что? Похоже, вас что‑то зацепило, иначе бы не расспрашивали… Думаете, есть связь с миссис Спенсер‑Браун?
– Не знаю. Это одна из версий.
– Каких версий? – Малгру поморщился от боли. – Отилия была эксцентричная девушка; некоторые даже считали, что чересчур, но зла она никому не причиняла. Очень щедрая. Я имею в виду, щедрая со временем – всегда была готова выслушать, если думала, что человеку надо выговориться. И щедрая на похвалу – никогда не скупилась дать высокую оценку и не завидовала чужим успехам.
Значит, Малгру любил ее так или иначе. Больше Питту и не требовалось: теплый голос доктора говорил и о потере, все еще отдающейся болью, и о коробящей душу пустоте внутри.
И от этого самому Питту было еще больнее. И было очень трудно говорить неправду. Вот если можно было бы обдумать, с чего и как начать… Но мысли, еще больше растревоженные Шарлоттой, подгоняли его.
– По нашим сведениям, – начал он неторопливо, не глядя на Малгру, – Мина Спенсер‑Браун проявляла нездоровое любопытство к частной жизни других людей, подслушивала и подглядывала. По‑вашему, такое возможно?
Глаза у Малгру округлились, какое‑то время он просто смотрел на инспектора и ничего не говорил. В камине потрескивал огонь. Котенок на коленях у Питта проснулся и начал тихонько скрести коготками. Инспектор рассеянно переложил его повыше, на пальто.
– Да, – сказал наконец Малгру. – Мне как‑то и в голову не приходило, но она и впрямь была такая. Ничего не пропускала. Иногда с людьми такое бывает. Наверное, знание дает им иллюзию власти. Потом это становится чем‑то вроде мании. Мина могла быть одной из них. Умная женщина, но ведущая пустую жизнь – приемы, вечера, балы… И как же глупо умереть из‑за никому не нужной и совершенно никчемной информации, добытой благодаря идиотскому любопытству! – Он отвернулся от камина. – Думаете, это как‑то связано с Отилией Чаррингтон?
– Не знаю. Вероятно, Мина сочла ее смерть загадочной и в разговорах намекала, что дело нечистое и что она знает правду.
– Глупая и жестокая женщина, – негромко сказал Малгру. – И что она навоображала?
– Не знаю. Предположений много. – Томас не хотел оглашать все, причиняя боль этому человеку, но по крайней мере одно назвать был должен – хотя бы для того, чтобы сбросить его со счетов. – Например, неудачный аборт.
Малгру не шевельнулся.
– Полагаю, что нет, – взвешенно сказал он. – Поклясться не могу, но не верю. Будете расследовать?
– Мне нужно по крайней мере убедиться, что это не так.
– Тогда расспросите ее брата, Иниго Чаррингтона. Они были очень близки. Не спрашивайте Лоуэлла. Напыщенный идиот. Кроме качества печати на визитной карточке, больше ничего и не замечает. Отилия его с ума сводила. Распевала песенки из мюзик‑холлов – одному богу ведомо, где она их выучила. Помню, пела однажды в воскресенье что‑то про пиво – даже не про кларет! Амброзина за мной послала, думала, у Лоуэлла приступ случился. Чуть не лопнул от злости, побагровел до волос… идиот несчастный.
В других обстоятельствах Питт, наверно, посмеялся бы, но весь юмор рассказа мерк перед фактом смерти – или убийства – Отилии.
– Жаль, – тихо сказал он. – У всех нас есть так много ложных приоритетов, а мы не догадываемся об их ложности до самого конца, до тех пор, когда это уже не имеет значения… Спасибо. Я поговорю с Иниго. – Он поднялся и положил котенка на теплое местечко, где только что сам и сидел. Тот потянулся и, довольный, свернулся.
Малгру тоже вскочил.
– Не может быть, чтобы это было все. Если Мина, эта несчастная, и впрямь была тем самым Любопытным Томом, она должна была знать и что‑то другое… Бог знает что. О каких‑то интрижках хотя бы… Здесь ведь есть такое, из‑за чего не один дворецкий в округе потерял бы работу; и не одной горничной пришлось бы уйти, будь ее хозяйка повнимательнее.
– Да уж, – поморщился Питт. – Придется поговорить со всеми. Кстати, вы знаете, что на Рутленд‑плейс завелся вор?
– Только этого и не хватало… Нет, не знал, но нисколько не удивлен. Такое постоянно случается.
– Не слуга. Кто‑то из жильцов.
– Господи! – расстроился доктор. – А вы уверены?
– Сомневаться не приходится.
– Отвратительно! Полагаю, это не Мина?
– Может быть. Или ее убийца.
– Я порой думаю, какая гадкая у меня работа, но теперь скажу так: на вашу не променяю.
– Жаль, но скакать туда‑сюда не получится. Я бы при всем желании вашу работу делать не мог. Спасибо за помощь.
– Если понадоблюсь, заходите. – Малгру протянул руку, и Питт крепко ее пожал. А через пару минут он уже вышел на улицу, под дождь.

На поиски Иниго Чаррингтона ушло два с половиной часа, и только за полдень Питт нашел его наконец в столовой клуба. Дожидаться молодого человека пришлось в курительной комнате под бдительным присмотром страдающего диспепсией стюарда, с раздражающим упорством прочищавшего горло. В какой‑то момент инспектор поймал себя на том, что отсчитывает секунды между покашливаниями.
Иниго наконец вышел и приглушенным тоном был уведомлен о присутствии Питта. К инспектору он приблизился со смешанным выражением любопытства и настороженности.
– Инспектор Питт? – Иниго опустился – чтобы не сказать упал – на стул напротив. – Из полиции?
– Да, сэр. – Томас с интересом посмотрел на молодого человека – стройный, не больше тридцати, с живым, необычайно подвижным лицом и каштановыми, с рыжими искорками, волосами.
– Что‑то еще случилось? – с беспокойством спросил он.
– Нет, сэр. – Питт уже пожалел, что потревожил его. Представить Иниго убийцей сестры или Мины не получилось – слишком уж комичное лицо. – Абсолютно ничего. По крайней мере, насколько мне известно. Но мы так и не смогли найти удовлетворительного ответа на вопрос, как именно миссис Спенсер‑Браун встретила смерть. Пока что у нас нет объяснения, которое позволяло бы определить случившееся как несчастный случай или самоубийство.
– О… – Иниго слегка подался назад. – Если я правильно понимаю, это означает, что остается только убийство. Бедняжка…
– Да. Смею предположить, это дело доставит еще немало неприятностей.
– Наверное. – Иниго уже серьезно посмотрел на инспектора. – И зачем я вам нужен? Не думаю, что мне что‑то известно. И Мину знал не очень хорошо. – Его губы сложились в кислую улыбку. – Никаких причин убивать ее у меня не было. Хотя вы, конечно, на слово не верите. Будь я убийцей, так бы не сказал.
Питт невольно улыбнулся.
– Вряд ли. Но я надеялся получить у вас кое‑какую информацию…
Задать вопрос напрямик? Нет. Иниго слишком быстр и, зная, что его могут подозревать, легко замаскирует любые следы.
– Касательно Мины? Тогда вам лучше поговорить с женщинами… даже с моей матерью. Она бывает рассеянной временами и сплетни воспринимает с небольшим искажением, но людей видит насквозь. Она может путаться в фактах, но ее ощущения всегда верны.
– Я поговорю с ней. Но, думаю, она будет откровеннее, если я сначала поговорю с вами. В обычных обстоятельствах такие дамы, как миссис Чаррингтон, не станут делиться с полицейским своим мнением о соседях.
Лицо Иниго смягчилось, он коротко рассмеялся, но уже в следующее мгновение перестроился на прежний, серьезный лад.
– Вы очень тактично выразились, инспектор. Пожалуй что да, не станут. Хотя мама определенно питает слабость ко всему эксцентричному. Я поговорю с ней вечером. Возможно, она преподнесет вам сюрприз и наговорит кучу всякой всячины. Хотя, если уж начистоту, сплетница из нее не ахти какая. Злобы маловато. Вот в молодости, бывало, могла и фокус выкинуть. Когда надоедало вечер за вечером одну и ту же чушь слушать. Дома разные, платья разные, а разговоры все одни. В общем, она немножко как Тили.
– Тили?
– Отилия. Моя сестра… Вам лучше этого не повторять. У отца едва удар не случался, когда я в детстве называл ее Тили.
– И ей нравилось выкидывать фокусы? – быстро спросил Питт.
– Она это обожала. Никто не смеялся так, как Тили. У нее был чудесный смех, звонкий, заразительный. Услышишь такой и ловишь себя на том, что и сам уже хохочешь, а над чем – не знаешь.
– Похоже, приятная особа. Жаль, я с ней не встречусь. – Банальные слова, но Питт произнес их с удовольствием и не кривя душой. В случае с Отилией он действительно упустил кое‑что хорошее.
Иниго моргнул, как будто чего‑то не понял, и тут же вздохнул.
– Да. Она бы вам понравилась. Без нее все вокруг как будто похолодело. И цвета уже не те… Но вы же не затем пришли. О чем хотели узнать?
– Я так понимаю, она умерла внезапно?
– Да, а что?
– Должно быть, это сильно потрясло вас… Сочувствую.
– Спасибо.
– Эта лихорадка… как гром среди ясного неба, – закинул удочку Питт.
– Что? А, да, да. Но мы только зря тратим ваше время. Так что там насчет Мины Спенсер‑Браун? Она ведь точно не от лихорадки умерла. И, уверяю вас, сестре белладонну для лечения не выписывали. К тому же мы тогда были в деревне, а не здесь.
– У вас загородный дом?
– Эбботс‑Лэнгли, Хертфордшир. – Иниго улыбнулся. – Но белладонну вы там не найдете. У всех нас отличное пищеварение – да и как иначе, с такими‑то поварами! Если бы выбирал папа – мы получали бы только супы да соусы, если мама – пироги да пирожные.
Ну разве может такой человек быть Любопытным Томом?
– Вообще‑то я думал не о белладонне, – признался Питт. – Я ищу причины. Должно быть, миссис Спенсер‑Браун дала кому‑то причину желать ее смерти. Кому и какую? Найти белладонну не так уж и важно.
– Вот как? – вскинул брови Иниго. – А разве «кто» не важнее «почему»? Разве вы это не хотите узнать?
– Конечно, хочу. Но получить белладонну из паслена может каждый, а паслена в здешних старых садах предостаточно. Собрать могли где угодно. Это же не стрихнин и не цианид, за которые надо платить.
Иниго поежился.
– Какая ужасная мысль – собирать что‑то, чтобы убивать людей… – Он помолчал. – Но я, честно говоря, понятия не имею, зачем кому‑то убивать Мину. Она мне особенно и не нравилась. Я всегда считал ее слишком… – он остановился, подыскивая подходящее слово, – слишком расчетливой, слишком умной. Голова без сердца. Все время думала, думала… Ничего не упускала. Мне по душе другие: либо поглупее, либо не такие любопытные. Такие, чтобы, если я выкину какую‑то глупость, могли легко меня простить. – Он чуть криво улыбнулся. – Но вы же не станете варить яд только для того, чтобы отравить кого‑то, кто вам не нравится. Я даже не могу сказать, что недолюбливал ее; просто чувствовал себя некомфортно, когда она была рядом, что случалось не слишком часто.
Все так легко сходилось с тем, что говорила Шарлотта, вписывалось в модель, срасталось: наблюдатель, слушатель, складывающий все мысленно, понимающий самые интимные вещи.
Но как и для кого «некомфортно» превратилось в «невыносимо»?
Питт попытался придумать такой вопрос, чтобы Иниго решил, будто его спрашивают о Мине, а не об Отилии.
– Я не видел ее живой. Она была привлекательная? На мужской вкус?
Иниго прыснул со смеху.
– Ей недоставало изысканности, инспектор. Нет, она не была привлекательной – по крайней мере, на мой вкус. Мне нравятся более раскованные и с юмором. Поспрашивайте на Рутленд‑плейс, и вам наверняка скажут, что я предпочитаю женщин сердечных, немножко эксцентричных. А если говорить о браке… даже не знаю. Наверное, я женился бы на ком‑то, кто мне нравится. Но определенно не на Мине.
– Вы меня не поняли. – Питт сухо улыбнулся. – Я имел в виду возможного любовника, даже отверженного. Как говорится, нет ведьмы яростней, чем брошенная женщина. Но, знаете, мужчины в этом отношении ничуть не лучше, особенно тщеславные и успешные. Многие полагают, что одного любовь ставит в положение должника, а другому дает некие права. Известно немало случаев, когда мужчина убивал женщину с твердым убеждением, что она растрачивает себя на кого‑то недостойного ее – то есть не на него самого. Мне встречались мужчины, убежденные в том, что они в некотором смысле владеют женской добродетелью, и если женщина замарала себя, то не только опорочила себя и оскорбила Бога, но и бросила пятно на мужчину.
Иниго задумчиво улыбнулся каким‑то своим мыслям, словно вспомнил о чем‑то забавном и одновременно горьком.
– О да, вы правы, – сказал он, не поднимая головы и не отрывая глаз от полированной поверхности стола. – В феодальные времена женщина, утратившая невинность, выплачивала штраф помещику, потому что теряла часть своей цены, ведь пожелавший жениться на ней платил помещику за эту привилегию. Не так уж сильно мы и изменились… Да, мы не расплачиваемся деньгами, но все равно платим.
Питт и хотел бы узнать, что имел в виду собеседник, но спрашивать напрямик было бы неприлично, да и кто знает, ответили бы ему или нет.
– У нее мог быть любовник? – вернулся он к изначальному вопросу. – Или поклонник?
Иниго ненадолго задумался.
– У Мины? Никогда об этом не думал. Вполне возможно. И не такое ведь бывает.
– Почему вы так говорите? По‑моему, она была если не красива, то уж по меньшей мере довольно миловидна.
Иниго как будто и сам удивился.
– Дело не в красоте. В ней не чувствовалось огня… женской мягкости. Но вы ведь говорили о поклоннике, да? Мина была хрупкой и изящной; возможно, кого‑то это и могло привлечь, эдакая строгая чистота. И одевалась она соответственно. – Он немного виновато улыбнулся. – Меня расспрашивать бессмысленно – я не знаю.
– Спасибо. – Питт поднялся. – Больше вроде и спросить не о чем. Вы оказали мне любезность, согласившись поговорить, тем более приняв здесь.
– Это вряд ли. – Иниго тоже встал. – Вы и выбора мне не оставили: либо принять вас, либо выставить себя напыщенным глупцом. Или, что еще хуже, человеком, которому есть что скрывать.
Сказано это было умышленно, и Томас не стал обижать его отрицанием.

На следующий день Питт не отправился к Амброзине Чаррингтон, а достал своей саквояж «гладстон», положил чистую рубашку и носки и сел на поезд на вокзале Юстон. Целью его был Эбботс‑Лэнгли, где инспектор рассчитывал выяснить обстоятельства смерти Отилии Чаррингтон.
Он провел там два дня, и чем больше узнавал, тем меньше понимал.
Найти дом Чаррингтонов труда не составляло – их здесь знали и уважали. Питт подкрепился в местной гостинице и посетил приходское кладбище, но могил Чаррингтонов не обнаружил – ни Отилии, ни кого‑либо еще.
– Они здесь всего лет двадцать, живут наездами, – объяснил церковный сторож. – Новенькие. И на этом кладбище вы их не найдете. Хоронят где‑нибудь в Лондоне.
– А дочь? – спросил Питт. – Она умерла здесь чуть более года назад.
– Может быть, но хоронили не здесь, – заверил его сторож. – Посмотрите сами. За последние двадцать пять лет я видел все здешние похороны. Но Чаррингтонов – ни одного.
Питта вдруг осенило:
– А католики – или кто еще? Другие церкви поблизости есть?
– Я про все в округе похороны знаю. Такая у меня работа. И Чаррингтоны не какие‑то пришлые, не чужаки. Они – джентри, значит, принадлежат к англиканской церкви, как и все остальные, как и должно быть. Когда жили в деревне, в церковь ходили каждое воскресенье. Если бы ее хоронили здесь, то только на этом кладбище. Должно быть, вы ошиблись и она умерла в Лондоне. Или, что маловероятно, умерла здесь и они отвезли ее в Лондон. Положили, наверное, в семейный склеп. Ложись со своими, я всегда так говорю. Вечность – время долгое.
– Вы не верите в Воскрешение? – с любопытством спросил Питт.
Смотрителю вопрос не понравился – как можно быть настолько бестолковым, чтобы вносить абстрактные вопросы доктрины в практические дела жизни и смерти.
– Как можно такое спрашивать? Разве вам ведомо, когда это случится? Могила – это надолго, очень надолго. Здесь подход нужен основательный. В могиле вам лежать столько, сколько никакой дом здесь не простоит.
Спорить было не о чем. Питт поблагодарил сторожа и отправился к местному доктору. Тот знал Чаррингтонов, но Отилию в ее последней болезни не посещал и свидетельство о смерти не выписывал.
На следующий день, повидав слуг, соседей и начальницу почтового отделения, инспектор вернулся поездом в Лондон, убежденный в том, что Отилия Чаррингтон действительно провела в Эбботс‑Лэнгли последнюю неделю жизни, но умерла не там. Кассир на станции вспомнил, что видел ее пару раз, но не помнил, когда именно. Да, она покупала билет до Лондона, но вернулась ли – он не знал.
Вывод напрашивался сам собой – Отилия умерла не в Эбботс‑Лэнгли, а где‑то еще и по неведомой причине.
Откладывать визит к Амброзине и Лоуэллу Чаррингтонам Питт больше не мог. И даже суперинтендант Этелстан, при всем нерасположении к такой мере, не нашел аргументов против. Обращение было сделано – вежливо, как будто речь шла об одолжении, согласие получено, время назначено. Однако устроена встреча была не так, как планировал Питт, – он хотел встретиться с супругами порознь и неофициально. Но когда инспектор доложил Этелстану о своих намерениях, тот взял дело в свои руки.
Лоуэлл принял Питта в гостиной. Амброзина отсутствовала.
– Да, инспектор? – холодно сказал он. – Не представляю, что еще могу сказать об этом прискорбном случае. Я уже исполнил свой долг и сообщил вам все, что мне известно. Бедная миссис Спенсер‑Браун была женщиной с неустойчивой психикой, как ни печально об этом говорить. Лично я частной жизнью других не интересуюсь. И, следовательно, не имею ни малейшего представления о том, что могло предопределить сию трагедию.
– Нет, конечно, сэр. – Они все еще стояли, и Лоуэлл, похоже, не намеревался облегчать Питту его нелегкую задачу. – Но сейчас уже установлено, и в этом нет сомнений, что миссис Спенсер‑Браун не покончила с собой. Ее убили.
– Неужели? – Лоуэлл побледнел и потянулся вдруг к стоявшему за ним стулу. – Полагаю, вы абсолютно уверены? Не поторопились с выводами? Зачем кому‑то ее убивать? Это же нелепо! Она была почтенной женщиной!
Питт тоже сел.
– У меня нет в этом ни малейших сомнений. – Он уже решил, что без маленькой лжи не обойтись, другого подступа к интересовавшему его предмету Томас не придумал. – Иногда убивают даже самых невинных.
– Какой‑нибудь сумасшедший? – Лоуэлл ухватился за простейшее объяснение. Безумие подобно болезни – оно не разбирает. Разве сам принц Альберт не умер от тифа? – Конечно. Вот и ответ. Боюсь, я не видел здесь каких‑то чужаков, а слуг мы отбираем самым тщательным образом. И только по рекомендациям.
– Очень разумно, – услышал Питт собственный голос. От такого лицемерия у него даже во рту пересохло. – Вы ведь, сэр, тоже трагически потеряли дочь?
Лоуэлл замкнулся, готовясь защищаться, и посмотрел на полицейского почти враждебно.
– Вы правы. И я предпочел бы не обсуждать сей предмет, не имеющий отношения к смерти миссис Спенсер‑Браун.
– В таком случае вам известно о ее смерти больше, чем мне, сэр, – сдержанно ответил Питт. – В данный момент я не знаю ничего – ни что стало причиной смерти, ни почему миссис Спенсер‑Браун убили.
Лоуэлл побледнел еще сильнее, кожа стянулась к глубоким морщинам, пролегшим у рта и на подбородке. На шее проступили бугры мышц.
– Мою дочь не убили, сэр, если вы это вообразили. Об этом не может быть и речи. Вот почему я не вижу никакой связи. И пусть ваши профессиональные амбиции не подталкивают вас видеть убийство там, где есть только трагедия.
– Что стало причиной ее смерти, сэр? – Питт понизил голос, понимая, какую боль причиняет своими расспросами; сознание этого было сильнее разделявших двух мужчин чувств и убеждений.
– Болезнь. Весьма нежданная. Но не яд. Если вы подумали об этом как о возможной связи, то ошиблись. И вам бы лучше заниматься делом миссис Спенсер‑Браун, а не копаться в семейных трагедиях других людей. И я отказываю вам в разрешении досаждать подобными дурацкими расспросами моей жене. Она уже немало пострадала. Вы не представляете, что делаете!
– У меня есть дочь, сэр, – сказал Томас, напоминая об этом не только сидевшему напротив невысокому, напряженному человеку, но и себе самому. Что, если бы Джемайма умерла вдруг, неожиданно, превратившись в один день из живой, веселой девочки в мучительное воспоминание? Было бы для него так же, как сейчас для Лоуэлла, невыносимо обсуждение этого? Он не стал гадать. Такая трагедия уму непостижима.
Однако же Мина тоже была чьей‑то дочерью…
– Где она умерла, сэр?
Лоуэлл посмотрел на него в упор.
– В нашем доме, в Хертфордшире. А какое вам до этого дело?
– И где она похоронена, сэр?
Лоуэлл вспыхнул.
– Я отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы! Это чудовищная наглость и оскорбление! Вам платят за расследование смерти Мины Спенсер‑Браун, а не за удовлетворение вашего личного любопытства в отношении моей семьи и постигшей ее утраты! Если есть вопросы по делу, спрашивайте. Я отвечу на них, как должно. В противном случае прошу немедленно покинуть мой дом и не возвращаться, если только вас не приведет сюда служебная необходимость! Вам понятно, сэр?
– Да, мистер Чаррингтон, – мягко ответил Питт. – Я прекрасно вас понимаю. Ваша дочь дружила с миссис Спенсер‑Браун?
– Не особенно. Думаю, между ними не было близких отношений. Разница в возрасте…
В голову Питту залетела вдруг совершенно случайная мысль.
– Ваша дочь была знакома с мистером Лагардом?
– Они знали друг друга какое‑то время, – сдержанно ответил Лоуэлл. – Но никакой… – он заколебался, подбирая нужное слово, – никаких нежных чувств между ними не было. Очень жаль. Отличная получилась бы пара. Мы с женой пытались воздействовать на нее, но Отилии пришлось… – Он снова остановился и нахмурился. – Это вряд ли имеет отношение к вашему расследованию. А сейчас – и вообще к чему‑либо. Извините, но мы только впустую тратим ваше и мое время. Мне нечего вам больше сказать. Доброго дня.
Упереться? Стоять на своем? Требовать? Нет, решил он. Лоуэлл все равно ничего больше не скажет.
Инспектор поднялся.
– Спасибо за помощь. Надеюсь, мне не придется больше беспокоить вас. Доброго дня, сэр.
– Я тоже надеюсь. – Лоуэлл встал. – Лакей вас проводит.
Над Рутленд‑плейс висело водянистое солнце. Проклюнувшиеся в одном или двух садах зеленые листочки нарциссов напоминали выставленные штыки под желтыми стягами. Лучше бы их не сажали вот так, рядами, как армейские шеренги, подумал Питт.
Права ли была Мина Спенсер‑Браун в своем отношении к смерти Отилии Чаррингтон, но в этом определенно была какая‑то тайна. Девушка не умерла и не была похоронена в том месте, на которое указывала ее семья. Зачем им лгать? Кто на самом деле убил ее и где?
Ответ мог быть только один: это было что‑то настолько болезненное или настолько ужасное, что они предпочитали не говорить правду.

Глава 8

Прошло три дня, а дело никак не двигалось. Питт отработал все улики, какие только смог найти, а сержант Харрис допросил слуг и в кухне, и на дворне. Никто не рассказал ему ничего мало‑мальски важного. Становилось все очевиднее, что Мина, как и предполагала Шарлотта, стала жертвой болезненной страсти. Обрывки показаний, впечатления, собранные тут и там, постепенно подтверждали это. Но что же она увидела? Определенно что‑то более важное и опасное, чем личность мелкого воришки…
На четвертый день, в начале второго, Шарлотта стояла в гостиной и открывала застекленную дверь в задний садик, полной грудью вдыхая воздух, в котором наконец ощущались тепло и запах земли, когда в комнату, шаркая подошвами по новому ковру, вбежала Грейси.
– О, миссис Питт, мэм, тут вам письмо с нарочным, в карете и все такое, и он говорит, что это шибко срочно. И, бога ради, мэм, карета все еще стоит на улице, здоровенная, как дом, и такая роскошная! – Она протянула Шарлотте конверт.
Почерк Кэролайн. Шарлотта разорвала конверт и прочла:

Моя дорогая Шарлотта! Случилось нечто совершенно ужасное. Просто и не знаю, как тебе сказать, такая страшная трагедия…
Как тебе известно, Элоиза Лагард была крайне удручена смертью Мины и ее обстоятельствами, и Тормод увез ее в загородный дом, дабы она восстановила душевное равновесие.
Моя дорогая Шарлотта, они вернулись нынче утрам после кошмарнейшего несчастного случая! Такой ужас, что даже представить страшно! Вечером, когда они возвращались с пикника с друзьями, бедный Тормод правил каретой, и так случилось, что он соскользнул с козел и свалился прямо под колеса. В довершение этого ужаса друзья ехали прямо за ними. Уже стемнело, и они не увидели, что произошло! Шарлотта, они проехали прямо по нему! Лошади и карета!
Бедный молодой человек, немногим старше тебя, теперь безнадежно покалечен! Он лежит в постели на Рутленд‑плейс и, скорее всего, будет так лежать до конца своих дней!
Я так расстроена, что просто не знаю, что сказать, что сделать. Чем мы можем помочь? Как нам быть перед лицом столь жуткой трагедию?
Я подумала, ты захочешь узнать как можно быстрее, и послала карету на случай, если пожелаешь приехать сегодня. Я была бы очень рада твоей компании, хотя бы просто для того, чтобы разделить с кем‑то свое потрясение и горе. Твой отец уехал по делам и будет сегодня обедать в городе, а от бабушки никакого утешения.
Я написала и Эмили и отправила письмо с посыльным.
Твоя любящая мать,
Кэролайн Эллисон

Шарлотта перечитала письмо – не из‑за сомнений в том, что поняла его как‑то неверно, но чтобы дать себе время, пока все значение произошедшего и груз сопутствующей ему боли не уложатся в сознании.
Она попыталась представить ночь, темную дорогу, Тормода Лагарда – каким видела его в последний раз, с высоким бледным лбом и волной черных волос – на подножке… затем, быть может, лошадь дернулась в сторону или неожиданный поворот на дороге, и вот он лежит на земле, карета над ним, шум, грохот, колеса проезжают по ноге или руке, кости трещат… Секундная тишина, ночное небо, а потом грохочущий стук копыт другой упряжки, давящая, дробящая кости тяжесть, агония раздавленного тела…
Боже милостивый! Лучше и милосерднее было бы умереть сразу, чтобы уже больше никогда ничего не знать и не чувствовать.
– Мэм? – послышался взволнованный голос Грейси. – Мэм? С вами все хорошо? Вы прям побелели вся! Вам, поди, лучше присесть. Я принесу соли и чашечку чаю! – Она повернулась, вознамерившись сделать что‑нибудь полезное.
– Нет! – очнулась наконец Шарлотта. – Нет, Грейси, спасибо. Я не собираюсь падать в обморок. Просто ужасная новость, но она касается знакомых, а не кого‑то из родных и близких. Я сегодня поеду навещу маму. Это ее друзья. Не могу сказать, когда вернусь. Мне надо надеть что‑нибудь более подходящее, чем это платье. Оно слишком пестрое. У меня есть одно темное, вполне симпатичное. Если хозяин приедет домой раньше меня, покажи ему это письмо. Я положу его в стол.
– Вы выглядите жутко бледной, мэм, – обеспокоенно заметила Грейси. – Думаю, прежде чем куда‑то ехать, вам стоит все‑таки выпить чашку крепкого чаю. И я спрошу лакея, может, и он тоже хочет.
Шарлотта позабыла о лакее; сознание ее настолько погрузилось в прошлое, что она даже и не вспомнила об ожидающей ее карете.
– Да, пожалуйста, так и сделай. Это будет замечательно. Я поднимусь наверх и переоденусь, а ты можешь принести мне чаю туда. Скажи лакею, что я скоро.
– Слушаюсь, мэм.
По приезде Шарлотта нашла Кэролайн ужасно подавленной. Впервые после смерти Мины мать была в черном и без кружевного жабо.
– Спасибо, что приехала так быстро, – сказала она, как только дверь за служанкой закрылась. – Что такое происходит на Рутленд‑плейс? Одна немыслимая трагедия за другой… – Она, казалось, не могла сидеть и, крепко стиснув руки перед собой, стояла посреди комнаты. – Быть может, так говорить дурно, но у меня такое чувство, что это в определенном смысле еще хуже, чем смерть бедняжки Мины! Конечно, это всего лишь слуги так болтают и мне не следует их слушать, но это единственный способ что‑нибудь узнать, – довольно честно оправдалась она. – По словам Мэддока, бедный Тормод… – она судорожно вздохнула, – безнадежно покалечен. У него сломаны спина и ноги.
– Тут нет ничего дурного, мама, – Шарлотта чуть качнула головой и потрепала Кэролайн по руке. – Если ты обладаешь верой, сама смерть не может быть ужасной – только иногда ее характер. И в данном случае быстрая смерть наверняка была бы лучше, если он так страшно покалечен, как говорят. Если уже не сможет поправиться. А в этом я бы Мэддоку верить не стала. Он как пить дать услышал это от кухарки, та – от одной из горничных, а она, в свою очередь, – от мальчишки посыльного и так далее. Ты собираешься нанести визит, дабы выразить свое сочувствие?
Кэролайн быстро вскинула голову.
– О да, считаю, этого требуют приличия. Не задерживаться, разумеется, но просто дать знать, что нам известно, и предложить любую посильную помощь. Бедняжка Элоиза! Она, должно быть, убита горем. Они так близки… И всегда относились друг другу с такой нежностью…
Шарлотта попыталась представить, каково это – день за днем видеть страдания нежно любимого тобой человека и быть не в состоянии помочь. Но действительность часто превосходит всякое воображение. Шарлотта помнила смерть Сары – насильственную и ужасную, но, слава богу, быструю, без растянувшейся на дни боли.
– Но чем мы можем помочь? – удрученно спросила она. – Просто зайти и сказать, что нам очень жаль, кажется слишком пустым и ничтожным.
– Увы, мы ничего больше не можем сделать, – печально отозвалась Кэролайн. – Не пытайся думать обо всем сегодня. Возможно, в будущем мы и сумеем что‑нибудь предложить – по крайней мере, дружеское участие.
Шарлотта не ответила. Солнечный свет, растекавшийся по ковру и высвечивавший гирлянды цветов, казался чем‑то далеким, скорее воспоминанием, чем чем‑то настоящим. Ваза с розовыми тюльпанами на столе выглядела застывшим декоративным украшением, чем‑то нездешним и чуждым.
Служанка открыла дверь.
– Леди Эшворд, мэм. – Девушка присела в книксене, и тут же за ней в комнату стремительно вошла Эмили, бледная и выглядящая чуть менее безукоризненно, чем обычно.
– Мама, какой кошмар! Как же это случилось? – Она схватила Шарлотту за руку. – Как ты узнала? Томаса здесь нет? Я имею в виду, это ведь не…
– Нет, разумеется! – быстро сказала Шарлотта. – Мама прислала за мной карету.
Кэролайн в замешательстве покачала головой.
– Это был несчастный случай. Они поехали прокатиться. Погода была чудесная, они устроили где‑то пикник и возвращались поздно, более длинной и приятной дорогой. Все это просто нелепо! – Впервые в голосе ее послышался гнев, словно она лишь теперь осознала всю несуразность произошедшего. – Какой кошмар! Норовистая лошадь, наверно, или какой‑нибудь дикий зверь, перебежавший дорогу и напугавший лошадей. Или, может, низкий сук…
– Ну, для этого и держат лесничих! – взорвалась Эмили. – Смотреть, чтобы никакие сучья не нависали над дорогой, по которой ездят экипажи. – Так же стремительно, как прорвался, ее гнев испарился. – Чем мы можем помочь? Не представляю, что мы можем предложить, кроме сочувствия. И проку с него!
– Однако это лучше, чем ничего. – Кэролайн направилась к двери. – По крайней мере, Элоиза не подумает, что нам безразлично, и потом, если придет время, когда ей что‑то понадобится, пусть даже только компания, она будет знать, что мы готовы.
Эмили вздохнула.
– Полагаю, ты права. Но это все равно что предлагать ведро, чтобы вычерпать море.
– Порой просто знать, что ты не один, – уже утешение, – заметила Шарлотта, обращаясь столько же к себе, сколько и к остальным.
В холле ждал Мэддок.
– Вы вернетесь к чаю, мэм? – спросил он, держа пальто для Кэролайн.
– О да. – Мать кивнула и позволила дворецкому помочь ей надеть пальто. – Мы лишь нанесем визит мисс Лагард. Это ненадолго.
– Безусловно, – мрачно отозвался Мэддок. – Такая ужасная трагедия… Иногда молодые люди слишком уж лихачат. Я всегда считал, что гонки – занятие крайне опасное и глупое. Большинство экипажей на такое не рассчитаны.
– У них были гонки? – быстро спросила Шарлотта, поворачиваясь к нему.
На лице Мэддока не дрогнул ни один мускул. Слуга, он знал свое место, но, кроме того, еще и служил у Эллисонов с той поры, когда Шарлотта была еще маленькой. Что бы она ни сделала, удивить его было трудно.
– Так говорят, мисс Шарлотта, – бесстрастно ответствовал дворецкий. – Хотя глупо затевать гонки на проселочной дороге, где кто‑то непременно покалечился бы, пусть даже только лошади. Но я не представляю, правда это или просто досужие домыслы челяди. Слугам не запретишь ведь воображать бог весть что, когда такое случается. И никакими угрозами наказания рот им не заткнешь.
– Да, разумеется, – отозвалась Кэролайн. – Я бы и не пыталась – пока это не переходит границы. – Она слегка подняла брови. – И не мешает им выполнять свои обязанности!
Мэддок даже слегка оскорбился.
– Разумеется, мэм. Я бы никогда этого не допустил.
– Конечно, конечно. – Кэролайн смягчила тон, словно извиняясь за то, что так бездумно подвергла сомнению его преданность и исполнительность.
Эмили уже стояла у дверей, и лакей открыл их для нее. Карета дожидалась во дворе.
До дома Лагардов было всего несколько сотен ярдов, но день выдался дождливый, и по тротуарам бежала вода, к тому же визит был строго официальным. Шарлотта забралась внутрь и молча устроилась на сиденье. Что сказать Элоизе? Как дотянуться из собственного счастья и покоя через пропасть трагедии?
Все молчали, пока карета снова не остановилась. Лакей помог им выйти, после чего остался ждать на улице, рядом с лошадьми, как безмолвный знак для других приезжающих, что они здесь.
Горничная без своего обычного белого чепца открыла дверь и тихим напряженным голосом сказала, что спросит, принимает ли мисс Лагард. Прошло минут пять, прежде чем она вернулась и провела их в утреннюю гостиную на задней половине дома, окнами выходящую на залитый дождем парк Элоиза поднялась с дивана.
Смотреть на нее было мучительно тяжко. Прозрачная кожа была белой, как бумага, и почти такой же безжизненной. Глаза запали и казались огромными, сливаясь с синими кругами вокруг них. Прическа была безупречна, но над ней явно поработала служанка; одежда, изящная и аккуратная, смотрелась на ней будто саван на теле, душе которого она уже без надобности. Элоиза словно высохла и, затянутая в корсет, выглядела совсем уж хрупкой. Шаль, которую Шарлотта видела на ней ранее, исчезла, как будто теперь Элоизе было все равно, холодно ей или нет.
– Миссис Эллисон, – вымолвила бедняжка совершенно безжизненным голосом. – Как любезно, что вы зашли. – Она как будто читала на иностранном языке, не понимая значения слов. – Леди Эшворд, миссис Питт. Прошу вас, присаживайтесь.
Чувствуя себя крайне неудобно, они сели. Шарлотта чувствовала, что руки у нее замерзли, но лицо горело от неловкости за вторжение во что‑то настолько мучительно болезненное, что это не прикрыть никакими ритуалами. Боль страдания переполняла ее и разливалась в воздухе.
Шарлотта потрясенно молчала. Даже Кэролайн силилась найти слова и не находила. Выручила лишь безжалостная светская муштра Эмили.
– Никакие выражения нашего сочувствия не могут превозмочь то горе, которое вы, должно быть, испытываете, – тихо проговорила она, – но, поверьте, мы тоже глубоко опечалены и со временем, если сможем хоть как‑то утешить вас, то сделаем это с превеликой радостью.
– Благодарю вас, – ответила Элоиза без всякого выражения. – Это так великодушно. – Она отвечала механически, как будто не сознавала их присутствия, а лишь чувствовала необходимость как‑то реагировать, когда кто‑то говорит, отвечать формальными, заготовленными фразами.
Шарлотта лихорадочно пыталась придумать, что бы такое сказать, что не прозвучало бы глупо и неуместно.
– Быть может, сейчас вам хотелось бы побыть в компании, – предложила она. – Или, если вам надо куда‑то пойти, вы предпочли бы идти не одна?
Предложение касалось скорее Эмили и Кэролайн, поскольку у нее самой не было ни возможности часто посещать Рутленд‑плейс, ни кареты.
На секунду взгляд Элоизы встретился с ее взглядом, а потом снова сделался пугающе пустым, словно весь известный ей мир умещался у нее в голове.
– Спасибо. Да. Может быть. Хотя, боюсь, едва ли я буду приятной компанией.
– Моя дорогая, но это же совершенно не так, – поспешила заверить ее Кэролайн и подняла руки, словно чтобы протянуть к несчастной девушке, но Элоизу как будто окружил некий барьер почти осязаемой отстраненности, и Кэролайн вновь уронила их, не дотронувшись до нее. – Я всегда относилась к вам с симпатией, – беспомощно закончила она.
– С симпатией! – повторила Элоиза, и впервые в ее голосе прорезалось чувство, но жесткое, пронизанное иронией. – Вы так думаете?
Кэролайн смогла лишь кивнуть.
Молчание снова накрыло их, растягиваясь в меру их готовности терпеть.
И вновь Шарлотта пыталась придумать что‑то хотя бы для того, чтобы нарушить эту гнетущую тишину. Осведомиться, как там Тормод или что сказал доктор, было бы неприлично, но ничего не говорить еще хуже.
Секунды тикали. Казалось, комната сделалась огромной, а дождь за окнами далеким‑далеким; даже шум его отдалился. Женщины словно попали в ночной кошмар с несущейся галопом упряжкой и грохочущими колесами.
В конце концов, когда Кэролайн собралась сказать что‑то, пусть даже и нелепое, дабы нарушить неловкое молчание, служанка доложила, что к ним пожаловала Амариллис Денбай. При всей неприязни Шарлотты к этой женщине, она ощутила прилив благодарности просто за то, что та облегчила их бремя.
Амариллис вошла сразу за служанкой и, остановившись в дверях, переводила ошеломленный взгляд с одного лица на другое, хотя, безусловно, видела карету у крыльца.
Наконец глаза ее остановились на Шарлотте. Лицо было бледным, обычно безупречная прическа скособочилась, а розовая помада на губах размазалась.
– Миссис Питт! Не ожидала найти вас здесь, – произнесла она обвиняющим тоном.
Вежливого ответа на подобные слова быть не могло, поэтому Шарлотта списала их на расстройство и оставила без внимания.
– Уверена, вы зашли выразить сочувствие, как и мы, – ровно проговорила она и, выждав пару секунд, но так и не дождавшись ничего от Элоизы, добавила: – Пожалуйста, присаживайтесь. Диван такой удобный.
– Как вы можете говорить об удобстве в такое время? – внезапно взорвалась Амариллис. – Тормод поправится, разумеется! Но он испытывает такие муки. – Она прикрыла глаза, и горячие слезы побежали по щекам. – Невыносимые муки! А вы сидите здесь, как на каком‑нибудь суаре, и рассуждаете об удобстве!
Шарлотта чувствовала, как в душе ее поднимаются гнев и боль. Амариллис выплескивала свои эмоции, не думая о том, что ее слова, может быть, ранят Элоизу.
– Тогда стойте, если вам так больше нравится, – язвительно ответила она. – Если воображаете, что это хоть как‑то поможет, уверена, никто возражать не станет.
Амариллис схватила стул и села, не расправляя юбок.
– По крайней мере, если ему станет лучше, значит, надежда есть, – подала голос Эмили, пытаясь слегка ослабить напряжение.
Амариллис развернулась, открыла и снова закрыла рот.
Элоиза сидела совершенно неподвижно; лицо ее не выражало ровным счетом ничего, руки безжизненно лежали на коленях.
– Не станет, – произнесла она бесстрастно, словно смотрела в лицо самой смерти, привыкла к ней и приняла ее без надежды. – Он больше никогда не поднимется.
– Это неправда! – Голос Амариллис возвысился почти до визга. – Как вы смеете говорить нечто настолько ужасное? Он поднимется! Я знаю. – Она вскочила, подошла к Элоизе и остановилась перед ней, дрожа от переполняющих ее эмоций, но мисс Лагард не подняла глаз и не вздрогнула.
– Вы грезите, – очень тихо проговорила она. – Однажды вы это поймете. Рано или поздно вы узнаете правду, которой не избежать.
– Вы ошибаетесь! Ошибаетесь! – вспыхнула Амариллис. – Не знаю, зачем вы это говорите. У вас есть на то свои причины – видит Бог, есть! – В ее голосе, пронзительном, неприятном и испуганном, слышались обвинительные нотки. – Он поправится. Я не собираюсь сдаваться!
Элоиза посмотрела на нее, как на что‑то прозрачное или пустячное, что‑то выдуманное и неуместное, как свет от волшебного фонаря.
– Если вам хочется в это верить, – тихо произнесла она, – что ж, верьте, никому нет до этого дела. Только я бы попросила вас не повторять этого, особенно если придет время, когда Тормод достаточно поправится, чтобы принять вас.
Амариллис напряглась, руки ее как будто одеревенели.
– Вы хотите, чтобы он лежал там! – вскричала она, чуть не давясь словами. – Вы злая! Вы хотите держать его здесь узником! Только вы и он всю оставшуюся жизнь… Вы сумасшедшая! Вы никогда не отпустите его… вы…
Внезапно Шарлотта очнулась и незамедлительно перешла к действиям. Она вскочила и залепила Амариллис увесистую пощечину.
– Не будьте дурой! Не будьте такой эгоисткой! Кому, скажите на милость, легче оттого, что вы визжите здесь, как какая‑нибудь служанка? Возьмите себя в руки и вспомните, что это Элоизе, а не вам, нести все тяготы! Это она заботилась о нем всю свою жизнь! Можете ли вы представить, что бедный мистер Лагард хотел бы, чтобы его сестру, ко всему прочему, еще и оскорбляли? Доктор – единственный, кто может сказать, поправится он или нет, а питать ложную надежду еще тяжелее, чем учиться терпеливо принимать правду, какой бы она ни была, и ждать исхода!
Амариллис тупо уставилась на нее. Возможно, ее впервые в жизни кто‑то ударил, и она была слишком потрясена, чтобы реагировать. А ведь сравнение со служанкой было смертельным оскорблением!
Эмили тоже встала и отвела Шарлотту в сторону, затем проводила Амариллис назад к ее стулу. Элоиза сидела все это время, как будто не видела и не слышала их, погруженная в свои мысли. Они могли бы быть тенями, проносящимися по лужайке, настолько малый след оставляли в ее сознании.
– Это естественно, что вы потрясены, – с завидным спокойствием заговорила Эмили, обращаясь к Амариллис. – Но подобные трагедии действуют на разных людей по‑разному. Вы не должны забывать, что Элоиза разговаривала с доктором и знает, что он сказал. Нам всем будет лучше дождаться его заключения. Уверена, мистера Лагарда не стоит беспокоить лишний раз. – Она повернулась к Элоизе. – Не правда ли?
Мисс Лагард смотрела в пол.
– Да. – Она чуть заметно и почти удивленно приподняла брови. – Да, мы не должны расстраивать его своими чувствами. Покой, так сказал доктор Малгру. Время. Время покажет.
– Он скоро снова зайдет? – поинтересовалась Кэролайн. – Не хотите, чтобы кто‑нибудь был с вами при этом, моя дорогая?
Впервые Элоиза слабо улыбнулась, словно наконец услышала не только слова, но и их значение.
– Вы очень добры. Если это не затруднит вас… Я ожидаю его с минуты на минуту.
– Разумеется, нет. Мы будем рады остаться, – заверила Кэролайн, и голос ее окреп от удовольствия, что они могут чем‑то помочь.
Амариллис заколебалась, когда все повернулись и посмотрели на нее, потом передумала.
– Думаю, правила приличия требуют от нас нанести и другие визиты, пока я здесь, – сказала Эмили. – Шарлотта может остаться. Быть может, миссис Денбай пожелает пойти со мной? – Она говорила с изысканной непринужденностью. – Буду рада, если вы составите мне компанию.
Глаза Амариллис расширились; такого обстоятельства она явно не предвидела и уже собралась возразить, но Кэролайн ухватилась за эту возможность.
– Отличная идея. – Она поднялась и расправила юбки, чтобы те легли элегантными складками. – Шарлотта с радостью останется, не так ли, дорогая? – Она нервно взглянула на старшую дочь.
– Конечно, – вполне искренне согласилась Шарлотта. Впервые Мина и тайна, окружавшая ее смерть, ушли куда‑то, и она думала только об Элоизе. – Полагаю, именно так вы и должны поступить. Тут совсем близко, и я вполне смогу вернуться пешком.
Амариллис постояла еще несколько секунд, пытаясь придумать какой‑нибудь приемлемый предлог, чтобы остаться, но в голову ничего не пришло, и ей осталось только последовать за Эмили в холл, где Кэролайн взяла ее под руку.
Служанка закрыла за ними дверь.
– Не позволяйте ей расстраивать вас, – сказала Шарлотта Элоизе. Глупо было бы предполагать, что Амариллис не имела в виду того, что сказала. Совершенно очевидно, вся сцена была продумана заранее. – Полагаю, потрясение повлияло на ее здравомыслие.
По лицу Элоизы пробежала тень усмешки, призрачной и горькой.
– На здравомыслие – возможно, – ответила она. – Но Амариллис всегда носила это в себе, даже если хорошие манеры не позволяли ей этого сказать.
Шарлотта устроилась поудобнее. Возможно, доктор Малгру будет и не сию минуту.
– Миссис Денбай не самая приятная особа, – заметила она.
Элоиза встретилась с ней глазами и, казалось, впервые по‑настоящему увидела ее, а не какую‑то картинку внутри себя.
– Вы ее не жалуете.
– Да, не слишком, – призналась Шарлотта. – Может, если бы я знала ее лучше… – Предположение повисло, как вежливое пожелание.
Элоиза поднялась, медленно подошла к застекленной двери и встала лицом к дождю.
– Думаю, многое из того, что нам нравится в людях, – это то, чего мы не знаем, но воображаем. И тогда неизвестное можно представлять таким, каким мы хотели бы его видеть.
– Вот как? – Шарлотта смотрела на ее спину, очень узкую, с изящными плечами. – Наверняка невозможно верить во что‑то несуществующее, если только ты не расстаешься с реальностью полностью и не погружаешься в безумие?
– Возможно. – Элоиза снова утратила интерес к происходящему, и голос ее сделался усталым. – Какое это имеет значение?
Шарлотта думала было возразить, исключительно из принципа, но ее поглотила скорбь, затопляющая собой комнату. Пока она силилась придумать что‑нибудь значимое, горничная объявила, что прибыл доктор Малгру.
Вскоре после этого, когда доктор был наверху с Тормодом, а Элоиза ждала на лестнице, служанка вернулась и спросила Шарлотту, примет ли она мсье Аларика, пока не придет хозяйка.
– О… – Шарлотта затаила дыхание. Разумеется, отказать было бы невозможно. – Да, пожалуйста… попросите его войти. Уверена, мисс Лагард хотела бы этого.
– Да, мэм. – Девушка удалилась, и через минуту появился Поль Аларик – в неброском костюме и с приличествующим случаю печальным выражением лица.
– Добрый день, миссис Питт. – Он не выказал удивления, вероятно предупрежденный о ее присутствии. – Надеюсь, вы в добром здравии?
– Да, благодарю вас, мсье. Мисс Лагард наверху с доктором, что, полагаю, вам уже известно.
– Да. Как она?
– Убита горем, – откровенно ответила Шарлотта. – Не припомню, чтобы видела кого‑то в таком потрясении. Как бы мне хотелось сказать или сделать что‑нибудь – страшно чувствовать себя такой беспомощной.
Она боялась, уже почти заранее злилась, что француз скажет очередную банальность, но он не сказал.
– Знаю. – Голос его был очень тих. – Не думаю, что могу быть чем‑то полезным, но не зайти было бы проявлением безразличия, как будто мне все равно.
– Вы большой друг мистера Лагарда? – спросила Шарлотта не без удивления. Она не задумывалась над той стороной его жизни, в которой он мог искать общества такого человека, как Тормод Лагард, бывшего гораздо моложе и легкомысленнее. – Прошу вас, присаживайтесь, – предложила она как можно сдержаннее. – Полагаю, придется подождать.
– Благодарю вас, – отозвался Аларик, приподнимая полы сюртука, чтоб не сесть на них. – Нет, не могу сказать, что у нас с ним много общего. Но, с другой стороны, трагедии такого рода преодолевают банальные различия, вы не находите?
Шарлотта подняла глаза и встретилась с его взглядом, любопытным и лишенным привычной для светских бесед глазури беспристрастности. Она слегка улыбнулась, дабы показать, что спокойна, серьезна и собранна; потом запоздало улыбнулась еще раз, демонстрируя, что согласна с ним.
– Вижу, вы тоже не остались в стороне, – продолжал Аларик. – Вам было бы вполне простительно найти другие дела и избежать неприятного визита. Вы не слишком хорошо знали Лагардов, полагаю? Однако посчитали нужным прийти?
– Боюсь только, пользы от этого мало, – грустно ответила она. – Разве что мама с Эмили увели миссис Денбай.
Аларик улыбнулся, и таившаяся в нем ирония проступила в глазах.
– А, Амариллис! Да, это доброе дело. Не знаю почему, но теплых чувств они друг к дружке не питали. И если бы породнились, это стало бы источником серьезных огорчений.
– Вы не знаете почему? – спросила Шарлотта.
Она была удивлена. Не может быть, чтоб он был так слеп! Амариллис – настоящая собственница, и ее чувства к Тормоду – всепожирающее пламя. Мысль о том, чтобы жить вместе с Элоизой, была бы для нее непереносимой. Когда две женщины живут в одном доме, одна из них неизбежно начинает командовать. Что в такой роли окажется Элоиза, представлялось маловероятным; Тормод же, видя приниженное положение сестры, жалел бы ее, что было бы еще хуже. Нет, если Поль Аларик не понимает чувств Амариллис, то его воображение разочаровывающе скудно.
Шарлотта взглянула ему в лицо, и до нее дошло: он не понимает, что Элоиза осталась бы с ними. Но Тормод вряд ли бросил бы ее одну! Она юна и бесконечно ранима – общество не приняло бы этого.
– У меня создалось впечатление, что миссис Денбай весьма неравнодушна к мистеру Лагарду, – начала Шарлотта. Какой смехотворно неподходящий выбор слов для той силы чувств, что она увидела в Амариллис, той страсти души и тела, что бурлит в ней.
Аларик уныло улыбнулся. Он тоже это заметил.
– Возможно, мне недостает проницательности, но жена и сестра не кажутся взаимоисключающими величинами.
– Действительно, мсье. – Шарлотта вдруг поняла, что теряет терпение. – Если вы по уши влюблены в кого‑то, если можете понять такое чувство, захотели бы вы делить свою жизнь с тем, кто знает этого человека значительно лучше вас? С кем его связывают общие воспоминания, всякие забавные случаи, тайны, друзья, детские забавы…
– Ну, хорошо, я понял. – Аларик вдруг вернулся к поре их дружбы, возникшей в те ужасные дни на Парагон‑уок, когда другая ревность и ненависть вылилась в убийство. – Я был невнимателен, даже глуп. Понимаю, для кого‑то вроде Амариллис такое положение было бы невыносимо. Однако, если Тормод так сильно искалечен, как я слышал, вопрос о браке отпадает.
Он всего лишь озвучил очевидное, и все же его слова упали ледяными глыбами.
Они все еще молчали, погруженные каждый в свое восприятие трагедии, когда вернулась Элоиза. Аларика она оглядела без интереса, словно узнала лишь некое очертание, еще одну фигуру, присутствие которой требуется признать.
– Добрый день, мсье Аларик. Как любезно, что вы зашли.
Вид ее застывшего лица, запавших от горя глаз подействовал на француза больше, чем все возможные слова Шарлотты. Он позабыл манеры, позабыл все заученные выражения сочувствия. Осталось только обычное человеческое чувство.
Аларик сжал ладонь девушки, осторожно, словно боялся оставить на коже синяки.
– Элоиза, мне так жаль. Не отказывайтесь от надежды, моя дорогая. В жизни все возможно.
Она стояла совершенно неподвижно, не отстраняясь от него, хотя было неясно, успокаивает ее его близость или же она просто ее не замечает.
– Я не знаю, на что надеяться. Наверно, это очень нехорошо с моей стороны.
– Вовсе нет, – быстро вмешалась Шарлотта. – Вы же не можете знать, что лучше. Вы не можете винить себя и, ради бога, даже не думайте об этом.
Элоиза закрыла глаза и отвернулась от Аларика, оставив его в замешательстве, сознавая, что он может наблюдать за этим бесконечным горем лишь со стороны, но ни разделить его, ни помочь не в состоянии.
Шарлотта даже немного посочувствовала ему, но все ее мысли были заняты Элоизой. Она встала, подошла к ней и крепко обняла. Тело в ее объятиях было скованным, безжизненным, но Шарлотта все равно не отпускала. Краем глаза она заметила застывшее в жалости лицо Аларика; потом он молча повернулся и вышел, с тихим щелчком закрыв за собой дверь.
Элоиза не пошевелилась, не заплакала; Шарлотта как будто обнимала сомнамбулу, ночной кошмар которой удерживал ее сознание и душу где‑то далеко. И все же Шарлотта чувствовала, что ее присутствие, ее тепло чего‑то стоят.
Минута шла за минутой. Кто‑то протопал по черной лестнице. Дождь хлестал в окна. Обе по‑прежнему молчали.
Наконец дверь открылась, служанка произнесла что‑то и стушевалась от неловкости.
– Мистер Иниго Чаррингтон, мэм. Сказать ему, что вас нет дома?
– Будьте добры, передайте мистеру Чаррингтону, что мисс Лагард нездоровится, – тихо ответила Шарлотта. – Попросите его подождать в гостиной, я сейчас выйду к нему.
– Хорошо, мэм. – Горничная поспешно удалилась, не дожидаясь подтверждения распоряжения от Элоизы.
Шарлотта постояла еще немного, затем подвела Элоизу к дивану, уложила и присела рядом на корточки.
– Не думаете, что вам лучше было бы полежать? – предложила она. – Может, чашку чая или травяного отвара?
– Как вам угодно. – Элоиза подчинилась, сил возражать уже не осталось.
Шарлотта заколебалась, все еще не зная, можно ли сделать еще что‑то, потом поняла, что это бесполезно, и направилась к двери.
– Шарлотта…
Она обернулась. Впервые в лице Элоизы, даже в глазах, появилось что‑то живое.
– Спасибо. Вы очень добры. Может показаться, что я это не ценю, но я ценю. Вы правы. Я, пожалуй, выпью чего‑нибудь и немного посплю. Чувствую себя такой уставшей…
Шарлотта испытала прилив облегчения, словно внутри ее распустились какие‑то твердые узлы.
– Скажу прислуге, чтобы никого больше сегодня не принимали.
– Спасибо.
Дав указания горничной и лакею, Шарлотта вышла в гостиную, где у каминной полки стоял Иниго Чаррингтон с хмурым от беспокойства лицом, все еще в пальто, как если бы не был уверен, уйти ему или остаться.
– Как она? – спросил он, оставив в стороне формальности.
– Плохо, – так же честно ответила Шарлотта. – Очень плохо, но я не знаю, чем еще мы можем помочь.
– Может, вам не стоило оставлять ее? – Лицо Иниго сморщилось. – Не хотелось бы, чтобы мой визит причинил еще большее расстройство.
– Я отправила служанку за отваром. Потом, думаю, она немного отдохнет. Сон ничего не изменит, ей все равно придется снова посмотреть в лицо фактам, когда она проснется, но у нее будет для этого хотя бы немного сил.
– Чертовщина какая‑то! – вдруг разозлился он. – Сначала Мина, а теперь это!
Шарлотта ужаснулась, услышав свой ответ:
– И ваша сестра…
– Что? – На выразительном лице Иниго ничего не отразилось, оно осталось почти забавно пустым.
Смущенная, Шарлотта придержала язык.
– О. – До него наконец дошло, что она сказала. – Ах да. Вы имеете в виду Отилию.
Шарлотта хотела извиниться за назойливость, но понимала, как близко это может подвести к смерти Мины и убийству. К несчастью, она хорошо знала, как одно убийство может порождать другое, а за ним – еще и еще. Мина необязательно была последней жертвой.
– Полагаю, ее смерть была внезапной… я хочу сказать, неожиданной. Должно быть, это стало страшным ударом. – Она хотела выразиться осторожно, но вышло довольно грубо.
– Неожиданной? – вновь переспросил он. – Миссис Питт! Ну конечно, как глупо с моей стороны… Полицейский! Но откуда этот интерес к Отилии? Она была эксцентричной, и это еще очень мягко сказано, но определенно никому и никогда не принесла зла – и меньше всего Мине.
– Уже в третий раз слышу, что она была эксцентричной, – задумчиво сказала Шарлотта. – Она и вправду была настолько необычной?
– О да. – Иниго улыбнулся своим воспоминаниям. – Она совершала воистину ужасные поступки. Однажды забралась на стол во время обеда и спела непристойную песню. Я думал, папу хватит удар. Слава богу, в доме не было никого, кроме членов семьи и одного или двух моих друзей. – Глаза его светились мягким смехом и теплом.
– Да уж, такое лучше не повторять. – Шарлотта была сбита с толку. Разве можно так хорошо притворяться? – Нельзя позволять себе такое, если хочешь остаться в свете.
Лицо его светилось насмешкой, но беззлобной, как если бы он сам был частью шутки.
– Знаете, миссис Питт, у меня такое чувство, что, несмотря на ваши светские манеры, вы куда больше жена своего мужа, чем дочь своей матери… Думаете, мы тихонько спрятали ее где‑то? Быть может, держим ее под замком в заброшенном крыле нашего загородного дома под присмотром старой преданной служанки?
Шарлотта почувствовала, как горячая краска заливает лицо. Она шла на ощупь, но не могла остановиться, другой такой возможности не будет.
– Вообще‑то, мне приходило в голову, что вы могли убить ее, – колко сказала она, злясь на себя за неуклюжесть. – И, возможно, Мина это узнала. Она ведь была Любопытным Томом и, может, еще и воровкой…
Мистер Чаррингтон удивленно округлил глаза.
– Любопытным Томом – да, но воровкой?.. С чего вы это взяли?
– В последнее время на Рутленд‑плейс пропало несколько вещей. – Шарлотта все еще чувствовала жар под кожей. – Ничего ценного, но по крайней мере в одной содержится секрет, который имел бы неприятные последствия, если бы о нем стало известно. Возможно, Мина была воровкой и ее убили, чтобы вернуть эту вещь?
– Нет, – убежденно отозвался Иниго. – За что бы ее ни убили, это не имело никакого отношения к кражам. В любом случае большинство вещей возвращено. Так всегда бывает.
– Возвращено? Откуда вы знаете?
Он медленно вздохнул.
– Знаю. Просто поверьте. Я видел эти вещи. Спросите у тех, кто их потерял, они вам скажут.
– Моя мать кое‑что потеряла, но не говорила, что вещь нашлась.
– Предположительно, это та самая вещь, которая содержит нечто компрометирующее, поскольку вы об этом знаете… Может, боится, как бы вы не подумали, что она украла ее, чтобы вернуть. У вас крайне недоверчивый ум, миссис Питт!
– Ну, едва ли я заподозрила бы собственную мать в… – Она осеклась.
– В убийстве Мины? – договорил за нее Иниго. – Вы, может, и нет, но вот полиция?
– Где умерла Отилия? Это случилось не в вашем загородном доме, как вы сами сказали.
– О… – Он с минуту молчал, поставив ногу на каминную решетку. Шарлотта ждала. – Вот что я вам скажу: едемте со мной, и я покажу вам!
– Не городите чепухи! – раздраженно бросила она. – Если это такая тайна…
– Возьмите свою карету, – прервал он ее. – И своего лакея, если хотите.
– У полицейских нет своих карет, – огрызнулась Шарлотта. – Или лакеев.
– Да, пожалуй… Извините. Ну, возьмите экипаж матери. Я докажу вам, что мы не убивали Отилию.
Мысли Шарлотты лихорадочно метались. Как принять предложение и не выглядеть при этом глупой? Если он или его семья убили Отилию, а потом и Мину, то они не остановятся и перед еще одним убийством… И все же, возможно, ей предлагается решение. И если украденные вещи действительно возвращены, откуда Иниго Чаррингтон это знает? Почему Кэролайн не сказала ей? В любом случае зачем вору было красть их, а потом возвращать? Это бессмысленно, если только не связано с убийством. Быть может, Мина была воровкой и убийца вернул все украденные вещи, дабы замаскировать возвращение той единственной, которая могла его погубить?
Внезапно решение пришло. Эмили никогда не упустила бы такую возможность, и она же обеспечит Шарлотте средства воспользоваться ею.
– Я возьму карету сестры, – ответила она с уверенностью, которую надеялась оправдать. – И, естественно, расскажу ей, с какой целью я еду и с кем.
– Отлично! Вы не думали сами работать в полиции?
– Не дерзите, – язвительно бросила она, но внутри уже бурлило возбуждение.
Иниго улыбнулся.
– Думаю, это доставило бы вам огромное удовольствие. В сущности, я и сам подумываю о подобном… Заеду за вами в шесть. Одежда подойдет, если только снимете эту штуку с шеи.
– В шесть? – Шарлотта удивилась. – Почему не сейчас?
– Потому что еще только половина четвертого, слишком рано.
Она ничего не поняла, но, по крайней мере, у нее появилась возможность заняться некоторыми приготовлениями – не только одолжить карету, но и позаботиться, чтобы Иниго Чаррингтон не воображал, будто может сделать с ней что‑нибудь и выйти сухим из воды.
Вернувшись в родительский дом, Шарлотта все объяснила сестре – разумеется, так, чтобы не слышала Кэролайн. Эмили ужаснулась – Иниго, без сомнения, убил свою сестру и теперь намеревается расправиться с Шарлоттой.
– Вряд ли он настолько глуп, – ответила та, стараясь придать голосу убежденности. – В конце концов, если со мной что‑то случится, когда, как все вы знаете, я буду с ним, он выдаст себя с головой. Думаю, он собирается рассказать, как умерла Отилия, и предъявить какое‑то доказательство. Без доказательства я, само собой, не поверю.
– Тогда я поеду с тобой, – тут же заявила Эмили.
Шарлотте стоило огромных трудов объяснить сестре, что ее присутствие только создаст риск для всего предприятия. Если бы обстоятельства смерти Отилии были таковы, что семья готова открыть их, то Питт выяснил бы все собственными силами. Она не могла придумать ни одной убедительной причины неожиданного решения Иниго, кроме той, что его испугало возможное подозрение в убийстве. Но если дело именно в этом, если на этот шаг их толкнуло отчаяние, если за всем стоит что‑то неприличное или даже унизительное, то чем меньше людей будут в курсе, тем лучше для семьи. А поскольку Шарлотта не принадлежала к их кругу, то, может быть, им будет легче открыться ей, а не кому‑то еще.
Эмили приняла аргумент с неохотой, но признала убедительным. И даже не стала возражать против предоставления в распоряжение сестры кареты и лакея. Домой она решила ехать на другой, позаимствовав ее у матери.
Иниго появился ровно в шесть – в элегантном темно‑зеленом сюртуке и высоком цилиндре.
Вопрос – куда же они, в конце концов, направляются – так и вертелся у Шарлотты на языке, но она прикусила его для верности, помня об осторожности. Кэролайн уже выразила свое мнение по поводу поведения дочери, и выслушивать то же самое от Иниго у нее не было ни малейшего желания.
Устроившись поудобнее в карете, мистер Чаррингтон надолго замолк и лишь криво улыбался, когда они проезжали по освещенным газовыми фонарями незнакомым улицам в направлении центра города.
Шарлотта потеряла счет времени. Они то и дело поворачивали, а с ориентацией у нее всегда были проблемы. В конце концов Шарлотта настолько запуталась, что даже приблизительно не представляла, где они находятся.
Иниго первым вышел из кареты и подал ей руку. Они остановились перед большим зданием, освещенным разноцветными лампами.
– Электричество, – бодро сообщил Иниго. – Такого повсюду уже немало.
Шарлотта растерянно огляделась. Отовсюду неслась музыка, по тротуару шли люди, в большинстве мужчины, в вечерних одеждах.
– Где мы? – спросила она оторопело. – Где это?
– Это мюзик‑холл, моя дорогая. – Иниго ослепительно улыбнулся. – Один из лучших. Сегодня здесь поет Ада Черч, и она точно соберет полный зал.
– Мюзик‑холл! – повторила Шарлотта. Она ожидала увидеть кладбище, клинику и даже сумасшедший дом, но не мюзик‑холл. Это было возмутительно! Розыгрыш! Неумный фарс!
– Идемте.
Иниго взял ее за руку и потащил к входу. Шарлотта подумала было о сопротивлении, разрываясь между любопытством и страхом. Она, разумеется, слышала об Аде Черч – говорили, что она очень красивая и у нее самые лучшие номера. Даже ее Томас однажды признал, что у нее красивые ножки, – надо же! Говоря это, он улыбался, и она понимала – поддразнивает, – а потому даже не стала спрашивать, откуда ему это известно!
– Добрый вечер, мистер Чаррингтон. – Швейцар поднял руку в приветствии, хотя в глазах его мелькнуло удивление при виде Шарлотты. – Рад снова вас видеть, сэр.
– Вы уже бывали здесь! – набросилась на спутника Шарлотта. – И не раз!
– О да.
Она уперлась и остановилась.
– И вы, зная, что я жена полицейского, имели наглость притащить меня сюда? Я не посещаю такие места! И вам следовало бы помнить, что есть много такого, что позволительно мужчинам и непозволительно женщинам. Посмеялись – и хватит. Признаю, с моей стороны было жестоко и бестактно спрашивать, что случилось с вашей сестрой. Вы отомстили и получили мои извинения. А теперь, пожалуйста, отвезите меня домой.
Иниго крепко держал ее за руку. Так крепко, что и не вырваться.
– Не надо притворяться. У вас это плохо получается. Хотели знать, что случилось с Отилией? Я вам скажу и предъявлю доказательства. А теперь не устраивайте сцену и идите за мной. Если расслабитесь, может, вам даже понравится. И если не хотите, чтобы вас заметили, не стойте на проходе, где каждый видит, как вы здесь выступаете!
Безупречная логика. Шарлотта тряхнула головой и, не глядя по сторонам, прошествовала рука об руку с Иниго в зал и села на указанное им место за одним из многочисленных столиков в центре. Ярусы балконов и лож, освещенная сцена, яркие цвета, платья с оборками, едва держащиеся на плечах, строгие, черные с белым, костюмы мужчин и другие, приглушенных тонов коричневого и даже клетчатые – тех, кто пришел прямо с улицы. Какое странное смешение! В толпе пробирались официанты, блестели бокалы, и все это время гул людских голосов переплетался со звуками музыки.
Иниго ничего не говорил, но Шарлотта чувствовала на себе его любопытный, с затаенным и едва сдерживаемым смехом взгляд, чувствовала так остро, как будто он касался ее.
Подошел официант. Иниго заказал шампанского. Когда заказ принесли, он поднял бокал в шутливом тосте.
– За детективов. – Глаза его блеснули серебром отраженного света. – Пусть все загадки будут столь же просты.
– Я начинаю думать, что простоваты детективы, – съязвила Шарлотта, но от шампанского отказываться не стала и даже выпила. Оно оказалось приятным, резким, не кислым и не сладким. Да и злости после него поуменьшилось. Когда Иниго предложил еще, она согласилась.
За вышедшим на сцену жонглером Шарлотта наблюдала без особенного интереса. Да, то, что он делал, было сложно, но, на ее взгляд, не стоило затраченных усилий. За ним появился комик, отпустивший несколько «бородатых» шуток, встреченных публикой с большим энтузиазмом. Шарлотта решила, что, наверно, чего‑то не уловила.
Официант принес еще шампанского, и цвета и музыка как будто стали приятнее.
Хор девушек исполнил песенку, показавшуюся Шарлотте знакомой, а потом выскочивший откуда‑то человек принялся выгибаться и складываться самым невероятным образом.
Наконец наступила тишина. Барабаны раскатились дробью. Распорядитель поднял руки.
– Леди и джентльмены, эксклюзивно для вас кульминация нашего вечера – квинтэссенция красоты, смелости, риска и чистейшего восторга – мисс Ада Черч!
Его слова утонули в буре аплодисментов, в которой различались свист и крики. Занавес ушел вверх. Теперь на сцене стояла одна‑единственная женщина, изящная, с тонкой талией и длинными‑предлинными ногами, закованными в черные брюки. Фрак и белая рубашка не скрывали фигуры, а цилиндр странным образом удерживался на копне огненно‑рыжих волос. Она улыбалась, и исходившая от нее радость, казалось, заполняла весь зал.
– Браво, Ада! – крикнул кто‑то, и его поддержали хлопками. Заиграл оркестр, и женщина во фраке разразилась веселой, залихватской и непристойной песней. Голос был глубокий и сочный, а сама песенка не то чтобы вульгарная, но полная полунамеков и особенной, трогательной интимности. Публика одобрительно ревела и подпевала хором, а к третьей песне Шарлотта с ужасом поймала себя на том, что тоже присоединилась, захваченная поднимающейся в ней волной звенящего счастья. Рутленд‑плейс осталась где‑то далеко, за тысячу миль, и она хотела забыть ее тьму и беды. Все хорошее было здесь, в огнях и тепле, в песнях с Адой Черч, в веселом бурлении всепобеждающей жизни.
Кэролайн, наверно, остолбенела бы от ужаса, но Шарлотта уже пела вместе со всеми, нисколько не уступая соседям в голосистости: «Чарли‑Шампань мое имя!»
Занавес наконец упал в последний раз. Шарлотта перестала хлопать и, обернувшись, увидела, что Иниго таращится на нее во все глаза. Ей бы следовало смутиться, но было весело, а прочее значения не имело.
Иниго поднял бутылку и, обнаружив, что там уже ничего не осталось, сделал знак официанту. Он еще не успел открыть новую, когда Шарлотта увидела, что прямо к ним, помахивая рукой и ловко избегая тех, что тянутся к ней, идет Ада Черч. Она остановилась у их столика, и Иниго тут же поднялся и предложил ей стул.
Она поцеловала его в щеку, а он обнял ее за талию.
– Привет, милый, – сказала Ада и, повернувшись, ослепительно улыбнулась Шарлотте.
Иниго слегка поклонился.
– Миссис Питт, позвольте представить – моя сестра Отилия. Отилия, это Шарлотта Питт, дочь наших соседей, вышедшая замуж за полицейского, чем так подвела свою семью. Вбила в голову, что мы разделались с тобой, поэтому я привел ее сегодня сюда – показать, что ты в полном здравии.
Редкий случай – Шарлотта не нашлась, что сказать.
– Разделались со мной? – недоверчиво повторила Отилия. – Восхитительно! Знаете, такая мысль наверняка посещала папу, да только ему смелости недостало! – Она рассмеялась, и смех этот зазвенел восторгом. – Чудесно! – Она подхватила брата под руку. – Хочешь сказать, полиция на самом деле допрашивала папу насчет того, что он со мной сделал, и подозревала в убийстве? Хотела бы я увидеть его лицо и послушать, как он выворачивается… Он ведь скорее бы умер, чем признался, кем я стала!
Иниго все еще обнимал ее, но уже не улыбался.
– Дело не только в этом, Тили. У нас случилось убийство. Настоящее. Мину Спенсер‑Браун отравили. Она подглядывала за людьми и, похоже, увидела что‑то такое, из‑за чего кто‑то не остановился перед убийством. Неудивительно, что полиция заподозрила связь с твоим исчезновением.
Смех замер на губах девушки, и она еще сильнее ухватилась за плечо брата длинными изящными руками с побелевшими костяшками пальцев.
– Боже! Ты не думаешь…
– Нет, – быстро ответил он, – это не то. У папы мыслей никаких, а маме, по‑моему, и нет никакого дела. Знаешь, я смотрел на нее через стол и думал, что она даже хочет, чтобы об этом узнали все, особенно он.
– Но ты же их вернул? Ты обещал…
– Конечно, вернул. Как только узнал, что и откуда. Больше никто не знает. – Он повернулся к Шарлотте. – Боюсь, у моей матери есть достойная сожаления привычка брать не принадлежащие ей вещи. Я стараюсь возвращать их как можно скорее. К сожалению, с медальоном вашей матери вышла задержка. Она не сказала, что он пропал, а я не знал, кому его возвращать. Надеюсь, причины объяснять не надо?
– Нет, – поспешно ответила Шарлотта. – Лучше не надо. – Еще одна загадка. А ведь ей нравилась Амброзина Чаррингтон. – Но почему она это делает?
Иниго выдвинул еще один стул, и они с Отилией сели. Теперь сходство бросалось в глаза, и сомнений в том, кто такая на самом деле Ада Черч, уже не оставалось.
– Это бегство, – глядя на Шарлотту, просто сказал Иниго. – Не знаю, сможете ли вы понять, но если бы прожили с нашим папой тридцать лет, наверняка бы поняли. Иногда человек оказывается в плену идей, привычек и ожиданий друг их людей и начинает ненавидеть это все. В нем растет желание разбить их вдребезги, эти чужие идеалы, расколотить их так, чтобы те люди взглянули на него хоть раз, протянули руку за стекло и коснулись настоящей, живой плоти.
– Все в порядке. – Шарлотта покачала головой. – Не надо ничего объяснять. Мне и самой пару раз хотелось запрыгнуть на стол и кричать, чтобы они поняли, что я на самом деле думаю. Может, лет через тридцать я так и сделаю… Вам здесь нравится? – Она прошлась взглядом по окружавшему их со всех сторон морю лиц.
Отилия улыбнулась, искренне, без притворства.
– Да, нравится. Я сама не раз плакала. У меня столько их было, одиноких дней и ночей… И я думала, какая ж я глупая, а то и хуже. Но когда я слышу музыку, когда люди подпевают мне и аплодируют – да, мне это нравится. Может быть, лет через десять или пятнадцать у меня не останется ничего, кроме тщеславия и воспоминаний; может быть, я пожалею, что не осталась дома и не вышла замуж, – но я так не думаю.
Шарлотта невольно улыбнулась – шампанское еще играло в ней.
– Выйти замуж еще не поздно, – сказала она, и тут вдруг язык ее сделался непослушным, и следующее предложение получилось не совсем таким, каким должно было получиться. – Говорят, такое бывает даже с певичками из мюзик‑холла, да?
Отилия посмотрела на брата.
– Ты накачал ее шампанским.
– Конечно. По крайней мере, утром у нее будет отговорка. – Иниго поднялся. – Выпей, Тили. Мне нужно доставить Шарлотту домой, пока ее муж не бросил на поиски жены всю столичную полицию.
Шарлотта не слышала, что он говорил. В голове у нее снова звучала музыка, и она была благодарна Иниго за то, что он довел ее до двери, помог надеть пальто и послал за каретой. Воздух был свеж и прохладен, и от этого у нее немножко кружилась голова.
Он усадил ее и закрыл дверцу, и лошади тронулись в путь по притихшим улицам.
Шарлотта тихонько пела и уже в седьмой раз повторяла припев, когда ее спутник помог ей спуститься на землю перед дверью ее дома.
– Чарли‑Шампань мое имя! – бодро и громко известила она. – Я пью шампанское, и в том моя игра! Нет лучше ничего шипящей пены. Я выпью все до капли – да, да, да! Я милый друг… – она запнулась, потом вспомнила, – всех девушек за стойкой! И имя мне – Шампань‑Чарли!
Дверь распахнулась; Шарлотта увидела перед собой бледное и гневное лицо мужа, газовую лампу в коридоре за его спиной и ореол света вокруг его головы.
– С ней все в полном порядке, – абсолютно трезво сказал Иниго. – Я брал ее с собой – познакомить с сестрой, относительно которой, как я понимаю, вы наводили справки?
– Я… – икнула Шарлотта и аккуратно соскользнула на пол.
– Извините, – сказал Иниго с легкой улыбкой. – Спокойной ночи!
Шарлотта не помнила, как Томас поднял ее и затащил в дом – с комментарием, от которого у нее наверняка сгорели бы уши, если бы она его услышала.

Глава 9

Шарлотта проснулась со столь ужасной головной болью, какой, насколько ей помнилось, у нее никогда не было. Питт стоял в дальнем конце спальни, раздвигая шторы, и она даже не смогла различить на них красных цветов. Свет резал глаза; зажмурившись, Шарлотта перекатилась на бок и уткнулась лицом в подушку. А вот этого делать не следовало. По черепу заколотил молот; боль била в лоб, сжимая кости.
Ничего подобного она не испытывала, даже когда вынашивала Джемайму. Разумеется, по утрам она чувствовала легкую слабость, но никогда еще голова не раскалывалась так, словно мозги пытались пробиться наружу!
– Доброе утро, – прорезал густую тишину голос Питта, холодный и далеко не участливый.
– Чувствую себя ужасно, – пожаловалась она.
– Кто бы сомневался, – сказал он.
Шарлотта медленно села, обхватив голову руками.
– Думаю, меня может вырвать.
– Меня бы совсем не удивило. – Ее жалобы словно разбивались о стену.
– Томас! – Она выползла из‑под одеяла, готовая закричать от боли и кошмарного ощущения необъяснимой отверженности. Затем вдруг вспомнился весь вечер – мюзик‑холл, Отилия, Иниго Чаррингтон, шампанское и глупая песенка.
– О боже! – Подтянув ноги, она резко села на край кровати, наполовину раздетая; в волосах, болезненно врезаясь в голову, торчали заколки. – О, Томас! Прости меня!
– Думаешь, тебя сейчас вырвет? – уже чуть более участливо спросил он.
– Думаю, да.
Питт пересек комнату, вытащил из‑под кровати ночной горшок, сунул ей в руки и убрал со лба растрепавшиеся пряди.
– Полагаю, ты понимаешь, что с тобой могло случиться? – промолвил он, и холодность в его голосе сменилась гневом. – Если бы Иниго Чаррингтон или его отец убили Отилию, то и расправиться с тобой им бы было проще простого!
Прошло несколько минут, прежде чем Шарлотта окрепла достаточно, чтобы защититься и объяснить все принятые ею меры предосторожности.
– Я взяла карету и ливрейного лакея Эмили, – сказала она наконец, глотая судорожно воздух. – Я же не совсем дура!
Питт забрал у нее горшок, предложив взамен стакан воды и полотенце.
– На твоем месте я бы сейчас не пытался высказываться на эту тему, – произнес он недовольно. – Ну как, полегчало?
– Да, спасибо. – Шарлотта и хотела бы держаться с достоинством и даже надменно, но сама поставила себя в положение, где это было невозможно. – Все знали, что я была с ним. Он бы ничего не смог сделать так, чтобы это сошло ему с рук, и, я уверена, он осознавал это не хуже, чем я.
– Все? – Томас вскинул брови, и в его голосе прозвучала настораживающе беззаботная нотка.
Шарлотта милосердно признала свою оплошность раньше, чем он указал ей на нее.
– Я имею в виду, мама и Эмили. – Она уже хотела было сказать, что послала к нему лакея с запиской, но у нее никогда не получалось ему врать убедительно, да и голова оставалась слишком тяжелой, чтобы сочинить достаточно логичное объяснение. А логичность для лжи жизненно необходима. – Тебе не сказала, потому что рассчитывала вернуться домой раньше. – Мало‑помалу она начинала раздражаться. – Откуда мне было знать, что это будет мюзик‑холл! Он просто сказал, что собирается показать, что случилось с Отилией, и доказать, что с ней все в порядке!
– Мюзик‑холл? – На мгновение Питт забыл, что еще злится на жену.
Она выпрямилась. Тошнота наконец‑то прошла, и ей удалось придать себе немного более достойный вид.
– Ну а где, по‑твоему, я была? Не в публичном же доме, если это то, что ты подумал.
– И зачем тебе понадобилось искать Отилию Чаррингтон в мюзик‑холле? – скептически осведомился Томас.
– Потому что именно там она и была, – ответила Шарлотта не без некоторого удовлетворения. – Она выступает в мюзик‑холле. Она – Ада Черч! – Внезапно ей кое‑что вспомнилось. – Да ты и сам знаешь, такая, с красивыми ножками, – добавила Шарлотта ехидно.
Питту хватило такта покраснеть.
– Я видел ее по работе, – парировал он язвительно.
– По твоей работе или по ее? – поинтересовалась Шарлотта.
– По крайней мере, я пришел домой трезвым! – повысил он голос, добавив нотку оскорбленного достоинства.
Голова раскалывалась, словно срезанное сверху яйцо, и ни малейшего желания спорить уже не осталось.
– Томас, прости меня. Признаю, виновата. Я и не думала, что на меня так подействует. И игристое было таким приятным… И пошла я туда лишь для того, чтобы найти Отилию Чаррингтон. – Отклонив голову назад, Шарлотта принялась вытаскивать самую назойливую из заколок. – И потом, кто‑то же убил Мину! Если не Чаррингтоны, то, быть может, Теодора фон Шенк?
Питт присел на кровать – край рубашки выбился из‑под ремня, галстук съехал набок.
– Так Ада Черч – это действительно Отилия Чаррингтон? – спросил он серьезно. – Шарлотта, ты абсолютно уверена? Надеюсь, это не какая‑то шутка?
– Да, уверена. Начать с того, что они с Иниго похожи как две капли воды. Сразу видно – родственники. И вот еще что, чуть не забыла… Амброзина – вот кто крал все эти вещи! Судя по всему, она занимается этим уже достаточно давно. Иниго по возможности, когда знает, кому они принадлежат, всегда возвращает их на место. Думаю, теперь, когда ты подозреваешь их в убийстве Мины, никто не признается, что получил пропавшее обратно.
– Амброзина Чаррингтон? – Томас уставился на жену с недоверием и в полном замешательстве. – Но зачем? Зачем ей красть все эти безделушки?
Шарлотта вздохнула.
– Не будешь возражать, если я снова прилягу? За Джемаймой присмотрит Грейси. Я сейчас не в состоянии. Если встану, у меня отвалится голова.
– Зачем Амброзине Чаррингтон красть все эти вещи? – повторил он.
Шарлотта попыталась вспомнить, что сказала Отилия. Тогда, если только не изменяет память, она прекрасно все поняла.
– Из‑за Лоуэлла. – Она постаралась подобрать подходящее слово. – Он окостенел. – Она осторожно легла, и боль немного стихла.
– Он – что?
– Окостенел, – повторила Шарлотта. – Ожесточился. Никого не слушает, ни на кого не смотрит. Думаю, Амброзина даже ненавидит его. В конце концов дочь ушла, и им пришлось заявить, что она умерла…
– Бога ради, Шарлотта, у людей их положения дочери не выступают в мюзик‑холлах! Для него такое немыслимо!
– Знаю. – Она подтянула одеяло к подбородку – знобило. – Но Амброзина все равно любит Отилию. Я видела ее. Очень милая – таким людям хочется улыбаться. Будто озаряет светом все, что ее окружает. Возможно, если бы Лоуэлл не был таким занудой, дочь и не ушла бы в певички. Время от времени выпускала бы пар дома.
Какое‑то время Питт сидел молча.
– Бедная Амброзина, – промолвил он немного погодя.
Шарлотте вдруг пришла в голову ужасная мысль. Она резко выпрямилась, потащив за собой всю одежду.
– Ты ведь не собираешься арестовать ее?
Муж даже как будто возмутился.
– Нет, конечно же! Даже если бы и захотел, не смог – доказательств‑то нету. А Иниго, разумеется, стал бы все отрицать… Впрочем, я его и спрашивать не буду. – Он состроил гримасу. – Кроме того, теперь и кражи, как мотив для убийства Мины, можно отклонить – хотя Чаррингтоны все‑таки могли убить ее.
– Почему? Отилия ведь жива!
Томас посмотрел на нее сочувственно.
– А ты что, думаешь, Лоуэлл допустил бы, чтобы в обществе узнали о том, что Ада Черч, звезда мюзик‑холлов, – его дочь? Да он скорее предпочел бы получить срок за убийство! По крайней мере, это бы не было так чертовски смешно.
Шарлотта болезненно скривила губы, разрываясь между иронией и разочарованием. Хотелось рассмеяться, но сама мысль об этом причиняла невыносимые страдания.
– И что же ты намерен делать?
– Написать письмо доктору Малгру.
Она не поняла, да и ответ показался нелепым.
– Доктору Малгру? Но зачем?
Питт наконец улыбнулся.
– Затем, что он любит Отилию. Новость о том, что она все‑таки жива, его, несомненно, обрадует. Не думаю, что его огорчит тот факт, что она поет в мюзик‑холле… Так или иначе, он имеет право знать.
С глубоким вздохом удовлетворения Шарлотта откинулась на подушку.
– Вечно ты во все вмешиваешься, – промолвила она шутливо. Мысль о том, что Отилия обретет кого‑то, кто ее любит, пришлась ей по душе.
Томас хмыкнул и небрежно заправил рубашку.
– Знаю.

Часов около одиннадцати, когда Шарлотта еще спала, ей послышалось, как в дверь постучали, и в следующую секунду перед кроватью предстала сестра.
– Что с тобой такое? – спросила Эмили. – Грейси не хотела меня впускать. Ты что, заболела?
Шарлотта открыла глаза и, не поворачиваясь, смерила сестру косым взглядом.
– Вижу, остановить тебя ей не удалось… Ужасно болит голова.
– И все? Ничего страшного, пройдет. – Эмили присела на кровать. – Что случилось? Что там насчет Отилии Чаррингтон? Как она умерла? Это дело рук ее родственничков? Если не расскажешь, буду трясти до тех нор, пока тебе действительно не станет плохо!
– Не прикасайся ко мне! Мне и так уже плохо… Она не мертва. Очень даже живехонька – поет в мюзик‑холлах.
– Не смеши меня. – На лице Эмили отразилось недоверие. – Кто тебе это сказал?
– Никто мне не говорил. Я была в мюзик‑холле и видела ее собственными глазами. Потому‑то так ужасно сейчас себя и чувствую.
– Ты – что? – Эмили по‑прежнему смотрела на нее с некоторым скепсисом. – Ты была в мюзик‑холле? И что на это сказал Томас? Только честно!
– Да, я была там. И Томаса это не очень обрадовало. – Нахлынули воспоминания. Шарлотта улыбнулась. – Да‑да, я была в мюзик‑холле. С Иниго Чаррингтоном, и я пила шампанское. Вообще‑то, там было довольно‑таки весело.
На лице Эмили отразилась комичная смесь эмоций: потрясение, удивление, восторг и даже зависть.
– Вот и хорошо, что тебе теперь плохо. Получила урок, – сказала она с некоторым удовлетворением. – Жаль, меня там не было… И как она выглядит?
– Восхитительно. У нее действительно прекрасный голос, и поет она так, что невольно хочется подпевать. Словом, живее не бывает.
Эмили подобрала под себя ноги, приняв более удобную позу.
– Итак, ее никто не убивал. Стало быть, Мину отравили не из‑за этого.
– Да, похоже, что так. – Шарлотта припомнила аргумент Питта. – Впрочем, они ведь наверняка хотели, чтобы это осталось в тайне. В конце концов, она – Ада Черч!
– Кто Ада Черч? – озадаченно спросила Эмили.
– Да Отилия же! Не будь такой дурой.
– И что это значит? – Любопытство взяло верх над обидой.
– Ада Черч – одна из самых известных певичек мюзик‑холлов.
– Неужели? Хотя уж ты‑то, безусловно, знакома с мюзик‑холлами лучше, чем я… – В тоне сестры проскользнула вполне различимая ехидная нотка. – Да, такое стоит хранить в секрете. Однако не мешало бы выяснить и другое – откуда у Теодоры завелись деньги? Надеюсь, Томас этим занимается. К тому же нам по‑прежнему нужно что‑то делать с мамой и мсье Алариком.
– Ах да, я совершенно забыла о медальоне! Она получила его обратно.
– А мне даже и не сказала! – сердито промолвила Эмили, обиженная таким бездушием.
Шарлотта медленно села и с удивлением обнаружила, что голова уже почти не болит.
– Мне она тоже не сказала. Я узнала об этом от Иниго Чаррингтона. Это его мать взяла медальон, а он вернул его на место.
– Его взяла Амброзина Чаррингтон? Но зачем? Ну‑ка, объясни все по порядку! Шарлотта, ты, случаем, не пьяна?
– Вполне возможно. Немного перебрала шампанского. Но именно это он и сказал. Тогда я была еще трезвой. – Она обстоятельно рассказала все, что смогла вспомнить. – Но это не означает, что маме следует продолжать эти ее отношения с мсье Алариком.
– Нет, конечно же, нет, – сказала Эмили. – Мы должны что‑то сделать, и сделать прежде, чем дело примет еще худший оборот. Я тут как следует все обдумала и решила вот что. Нужно попытаться убедить папу уделять ей больше внимания, побольше ей льстить, проводить с ней больше времени. Тогда и мсье Аларик ей не будет нужен. – Она посмотрела на Шарлотту вызывающе, ожидая возражений. К Амброзине Чаррингтон и выпитому Шарлоттой шампанскому можно вернуться и позднее.
Шарлотта на какое‑то время задумалась. Донести до Эдварда важность такого курса и необходимости изменить поведение, при этом не дав ему понять истинную причину их беспокойства, опасность того, что у Кэролайн и Поля Аларика начнется настоящий роман – уже не скрываемая страсть, но нечто такое, что может закончиться в спальне, – будет непросто. Она нахмурилась и глубоко вздохнула.
– О, от тебя ничего и не требуется! – тотчас же промолвила Эмили. – Все, что мне нужно, – это твоя моральная поддержка. Нужно, чтобы ты во всем со мной соглашалась. И ничего не говори, иначе разразится полнейшая катастрофа.
Спорить было некогда, защита могла подождать и до более подходящего времени.
– Когда поедешь? – спросила Шарлотта.
– Как только ты оденешься. И тебе бы лучше умыться холодной водой и немного пощипать себя за щеки – выглядишь какой‑то одутловатой.
Шарлотта смерила ее мрачным взглядом.
– И надень что‑нибудь яркое, – продолжала Эмили. – У тебя есть красное платье?
– Конечно же, нету, – Шарлотта сползла с кровати. – Да и куда мне ходить в красном платье? Есть бордовая юбка и жакет.
– Что ж, надевай их и выпей чаю. Потом съездим и поговорим с папой. Я уже все устроила. Сегодня он дома, а мама завтракает с одной моей подругой.
– Эту встречу тоже ты устроила?
– Ну разумеется! – Эмили говорила с нарочитым терпением, словно объясняясь с неугомонным ребенком. – Мы же не хотим, чтобы она заявилась прямо посреди нашей с отцом беседы… А теперь – собирайся, нужно поторапливаться!

Явно обрадовавшись приезду сразу обеих дочерей, Эдвард занял место во главе стола с улыбкой полного удовлетворения на лице.
– Приятно снова видеть тебя, моя дорогая, – сказал он Шарлотте. – Я так рад, что Эмили застала тебя дома и смогла вытащить сюда. Такое впечатление, что мы не виделись целую вечность.
– Тебя не было дома, когда мы заезжали в последний раз. – Шарлотта тут же перешла к сути проблемы, не дожидаясь Эмили.
– Вполне возможно, – промолвил Эдвард, даже не задумавшись, к чему это было сказано.
– Раньше мы приезжали сюда часто, – небрежно проронила Эмили, нанизывая на вилку кусочек жареной курицы. – И потом вместе с мамой ездили по гостям. Довольно‑таки приятный способ проводить время, при условии, что от тебя не слишком много требуется. Правда, достаточно скучный – разговоры везде одни и те же.
– Я думал, вам нравилось такое времяпровождение, – искренне удивился Эдвард. Он вообще не задумывался о подобных делах, принимая все как само собой разумеющееся.
– О, конечно же, нравилось. – Эмили съела курицу, после чего посмотрела на него с неодобрением. – Но, знаешь ли, постоянная женская компания тоже когда‑нибудь надоедает. Я уверена, что если бы Джордж не удостаивал меня своим обществом по вечерам и не вывозил время от времени куда‑нибудь поужинать, мне бы захотелось пообщаться и с каким‑нибудь другим джентльменом. Женщина ведь нуждается в том, чтобы мужчины оказывали ей знаки внимания, не так ли?
Эдвард снисходительно улыбнулся. Он всегда находил Эмили самой покладистой из дочерей, хотя и не подозревал, что во многом причиной этому являлся тот фаю, что она, ко всему прочему, лучше других умела распознавать его настроение, а следовательно, и скрывать свои собственные чувства. Сара была слишком беспокойной и, будучи самой старшей и красивой, еще и немного эгоистичной, тогда как Шарлотта – излишне откровенной и имела обыкновение говорить о вещах совершенно неподходящих, чем зачастую приводила его в замешательство.
– Джорджу очень повезло, дорогая, – сказал он, накладывая себе еще овощей. – Надеюсь, он это ценит.
– Я тоже на это надеюсь. – Эмили посерьезнела. – Едва ли не самое печальное, что может случиться с женщиной, папа, это если ее муж перестает о ней заботиться, желать ее общества, следить за тем, чтобы она хорошо себя чувствовала. Ты даже не представляешь, сколько я знаю женщин, которые начинали искать внимания на стороне лишь потому, что их мужья полностью их игнорировали.
– Искать на стороне? – Эдвард выглядел немного удивленным. – Ей‑богу, Эмили, надеюсь, ты имеешь в виду совсем не то, на что это похоже. Мне бы не хотелось, думая о тебе, ассоциировать тебя с такими женщинами. Другие могут подумать о тебе то же самое!
– Мне бы это очень не понравилось. – Она говорила совершенно серьезно. – Я никогда не давала Джорджу ни малейшего повода быть недовольным моим поведением, особенно в том, что касается данного предмета. – Эмили посмотрела на отца широко раскрытыми голубыми глазами. – И все же, с другой стороны, я не смогла бы обвинить женщину, чей муж относится к ней с безразличием, если бы какой‑то другой мужчина, с приятными манерами и славным характером, счел ее привлекательной и сказал ей об этом, а она, в своем одиночестве, ответила бы ему взаимностью…
– Эмили! – воскликнул пораженный такими речами Эдвард. – Уж не потворствуешь ли ты адюльтеру? Потому что, к несчастью, твои слова можно интерпретировать именно так.
– О, конечно же, нет! – произнесла она с чувством. – Это неправильно. Но есть определенные ситуации, которые я вполне могу понять. – Она улыбнулась ему. – Возьмем, к примеру, этого французского джентльмена, мсье Аларика. Такой импозантный мужчина, с прекрасными манерами, видный… Ты со мной согласна, Шарлотта? Я не раз задавалась вопросом: а что, если у бедняжки Мины была связь с ним, а вовсе не с Тормодом Лагардом? Ведь мсье Аларик выглядит куда более зрелым, разве нет? И потом, его окружает некая тайна, что уже само по себе притягательно. Я часто думала: а вдруг он и не француз вовсе? Мы ведь можем лишь предполагать это. Что, если Олстон Спенсер‑Браун стал уделять слишком много внимания своему бизнесу, совсем перестав говорить Мине комплименты, не утруждая себя даже малейшими романтическими жестами, вроде цветов или похода в театр, – она перевела дыхание, – тогда мсье Аларику достаточно было лишь польстить ей немного, выказать чуть‑чуть восхищения, и она была бы им очарована. Он бы стал ответом на все ее печали и чувство собственной ненужности.
– Это не оправдание… – начал Эдвард, но лицо его заметно побледнело, и он напрочь забыл о курице. – И тебе, Эмили, не следовало бы высказывать столь постыдные предположения о людях! Бедная женщина мертва и не в состоянии себя защитить!
Эмили осталась невозмутимой.
– А я и не предлагаю это в качестве оправдания, папа. Об оправданиях здесь речь не идет – лишь о причинах. – Отправив в рот остатки еды, она отложила нож и вилку. – Теперь, когда бедняжка Мина мертва, я заметила, что мсье Аларик переключился на маму – постоянно ищет ее общества, пытается с ней заговорить… – Она широко улыбнулась. – А это свидетельствует о том, что вкус его улучшается. Да и Шарлотта находит его весьма симпатичным. Похоже, он ей даже нравился.
Шарлотта адресовала Эмили через стол взгляд, отнюдь не преисполненный нежности: в голосе сестры проскользнула нотка плохо скрываемого злорадства.
– Совершенно обворожительный мужчина, – согласилась она, тщательно избегая отцовского взгляда. – Но, полагаю, маме еще далеко до того злополучного положения, в каком была миссис Спенсер‑Браун.
Эдвард посмотрел на одну дочь, затем на другую. Дважды он открывал рот, чтобы попросить их сказать более конкретно, что они имеют в виду, и дважды решал, что не желает этого знать.
Вошедшая горничная забрала пустые тарелки, после чего принесла пудинг.
– Да, давненько мы не бывали в театре, – заметил наконец Эдвард – мимоходом, словно это была совершенно новая мысль. – У Гилберта и Салливана уже должно бы выйти что‑то новенькое. Может, стоит съездить и посмотреть.
– Великолепная идея, – ответила Эмили, все так же небрежно. – Могу порекомендовать хорошего ювелира, если тебе взбредет в голову сделать маме небольшой подарок на память. Что его отличает, так это совершенно романтический склад ума, да и стоят его работы недорого. Знаю, там есть прекрасные камеи – сама хотела, чтобы Джордж купил мне одну из них. Они такие особенные!
– Не нужно меня направлять, Эмили!
– Прости, папа. – Она пленительно улыбнулась. – Всего лишь предложение. Уверена, ты и сам справишься как нельзя лучше.
– Благодарю. – Эдвард ответил улыбкой на улыбку, но руки его все еще сжимали салфетку, и сидел он на стуле очень прямо.
Эмили положила себе немного пудинга.
– Так вкусно, папа, – мило проворковала она. – Как хорошо, что ты пригласил нас.
Отец воздержался от намека на то, что вообще‑то она сама себя пригласила.

В половине третьего Эдвард вернулся в город.
– Что собираешься делать в отношении Мины? – спросила Эмили, как только сестры остались вдвоем. – Мы ведь по‑прежнему не знаем, кто убил ее или даже почему.
– Ну, самая очевидная причина – это то, что она слишком часто совала нос в чужие дела, – ответила Шарлотта.
– И я почему‑то так решила… – Теперь, когда напряжение беседы с Эдвардом прошло, к Эмили вернулась прежняя язвительность. – Но кто мог иметь на нее зуб?
– Это могли быть Чаррингтоны – если не из‑за Отилии, то, быть может, из‑за Амброзины, которая крала чужие вещи, – размышляла вслух Шарлотта. – Но лично мне кажется, что это, скорее всего, была Теодора фон Шенк. Помню, Мина парочку раз высказывалась относительно ее дохода и источника происхождения денег. Думаю, ей это было известно, и она забавлялась, вызывая у нас подозрения. Возможно, со временем даже намеревалась все нам рассказать. – Ее лицо помрачнело от всего ужаса открывшейся реальности. – В этом есть что‑то жалкое, не правда ли, – пытаться произвести впечатление на людей, завладеть всеобщим вниманием, распространяя слухи об окружающих, намекая на то, что тебе известны ужасные тайны.
– Это чертовски опасно! – Губы Эмили сложились в жесткую, непреклонную линию. – Подумай, сколько вреда она могла нанести людям! Конечно, она вряд ли заслуживала за это смерти, но все равно поступала просто отвратительно.
– И все же мне ее жаль, – стояла на своем Шарлотта. – Должно быть, в душе у нее была пустота, раз уж она шпионила за другими, пытаясь разузнать, кто и как живет.
– Это едва ли ее оправдывает! – Гнев Эмили не стихал. – Все мы, так или иначе, несчастливы, но не ходим же кругами, то и дело жалуясь на жизнь.
Шарлотта не стала утруждать себя спорами.
– Ладно бы только это. Но все ведь обстояло гораздо хуже: она выдумывала разные небылицы, повсюду сея семена порока во всех его проявлениях. Думаю, у каждого есть темная сторона, к которой при желании можно обратиться. – Выражение ее лица совершенно изменилось. – С папой ты говорила просто блестяще, но нам все еще нужно немного охладить мсье Аларика. Я слышала, он довольно‑таки хорошо знаком с Теодорой. Пожалуй, съезжу‑ка я сегодня к нему в гости, посмотрю, не известно ли ему, откуда у нее эти деньги…
Эмили вскинула брови.
– Ты это серьезно? И как же ты намерена напроситься на приглашение, не говоря уж о том, чтобы вытащить из него такие сведения?
– Отдамся на его милость. – Шарлотта приняла быстрое и довольно‑таки отчаянное решение.
– Что ты сделаешь? – не поверила своим ушам Эмили.
– Это же ради мамы, глупая! – отрезала Шарлотта, и лицо ее залилось краской. – Что‑нибудь сочиню, дам понять, что папе известно об их… дружбе и что он не очень красиво во всем этом выглядит.
– Да ты сама‑то помнишь, когда у тебя получалось что‑либо «сочинить»?
– Я и не говорила, что собираюсь хитрить. Потом, когда это выскажу, заговорю о Мине, о том, как всех потрясла ее смерть… А что? Ты бы поступила иначе?
– Если это именно то, что ты намереваешься сделать, тогда я навещу Теодору, пока мсье Аларик будет лишен возможности предупредить ее, если вдруг они как‑то связаны друг с другом. Ну, как? Это будет не так‑то и просто, потому что я с ней не знакома, но если уж ты ходишь в мюзик‑холл с Иниго Чаррингтоном, то я уж соображу, как попасть в гости к госпоже фон Шенк.
– Вовсе не обязательно постоянно вспоминать о мюзик‑холле, – мрачно процедила Шарлотта.
– Не волнуйся, я не скажу Томасу, что ты отправилась к мсье Аларику одна, – нашла чем отплатить Эмили. – И вообще, полагаю, лучше не показывать ему, что это дело тебя все еще интересует.
– Если ты думаешь, что Томас мог решить, что я о нем – об этом, как ты выражаешься, «деле» – уже забыла, ты плохо его знаешь, – удрученно покачала головой Шарлотта. – Он в это ни за что не поверит.
– Тогда включай мозги, а самое главное – не напивайся! – ответила Эмили. – Можешь взять мою карету, а я прогуляюсь. Так это будет выглядеть хоть чуточку респектабельнее.

Дурные предчувствия появились, когда карета свернула с Рутленд‑плейс, и если бы Шарлотта не понимала, что это будет выглядеть глупо, то окликнула бы кучера и приказала поворачивать обратно.
Но она была связана словом. Предприятие выглядело крайне необычным, и, возможно, Аларик неверно интерпретирует ее мотивы, – краска бросилась в лицо уже от одной мысли об этом. Кэролайн, безусловно, была отнюдь не единственной женщиной, очарованной им настолько, чтобы совершенно потерять чувство меры.
К тому времени, как карета остановилась на Парагон‑уок и лакей помог из нее выбраться, Шарлотта уже искренне надеялась на то, что Поля Аларика не окажется дома и она сможет ретироваться с чувством выполненного долга. Но удача обошла ее стороной – хозяин не только был дома, но и принял ее с видимым удовольствием.
– Как приятно вас видеть, Шарлотта! – Он стоял на некотором отдалении от нее, улыбаясь, и если и был удивлен, то успешно это скрывал – иное было бы неучтивостью.
– Это так великодушно с вашей стороны, мсье Аларик, – ответила Шарлотта и тотчас же почувствовала себя неловко. Она едва успела переступить через порог, а разговор уже пошел не так, как ей бы хотелось. Хотя как знать: возможно, во Франции – или откуда он там приехал; все полагали, что он француз, но никто не помнил, чтобы он говорил об этом, – обращаться к человеку по имени и не считалось фамильярностью.
Аларик по‑прежнему улыбался, и ей стоило немалого труда собраться с мыслями.
– Пожалуйста, простите, что пришла без приглашения или даже не оставив заранее карточки. – Это было нелепо, и он знал это не хуже, чем она, но позволило начать разговор.
– Я уверен, что и обстоятельства более чем необычны, – любезно заметил Поль. – Могу предложить вам какой‑нибудь освежающий напиток – чашечку чая, например?
Чай дал бы возможность хоть чем‑то занять руки, и это означало бы, что ее пребывание в доме продлится как минимум полчаса.
– Благодарю, это было бы чудесно.
Шарлотта опустилась в чрезвычайно удобное с виду кресло, и мсье Аларик, позвонив в колокольчик, отдал служанке распоряжения, а затем сел напротив, на простой диван из темного бархата.
В комнате, что необычно, почти отсутствовали украшения, зато было множество книг в кожаных, с золотым тиснением переплетах, помещенных в футляры из красного дерева, сероватая марина над каминной полкой, турецкий молитвенный коврик, такой блестящий, что он походил на церковное окно. Все это выглядело несколько инородным… и прекрасным.
Француз сидел в небрежной позе, закинув ногу за ногу, и продолжал улыбаться, но глаза его оставались серьезными. Он знал, что она пришла не по какому‑то банальному или общественному делу, и ждал, когда же гостья наконец заговорит.
Во рту у Шарлотты пересохло; все заготовленные слова вылетели из головы.
– Мы с Эмили обедали с отцом, – сказала она довольно‑таки резко.
Аларик не перебивал, продолжая смотреть ей прямо в глаза.
Сделав глубокий вдох, она продолжала:
– Нам пришлось обсудить одну достаточно неприятную тему – никак не связанную со смертью Мины или тем несчастным случаем, что произошел с бедным Тормодом.
Тень озабоченности опустилась на его лицо.
– Мне жаль.
Шарлотта даже не знала, кто был инициатором этих отношений – Аларик или Кэролайн, – поэтому ей следовало быть осторожной; ведь прежде всякий раз, когда они встречались, ничего другого, кроме крайней любезности, он не выказывал. Либо был более скрытным, чем Кэролайн, либо – что казалось более вероятным – не был осведомлен о глубине ее чувства. В конце концов, он знал ее мать не так хорошо, как она.
Шарлотта прокашлялась. Теперь, когда нужно было раскрыть все карты либо переменить тему и заговорить о чем‑то другом, все оказалось не так‑то и просто. Она ясно осознавала, что он сидит всего в нескольких футах от нее.
Когда‑то Шарлотта считала его предводителем некоего загадочного общества, практикующего черную магию, – теперь это казалось абсурдным. Но что, если она считала его менее тщеславным и более милосердным, чем он есть на самом деле? Возможно ли, что ему не доставляет удовольствия то гипнотическое обаяние, которое позволяет ему без сколь‑либо заметных усилий завоевывать сердца окружающих?
Шарлотта сглотнула и начала заново, причем получилось гораздо высокопарнее, нежели ей того хотелось.
– Похоже, отец в последнее время слишком усердно занимался делами и меньше, чем следовало, времени уделял домашней жизни. Думаю, вследствие этого бедная мама чувствовала себя немного позабытой. Разумеется, она не жаловалась. Не станешь же просить мужа о небольших знаках внимания, потому что даже если он их окажет, они ничего не будут стоить – ты будешь чувствовать, что сама их вызвала, а в действительности он о них даже и не думал.
– Стало быть, вы и ваша сестра указали ему на это? – предположил Аларик, и в глазах его проступило понимание.
– Именно, – быстро согласилась Шарлотта. – Мы бы сильно расстроились, если бы наша семья разрушилась из‑за обычного недопонимания. Скажу даже так: мы намерены воспрепятствовать этому любой ценой. Подобные вещи выходят из‑под контроля очень быстро – возникает новая привязанность, в которую оказывается вовлечена другая сторона, и прежде, чем успеваешь эти отношения расстроить, случается…
Француз смотрел прямо на нее, и она оказалась не в силах продолжить. Было совершенно очевидно: он знает, что она имеет в виду.
– Домашняя трагедия, – закончил он за нее.
Шарлотта с удивлением заметила, что цвет его лица изменился, словно под кожей разлился некий темный, зловещий свет. И тут ей стало ясно, что он просто не понимает силу своих чар, своей власти. Либо он не понимал других женщин в прошлом, либо полагал причиной их собственную природу, а себя – всего лишь злополучным катализатором.
– Думаю, «трагедия» – самое подходящее слово, – продолжала Шарлотта. – Возможно, нам следует поближе взглянуть на то, что способна сотворить страсть. Возьмем, к примеру, миссис Денбай. Вы ведь видели ее? Ее отчаянное, безнадежное чувство к мистеру Лагарду едва ли можно описать таким мягким и избитым словом, как «несчастье», не правда ли?
В течение несколько минут Аларик безмолвствовал, и Шарлотта уже начала чувствовать себя некомфортно под его пристальным взглядом. Ее очень беспокоило, что она находится с ним в комнате одна. Явиться сюда с визитом уже само по себе было большой глупостью, и ей следовало настоять на том, чтобы Эмили поехала с ней. Кто‑нибудь мог ее видеть; к тому же кругом постоянно шастают слуги. Пойдут разговоры… Ее репутации ничто не грозило – на Парагон‑уок никому не было до нее дела, – но как насчет Эмили? Кто‑нибудь мог узнать в Шарлотте ту девушку, что приезжала к Эмили, когда здесь происходили те убийства…
И как насчет самого Поля Аларика?
Шарлотта зарделась при мысли о собственной безрассудности, но все равно понимала, что не хотела бы находиться здесь вместе с Эмили.
Она медленно подняла глаза и была поражена, прочитав в его взгляде отражение собственных чувств, их близости, как будто они дотронулись друг до друга, и у нее под кожей зазвенела побежавшая быстрее кровь.
Нужно уйти. Она сказала все, ради чего приходила. Ожидающая у дверей карета доставит ее на Рутленд‑плейс. Она может присоединиться к Эмили в доме Теодоры фон Шенк.
Мысль о Теодоре напомнила ей и о другой цели визита. Она должна заставить себя спросить у него об этом сейчас; о новом посещении этого дома не может быть и речи.
Служанка принесла чай и удалилась. Шарлотта с благодарностью отпила немного из чашки – во рту пересохло, в горле стоял комок.
– Эмили отправилась в гости к госпоже фон Шенк, – заметила она со всей небрежностью, на какую была способна. – Полагаю, вы довольно‑таки хорошо ее знаете.
Мсье Аларик заметно удивился, его темные глаза расширились.
– Не особенно. Наше знакомство имеет скорее деловую, нежели общественную подоплеку, хотя я и нахожу ее весьма приятной.
Теперь настал уже ее черед удивляться.
– Деловую? И о каком же виде бизнеса идет речь? – Затем, поняв, как грубо это звучит, она поправилась: – Я и понятия не имела, что госпожа фон Шенк занимается бизнесом. Или, быть может, вы знали ее мужа? – Она запнулась. – Я… я хотела сказать…
– Нет. – Поль слабо улыбнулся, заметив ее замешательство, но улыбка отнюдь не выглядела злорадной. – Знаком я с ним не был, хотя и слышал, что он был замечательнейшим человеком. До такой степени, что у Теодоры никогда не возникало желания вновь соединить себя узами брака.
Шарлотта притворилась, что ей трудно поверить в такое, хотя, сказать по правде, мысль о новом браке, случись что с Питтом, казалась ей самой довольно‑таки абсурдной.
– Пусть бы даже исключительно для того, чтобы чувствовать себя за спиной у мужа в большей безопасности? – Она попыталась придать голосу побольше искренности. – В конце концов, у нее ведь двое детей.
– И блестящий ум деловой леди. – Теперь Аларик уже открыто забавлялся. – Правда, тем, чем она занимается, не принято хвалиться в обществе – вследствие чего, полагаю, она и предпочитает помалкивать о своем бизнесе. Особенно с тех пор, как в сфере ее интересов оказались всевозможные ванные разности… – Его улыбка сделалась еще шире. – И совсем не те, которые леди с Рутленд‑плейс сочли бы подходящими, – дизайн ванн и прочая сантехника. К тому же Теодора одарена богатейшим воображением в том, что касается продаж, и крайне педантична в делах финансовых. Полагаю, она уже добилась на этом поприще значительных успехов.
Шарлотта знала, что на лице ее застыла глупая улыбка. Это было так смехотворно безобидно, даже потешно, что хотелось рассмеяться. Совладав с эмоциями, она уже начала подниматься, но не успела подобрать слов извинения, как горничная вновь открыла дверь, чтобы вкатить столик с пирожными, и буквально тут же в комнату вошла Кэролайн.
Шарлотта замерла в нелепой позе, улыбка на ее устах угасла.
В первое мгновение Кэролайн не заметила дочь – взор ее, восторженный и возбужденный, был обращен на Аларика. Затем она увидела Шарлотту и тотчас же смертельно побледнела. Она смотрела на дочь, как на нечто рогатое, внезапно выросшее из‑под земли.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Вкатившая столик горничная буквально остолбенела от испуга.
С неимоверным усилием Кэролайн сделала глубокий вдох, потом еще один.
– Прошу меня извинить, мсье Аларик, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Похоже, я вам помешала. Простите.
И, отступив за спину служанки, мать Шарлотты исчезла за дверью.
Шарлотта мельком взглянула на Поля Аларика: на его белом, потрясенном – такое же, должно быть, было и у нее – лице отразилось то же, что чувствовала и она сама. Пробежав через всю комнату, Шарлотта отодвинула в сторону служанку и широко распахнула дверь.
– Мама!
Кэролайн была в прихожей и не могла ее не слышать, но даже не повернула голову.
– Мама!
Лакей открыл парадную дверь, и Кэролайн вышла на солнце. Шарлотта последовала за ней. Выхватив на ходу из рук лакея накидку, она сбежала по ступенькам на мостовую и, поравнявшись с Кэролайн, коснулась ее локтя. Не глядя на дочь, та резко отдернула руку.
– Как ты могла? – произнесла она очень спокойно. – Моя родная дочь! Или твое тщеславие столь велико, что ты способна так поступить со мной?
Шарлотта вновь потянулась к ее руке.
– Ничего не говори, – Кэролайн резко отстранилась. – Ничего не говори, прошу тебя. Никогда больше. Не хочу даже знать тебя.
– Ты ведешь себя просто глупо, – сказала Шарлотта, не поднимая голоса, иначе их бы услышала вся улица. – Я пришла туда, чтобы выяснить, откуда у Теодоры фон Шенк взялись все эти деньги.
– Не лги мне, Шарлотта. Я вполне в состоянии и сама понять, что происходит!
– Уверена? – повторила Шарлотта, злясь на мать не из‑за того, что та составила себе неправильное мнение, а из‑за ее ранимости, из‑за того, что та позволила себе погрузиться в мечты, грозившие разрушить все то, что имело в ее жизни хоть какое‑то значение. – Ты уверена, мама? Думаю, если бы ты могла взглянуть на всю эту ситуацию трезво, то поняла бы, как уже поняла я, что он тебя совсем не любит. – Она увидела слезы в глазах Кэролайн, но вынуждена была продолжать: – И дело здесь не во мне или в какой‑то другой женщине. Он просто не понимает, что твое чувство к нему есть нечто большее, нежели родившийся из скуки флирт. Ты возвела вокруг него целый романтический образ, который не имеет ничего общего с тем человеком, который скрыт под этим образом. Ты же совсем его не знаешь! Видишь только то, что желаешь видеть!
Она взяла мать за руку, и на сей раз Кэролайн не нашла в себе сил ее отдернуть.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – продолжала Шарлотта. – У меня было то же самое с Домиником. Я нанизала на него все мои романтические идеалы, облачила его в них, словно в доспехи, но и понятия не имела, какой он под ними. Это было нечестно! Мы не имеем права примерять к кому бы то ни было наши мечты, надеясь, что он будет носить их для нас. Это не любовь! Это слепое увлечение, ребячество, причем опасное! Только подумай, каким одиночеством это грозит. Тебе бы хотелось жить с кем‑то, кто даже не смотрит на тебя, даже не слушает тебя, видя в тебе лишь предмет своих фантазий? С кем‑то, кого ты придумала, на кого возложила ответственность за твои чувства, чтобы и обвинить их во всем? У тебя нет права поступать так с другими.
Кэролайн остановилась и пристально посмотрела на дочь; по щекам у нее побежали слезы.
– Ты говоришь ужасные вещи, Шарлотта, – прошептала она хриплым, прерывистым голосом. – Просто ужасные.
– Нет, отнюдь. – Шарлотта решительно покачала головой. – Это всего лишь правда, и если ты присмотришься к ней получше, она тебе даже понравится. Даст бог, так оно и будет!
– Понравится? Ты заявляешь, что я выставила себя нелепой идиоткой перед человеком, которому нет до меня никакого дела, и что даже те чувства, что у меня были, – всего лишь иллюзия, причем эгоистичная, не имеющая ничего общего с любовью, – и мне это должно понравиться?!
Шарлотта обвила мать руками, потому что хотела быть ближе к ней, разделить с ней ее боль, утешить ее. Кроме того, смотреть сейчас ей прямо в глаза было бы вторжением в ее частную жизнь, слишком глубоким, чтобы забыть о нем потом.
– Возможно, «понравится» – глупое слово, но когда ты увидишь, что это правда, ты обнаружишь, что ложь – это нечто такое, о чем тебе даже и вспоминать не захочется. И поверь мне: каждый, кто был способен на подобные чувства, хоть раз в жизни, но выставлял себя дураком. Мы все, влюбляясь, выстраиваем для себя какой‑то образ. Главное – сохранить эту любовь и после того, как очнешься.
Какое‑то время ни одна, ни другая ничего больше не говорили – просто стояли на тротуаре, обнявшись. Затем, мало‑помалу, Кэролайн стала успокаиваться, расслабляться, напряжение ушло из нее, и боль из гнева перешла в обычные рыдания.
– Мне так стыдно, – прошептала она едва слышно. – Ужасно стыдно!
Шарлотта еще крепче прижала ее к себе. Говорить больше нечего. Слова здесь уже ничем не помогут – только время.
Где‑то вдалеке раздался стук копыт – кто‑то еще явился с ранним визитом.
Кэролайн распрямилась и шмыгнула носом. Пару секунд ее рука еще оставалась в руке Шарлотты; затем она отдернула ее и начала копаться в ридикюле в поисках носового платка.
– Не думаю, что пойду сегодня еще к кому‑нибудь в гости, – сказала она спокойно. – Может, отправимся домой и выпьем чаю?
– С удовольствием, – ответила Шарлотта. Они медленно двинулись к экипажу. – Знаешь, Мина сильно ошибалась насчет Теодоры. Деньги ей приносил не бордель и даже не шантаж, а собственное дело – она занимается продажей мебели для ванных комнат.
Кэролайн резко остановилась. Брови ее сомкнулись.
– Ты имеешь в виду…
– Да, унитазов!
– О, Шарлотта!..

Глава 10

Спустя два дня Питт пребывал в не меньшем, чем прежде, замешательстве относительно того, кто убил Мину Спенсер‑Браун. Фактов хватало, но вот доказуемых умозаключений не имелось – хуже того, не было ни одного такого, которое бы удовлетворило его самого.
Он стоял на залитой солнцем мостовой Рутленд‑плейс. Здесь было тепло, высокие дома защищали от восточного ветра, и он остановился, чтобы собраться с мыслями перед тем, как зайти к Олстону и задать очередную порцию вопросов.
Питт уже переговорил с Амброзиной Чаррингтон, и беседа с ней зародила в его душе новые сомнения. Вероятность того, что Мина застала Амброзину за кражей одного из украшений, по‑прежнему сохранялась, – опровергнуть это предположение Амброзина не смогла. Если все так и было, Мина могла угрожать ей оглаской.
Но боялась ли этого Амброзина? Из того, что рассказала Шарлотта, следовало, что, скорее всего, подобное бесчестие ее даже обрадовало бы. По словам Отилии, именно это в первую очередь и служило ее матери мотивом для краж – желание шокировать мужа, причинить ему боль, вырваться из того панциря, что он выковал для нее. Конечно, Амброзина могла представлять это все несколько иначе, но Питту с трудом верилось в то, что она могла пойти на убийство ради сохранения в тайне того, что подсознательно желала раскрыть.
Или же она действительно так ненавидела Лоуэлла, что была готова позволить Мине шантажировать его? Теоретически это было возможно. Такая шутка была бы в ее вкусе.
Но тогда Томас уловил бы гнев и напряжение в Лоуэлле и некий горький привкус удовлетворения в самой Амброзине. А их‑то он и не уловил. Она, казалось, прекрасно чувствовала себя в своей темнице, а ее муж не выказывал и признака беспокойства в своей неприступной крепости.
Упоминание Отилии заметно поколебало обычную невозмутимость Лоуэлла – губы его побелели, на лбу выступил пот. Он как мог пытался замять все это дело. Однако Амброзина никакого беспокойства у Питта не вызвала.
Или же все‑таки убийцей был Олстон Спенсер‑Браун? Быть может, продолжительный роман Мины с Тормодом Лагардом в конце концов ему надоел и, когда Олстон выяснил, что жена все еще влюблена в молодого человека, он достал где‑то в городе, у какого‑то другого врача, немного белладонны, подлил сок этого растения в ее ликер и оставил дело на волю случая…
В ходе расследования Питт пришел к выводу, что хотя Мина и Тормод и пытались держать свои отношения в тайне, их интрижка все же была вполне реальной. Многие мужья убивают и за меньшее, а за внешним спокойствием Олстона могло скрываться неистовое чувство собственника, то особое возмущение, когда убийство представлялось ему не более чем правосудием.
Томас вновь обратился к фактам. Ликер, представлявший собой смесь ягод бузины и смородины, был домашнего изготовления. Обитатели Рутленд‑плейс сами настойку не делают. Разумеется, узнать, откуда он взялся, было невозможно, и если его использовали для того, чтобы замаскировать яд, вряд ли кто‑то признается в том, что у него имеется нечто подобное.
Выделить ядовитый сок мог кто угодно, можно было даже собственноручно выдавить его из белладонны, пусть и встречающейся в природе гораздо реже цветистого сладко‑горького паслена, зато куда как более смертоносной. Для этого даже не нужно было ждать, пока плод созреет осенью, – достаточно листьев. А их можно обнаружить в шпалерах или в любой дикой лесистой местности на юго‑востоке страны. Возможно, для двухлетнего растения сезон не самый подходящий, но что, если его вырастили в какой‑нибудь оранжерее или теплице? Вполне сошло бы и такое, которое дало хотя бы малейшие всходы.
Факты ничего не доказывали. Бутылку Мине мог дать кто угодно, практически в любое время. Слуги прежде никогда не видели ни бутылку, ни что‑либо подобное, но кто говорит слугам о ликере? Его ведь не пьют за столом. Любой мог нарвать белладонны и смолоть листья. Специальной выучки или знаний для этого не требуется. О том, что это растение убивает, ходят легенды; об этом известно каждому ребенку. Само его название говорит о многом…
Питт вновь вернулся к мотиву, хотя и понимал, что за наличие одного лишь мотива к ответу привлечь невозможно. Кто‑то убьет и за шестипенсовик или за то, что сочтет оскорблением. Другой же потеряет репутацию, состояние, любовь, да все, что угодно, – но на убийство не пойдет.
Томас все еще стоял на солнцепеке, когда из‑за дальнего угла улицы вылетел двухколесный экипаж и, прогромыхав по Рутленд‑плейс, остановился у дома Лагардов, совсем рядом с Питтом. Инспектор увидел, как из двуколки практически вывалился доктор Малгру и, подхватив саквояж, взбежал по ступенькам. Дверь открылась еще раньше, чем он оказался перед ней, и Малгру исчез внутри.
Питт колебался. Природный инстинкт подсказывал подождать немного и посмотреть, что будет дальше. Но так как в доме находился человек с серьезными повреждениями, в срочном вызове врача не было ничего удивительного, и к смерти Мины это все не имело никакого отношения. Откровенно говоря, Питт готов был признать сам для себя, что всего лишь использовал бы приезд доктора в качестве предлога, чтобы задать несколько новых вопросов.
Нанеся визит Спенсер‑Брауну и узнав, что Олстона нет дома, Томас даже испытал некоторое облегчение, хотя это всего лишь откладывало на более позднее время то, что следовало сделать сейчас. Он довольствовался очередной беседой со слугами, внимательно выслушивая их бесконечные воспоминания, впечатления, мнения.
Питт все еще был в доме – сидел на кухне, с заметным удовольствием приняв предложение кухарки отобедать вместе со всей прислугой, – когда дверь судомойки широко распахнулась и принесенные вбежавшей служанкой запахи резкого ветра и землистых овощей разогнали ароматы тушеного мяса и пудингов.
– Бога ради, Элси, закрой дверь! – рявкнула кухарка. – Где только тебя воспитывали, девочка?
Элси, привычно подчинившись, толкнула дверь ногой.
– Мистер Лагард умер, миссис Эбботс! – выговорила она, выпучив огромные, словно блюдца, глаза. – Буквально этим утром, если верить Мэй из дома напротив! Только что врач приезжал, но уже уехал. Отмучился, я так скажу. Бедняга… Такой был красавчик! Видать, определено ему было помереть. Все там будем. Мне сходить и задвинуть шторы?
– Нет, не нужно, – едко промолвила кухарка. – Он умер не в этом доме. Кончина мистера Лагарда нас не касается. Достаточно нам своего траура. А ты займись‑ка своей работой. Не успеешь к обеду – будешь, девочка моя, ходить голодной.
Элси стремительно умчалась, и кухарка резко опустилась на стул.
– Помер. – Она косо взглянула на Томаса. – Не надо бы мне так говорить, но оно и к лучшему. Бедненький. Вы простите меня, мистер Питт, но ежели он так сильно страдал, как говорят, то, может, и слава богу, что преставился. – Она вытерла глаза передником.
Питт посмотрел на нее, полногрудую, с густыми седеющими волосами и приятным лицом женщину, разрывавшуюся теперь между чувством облегчения и вины.
– Все равно ужасный удар, – сказал он тихо. – Еще один вдобавок ко всему, что произошло здесь в последнее время. Вижу, вас это тоже сильно расстроило. Выглядите неважно… Как насчет капельки бренди? Полагаю, оно у вас в кухне найдется?
Прищурившись, кухарка смерила его несколько недоверчивым взглядом.
– Я‑то к такому привычен, – добавил Томас, безошибочно прочитав ее мысли. – Но вы – нет. Позволите за вами поухаживать?
Она немного поартачилась, словно распушившая перья курица.
– Ну… если вы считаете… На верхней полке, за лущеным горохом. Только смотрите, чтобы мистер Дженкинс не увидел, не то спрячет в буфетную, и глазом моргнуть не успеете.
Питт спрятал улыбку и встал, чтобы налить в чашку приличную порцию и передать ей.
– А себе? – предложила она, глядя на него искоса.
– Нет, благодарю. – Он поставил бутылку обратно, после чего вернул на место и лущеный горох. – Сугубо для успокоения. Мне же, боюсь, иметь иногда дело со смертью предопределено профессией.
После того как кухарка выпила одним махом бренди, он забрал у нее пустую чашку и поставил в раковину.
– Вы так любезны, мистер Питт, – промолвила она с удовлетворением. – Жаль, что мы не можем вам помочь, а мы не можем, и это факт. Никакого ликера мы тут не видели, и какой‑то другой бутылки тоже. И нам ничего не известно про то, зачем кому‑то понадобилось хозяйку убивать… Я как говорила, так и говорю – какой‑то сумасшедший.
Томас разрывался между долгом – продолжать расспросы, пусть и совершенно ничего пока не давшие, – и страстным желанием забыть о работе и предаться удовольствиям, которые обещал приготовленный миссис Эбботс ланч. Победа осталась за ланчем.
Позднее он вознамерился было продолжить допрос, но все еще пребывали под впечатлением от смерти Тормода. Во многих домах завесили шторы, и в объявшей все тишине даже приглушенный разговор представлялся неприличным.
Вскоре после двух Питт сдался и вернулся в полицейский участок. Он вытащил все собранные показания и принялся вновь их перечитывать в слабой надежде на озарение, на то, что вдруг всплывет что‑то новое, прежде упущенное, либо вскроется взаимосвязь между фактами, уже изученными раньше.
Просидев за этим делом почти до пяти часов, он так ничего и не обнаружил, но тут дверь в кабинет приоткрылась и возникшая голова Харриса объявила о приходе миссис Амариллис Денбай.
Питт удивился. Он полагал, что смерть Тормода повергнет ее в скорбь, возможно, даже с необходимостью медицинского ухода, – так глубоки, по словам Шарлотты, были ее страдания после произошедшего с Лагардом несчастного случая. А он доверял суждениям Шарлотты о людях, пусть и не всегда в отношении ее собственного поведения. Хотя, по правде сказать, теперь, когда он все обдумал, случай в мюзик‑холле его не очень‑то расстроил. По крайней мере, не так, как он поначалу намеревался ей представить.
Но что здесь делает Амариллис?
– Впустить ее, сэр? – раздраженно спросил Харрис. – По‑моему, она в порядке. Но вы уж с ней поосторожней…
– Да, проведи ее сюда. И сам останься, на случай, если она упадет в обморок или закатит истерику, – сказал Питт. Сама мысль об этом была крайне неприятной, но он не мог позволить себе пренебречь ее визитом. Возможно, именно это и даст наконец расследованию новый толчок; быть может, она сообщит некий факт, в котором он так отчаянно нуждается.
– Есть, сэр. – Харрис удалился строго по уставу, что свидетельствовало о его неодобрении, и через пару мгновений вернулся с посетительницей.
Амариллис была бледна, глаза ее сверкали, пальцы перебирали складки на юбке, ныряли в муфту и снова возвращались к юбке. Она вошла в кабинет с прикрытым черной вуалью лицом, но уже в следующую секунду сбросила ее.
– Инспектор Питт! – От напряжения ее немножко трясло.
– Да, миссис Денбай. – Эта женщина ему не нравилась, и все же, сам того не желая, он испытывал к ней жалость. – Пожалуйста, садитесь. Вы, должно быть, очень расстроены… Можем мы предложить вам что‑нибудь, чашечку чаю?
– Нет, спасибо. – Она села спиной к Харрису. – Я хотела бы поговорить с вами с глазу на глаз. То, что я должна сказать, очень неприятно.
Питт колебался. Он не хотел оставаться с ней наедине; было заметно, что женщина на грани истерики, и он опасался потока слез, с которыми, как подсказывал опыт, ему не совладать. Он подумал, что неплохо было бы послать за полицейским врачом, и начал подмигивать Харрису, сигнализируя об этом.
– Будьте любезны. – В голосе Амариллис уже звучали нотки нарастающего отчаяния. – Это мой долг, инспектор, поскольку дело касается убийства миссис Спенсер‑Браун, но долг крайне болезненный для меня, и я, дабы избежать еще большего унижения, предпочла бы не повторять все это перед сержантом!
– Конечно, – тотчас же согласился Томас. Теперь отступать было некуда. – Сержант Харрис подождет снаружи.
Харрис встал, через плечо Амариллис адресовал Питту мрачный взгляд – мол, я предупреждал – и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
– Итак, миссис Денбай? – Странная ситуация. Он так много знал об этих людях, изучил их настолько, что они уже преследовали его во сне, и вот, однако ж, одна из них оказывается здесь, едва ли не случайно, и, может быть, с готовым решением всего дела.
– Я знаю, кто убил Мину Спенсер‑Браун, мистер Питт. – Голос скрипучий и низкий, будто слова причиняли ей боль. – Я не сказала вам этого раньше, потому что не могла предать друга. Она умерла, и помочь ей было нельзя. Теперь все изменилось. Тормод тоже умер. – Белое и пустое лицо, словно у нераскрашенной куклы. – Больше нет причин лгать. Он был слишком благородным. Он защищал ее всю жизнь, но я не стану! Правосудие должно свершиться. Я не встану на его пути.
– Думаю, вам лучше объясниться, миссис Денбай. – Томас хотел приободрить ее, но в комнате присутствовало что‑то невыразимо мерзкое, и он ощущал это так же верно, как сырость в воздухе. – О какой лжи вы говорите? Кого защищал мистер Лагард?
– Свою сестру, конечно! – Голос дрогнул. – Элоизу.
Питт удивился, но вовремя удержался, спрятал чувства и посмотрел на нее спокойно.
– Элоиза убила миссис Спенсер‑Браун?
– Да.
– Откуда вы это знаете, миссис Денбай?
Она так глубоко дышала, что Томас видел, как вздымается и опадает ее грудь.
– Я подозревала это с самого начала, потому что знала о ее чувствах. Она обожала брата, владела им, всю свою жизнь строила вокруг него. Их родители умерли, когда они оба были еще юными, и он всегда заботился о ней. Конечно, это вполне естественно. Но время шло, они взрослели, а она не отпускала его, не желала избавляться от этой детской зависимости. Цеплялась за него, повсюду сопровождала, требовала постоянного и полного внимания. А когда он искал другие интересы, вне дома, ревновала, прикидывалась больной – делала все, чтобы вернуть его, забрать себе.
Не спуская с Питта глаз, Амариллис перевела дух.
– Конечно, если Тормода влекло к какой‑то другой женщине, Элоиза была вне себя. Не успокаивалась, пока не избавлялась от нее – ложью, притворной хворью или чем еще, пока бедняга не понял, что лучше и не пытаться. Он был такой добросердечный, что продолжал заботиться о ней даже во вред себе… Не сомневаюсь, вы уже выяснили, что Тормода тянуло к Мине? И она была в него влюблена. Прикрывать это все какими‑то мягкими словами было бы глупо. Ей теперь уже ничто не повредит… Разумеется, Элоиза от ревности чуть с ума не сходила. Не могла вынести даже мысли, что Тормод хотя бы часть внимания уделяет другой женщине. На этом она, наверно, и свихнулась. Добавила яду в ликер, который вы так прилежно искали. Меня угощали им у них дома. Они привезли его из деревни, когда возвращались из Хертфордшира. Я и сама иногда пробовала.
Она сидела на стуле, прямая как доска, не спуская глаз с Питта.
– Мина в тот день, как вы знаете, ходила к ним проведать Элоизу. Та и подарила ей бутылку ликера. Мина пришла домой и выпила. И умерла. Как Элоиза и планировала. Тормод, понятно, ее оберегал. Растил с детства. Чувствовал себя ответственным за нее – хотя, видит бог, с какой такой стати? Давно надо было поместить ее в какой‑нибудь санаторий или куда еще. Думаю, в глубине души он и сам это понимал. Но решиться не мог. Спросите любого, кто его знал. Все скажут, что Элоиза и меня ненавидела – потому что Тормод был ко мне неравнодушен.
Питт сидел не шелохнувшись. Все складывалось. Он помнил лицо Элоизы, темные, будто устремленные внутрь, пропитанные болью глаза. Такая женщина одним своим видом требовала внимания и защиты. Хрупкая, как сама мечта. Казалось, крикни – и она растает. Ему не хотелось думать, что она опустилась до безумия и убийства. Но и аргументов против он не находил, как не видел фальши в откровениях Амариллис.
– Спасибо, миссис Денбай, – сказал Питт бесстрастно. – Сегодня уже поздно, но завтра я приду на Рутленд‑плейс и проверю все ваши показания. – Он не сдержался и добавил: – Жаль, вы не были столь откровенны раньше.
На ее лице проступили едва заметные пятна краски.
– Я не могла. Да и толку все равно бы не было. Тормод все отрицал бы. Считал, что это он за нее в ответе. Это она его так приучила… Паразитка! Не хотела, чтобы он жил сам по себе, независимо. И преуспела! Всю свою жизнь, день за днем, год за годом внушала ему чувство вины. Сделал что‑то без нее – виноват. Пошел куда‑то без нее – виноват. Даже если посмеялся над шуткой без нее! – Голос ее снова сорвался вверх. – Сумасшедшая! Вы не представляете, что она с ним вытворяла. Это она его погубила! Посадить под замок – навечно! – вот чего она заслуживает!
– Миссис Денбай! – Томас хотел унять ее, избавиться от этого блестящего лица с мягкими, как у девчонки, чертами и пустыми глазами. – Миссис Денбай, пожалуйста, не расстраивайтесь так. Я приду завтра и поговорю с мисс Лагард. Возьму с собой сержанта Харриса, и мы поищем улики, о которых вы говорили. Если найдем что‑то, поступим соответственно. А сейчас сержант Харрис проводит вас до кареты. Советую выпить успокоительного и лечь пораньше. День для вас был ужасный. Вы, должно быть, утомились.
Миссис Денбай поднялась, но остановилась посредине комнаты, глядя на него, вероятно раздумывая, сделает ли он то, что ей нужно.
– Я приеду завтра. – Питт добавил резкости.
Не говоря ни слова, она повернулась, вышла и закрыла за собой дверь, оставив инспектора в покое и в состоянии необъяснимого недовольства.

Избежать этой обязанности, которая не несла никакого удовлетворения, никакого ощущения завершенности, Томас никак не мог. Но с другой стороны, убийство всегда приносит трагедию.
Он отправил Харриса еще раз перерыть все, особенно в спальнях и туалетных комнатах, в поисках какого‑нибудь напитка, схожего с тем, что выпила Мина, или каких‑либо пустых бутылок вроде той, что была найдена в ее комнате. Не забыл он и показать Харрису рисунок белладонны, чтобы тот мог поискать ее в оранжерее или надворных строениях. Впрочем, ни наличие, ни отсутствие данного растения ничего бы не доказали, хотя обнаружить его в центре Лондона и было бы необычно. Но у Лагардов имелся загородный дом; насколько ему было известно, в Хертфордшире белладонну вполне можно было найти в любой живой изгороди или лесопосадке.

Элоиза приняла его во всем черном; шторы были наполовину задернуты в традиционном трауре, слуги бледны и угрюмы. Она сидела у огня, но выглядела так, будто тепло никак не может пробиться к ней.
– Мне очень жаль, – машинально пробормотал Питт, извиняясь не только за вторжение, но за все – за ее одиночество, за смерть, за то, что он ничем не в силах помочь и лишь еще больше ее обременяет.
Она ничего не ответила. Ей больше не было никакого дела ни до того, что сделал он, ни до того, что сделал кто‑либо еще. Она пребывала в месте скорби, дотянуться куда он не мог.
Питт присел. Стоя он почему‑то чувствовал, что руки или ноги в любую секунду могут что‑либо опрокинуть.
Затягивать беседу, пытаться быть тактичным не имело смысла. От этого было бы только хуже, хуже до неприличия, словно он отказывался признавать смерть.
– Миссис Спенсер‑Браун заходила к вам в тот день, когда умерла. – Это было утверждение; никто и никогда не отрицал сего факта.
– Да, – безразлично промолвила Элоиза.
– Вы давали ей бутылку ликера?
Она смотрела на языки пламени.
– Ликера? Нет, не думаю. А прежде вы об этом разве не спрашивали?
– Да, спрашивал.
– Это важно?
– Да, мисс Лагард, потому что в ней был яд.
По лицу ее пробежала улыбка, призрачная, как порыв холодного ветра над водой.
– Думаете, я его туда добавила? Я этого не делала.
– Но вы дали ей ликер?
– Не помню. Возможно. Кажется, она выглядела осунувшейся и сказала, что устала, или что‑то в этом роде. У нас всегда есть ликер. Один сосед по Хертфордширу дает его нам.
– Он и сейчас у вас имеется?
– Полагаю, что да. Мне ликер не нравится, но Тормод его любил. Хранится в буфетной дворецкого – там он под присмотром. Довольно крепкий.
– Мисс Лагард… – Похоже, женщина не осознавала последствия того, о чем они говорили. Она витала где‑то далеко, словно вся эта история никак ее не касалась. – Мисс Лагард, это очень серьезный вопрос.
Она наконец посмотрела на инспектора, и он был поражен болью и страхом в ее глазах – она боялась не его, а кого‑то другого, кого‑то, кого могла видеть лишь она одна. В ее взгляде не было ни гнева, ни ненависти – лишь страх, бесконечный, неизмеримый страх.
Уж не безумие ли он наблюдает? Или, может быть, он узнаёт его в том, кто пока еще в своем рассудке, но понимает, что ждет впереди, безвозвратный уход в черные коридоры сумасшествия?
Неудивительно, что Тормод пытался защитить ее! Он хотел все сделать сам, предотвратить это, вернуть ее любым известным ему способом. Он даже не думал о том, чтобы рассказать об этом кому‑то. Чудовищность того, что он увидел, описать было невозможно.
Питт не мог этого больше выносить. Он поднялся на ноги. Что толку терзать ее вопросами? Доказательства – вот что было важно. Без них он ничего не сможет поделать, что бы ему ни было известно, какие бы догадки он ни строил.
– Простите за беспокойство, – неловко произнес Томас. – Пойду помогу сержанту Харрису. Если возникнут еще вопросы, обращусь к кому‑нибудь из слуг. Постараюсь больше вам не досаждать.
– Благодарю. – Элоиза сидела все так же прямо и даже не повернулась, чтобы посмотреть, как он идет к двери и открывает ее.
Такой он ее и оставил – неподвижной, смотрящей не на огонь и не на белые цветы на столе, а на что‑то, чего он не видел ни сейчас, ни когда‑то прежде.
По меньшей мере один ответ они нашли довольно быстро. Сержант Харрис принес найденную в спальне Мины пустую бутылку и показал слугам. Дворецкий ее узнал.
– Вы давали одну из таких мисс Лагард незадолго до того, как миссис Спенсер‑Браун заходила к ней в день своей смерти? – безжалостно вопросил Питт.
Дворецкий был отнюдь не невежда. Он понял всю важность вопроса, и лицо его побледнело, на скулах заиграли желваки.
– Нет, сэр. Мисс Элоиза никогда не питала к ним интереса.
– Мистер Бивен… – начал Питт.
– Нет, сэр. Я понимаю, о чем вы говорите. Мы привезли с полдюжины, или около того, бутылок, когда вернулись из деревни. Но мисс Элоиза к ним даже не прикасалась. Ликер она не пьет. К тому же у нее нет ключей от моей буфетной. Одна связка – у меня, другая была у мистера Тормода, но на прошлое Рождество он забыл ее в Эбботс‑Лэнгли, и она по‑прежнему там.
Питт вздохнул. Криком от этого человека ничего не добьешься.
– Мистер Бивен… – терпеливо начал он вновь.
– Я знаю, что вы хотите сказать, – прервал его Бивен. – Я давал ликер мистеру Тормоду, по бутылке за раз, как он просил меня об этом. Получил он бутылку и накануне того дня, когда приходила миссис Спенсер‑Браун. Временами он выпивал, и я не видел в этом ничего плохого.
Питту не в чем было его обвинить. Когда они с Харрисом приходили сюда раньше, то незаметно все обыскали, но, опасаясь, что виновный или какой‑нибудь «доброжелатель»‑слуга уничтожит бутылку, описания ее не давали и ту, что полиция нашла в спальне Мины, с собой не приносили.
– Вам известно, что стало с той бутылкой? – спросил он. – Могу я поговорить со служанкой, которая убирает наверху?
– В этом нет необходимости, сэр. Я уже спрашивал у нее об этом, как только пришел мистер Харрис. Она не знает, сэр. Больше никогда ее не видела.
– Тогда, быть может, именно ее‑то и унесла с собой миссис Спенсер‑Браун?
– Да, сэр, полагаю, это возможно.
– У вас все бутылки на счету?
– Да, сэр. Это довольно‑таки крепкое пойло, поэтому я держу его под контролем.
– Почему вы не упомянули о нем, когда мы спрашивали вас раньше, мистер Бивен?
– Это не столовое вино, сэр, поэтому я подумал, что другие слуги его даже и не видели. Подобные вещи обычно хранятся в шкафчике для аптечки либо рядом с кроватью. Так как это была последняя бутылка, поиски все равно ничего бы не дали.
Питта раздражало, что дворецкому приходится столь досконально объяснять ему свою работу. Или, быть может, он все еще думает об Элоизе, одинокой и недоступной? Этому человеку предъявить было нечего. Он не мог знать состав ликера, посредством которого отравили Мину.
– Так мистеру Тормоду досталась последняя бутылка?
– Да, сэр.
– И получил он ее в своей спальне?
– Да, сэр, – промолвил Бивен с очень серьезным выражением лица.
– Он не сетовал на то, что она пропала?
– Нет, сэр. А я бы слышал, будь оно так у нас относительно выпивки напитков очень строго.
Так когда же Элоиза отравила его и отдала Мине?
Бивен переминался с ноги на ногу.
– Если позволите, сэр, что заставляет вас полагать, что ликер был у мисс Элоизы и именно она отдала его миссис Спенсер‑Браун?
– Полученные сведения, – сухо сказал Питт.
– Только не в этом доме, сэр!
– Нет. – Скрывать что‑то не имело смысла. – От миссис Денбай.
Бивен переменился в лице.
– Разумеется. Миссис Денбай – очень богатая леди, сэр, если вы простите меня за столь неучтивое замечание. На самом деле очень богатая и привлекательная. Она была очень увлечена мистером Тормодом, полагаю, они могли даже пожениться. При условии, конечно, отсутствия у мистера Тормода других отношений.
Питт прекрасно понял намек.
– Так вы полагаете, Бивен, что это мистер Тормод, а не мисс Элоиза, отравил миссис Спенсер‑Браун?
На лице дворецкого не дрогнул ни единый мускул.
– Похоже на то, сэр. Да и к чему мисс Элоизе ее убивать?
– Из ревности к любовнице брата, – ответил Питт.
– Отношения с миссис Спенсер‑Браун давным‑давно закончились, сэр. Если бы он и женился, то уж точно не на миссис Спенсер‑Браун, а уж скорее на миссис Денбай – даме богатой и привлекательной, свободной для создания семьи и, вы уж мне простите, страстно того желающей. А миссис Денбай, как вы знаете, жива‑здорова.
Питт повернулся к Харрису.
– Вы осмотрели оранжерею?
– Да, сэр. Никакой белладонны. Но это не означает, что ее там никогда не было. Просто я не думаю, что наш убийца настолько глуп, чтобы оставлять ее там.
– Да уж, – помрачнел Томас. – Совсем не глуп.
– Будет что‑то еще, сэр? – поинтересовался Бивен.
– Нет, благодарю. Не сейчас. – Питт сказал это с неохотой, но отдавая должное. – Спасибо за помощь.
Бивен едва заметно поклонился.
– Всегда пожалуйста, сэр.
– Черт! – выругался инспектор, как только счел, что дворецкий его уже не услышит. – Будь оно все проклято!
– Пока на что угодно готов поспорить, вам бы и самому хотелось, чтобы он оказался прав, – чистосердечно заметил Харрис. – Смысл есть, и немалый. Богатая и привлекательная вдова, как он и говорит. Бывшая любовница, угрожающая все разрушить, доставляющая одни беспокойства. На кону – весьма приличный куш. Сколько мы знаем таких примеров! И ничего ведь не докажешь.
– Знаю! – яростно воскликнул Питт. – Знаю, черт побери, что не докажешь!
Они вышли в прихожую и увидели спускающегося по лестнице доктора Малгру. Глаза его были слегка затуманены, растрепанные волосы дыбом стояли на макушке. Должно быть, приехал присмотреть за мисс Элоизой.
– Доброе утро, – пробурчал Питт.
– Ужасное, просто ужасное, – согласился Малгру – не со словами Питта, но с тоном его голоса. – Мы потеряли Тормода, как вы знаете. Повреждения оказались слишком серьезными, и сердце в итоге не выдержало. – Губы его растянулись в робкой улыбке. – Как же голова‑то раскалывается! Полагаю, срочно необходимо похмелиться. Очень вам обязан, Питт. Хороший вы парень. Составите мне компанию? Позовите‑ка Бивена. Я сию же минуту должен что‑то выпить, чтобы унять эту боль. Не следовало в моем‑то возрасте пить шампанское, а затем еще и вставать ни свет ни заря. Это против природы.
– Шампанское? – уставился на него Питт.
– Да, знаете ли, такая шипучая гадость… Нет лучше ничего шипящей пены. Я выпью все до капли – да, да, да! – пропел он мягким, весьма приятным баритоном. – Я выпью все до капли – да, да, да!
Питт натянуто улыбнулся, хотя эти слова и вызвали болезненные воспоминания.
– Спасибо, – сказал Малгру, пожимая ему руку. – Вы – благородный человек.

Когда Питт явился домой вечером, Шарлотта уже ждала его. Едва он переступил через порог, как она поняла, что случилось нечто расстроившее мужа и озадачившее. День выдался теплым, окна небольшой гостиной выходили на юг. Она открыла те, за которыми находился сад, и теперь в воздухе витал запах свежей травы. В высокой вазе, распространяя резкий и чистый, как весенний дождь, аромат, стояли несколько нарциссов.
– В чем дело? – В другое время она бы дождалась, пока он сам скажет, но только не в этот вечер. – Что случилось, Томас?
– Тормод умер. – Он снял плащ и бросил на диван. – Скончался этим утром.
Шарлотта не обратила на упавший плащ ни малейшего внимания.
– Ох. – Она заглянула ему в глаза, пытаясь распознать новости по боли в них. Этого было бы достаточно. – Что еще?
Питт улыбнулся, и была в этой улыбке какая‑то внезапная нежность. Он протянул руку, и она прильнула к ней.
– Что еще?
– Амариллис Денбай пришла в полицейский участок и заявила, что это Элоиза убила Мину. Сказала, что давно об этом догадалась, но ничего не говорила, чтобы защитить Тормода. Теперь, когда он умер, молчать уже не имеет смысла.
– Ты ей веришь? – спросила Шарлотта осторожно. Ее собственный рассудок хотел отвергнуть эту мысль, но она знала, что убийство не всегда кроется там, где его легко понять или возненавидеть. Иногда под тем, что кажется светом, скрывается тьма.
– Я побывал на месте преступления. – Томас вздохнул и сел, притянув ее к себе. – Нашел улику. Не знаю, счел бы суд ее неопровержимой, но мог бы. Впрочем, это не важно, потому что наверняка я могу сказать лишь одно: в том доме кто‑то побывал, но дворецкий клянется, что это был Тормод. Упорно стоит на своем, но правда это или же он просто защищает Элоизу, я не знаю. И, вероятно, никогда не узнаю.
– А зачем Элоизе убивать Мину? – спросила она.
– Из ревности. Не хотела делить с ней Тормода.
– Тогда она должна была бы убить Амариллис. Амариллис была единственной, на ком он мог жениться, – возразила Шарлотта. – Он не мог жениться на Мине – та не представляла опасности. Она никогда не могла быть кем‑то большим, чем любовница, и я не уверена, что и таковой‑то была.
– Именно это и сказал Бивен…
– Дворецкий?
– Да.
– У Амариллис тоже сильно развито чувство собственника. – Шарлотта задумалась, прокручивая в голове мысли и воспоминания. – Она так ненавидит Элоизу, что вполне могла прийти к тебе и солгать. Даже теперь, после смерти Тормода, она продолжает ее ненавидеть.
– Не волнуйся, я не стану арестовывать Элоизу. – Томас сжал ее руку. – Нет никаких доказательств.
Она отклонилась и посмотрела ему прямо в глаза.
– А сам ты как думаешь?
Он на какое‑то время задумался, но не сводил с нее глаз, словно пытался прочитать и ее мысли тоже.
– Мне кажется, это был Тормод. Думаю, Мина была слишком назойлива, докучала ему, а он хотел жениться на Амариллис – из‑за ее денег, помимо всего прочего, – и убил Мину, пока та не начала чесать языком направо и налево. Возможно, она ему угрожала.
Шарлотта продолжала размышлять. Бедная Амариллис была так увлечена Тормодом, что это разрушило в ней доброту и силу дружбы, не оставив места для другой любви или хотя бы любезности. Теперь она и Элоиза даже не смогут утешить друг дружку.
– До чего ж странные вещи может сотворить одержимость, – промолвила Шарлотта вслух. – Она так ужасна! Такое впечатление, что пожирает все остальное, все прочие ценности.
Она подумала о Кэролайн и Аларике, но решила о них не упоминать. Уж лучше все это забыть, даже Питту, особенно теперь, после того как Эдвард встал на путь исправления. Накануне вечером он свозил Кэролайн в театр «Савой», где давали «Микадо», и вдобавок подарил ей гранатовую брошь.
Замечал ли когда‑либо Поль Аларик, какой властью он располагает, как легко пробуждает в женщинах чувства? У него был такой тип лица, под которым угадывались бурные потоки страсти – прежде всего подобное предположение строилось на романтическом стремлении женщин ко всему загадочному, их желании убежать от знакомых мужчин, которых, как им казалось, они могли читать как открытую книгу. Ощущал ли он сам подобные приливы страсти, Шарлотта не знала, но в последний миг, когда они с Кэролайн покидали его, беспомощно глядевшего их вслед, растерянность зияла на его лице открытой раной. За одно уже это она всегда будет думать о нем хорошо.
Тормод пробудил не менее неистовое желание в Амариллис. Что‑то в нем, какое‑то качество тела или души очаровало ее настолько, что она уже не могла думать ни о ком другом. Должно быть, он обладал непреодолимым обаянием, магнетизмом, стиравшим все прочие суждения.
Разумеется, любила его и Элоиза – как‑никак они всю жизнь были вместе. Неудивительно, что Амариллис, вычеркнутая из всех этих лет, ревновала…
Внезапно ужасная мысль промелькнула у нее в голове, столь мерзкая, что она не могла даже упомянуть о ней, но и от одного лишь дуновения ее как будто пронизало холодом.
– В чем дело? – спросил Томас. – Ты вся дрожишь.
Мысль была столь отталкивающей, что Шарлотта не смогла ее озвучить даже перед мужем. Теперь, раз уж она об этом подумала, нужно побеседовать с Элоизой и посмотреть, правда ли это, но не сегодня… и, быть может, ей не следует ничего говорить Питту?
– Просто рада, что все это закончилось, – ответила она и, придвинувшись поближе, вновь взяла мужа за руку. То, что пришлось солгать, ее не обеспокоило. В конце концов, это лишь догадка.

С утра Шарлотта облачилась в самые темные свои одежды и поймала омнибус. Она вышла на ближайшей к Рутленд‑плейс остановке и пешком преодолела оставшуюся часть пути. К Кэролайн заходить не стала, решив, что если ее никто не увидит, то она и вовсе умолчит об этом визите.
Дверь открыл лакей.
– Доброе утро, миссис Питт, – промолвил он вполголоса и, отступив в сторону, позволил ей войти.
– Доброе утро, – ответила она степенно. – Я пришла выразить свои соболезнования. Быть может, если мисс Лагард не очень плохо себя чувствует, она меня примет?
– Я спрошу, мэм, если вы соблаговолите пройти сюда. Мистер Тормод в маленькой столовой, но там, смею заметить, довольно‑таки прохладно.
На мгновение Шарлотта удивилась, услышав, что о Тормоде говорят так, словно он жив, затем поняла, что тело выставили для прощания и что тем, кто приходит выказать последние знаки уважения, предлагают взглянуть на усопшего. Быть может, от нее ожидали того же?
– Благодарю. – После некоторых колебаний она отправилась посмотреть на мертвеца.
Комната – темная и холодная, как и сказал лакей, – несла в себе какой‑то особенный дух тления. Стены и ножки столов были затянуты черным крепом, буфет завешан куском черной ткани. Тормод лежал в темном полированном гробу, поставленном на стол; газовые лампы не горели. Пробивавшиеся сквозь ставни солнечные лучи освещали помещение рассеянным, почти ярким светом, и Шарлотта волевым усилием заставила себя подойти к столу и взглянуть на умершего.
Глаза его были закрыты, и все равно у нее сложилось впечатление, что выражение лица какое‑то неестественное, неумиротворенное. Смерть забрала душу, но, едва лишь увидев эти черты, Шарлотта безошибочно поняла, что последней эмоцией усопшего была ненависть – бессильная, разъедающая ненависть.
Она отвела взгляд, напуганная, плененная чем‑то холодным и всеобъемлющим, что росло в ее мозгу, укореняясь все глубже и глубже.
Дверь бесшумно открылась, и, помедлив на пороге, в комнату вошла Элоиза.
Теперь они стояли лицом к лицу по разные стороны от тела, и это оказалось гораздо тяжелее, нежели Шарлотта полагала.
– Сожалею, – неловко промолвила она. – Элоиза, я так сожалею.
Элоиза ничего не сказала, но, подняв глаза, посмотрела на Шарлотту прямым, почти любопытным взглядом.
– Вы ведь так его любили, – продолжала Шарлотта.
Что‑то дрогнуло на лице Элоизы, но она по‑прежнему молчала.
– Но в той же степени вы ведь его и ненавидели? – Произнести эти слова Шарлотте оказалось легче, чем она думала. Сострадание возобладало над смятением и страхом. Ей хотелось подойти и прикоснуться к Элоизе, обнять ее, прижать к себе, чтобы согреть, вдохнуть собственную жизнь в ее застывшее тело.
Задержав на мгновение дыхание, Элоиза тяжело вздохнула.
– Как вы узнали?
Шарлотта не ответила. Это пришло из собранных воедино впечатлений, взглядов, слов, выуженных из темных соображений разума, прятавшихся где‑то в глубине мозга, потому что они запрещались и казались ужасными сами себе.
– Именно это было известно Мине, не так ли? – спросила Шарлотта. – Вот почему он убил ее, а совсем не из‑за бывших романов или возможной женитьбы на Амариллис.
– Он бы женился на Амариллис, – мягко сказала Элоиза. – Я бы не возражала против этого… как и против того, что он не любил меня больше…
– Но она бы не вышла замуж за него, – ответила Шарлотта. – Только не после того, как Мина всем рассказала бы, что вы и Тормод были не только братом и сестрой, но и любовниками. – Теперь, когда их произнесли, слова эти уже не пугали, их можно было повторять, а стоящей за ними правде смотреть в лицо.
– Может, и нет.
Элоиза смотрела вниз, на лицо умершего. Похоже, ей было все равно, и Шарлотта вдруг поняла, что отнюдь не добралась до самой сути. Она знала еще не всю правду, и та, которую она не знала, была еще хуже. Ненависть Элоизы к самой себе, отчаяние были не просто осознанием инцеста и последующего неприятия, более глубокого, чем все известное дотоле.
– Сколько вам было лет, когда это началось? – спросила Шарлотта.
Элоиза вытянула руку и коснулась савана.
– Тринадцать.
Шарлотта почувствовала, как где‑то внутри зарождаются слезы, и ощутила столь глубокую и всеобъемлющую ненависть к Тормоду, что смогла посмотреть на его искалеченное тело и мертвое лицо без сострадания, так холодно, будто он был рыбиной на рыночном прилавке.
– Вы ведь не убивали Мину?
Элоиза покачала головой.
– Нет, но это не имеет значения, потому что я все равно виновна. И пусть полиция считает так, как считает.
Шарлотта открыла и закрыла рот.
– Я позволила Тормоду убить моего ребенка. – Голос Элоизы упал почти до шепота. – Я была примерно на четвертом месяце беременности. Поняла это не сразу – знала слишком мало. Потом, когда я поняла, сказала Тормоду. Это было, когда я только познакомилась с вами. Мы поехали в деревню не из‑за смерти Мины. Мне сделали аборт. Я только там и узнала. Тормод сказал, что так нужно, потому что я не замужем и то, чем мы занимались, неправильно. Он сказал, что ребенок еще не сформировался, что это будет просто как… как небольшой сгусток крови.
Элоиза так побледнела, что Шарлотта испугалась, как бы она не упала, но не отважилась сдвинуться с места, чтобы помочь ей. Слова шли из агонии столь глубокой, что она могла взорваться.
– Он солгал мне. Это был мой ребенок!
Шарлотта почувствовала, как по щекам побежали слезы, и руки непроизвольно потянулись к животу, где, в чреве, находился ее собственный ребенок.
– Это было мое дитя, – сказала Элоиза. – Мне даже не позволили к нему прикоснуться. От него сразу же избавились.
Тишина наполнила комнату, но теперь уже ничто не могло сдержать боль.
– Вот почему я убила его, – сказала наконец Элоиза. – Как только почувствовала себя лучше, он предложил мне прокатиться в карете. Я вытолкнула его из экипажа, и он попал под копыта лошадей и колеса другой кареты. Это его не убило, только покалечило. Мы привезли его домой, и там, наверху, страдая от невыносимой боли, зная, что никогда больше не будет ходить, он и лежал. Я поднималась туда и смотрела на него. Вы знали, что он был парализован? Не мог двигаться, не мог даже говорить – лишь смотрел на меня с ненавистью столь сильной, что у него от нее должно было гореть все тело. Мой родной брат, которого я любила всю жизнь. Я стояла в изножье кровати и смотрела на него. Я ни о чем не сожалела. Я ненавидела себя и ненавидела его. Меня даже посещали мысли о самоубийстве. Не знаю, почему я себя не убила. Но его мне было не жаль. Я просто не могла его пожалеть… Я все еще вижу тельце моего ребенка – мысленно. Врач сказал, что я больше никогда не смогу иметь детей. Вот что они со мной сделали.
Шарлотта наконец пошевелилась. Она обошла гроб и опустила крышку; затем бережно взяла руку Элоизы в свои.
– Вы скажете полиции? – тихо спросила та.
– Нет. – Шарлотта обняла ее и, стараясь не разрыдаться, крепко прижала к себе. Нужно себя контролировать. Она сделала глубокий вдох. – Нет. Он отравил Мину – его бы и так за это повесили. Не нужно было убивать его, но что сделано, то сделано. Я никому не скажу об этом ни слова.
Мало‑помалу напряжение спало, и голова Элоизы упокоилась на плече Шарлотты. Наконец, впервые с тех пор, как ей показали крошечное тельце ее ребенка, она зарыдала.
Долго еще – казалось, целую вечность – они стояли вместе позади закрытого гроба, не стесняясь своих слез, деля боль на двоих. И лишь когда в дверях появился Иниго Чаррингтон и Шарлотта увидела в его глазах сочувствие и любовь, она наконец отстранилась от Элоизы.