Энн Перри 
Туман над Парагон‑уок

Томас Питт – 3

Энн Перри
«Туман над Парагон‑уок»

Глава 1

Инспектор Томас Питт взглянул на девушку, и его охватило непреодолимое чувство утраты. Он никогда не встречал ее раньше, при жизни, но был глубоко опечален при мысли о том, сколько всего она в этой жизни не успела.
Девушка была стройной, с блестящими темными волосами – все еще ребенок в свои семнадцать лет. На белом столе морга она выглядела хрупкой; казалось, дотронься до нее, и она сломается. Но девушка боролась за свою жизнь – на руках у нее были видны синяки.
Она была в дорогом шелковом платье цвета лаванды, шею украшала золотая цепочка с жемчугом – красивые безделушки, которые Томас никогда не мог себе позволить. Они гляделись простовато перед лицом смерти – и тем не менее Питту очень хотелось иметь возможность подарить такие вещицы своей Шарлотте.
При мысли о жене, находящейся сейчас в безопасности уютного дома, у него сжалось сердце. Любил ли какой‑нибудь мужчина эту девушку так же, как он сам любил Шарлотту? Был ли кто‑то, для кого вдруг, в один миг исчезло все чистое, яркое и нежное, весь смех и радость внезапно оборвались вместе с уходом из жизни этого хрупкого создания?
Инспектор заставил себя снова посмотреть на девушку; его взгляд избегал раны в ее груди и ручейка крови, к этому времени уже подсохшей. Белое лицо было невыразительным. Выражение удивления – или ужаса – разгладилось, черты заострились.
Она жила на Парагон‑уок – в очень богатом, очень модном и, без сомнения, очень праздном квартале. У Томаса не было с убитой ничего общего. Всю жизнь он вкалывал – с тех пор, как ушел из хозяйского поместья, где так же вкалывал его отец; ушел, не имея ничего, кроме картонной коробки с расческой и сменной рубашкой, а также некоторых знаний, которые он получил, присутствуя на уроках хозяйского сына. Питт навидался достаточно нищеты и отчаяния на задворках элегантных улиц и скверов Лондона. Такого, чего эта девушка никогда не видела даже во сне.
Томас мысленно усмехнулся при воспоминании о том, как была напугана Шарлотта, когда он в первый раз описывал ей эти районы – в те времена он служил простым полицейским и расследовал убийства на Кейтер‑стрит, а она была дочерью хозяина дома Эллисонов. Ее родители ужаснулись, заполучив Питта в свою семью; а уж когда им приходилось представлять его в обществе… От Шарлотты потребовалась необычная смелость, чтобы выйти за него замуж. При мысли об этом Томаса охватил жар, и его пальцы вцепились в край стола.
Уже в который раз Питт посмотрел на лицо мертвой девушки, и в нем снова закипела злость на то, что ее жизнь оборвалась так рано, что она еще ничего не успела испытать – и уже никогда не испытает; что для нее все закончилось.
Он отвернулся.
– Прошлой ночью, как стемнело, – мрачно произнес констебль, стоящий позади него. – Грязное дело. Знаете Парагон‑уок, сэр? Классный квартал, доложу я вам. Люди из высшего общества. По крайней мере, большинство из них…
– Да, – сказал Питт с отсутствующим видом.
Конечно, он знал. Это была часть его района.
Он умолчал лишь о том, почему знал Парагон‑уок так хорошо: у сестры Шарлотты, Эмили, там был дом. Питт никогда не забывал об этом. Если Шарлотта вышла замуж за человека, стоящего ниже ее на социальной лестнице, Эмили соединила свою судьбу с тем, кто по общественному положению был выше ее, и стала теперь леди Эшворд.
– Совсем не то, что можно ожидать в таком месте, как это, – продолжил констебль, неодобрительно щелкнув языком. – И куда все катится? Сначала январское убийство генерала Гордона каким‑то дервишем, или кем он там был; теперь вот насильник свободно разгуливает по Парагон‑уок… Кошмар какой‑то! Бедная молодая девушка… Выглядит так невинно, как овечка, верно? – Он с мрачным видом уставился на мертвое тело.
Питт резко развернулся:
– Вы сказали «изнасилована»?
– Да, сэр. Разве в участке вам не сказали?
– Нет, Форбс, не сказали, – ответил Питт более резко, чем ему хотелось бы, чтобы скрыть обиду. – Они сказали только, что произошло убийство.
– Ну что ж, и убийство тоже, – резонно добавил Форбс. – Бедняжка… Мне кажется, что лучше двинуться на Парагон‑уок прямо сейчас, пока еще утро, и поговорить со всеми тамошними людьми.
– Да, – согласился Питт.
Здесь делать было нечего. Причина смерти была очевидной – удар длинным, остро заточенным ножом шириной, по крайней мере, в один дюйм. Единственная рана, которая оказалась смертельной…
– Точно. – Форбс последовал за Питтом, его тяжелые башмаки загромыхали по каменным ступеням.
На улице Томас с удовольствием вдохнул свежий летний воздух. Деревья уже полностью покрылись листвой. В восемь часов утра было тепло. Где‑то в конце улицы раздавался цокот копыт – там ехал двухколесный экипаж; что‑то насвистывал мальчишка на побегушках, спеша по своим делам…
– Мы пойдем пешком, – сказал Питт.
Он широко шагал. Его плащ развевался на ветру На голову была натянута шляпа. Форбс семенил рядом с ним. Еще задолго до Парагон‑уок констебль стал ужасно задыхаться, страстно желая про себя, чтобы впредь ему больше не доводилось исполнять служебные обязанности в паре с Питтом.
Парагон‑уок был улицей с частными домами, очень элегантной, выходящей на открытый парк с цветочными клумбами и идеально высаженными деревьями. Аллея длилась около тысячи ярдов. В это утро улица выглядела словно выбеленной солнечным светом – и совершенно тихой. На ней не было ни души – даже какого‑нибудь мальчишки, помощника садовника. Слух о трагедии, конечно, уже распространился по кварталу. Слуги собрались на кухнях и в кладовых и судачат. Да и хозяева наверху тоже наверняка уже обсуждают это событие за завтраком.
– Фанни Нэш, – сказал Форбс, наконец‑то успокоив дыхание, когда Питт остановился.
– Что?
– Фанни Нэш, сэр, – повторил Форбс. – Так ее звали.
– Да.
На мгновение к Томасу вернулось чувство потери. Еще вчера в это время она была живой; сидела за одним из этих классических окон, решая, что надеть; втолковывала своей служанке, что нужно отложить для нее; планировала, кому нанести визит, какие сплетни распустить, а какие, напротив, приберечь… Какие прелестные мечты гуляли у нее в голове, в самом начале лондонского лета?
– Номер четыре, – Форбс подтолкнул Питта под локоть.
Про себя Томас ругнул его за бездушие, хотя тут же признал, что это несправедливо. Для Форбса здешний мир был совершенно чужим – более чужим, чем кварталы Парижа или Бордо. Констебль привык к женщинам в простых платьях, работающим от рассвета до заката; к большим семьям, ютившимся в нескольких заставленных мебелью комнатах, пропахших кухней, отхожими местами и испарениями человеческих тел. Форбс не размышлял о жизни людей из шикарных домов; людей под покровами шелковых одежд и под броней утонченных манер. Не имея дисциплины труда, они изобрели дисциплину этикета, которая стала управлять ими. Констебль не мог понять этого.
Будучи полицейским, Питт знал, что люди его профессии должны пользоваться входом, предназначенным для торговцев. Но и сейчас он не собирался делать то, что отказывался делать всю свою жизнь.
Слуга, подошедший к парадной двери, имел мрачное, ничего не выражающее лицо. Он смотрел на Питта с высокомерным пренебрежением, удовольствие от которого, впрочем, было несколько испорчено тем, что Томас был на несколько дюймов выше его.
– Инспектор Питт, из полиции, – сухо представился Томас. – Могу я поговорить с мистером и миссис Нэш?
Он уже собирался войти, но слуга твердо стоял у него на пути.
– Мистера Нэша нет дома. Я схожу и узнаю, захочет ли миссис Нэш принять вас, – сказал он с явной неприязнью, затем нехотя сделал полшага назад. – Вы можете подождать в холле.
Питт огляделся. Изнутри дом был больше, чем казался снаружи. Он имел большую парадную лестницу, ведущую на площадку второго этажа, которая расширялась в обе стороны. В холле располагались полдюжины дверей. Поднаторев в розыске украденных ценностей, Томас стал немного разбираться в изобразительном искусстве; поэтому при виде картин на стенах он смог заключить, что те были действительно хороши и могли бы удовлетворить самый взыскательный вкус. Сам Питт предпочитал картины современной импрессионистской школы с размытыми линиями, облаками и водой, сливающимися в дымке света. Был здесь еще один портрет, написанный в манере Берн‑Джонса, который привлек внимание Томаса. На нем была изображена женщина необыкновенной красоты – блестящая, гордая и чувственная.
– Господи! – просипел Форбс, буквально потеряв дыхание при виде всей этой роскоши.
Питт понял, что констебль раньше никогда не бывал в таких домах, как этот, – разве что в комнатах для прислуги. Инспектор испугался, что неуклюжесть Форбса испортит все дело.
– Почему бы тебе не пойти расспросить слуг? – предложил он. – Может быть, дворецкий или служанка выходили на улицу в это время… Люди сами не понимают, как много всего они замечают.
Форбс колебался. С одной стороны, ему хотелось остаться и продолжить знакомство с этим новым для него миром. С другой – еще больше ему хотелось вернуться в более знакомую ему сферу и начать делать что‑то, в чем он разбирался. Наконец констебль пришел к естественному для себя решению.
– Правильно, сэр! Да, я так и сделаю. Можно также порасспрашивать в других домах. Как вы верно заметили, люди не помнят, что они видели, до тех пор пока их не тряхнешь хорошенько, верно?
Вернувшийся слуга провел Питта в комнату для утренних приемов и ушел. Через пять минут появилась Джессамин Нэш. Томас сразу же узнал ее. Это была та самая женщина с портрета в холле – с теми же широко расставленными глазами, прямым взглядом, с тем же ртом, блестящими волосами, густыми и мягкими, как летнее поле. Сейчас она была одета в черное, но это никак не омрачало ее красоты. Она стояла прямо, немного задрав подбородок.
– Доброе утро, мистер Питт. Что вы хотели спросить у меня?
– Доброе утро, мэм. Прошу прощения за то, что должен побеспокоить вас при столь трагических обстоятельствах…
– Я понимаю, что это необходимо. Вам не нужно извиняться. – Она ходила по комнате с необычайной грацией, не присев и не предложив сесть ему. – Естественно, вы должны расследовать, что случилось с Фанни, с бедной девочкой… – На мгновение ее лицо застыло. – Она была еще ребенком, вы знаете… очень невинной, очень… юной.
Эти слова совпадали с оценкой самого Питта – чрезвычайно юная.
– Я сожалею, – тихо произнес Томас.
– Спасибо.
По ее тону инспектор не понял, верит ли миссис Нэш, что он действительно сожалеет, или она принимает его слова за простую вежливость, выказываемую в силу приличий. Томасу захотелось убедить ее в искренности своих чувств. Впрочем, какое ей дело до участия какого‑то полицейского…
– Скажите мне, что случилось. – Он рассматривал спину миссис Нэш, пока та стояла у окна. Она была очень стройной; линия плеч, укрытых шелком, выглядела изысканно мягкой. Голос хозяйки дома, когда она начала говорить, не выражал никаких эмоций, как будто она повторяла нечто хорошо отрепетированное заранее.
– Я была дома вчера вечером. Фанни жила здесь со мной и моим мужем. Она была сестрой моего мужа, сестрой по отцу. Я полагаю, что вы это уже знаете. Ей было всего семнадцать лет. Она была помолвлена с Алджерноном Берноном, но свадьбу отложили по крайней мере на три года – до тех пор, пока ей не исполнится двадцать.
Питт не прерывал ее. Он редко прерывал кого‑либо. Даже незначительные замечания, казалось бы, совершенно не относящиеся к делу, могут позднее сыграть свою важную роль – например, выдадут скрываемые чувства, а то и нечто большее. Томас хотел узнать все, что мог, о Фанни Нэш; как другие люди воспринимали ее, и что она значила для них.
– Такой срок может показаться очень долгим для помолвки, – продолжала Джессамин, – но Фанни была очень молода. Она росла одна, вы понимаете. Мой свекор женился во второй раз. Фанни на двадцать лет моложе моего мужа. Она всегда казалась ребенком. Не то чтобы простушкой… – Миссис заколебалась, и Питт заметил, что ее длинные пальцы поигрывают фарфоровой фигуркой на столе, крутя ее туда‑сюда. – Просто… – Она искала подходящее слово. – Бесхитростная… невинная.
– И она должна была жить здесь, с вами и вашим мужем, до своего замужества?
– Да.
– Почему так?
Миссис Нэш посмотрела на Томаса с удивлением. Ее голубые глаза были просто ледяные, в них не стояло слез.
– Ее мать умерла. Естественно, мы предложили ей дом. – Она холодно и чуть заметно улыбнулась. – Молодые девушки из хорошей семьи не живут одни, мистер… извините… я забыла ваше имя.
– Питт, мэм, – ответил Томас с той же холодностью. Он был раздражен. Удивительно, что он еще мог быть чувствительным к неуважению после стольких лет такой работы. Впрочем, Питт не показывал этого, мысленно улыбаясь. Шарлотта была бы сейчас разъярена; слова вылетали бы из ее рта в тот же момент, как приходили ей в голову. – Я думал, она могла бы остаться со своим отцом.
Улыбка все‑таки прорвалась на поверхность, выражение лица Томаса смягчилось. Джессамин ошибочно приняла это за самодовольство. Краска прилила к ее необыкновенно красивому лицу.
– Фанни предпочла жить с нами, – сухо произнесла она. – Это понятно. Девушка не должна появляться в свете без сопровождения – предпочтительно сопровождения леди из ее собственной семьи, которая может дать ей при случае верный совет. Я всегда была рада делать это. Вы находите это правильным, мистер… Питт? Вы же не просто потворствуете своему любопытству? Впрочем, наш образ жизни, вероятно, совсем не знаком вам.
Томас уже приготовил язвительный ответ, но вспышка гнева могла привести к разрыву отношений, а он не мог позволить себе враждовать с миссис Нэш. Инспектор поморщился.
– Может, это и не важно. Пожалуйста, продолжите ваше описание вчерашнего вечера.
Прежде чем начать говорить, Джессамин глубоко вздохнула, очевидно, принимая какое‑то решение; потом пересекла комнату, подошла к полке над камином, уставленной фотографиями, и заговорила таким же ровным голосом, как и раньше:
– Фанни провела абсолютно обычный день. Конечно, у нее не было никаких обязанностей по дому… Я делала все. Утром она написала письма, заполнила свой дневник и в заранее установленный час встретилась с портнихой. Пообедала здесь, дома, затем после обеда села в экипаж и поехала наносить визиты. Она говорила мне, куда едет, но я забыла. Насколько я могу помнить, люди, которых она посещала, были всегда одни и те же, и это вряд ли имеет какое‑либо значение. Если вы пожелаете, то можете узнать у кучера. Обедали мы дома. Леди Помрой навестила нас. Очень скучная персона, но семейные обязательства… Впрочем, вам не понять.
На лице Питта не отразилось никаких иных чувств, кроме вежливого интереса.
– Фанни уехала рано, – продолжала миссис Нэш. – Она еще не полностью усвоила правила этикета. Иногда я думаю, что она была еще слишком молода для выхода в свет. Я пыталась обучить ее, но она несколько простовата. В ней, кажется, совершенно отсутствовала способность притворяться. Даже простейшее увиливание для нее – пытка. Она уехала, чтобы выполнить мелкое поручение, какая‑то книжка для леди Камминг‑Гульд… По крайней мере, она так сказала.
– Вы думаете, что это было не так? – спросил Томас.
Легкая дрожь пробежала по лицу хозяйки дома, но Питт не понял, из‑за чего. Шарлотта, возможно, могла бы объяснить ему это, но ее не было рядом.
– Я думаю, что все было так, как она сказала, – ответила Джессамин. – Как я уже объясняла вам, мистер… э… – Она махнула рукой в раздражении. – Бедная Фанни не умела обманывать. Она была бесхитростной, словно ребенок.
Питт редко видел бесхитростного ребенка. Бестактного – может быть; но большинство детей, которых он припоминал, обладали естественной хитростью лисы и упрямством финансиста, хотя, конечно, некоторые из них и были добродушны. Кстати, уже третий раз Джессамин упомянула о незрелости Фанни…
– Хорошо, я могу спросить об этом леди Камминг‑Гульд? – сказал Томас с улыбкой, которая, как он надеялся, была такой же простодушной, как и у Фанни.
Леди Нэш резко отвернулась от него, высокомерно приподняв одно плечо, словно его лицо внезапно напомнило ей, кем он является, и что нужно указать надлежащее ему место.
– Леди Помрой ушла, и я была одна, когда… – Ее голос вдруг задрожал, и в первый раз она, казалось, потеряла самообладание. – Когда Фанни вернулась. – Джессамин попыталась не всхлипывать, но ей это не удавалось. Она вынуждена была достать носовой платок, смять его, и эти неловкие движения словно помогли ей вернуться в разговор.
– Фанни вошла и упала прямо мне на руки. Я не знаю, откуда у бедной девочки нашлись силы, чтобы пройти так далеко. Удивительно. Она умерла почти сразу же после этого.
– Я очень вам сочувствую.
Миссис Нэш посмотрела на Томаса; ее лицо было лишено каких бы то ни было эмоций, будто она спала. Затем она провела рукой по юбке из тяжелой тафты, может быть, вспомнив о крови, которая была на ней вчера ночью.
– Она сказала что‑нибудь? – тихо спросил Питт. – Хоть что‑то?
– Нет, мистер Питт. Она была еле жива к тому времени.
Инспектор чуть повернулся, чтобы взглянуть на широкие французские двери.
– Она вошла отсюда? – Это был единственный путь, которым можно было пройти, не встретив слугу, и вопрос казался довольно естественным.
Ее снова затрясло.
– Да.
Томас подошел к дверям и выглянул наружу. Так… маленький газон, пустой участок, окруженный лавровыми кустами, и поросшая травой дорожка позади них. Между этим садом и следующим стояла стена. Без сомнения, к тому времени, как Питт закроет это дело, он будет знать во всех подробностях каждый уголок всех этих дворов – если только не произойдет что‑то неожиданное, и появится простой ответ. Но покамест такового не было, и Томас вернулся к хозяйке дома.
– Есть ли какая‑нибудь дорожка, которая соединяет ваш сад с другими вдоль этого проезда? Калитки или двери в стене?
И снова ни тени эмоций на ее лице.
– Да, но вряд ли она выбрала этот путь, чтобы прийти сюда. Она была у леди Камминг‑Гульд.
Томас должен послать Форбса по всем садам проверить, есть ли там следы крови. Рана, такая как эта, должна оставить изрядные пятна. Кроме того, можно найти сломанные растения или отпечатки следов на гравии или траве.
– Где живет леди Камминг‑Гульд? – спросил Томас.
– С лордом и леди Эшворд, – ответила Джессамин. – Она их тетушка, кажется, и приехала нынче на открытие сезона балов.
С лордом и леди Эшворд… Итак, Фанни Нэш в ночь, когда была убита, находилась в доме Эмили… Память снова вернула Томаса к Шарлотте и Эмили – как он впервые увидел их на Кейтер‑стрит, когда расследовал серию убийств в тех местах. В то время каждый боялся каждого, глядя другими глазами на друзей и даже на родственников. Все подозревали всех, и эти невысказанные подозрения могли бы отравить их носителю всю оставшуюся жизнь. Родственные отношения уже начинали шататься и разваливаться под тяжестью этих подозрений… Теперь насилие и грязные, безобразные тайны снова были близко – возможно, как раз в этом самом доме. Кошмары вернулись. Леденящие душу вопросы, о которых было боязно даже подумать, снова вставали во плоти.
– Имеются ли проходы между всеми садами? – осторожно спросил Питт, гоня от себя прочь воспоминания о Кейтер‑стрит. – Может, Фанни вернулась таким путем? Был очень приятный летний день.
Леди Нэш посмотрела на него с легким удивлением.
– Я думаю, что это маловероятно, мистер Питт. Фанни ведь была одета в вечернее платье! Она вышла и вернулась по дороге. Должно быть, к ней пристал какой‑то сумасшедший.
В голову Томасу пришла смешная мысль – спросить хозяйку дома, сколько сумасшедших живет на Парагон‑уок. Возможно, она не знает, что на одном конце проезда кучера экипажей ожидают своих хозяев, чтобы забрать их, когда закончится вечер, а у другого конца постоянно дежурит констебль…
Питт перенес вес своего тела с одной ноги на другую и выпрямился.
– Тогда мне лучше всего пойти и поговорить с леди Камминг‑Гульд. Спасибо, миссис Нэш. Я надеюсь, нам удастся раскрыть это дело быстро, и мне не придется часто вас беспокоить.
– Я тоже на это надеюсь, – холодно кивнула Джессамин. – Желаю всего хорошего.

В доме Эшвордов Питт был проведен дворецким в приемную. На лице слуги отражалась внутренняя борьба. С одной стороны, пришедший был полицейским, и его надо бы принимать как нежелательную персону; ему должно быть указано на то, что здесь он находится только в силу досадной необходимости из‑за недавней трагедии. С другой стороны, он был совершенно необычным полицейским – мужем сестры леди Эшворд! Вот к чему приводит женитьба на человеке, который ниже тебя по социальному положению… В конце концов, дворецкий, болезненно скривившись, пошел искать лорда Эшворда. Питт не обиделся – его весьма позабавило затруднительное положение слуги.
Когда дверь открылась, в приемную вошел не Джордж, а сама Эмили. Томас уже забыл, какой очаровательной она может быть и как сильно отличается она от Шарлотты. Эмили была учтива, высокомерна – и роскошно одета по последней моде.
В то время как Шарлотта вела себя крайне прямолинейно, Эмили была слишком практична, чтобы высказываться не думая, и могла быть очень хитрой, если хотела. Конечно, если для этого есть достойный резон. А общество она рассматривала как отличный резон – и могла лгать не моргнув глазом.
Сейчас Эмили вошла, закрыла за собой дверь и посмотрела на Питта.
– Здравствуйте, Томас, – сказала она устало. – Вы, должно быть, здесь по поводу бедняжки Фанни… Я и не думала о такой удаче, что именно вы будете расследовать это дело. Я пыталась придумать, чем могу быть полезна вам в этом деле – помните, как тогда, на Калландер‑сквер? – Она начала говорить громче. – Мы с Шарлоттой проявили тогда изрядную сообразительность… – Затем ее голос понизился до обычного уровня, и лицо помрачнело. – Но тогда все было по‑другому. Во‑первых, мы не знали тех людей при жизни, а это не так болезненно. – Она вздохнула. – Пожалуйста, присядьте, Томас. Вы возвышаетесь, как ветряная мельница. Можете вы одернуть пальто или как это там у вас?.. Я должна поговорить с Шарлоттой. Она позволяет вам выходить без… – Она осмотрела его снизу доверху и отказалась от первоначальной идеи.
Питт провел рукой по волосам, чтобы пригладить их, но от этого они стали только больше топорщиться.
– Вы хорошо знали Фанни Нэш? – спросил он, расположившись на диване и разложив на нем фалды от пальто и свои длинные руки.
– Нет. И… мне стыдно говорить это теперь, но я не очень любила ее. – Эмили состроила извиняющееся лицо. – Она была… скучной. Отличная наперсница для Джессамины. Иногда леди Нэш бывает невыносима, и я время от времени развлекаюсь, придумывая, как бы ее подразнить.
Питт засмеялся. Эмили была так похожа на Шарлотту, что он постепенно проникался к ней теплыми чувствами.
– Но Фанни была такой молодой… Такой наивной…
– Да уж. Она была бесцветной, почти безжизненной. – Выражение лица Эмили изменилось, на нем были видны жалость и смущение, потому что она забыла о смерти и о том, что это означает. – Томас, она была последним человеком в мире, с которым могла произойти столь отвратительная вещь! Кто бы это ни совершил, он должен быть сумасшедшим. Вы должны поймать его, ради Фанни… и ради всех нас!
Множество разных мыслей промелькнуло в голове Питта. Предположения о незнакомцах и бродягах должны быть отметены сразу же. Вполне вероятно, что убийцей был кто‑то, кто жил на Парагон‑уок или где‑то рядом. Ни дежурный констебль на одном конце проезда, ни слуги, ждущие своих хозяев на другом, не видели никого, кто проходил бы мимо. Это не тот район, где можно появиться незамеченным. В принципе это мог быть какой‑нибудь кучер или слуга, которому пришлось долго ждать; возбудившись от выпитого, он позволил себе поприставать к девушке. Возможно, когда она собралась закричать, он и совершил это ужасное преступление…
Но пугало не само оно – пугало то, что в нем мог быть замешан не слуга и не кучер, а кто‑то из живущих на этой улице; тот, кто скрывает под хорошими манерами жестокую и грязную натуру. Очень часто при расследовании крупных преступлений полиция раскрывает грешки поменьше, причиняющие много боли окружающим – такие, например, как всплески злобы и обман…
Впрочем, говорить Эмили об этом не следовало. Несмотря на ее титул и самоуверенность, она оставалась прежней девочкой с Кейтер‑стрит, напуганной и ранимой.
– Вы его найдете? Да? – Ее голос нарушил молчание, требуя ответа. Эмили стояла посредине комнаты, внимательно смотря ему в глаза.
– Обычно находим. – Это было лучшее, что мог сказать Томас, оставаясь при этом честным. Даже если бы он захотел обмануть Эмили, это было бы бесполезно. Как большинство практичных и честолюбивых людей, она была ужасно проницательна, достигла больших успехов в искусстве вежливой лжи и легко читала, как открытую книгу, ложь других людей.
Наконец‑то Питт вспомнил о цели своего прихода в этот дом.
– Она приходила к вам с визитом в этот вечер?
– Фанни? – Глаза Эмили стали чуть шире. – Да. Она вернула книгу, или что‑то вроде того, тетушке Веспасии. Вы хотите поговорить с ней?
Питт сразу же воспользовался этим.
– Да, пожалуйста. Может быть, вам лучше остаться? Если она почувствует себя нехорошо, вы утешите ее… – Томас представил себе пожилую родственницу, чрезвычайно благородного происхождения и очень впечатлительную.
Впервые за сегодня Эмили рассмеялась, прикрыв рот рукой.
– Мой дорогой, вы, видно, не знаете тетушку Веспасию! – Эмили подобрала юбки и плавно проплыла к двери. – Но я обязательно останусь. Именно этого я и хочу!
Хотя Джордж Эшворд, с его ослепительно‑черными глазами и густыми волосами, был неотразимо красив, тем не менее он никогда не мог равняться со своей тетушкой. В данный момент ей было больше семидесяти, но в ее чертах еще сохранились остатки сногсшибательной красоты – четкий овал лица, высоко поднятые скулы и длинный прямой нос. Седые волосы с голубоватым оттенком были тщательно уложены. На ней было шелковое платье сиреневого цвета. Тетушка стояла в дверном проеме и несколько минут смотрела на Питта, затем вошла в комнату, подняла лорнет и стала рассматривать его с близкого расстояния.
– Плохо вижу без этой чертовой штуки, – наконец раздраженно выдала Веспасия. Дышала она очень ровно, как отлично вышколенная лошадь. – Очень необычно. Так вы полицейский?
– Да, мэм. – На какое‑то мгновение Питт потерял дар речи. Он видел, что Эмили вовсю развлекается, и лицо ее прямо светится от удовольствия.
– На что вы смотрите? – спросила Веспасия с вызовом. – Я никогда не ношу черного. Этот цвет мне не идет. Всегда носите то, что вам идет, не обращая ни на кого внимания. Пыталась это сказать Эмили, но она не слушает меня. Весь Парагон‑уок ожидает, что она будет носить черное, – так она и носит черное. Очень глупо. Не позволяйте людям ожидать от вас чего‑то, чего вы не желаете делать. – Она села на диван напротив и стала рассматривать Томаса. Ее тонкие брови вопросительно выгнулись. – В ту ночь, когда Фанни была убита, она заходила ко мне. Я полагаю, что вы об этом знаете и именно поэтому пришли сюда.
Питт вздохнул и постарался совладать со своим лицом.
– Да, мэм. В какое время, скажите, пожалуйста?
– Я не знаю.
– Вы должны знать приблизительно, тетя Веспасия, – Эмили вмешалась. – Это было после обеда.
– Если я сказала, что я не знаю, Эмили, это означает, что я не знаю. Я не смотрю на часы. Я не наблюдаю за временем. Когда люди достигают моего возраста, они не нуждаются в подобной ерунде. Если вам это как‑то поможет, то было темно.
– Очень даже поможет, большое спасибо. – Питт быстро прикидывал в уме. Значит, после десяти – в это время года. А Джессамин Нэш послала слугу за полицией примерно без четверти одиннадцать… – Зачем она приходила, мэм?
– Чтобы сбежать от ужасно скучного обеденного гостя, – не раздумывая, ответила Веспасия. – Элизы Помрой. Я знала ее еще ребенком, и уже тогда она была необычайно скучна. Интересуется только болезнями других людей. А оно кому‑то надо? От собственных тоска берет.
Питт с трудом подавил улыбку, боясь взглянуть на Эмили.
– Она вам сказала это? – поинтересовался он.
Веспасия подумала, стоит ли отвечать ему – ведь глупый же вопрос! – и решила, что стоит. Это короткое размышление ясно отразилось на ее лице.
– Не смешите меня! – сказала она быстро. – Она была ребенком очень даже среднего воспитания – ни достаточно хорошего, ни достаточно плохого, – чтобы быть честной. Она сказала, что возвращает какую‑то книгу или что‑то в этом духе.
– У вас есть эта книга? – Томас не знал, что заставило его задать этот вопрос – вероятно, привычка проверять каждую мелочь. Это почти наверняка было не важно.
– Я думаю, что да, – ответила тетушка, слегка удивившись. – Но я никогда не одалживаю книги, которые нужны мне самой. Поэтому не могу сказать уверенно. Она была честным ребенком. У нее не хватало воображения, чтобы успешно солгать, и она была из тех счастливых людей, которые знали свою ограниченность. Она бы преуспела в жизни, если бы осталась жить. Никаких претензий ни к кому, никакой злобы… Бедное создание.
Юмор и легкость беседы исчезли – так же внезапно, как исчезает зимнее солнце, оставив после себя темноту и холод.
Питт почувствовал, что должен что‑то сказать, но его голос был каким‑то отстраненным, а слова – тривиальными и бессмысленными.
– Она рассказывала что‑нибудь о еще каком‑нибудь своем визите, называла чьи‑нибудь имена?
Веспасию, по‑видимому, затронул тот же холод.
– Нет, – сказала она мрачно. – Она была здесь ровно столько, сколько ей было нужно. Если Элизе Помрой захотелось бы побыть у Нэшей подольше, то Фанни могла бы легко извиниться и проследовать в спальню, не выглядя при этом невежливой. Из слов девочки перед самым ее уходом я поняла, что она намеревается идти прямо домой.
– Она ушла вскоре после десяти? – уточнил Питт. – Сколько времени, по‑вашему, она была здесь?
– Немногим более получаса. Она пришла, когда только начинало темнеть, а ушла, когда наступила полная темнота.
То есть Фанни была здесь приблизительно с без четверти десять до четверти одиннадцатого, подумал Питт. По‑видимому, она прошла немного по Парагон‑уок, перед тем как на нее напали. Здесь стоят большие дома с широкими открытыми подъездами для экипажей и кустами по бокам, в которых легко может спрятаться человек. Но между домами Эшвордов и Нэшей находятся только три дома. Фанни пробыла на улице не более минуты – если только не зашла куда‑нибудь еще…
– Она была помолвлена с Алджерноном Берноном? – Мозг Томаса продолжал работать, ища новые зацепки.
– Весьма подходящая пара, – согласилась Веспасия. – Очень даже приятный молодой человек с вполне удовлетворительными средствами. Трезвые привычки, хорошие манеры; немного скучен, насколько я знаю… В общем, идеальный выбор.
Питт внутренне удивился, не слишком ли много здравого смысла приписывалось семнадцатилетней Фанни.
– Вы не знаете, мэм, – спросил он вслух, – не было ли кого‑нибудь еще, кому она нравилась? – Томас надеялся, Веспасия поймет, что он имеет в виду.
Она смотрела на него, слегка нахмурив брови. За ней, над ее плечом, Питт увидел, как вздрогнула Эмили.
– Я не могу представить себе, мистер Питт, кто, имея такие чувства к ней, мог бы подвергнуть ее такому ужасному насилию. Это, как я предполагаю, вы и пытаетесь у меня спросить.
Эмили закрыла глаза и прикусила нижнюю губу, стараясь удержаться от смеха.
Питт понял, что напоролся на ту манеру разговора, которую он презирал, и обе женщины тоже это поняли. Теперь он должен избежать продолжения беседы и уйти.
– Спасибо, леди Камминг‑Гульд, – Питт встал. – Я уверен, что если вы что‑то вспомните – что, по вашему мнению, сможет нам помочь, – вы дадите нам знать. Благодарю вас, леди Эшворд.
Веспасия слегка кивнула и позволила себе слабую улыбку, а Эмили вышла из‑за дивана, обошла вокруг стола и протянула к нему обе руки.
– Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания Шарлотте. Я сама навещу ее, но не раньше, чем будет закончено это грязное дело. Надеюсь, что оно не будет долгим?
– Я тоже надеюсь. – Томас мягко коснулся ее руки.
На самом деле он не думал, что это дело будет коротким и легким. Расследование никогда не бывает приятным, частенько оно меняет все и всех вокруг. И это очень болезненно.

Питт навестил несколько других домов вдоль Парагон‑уок: дом Алджернона Бернона, дом лорда и леди Дибридж, в котором в это время шел прием, дом миссис Селены Монтегю, очень красивой вдовы, и дом миссис Хотбери. К половине шестого он покинул это тихое, достойное, красивое место и направился назад к грязному, затоптанному и заплеванному зданию, где размещался полицейский участок. К семи часам Томас подошел к парадному входу своего дома. Фасад его был узким и довольно ухоженным, хотя перед домом не было ни дороги для экипажей, ни деревьев – только вымытые и побеленные ступеньки и деревянный настил к калитке на задний дворик.
Питт открыл дверь своим ключом – и сразу же почувствовал, как удовольствие охватывает все его тело. Так происходило всякий раз, когда он попадал в домашние тепло и уют. Он обнаружил, что улыбается. Насилие и преступления остались на улице.
– Шарлотта?
Из кухни слышался звон посуды. Улыбка Томаса стала еще шире. Он прошел через коридорчик и остановился в дверном проеме. Жена стояла на коленях на дощатом полу, а две кастрюльных крышки еще крутились вне ее досягаемости под столом. Шарлотта была в простом платье с белым фартуком, ее блестящие темно‑каштановые волосы выбивались из пучка длинными прядями. Она посмотрела на него, состроила гримасу, нацелилась схватить крышку, но промахнулась. Томас наклонился, подобрал обе крышки и протянул ей другую руку. Шарлотта схватилась за нее, и он подтянул жену к себе. Потом положил крышки на стол и крепко обнял ее. Как было приятно чувствовать свою Шарлотту, ощущать теплоту ее тела и ее ответный поцелуй.
– Кого ты ловишь сегодня? – спросила она через минуту.
Питт сдул волосы с ее лица и тихо сказал:
– Убийцу. И насильника.
– Да… – Ее лицо помрачнело. – Сочувствую.
Легче было бы остановиться прямо сейчас и не говорить ей, что это был кто‑то, кого знала Эмили; кто‑то, живущий на той же улице. Но Шарлотта все равно когда‑нибудь узнает. Эмили обязательно расскажет ей. В конце концов, может быть, Питт раскроет это преступление быстро – если виновным окажется какой‑нибудь пьяный слуга…
Но Шарлотта уже заметила его колебания.
– Кто? – спросила она. Ее первое предположение о причине его беспокойства оказалось неверным. – Она была с детьми?
Томас подумал о малютке Джемайме, которая сейчас спала на верхнем этаже. Шарлотта увидела облегчение на его лице.
– Кто, Томас? – повторила она снова.
– Молодая женщина, девочка…
Она чувствовала, что это было еще не все.
– Ты имеешь в виду – ребенок?
– Нет… нет, ей было семнадцать. Я очень сожалею, радость моя, она жила на Парагон‑уок, всего через несколько домов от Эмили. Я видел Эмили сегодня вечером. Она передавала тебе привет.
Снова вернулись воспоминания о Кейтер‑стрит, о страхе, который проник тогда всюду, затронул и заразил каждого. Шарлотта выпалила мысль, которая первой пришла ей в голову:
– Ты же не думаешь, что Джордж был… как‑то замешан в это дело?
Томас побледнел.
– Боже мой, нет! Конечно нет!
Шарлотта вернулась назад к плите и с остервенением стала тыкать вилкой картошку, проверяя ее готовность. Две картофелины развалились на части. Ей захотелось выругаться, но не в присутствии мужа. Если он все еще смотрит на нее, как на леди, то пусть уж придерживается своих иллюзий…
Какое‑то время назад приготовление еды являлось для Шарлотты большим препятствием, которое она должна была преодолеть. Она очень сильно любила Томаса и была готова на все, лишь бы только он восхищался ею. Ее мать учила Шарлотту, как наиболее эффективно управлять домом и как контролировать выполнение необходимых хозяйственных работ. Она не могла и представить себе, что ее дочь выйдет замуж за человека, статус которого будет гораздо ниже ее, и что ей самой придется готовить еду. Это был нелегкий опыт. Нужно отдать должное Питту, он очень редко смеялся над ней и только однажды потерял терпение.
– Ваш обед почти готов, сэр, – с этими словами она понесла кастрюлю к раковине. – С Эмили все в порядке?
– Кажется, да. – Томас сел на краю стола. – Я познакомился с ее тетушкой Веспасией. Ты знаешь ее?
– Нет. У нас нет тетушки Веспасии. Возможно, она тетушка Джорджа.
– Она должна быть твоей тетушкой, – сказал Питт с грустной усмешкой. – Она точно такая, какой ты можешь стать, когда тебе стукнет семьдесят или восемьдесят лет.
В изумлении Шарлотта оставила кастрюлю в покое и уставилась на него. С болтающимися фалдами пальто Томас напоминал ей огромную летящую птицу.
– И эта мысль не страшит тебя? – спросила она. – Я удивляюсь, как ты еще домой приходишь!
– Она – чудо! – Питт засмеялся. – При ней я чувствовал себя полным идиотом. Она говорила то, что приходило ей в голову, не задумываясь и без малейших сомнений.
– Я не говорю без сомнений, – защищалась Шарлотта. – Иногда это, конечно, случается, но потом я чувствую себя ужасно.
– Ты перестанешь сомневаться, когда тебе будет семьдесят.
– Встань из‑за стола. Я собираюсь положить сюда овощи.
Томас послушно встал.
– Кого еще ты видел? – продолжила она, когда супруги перешли в столовую и начали ужинать. – Эмили рассказывала мне что‑то о людях с Парагон‑уок, хотя я никогда не была там.
– Ты действительно хочешь знать?
– Конечно, хочу! Он еще спрашивает!.. Если кто‑то был изнасилован и убит рядом с домом Эмили, я должна знать об этом. Это не была Джессамин… как ее… да?
– Нет. А почему именно она?
– Эмили ее терпеть не может, но когда она в отъезде, сестра скучает без нее. Я думаю, что ссоры между ними – самое большое развлечение для них обеих. Хотя я не должна так говорить о ком‑то, кто мог быть убит там.
Томас внутренне посмеивался над ней, и она знала это.
– Почему нет? – спросил он.
Шарлотта не знала, почему нет, хотя полагала, что именно так и сказала бы ее мама. Она решила не отвечать. Атака была лучшей формой защиты.
– Тогда кто это был? Почему ты не хочешь сказать мне?
– Это была сестра мужа Джессамин Нэш, девушка по имени Фанни.
Все аристократические замашки Шарлотты вдруг оказались неуместными.
– Бедное дитя, – сказала она тихо. – Надеюсь, все случилось быстро, и она ничего не почувствовала.
– Не совсем. Боюсь, что она была сначала изнасилована, а затем заколота ножом. Она сумела дойти до дома и умерла на руках Джессамин.
Шарлотта замерла, задержав на полпути ко рту вилку с наколотым на нее куском мяса. Внезапно она почувствовала себя больной.
Питт заметил это.
– Какого черта ты расспрашиваешь меня посередине ужина? – рассердился он. – Люди умирают каждый день. Ты не можешь изменить этого. Лучше продолжай есть.
Шарлотте хотелось сказать ему, что это не поможет. Затем она поняла, что муж сам был очень расстроен. Должно быть, он видел труп – это было частью его работы – и говорил с теми, кто любил ее. Для Шарлотты Фанни присутствовала только в ее воображении, а воображение можно отключить, в то время как с памятью такой фокус не пройдет.
Она послушно отправила вилку с едой в рот и продолжила ужин, наблюдая за Томасом. Его лицо было спокойным, гнев полностью прошел, но плечи были напряжены, и он забыл взять соус, который она с таким старанием готовила. Переживал ли Томас смерть этой девушки… или было что‑то хуже? Может быть, страх того, что расследование обнаружит ужасные вещи, близкие к ним, к Питтам, – может быть, что‑то связанное с Джорджем?

Глава 2

На следующее утро Томас пошел в полицейский участок. Там уже сидел Форбс; выражение его лица было мрачным.
– Доброе утро, Форбс, – приветливо сказал Питт. – В чем дело?
– Полицейский врач вас ищет, – ответил Форбс и громко чихнул. – Получил какие‑то сведения о вчерашнем трупе.
Питт застыл на месте.
– О Фанни Нэш? Какие сведения?
– Не знаю, он не сказал.
– Так. Где он? – потребовал Питт. Что еще может сказать этот человек, кроме очевидного? Она была беременна; вот единственное, о чем Томас мог подумать.
– Пошел выпить чашку чая, – Форбс помотал головой. – Чую я, мы снова собираемся на Парагон‑уок?
– Конечно, собираемся! – усмехнулся Питт. Форбс опять помрачнел. – Снова сможем посмотреть, как живут благородные. Мы поговорим со всеми, кто был на том приеме.
– Лорд и леди Дилбридж?
– Точно. Теперь надо бы найти этого медика.
Томас вышел из участка и направился к маленькой закусочной на углу, где человек в аккуратном полицейском мундире сидел около чайника с чаем. Когда появился Питт, он поднял голову и спросил:
– Чайку?
Томас сел.
– Никогда не возражаю против завтрака. Что нового насчет Фанни Нэш?
– А‑а, – медик сделал большой глоток из чашки. – Интересная штука. Может совсем ничего не значить, но я подумал, что стоит упомянуть. У нее шрам на ягодице, на левой, внизу. Выглядит совсем недавним.
Питт нахмурился.
– Шрам? Заживший? И что это означает?
– Возможно, совершенно ничего, – врач пожал плечами. – Но шрам имеет форму креста – одна длинная полоса, идущая вниз, и одна поперечная, покороче, направленная в сторону нижнего конца длинной полосы. Довольно четкий рисунок. Но интересно, что этот рисунок не вырезан. – Он посмотрел вверх, его глаза блестели. – Он выжжен.
Несколько секунд прошли в абсолютной тишине.
– Выжжен? – наконец, недоверчиво спросил Томас. – Какая сволочь могла бы поступить с ней подобным образом?
– Не знаю, – ответил врач. – И помоги мне боже, чтобы я и дальше не знал этого.
Питт вышел из закусочной озадаченным, размышляя, что бы все это значило. Может быть, не более чем странное совпадение? Тем не менее он должен продолжить свою невеселую работу по установлению местопребывания каждого из обитателей Парагон‑уок во время совершения преступления.
Томас уже встретился с Алджерноном Берноном, молодым человеком, помолвленным с Фанни. Тот был очень бледен, но достаточно собран, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Он заявил, что был в компании с кем‑то весь вечер, но отказался назвать имя этого «кого‑то». Алджернон сказал, что это дело чести, чего Питт понять не мог, но был слишком деликатен, чтобы высказать свои мысли прямо. Ничего больше Томас не смог из него вытянуть и предпочел уйти довольным тем, что есть. Если этот тип был вовлечен в любовные дела на стороне, в то время как его невесту насиловали, то вряд ли он признается в этом сейчас.
Лорд и леди Дилбридж присутствовали на светском приеме с семи часов, их можно было не брать во внимание. В доме миссис Хорбери не было мужчин. Единственный мужчина в доме у Селены Монтегю – слуга – находился все время, интересующее Питта, либо в помещении для слуг, либо в кладовой при кухне. Таким образом, Томасу осталось посетить три дома, а затем – печальная обязанность вернуться в дом Джессамин Нэш, чтобы поговорить с мужем Джессамин, сводным братом убитой девушки. И на самый конец инспектор оставил визит, неприятный лично для него, – к Джорджу Эшвуду, дабы тот отчитался за себя. Питт очень надеялся, что Джордж сможет это сделать.
Он хотел бы провести эту беседу первой, но ему было известно, что Джордж недоступен так рано утром. Более того, у Питта появилась одна мысль. Он надеялся, что сможет получить ключ к разгадке всего дела еще до того, как ему придется встретиться с Джорджем; что обнаружит нечто убедительное и весомое, что позволит ему избежать разговора с родственником.
Томас начал со второго дома на Парагон‑уок, сразу же после жилища Дилбриджей. По крайней мере, с одной неприятной задачей будет покончено сразу. Здесь обитали старший из трех братьев Нэш, мистер Афтон Нэш с женой, и младший, мистер Фулберт Нэш, последний еще был холост и потому до сих пор проживал в семейном гнезде.
Изнывающий от скуки дворецкий покорно впустил инспектора, предупредив, что семья еще завтракает, и он должен будет подождать. Питт поблагодарил его и, когда дверь за ним закрылась, начал слоняться по комнате. Та была обставлена в старом стиле, то есть дорого, и Питт чувствовал себя в ней очень некомфортно. На книжных полках стояли множество томов в кожаных переплетах, в таком аккуратном порядке, как будто ими никто никогда не пользовался. Томас провел пальцем вдоль корешков, чтобы проверить, есть ли на них пыль, но они были безукоризненно чистыми. Скорее, это заслуга домохозяйки, подумал Питт, чем какого‑либо дотошного читателя. На письменном столе стоял обычный набор семейных фотографий. Никто на них не улыбался. Это естественно. Каждый должен был сохранять позу так долго, что улыбка становилась уже невозможной. Свежее выражение лица – самое большее, на что можно было надеяться. Впрочем, тут не было и этого.
Над камином висел образец вышивки: единственный злобный, немигающий глаз, под которым крестиком было вышито: «Бог видит все».
Питт вздрогнул и сел спиной к надписи.
В этот момент, закрыв за собой дверь, вошел Афтон Нэш. Это был начинающий полнеть высокий мужчина со строгими чертами лица и пристальным взглядом. Если бы не тяжеловесность облика и слишком крепко сжатые губы, его лицо можно было бы назвать красивым; хотя приятным оно не было.
– Не знаю, чем мы можем быть вам полезны, мистер Питт, – сказал он холодно. – Бедная девочка жила у моего брата Диггори и его жены. Они заботились о ее воспитании. Оглядываясь назад, могу сказать: возможно, было бы лучше, если бы мы взяли ее к себе, но в то время такое развитие событий не казалось правильным. Джессамин бывает в свете чаще, чем мы, и поэтому все решили, что будет разумно, если именно она введет Фанни в общество.
Питт уже должен был привыкнуть к этому. Немедленный переход в защиту, торжественное заявление о невиновности и неучастии… Всякий раз одни и те же приемы, в той или иной форме. Томасу они были отвратительны. Он помнил лицо девушки, еще не обезображенное жестокими отметинами жизни; да и сама жизнь ее, едва начавшись, была так быстро разрушена… Здесь же, в неуютной комнате, ее брат говорит о моральном воспитании – и в то же время ищет способ защитить себя от любых упреков, которые могут ему бросить.
– Никто не может быть застрахован против убийства, – Питт уловил в собственном голосе раздражение.
– Но каждый может быть застрахован от насилия, – резко ответил Афтон. – Молодые дамы пристойного поведения не заканчивают подобным образом.
– У вас есть причины полагать, что ваша сестра не была пристойного поведения? – Питт обязан был спросить это, хотя уже знал ответ.
Афтон повернулся к Томасу и наградил его неприязненной гримасой.
– Она была изнасилована, перед тем как ее убили, инспектор. Вы должны знать это так же хорошо, как и я. Пожалуйста, не скромничайте. Вы получите больше информации, поговорив с моим братом Диггори. У него очень любопытные вкусы… Впрочем, полагаю, что даже он не смог заразить ими свою сестру. Но я могу ошибаться. Может быть, один из его не слишком чистоплотных морально друзей повстречал ее на улице тем вечером? Полагаю, что вам лучше точно установить личности всех, кто был там.
– Конечно, – неприязненно отозвался Питт. – Мы установим местопребывание всех, кого только сможем.
Брови Афтона немного пошли вверх.
– Жители Парагон‑уок едва ли заинтересуют вас; если только слуги… хотя сомневаюсь в этом. Я, например, очень разборчив, когда выбираю мужскую прислугу, и не позволяю моим служанкам иметь ухажеров.
Питт почувствовал укол жалости к его слугам и к той жалкой, безрадостной жизни, которую им приходится вести в этом доме.
– Человек может и не быть вовлечен в преступление, – возразил он. – Зато может увидеть и запомнить что‑то важное. Малейшая подробность может помочь мне.
Афтон раздраженно пробормотал, что от себя в этом деле он не видит никакой пользы для полиции, и щелчком стряхнул несуществующую пылинку с рукава.
– Хорошо, я был дома в это время. Провел почти весь вечер в бильярдной комнате с моим братом Фулбертом. Я ничего не видел и не слышал.
Питт не мог позволить себе так легко сдаться. При этом нельзя показывать свою неприязнь к этому человеку. Он должен побороться.
– Может, вы замечали что‑то раньше, в последние несколько недель… – продолжил он.
– Если бы я заметил что‑нибудь эдакое, инспектор, неужели вы думаете, что я бы ничего не предпринял? – Крупный нос Афтона несколько раз дернулся. – Все‑таки Фанни была моей сестрой!
– Конечно, сэр… но если все‑таки оглянуться назад? – закончил Питт свой вопрос.
Афтон задумался и, наконец, осторожно сказал:
– Нет, насколько я помню. Но если что‑то вспомню, тут же вас проинформирую… Что‑то еще, инспектор?
– Да. Я хотел бы поговорить с остальными членами вашей семьи.
– Думаю, что если бы они что‑то заметили, то сказали бы об этом мне, – сказал Афтон нетерпеливо.
– Тем не менее я бы хотел их увидеть, – настаивал Питт.
Афтон внимательно посмотрел на него. Оба были высокого роста, их глаза находились на одном уровне. Томас не отводил взгляда от собеседника.
– Я полагаю, это действительно необходимо, – наконец‑то уступил Афтон, его лицо помрачнело. – Не хочу показывать никому дурного примера. Нужно уважать чужую работу. Но прошу вас, насколько это в ваших силах, быть поделикатнее с моей женой.
– Благодарю вас, сэр. Я приложу все мои старания, чтобы не огорчать ее.
Феба Нэш разительно отличалась от Джессамин. Если и был в ней какой‑то огонек, то он давно угас. Она была облачена в скучный черный наряд, ее бледное лицо не носило никаких следов косметики. В другое время, возможно, Феба могла бы выглядеть гораздо лучше, но сейчас она находилась в глубоком трауре – покрасневшие глаза, припухший нос; волосы уложены в прическу, далекую от элегантности.
Она отказалась сесть и теперь стояла, крепко сцепив руки и внимательно рассматривая Питта.
– Сомневаюсь, что могу помочь вам, инспектор. Меня даже не было дома в тот вечер. Я посещала пожилую приболевшую родственницу. Могу назвать вам ее имя, если вы желаете.
– Нисколько в этом не сомневаюсь, мэм, – сказал Питт и сдержанно улыбнулся, боясь показаться легкомысленным перед лицом скорби. Он испытывал невыразимое чувство жалости к Фебе, хотел успокоить ее, но не знал как. Миссис Нэш была одной из тех женщин, которых он не понимал. Все ее чувства были глубоко запрятаны под броню благородства.
– Мне хотелось бы спросить вас, откровенничала ли с вами мисс Нэш? – начал Томас. – Может быть, она делилась с вами какими‑то секретами, как с женой брата? Возможно, кто‑то проявлял к ней нездоровый интерес или адресовал ей оскорбительные высказывания? Видела ли она каких‑либо незнакомцев поблизости? – Ладно, попытка не пытка. – Или, может быть, вы сами видели кого‑то?
Ее сцепленные руки резко дернулись, и она испуганно уставилась на него.
– О, боже мой! Вы считаете, что он еще здесь?
Питт колебался. С одной стороны, ему хотелось успокоить женщину, развеять ее страхи, но с другой стороны, он знал, что лгать глупо.
– Если это был залетный бродяга, то я не сомневаюсь, что он покинул этот район, – ответил он уклончиво. – Только полный глупец останется в районе, где есть риск нарваться на полицию.
Казалось, что Феба успокоилась, даже позволила себе сесть на краешек одного из мягких стульев.
– Слава богу! Благодаря вам я почувствовала себя гораздо лучше. Конечно, я сама должна была так подумать. – Она поморщилась, сдвинув свои тонкие бровки вместе. – Но я не помню, чтобы видела каких‑нибудь незнакомцев в квартале – по крайней мере, такого типа. Если б я увидела, я бы послала дворецкого прогнать его.
Питт еще больше напугал бы и смутил Фебу, если бы попытался объяснить ей, что насильник не обязательно должен отличаться от других мужчин. Преступление часто изумляет людей, словно это вовсе не выплеск вполне обычных внутренних качеств человеческого характера – таких, как эгоизм, жадность, ненависть, выросшая до огромных размеров, или обман без границ. Феба, подобно многим, полагала, что убийца будет легко узнаваем и в принципе не может иметь ничего общего с теми, кого она знала. И было совершенно бесполезно – и даже пагубно – пытаться изменить ее точку зрения. Томаса удивляло, почему после стольких лет работы в полиции он еще продолжал думать обо всем этом и тем более волноваться по этому поводу.
– Может быть, мисс Нэш рассказывала вам, что кто‑то обидел ее или сказал что‑то оскорбительное? – предположил он.
Феба даже не потрудилась обдумать его слова.
– Конечно нет! Если бы такое случилось, я бы сказала об этом мужу, и он принял бы нужные меры! – Она с таким остервенением терзала свой носовой платок, что порвала на нем кружева.
Питт представил себе, какие меры мог принять Афтон Нэш. Так или иначе, он не сдавался и продолжал расспросы.
– Не припомните, выражала ли мисс Нэш беспокойство по какому‑либо поводу? Не упоминала ли она о новых знакомствах?
– Нет, – яростно замотала головой Феба.
Питт вздохнул и встал. Ничего больше от нее не узнать. У него было такое чувство, что если бы он напугал ее, рассказав всю правду, она бы просто выбросила все из головы, а то, что оставалось у нее в памяти, растворилось бы в слепом страхе.
– Спасибо, мэм. Прошу прощения за доставленное вам беспокойство.
Она улыбнулась с некоторым усилием.
– Я уверена, что это было совершенно необходимо, иначе вы бы этого не делали, инспектор. Думаю, что вы хотели бы поговорить с братом моего мужа, Фулбертом? Но мне кажется, что он провел эту ночь вне дома и еще не приходил. Если вы заглянете к нам вечером, то, наверное, застанете его.
– Спасибо, я так и сделаю. Да, – Томас вспомнил об ожоге, про который рассказывал врач. – Знали ли вы, что с мисс Нэш произошел несчастный случай, ожог? – Он не хотел указывать поврежденное место, поскольку понимал, что это чрезвычайно смутит ее.
– Ожог? – переспросила Феба, наморщив лоб.
– Совсем небольшой. – Питт описал его форму, в точности повторив слова врача. – Но очень глубокий и недавний.
К его изумлению, последние остатки краски покинули лицо Фебы.
– Ожог? – Ее голос был еле слышен. – Нет, я не могу вспомнить. Я уверена, что ничего об этом не знаю. Может быть… может быть, она… – женщина закашлялась, – …делала что‑то на кухне? Вы должны спросить у Джессамин. Я… я действительно не знаю.
Питт был озадачен. Было ясно видно, что Феба напугана. Означает ли это, что она знала о месте ожога, и ей неловко говорить об этом с мужчиной, который притом стоял на более низкой ступени социальной лестницы? Эта женщина была для него загадкой.
– Благодарю вас, мэм, – тихо сказал Томас. – Может быть, это и неважно.
Дворецкий проводил его до двери, что‑то вежливо бормоча. А там – яркий свет, и снова солнце.
Питт стоял на улице несколько минут, решая, к кому следующему пойти. Форбс был где‑то в одном из домов, разговаривал со слугами, наслаждаясь своей новой важной ролью в расследовании убийства и с удовольствием любопытствуя об устройстве быта семейств, находящихся на недостижимом для него уровне. Вечером он поделится с Питтом полученными сведениями – в большинстве своем бесполезными; однако во всем этом информационном сумбуре могли попасться наблюдения, которые привели бы к определенным выводам… а те – к другим… Томас широко улыбался, думая об этом. Проходящий мимо мальчик – помощник садовника – остановился и смотрел на него в изумлении, удивляясь, что человек, явно не будучи джентльменом, мог позволить себе стоять без дела посреди улицы и улыбаться без причины.
В конце концов, Питт решил, что пойдет в дом, стоящий в середине Парагон‑уок и принадлежащий некоему Полю Аларику. Там ему вежливо объяснили, что мсье Аларик не вернется домой до вечера, но если инспектор захочет увидеть его, то, без сомнения, он будет принят.
Питт еще не составил план в своей голове, о чем будет говорить с Джорджем, поэтому он снова отложил этот разговор и решил попытать в следующем доме, принадлежащем мистеру Халламу Кэйли.
Хозяин все еще завтракал, однако пригласил инспектора войти и предложил ему чашечку крепкого кофе. Питт отклонил предложение. В любом случае, он предпочитал чай, а этот кофе выглядел как мазутная вода в лондонском доке.
Кэйли мрачно улыбнулся и налил себе еще одну чашку. Это был интересный мужчина, чуть старше тридцати; правда, его превосходный, в чем‑то орлиный, профиль был испорчен глубокими оспинами на коже, а складки вокруг рта проявляли основную черту его характера – слабость. В это утро его глаза были припухшими и в красных прожилках. Питт отнес это на счет напряженной встречи с друзьями за бутылкой вчера вечером; возможно, за несколькими бутылками.
– Чем могу помочь, инспектор? – спросил Кэйли до того, как Питт начал задавать вопросы. – Я ничего не знаю. Я был на приеме у Дилбриджей весь вечер до глубокой ночи. Любой подтвердит это.
Настроение у Томаса упало. Неужели каждый, с кем он будет говорить, не сможет точно вспомнить, чем занимался вчера?.. Да, все это глупо и не имеет значения. Почти наверняка убийцей был слуга, который, нарушив субординацию, напился и стал приставать к девочке, а затем, когда та закричала, от страха ударил ее ножом, чтобы она замолчала, – возможно, даже не желая убить. Форбс, вероятно, все это выяснит. Питт же расспрашивает хозяев просто потому, что это необходимо сделать. Простая формальность, чтобы все видели, что полиция работает не покладая рук. В любом случае будет лучше, если это сделает Питт, а не Форбс с его ужасным языком и любопытством, граничащим с наглостью.
– Вы можете припомнить, с кем были вчера около десяти часов вечера, сэр? – вернулся Томас к своим вопросам.
– На самом деле я поссорился с Бэрхамом Стивенсом. – Кэйли налил себе еще кофе и, раздраженно потрясши кофейник, поскольку из него вылилось только полчашки, со стуком поставил его на стол; звякнула крышечка. – Этот дурень сказал, что никогда не проигрывает в карты. Не перевариваю неудачников. Никто их не любит. – Он уставился на покрытую крошками тарелку.
– Итак, разногласие имело место в десять часов? – спросил Питт.
Кэйли продолжал смотреть в тарелку.
– Нет, чуть раньше, и это было больше, чем просто разногласие. Это была чертова ссора. – Он выглядел агрессивно. – Ну, не совсем то, что вы называете ссорой. Криков не было. Может быть, он вел себя не по‑джентльменски, но мы оба достаточно хорошо воспитаны, чтобы не начинать скандал в присутствии женщин. Я вышел на улицу, чтобы остыть.
– В сад?
Кэйли снова уткнулся в тарелку.
– Да. Если вы хотите знать, видел ли я что‑нибудь… то я не видел. Там было полно людей, толкущихся вокруг. У Дилбриджей очень странные социальные предпочтения. Я полагаю, у вас есть список гостей?.. Когда вы найдете убийцу, то, скорее всего, им окажется какой‑нибудь слуга, нанятый на один вечер; некоторые люди нанимают кареты, вы знаете, особенно если приезжают в город только на время балов, на сезон… – Его лицо вдруг стало очень мрачным, а его немигающий взгляд был направлен прямо на Питта. – Честно скажу, не могу представить, кто убил бедняжку Фанни. – Его лицо вдруг исказилось от сдерживаемой боли, более глубокой, чем простая жалость. – Я знаю большинство мужчин на Парагон‑уок и не могу отвечать за всех, но ни один из них, я верю, не способен вонзить нож в женщину, в такого ребенка, как Фанни. – Он оттолкнул тарелку с отвращением. – Я полагаю, что это мог бы быть француз, этот странный тип; да и «нож» звучит как что‑то французское. Но это не кажется мне правдоподобным.
– Убийство часто не кажется правдоподобным, – тихо заметил Питт.
Он вспомнил о густонаселенных притонах, расположенных сразу же позади благопристойных улиц, где преступление – не более чем способ выжить, где младенцы учатся воровать тогда же, когда они учатся ходить, и только самые хитрые или самые сильные доживают до взрослого возраста. Но все это не относилось к жителям Парагон‑уок, будучи для них шокирующим, зловещим, посторонним, и они постоянно искали способ, как не допустить эту грязь в свой мир.
Кэйли сидел тихо, снедаемый тяжелыми внутренними эмоциями. Питт ждал. Снаружи проскрипели колеса проехавшей мимо кареты.
Наконец Кэйли поднял глаза.
– Какой подонок захотел так поиздеваться над совершенно безвредным созданием, каким была малютка Фанни? – сказал он тихо. – Так бессмысленно…
Питт не знал, что ответить. Наконец он встал.
– Не знаю, мистер Кэйли. Предположительно, она узнала насильника, и он это понял. Но почему он вообще ее выбрал, только бог знает.
Кэйли ударил тяжелым сжатым кулаком по столу, не сильно, но с чрезвычайной энергией.
– Или дьявол! – Он положил голову на стол и не поднял ее даже тогда, когда Питт вышел из двери и закрыл ее за собой.
Снаружи сияло солнце, теплое и ясное. В соседних садах распевали птицы, где‑то за поворотом процокали копыта лошади.
В первый раз Томас увидел, что кто‑то искренне горюет о Фанни. Пусть для кого‑то это не более чем обычное преступление, но для других – реальная трагедия; и как бы много времени ни прошло с тех пор, как все узнают, кто, как и почему убил, Фанни будет оставаться в памяти людей. Питту стало немного легче.
Следующим Томас решил навестить Диггори Нэша, который не сказал Питту ничего нового. Его не было дома, он играл в карты, так он сказал, на небольшой вечеринке, и ему не хотелось бы раскрывать имена других игроков. Питт решил, что на этой стадии расследования не обязательно настаивать на более подробных ответах.
Была уже вторая половина дня, и Томас не мог более откладывать встречу с Эмили и Джорджем. Он должен поговорить с ними.

Когда было объявлено о приходе Питта, Веспасия Камминг‑Гульд пила чай с Эмилией и Джорджем. Эмили глубоко вздохнула и попросила горничную просить гостя. Веспасия критически осмотрела ее. И в самом деле, Эмили носила корсет, затянутый слишком туго для ее стадии беременности. Тщеславие хорошо, когда оно к месту, но не в том случае, когда ждешь ребенка, и каждая женщина должна знать об этом. Когда появится возможность, она должна сказать Эмили то, что не сказала ее собственная мать. Или бедная девочка так влюблена в Джорджа и так не уверена в его привязанности, что до сих пор пытается заинтересовать его? Если бы Эмили была немного лучше обучена, она бы знала о слабостях мужчин и использовала бы эти знания. Тогда она воспринимала бы свое интересное положение с некоторым безразличием, что играло бы в ее пользу.
А теперь еще приперся этот странный тип, полицейский инспектор; топчется в приемной…
Сплошные руки, ноги и фалды пальто; волосы, как швабра уборщицы, развевающиеся во все стороны…
– Добрый день, мэм, – вежливо сказал Питт.
– Добрый день, инспектор, – ответила Веспасия и, не поднимаясь, протянула ему руку.
Тот наклонился и дотронулся до руки губами. Это был неожиданно. Полицейский, чей социальный уровень был не выше, чем у торговца, проделал это совсем без смущения, даже в какой‑то степени грациозно. Он уже не казался таким неуклюжим, как в момент своего первого появления. Действительно, он был странным существом!
– Пожалуйста, присядьте, Томас, – предложила Эмили. – Я попрошу принести еще чаю. – Она позвонила в колокольчик.
– Что вы хотите знать на этот раз? – спросила Веспасия требовательным тоном, уверенная в том, что парень пришел не просто чтобы нанести визит вежливости.
Питт чуть повернулся к ней. Он был необычайно прост, и в то же время Веспасия не находила его неприятным. В его лице чувствовались большой ум и юмор, гораздо более тонкий, чем она встречала у обитателей Парагон‑уок, – за исключением, может быть, этого чудесного элегантного француза, от которого все здешние дамочки без ума. Не поэтому ли Эмили так старается…
Ответ Питта прервал ее мысли.
– Мне не удалось встретиться с лордом Эшвордом, когда я приходил сюда в прошлый раз, мэм, – ответил он.
Ну конечно, этот ужасный человек хочет встретиться с Джорджем. Было бы странно, если бы он не хотел.
– Понятно, – она сказала. – Полагаю, вы хотите знать, где он был.
– Да.
Веспасия повернулась к племяннику, сидевшему немного в стороне на ручке легкого кресла. Она всегда требовала, чтобы он сидел нормально, но Джордж никогда не делал этого, с самого детства. Он всегда ерзал, даже на лошади. Единственное, что ему помогало в верховой езде, – это его умелые руки, унаследованные им от матери; отец‑то его был глупцом…
– Ну! – сказала она резко, глядя ему в лицо. – Где ты был, Джордж? Дома тебя не было.
– Я уходил, тетя Веспасия.
– Очевидно, уходил! – воскликнула она. – Куда?
– В клуб.
Было что‑то неправильное в том, как он сидел, и это заставило ее усомниться в его ответе. Его слова не были ложью, и тем не менее ответ прозвучал незаконченно. Веспасия поняла это по тому, как он задвигал своим задом. Его отец делал точно так же, когда ребенком пробовал портвейн в кладовке у дворецкого. Тот факт, что сам Дворецкий поглощал большую часть напитка, не имел значения.
– Есть несколько клубов, – сказала она сердито. – Какой клуб ты посетил в данном случае? Ты же не хочешь, чтобы мистер Питт обошел все лондонские заведения для джентльменов в поисках тебя?
Джордж покраснел и с раздражением произнес:
– Нет, конечно. Большую часть вечера я провел в клубе Уайта. Со мной был Тедди Аспиналл. Хотя не думаю, что он следил за временем лучше, чем я сам. Но, полагаю, вы можете поговорить с ним, если это вам необходимо. – Он повернулся и взглянул на Питта. – Но я бы предпочел, чтобы вы не давили на него. Он был здорово пьян и, я думаю, немногое смог запомнить. Вы скорее смутите его. Его жена – дочь герцога Карлайла и в некотором смысле ханжа. Может получиться неприятность.
Старый герцог Карлайл давно умер; тем не менее Дэйзи Аспиналл уже привыкла к пьяному мужу так же, как в свое время привыкла к пьянству отца. Веспасия не стала говорить об этом. Однако почему Джордж не хочет, чтобы Питт говорил с Тедди? Нервничает ли он, боясь, что Питт расскажет ему о своем родстве с Джорджем? Без сомнения. Но никто не может отвечать за странные вкусы родственников, до тех пор пока те не навязывают их другим. Да и Эмили до сих пор была исключительно сдержанна, насколько могла это позволить ее преданность сестре. Веспасию снедало любопытство относительно этой особы, которую она никогда не видела. Почему Эмили никогда не приглашает ее? Ведь они же сестры; стало быть, девушка почти наверняка хорошо воспитана. Сама Эмили, конечно, умела вести себя как леди. И только благодаря своему огромному опыту Веспасия могла определить, что ее молодая родственница не… не совсем…
Тут она поняла, что упустила нить разговора. Но, слава богу, она еще не оглохла! Невыносимо быть глухой. Не слышать, что говорят люди, – все равно что быть заживо похороненной.
– … время вы вернулись домой? – закончил вопрос Питт.
Джордж нахмурился. Веспасия припомнила такое же выражение на его лице, когда в детстве он решал арифметические задачки. Джордж всегда жевал кончик карандаша. Отвратительная привычка. Она сказала его матери смазать карандаш алоэ, но сердобольная женщина отказалась.
– Боюсь, что я не посмотрел на часы, – ответил Джордж после небольшого раздумья. – Думаю, что было довольно поздно. Я не потревожил Эмили.
– А как насчет вашего слуги? – продолжал уточнять Питт.
– О… да, – произнес Джордж неуверенно. – Сомневаюсь, что он помнит. Он уснул в моей гардеробной. Мне пришлось будить его. – Лицо Джорджа прояснилось. – Поэтому я думаю, что было очень поздно. Извините, пожалуйста, но я не могу помочь вам. Таким образом, получается, что в это время я был за много миль отсюда. Не видел ничего.
– Дилбриджи не приглашали вас на прием? – удивился Томас. – Или вы предпочли не ходить?
Веспасия внимательно вглядывалась в Питта. На самом деле он был совершенно непредсказуемым человеком. Теперь он неаккуратно развалился на диване, занимая большую его половину. Ни один из предметов его одежды не подходил ему – наверняка из‑за бедности. Пройдя через руки хорошего портного и парикмахера, Питт мог бы выглядеть очень недурно.
Но в нем чувствовалась едва сдерживаемая внутренняя энергия. Инспектор выглядел так, как будто мог громко захохотать буквально в любое время… в самое не подходящее для этого время. В действительности, когда Веспасия думала об этом, она находила Питта довольно занятным. Было обидно, что сюда он пришел из‑за убийства. В любом другом случае этот полицейский был бы приятной переменой между скучными разговорами о болезнях Элизы Помрой, или о происшествиях с лордом Дилбриджем, постоянно муссировавшихся Грейс Дилбридж, или о новых платьях Джессамин Нэш, или о новых увлечениях Селены Монтегю, или о падении нравов, постоянно обсуждаемом мисс Хорбери и леди Тамворт…
Единственным развлечением было соперничество между Джессамин и Селеной, каждая из которых старалась обольстить прелестного француза. До сих пор Веспасия не слышала ни от одной из них о победах и достижениях в этой борьбе. А она бы услышала, если что‑то такое случилось… Какой смысл соревноваться, если победивший не может рассказать об этом, предпочтительно с глазу на глаз и строго конфиденциально? К чему успех, если он не вызывает зависти? А, как отлично знают все женщины, завистники улучшают настроение.
– Я предпочел не ходить, – сказал Джордж и нахмурил брови. Он также не понял уместность вопроса. – Это было не такое событие, на которое я хотел бы повести Эмили. У Дилбриджей есть друзья очень вульгарных вкусов.
– Разве? – удивилась Эмили. – Грейс Дилбридж всегда выглядит такой приветливой.
– Она такая, – нетерпеливо сказала Веспасия. – Никогда не составляет список гостей. Я не думаю, что она была бы против этого. Грейс – одна из тех женщин, которые любят страдать. Она сделала себе карьеру на этом. Если бы Фредерик вел себя нормально, ей было бы не о чем разговаривать. Это единственное, что придает ей значительность, и она кичится этим.
– Это ужасно, – воскликнула Эмили.
– Напротив, – возразила Веспасия. – Грейс наслаждается такими разговорами, а другим это ужасно скучно. – Она повернулась к Питту. – Я уверена, что там вы и найдете вашего убийцу – либо среди гостей Фредерика Дилбриджа, либо среди их слуг. Некоторые из самых недостойных людей могут отлично управлять парой лошадей и экипажем… – Веспасия вздохнула. – Я припоминаю, что у моего отца был кучер, отчаянный пьяница и бабник, переспавший с каждой женщиной в деревне; так вот, он управлял лошадьми, как бог, – самые умелые руки в Южной Англии. А закончил он тем, что на охоте его застрелил лесник. Никто до сих пор не знает, был ли это несчастный случай или нет.
Эмили беспомощно смотрела на Питта. Ее обычно смешливый взгляд теперь стал встревоженным.
– Вот где вы найдете его, Томас, – убежденно сказала она. – Никто с Парагон‑уок не мог сделать этого.

У Томаса еще оставалось время для того, чтобы встретиться с Фулбертом Нэшем, последним братом из этого семейства, – и ему повезло. Фулберт вернулся домой около пяти. Судя по его лицу, он ждал Питта.
– Так вы и есть тот полицейский… – Фулберт осмотрел его снизу доверху с нескрываемым любопытством, как рассматривают новый товар, не имея желания купить его.
– Добрый вечер, сэр, – сказал Питт несколько жестче, чем намеревался.
– О, добрый вечер, инспектор, – Фулберт слегка изменил тон. – Очевидно, что вы пришли сюда из‑за Фанни, маленького, бедного создания… Вы хотели бы узнать историю ее жизни. Она была трогательно юна. В ее жизни не происходило ничего примечательного, и я не думаю, что когда‑нибудь произошло бы. Самое заметное событие в ее жизни – это ее смерть.
Питта раздражало легкомыслие собеседника, хотя он знал, как часто люди прикрывают свое горе, которое они не могут вынести, очевидным безразличием или даже насмешкой.
– У меня еще нет причин, сэр, рассматривать это дело иначе как трагическую случайность, и поэтому история ее жизни пока не требуется. Возможно, вы могли бы сказать мне, где вы были в тот вечер? Может быть, вы слышали или видели что‑то, что могло бы нам помочь?
– Я был здесь, – ответил Фулберт, слегка приподняв брови. Он больше напоминал Афтона, чем Диггори: такое же, как у первого, слегка презрительное выражение лица, а также черты, которые должны были украшать его, но не украшали. Диггори, с другой стороны, был не так правильно сложен, но в его неправильности чувствовалась приятность, черные брови выдавали характер, а все вместе производило впечатление теплоты и мягкости.
– Весь вечер, – добавил Фулберт.
– В компании с кем‑то или один? – спросил Питт.
Фулберт улыбнулся.
– Разве Афтон не сказал вам, что я был с ним? Играл в бильярд.
– Вы играли, сэр?
– Нет, в действительности я не играл. Как вы, наверное, заметили, Афтон на несколько дюймов выше, чем я. Его раздражает, что он не может выиграть у меня, а я не хочу испытывать в очередной раз его дурной характер.
– Почему он не может выиграть у вас?
Ответ казался очевидным. Фулберт широко открыл свои голубые глаза и улыбнулся. У него были слишком мелкие для мужчины зубы.
– Потому что я обманываю его, мошенничаю, а он не способен понять, как мне это удается. Вот одна из немногих вещей, которые я делаю лучше, чем он.
Питт немного растерялся. Он не мог себе представить радость от победы в соревновании обманщиков. Впрочем, ни одна из игр не приносила Томасу удовольствия. В юности у него попросту не было свободного времени, которое он мог бы посвятить играм. А уж теперь и подавно.
– Вы были в бильярдной комнате весь вечер, сэр?
– Нет. Мне кажется, я сказал вам об этом… Я немного побродил по дому, зашел в библиотеку, поднялся наверх, зашел в кладовку дворецкого, выпил стакан портвейна… или два… – Он снова засмеялся. – Отсутствовал довольно долго. За это время Афтон мог выскользнуть из дома и изнасиловать бедняжку Фанни. А так как она была его сестрой, вы можете добавить кровосмешение к статьям обвинения… – Он увидел, как изменилось лицо Питта. – О! Я обидел ваши чувства? Я забыл, насколько пуританскими являются нравы нижних классов. Только аристократия и отбросы общества могут прямо и открыто говорить обо всем. И по размышлении получается, что только одни мы можем позволить себе существовать. Мы настолько самонадеянны, что уверены: никто не может заменить нас. А отбросам общества нечего терять. Вы действительно вообразили себе, что мой болезненно самодовольный братец прополз между бильярдными шарами и изнасиловал свою сестрицу в саду? Она ведь не была заколота бильярдным кием, ведь так?
– Нет, мистер Нэш, – ясно и четко произнес Питт. – Она была убита длинным ножом, остроконечным и, вероятно, заточенным с одной стороны.
Фулберт закрыл глаза, и Питт был доволен, что наконец‑то причинил ему боль.
– Как отвратительно, – тихо произнес Нэш. – Я не выходил из дома, и это то, что вы хотели знать. Я также не видел и не слышал ничего странного. Но вы можете быть чертовски уверены, что, если я увижу что‑то, я обращу на это внимание. Я полагаю, вы работаете над гипотезой, что это был какой‑то безумец? Вы знаете, что такое гипотеза?
– Да, сэр. Но сейчас я просто собираю свидетельства. Для гипотез еще не настало время. – Томас специально использовал слово «гипотезы» во множественном числе, чтобы показать Фулберту, что он знал это слово.
Тот понял и улыбнулся.
– Ставлю два против одного, что это не так! Бьюсь об заклад, что это один из наших – какой‑нибудь грубый, отвратительный тип, упорно скрывавший свою сущность; но в тот вечер она прорвалась сквозь тонкую оболочку, и вот… насилие! Ищите в этом квартале, инспектор. Смотрите на нас очень, очень тщательно, просейте нас через тончайшее сито, расчешите нас самой густой гребенкой – и вы увидите, каких паразитов и каких вшей вы натрясете. – Он весело засмеялся, затем поймал гневный взгляд Питта. – Поверьте мне, вы будете изумлены, увидев, кто попадется вам на пути.

Шарлотта с тревогой ждала Питта весь вечер. После того как она уложила наверху Джемайму на дневной сон, она вдруг заметила, что постоянно смотрит на старые часы на полке в столовой, то и дело подходя к ним и прислушиваясь к их тиканью, чтобы проверить, не остановились ли они. Хотя Шарлотта отлично знала, что это глупо – муж не мог вернуться раньше пяти, а то и шести.
Причина, по которой она так волновалась, заключалась, конечно, в Эмили. Сестра ждала своего первого ребенка, и, как хорошо помнила сама Шарлотта, ранние месяцы беременности могли стать нелегким испытанием: Эмили могла страдать не только из‑за естественной неуверенности в своем новом состоянии, но и из‑за тошноты, а иногда под воздействием беспричинной депрессии…
Шарлотта никогда не бывала на Парагон‑уок. Конечно, Эмили приглашала ее, но Шарлотта не была уверена, действительно ли та хотела, чтобы она пришла. Еще с тех пор как они были девочками, когда была жива Сара и они жили на Кейтер‑стрит с мамой и папой, прямолинейность Шарлотты сильно мешала ей в жизни. Мама находила для нее много выгодных женихов, но Шарлотта, не будучи расчетливой, подобно многим другим девушкам, не желала укорачивать свой язык и не искала способы очаровать кого‑нибудь из кандидатов. Конечно, Эмили любила ее, но она также сознавала, что Шарлотте будет некомфортно в обществе на Парагон‑уок. Старшая сестра не могла позволить себе соответствующую одежду, да и трудно ей было выкроить свободное время, отвлечься от ведения хозяйства. Шарлотта уже давно не была в курсе последних сплетен и все дальше отдалялась от круга, в котором вращалась Эмили.
Теперь Шарлотта страстно желала сама прийти и убедиться, что с Эмили все в порядке, что нет нужды бояться за нее из‑за этого чудовищного преступления. Конечно, ее сестра могла оставаться дома, а выходить лишь со служанкой и только в дневное время, но это было ужасно. Шарлотта не хотела вспоминать или думать о том, как это уже случалось с ними когда‑то.
Уже шел седьмой час, когда Шарлотта, наконец, услышала Питта за дверью. Она бросила кастрюлю с картошкой, которую в тот момент сливала, в раковину, опрокинув солонку с перечницей, и заспешила навстречу ему.
– Как Эмили? – спросила она с ходу. – Ты ее видел? Ты узнал, кто убил эту девочку?
Томас прекратил это излияние вопросов крепкими объятиями.
– Нет, конечно, не узнал; я только что начал расследование. Да, я видел Эмили, и выглядела она очень хорошо.
– О, – Шарлотта вырвалась из его объятий. – Ты ничего не узнал… Но ты знаешь, по крайней мере, что Джордж не имеет ничего общего с этим делом?
Питт открыл было рот, чтобы ответить, но она заметила нерешительность в его взгляде еще до того, как он нашел нужные слова.
– Ты не можешь знать! – Эти слова сорвались с ее губ как обвинение. Она поняла это в тот же миг и даже успела пожалеть об этом, но ей не хватало времени, чтобы извиниться. – Ты не можешь… Почему ты не спросил его, где он был?
Томас мягко отодвинул ее в сторону и сел за стол.
– Я спросил его. У меня просто не было времени проверить его слова.
– Проверить? – Шарлотта стояла совсем рядом с ним. – Почему? Ты не веришь ему? – Она знала, что была неправа. Томас имел право не верить; да и в любом случае просто вера ей была не нужна, как не нужна она была и Эмили. – Извини меня. – Шарлотта дотронулась до мужа, почувствовав через пальто твердость его плеча, затем вернулась к раковине и снова взялась за картошку. Она попыталась говорить нормальным голосом, но у нее это не получилось – голос вышел на удивление высоким. – Где, по его словам, он был?
– В клубе, – ответил Питт. – Большую часть времени. Он не может вспомнить, сколько времени пробыл там и какие еще клубы посещал после этого.
Шарлотта механически разложила по тарелкам картошку, мелко нарезанную капусту и тщательно приготовленную рыбу в сырном соусе. Это было блюдо, которому она недавно научилась. Но сейчас Шарлотта смотрела на это совершенство без всякого интереса. Возможно, глупо было бояться. Джордж, вероятно, мог точно указать, где он был все то время. Но она слышала о мужских клубах, о карточных играх, о ведущихся там разговорах; о мужчинах, которые выпивали там и даже засыпали, где сидели… Как можно было запомнить, кто был там в определенное время? Чем один вечер отличался от другого?
Не то чтобы Шарлотта думала, что Джордж мог убить эту девушку, ничего подобного; но из своего прошлого она знала, какой вред может нанести репутации даже простое подозрение. Если Джордж говорил правду, то он может жестоко оскорбиться, если Эмили сразу же и безоговорочно не поверит ему. Если же он избегал правды, что‑то утаивал – скажем, флирт, глупое поведение, чрезмерные возлияния, – тогда он будет чувствовать себя виноватым. Одна ложь приведет к другой, и, запутавшись в этом клубке, Эмили, в конце концов, может заподозрить его даже в преступлении. Бывает, правда состоит из множества самых омерзительных нюансов. И будет крайне болезненно очищать ее от мелкого обмана, хитрости, недосказанности, с которыми жизнь была Удобной и о которых вы предпочитали не знать.
– Шарлотта, – раздался за ее спиной голос мужа.
Она заставила себя выбросить из головы все страхи, поставила тарелки с едой на стол и мурлыкнула с невинным видом:
– Да?
– Немедленно прекрати!
Было абсолютно бесполезно пытаться обмануть его, даже мысленно. Томас видел ее насквозь. Шарлотта села за стол перед своей тарелкой и спросила:
– Ты можешь доказать как можно быстрее, что Джордж здесь ни при чем?
Он протянул руки через стол, чтобы дотронуться до нее.
– Конечно, я этим займусь, как только смогу. Так, чтобы это не выглядело, будто я подозреваю его.
Господи, она не приняла это во внимание! Если Томас займется Джорджем в первую очередь, это будет выглядеть даже хуже. Эмили будет думать… только бог знает, о чем будет думать Эмили.
– Я пойду и навещу сестру. – Шарлотта с силой тыкала картофелину вилкой, кромсая ее, бессознательно делая кусочки поменьше, как если бы она сейчас обедала в доме на Парагон‑уок. – Она часто приглашала меня. – Шарлотта начала думать, какое из ее платьев подошло бы для такого события. Если она пойдет утром, темно‑серое вполне сгодится. Это было роскошное муслиновое платье, и разрезы, сделанные в прошлом году, не будут заметны. – В конце концов, кто‑то из нас должен навестить Эмили, а мама слишком занята из‑за болезни бабушки. Мне кажется, это прекрасная идея.
Питт не отвечал жене – он знал, что она говорит сама с собой.

Глава 3

Шарлотта уже выработала в своей голове точный план действий. Как только Томас ушел, она вычистила кухню, затем одела Джемайму в одно из ее лучших платьев – хлопковое, отороченное кружевами, – которые Шарлотта выкроила, аккуратно обрезав свою старую нижнюю юбку. Когда дочка была одета, Шарлотта взяла ее на руки и вынесла из дома на пыльную теплую улицу в дом напротив. За окнами колыхались занавеси из паутины, но она специально не поворачивала головы, чтобы не показать, что заметила это. С Джемаймой на одной руке она постучала в дверь.
Дверь открылась почти немедленно. На пороге стояла маленькая сухопарая женщина в простом переднике прислуги.
– Доброе утро, миссис Смит, – сказала Шарлотта, улыбаясь. – Я только вчера вечером узнала, что моя сестра нездорова, и я должна пойти навестить ее.
Она не хотела лгать всерьез – например, говорить, что у Эмили больше никого не осталось, чтобы заботиться о ней (тьфу‑тьфу, не сглазить бы!), – но нужно было обозначить насущную необходимость. Внутри Шарлотты боролись различные чувства, ей было стыдно. Она стояла на пороге бедного дома и видела убогую комнату, в то же время зная, что Эмили в любой момент может позвонить в колокольчик и вызвать горничную поухаживать за ней, если и вправду заболеет, или послать слугу за доктором. А она, Шарлотта, должна выдумывать правдоподобную причину своей отлучки…
– Не будете ли вы так добры присмотреть за Джемаймой сегодня?
Лицо женщины расцвело в ответной улыбке, и она протянула руки к девочке. Джемайма немного испугалась, прижавшись к матери, но Шарлотта торопилась, и у нее не было времени для вытирания слез и успокаивания ребенка. Она быстро поцеловала ее и отдала миссис Смит.
– Благодарю вас от души! Надеюсь, что я не задержусь надолго, если только ситуация не ухудшится…
– Не беспокойся, ластонька. – Женщина легко качала Джемайму, удерживая ее на бедре, – так же, как носила бессчетное количество тазов со стираным бельем или восьмерых своих собственных детей, не считая двух, которые умерли до того, как начали сидеть. – Уж я о ней позабочусь, обедом накормлю… А ты поди‑к навести сестру, бедолажку… Надеюсь, все у ей обойдется. Жарынь эта во всем виновата. Натуральная топка…
– Конечно, – поспешно согласилась Шарлотта. – Мне самой осень больше всего нравится.
– Чаю, не наша эта погодка, из‑за моря все идет, – продолжала миссис Смит. – Ну, говорят так. У меня брат вот моряком был; ужасть в каких местах бывал… Дык ты поди, повидай сестру‑то, ластонька. А я за Джемаймой пригляжу, пока ты взад не возвернешься.
Шарлотта широко улыбнулась. Ей потребовалось много времени, чтобы научиться легко общаться со своими соседями, так сильно отличающимися от людей, которых она знала раньше, до замужества. Конечно, и тогда ей встречались люди из рабочего класса, но это были в основном слуги – такие знакомые, привычные, как мебель или картины на стенах. Их можно было либо награждать, либо игнорировать. Они ничего не привносили из своей жизни в жизнь хозяев – в гостиную или наверх в спальни. Об их семьях было известно разве что в рамках сведений, упоминаемых в рекомендациях – только имена и репутация. Ни лиц, ни характеров, ни чувств…
Но теперь Шарлотта должна была уживаться с соседями, учиться готовить, стирать, убирать дом, покупать в лавке продукты – и прежде всего нужно было научиться общаться с окружающими для взаимной пользы. Для нее соседи были всем в те долгие дни, когда Питт уезжал по делам, – живые голоса, жизнерадостный смех, своевременная помощь, когда она не знала, как управиться с теми или иными делами, когда у Джемаймы начали резаться зубки, а она терялась, не зная, что делать… Здесь не было сестер милосердия или нянек, которых можно было позвать на подмогу, – только миссис Смит с ее бабушкиными лекарствами и многолетней практикой. Ее простота и покорная смиренность перед трудностями поначалу очень раздражали Шарлотту, но терпение соседки, а также ее уверенность и знание того, что нужно делать в случае небольших домашних неприятностей, чему Шарлотту никогда раньше не учили, примиряли последнюю с этими качествами миссис Смит.
Началось все с того, что вся улица считала Шарлотту высокомерной, равнодушной и холодной, не догадываясь, что она сторонилась соседей из‑за своей застенчивости – так же, как и они стеснялись ее. Прошло почти два года, прежде чем они приняли новенькую. Беспокоило то, что местные были – по‑своему, конечно – такими же чопорными, как мама и ее друзья; они так же пытались задрапировать с помощью жантильного обращения неприятную правду и обидную социальную разницу, проявлявшуюся на каждом шагу. Шарлотта легко могла ненамеренно обидеть их каким‑нибудь своим суждением, совершенно невинным.
Мамина гостиная ушла в далекое прошлое: вечерние чаи, вежливые визиты, обсуждение свежих сплетен, стремление узнать что‑то новенькое о возможных женихах, слухи о проступках других мужчин – и все это, как всегда, в многословной, пустой манере. Но теперь Шарлотта должна вновь стать светской дамой, достаточно приемлемой для общества Эмили.
Она поспешила домой, где переоделась в серое муслиновое платье с белыми разводами. В прошлом году Шарлотта сэкономила на домашних расходах немного денег – и сделала себе этот наряд. Фасон платья был простым, зато оно еще не слишком вышло из моды. Поэтому она и выбрала его, чтобы не сильно отличаться от остальной публики на улице.
В десять часов утра было уже жарко, когда Шарлотта вышла из наемного экипажа на Парагон‑уок, поблагодарила кучера, заплатила ему и медленно пошла по гравийной дорожке к дверям дома Эмили. Она решила не озираться по сторонам – мало ли кто увидит ее… Здесь всегда кто‑то был поблизости – служанка, смахивающая пыль с окна и от скуки мечтающая о чем‑то; мальчишка‑слуга, бегущий куда‑то по заданию хозяйки; кучер или помощник садовника…
Дом был большой, после ее жилища казавшийся настоящим дворцом. Он был построен для хозяев с детьми и для родственников, которые могли неожиданно приехать на время балов, а также с учетом полного штата слуг.
Шарлотта постучала в дверь – и вдруг почувствовала себя ужасно оттого, что сейчас разочарует сестру. Их жизни стали настолько разными с того времени, когда они жили на Кейтер‑стрит, что они наверняка стали чужими друг другу. Даже со времени дела на Калландер‑сквер прошло уже больше года. Тогда они были близки перед лицом общей опасности – и общего азарта расследования. Но тогда события не происходили в доме Эмили, в окружении ее друзей…
Шарлотта ошибалась, когда думала, что серый муслин будет соответствовать событию, – он был скучным; кроме того, имелась небольшая неровность на кружевах, что указывало на места починки. Она не подумала о том, что теперь у нее красные руки и ей лучше не снимать перчаток – на всякий случай. Эмили обязательно заметила бы – ведь у Шарлотты всегда были очень красивые руки, которыми она так гордилась.
Дверь открыла служанка; в ее лице сквозило удивление, когда она увидела незнакомку.
– Доброе утро, мэм?
– Доброе утро, – Шарлотта выпрямилась и заставила себя улыбнуться. Она должна говорить медленно. Было бы глупо нервничать, навещая собственную сестру, при этом младшую. – Доброе утро, – повторила она. – Будьте добры, информируйте леди Эшворд, что ее сестра, миссис Питт, пришла ее навестить.
– О, – глаза у девушки расширились. – О, да, мэм. Не хотите ли зайти, мэм? Я уверена, что леди будет рада видеть вас.
Следуя за девушкой, Шарлотта вошла в дом. Она прождала в будуаре всего несколько минут, перед тем как туда ворвалась Эмили.
– Шарлотта! Как я рада видеть тебя! – Она положила руки на плечи сестры и обняла ее. Затем сделала шаг назад, прошлась взглядом по серому муслину и посмотрела Шарлотте в лицо. – Ты выглядишь замечательно. Я намеревалась навестить тебя, но ты наверняка знаешь, какое ужасное событие здесь произошло? Томас тебе все расскажет об этом. Слава богу, к нам это не относится. – Она содрогнулась и отрицательно покачала головой в знак отрицания. – Это, наверное, звучит ужасно бессердечно? – Она снова повернулась к Шарлотте, глядя на нее виноватыми глазами.
Шарлотта, как всегда, была прямолинейной и честной.
– Вероятно. Но это же правда, что тут говорить. Ужас вызывает трепет и возбуждение – до тех пор, пока он не касается нас. Люди будут говорить о том, как это страшно и как простое упоминание об этом расстраивает их выше всех мыслимых пределов.
Эмили расслабилась и улыбнулась.
– Я так рада, что ты здесь! Хотя с моей стороны это звучит как каприз, но мне так хочется послушать твое мнение о Парагон‑уок… Правда, в свете последних событий я уже никогда не смогу любить это место так, как раньше. Они все здесь такие вежливые, что временами наводят на меня ужасную скуку. У меня иногда появляется мысль, что я забыла, как быть откровенной!
Шарлотта взяла Эмили под руку, и они вышли через широкие французские двери на газон позади дома. Жаркое солнце согревало их лица.
– Вряд ли, – ответила Шарлотта. – Ты всегда умела думать одно, а говорить другое. Это я была нежелательной особой в обществе, потому что так и не смогла научиться этому.
Эмили захихикала, вспоминая прошлое. Некоторое время они говорили о разных былых неприятностях, которые тогда заставляли их краснеть; теперь же общие воспоминания вызывали только вспышки смеха и усиливали их привязанность друг к другу.
Шарлотта даже забыла, зачем пришла, когда неожиданное упоминание о Саре, их старшей сестре, ставшей одной из жертв душителя с Кейтер‑стрит, заставило ее вспомнить об убийстве, его близком липком ужасе и разъедающих, как щелочь, подозрениях, которые оно принесло с собой. Шарлотта никогда не умела быть дипломатичной – по крайней мере, с Эмили, которая очень хорошо ее знала.
– Кто такая Фанни Нэш?
Ей хотелось знать мнение женщины. Томас хорошо разбирался в человеческой натуре, но мужчины часто не понимают основных черт женского характера, которые абсолютно очевидны для любой ее товарки. Сколько раз Шарлотта наблюдала, как мужчины были очарованы милой девушкой, которая казалась такой мягкой и так легко ранимой; а на самом деле – и для Шарлотты это было совершенно очевидным, – она была крепкой и твердой, как металлическая утварь на кухне!
Эмили перестала улыбаться.
– Ты снова желаешь побыть сыщиком? – осторожно спросила она.
Шарлотта подумала о Калландер‑сквер. Тогда детективом захотела быть Эмили и даже настаивала на этом. В тот момент это выглядело как авантюра, увлекательное приключение – до той поры, пока все не подошло к страшному финалу.
– Нет! – сказала она быстро. Затем, подумав: – Ну, да. Я не могу перестать переживать из‑за этого, так? Но я же не буду слоняться вокруг, донимая всех вопросами! Не говори ерунды. Это было бы совершенно непристойно. Ты должна знать, что я не собираюсь тебе вредить. Я могу быть бестактной, признаю, но я не глупа.
Эмили смягчилась. От природы она была любопытной, и ей хотелось узнать подробности.
– Конечно, я это знаю. Прошу прощения. Сейчас я не в себе… – Она немного покраснела при упоминании о своем положении, ибо еще не успела привыкнуть к нему. – Фанни была самой обыкновенной. Полагаю, ты хочешь услышать правду? Она была самым последним человеком, о ком бы я подумала, что она может разжечь в ком‑либо такие страсти. Могу только предполагать, что он был сумасшедшим, больным беднягой… О, – Эмили закрыла рот, заметив, что нарушила правила поведения в обществе. После замужества она думала, что ей будут абсолютно безразличны такие вещи. Видимо, влияние Шарлотты становилось заразительным. – Я думаю, что никто не должен симпатизировать ему, – поправилась она. – Это совершенно неправильно. Если только он не сумасшедший, конечно. Тогда он не властен над своими поступками. Томас поймает его?
Шарлотта не знала, что ответить. Она могла так и сказать: «Не знаю». Но это не было бы ответом. В действительности Эмили хотела выведать, знает ли Томас главное: было ли это убийство совершено обитателем Парагон‑уок – или чужаком, посторонним для здешнего общества человеком; во втором случае преступление превращалось в случайное вторжение, которое могло произойти где угодно, в любом другом месте на пути этого безумца.
– Еще слишком рано говорить об этом, – постаралась выиграть время Шарлотта. – Если это действительно сумасшедший, то сейчас он может быть где угодно, и так как у него не было особых причин охотиться именно на Фанни, которая просто попалась ему под руку, то вряд ли он признает это место, даже когда будет пойман.
Эмили смотрела на сестру в упор.
– Ты говоришь, что он не обязательно сумасшедший?
Шарлотта избегала ее взгляда.
– Эмили, откуда я знаю? Ты говоришь, что Фанни была очень… заурядной, ни в коей мере не кокеткой…
– Да. Хотя она не была простушкой, это точно. Но знаешь, Шарлотта, чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что красота – это не только твои физические качества и твоя косметика, но также то, как ты ведешь себя и какой ты сама себя видишь. Фанни вела себя, словно была простушкой. В то время как Джессамин, если ты взглянешь на нее беспристрастно, в действительности не такая уж красавица, но она ведет себя так, будто бы абсолютно неотразима! Поэтому каждый и видит ее такой. Она верит в себя, а мы – заодно с ней.
Эмили усвоила эти знания очень рано. Шарлотта сама хотела бы разбираться в этом – еще в те времена, когда была моложе и находилась в отчаянном процессе познания самой себя. Она вспоминала с болезненной ясностью, как плохо ей было в пятнадцать лет, когда ее сестры Сара и Эмили выглядели красотками, а она ощущала себя такой нелепой и неуклюжей – одни коленки и локти! Она была тогда очень высокой и продолжала при этом расти; могла даже стать гигантом, и ни один мужчина не посмотрел бы на нее. Она могла смотреть поверх людских голов! Шарлотта влюбилась было в привлекательного молодого человека по имени Джеймс Фортескью, но знала, что была по крайней мере на два дюйма выше его, – и не могла сказать ни слова в его присутствии. Дело закончилось тем, что вместо нее он избрал объектом своих ухаживаний Сару…
– Ты не слушаешь! – донесся до Шарлотты обвиняющий голос Эмили.
– Извини, что ты сказала?
– Что Томас ходит взад и вперед по Парагон‑уок, расспрашивая мужчин. Он даже спросил Джорджа, где тот был.
– Конечно, – сурово сказала Шарлотта; разговор входил в ту стадию, которой она боялась с самого начала. – Он обязан так делать. В конце концов, Джордж мог увидеть нечто, что в то время показалось ему вполне безобидным, но теперь, когда мы знаем, что произошло, это «нечто» может стать очень важным. – Она была довольна тем, как говорила – вроде бы спонтанно и в то же время довольно разумно; ее слова не звучали заранее подготовленными, только чтобы успокоить сестру.
– Ты, наверное, права, – признала Эмили. – В действительности Джорджа даже не было здесь в тот вечер. Он был в городе, в клубе, так что не сможет принести расследованию никакой пользы.
Шарлотту спасло от необходимости ответа появление самой необыкновенной из всех, кого она когда‑либо видела, пожилой леди с безукоризненно уложенными волосами и с удивительно прямой спиной. Ее нос был чуть‑чуть длинноват, веки слегка прикрывали глаза; во всем ее облике отчетливо просматривались следы былой красоты. Было видно, что она об этом знает и, более того, пользуется этим.
Эмили поднялась немного более поспешно, чем требовала ситуация. Уже давно Шарлотта не видела ее такой суетливой, и это говорило о многом. Она надеялась, что это не потому, что сестра не знает, как себя вести.
– Тетя Веспасия, – сказала Эмили быстро. – Могу я представить мою сестру, Шарлотту Питт? – Она бросила на Шарлотту пронизывающий взгляд. – Тетушка Джорджа, леди Камминг‑Гульд.
Шарлотта не нуждалась в предупреждении.
– Здравствуйте, мэм. – Она слегка склонила голову – достаточно для вежливого приветствия и недостаточно для подобострастия.
Веспасия протянула руку. Ее взгляд открыто изучил Шарлотту снизу доверху, а затем остановился на лице гостьи.
– Здравствуйте, миссис Питт, – ответила она тем же. – Эмили часто говорила о вас. Я рада, что у вас нашлось время навестить нас. – Она не добавила «наконец‑то», но это звучало в ее голосе.
Шарлотта сомневалась, что Эмили вообще когда‑нибудь говорила о своей старшей сестре, тем более часто. Это выглядело бы очень неблагоразумно… а Эмили никогда в своей жизни не поступала неблагоразумно. В любом случае, Шарлотта не была в том положении, чтобы возражать. Она не могла придумать подходящий ответ; «спасибо» звучало бы глупо.
– Я тронута вашим теплым приемом, – услышала Шарлотта себя как бы со стороны.
– Я надеюсь, что вы останетесь с нами на ланч?
– Конечно, да, – быстро вмешалась в разговор Эмили, до того, как Шарлотта вежливо откажется. – Конечно, она останется, а после мы пойдем в гости.
Шарлотта глубоко вздохнула. Для нее было невозможным пройтись по Парагон‑уок, одетой в серое муслиновое платье, рядом с Эмили. Она моментально рассердилась на сестру за то, что та поставила ее в неудобное положение, и бросила на нее пламенный взгляд.
Тетя Веспасия громко откашлялась.
– И кого вы собираетесь навестить?
Эмили посмотрела на Шарлотту, поняла свою ошибку и с достоинством выбралась из этой ситуации.
– Я думала зайти к Селене Монтегю. Она обожает себя в лилово‑розовом, а Шарлотта будет выглядеть намного лучше ее, когда я с удовольствием предложу ей мое новое шелковое платье и заставлю Селену посмотреть на нее. Я не беспокоюсь о Селене, – добавила она для Шарлотты – без особой, впрочем, необходимости. – И платье тебе великолепно подойдет. Глупый портняжка что‑то там перепутал и сделал его слишком длинным для меня.
Тетя Веспасия одарила ее милой улыбкой с оттенком одобрения и заметила:
– Я думала, что ты не любишь Джессамин Нэш.
– Мне нравится дразнить Джессамин, – отмахнулась Эмили. – На самом деле это не одно и то же. Я никогда не думала, нравится она мне или нет.
– А кто тебе нравится? – Шарлотта задала этот вопрос, чтобы побольше узнать об обитателях квартала. Теперь, когда они разрешили проблему с платьем, ее мысли снова вернулись к Фанни Нэш и к тем страхам, о которых другие, казалось, забыли.
– О, – Эмили немного подумала. – Мне нравится Феба Нэш, родственница Джессамин; ей бы побольше уверенности… Еще мне нравится Альбертина Дилбридж, хотя мне и не хватает терпения общаться с ее матушкой. Мне также нравится Диггори Нэш, сама не знаю почему. Не могу припомнить ни одного качества в нем, про которое могла бы сказать что‑то особенное.
Слуга возвестил о начале ланча, и все трое перешли в столовую. Шарлотта давно – а может быть, никогда – не видела столь роскошно накрытого стола. Горячих блюд не было, а остальная еда была в высшей степени изысканной; на ее приготовление ушло, наверное, несколько часов. В такую жару было очень приятно даже просто смотреть на холодные супы, свежего лосося с небольшим количеством холодных овощей, мороженое, шербеты и фрукты. Шарлотта старалась есть очень элегантно, словно такие деликатесы – ее ежедневная пища, и вспоминала своего Томаса, который, если повезет, на ланч мог проглотить сэндвич с маленьким кусочком холодной говядины или подсохшего сыра, который приклеивается к зубам и который невозможно разжевать. Она отложила вилку. Несколько горошин раскатились по столу. Ни Эмили, ни Веспасия этого не заметили.
После окончания ланча наступила пора переодеваться. Через полчаса мучений, под критическим взглядом Эмили и подкалыванием по крайней мере дюжины булавок, Шарлотта удовлетворилась своим видом в шелковом лилово‑розовом платье, приемлемым для нанесения визитов на Парагон‑уок. На самом деле она была более чем удовлетворена. Это был, конечно, шелк очень хорошего качества, и цвет замечательно подходил Шарлотте – теплый, он хорошо подчеркивал ее золотистую кожу и роскошные волосы. Этого было вполне достаточно, чтобы позволить ей воспарить в мечтах и потешить свое тщеславие. Ей будет очень жаль снимать его и возвращать Эмили, когда визит закончится. Серый муслин потерял всю свою прелесть. Он больше не выглядел модным – однообразная простота устаревшей модели.
Тетя Веспасия, спускаясь по лестнице, сделала ей комплимент, совершенно не меняя выражения лица. Шарлотта встретила взгляд пожилой леди не моргнув глазом и понадеялась на то, что тетушка не догадывается, сколько булавок было воткнуто в платье и с каким трудом Шарлотте удалось зашнуровать талию, чтобы соответствовать прошлогодним размерам Эмили.
Она поблагодарила Веспасию и вместе с сестрой вышла на залитую солнцем дорогу, высоко держа голову и выпрямив спину. В действительности ей попросту было невозможно принять любую другую позу – платье не давало. Да и садиться следовало также с большой осторожностью.
Расстояние до дома Селены Монтегю было небольшим – сто ярдов или около того. Эмили по дороге говорила очень мало. Они постучали в дверь и были немедленно впущены в дом проворной служанкой в черном платье с кружевами, очевидно, уже поджидавшей визитеров. Видимо, миссис Монтегю была в саду за домом, и гостьи были приглашены присоединиться к ней. Дом был элегантный и дорогой, хотя практичный взгляд Шарлотты смог разглядеть небольшие следы экономии: залатанная тесьма на абажурах, перелицованные диванные подушки – новый кусок ткани с другой стороны был темнее, чем выцветшие края. Она сама делала то же самое и с легкостью замечала подобные детали у других.
Селена сидела в плетеном кресле; ее руки свободно свисали вниз, лицо поднято и защищено от жаркого солнца опущенными полями шляпы в цветочках. У нее были прекрасные черты, хотя нос был немного заострен. Она с изумлением раскрыла свои широко расставленные карие глаза с длинными ресницами, рассматривая Шарлотту.
– Дорогая Селена, – начала разговор Эмили своим самым приятным голосом. – Вы выглядите очаровательно и так свежо! Могу я представить свою сестру Шарлотту Питт, которая посетила меня сегодня?
Селена не двинулась с места, продолжая изучать Шарлотту с едва скрываемым любопытством. У той возникло чувство, что хозяйка дома не пропустила ничего – от несколько поношенных «лучших» туфель до последней булавочки на ее платье.
– Как чудесно, – наконец сказала Селена, – что, – она снова посмотрела на туфли Шарлотты, – вы решили… прийти к нам. Я уверена, что мы все будем рады видеть вас в нашей компании.
Шарлотта сразу же почувствовала, что ее настроение ухудшается. Среди ее «неудобных» качеств числилась нелюбовь к покровительству.
– Надеюсь, что я тоже буду рада вам, – сказала она холодным тоном.
От Селены не ускользнул негативный оттенок ее ответа; Шарлотта поняла это, потому что Эмили сжала ее руку в знак солидарности.
– Вы должны прийти и отобедать с нами как‑нибудь, – продолжала Селена. – Эти летние вечера так теплы, что мы часто обедаем здесь. Клубника в этом году очень вкусна, не так ли?
Бюджет Питтов не мог позволить им покупать клубнику.
– Очень вкусная, – тем не менее согласилась Шарлотта. – Наверное, из‑за солнца.
– Без сомнения. – Селене было безразлично, как и откуда появляется клубника. Она посмотрела на Эмили. – Пожалуйста, садитесь. Уверена, что вы не откажетесь от чего‑нибудь освежающего, сегодня ужасно жарко… – Шарлотта увидела, как лицо Эмили напряглось, щеки порозовели. – Может быть, шербет, – улыбнулась Селена. – А вы, миссис Питт? Чего‑нибудь прохладительного?
– Не беспокойтесь, миссис Монтегю, – ответила Шарлотта до того, как Эмили начала говорить. – Мне не хотелось бы создавать вам неудобства.
– Уверяю вас, нет никакого неудобства! – произнесла Селена немного резко, протянула руку и позвонила в маленький колокольчик. На его громкий звон появилась служанка в накрахмаленном белом переднике. Селена отдала тщательно продуманные распоряжения, затем снова повернулась к Эмили. – Вы уже видели несчастную Джессамин?
Эмили села на садовый железный стул; Шарлотта осторожно, так чтобы не вылетели булавки, присела на краешек другого стула.
– Нет, – ответила Эмили. – Я оставила ей мою карточку, конечно, и короткое письмо, чтобы выразить свои соболезнования.
Селена хотела скрыть разочарование – и не преуспела в этом.
– Бедняжка, – пробормотала она. – Должно быть, чувствует себя ужасно. Никто не понимает этого… Я надеялась, что хотя бы вы посетили ее и могли бы рассказать мне что‑то.
Эмили моментально вычислила, что Селена тоже не навещала Джессамин и теперь сгорала от любопытства.
– Никто там не был, – пожала она плечами. – Но уверена, что абсолютно все сочувствуют ей. Не сомневаюсь, каждый из нас навестит ее на следующей неделе. Это будет негуманно – не утешить ее. Даже мужчины нанесут ей визит. Это будет самое меньшее, что они могут сделать в подобной ситуации.
От гнева ноздри маленького острого носика Селены раздулись.
– Я не понимаю, какое утешение возможно после того, как сестра мужа была изнасилована практически на пороге своего дома и скончалась буквально на ее руках. – В ее тоне звучала критика в сторону Эмили. – Я бы, наверное, умерла, если бы такое произошло со мной. Может быть, даже сошла с ума. – Она сказала это очень уверенно, как будто не сомневалась, что такое уже случилось с Джессамин.
– Боже милостивый, – Эмили изобразила ужас. – Уверена, вы не думаете, что такое может произойти снова, не так ли? Я даже не знала, что у вашего мужа есть сестра.
– Нет, я не это имела в виду, – воскликнула Селена. – Я просто хотела сказать, как я сочувствую бедной Джессамин и что мы не должны ожидать слишком многого от нее. Напротив, должны отнестись с пониманием, если она покажется нам немного странной… по крайней мере, я пойму ее.
– Я уверена, что вы поймете, моя дорогая, – Эмили наклонилась вперед и заворковала: – Знаю, что вы нарочно никому не причините зла…
Шарлотту интересовало, не намекает ли Эмили на какие‑то другие происшествия.
– Иногда бывает очень трудно понять, что говорить в таком случае, – заметила она. – С одной стороны, если избегать эту тему, можно показаться безразличной к чужой потере, а с другой стороны, если обсуждать ее, то ты будешь выглядеть слишком любопытной и в итоге окажешься вульгарной.
Селена поняла намек, лицо ее окаменело.
– Как это откровенно с вашей стороны. – Она изумленно распахнула глаза, словно заметив что‑то живое в своем салате. – Вы всегда так… искренне… высказываете то, о чем думаете, миссис Питт?
– Боюсь, что так. Это мой самый большой недостаток. – Теперь пусть она придумает ответ на это!
– О! Ну, он не может быть слишком серьезным, – ответила Селена холодно. – Похоже, ваша сестра даже не замечает этого вашего недостатка.
– Я приспособилась к этому, – Эмили сияла очаровательной улыбкой. – Раньше катастрофы, вызываемые Шарлоттой, следовали одна за другой; теперь я привожу ее только к очень близким друзьям, которым могу доверять. – Она открыто встретила недоверчивый взгляд карих глаз Селены.
Шарлотта чуть не задохнулась, пытаясь сделать серьезное лицо.
Селена была поставлена на место.
– Как это мило с вашей стороны, – пробормотала она, ни к кому в частности не обращаясь, и взяла поднос у служанки. – Попробуйте шербет.
Затем наступило естественное молчание, когда все погрузили ложки в прохладный деликатес. Шарлотта хотела воспользоваться возможностью узнать что‑либо о людях, живущих на Парагон‑уок, – может быть, что‑то, что Питт, как полицейский, не мог увидеть. Но все вопросы в ее голове были слишком путаными, неуклюжими. Она сама не могла точно понять, что хотела узнать. Шарлотта сидела с блюдечком шербета в руках и рассматривала розы у дальней стены, вспоминая себя маленькой на Кейтер‑стрит и родительский дом; только этот был больше и шикарнее. Вообще, Парагон‑уок казался совершенно невозможным местом для такого грязного преступления, как изнасилование. Шарлотта могла бы понять крупную растрату или мошенничество, или, конечно, серьезную кражу. Но могли ли мужчины, жившие в таких домах, изнасиловать кого‑либо? И не имело значения, насколько эксцентричны – или, возможно, даже извращены – их вкусы (она слышала об этих пороках): мужчины с Парагон‑уок могли спокойно заплатить за такие удовольствия. Всегда найдутся люди, которые обеспечат что угодно в воровских притонах или дорогих борделях и доставят туда по желанию клиента кого угодно – даже маленьких детей.
Разве что какая‑нибудь дамочка своим вызывающим поведением… Однако, судя по описаниям, Фанни Нэш была кем угодно, только не кокеткой – просто несобранной, нелепой, неуклюжей девчонкой. Томас говорил, что Джессамин все время подчеркивала это чуть ли не со злостью, и Эмили также подтверждала такой образ убитой.
Шарлотта все еще пребывала в раздумье, убеждая себя, что преступление совершил пьяный кучер с вечеринки у Дилбриджей и незачем беспокоить Эмили, когда ее мысли были нарушены голосами с другой стороны сада. Она повернулась и увидела двух пожилых леди, одетых в одинаковые бирюзовые муслиновые, с кружевами, одежды, хотя их стиль был разный – как и фигуры их хозяек. Одна была высокая, сухопарая, плоскогрудая; другая – маленькая, пышная, с большой грудью и небольшими пухлыми руками и ногами.
– Мисс Люсинда Хорбери, – представила маленькую Селена, – и мисс Летиция Хорбери, – она повернулась к высокой. – Я уверена, что вы не встречали сестру леди Эшворд, миссис Питт.
Начался обмен любезностями с тщательно разработанными приемами сокрытия любопытства. Принесли еще шербета. Когда служанка ушла, мисс Люсинда повернулась к Шарлотте.
– Дорогая миссис Питт, как это мило с вашей стороны навестить нас. Конечно, вы пришли, чтобы успокоить бедную Эмили после столь ужасного происшествия! Разве это не чудовищно?
Шарлотта издала некий вежливый звук, думая, о чем бы таком полезном для дела спросить их, но мисс Люсинда и не нуждалась в ответе.
– Не понимаю, к чему могут привести такие события! – продолжила она, возвращаясь к теме разговора. – Уверена, что во времена моей молодости такие ужасы не случались в приличном обществе. Хотя, конечно, – она взглянула на свою сестру, – среди нас встречались люди, чья мораль была не без изъяна!
– Неужели? – Бледные бровки мисс Летиции поползли вверх. – Я не припоминаю, чтобы слышала о чем‑то таком; но, может быть, у тебя был более широкий круг знакомств, чем у меня?
Пухлое лицо мисс Люсинды напряглось, но она игнорировала реплику, слегка приподняла плечи и посмотрела прямо в лицо Шарлотты.
– Я ожидаю, что вы уже слышали об этом, миссис Питт? Бедняжка Фанни Нэш была зверски изнасилована, а затем заколота. Мы все потрясены! Нэши жили на Парагон‑уок много лет; я бы даже сказала, несколько поколений Нэшей. Очень хорошая семья, надо заметить. Я говорила с мистером Афтоном – это старший из братьев, как вы, вероятно, знаете, – только вчера. Согласитесь, он такой благородный, не правда ли? – Она покраснела и взглянула на Селену, затем на Эмили и вернулась к Шарлотте. – Он здравомыслящий мужчина. Никто не мог вообразить себе, что его сестра закончит таким образом. Конечно, мистер Диггори более… более либеральный… – она подбирала слова очень тщательно, – …в своем роде. Но я всегда говорю, что есть вещи, которые раз‑решается делать мужчинам – даже если их поступки нам не нравятся, – и которые немыслимы для женщин, даже для самых падших. – Она снова приподняла плечи и взглянула на сестру.
– Вы подразумеваете, что Фанни каким‑то образом сама спровоцировала нападение на себя? – спросила Шарлотта открытым текстом. Она почувствовала всплеск ошеломления вокруг себя, но проигнорировала его, удерживая взгляд на розовом лице мисс Люсинды.
Та засопела.
– Именно так, миссис Питт. Преступление такого рода вряд ли случится с женщиной, которая… целомудренна. Она не позволит себе оказаться в таких обстоятельствах. Уверена, что вы бы никогда не позволили приставать к себе! И ни одна из нас!
– Может быть, нам просто повезло? – предположила Шарлотта, а затем добавила, чтобы не смущать слишком сильно Эмили: – Если убийца сумасшедший, он мог вообразить все что угодно и придумать для себя любую удобную для него причину.
– У меня нет знакомых среди сумасшедших. – Мисс Люсинда сердилась.
Шарлотта рассмеялась.
– У меня тоже нет знакомых среди насильников, мисс Хорбери. Все, что я сейчас сказала, – это только предположения.
У мисс Летиции на лице промелькнула быстрая улыбка – и тут же исчезла.
Мисс Люсинда засопела громче.
– Естественно, миссис Питт. Надеюсь, вы не подумали, что все, о чем я говорила, было взято из моего личного опыта! Уверяю вас, что я от всей души соболезную бедной миссис Нэш. Это ужасно – иметь такой позор в семье.
– Позор? – Шарлотта была так разгневана, что совсем не контролировала свою речь. – Я рассматриваю это как ужасную трагедию, мисс Хорбери, или как кошмар, если вам так больше нравится, но ни в коем случае не как позор.
– Ну. – Мисс Люсинда негодовала. – Ну, действительно…
– Это так сказал мистер Нэш? – продолжала Шарлотта, игнорируя боль в ноге, придавленной ботинком Эмили. – Он сказал, что это был позор?
– На самом деле я не помню точно, что он сказал, но он почти наверняка сознавал… непристойность этого поступка! – Она опять пожала плечами и засопела с удвоенной силой. – Я сама пугаюсь от одной мысли об этом. Я думаю, миссис Питт, что если бы вы жили на Парагон‑уок, вы бы чувствовали себя также, как и мы. Наша служанка, бедное дитя, упала в обморок, когда соседский мальчишка на побегушках попытался заговорить с ней нынче утром; при этом разбились три наши лучшие чашки.
– Может быть, вы могли бы успокоить ее, сказав, что преступник уже далеко отсюда? – предложила Шарлотта. – В конце концов, полиция расследует это дело, и теперь его ищут все. Самое последнее место, где он мог бы скрыться, – это здесь.
– О. Никто не должен лгать, миссис Питт, даже слугам.
– Не понимаю, почему нет? – осторожно спросила мисс Летиция. – А если это для их же пользы?
– Я всегда говорила, что у тебя не все в порядке с моралью! – Мисс Люсинда бросила свирепый взгляд на сестру. – Кто может сказать, где это чудище теперь? Уверена, что миссис Питт не может! Его, очевидно, обуревают неконтролируемые страсти и ненормальные желания, слишком отвратительные, чтобы порядочная женщина даже рассуждала об этом.
Шарлотте очень хотелось сказать, что мисс Люсинда с момента своего прихода только и делала, что рассуждала об этом, и только чувствительность Эмили остановила ее.
Селена вся дрожала.
– Может быть, он – извращенец из трущоб, которого возбуждают женщины из высшего общества, в атласных платьях с кружевами, с чистым телом? – высказала она, ни к кому в частности не обращаясь.
– Или, возможно, он живет здесь, на Парагон‑уок, и сейчас, естественно, выбирает жертву… Какие еще есть предположения? – раздался мягкий, легкий голос, хотя определенно мужской.
Все как один обернулись и увидели на траве в двух ярдах от них Фулберта Нэша с блюдцем шербета в руках.
– Добрый день, Селена, леди Эшворд, мисс Люсинда, мисс Летиция. – Он посмотрел на Шарлотту, подняв брови.
– Моя сестра, миссис Питт, – сказала Эмили натянуто. – И что за ужасные вещи вы говорите, мистер Нэш!
– Это преступление ужасно, мэм. Жизнь тоже может быть ужасной, разве вы не замечали?
– Не моя, мистер Нэш!
– Как это очаровательно с вашей стороны.
Он сел напротив них. Эмили моргнула.
– Очаровательно?
– Это одно из успокаивающих средств для женщин – и одно из их неотъемлемых качеств, – ответил он. – Способность видеть только то, что им приятно. Поэтому быть с ними столь комфортно. Вы так не думаете, миссис Питт?
– Я бы сказала, что такое происходит в моменты чрезвычайной неуверенности, – ответила Шарлотта с присущей ей прямотой. – Никогда не знаешь, говорят тебе правду или лгут. Лично мне всегда хотелось это знать.
– И в этом случае, вы, как Пандора, открыли бы ящик, позволив всевозможным неприятностям вылететь оттуда. – Он держал блюдце с шербетом и смотрел на Шарлотту. У него были очень красивые руки. – Как это недальновидно с вашей стороны. Есть столько вещей, о которых безопаснее не знать. У всех нас есть свои секреты, – он обвел взглядом всю небольшую группу. – Даже на Парагон‑уок. Если кто‑то говорит, что он без греха, то он обманывает сам себя. Вы не ожидали услышать от меня цитату из Библии, леди Эшворд? Если вы пройдетесь по нашему кварталу миссис Питт, ваш невооруженный глаз увидит совершенные дома, сделанные из камня; но если вы вооружите свои глаза духовным взглядом – если у вас есть таковой, – они увидят множество двуликих людей, кто внутри суть лицемеры и ханжи, а снаружи кажутся праведниками. Не правда ли, Селена?
До того как хозяйка дома ответила, раздался легкий топоток, – это торопилась служанка, жонглируя подносом, на котором стояла новая порция шербета. Гости повернулись на звук и увидели очень красивую женщину, идущую к ним по газону. Легкий теплый ветер шевелил ее белые и зеленые, цвета воды, шелковые одежды. Лицо Селены напряглось.
– Джессамин, как это чудесно, что вы пришли. Я не ожидала, что у вас хватит сил прийти сюда. Присоединяйтесь к нам и познакомьтесь с миссис Питт, сестрой Эмили, из… – Она вопросительно подняла брови, но ей никто не ответил. Последовало краткое знакомство. – Какое привлекательное платье, – продолжала Селена, глядя на Джессамин. – Только вы могли выйти в платье такого… анемичного цвета. Клянусь, что на мне оно выглядело бы ужасно, как застиранное!
Шарлотта повернулась к Джессамин и увидела по выражению ее лица, что та абсолютно точно поняла, что имела в виду Селена. Но ее самообладание было безукоризненным.
– Не унывайте, дорогая Селена. Мы все не можем носить одинаковые вещи, но уверяю вас, что есть такие цвета, которые подходят вам абсолютно. – Она взглянула на превосходное платье Селены – лавандовое, отделанное лиловыми кружевами. – Не это, может быть, – медленно сказала она. – А вы не думали о чем‑то немного более холодном… голубом, возможно? Прекрасный вариант при вашей комплекции, учитывая нынешнюю жару.
Селена была в ярости. Ее глаза излучали ненависть. Шарлотта была удивлена и даже немного ошарашена этим словесным фехтованием.
– Мы ходим в одни и те же места, – произнесла Селена сквозь зубы. – И больше всего мне не нравится, когда люди думают, что я подражаю вашим вкусам… в чем бы то ни было. Каждый должен быть оригинальным, чего бы это ни стоило, вы согласны, миссис Питт? – Она повернулась к Шарлотте.
Та, полностью сконцентрированная на собственном платье – то есть платье Эмили, – полном булавок, не смогла сразу придумать ответ. Она все еще была потрясена той вспышкой ненависти, которую только что наблюдала, а также замечанием Фулберта Нэша о двуликих людях, живущих на Парагон‑уок.
Странно, но именно Фулберт спас ее.
– Кстати, – сказал он равнодушным голосом. – Оригинальность может легко превратиться в странность и стать нелепой, а то и смешной эксцентричностью. Вы так не думаете, мисс Люсинда?
Женщина фыркнула и уклонилась от ответа.

Вскоре Эмили и Шарлотта извинились и, так как Эмили больше не собиралась наносить другие визиты, отправились домой.
– Какой необычный мужчина этот Фулберт Нэш, – прокомментировала Шарлотта, когда они поднимались по лестнице. – Что он имел в виду под двуликими людьми?
– Откуда я знаю? – огрызнулась Эмили. – Может быть, у него совесть больна.
– Отчего, Эмили?
– Я не знаю. Он совершенно ужасный человек. Все Нэши такие, за исключением Диггори. Афтон – совершенный зверь. А когда люди сами ужасные, они имеют тенденцию думать, что и все остальные такие же.
Но Шарлотта не могла позволить, чтобы разговор на данную тему закончился так быстро.
– Ты думаешь, он действительно знает что‑то об обитателях вашего квартала? Разве не упомянула мисс Люсинда, что Нэши живут здесь уже несколько поколений?
– Она глупая старая сплетница! – Эмили пересекла гостиную, прошла в гардеробную и достала из шкафа старое муслиновое платье Шарлотты. – У тебя достанет здравого смысла, чтобы не слушать ее.
Шарлотта начала искать булавки в лиловом шелке и медленно вытаскивать их.
– Но если Нэши жили здесь столько лет, то, возможно, мистер Нэш действительно знает что‑то о каждом? Люди обычно хорошо знают друг друга, когда живут рядом. И многое помнят.
– Ну и что? К примеру, он ничего не знает обо мне. Потому что здесь нечего знать!
Шарлотта замолчала. В ее душе зародился страх. Конечно, мистер Нэш не знает ничего об Эмили, но никто и не подозревает ее в изнасиловании и убийстве. Но вот что он знает о Джордже? Лорд Эшворд проводил здесь каждое лето.
– Я не думала о тебе. – Шелковое платье выскользнуло из ее рук на пол.
– Конечно нет, – Эмили подняла платье и передала сестре ее серое муслиновое. – Ты думала о Джордже. Просто потому что я беременна, а Джордж – джентльмен и не должен работать, как Томас, ты решила, что он уходит играть в карты, выпивать, развлекаться с женщинами и что он домогался Фанни Нэш и не мог вынести ее отказа.
– Я ничего такого не думаю. – Шарлотта взяла платье и медленно его надела. В нем было удобнее, чем в шелковом, и она даже смогла распустить корсет на дюйм или два, однако выглядело это платье невыразимо скучно. – Но такое впечатление, что ты сама боишься этого.
Эмили резко повернулась к ней, лицо ее покраснело.
– Вздор! Я знаю Джорджа, и я верю ему!
Шарлотта не спорила. В голосе Эмили слишком много страха, ее душу медленно разъедает яд беспокойства. Через недели, а может быть, даже дни это беспокойство обернется вопросами, сомнениями или даже реальными подозрениями. А Джордж наверняка совершал какие‑то ошибки, говорил или делал какие‑то глупости, о которых лучше забыть…
– Конечно, – мягко сказала Шарлотта. – И будем надеяться, что Томас скоро найдет того, кто это сделал. Тогда мы сможем забыть всю эту историю. Спасибо за платье.

Глава 4

В этот вечер Эмили чувствовала себя очень несчастной. Джордж был дома, но она никак не могла придумать, о чем его спросить. У нее в голове вертелось много вопросов, но каждый из них выдавал ее сомнения так открыто, что она не смела их задать. И боялась его ответов, даже если муж и не рассердится. Если он скажет ей правду, будет ли это что‑то, чего она совсем не хотела бы знать?
Эмили не питала иллюзий насчет Джорджа – он не был совершенством. Еще в самом начале, когда она принимала решение выйти за него замуж, Эмили знала, что он игрок, что иногда может выпить больше своей нормы. Она даже приняла как должное, что время от времени Джордж волочится за другими женщинами, и даже считала это свойство его характера достаточно безвредным, как некую игру, в которую была вовлечена она сама; просто способ не стать слишком зависимым от семьи и остаться свободным. Иногда это было нелегко стерпеть, иногда это даже нарушало порядок жизни, но Эмили приспособилась к манере поведения мужа – и преуспела в этом.
Но с недавних пор она стала чувствовать неуверенность в себе, начала расстраиваться из‑за пустяков; иногда ей даже хотелось плакать, что было ужасно. На самом деле Эмили всегда терпеть не могла ни плачущих, ни падающих в обморок женщин, – но сама уже и плакала, и падала в обморок.
Сегодня она решила пойти спать пораньше, но, хотя и уснула мгновенно, просыпалась несколько раз за ночь и утром в течение часа чувствовала себя ужасно больной.
Эмили была несправедлива к Шарлотте и знала об этом. Сестра хотела узнать о Парагон‑уок и его обитателях все, что только возможно, потому что хотела защитить Эмили от мыслей, которые разъедали ее мозг. Эмили любила Шарлотту за это, и не только за это. Но внутри у нее поселился какой‑то мерзкий тип с громким скрипучим голосом, который ненавидел Шарлотту за то, что даже в своем старомодном сером скучном муслине она чувствовала себя в безопасности и не держала в голове никаких грязных мыслей. Она знала совершенно точно, что Томас не имеет любовниц на стороне. Никакое поведение Шарлотты в обществе не заставит его подумать, что он женился на девушке ниже его по статусу; и ей не грозило давление с его стороны по поводу того, что она должна ему родить сына, который унаследовал бы титул…
Разумеется, Томас прежде всего был полицейским – странное существо, простое, как сковородка, и донельзя неряшливое. Но он обладал веселостью и чувством юмора, и в глубине души Эмили признавала, что он был умнее, чем Джордж. Может быть, он достаточно умен, чтобы найти того, кто убил Фанни Нэш, раньше чем вскроются все старые грехи и язвы Парагон‑уок, – и все его жители смогут продолжать сохранять на своих лицах излюбленные маски, под которые никто не хочет заглядывать…
Эмили пропустила завтрак, будучи не в состоянии съесть хоть что‑нибудь, а во время ланча она встретилась с тетей Веспасией.
– Ты выглядишь очень изможденной, Эмили, – сказала тетушка, поморщившись. – Надеюсь, ты здорова. В твоем состоянии это самое важное.
– Да, спасибо, тетя Веспасия. – Конечно, Эмили была голодной и положила себе довольно большую порцию.
– Гм‑м! – Веспасия взяла сервировочную ложку и взяла себе лишь половину от этого количества. – Значит, ты беспокоишься. Ты не должна обращать внимания на Селену Монтегю.
Эмили резко подняла голову.
– Селена? Почему вы думаете, что я беспокоюсь о Селене?
– Потому что она пустая женщина, и у нее нет ни мужа, ни ребенка, о которых нужно беспокоиться, – ехидно сказала Веспасия. – Она было сделала ставку на француза, но пока безуспешно. Селена совсем не беспокоится о своем поражении. Она была любимой дочкой своего отца и до сих пор так и не выросла из этого состояния.
– Она всегда пользовалась успехом у мсье Аларика, насколько я знаю, – ответила Эмили. – Впрочем, он меня не интересует.
Веспасия кинула на нее быстрый взгляд.
– Ерунда, дитя мое; каждую здоровую женщину должен интересовать такой мужчина. Когда я вижу его, то вспоминаю свою молодость. А в молодости, уж поверь мне, я была очень красивой. Я бы заставила его посмотреть на меня как следует…
Эмили внутренне засмеялась.
– Уверена, что вы были очень красивы, тетя Веспасия. Я бы не удивилась, если бы он и сегодня предпочел бы вас всем девушкам округи.
– Не надо льстить мне, дитя. Я старая женщина, но я еще не потеряла разум.
Эмили продолжала улыбаться.
– Почему ты не говорила мне о своей сестре раньше? – спросила Веспасия с укором.
– Я говорила. Я рассказала вам о ней на следующий день, как вы приехали, и позднее я говорила, что она замужем за полицейским.
– Да, ты говорила мне, что она не обычная; это было. Язычок у нее ядовитый, и двигается твоя сестра так гордо, словно она графиня… Но ты не сказала мне, что Шарлотта такая красивая.
Эмили подавила в себе желание хихикнуть. Пожалуй, было бы несправедливо по отношению к сестре упомянуть об ее булавках и корсете.
– О, да, – согласилась она. – Шарлотта всегда была очень яркой личностью, хорошо это или плохо. Но многие люди находили ее слишком выделяющейся, чтобы чувствовать себя комфортно рядом с ней. Большинство людей принимают только традиционную красоту, вы же знаете. Кроме того, Шарлотта совершенно не умеет кокетничать.
– К несчастью, – согласилась Веспасия. – Это единственный вид искусства, которому нельзя научить. Либо ты умеешь кокетничать, либо нет.
– Шарлотта не умеет.
– Надеюсь, она придет к нам снова. Это было бы довольно интересно. Мне здесь скучно. Если только Джессамин и Селена не сделают свою битву за француза более интригующей. Мы должны сами сотворить какое‑нибудь развлечение, а то лето будет невыносимым. Ты себя достаточно хорошо чувствуешь, чтобы пойти на похороны этой бедной девочки? Ты помнишь, это будет послезавтра?
Эмили не помнила.
– Думаю, что буду чувствовать себя хорошо; и все же я попрошу Шарлотту, чтобы она сопровождала меня. Это, должно быть, тяжкое испытание для моих нервов, и мне хотелось бы, чтобы она была рядом со мной. Также у меня будет возможность извиниться перед ней за вчерашнюю несправедливость. Я сейчас же напишу ей и попрошу ее прийти.
– Ты должна одолжить ей что‑нибудь строгое, – напомнила Веспасия. – Или, наверное, будет лучше посмотреть у меня. Мне кажется, мы более близки по росту. Скажи Агнес подогнать под Шарлотту то лавандовое платье. Если она сейчас начнет, к тому времени оно будет вполне приемлемым.
– Спасибо, тетя, с вашей стороны это очень благородно.
– Ерунда. Я всегда сделаю себе другое, если захочу. Ты лучше найди для нее черную шляпку и шаль. У меня таких вещей нет. Ненавижу носить черное.
– Разве вы не носите черное на похороны?
– У меня нет черного. Я лучше буду носить лавандовое. Тогда твоя сестра не станет единственной. Никто не посмеет критиковать ее, если я тоже буду в лавандовом.

Шарлотта с удивлением получила письмо от Эмили, а затем, когда она открыла его, по ее телу прошла волна возбуждения. Извинение было простым, без манерничанья, настоящее выражение сожаления. Шарлотта была так счастлива, что чуть не пропустила пассаж о похоронах и о том, что она не должна беспокоиться о платье, но Эмили будет очень благодарна за ее присутствие рядом с ней в такое время. Экипаж будет прислан, чтобы забрать ее, но она должна позаботиться о том, с кем оставить Джемайму.
Конечно, она пойдет не только потому, что Эмили просила ее об этом, но также поскольку все жители Парагон‑уок наверняка будут там, а она не может пропустить такую возможность увидеть их всех скопом. В тот же вечер Шарлотта рассказала об этом Томасу – сразу же, как только муж вошел в дом.
– Эмили просит меня пойти с ней на похороны, – сказала она, обнимая его. – Это будет послезавтра. Я должна буду оставить Джемайму с миссис Смит – она не возражает, – и Эмили пришлет за мной карету. И она организует для меня платье!
Питт не задавал ей вопросов, в том числе и по поводу того, что значит «организовать платье»; а так как жена суетилась, чтобы побыстрее освободиться, вместо того, чтобы получше объяснить ему все, он с усмешкой позволил ей идти, спросив напоследок:
– Ты уверена, что хочешь быть там? Похороны – нерадостная церемония.
– Эмили хочет, чтобы я была там, – сказала Шарлотта, как будто такого ответа было достаточно.
Томас немедленно понял по ее светящимся глазам, что жена избегает этой темы. Ей хотелось пойти туда из любопытства.
Она увидела его широкую улыбку и в очередной раз поняла, что никогда не сумеет одурачить его. Затем пожала плечами и расслабилась, тоже улыбаясь.
– Хорошо, я хочу увидеть их всех. Но обещаю, что не буду ничего делать, кроме как смотреть. Не буду вмешиваться. Что ты обнаружил? Я имею право спросить, потому что это касается Эмили.
Лицо Томаса посерьезнело, он сел, наклонился вперед и поставил локти на стол. Выглядел он усталым и взъерошенным. Шарлотта вдруг поняла, насколько была эгоистичной, игнорируя его чувства и думая только об Эмили. Недавно она научилась делать лимонад, не портя дорогие свежие фрукты, как делала раньше, до замужества; теперь она держала фрукты в ведре с холодной водой на камнях около задней двери. Сейчас она быстро налила и поставила перед мужем стакан с лимонадом, не повторяя своего вопроса.
Питт выпил стакан до дна, затем ответил:
– Я пытаюсь проверить, где кто был. И никто не может вспомнить, был ли Джордж в своем клубе в этот вечер или нет. Я давил на них так сильно, как только мог, но они не могут отличить один вечер от другого. Честно говоря, я не знаю даже, могут ли они отличить одного человека от другого. Большинство из них выглядят и ведут себя абсолютно одинаково… для меня, по крайней мере. – Он медленно улыбнулся. – Глупо, не правда ли – я полагаю, что большинство из нас выглядит так же для них?
Шарлотта сидела молча. Единственное, чего она хотела и о чем молила бога, – это чтобы Джордж был оправдан по всем пунктам, быстро и полностью.
– Извини, – Томас потянулся к ней и погладил ее по руке; ее пальцы вцепились в его.
– Уверена, что ты сделал все, что мог. Есть ли кто‑то вне подозрения?
– В действительности нет. Каждый обеляет себя, но это ничего не доказывает.
– Наверняка кто‑то из них мог!
– Это еще надо доказать… – Питт посмотрел в потолок затуманенными глазами. – Афтон и Фулберт Нэш были вместе в доме большую часть времени, но не все время…
– Но они же ее братья, – с содроганием проговорила Шарлотта. – Ты ведь не думаешь, что они настольно развращены… или думаешь?
– Нет. Но я полагаю, что это не может быть исключено. Диггори Нэш играл в карты, но его друзья необычайно сдержаны в своих рассказах о том, где кто был и когда. Точно сказать не могут. Алджернон Бернон намекает на то, что это дело чести, и он не собирается раскрывать эту тайну. Я думаю, что он был на любовном свидании и в данных обстоятельствах не смеет говорить об этом. Халлам Кэйли был на вечеринке у Дилбриджей и устроил там скандал. Вышел пройтись, чтобы охладиться. Снова маловероятно, что он покинул сад и где‑то встретил Фанни, но это возможно. Француз Поль Аларик говорит, что был дома один, и это, вероятно, правда, но мы снова не можем доказать это.
– А как насчет слуг? В конце концов, их кандидатуры более вероятны. – Она должна быть реалистичной. Нельзя позволять словам Фулберта обживаться в ее мозгу. – Или ливрейные слуги, кучера, которые обслуживали вечеринку?
Томас слегка улыбнулся, поняв ход ее мыслей.
– Мы работаем над этим. Но почти все из них держались вместе, единой группой, обмениваясь новостями и сплетнями, или находились в доме, шастая в поисках снеди. А другие слуги были слишком заняты, и у них не было достаточного времени.
Шарлотта понимала, что так и было. В те дни, когда она жила на Кейтер‑стрит, во время вечеринок у слуг совершенно не было свободного времени, чтобы бродить вне дома. Колокольчик мог позвать их в любой момент, чтобы те открыли дверь или принесли поднос с вином, или выполнили любое другое из десятка возможных заданий.
– Но должно же быть хоть что‑то! – громко запротестовала она. – Все выходит как‑то призрачно. Никто не виновен – и все под подозрением… Что‑то же должно быть очевидным, кто‑то должен быть вне подозрений…
– Алиби нет ни у кого – за исключением тех слуг, которые все время были на виду.
Шарлотта, больше не споря, начала накрывать на стол, аккуратно расставляя тарелки и пытаясь сделать так, чтобы еда выглядела красивой и аппетитной. Все было совсем не так, как у Эмили, зато в двадцать раз дешевле, – за исключением фруктов. Будучи немного экстравагантной, Шарлотта не могла не покупать их.

Похороны были самым торжественным – и мрачным – событием, на котором когда‑либо присутствовала Шарлотта. День выдался облачным и невыносимо душным. Утром, еще до девяти, ее подхватил экипаж, присланный Эмили, и доставил прямиком на Парагон‑уок. Там ее встретили. Взгляд Эмили потеплел, когда она увидела Шарлотту – и поняла, что ее давешний срыв уже забыт.
У сестер не было времени для того, чтобы перекусить и посплетничать. Эмили взбежала наверх и показала ей исключительное темно‑лавандовое, тщательно продуманное, официальное платье, гораздо лучшее, чем любое из тех, что Шарлотта видела на Эмили. Это было платье, которое носят дамы из высшего света, и оно не могло пойти той Эмили, которую она знала. Шарлотта приложила его к себе и посмотрела на сестру поверх роскошной линии шеи.
– О, – вздохнула Эмили с потаенной улыбкой. – Это платье тети Веспасии. Мне кажется, в нем ты будешь выглядеть великолепно. Оно очень стройнит тебя. – Эмили улыбнулась шире, затем виновато вспыхнула, вспомнив, по какому поводу они одеваются. – Думаю, ты некоторым образом очень похожа на тетю Веспасию – или, может быть, будешь похожа через пятьдесят лет.
Шарлотта вспомнила, что Питт сказал почти то же самое, и почувствовала себя польщенной.
– Спасибо. – Она отложила платье и повернулась к Эмили, чтобы та помогла ей расстегнуть пуговицы на ее собственном платье и переодеться.
Шарлотта была готова снова закалывать булавки, но с удивлением увидела, что те не нужны. Платье подходило ей почти так же хорошо, как и ее собственные. Оно было немного шире в плечах, но все остальные размеры были абсолютно ее. Шарлотта посмотрела на себя в трюмо. Эффект был поразителен: она выглядела потрясающе красивой.
– Поторопись, – резко сказала Эмили. – У нас нет времени стоять здесь и любоваться собой. Ты должна накинуть для приличия что‑нибудь черное. Я знаю, что лаванда тоже траурный цвет, но ты выглядишь как герцогиня, которая принимает гостей. Вот тебе черная шаль. Не ерзай! Сейчас не жарко, а шаль затемняет весь ансамбль. И, конечно, черные перчатки. А еще я нашла для тебя черную шляпку.
Шарлотта не посмела спросить, где Эмили нашла эту шляпку. Может быть, ей лучше этого не знать. В любом случае, церемония будет происходить в церкви, и шляпа была необходима, неважно какого фасона.
Шляпа оказалась экстравагантной – с широкими полями, перьями и вуалью. Шарлотта водрузила ее себе на голову с кокетливым наклоном. Эмили едва сдерживала смех.
– Как величественно! И, пожалуйста, Шарлотта, следи за тем, что говоришь. Я так нервничаю по этому поводу; ты заставляешь меня смеяться, даже когда я совсем не хочу этого. Я делаю все возможное, чтобы не думать об этой бедной девочке. Я заполняю голову любыми другими мыслями, даже глупыми, только для того, чтобы отвлечься.
Шарлотта обняла ее.
– Я знаю. Знаю, что ты не бессердечна. Мы все смеемся иногда, когда в действительности хотим плакать. Скажи мне, я выгляжу смешно в этой шляпе?
Эмили протянула обе руки к шляпке и слегка изменила угол наклона. Сама она уже была в мрачнейшем черном.
– Нет, нет, ты выглядишь очень хорошо, Джессамин вся изведется от зависти. Потому что после церемонии все будут смотреть на тебя и спрашивать, кто ты такая. Потяни вуаль немножко вниз; они вынуждены будут подойти поближе, чтобы рассмотреть твое лицо… Вот так! Великолепно. И не поправляй ее без конца!
Процессия наводила ужас своим сплошным мертвенно‑черным цветом. Черные лошади тянули черный катафалк, кучер был обмотан черной креповой лентой, лошади с черными плюмажами на голове. Близкие родственники ехали непосредственно позади катафалка в другом черном экипаже, покачивающемся из стороны в сторону. Затем следовали остальные присутствующие. Процессия выглядела очень величественной.
Шарлотта сидела рядом с Эмили, Джорджем и тетушкой Веспасией и размышляла, почему люди, которые исповедуют воскрешение, должны устраивать такую мелодраму из смерти. Все действо напоминало плохой театр. Над этим вопросом она часто раздумывала, но никогда рядом не оказывалось человека, которому можно было бы задать этот вопрос. Шарлотта надеялась, что однажды встретит епископа, хотя сейчас на это оставалось все меньше надежд. Как‑то раз она задала этот вопрос своему папе – и получила очень резкую отповедь, которая заставила ее надолго замолчать; но при этом она не содержала настоящего ответа, которого папа, очевидно, не знал либо же считал любую дискуссию на данную тему вульгарной и неприличной.
Наконец процессия прибыла на место. Шарлотта вышла из экипажа, опираясь на поданную Джорджем руку, и грациозно спустилась на землю, не дотрагиваясь до шляпы, чтобы случайно не изменить угол ее наклона. Затем попарно – она с тетей Веспасией, за ними Эмили с Джорджем – они прошли через ворота церковного двора по дорожке к дверям. Внутри орган играл траурный марш – более бравурно, чем требовалось, и с такими неожиданными ошибками в исполнении, что даже Шарлотта заморгала, услышав их. Интересно, играл ли органист при этой церкви постоянно или был нанят энтузиаст‑любитель, который даже не знал, по какому поводу играет?
Сама служба была очень скучной, зато короткой. Возможно, викарий не хотел упоминать причину смерти – слишком земные подробности для этого неземного мирка. Смерть не могла иметь ничего общего с этим местом, с цветными витражами на окнах, с органной музыкой и с всхлипываниями в кружевные платочки. Смерть сопровождалась болью, болезнью и ужасом перед долгим неизвестным последним шагом. Для Фанни в ее смерти не было ничего достойного, и ничего не оставалось после нее. Не то чтобы Шарлотта не верила в бога или в воскрешение; просто для нее это была попытка оправдать безобразную действительность ритуалом, который она ненавидела. Все это отрепетированное дорогое отпевание проводилось для очистки совести живущих, дабы они чувствовали, что заплатили богу необходимую дань и теперь могут спокойно забыть Фанни и продолжать развлекаться. Церемония совсем не относилась к несчастной девушке, и не имело значения, заботились ли все эти люди о ней раньше или нет.
Затем все пошли на кладбище. Воздух был горячим и тяжелым, как будто бы им уже дышали, и ощущалась какая‑то затхлость. От того, что уже несколько недель не было дождя, почва стала сухой, и могильщики вынуждены были разбивать ее на куски мотыгами. Единственное влажное место находилось под тисовыми деревьями. Вода пропитывала здесь землю очень глубоко, и запах стоял застарелый и кислый, как будто корни деревьев питались влагой из человеческих трупов.
– Нелепая вещь похороны, – прошептала тетя Веспасия рядом с ней. – Больше всего подходят для утверждения себя в обществе; хуже, чем на бегах в Эскоте. Каждый может увидеть, кто пришел сюда, потому что по‑настоящему горюет, а кто – для того, чтобы показать себя. Некоторые женщины выглядят очень хорошо в черном и знают это, – и ты можешь увидеть их на всех модных похоронах. Не имеет значения, знали ли они покойного или нет. Мария Клеркенуэлл всегда поступала так. Своего первого мужа она встретила на похоронах его кузена. Он был главным скорбящим, потому что унаследовал титул. Мария никогда не слышала о покойном, до тех пор пока не прочла о нем на странице местной газеты, и решила пойти на похороны.
Втайне Шарлотта с интересом наблюдала за процессом похорон. Возможно, что и Эмили делала то же самое.
Она смотрела на другую сторону могилы, мимо могильщиков с красными, блестящими от пота лицами, на Джессамин Нэш, которая стояла в дальнем конце участка, стройная и бледная. Находящийся рядом с ней мужчина был не очень красив, но было что‑то привлекательное в его лице – что‑то вроде готовности улыбнуться.
– Это ее муж? – спросила Шарлотта мягко.
Веспасия проследила за ее взглядом.
– Диггори, – согласилась она. – Немного худоват, но он всегда был лучшим из Нэшей. Впрочем, это не то чтобы сильно его украшает.
Судя по тому, что Шарлотта слышала об Афтоне, и исходя из того, что она заметила в Фулберте, Веспасия, видимо, была права.
Шарлотта продолжала наблюдать за обществом, надеясь, что под ее вуалью это будет незаметно. Действительно, вуаль была очень практичным удобством. Шарлотта никогда не носила ее раньше, но запомнит это на будущее.
Диггори и Джессамин стояли несколько поодаль друг от друга. Муж не делал ничего, чтобы дотронуться до нее или поддержать ее. Его внимание скорее было обращено на жену Афтона, Фебу, которая выглядела совершенно ужасно. Ее волосы, казалось, сбились на одну сторону, а шляпа – на другую, и хотя несколько раз она предпринимала слабые попытки исправить положение, оно становилось только хуже. Как и все здесь, она была в черном, но на ней этот цвет казался серовато‑пыльным, как сажа, не то что блестящее «вороново крыло» платья Джессамин. Афтон стоял рядом с женой, ожидая дальнейших указаний. Его лицо ничего не выражало. Что бы он ни чувствовал, демонстрировать свои переживания здесь было ниже его достоинства.
Викарий поднял руку, требуя внимания. Шепот прекратился. Служитель церкви пропел знакомые слова. Шарлотта удивилась, почему их всегда нужно петь – ведь так они всегда звучали неискренне по сравнению с тем, если бы их произносили нормальным голосом. Она никогда не слышала, чтобы люди с живыми эмоциями говорили в такой манере. Такие люди придают значение именно содержанию, а не форме, и их не тронут страдания, поданные в такой манере. И уж тем более нельзя повлиять на бога модной одеждой или сногсшибательной прической.
Шарлотта смотрела сквозь вуаль на собравшихся и размышляла, есть ли здесь еще кто‑то, кто думал бы так же, как она. Или они вообще ни о чем таком не задумываются? Джессамин опустила голову; она была стройной, бледной и красивой, как лилия; немного строгой, но соответствующей обстоятельствам. Феба рыдала. Селена Монтегю была также бледной, хотя, если судить по цвету ее губ, она все же не пренебрегла косметикой; ее глаза блестели как в лихорадке. Она стояла рядом с исключительно элегантным мужчиной, которого Шарлотта видела впервые. Он был высоким и стройным, в нем чувствовалась гибкость сродни женской грациозности, какую можно заметить у многих талантливых людей. Голова его была непокрыта, как и у всех присутствующих мужчин; его черные волосы были густыми и мягкими. Когда он повернулся, Шарлотта увидела, как хорошо лежат они у него на затылке. Ей не нужно было спрашивать Веспасию, кто это был. У нее слегка покалывало в ушах от возбуждения; она знала, что это прекрасный француз, за которого боролись Селена и Джессамин. Шарлотта не могла сказать, кто из них выигрывает в данный момент, но стоял он рядом с Селеной. Или, может быть, она стояла рядом с ним? Впрочем, в центре всеобщего внимания оставалась Джессамин. По крайней мере, половина голов прихожан были повернуты к ней. Француз был одним из немногих, кто наблюдал за тем, как неуклюже опускали гроб в открытую могилу. Два мужика с лопатами уважительно стояли немного позади. Они уже привыкли к этому ритуалу и вели себя заученно, подобающим образом.
Пожалуй, единственным, кто по‑настоящему горевал, был мужчина, находящийся на той же стороне могилы, что и Шарлотта с Веспасией. Она заметила сначала его опущенные плечи, которые напряглись, словно все его мускулы сжались, подобно пружине. Не задумываясь, Шарлотта продвинулась немного вперед, чтобы рассмотреть его лицо в тот момент, когда он повернется, чтобы бросить горсть земли в могилу.
Раздался голос викария, который пел слова старой молитвы о том, что земля идет к земле, а прах – к праху. Мужчина повернулся, чтобы видеть, как тяжелые комья глины со стуком падают на крышку гроба, и тут Шарлотта увидела его профиль, а затем и всю фигуру незнакомца. У него было властное лицо, слегка подпорченное оспинами, и в данный момент на нем было выражение невыносимой, глубокой боли. Была ли эта боль из‑за Фанни? Или из‑за смерти вообще? Или это было горе по всем живущим, потому что он знал что‑то про двуликих, о которых говорил Фулберт? Или же это был страх?
Шарлотта сделала шаг назад и тронула Веспасию за рукав.
– Кто он?
– Халлам Кэйли, – ответила Веспасия. – Вдовец. Его жена происходила из семейства Кардью. Она умерла около двух лет назад. Была очень милой женщиной: много денег, мало здравого смысла.
Это объясняло его скованность и выражение боли на лице. Возможно, и сама Шарлотта, рассматривая окружающих ее людей, отвлекает посторонними вопросами свой мозг, чтобы изгнать из памяти другие похороны, очень близкого ей человека, и не тревожить себя болезненными воспоминаниями.
Церемония закончилась. Медленно, соблюдая этикет, все одновременно повернулись, как будто находились на одной точке опоры, и пошли назад, к дороге и экипажам.
Они снова встретятся на Парагон‑уок в доме Афтона на специально приготовленном завтраке, как того требовали правила. Только после этого ритуал может считаться завершенным.
– Я вижу, вы заметили француза, – отметила Веспасия, немного запыхавшись.
Шарлотте хотелось изобразить невинность, но она решила, что здесь это не пройдет.
– Рядом с Селеной?
– Естественно.
Они прошли или, лучше сказать, прошествовали по узкой тропинке через ворота и вышли на пешеходную тропу. Афтон, как старший брат покойной, сел в экипаж первым, за ним Джессамин и сразу же после нее Диггори. Последний разговаривал с Джорджем, и Джессамин была вынуждена подождать его. Шарлотта заметила, как по лицу женщины пробежала тень нетерпения. Фулберт приехал на похороны в отдельном экипаже и предложил подвезти сестер Хорбери, одетых в богато украшенные черные платья. Им потребовалось некоторое время, чтобы удобно расположиться внутри.
Джордж и Эмили были следующими, и Шарлотта не успела оглянуться, как уже сидела в карете вместе с ними. Она взглянула на Эмили, севшую напротив. Та поймала ее взгляд и улыбнулась в ответ усталой улыбкой. Шарлотта была рада увидеть, как сестра вложила свою ладошку в руку Джорджа, и тот держал ее, как бы защищая.
Как и ожидала Шарлотта, поминки были великолепными. Там не было ничего показного – ничто не привлекало внимания к смерти, которая случилась здесь таким ужасным образом, – зато на огромном столе было достаточно пищи, чтобы накормить все общество, и Шарлотта прикинула, что все мужчины, женщины и дети на ее улице могли бы жить на всей этой снеди с месяц.
Люди разбились на маленькие группки, перешептываясь. Никто не хотел начинать первым.
– Почему мы всегда едим после похорон? – спросила Шарлотта, нахмурившись. – Мне никогда это не нравилось.
– Обычай, – ответил Джордж, смотря на нее. У него были самые чудесные глаза, которые она когда‑либо видела. – Это единственный вид вежливости, который понимает каждый. Иначе что еще делать? Мы не можем просто стоять здесь, и уж тем более танцевать.
Шарлотта подавила желание хихикнуть. Это было бы так же формально и нелепо, как какой‑нибудь старомодный котильон.
Она посмотрела вокруг. Джордж был прав: каждый чувствовал себя немного неловко, а еда снимала напряжение. Было бы вульгарно выказывать эмоции – по крайней мере, для мужчин. Считалось, что женщины – хрупкие натуры, хотя рыдание в любом случае вызвало бы неодобрение, потому что это создало бы щекотливую ситуацию, и никто не знал бы, что ему делать. Но всегда можно было упасть в обморок; это считалось приемлемым и представляло хороший повод покинуть общество. Еда покрывала промежуток между порой скорби и временем, когда можно было спокойно уйти и забыть весь этот смертный ритуал.
Эмили дотронулась до Шарлотты, привлекая ее внимание. Та обернулась и увидела женщину в чрезвычайно дорогом черном платье и стоящего рядом с ней грузного мужчину.
– Могу я представить вам мою сестру, миссис Питт? Лорд и леди Дилбридж.
Шарлотта ответила привычным реверансом.
– Такое мрачное событие, – сказала Грейс Дилбридж со вздохом. – И столь шокирующее! Никто не ожидал такого от Нэшей.
– Вы правы, никто не ожидает такого ни от кого, – вступила в разговор Шарлотта. – Может быть, только от негодяев и отчаявшихся людей. – Она имела в виду людей из трущоб и развалин, о которых ей рассказывал Питт; впрочем, даже он мало говорил ей о реальном ужасе, царящем там. Шарлотта могла только догадываться об этом по его сразу становящемуся невыразительным лицу, пустому взгляду и долгим паузам в разговоре.
– Я всегда полагал, что бедняжка Фанни такое невинное дитя, – продолжал Фредерик Дилбридж как бы в ответ ей. – Несчастная Джессамин, все эти события очень тяжелы для нее.
– И для Алджернона, – добавила Грейс, глядя краешком глаза в сторону, где Алджернон Бернон отказался от пирожного и взял с подноса слуги еще один стакан вина. – Бедный мальчик. Слава богу, он не успел жениться на ней.
Шарлотта не могла уловить уместность этого замечания.
– Он, должно быть, очень горюет, – сказала она медленно. – Я не могу вообразить себе ничего более ужасного, чем потерять невесту таким образом.
– Все‑таки лучше, чем жену, – настаивала Грейс. – По крайней мере, он теперь свободен – после некоторого перерыва, конечно – и сможет найти себе более подходящую невесту.
– И у Нэшей нет теперь другой дочери, – Фредерик также взял другой стакан вина, когда слуга с подносом проходил рядом. – Тоже что‑то, за что можно быть благодарным.
– Благодарным? – Шарлотта не могла поверить этому.
– Конечно, – Грейс посмотрела на нее, подняв брови. – Вы должны бы знать, миссис Питт, как непросто удачно пристроить дочку замуж. А если в семье случается скандал, такой, как этот, то это почти невозможно. Я не хотела бы, чтобы любой из моих сыновей женился бы на девушке, чья сестра была бы… ну… – она деликатно прокашлялась и посмотрела на Шарлотту, чтобы та перевела нечто столь грубое в приличные слова. – Все, что я могу сказать: я так рада, что мой сын уже женат, такое облегчение. Дочка маркизы Вэйбридж – очень приятная девушка. Вы знакомы с Вэйбриджами?
– Нет. – Шарлотта покачала головой, и слуга с подносом, неправильно истолковав ее жест, пролетел мимо, оставив ее с вытянутой пустой рукой. Никто этого не заметил, и она убрала руку. – Нет, я не знаю их.
Никакого вежливого ответа не последовало, и Грейс вернулась к прежней теме разговора.
– Дочери – это такое беспокойство, пока их не выдашь замуж, моя дорогая, – обратилась она к Эмили, протянув к ней руку. – Надеюсь, что у вас будут только сыновья… они не так уязвимы. Мир принимает слабости мужчин, и мы должны мириться с этим. Но если женщина слаба, все общество питает к ней отвращение. Бедная Фанни, мир праху ее. А теперь, моя дорогая, я должна подойти к Фебе. Она выглядит совершенно больной! Я должна утешить ее.
– Это чудовищно! – сказала Шарлотта после того, как Дилбриджи отошли. – Слушая ее, любой может решить, что Фанни была блудлива.
– Шарлотта! – резко сказала Эмили. – Ради всех святых, не используй здесь таких слов. Так или иначе, блудливыми могут быть только мужчины.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Это непростительно! Девочка обесчещена и убита здесь же, на своей улице, – а они все рассуждают о появившейся возможности для женитьбы и что по этому поводу думают в обществе. Отвратительно!
– Шш, – рука Эмили схватила руку Шарлотты, до боли впившись в нее ногтями. – Нас могут услышать и неправильно понять.
Эмили с усилием улыбнулась, когда к ним подошла Селена. Джордж рядом с ней глубоко вздохнул.
– Здравствуйте, Эмили, – весело сказала Селена. – Я должна сделать вам комплимент. Все это было ужасно тяжело, но, глядя на вас, вряд ли кто‑то может это сказать. Изумляюсь вашей стойкости.
Она была маленького роста, меньше, чем представляла себе Шарлотта, – наверное, дюймов на десять ниже, чем Джордж. Селена посмотрела вверх на него сквозь ресницы.
Джордж сказал что‑то тривиальное. Щеки его порозовели.
Шарлотта посмотрела на Эмили и увидела, что ее лицо напряглось. Впервые, кажется, ее младшая сестра не могла придумать никакого ответа.
– Мы также должны изумляться вами. – Шарлотта пристально, прямо в лицо посмотрела на Селену. – Вы так стойко все это вынесли. Конечно, если бы я не знала, что вы должны быть опечалены, я могла бы поклясться, что это вас развлекало.
Эмили резко вдохнула и не смогла выдохнуть, но Шарлотта игнорировала ее. Джордж переступал с ноги на ногу.
Лицо Селены залилось краской, и она заговорила, тщательно подбирая слова для ответа.
– О, миссис Питт, если бы вы знали меня получше, вы не могли бы даже подумать, что я такая бесчувственная. Я очень даже чувствительная. Разве не так, Джордж? – Она снова посмотрела на него своими огромными глазами. – Пожалуйста, не позволяйте миссис Питт думать, что я холодная. Вы же знаете, что это не так!
– Я… я не верю, что она всерьез так думает… – Было заметно, что Джорджу очень некомфортно. – Она только имеет в виду, что… э… Вы вели себя восхитительно.
Селена посмотрела на Эмили и улыбнулась ей. Та застыла на месте.
– Мне неважно, если кто‑то думает, что я бесчувственная, – добавила она, словно нанесла последний маленький мазок на живописное полотно.
Шарлотта подвинулась ближе к Эмили, желая защитить ее, почувствовав в сверкающем взгляде Селены угрозу.
– Я польщена тем, что вам небезразлично, что я думаю о вас, – прохладно сказала она, попытавшись улыбнуться; впрочем, актриса из нее всегда была не очень. – Обещаю вам, что не буду делать никаких поспешных суждений. Уверена, что вы способны на большое… – Шарлотта в упор посмотрела прямо на Селену, так, чтобы та видела, что она выбирает слово намеренно, со всеми его оттенками значений –… благородство.
– Я вижу, что вашего мужа нет с вами. – Ответ Селены был немедленным и злым.
На этот раз Шарлотте удалось улыбнуться. Она гордилась тем, чем занимался Томас, хотя хорошо знала, что здесь не уважали его труд.
– Да, он сейчас занят другими делами. У него много работы.
– Как неудачно, – пробормотала Селена, но без осуждения. Удовлетворение покинуло ее.
Вскоре после этого Шарлотта случайно встретилась с Алджерноном Берноном. Она была представлена Фебой Нэш, чья шляпка уже была аккуратно надета, хотя волосы все еще выглядели неуложенными. Шарлотта очень хорошо понимала, как это получается: достаточно одной или двум заколкам попасть в неправильные места, и уже чувствуешь, что волосы словно прибиты к голове гвоздями.
Алджернон едва заметно поклонился – вежливый жест, который Шарлотта находила слегка раздражающим. Казалось, он больше заботился о ее удобстве, чем о своем собственном. Шарлотта приготовила выражения сочувствия его горю, – а он справлялся о ее здоровье, а также не показалось ли ей, что в церкви было слишком жарко.
Шарлотта проглотила все слова сочувствия, которые вертелись у нее на кончике языка, и выдала простой ответ – наиболее здравый, какой она только могла придумать. Возможно, Алджернону уже надоели все эти соболезнования, и ему просто хотелось поговорить с человеком, который не знал Фанни. Как мало можно прочесть по выражению лица…
Шарлотта моментально запуталась в собственных мыслях, хорошо понимая, что Алджернон был близок к Фанни; ее интересовало, была ли это любовь или согласованная сделка. Возможно ли, что он даже рад освободиться от нее? Шарлотта почти не слышала его слов, хотя улавливала где‑то на периферии своего сознания, что он говорит что‑то умное и легкое для понимания.
– Прошу прощения, – извинилась она, абсолютно не зная, что он только что сказал.
– Возможно, миссис Питт считает, что наше жаркое немного отличается… как считаю и я?
Шарлотта резко повернулась и увидела француза, стоящего в нескольких футах от нее; его красивые умные глаза тщательно скрывали улыбку.
Она не вполне понимала, о чем он говорит. Он же не мог догадаться, о чем она задумалась… или он думал о том же самом, может быть, даже читал ее мысли? Честность была ее единственным спасением.
– Я не пробовала его. У меня нет никакой идеи по поводу того, как оно выглядит.
Если Алджернон и видел двойственность в ее словах, он ее не выдал.
– Миссис Питт, могу я представить вам мсье Поля Аларика? Я думаю, что вы не встречались. Миссис Питт – сестра леди Эшворд, – добавил он.
Аларик еле заметно поклонился.
– Я очень хорошо знаю, кто такая миссис Питт, – его улыбка уничтожила некоторую нелюбезность его слов. – Вы можете себе представить, чтобы такой человек посетил наш квартал – и об этом не говорили бы? Простите, пожалуйста, что знакомство с вами стало возможным лишь благодаря столь трагическому событию.
Шарлотта смутилась и покраснела под его теплым взглядом. Несмотря на всю его любезность, Аларик был очень непосредственным; казалось, его ум с легкостью мог проникнуть сквозь вежливую маску Шарлотты и разглядеть за ней всю сумятицу ее чувств. В его взгляде не было ничего недоброго – только любопытство и скрытое желание беззлобно позабавиться.
Шарлотта быстро собралась внутренне. Она, должно быть, очень устала от этой жары и всей этой утренней церемонии, вот и поглупела.
– Как вы поживаете, мсье Аларик? – спросила она твердо. Затем, потому что ей показалось, что этого мало, добавила: – Да, очень жаль, что часто требуется трагедия, чтобы мы начали перестраивать нашу жизнь.
Его губы сложились в легчайшую, очень деликатную улыбку.
– Вы собираетесь перестраивать мою жизнь, миссис Питт?
Лицо Шарлотты обожгло жаром. Боже, помоги! Хорошо, что под вуалью ничего не заметно.
– Вы… Вы не поняли меня, мсье. Я имела в виду трагедию. Наша встреча вряд ли могла быть столь значительной.
– Как вы скромны, миссис Питт.
К ним подплыла Селена, волоча за собой шлейф черного шифона. Ее лицо сияло.
– По вашему чудесному платью я поняла, что вы так не думаете. В ваших краях, откуда вы прибыли, всегда на похоронах носят лавандовое? Конечно, его легче носить, чем черное.
– О, благодарю вас. – Шарлотта заставила себя улыбнуться, но испугалась, что эта улыбка выглядела скорее как оскал. Потом осмотрела Селену снизу доверху. – Да, я думаю, что так и есть. Уверена, что оно и вас тоже украсило бы.
– Я не бегаю с одних похорон на другие, миссис Питт, а навещаю только тех людей, которых знаю. – Селена резко повернулась. – Не думаю, что такое платье понадобится мне до того, как этот стиль выйдет из моды.
– То есть одни похороны за сезон, – пробормотала Шарлотта. Почему ей так сильно не нравится эта женщина? Заразилась ли она опасениями Эмили или сработал ее собственный инстинкт?
Джессамин тоже подошла к ним – бледная, но сохраняющая полное спокойствие. Аларик повернулся к ней – и лицо Селены мгновенно застыло от злобы; впрочем, она тут же сумела справиться с ним.
– Дорогая Джессамин, – быстро заговорила она, опередив Аларика, – что за ужасное испытание для вас. Вы, должно быть, совершенно обессилены – и тем не менее находите в себе мужество вести себя достойно. Вся церемония была такой величественной…
– Спасибо. – Джессамин взяла стакан, который Аларик передал ей, взяв с подноса у слуги, и теперь пила из него мелкими глотками, очень деликатно. – Бедняжка Фанни наконец успокоилась. Но как трудно мне успокоиться и принять это как должное… Происшедшее кажется мне чудовищной несправедливостью! Она была таким ребенком, такой невинной… Она еще даже не умела флиртовать! Почему она, а не кто‑то другой? – Ее веки прикрыли большие, влажные глаза. Она не смотрела на Селену, но мелкие подергивания плечами и изогнутость фигуры указывали, что она адресовала свои слова к ней. – Есть другие люди, которые… которые больше заслуживают…
Шарлотта пристально смотрела на Джессамин. Ненависть между двумя женщинами была настолько явной, что она не могла поверить, что Поль Аларик не замечает этого. Француз стоял в элегантной позе, с легкой улыбкой на губах, беспечно отвечая на вопросы; но Шарлотта была уверена, что он чувствовал себя также некомфортно, как и она. Или это его развлекало? А может быть, он был польщен своим двойственным положением и не хотел ничего менять? Такая мысль была неприятна Шарлотте. Она хотела, чтобы он был выше принижающего его тщеславия, чтобы это смущало его так же, как и ее.
Затем к ней пришла другая мысль. Она вспомнила слова Джессамин: «…другие люди, которые больше заслуживают». Конечно, здесь подразумевалась Селена; но была ли причиной трагедии невинность Фанни, которая привлекла насильника? Может быть, он устал от всех этих утонченных женщин, которые были слишком доступны, и захотел целомудренную, напуганную и боязливую, так чтобы он мог доминировать над ней… Может, это возбуждало его, заставляло кровь бежать быстрее… прикосновение и запах ужаса…
Это была скверная, отвратительная мысль. Но ведь насилие во тьме, унижение, удар ножом, кровь, боль, утекающая жизнь – все это было еще отвратительнее… Шарлотта закрыла глаза. Пожалуйста, боже милостивый, пусть это все не коснется Эмили! Пусть Джордж будет легкомысленным гулякой, немного глупым, пустоватым, но не кем‑то хуже!
Присутствующие говорили, не обращая на нее внимания, и Шарлотта не слышала их, погруженная в свои мысли. Она осознавала окружающую действительность, лишь когда из уст Селены или Джессамин вылетало нечто враждебное и когда Аларик говорил то с одной, то с другой из них. Иногда Шарлотте казалось, что он с пониманием смотрит на нее, и ей становилось очень неудобно – и в то же время это ее будоражило.
К ней подошла Эмили. Она выглядела очень усталой, и Шарлотта подумала, что они находятся здесь уже очень долго. Она уже была готова предложить вернуться домой, но тут заметила позади Эмили Халлама Кэйли, единственного мужчину, который, согласно ее наблюдениям, был искренне тронут смертью Фанни. Его взгляд был направлен на Джессамин, но выражение лица оставалось пустым, как будто бы он не был знаком с ней. Богато убранная комната, солнечные лучи, пробивающиеся через наполовину задернутые гардины, роскошный стол с остатками угощений, люди в черном, разделившиеся на несколько небольших группок, – все это, казалось, не производило на него никакого впечатления.
Джессамин поймала его взгляд. Ее лицо изменилось, нижняя губа выпятилась, кожа на щеках натянулась, и на какое‑то мгновение она застыла. Затем Селена сказала что‑то Аларику и улыбнулась, и Джессамин вернулась к своему обычному состоянию.
Шарлотта посмотрела на Эмили.
– Мы уже поговорили со всеми, с кем необходимо? Я имею в виду, мы уже можем, соблюдая все приличия, идти домой? Здесь жарко и душно, и ты, должно быть, очень устала.
– Я так выгляжу? – спросила Эмили.
Шарлотта немедленно, не раздумывая, соврала:
– Совсем нет, но лучше нам уйти до того, как мы устанем. Я так чувствую.
– Я ожидала, что ты будешь довольна, находясь здесь и пытаясь распутать это дело…
В голосе Эмили слышалась хрипотца. Конечно, она устала. Под глазами залегли тени. Шарлотта делала вид, что не замечает этого.
– Мне кажется, я не узнала ничего нового по сравнению с тем, что ты уже сказала мне, – что Джессамин и Селена ненавидят друг друга из‑за мсье Аларика, что у лорда Дилбриджа очень либеральные взгляды, а леди Дилбридж всегда рада воспользоваться этим. И что все Нэши очень неприятные особы. Да, и еще что Алджернон ведет себя очень достойно.
– Я тебе все это говорила? – Эмили слегка улыбнулась. – Я думала, что это тетушка Веспасия. Теперь, я полагаю, мы можем идти домой. Признаюсь, с меня довольно. Церемония подействовала на меня гораздо сильнее, чем я предполагала. Я не замечала Фанни, когда она была жива, но теперь я думаю о ней постоянно. Ты представляешь, ее похоронили, но никто по‑настоящему не говорил о ней.
Грустное наблюдение; тем не менее оно было верным. Все говорили о том, как повлияла на них ее смерть, о своих собственных чувствах, но никто не говорил о самой Фанни. Чувствуя себя потерянной и немного больной, Шарлотта последовала за Эмили туда, где якобы их ждал Джордж. Он тоже жаждал уйти. Тетушка Веспасия была глубоко вовлечена в разговор с мужчиной ее собственного возраста. И так как расстояние до дома было небольшим, они оставили ее. Тетушка сможет дойти пешком, когда захочет.
Они встретили Афтона и Фебу, которые рассыпались во взаимных симпатиях с Алджерноном. Все трое умолкли, когда подошел Джордж.
– Уходите? – спросил Афтон.
Его взгляд скользнул сначала по Эмили, затем по Шарлотте. От этого взгляда она почувствовала холодок в животе, и ей захотелось немедленно уйти. Она должна контролировать себя и покинуть общество, соблюдая приличия. В конце концов, этот мужчина находится в состоянии стресса…
Джордж пробормотал что‑то Фебе – обычные вежливые слова насчет гостеприимства.
– Вы очень добры, – ответила она автоматически, ее голос был высоким и напряженным. Шарлотта заметила, что ее руки вцепились в складки юбки.
– Не смеши людей, – рявкнул Афтон. – Только несколько человек пришли сюда из сострадания, большинство же – из простого любопытства. В любое время насилие вызывает больший ажиотаж, чем простая любовная интрижка. Кроме того, любовные связи стали так распространены, что если к ним не добавляется что‑то необычное, на них уже не обращают внимания.
Феба покраснела от стыда, но не смогла найти достойный ответ.
– Я пришла сюда из сострадания к Фанни, – Эмили холодно посмотрела на него. – И к Фебе.
Афтон чуть склонил голову.
– Уверяю вас, она оценит это. И если вы найдете свободный вечер и навестите ее, она, без сомнения, поделится с вами своими чувствами. Феба абсолютно уверена, что этот сумасшедший прячется где‑то здесь, рядом, поджидая случая прыгнуть на нее и изнасиловать следующей.
– Пожалуйста! – Феба потянула его за рукав, к ее лицу прилила краска. – Я совсем так не думаю.
– Так значит, я тебя не понял? – возмутился Афтон, не понижая голоса и продолжая смотреть на Джорджа. – Из того, как ты вела себя прошлой ночью, я решил, что ты ожидала увидеть его на лестничной площадке. Твоя рубашка так завернулась на тебе, что я подумал, что ты можешь задушить себя, если повернешься не в ту сторону. Зачем ты звала слугу, моя дорогая? Или я не должен задавать этот вопрос в присутствии других людей?
– Я не звала слугу, я… я просто… хорошо. Занавеска пошевелилась от ветра. Я испугалась и подумала…
Феба вся горела. Шарлотта могла вообразить себе, как глупо та себя чувствовала, как будто все окружающие могли увидеть ее напуганной и растрепанной, в задравшейся ночной рубашке. Шарлотта сгорала от желания сказать Афтону что‑нибудь резкое, выбрать убийственные слова, но в голову ей ничего не приходило.
Наконец заговорил Фулберт – медленно, лениво, с улыбкой на лице. Он обнял Фебу, но его взгляд был направлен на Афтона.
– Вам не нужно бояться, моя дорогая. Что произошло с вами – это ваше личное дело. – Его лицо смягчилось, в нем читалось удовлетворение. – Я сомневаюсь, что это был один из ваших слуг; но даже если и слуга, то он вряд ли был бы настолько дерзким, чтобы напасть на вас в вашем же доме. И вам повезло больше, чем любым другим женщинам на Парагон‑уок – по крайней мере, вы определенно знаете, что это был не Афтон. Мы все это знаем! – Он улыбнулся Джорджу. – Боже, сделай так, чтобы мы все тоже были вне подозрений!
Джордж моргнул, не вполне уверенный в смысле сказанного, но чувствуя, что где‑то в его словах была запрятана жестокость.
Шарлотта инстинктивно повернулась к Афтону, сама не понимая почему. В его глазах светилась холодная ненависть, пронзившая ее насквозь. И ей захотелось взять Эмили за руку, ухватиться за что‑то теплое, человеческое – и бежать из этой увитой блестящим черным крепом комнаты на свежий воздух, в зеленое лето, и продолжать бежать, пока она не доберется до своего дома на узкой пыльной улочке, дома с побеленными ступенями, примкнутого к точно таким же домам, в которых женщины трудились весь день не покладая рук.

Глава 5

Шарлотта с трудом дождалась, когда Питт придет домой. Она уже проговорила про себя множество раз, что хотела сказать ему, – и каждый раз у нее получалось по‑новому. Вытирая пыль, она пропустила книжные полки, а еще забыла посолить овощи и, к радости ребенка, дала Джемайме двойную порцию пудинга. Но, по крайней мере, она не забыла переодеть ее и уложить спать к тому времени, когда наконец‑то пришел Питт.
Томас выглядел усталым. Первым делом он снял сапоги и опустошил карманы от бесчисленного числа разных мелких вещей, которые насовал в них в течение дня. Шарлотта принесла ему стакан холодного лимонада, решив не повторять ту же ошибку, что и в прошлый раз.
– Как Эмили? – спросил муж через несколько минут.
– Нормально, – ответила она, сдерживая дыхание от желания немедленно начать рассказывать ему про свой день. – Церемония была ужасной. Я полагаю, что внутренне все присутствующие чувствовали себя так же ужасно, как и мы с Эмили, но никто не показывал своих чувств.
– Они говорили о ней – о Фанни?
– Нет, – она покачала головой. – Нет, они не говорили. Было даже трудно понять, кого хоронят. Надеюсь, когда я умру, обо мне будут говорить все время.
Питт засмеялся – громко, как ребенок.
– Даже если все заговорят о тебе одновременно, моя дорогая, – ответил он, – все равно без тебя будет очень тихо.
Шарлотта посмотрела вокруг, ища что‑нибудь безобидное, чтобы бросить в него, но единственной вещью под рукой был графин с лимонадом, которым вполне можно было убить, не говоря уже о том, что графин мог разбиться, а покупать новый было бы для них накладно. Поэтому пришлось ограничиться гримасой.
– Ты узнала что‑нибудь? – спросил Томас.
– Думаю, нет. Только то, что Эмили заранее рассказывала мне. Правда, я заметила много странностей, но не знаю, что они означают, и вообще означают ли хоть что‑нибудь. Я много чего хотела рассказать тебе до того, как ты пришел, но теперь все как‑то потеряло смысл… Все Нэши – неприятные люди, за исключением, может быть, Диггори. Мне не удалось познакомиться с ним, но у него плохая репутация. Селена и Джессамин ненавидят друг друга, но это не может относиться к нашему делу. Они враждуют на почве великолепного француза. Единственные люди, которые действительно горевали, это Феба – она была бледна и крайне потрясена, а также мужчина по имени Халлам Кэйли. Я не знаю, горюет ли он из‑за Фанни или из‑за своей жены, которая недавно умерла…
Раньше, пока в мыслях Шарлотты царила неразбериха, ей казалось, что можно рассказать так много; но теперь, когда она начала говорить, на поверку оказалось ничего существенного. Все это звучало так глупо, так незначительно, что ей было немного стыдно. Она была женой полицейского, она должна сообщить ему что‑то конкретное. Как же он раньше раскрывал разные случаи, если все свидетели давали такие же путаные показания, как она?
Томас вздохнул и встал, затем в носках прошел к кухонной раковине. Открыл кран с холодной водой, подставил под него ладони, затем плеснул воды на лицо и вытянул вперед руки, прося полотенце.
– Не волнуйся, я не ожидал узнать от тебя что‑то новое.
– Ты не ожидал? – она повторила недоуменно. – Ты хочешь сказать, что ты там был?
Он вытер лицо и посмотрел на нее из‑за полотенца.
– Не для того, чтобы узнать что‑то… просто… потому что мне хотелось пойти.
У Шарлотты в горле застрял комок, к глазам подступили слезы. Как же она не заметила мужа? Была занята, наблюдая за другими и думая о том, как она выглядит в платье тетушки Веспасии…
По крайней мере, у гроба Фанни точно был один человек, который горевал из‑за ее смерти; кто‑то, кому было жаль ее.
У Эмили не было никого, с кем бы она могла поделиться своими чувствами. Тетя Веспасия считала неправильным говорить на такие темы. Это может повлиять на ребенка, он может родиться слишком меланхоличным, говорила она. А Джордж совсем не желал говорить об этом. Фактически он даже изменил свой распорядок, чтобы избегать разговоров.
Остальные же люди на Парагон‑уок, казалось, решили полностью забыть об этом событии, как будто Фанни просто уехала на праздники и ожидается назад с минуты на минуту. Они вернулись к своей обыденной жизни, насколько это позволяли им обстоятельства, – разве что продолжали носить траурную одежду, как будто надевать что‑то еще было бы бестактным. Между ними словно возникло негласное соглашение, что столь неприличная смерть делает обсуждение похорон или напоминание о них вульгарным и даже оскорбительным.
Единственным исключением был Фулберт Нэш, который всегда получал удовольствие, оскорбляя других. Он мог сказать нечто коварное и провокационное практически о любом человеке. Фулберт не говорил ничего определенного, ничего такого, что можно было бы оспорить, но внезапно покрасневшие лица людей выдавали их, когда он попадал в цель, – например, намекнув на их давние секреты. У каждого человека есть что‑то, чего он стыдится или, по крайней мере, хотел бы держать в тайне от соседей. Может быть, секреты эти были не столько опасными, сколько просто глупыми? Но никто не хотел, чтобы над ними смеялись, и некоторые были готовы пойти на что угодно, лишь бы только избежать нападок Фулберта. Насмешливый намек может быть так же смертельно опасен для общественного статуса человека, как и прямое обвинение в действительных грехах.

Через неделю после похорон был ясный жаркий день, и Эмили наконец‑то решила поехать и спросить Шарлотту открытым текстом, что делает полиция. Уже было задано много вопросов, в основном слугам, но Эмили до сих пор не слышала о том, чтобы кого‑то начали подозревать или, напротив, с кого‑то сняли все подозрения.
За день до поездки Эмили послала Шарлотте письмо, чтобы предупредить ее о своем визите. Надев прошлогоднее муслиновое платье и усевшись в экипаж, она приехала на место, где попросила кучера подождать ее за углом два часа, а затем вернуться за ней.
Эмили обнаружила Шарлотту, занятую в ожидании сестры приготовлением чая. Дом показался ей меньше, чем она помнила раньше, ковры – старее; но чувствовалось, что дом обжитой, уютный; в нем царил приятный запах полированной мебели и роз. Эмили удержалась от вопроса, куплены ли розы специально к ее приезду.
Джемайма сидела на полу, что‑то воркуя про себя, и строила готовую развалиться башню из разноцветных кубиков. Слава богу, кажется, она будет походить больше на Шарлотту, чем на Питта!
После обычных приветствий, которые на этот раз звучали очень искренне – последнее время Эмили все более и более ценила дружбу с Шарлоттой, – они перешли к новостям с Парагон‑уок.
– Никто сейчас даже не говорит об этом, – сказала Эмили, все более возбуждаясь. – Во всяком случае, не со мной. Как будто ничего не происходило! Это похоже на общую трапезу, за которой кто‑то издал неприличный звук; минутное неловкое молчание – и все начинают говорить снова, немного громче, чем раньше, чтобы показать, что они ничего не заметили.
– Говорят ли об этом слуги? – Шарлотта занималась чайником. – Они обычно обсуждают все в своем кругу. Причем дворецкий обычно не в курсе этих пересудов. Мэддок, например, никогда ничего не знал об этом… – Ей живо припомнился их дом на Кейтер‑стрит. – Зато стоит только поспрашивать кого‑нибудь из служанок, и она все тебе расскажет.
– Мне никогда не приходило в голову расспрашивать служанок, – заявила Эмили. Это прозвучало глупо. На Кейтер‑стрит она болтала со служанками, не дожидаясь, пока Шарлотта напомнит ей об этом. – Старею, наверное. Мама никогда не знала и половины того, что знали мы с тобой. Прислуга ее боялась. Может, и мои служанки боятся меня? И потом, они в ужасе от тетушки Веспасии.
В это Шарлотта могла поверить. Титул обычно производил большое впечатление на слуг – даже большее, чем на людей, которые карабкались по социальной лестнице, чтобы заполучить этот титул. Бывали, конечно, и такие слуги, которые видели за внешним лоском своих хозяев всю их простоватость и недостатки. Однако эти слуги были обычно не только понятливыми, но знали, что для их же пользы будет лучше не показывать свою понятливость. И еще они всегда были преданны. Хороший слуга относится к своим хозяевам почти как к продолжению самого себя, как к знаку своего собственного статуса в общественной иерархии.
– Да уж, – фыркнув, произнесла Шарлотта. – Попробуй расспросить свою горничную. Она видела тебя без корсета и с растрепанными волосами и вряд ли боится тебя.
– Шарлотта! – Эмили стукнула по лавке кувшином с молоком. – Ты говоришь возмутительные вещи! – Действительно, сказанная фраза была не очень приятным напоминанием, особенно в связи с ее растущим весом. – По‑своему ты такая же гадкая, как и Фулберт! – Она резко выдохнула; затем, когда Джемайма начала хныкать от резких звуков, развернулась и подняла ее, мягко покачивая на руках, пока Джемайма снова не загулила. – Уже мне этот Фулберт… Он ходит по домам, внушая людям страх, намекая на их прошлые грешки. Не то чтобы он обвиняет их, но они прекрасно понимают, что он имеет в виду. А про себя, внутренне, он все время потешается. Я знаю, Фулберт такой.
Шарлотта заварила чай и накрыла крышкой. Угощение уже стояло на столе.
– Ты можешь опустить ее, – она указала на Джемайму. – Она будет в порядке. Не балуй ее, или она захочет быть на руках все время… О ком он такое говорит?
– Обо всех. – Эмили послушалась и вернула Джемайму к ее кубикам. Шарлотта дала девочке кусок хлеба с маслом, и та с удовольствием его взяла.
– Всем об одном и том же? – с удивлением спросила Шарлотта. – Кажется немного бессмысленным.
Они не начинали есть, ожидая, пока заварится чай.
– Нет, всем говорит разное, – ответила Эмили. – Даже Фебе! Ты можешь себе вообразить? Он намекнул, что Феба совершила что‑то такое, чего она стыдится, и что в один прекрасный день весь квартал узнает об этом. Кто более безобиден, чем Феба? Временами, конечно, она бывает страшно глупа. Меня часто удивляло, почему она никогда не противоречит Афтону. Должно же быть что‑то такое, что она могла ему высказать! Бывают случаи, когда он становится диким зверем. Я не имею в виду, что он ее бьет или нечто в этом роде… – Эмили побледнела. – По крайней мере, господи, я надеюсь, что нет.
Шарлотта похолодела, вспоминая Афтона. Его холодный, пронзительный взгляд… Старший Нэш запомнился ей своим грубым юмором и неуважением к окружающим.
– Если преступление совершил кто‑то с Парагон‑уок, – сказала она с чувством, – я искренне надеюсь, что это именно Афтон и что он будет разоблачен.
– Я тоже этого хочу, – согласилась Эмили. – Но почему‑то я не думаю, что это он. Фулберт вполне уверен, что все не так. Он говорит об этом все время, причем с большим удовольствием, как будто знает что‑то страшное, и это развлекает его.
– Может быть, он действительно знает… – Шарлотта нахмурилась, пытаясь скрыть свои мысли, и не смогла: они моментально вылились в слова. – Может, он знает, кто это и что это не Афтон.
– Противно даже думать такое, – Эмили покачала головой. – Скорее всего, это слуга, и почти наверняка его нанял кто‑то для вечеринки у Дилбриджей. Все эти странные кучера, толпящиеся рядом с домом, которым нечего делать, кроме как ждать… Не сомневаюсь, что один из них наугощался слишком сильно, и когда напился, то потерял контроль над собой. Может быть, в темноте он принял Фанни за служанку или кого‑нибудь в этом роде. А потом, когда обнаружил, что она не служанка, был вынужден ударить ее ножом, чтобы она его не выдала. Ты же знаешь, кучера довольно часто носят ножи – чтобы подрезать упряжь, если та запуталась, или чтобы выковыривать камешки из лошадиных копыт, если они туда попали, или для других надобностей. – Эмили успокаивала себя этими рассуждениями. – И, в конце концов, никто из мужчин, которые живут на Парагон‑уок – я подразумеваю, никто из нас, – не носят ножей, не так ли?
Шарлотта пристально смотрела на нее, держа в руке старательно приготовленный ею сэндвич.
– Нет, если только они не собираются убить Фанни.
Эмили почувствовала слабость, которая никоим образом не была связана с ее здоровьем.
– Почему кто бы то ни было захотел это сделать? Я могла бы понять, если бы это была Джессамин. Все завидуют ей, она всегда такая красивая… Никогда не увидишь ее вышедшей из себя или взволнованной. Могу представить себе в этой роли даже Селену. Но никто не мог ненавидеть Фанни – я имею в виду, ее не за что было ненавидеть.
Шарлотта смотрела в свою тарелку.
– Я не знаю.
Эмили подалась вперед.
– А что Томас? Что он знает? Он должен был сказать тебе, если это касается нас.
– Я думаю, он ничего не знает, – сказала Шарлотта с сожалением. – За исключением того, что это не был слуга из местных. У всех них есть алиби, и ни у одного из них не было в прошлом проблем с полицией. Они не могли это сделать. Если это был и слуга, то не работавший раньше на Парагон‑уок.

Когда Эмили вернулась домой, она хотела поговорить с Джорджем, но не знала, как начать. Тетя Веспасия ушла, а Джордж сидел в библиотеке, развалившись и вытянув ноги. Раскрытая книга лежала у него на животе обложкой вверх. Дверь в сад была распахнута.
Муж посмотрел на вошедшую Эмили, отложил книгу в сторону и с ходу спросил:
– Как Шарлотта?
– Хорошо. – Эмили была немного удивлена. Джорджу всегда нравилась Шарлотта, но скорее на расстоянии. Он очень редко видел ее. Почему такой острый интерес сегодня?
– Она говорила что‑нибудь о Питте? – продолжал он, устроившись поудобнее. Его взгляд был обращен на ее лицо.
Так дело не в Шарлотте… Его мысли были об убийстве и о Парагон‑уок. Эмили почувствовала: наступает такой момент, когда ты знаешь, что сейчас последует удар, еще до того, как его нанесли. Боли еще нет, но ты понимаешь, что она неизбежна. Сознание уже как бы восприняло ее.
Эмили не думала, что Фанни убил ее муж. Даже в худшие моменты сомнений она никогда не верила в это. Она никогда не замечала, не чувствовала в нем способности к насилию или, скажем, свирепости, которая могла бы привести к такому развитию событий. Если честно, Джордж вообще не был способен на решительные поступки. Его худшими грехами были праздность и непреднамеренный эгоизм ребенка. Характер мужа был легким, он любил радовать и радоваться. Боль угнетала его. Он мог бы пойти на что угодно, чтобы избежать ее и, по мере сил и возможностей, помочь другим сделать то же самое. У Джорджа всегда все было, ему не нужно бороться за существование. Его щедрость граничила с расточительностью. Он давал Эмили все, что она хотела, и получал от этого истинное удовольствие. Нет, она не могла поверить, что он мог убить Фанни. Если только в случае паники, не отдавая себе отчета, испытывая детский страх…
Но неприятность, которую предчувствовала Эмили, могла заключаться в ином. Возможно, он сделал что‑то такое, до чего случайно докопается Питт в своих поисках убийцы, – какой‑нибудь бессмысленный поступок с целью удовлетворить свой каприз; шалость, не направленная на то, чтобы навредить Эмили, а просто получить удовольствие от того, что само шло ему в руки. Селена… или кто‑то еще? Впрочем, совсем неважно кто.
Удивительно, что когда Эмили выходила за него замуж, она представляла все слабости Джорджа очень ясно, – и приняла их. Почему же все это стало иметь для нее значение теперь? Из‑за ее беременности? Эмили предупреждали, что она станет сверхчувствительной и даже плаксивой… Или из‑за того, что она полюбила Джорджа больше, чем ожидала?
Муж смотрел на нее, ожидая, когда она ответит на его вопрос.
– Нет. – Эмили избегала его взгляда. – Кажется, что большинство слуг выведены из‑под подозрения, и это все.
– Тогда какого дьявола он здесь делает? – взорвался Джордж, его голос был резким и высоким. – Уже, черт побери, две недели! Почему он до сих пор не поймал убийцу? Даже если Питт не может арестовать его, не может доказать его вину, то уж, по крайней мере, он должен знать на сегодняшний день, кто это такой!
Эмили было жаль Джорджа, потому что он был напуган, и еще ей было жалко себя. Она также сердилась на него, потому что именно из‑за своей собственной беспечности он имел причину бояться Питта, из‑за глупого потворства своим желаниям, которым не следовало потакать.
– Я видела только Шарлотту, – сказала она раздраженно, – не Томаса. И даже если бы я его видела, то вряд ли стала бы расспрашивать его о том, что он делает. Кроме того, не думаю, что легко найти убийцу, когда неизвестно, с чего начинать, и когда никто не может четко сказать, где он был в то время.
– Черт побери! – бессильно выругался Джордж. – Я находился в нескольких милях отсюда! Я не приходил домой, пока все это не закончилось. Я не мог ничего сделать или увидеть.
– Тогда почему ты так расстроен? – Эмили все еще не смотрела на него.
Наступило минутное молчание. Когда он заговорил снова, его голос был поспокойнее; чувствовалось, что он измотан.
– Мне не нравится, когда мою жизнь расследуют. Мне не нравится, что половина Лондона будет интересоваться мною и каждый будет знать, что по моей улице шатается насильник и убийца. Мне не нравится мысль, что он до сих пор на свободе. А больше всего мне не нравится думать, что это, возможно, один из моих соседей, кто‑то, кого я знал много лет и кто может мне нравиться.
Это был честный ответ. Конечно, Джордж был задет. Он был бы бессердечным, даже глупым, если бы это его не задевало. Эмили повернулась к нему и наконец‑то улыбнулась.
– Нам всем это не нравится, – сказала она мягко. – И мы все напуганы. Но на то, чтобы выяснить правду, может потребоваться много времени. Если этот негодяй – один из кучеров или слуг, его будет нелегко найти, а если это один из нас – у него есть много способов, чтобы хорошо скрыть это. В конце концов, если мы жили рядом с ним все эти годы и не догадывались, что он такой, то как же может Томас найти его за несколько дней?
Джордж не ответил. Конечно, что можно было на это ответить?

Какая бы трагедия ни случилась, общественные обязанности должны выполняться. Никто не отказывается от правил приличия только потому, что кто‑то умер, тем более если эта смерть сопровождалась такими скандальными обстоятельствами. Правила не позволяют проводить званые вечера так скоро после похорон, но послеполуденные визиты, нанесенные в рамках приличий, были вполне удобны. Веспасия, влекомая любопытством и оправданная чувством долга, навестила Фебу Нэш.
Она намеревалась выразить ей свои соболезнования. Ей было по‑настоящему жаль, что Фанни погибла, хотя сама мысль о смерти сейчас не так страшила ее, как это было раньше, в юности. Теперь Веспасия смирилась с этим, как человек, возвращающийся домой после долгой и приятной вечеринки и немного сожалеющий о том, что она закончилась. Все неизбежно когда‑нибудь заканчивается – и, может быть, ко времени, когда это произойдет, ты будешь к этому готов. Хотя, без сомнения, вряд ли эта философия подходит для случая с Фанни…
Сочувствие Веспасии к Фебе, однако, было вызвано в основном не смертью несчастной девушки, а ее чрезвычайно несчастливым браком. Любая женщина, обязанная жить под одной крышей с Афтоном Нэшем, заслуживает по меньшей мере сострадания.
Весь визит был испытанием ее терпения. Феба была более рассеянной и непоследовательной, чем обычно. Она, казалось, знала что‑то наверняка, но не могла выразить это словами. Веспасия, со своей стороны, пыталась помочь ей, то выражая интерес, то заговорщицки умолкая, но всякий раз Феба в последний момент внезапно переходила к другой теме, совершенно не относящейся к разговору. В течение всего разговора она яростно мяла в руках платочек; под конец тот был истерзан до такой степени, что стал вполне годным для набивки подушечки для булавок.
Веспасия ушла, как только посчитала свой долг выполненным. Медленно идя по улице под палящим солнцем, она размышляла на предмет того, почему Феба такая рассеянная. Что постоянно отвлекает ее внимание? Бедная женщина, казалось, была неспособна удержать свои мысли на предмете разговора более чем на минуту.
Лишилась ли Феба самообладания из‑за Фанни? Они никогда не казались особенно близки. Веспасия не могла вспомнить и дюжины случаев, когда они наносили визиты вместе. Феба никогда не брала ее на балы или званые вечера, равно как никогда не устраивала званых вечеров для Фанни, даже в честь ее первого выхода в свет.
Вдруг новая и очень неприятная мысль пришла ей в голову – такая безобразная, что Веспасия остановилась как вкопанная, совершенно не сознавая, что на нее уставился мальчишка, помощник садовника.
Знала ли Феба что‑то, из чего она могла понять, кто изнасиловал и убил Фанни? Видела ли она что‑то, слышала ли? Или, что более правдоподобно, вспомнила ли какой‑то эпизод из прошлого, который теперь привел ее к пониманию того, что произошло и кто это сделал?
Ну конечно, разве эта идиотка обратилась бы в полицию? Разумеется, скрытность – это очень хорошая черта. Общество распалось бы без нее. Кроме того, никто, естественно, не любил иметь дело с полицией. Тем не менее нужно признать очевидное: противостоять преступнику в одиночку значит потерпеть болезненное – и неизбежное – поражение.
Почему же Феба защищает мужчину, виновного в таком ужасном злодеянии? Страх? Это не имеет смысла. Единственное спасение – поделиться секретом с полицией, чтобы этот секрет не умер вместе с тобой.
Любовь? Вряд ли. И уж, конечно, не к Афтону.
Обязательства? Перед ним или перед всей семьей Нэшей, может быть, даже перед всем своим классом, боязнь скандала… Быть жертвой – не беда, со временем это забудется обществом; но если ты преступник, злодей, то навсегда останешься таким в глазах людей.
Веспасия снова двинулась по улице, опустив голову и нахмурившись. Все это были только предположения; причина же подобного поведения Фебы могла быть любой – даже такой простой, как страх перед расследованием. Возможно ли, что у нее был любовник?
Единственное, в чем у Веспасии не было сомнений, так это в том, что Феба была сильно напугана.
Необходимо было нанести визит Грейс Дилбридж. Но визит этот оказался невеселым и состоял из обычных, почти ритуальных жалоб на эксцентричных друзей Фредерика и их непрерывные вечеринки, а также на унижение, которому Грейс подвергалась вследствие того, что ее отлучали от азартных игр и других событий, происходящих в комнате, выходящей в сад. Веспасия истратила на нее всю силу своего сочувствия. Она уже выходила от Дилбридж, когда вошла Селена Монтегю, сверкая глазами и болтая без умолку от избытка чувств. Перед тем, как покинуть дом, Веспасия услышала, как было упомянуто имя Поля Аларика. Веспасия улыбнулась. Ах, юность, юность…
Конечно, было необходимо навестить Джессамин. Веспасия нашла ее очень спокойной и уже сменившей свои черные одежды на обычные. Ее волосы блестели на солнце, освещавшем комнату через огромные окна, кожа имела нежный оттенок яблоневых цветов.
– Как это хорошо с вашей стороны, леди Камминг‑Гульд, – вежливо сказала она. – Вы не возражаете против небольшого угощения? Чай или лимонад?
– Чай, если вас это не затруднит, – приняла предложение Веспасия и села. – Мне нравится чай, даже в такую жару.
Джессамин позвонила в колокольчик и дала указания служанке. После того как та ушла, хозяйка дома элегантно прошла к окну.
– Как бы хотелось, чтобы хоть немного похолодало, – она смотрела на сухую траву и на запыленные листья. – Это лето, кажется, никогда не закончится.
Веспасия весьма преуспела в искусстве вести пустые разговоры и всегда имела про запас соответствующую ремарку под любую тему; но сейчас, рассматривая спокойную и элегантную фигуру Джессамин, она подумала, что в этой женщине бушуют сокрушительные эмоции, и она никак не могла понять, что бы это могло быть. Они казались более сложными, чем просто горе. Или, может быть, сама Джессамин была такой сложной натурой?
Хозяйка дома повернулась к Веспасии и улыбнулась.
– Ваши предсказания? – спросила она требовательным тоном.
Та немедленно поняла, что имеет в виду Джессамин. Она думала не о летней погоде, а о полицейском расследовании. Джессамин была не тем человеком, с которым можно было уклониться от ответа, она была слишком умной и слишком сильной.
– Вы, может быть, ожидали другого ответа на ваш вопрос, – Веспасия смотрела ей прямо в лицо. – Смею сказать, что это может так и получиться. Но с другой стороны, лето может столь постепенно и тихо перейти в осень, что мы вряд ли заметим разницу, пока однажды не увидим изморозь на оконных стеклах и пока не начнут падать первые листья.
– И все это будет забыто, – Джессамин отошла от окон и села. – Останется просто трагедия из прошлого, загадка, которая никогда не будет раскрыта. А пока мы будем осторожны со слугами‑мужчинами, которых нанимаем; впрочем, вскоре и это позабудется.
– На смену этой буре придут другие, – возразила Веспасия. – Всегда должно быть что‑то, о чем можно будет говорить. Кто‑то неожиданно разбогатеет, а кто‑то потеряет состояние; будут женитьбы, кто‑то заведет или потеряет любовника…
Рука Джессамин напряглась на расшитом валике дивана.
– Вероятно, но я бы предпочла не обсуждать любовные приключения других людей. Я считаю, что это их личные дела, и меня они не касаются.
Веспасия несколько удивилась, но затем вспомнила, что никогда не слышала, чтобы Джессамин сплетничала о романах или женитьбах. Она предпочитала разговоры о модных фасонах и званых вечерах, а в редких случаях – о событиях в мире, о бизнесе или политике. Отец Джессамин был человеком значительного достатка, но, естественно, все наследство отошло ее младшему брату, потому что он был мужчиной. После смерти старика люди стали говорить, что сын унаследовал все деньги, а дочь – мозги. Как слышала Веспасия, наследник оказался молодым глупцом; Джессамин же получила лучшую часть наследства.
Принесли чай. Женщины обменялись мнениями и воспоминаниями о минувшем светском сезоне, поговорили о модах и их грядущих изменениях.
Наконец Веспасия встала и пошла к выходу. У ворот она встретила Фулберта. Тот поклонился с забавной грацией, и они обменялись приветствиями, с ее стороны довольно холодными. Веспасия уже собиралась направиться домой, когда он заговорил:
– Вы навещали Джессамин?
– Естественно, – мрачно ответила она. Что за глупый вопрос!
– Очень увлекательно, не так ли? – Его улыбка стала шире. – Каждый из нас оглядывается назад, на свои личные грехи, чтобы убедиться, что они все еще скрыты от глаз людских. Если бы ваш полицейский, Питт, хотя бы немного интересовался чужим прошлым, он обнаружил бы, что это гораздо интереснее, чем подглядывание в замочную скважину. Это, скорее, похоже на сборку китайской головоломки, каждая часть которой превращается в нечто совсем другое, совершенно не похожее на то, чем было раньше.
– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Веспасия холодным тоном.
По лицу Фулберта было понятно: он понял, что она говорит неправду. Веспасия отлично его понимала, даже если и не знала наверняка, на какие грехи он намекал. Фулберта же это не оскорбляло. Он продолжал улыбаться; казалось, смеялось все его тело.
– Большие дела творятся на Парагон‑уок, которые вам даже не снились, – сказал он мягко. – Когда все станет явным, много всяких грехов выплывет на свет божий. Шкаф каждого из нас полон скелетов. Даже у бедняжки Фебы, хотя она сильно напугана и не может говорить. В один из этих дней она умрет от простого испуга. Если только кто‑то не убьет ее раньше…
– О чем вы говорите? – Теперь Веспасия колебалась между двумя чувствами – гневом на этого нахального юнца, получавшего удовольствие от того, что он пугал собеседника, и чувством почти осязаемого холодного страха от того, что он, по‑видимому, знал что‑то, что было хуже любой ее фантазии.
Фулберт еще раз улыбнулся и пошел по дорожке к двери. Веспасии же ничего не оставалось, как продолжить свой путь, не дождавшись его ответа.

Прошло девятнадцать дней после убийства. Утром, когда Веспасия спустилась к завтраку, лицо ее было нахмурено, а пучок волос на голове был расположен на совершенно невероятном месте.
Эмили внимательно посмотрела на нее.
– Моя служанка говорит абсолютно дикие вещи… – Казалось, Веспасия не знает, как начать. Ее рука потянулась сначала к тарелке с сэндвичами, затем зависла над блюдом с фруктами, но ни над чем не остановилась.
Эмили раньше никогда не видела ее такой рассеянной.
– Какие вещи? – встревоженно спросила она. – Что‑то связанное с Фанни?
– Я не знаю, – брови Веспасии поползли вверх. – Не уверена…
– Итак, что же это? – Эмили выходила из себя от нетерпения, не зная, начинать ей бояться или нет. Джордж отложил вилку и смотрел на нее, лицо его напряглось.
– Кажется, Фулберт Нэш исчез. – Веспасия говорила таким тоном, будто сама не верила в то, что говорит.
Джордж глубоко вздохнул, его вилка звякнула о тарелку.
– Что значит «исчез»? – медленно проговорил он. – Куда он ушел?
– Если бы я знала, куда он ушел, Джордж, я бы не сказала, что он исчез! – сказала Веспасия с необычной для нее жесткостью. – Никто не знает, где он. Вот в чем вопрос. Фулберт не появился вчера дома; никто не слышал, чтобы он договаривался с кем‑то об обеде, и он не появлялся дома всю ночь. Его слуга говорит, что у него не было с собой запасной одежды, кроме легкого сюртука, который он носил во время ланча.
– Все кучера и ливрейные лакеи дома? – спросил Джордж. – Кто‑нибудь заказывал экипаж для него?
– Очевидно, нет.
– Но Фулберт не мог просто так исчезнуть! Он должен быть где‑то.
– Конечно. – Веспасия нахмурилась еще больше, взяла кусочек тоста и намазала его маслом и абрикосовым вареньем. – Но никто не знает где, а если кто‑то знает, то не хочет говорить.
– О боже, – задыхаясь, сказал Джордж. – Вы предполагаете, что он был убит?
Эмили захлебнулась чаем.
– Я ничего не предполагаю, – Веспасия махнула рукой в сторону Эмили, чтобы Джордж пришел ей на помощь. – Похлопай ее по спине, ради всех святых! – Она подождала, пока Джордж выполнит ее приказ, и Эмили восстановит дыхание. – Я просто не знаю, – закончила Веспасия. – Но, без сомнения, будет много предположений – и все они будут неприятными…
Так все и было. До начала следующего дня Эмили ничего об этом не слышала. Потом она пошла к Джессамин и обнаружила там Селену. Сразу же после смерти Фанни все светские визиты были ограничены узким кругом очень близких знакомых, возможно, потому, что с ними можно было легко говорить на любые темы, если они того желали.
– Я полагаю, вы не в курсе того, куда подевался Фулберт? – спросила с тревогой Селена.
– Абсолютно, – подтвердила Джессамин. – Это все равно как если бы земля разверзлась под ним и поглотила его. Утром приходила Феба; говорит, Афтон вне себя. Но Фулберта не было ни в одном клубе в городе, и пока еще не обнаружилось никого, кто говорил бы с ним.
– Может быть, уехал к кому‑нибудь за город? – предположила Эмили.
Брови у Джессамин поползли вверх.
– В это время года?
– Сейчас самый разгар светского сезона, – снисходительно добавила Селена. – Кто сейчас уедет из Лондона?
– Может быть, как раз Фулберт, – ответила Эмили. – Он ведь покинул Парагон‑уок, не сказав никому ни слова. Но если он где‑то в Лондоне, почему бы ему не быть здесь?
– Да, вы правы, – признала Джессамин, – если только он не в одном из клубов и не гостит ни у кого из своих друзей.
– Другие варианты слишком ужасны, чтобы их рассматривать. – Селена вздрогнула, затем сразу же возразила сама себе: – Но мы должны.
Джессамин осуждающе посмотрела на нее. Но Селена не собиралась отступать.
– Да, моя дорогая, мы должны иметь в виду такую вероятность. Возможно, его кто‑то убрал!
Лицо Джессамин сильно побледнело, став очень красивым.
– Ты имеешь в виду «убил»? – сказала она очень тихо.
– Да, боюсь, что так.
Минуту все молчали. Голова Эмили работала вовсю. Кто мог убить Фулберта и почему? Сразу же к ней пришла другая мысль, также ужасная, но в то же время приносящая некоторое облегчение, – это было самоубийство. Если Фулберт был тем, кто убил Фанни, то, может быть, он не смог пережить мук совести и в итоге пошел на этот отчаянный шаг, чтобы исчезнуть навсегда…
Джессамин продолжала смотреть в одну точку. Ее длинные изящные руки неподвижно лежали на коленях, как будто она не могла ни чувствовать их, ни двигать ими.
– Почему? – прошептала она. – Почему кто‑то убил Фулберта, Селена?
– Может быть, тот, кто убил Фанни, убил также и Фулберта? – предположила та.
Эмили не могла произнести вслух то, о чем думала. Она должна постепенно и аккуратно подвести их к этой мысли, пока одна из них не произнесет ее сама.
– Но Фанни была… искалечена, – она рассуждала вслух. – Она была убита только после этого… Может быть, потому, что она узнала его, и он не мог позволить ей уйти? Почему кто‑то убил Фулберта… если, конечно, он мертв? В конце концов, он только пропал, исчез.
Джессамин слабо улыбнулась, выражение благодарности согрело ее бледное лицо.
– Вы совершенно правы; нет никаких доказательств, что это был один и тот же человек. Фактически нет ничего, что доказывало бы связь этих двух преступлений между собой.
– Они должны быть связаны! – взорвалась Селена. – На Парагон‑уок не могут случиться два не связанных друг с другом преступления в течение одного месяца. В это невозможно поверить! Мы должны принять, что… либо Фулберт мертв, либо он убежал.
Глаза Джессамин засверкали; ее голос звучал так тихо, как будто бы он доносился издалека.
– Вы хотите сказать, что Фулберт убил Фанни и теперь в бегах на тот случай, если полиция узнает об этом?
– Кто‑то же убил ее, – не унималась Селена. – Может, он сумасшедший?
Тут в голову Эмили пришла другая мысль.
– Возможно, это был не Фулберт, зато он знал, кто это сделал, и боялся этого человека? – сказала она, после того как обдумала, какой эффект может вызвать это заявление.
Джессамин сидела абсолютно неподвижно.
– Я не думаю, что это так, – она говорила очень медленно и очень тихо, почти шепотом. – Фулберт никогда не умел держать секреты. И он не отличается смелостью. Мне не кажется, что это правильный ответ.
– Это смешно, – Селена резко повернулась к Эмили. – Если бы он знал, кто это был, он бы обязательно рассказал! Причем сделал бы это с радостью! И почему, в конце концов, он должен хранить тайну убийцы? Все‑таки Фанни была его сестрой!
– Может быть, у него не было возможности рассказать об этом кому‑нибудь? – Эмили раздражало то, что с ней говорят, как с дурочкой. – Может, его убили до того, как он смог убежать?
Джессамин глубоко вдохнула и выдохнула только после долгого молчаливого вздоха.
– Я думаю, что ты, должно быть, права, Эмили. Мне очень не хочется говорить так… – На секунду она потеряла голос и вынуждена была откашляться. – Но все говорит за то, что Фулберт убил Фанни и был вынужден бежать. Или же… – она задрожала и, казалось, съежилась, – …или кто‑то, кто ужасным образом убил Фанни, узнал, что бедный Фулберт знает слишком много, и убил его до того, как тот смог заговорить.
– Если все именно так, то это значит, что у нас в квартале живет очень опасный убийца, – тихо сказала Эмили. – И я чрезвычайно рада, что не знаю, кто он такой. Мне кажется, все мы теперь должны быть чрезвычайно осторожны, когда говорим с кем‑то, и думать над тем, что и кому говорить.
Селена тихо хмыкнула, но ее лицо горело, и на нем были видны несколько капель пота. Ее глаза сияли.
День показался еще темнее, жара – еще удушливее. Эмили поднялась, чтобы идти домой; визит больше не доставлял ей удовольствия.

На следующий день уже стало невозможно скрывать это происшествие от полиции. Питта информировали об исчезновении Фулберта, и он вынужден был снова вернуться на Парагон‑уок, чувствуя себя усталым и несчастным. То, что произошло нечто непредвиденное, Томас воспринимал как свое личное поражение; при этом он не мог предложить никакого объяснения случившемуся. У него не было ни одной хорошей версии, с помощью которой можно было опровергнуть другую, саму очевидную – и самую безобразную. Конечно, Питт уже видел в своей жизни так много преступлений, что его трудно было чем‑то удивить, даже кровосмесительным насилием. В притонах и перенаселенных трущобах Лондона кровосмешение было обыденным явлением. Женщины рожали слишком много детей и умирали молодыми, зачастую оставляя отцов со старшими дочерями, которые были вынуждены заботиться о своих младших братьях и сестрах. Одиночество и зависимость друг от друга легко приводили к греховным отношениям между отцами и дочерями.
Но Томас не ожидал обнаружить такое на Парагон‑уок.
Также оставалась вероятность того, что это был не побег и не самоубийство, а еще одно убийство. Может быть, Фулберт знал слишком много и был недостаточно умен, чтобы молчать об этом? Может быть, он даже пытался шантажировать убийцу – и поплатился за это своей жизнью…
Шарлотта что‑то говорила Томасу о высказываниях Фулберта, об их изощренности, жесткости и двусмысленности. Возможно, что он случайно узнал какой‑то секрет, более опасный, чем он думал, и был за это убит. А может, его исчезновение вообще не имело отношения к Фанни? Уже не в первый раз одно преступление закладывало основу для другого, при этом мотивы этих преступлений были совершенно не связаны друг с другом. Ничто не способствует подражанию так, как очевидный успех.
Единственным местом, где Томас мог начать расследование, был дом Афтона Нэша, человека, который первым сообщил об исчезновении Фулберта и который жил в том же доме. Питт уже послал людей проверить клубы и различные дома, в которых мужчина мог бы позволить себе выпить лишку или где он мог бы оставаться незамеченным некоторое время.
В доме Нэшей его приняли с холодной вежливостью и провели в комнату для утренних занятий, где через несколько минут появился Афтон. Он выглядел усталым, морщины вокруг рта свидетельствовали о раздражении. Летняя простуда заставляла его все время промокать нос. На Питта он смотрел с явным неодобрением.
– Я полагаю, что вы сейчас здесь из‑за исчезновения моего брата? – спросил он и чихнул. – Я не знаю, где он может быть. Он не давал никаких поводов думать, что собирается уехать куда‑нибудь, – у него отвисла нижняя губа, – или что он боится кого‑то.
– Боится? – Питт хотел предоставить Нэшу любое время, чтобы тот мог высказаться.
Афтон посмотрел на него с презрением.
– Я не собираюсь закрывать глаза на очевидные вещи, мистер Питт. Вспоминая то, что недавно случилось с Фанни, нельзя отвергать вероятность, что Фулберт тоже мертв.
Питт сидел боком на ручке одного из кресел.
– Почему, мистер Нэш? У того, кто убил вашу сестру, вряд ли будет тот же мотив по отношению к вашему брату.
– Тот, кто убил Фанни, сделал это, чтобы заставить ее молчать. Тот, кто убил Фулберта – если только тот мертв, – совершил преступление по той же причине.
– Вы думаете, Фулберт знал, кто убил Фанни?
– Не принимайте меня за дурака, мистер Питт! – Афтон снова вытер нос. – Если бы я знал, кто это был, я бы первым назвал вам его имя. Можно только предполагать, что Фулберт что‑то знал и был убит за это.
– Мы должны найти тело или хотя бы его следы, перед тем как с уверенностью сможем предположить убийство, мистер Нэш, – возразил ему Питт. – Пока нет никаких свидетельств против того, что он просто куда‑то ушел.
– Без одежды, без денег и один? – Бледные глаза Афтона расширились. – Навряд ли, мистер Питт. – Голос его был тихим, словно старший Нэш устал от глупостей, которые говорил инспектор.
– Он уже совершил некогда несколько поступков, которые вы характеризовали бы как «навряд ли», – возразил Питт.
Впрочем, он знал, что даже когда люди круто меняют направление своей жизни, они редко расстаются с мелкими привычками. Мужчина не может отказаться от привычных жестов, он сохраняет вкус к той же еде и тем же развлечениям. Томас сомневался, что Фулберт, даже будучи в состоянии, близком к панике, мог покинуть дом без самого необходимого. Он привык к чистой одежде, которую готовил для него слуга. Если же он покинул Лондон, то ему наверняка понадобились деньги.
– Ну, хорошо, – согласился Питт. – Вероятно, вы правы. Как вы думаете, кто мог последним видеть Фулберта?
– Его слуга, Прайс. Вы можете поговорить с ним, если хотите, но я уже расспрашивал его, и он не сможет сказать вам ничего полезного. Вся одежда Фулберта и его личные принадлежности все еще находятся здесь; кроме того, брат не планировал на сегодняшний вечер ничего такого, о чем Прайс должен был знать.
– И, я полагаю, он бы знал об этом, поскольку должен был бы подготовить одежду для мистера Фулберта, если бы тот куда‑то собирался? – добавил Питт.
Афтон был немного удивлен тем, что Питт знает такие детали. Это его почему‑то рассердило. Он в очередной раз промокнул нос и поморщился – от частых вытираний кожа стала раздраженной.
Питт улыбнулся – не для того, чтобы позлить Афтона, а чтобы дать ему понять, что он все понял.
– Да, – согласился Афтон. – Брат ушел из дома около шести вечера; сказал, что будет к обеду.
– Но он не сказал, куда идет?
– Если бы он сказал, инспектор, я бы сообщил вам об этом!
– И никто не видел его с тех пор?
Афтон свирепо смотрел на него.
– Думаю, что кто‑нибудь где‑нибудь его видел.
– Он мог пройти до конца дороги и нанять экипаж, – пояснил Питт. – Там часто торчат кэбы.
– Куда же он мог поехать, ради бога?
– Но если он еще в квартале, мистер Нэш, тогда где же он?
Афтон смотрел на Питта, медленно стараясь понять его мысль. Очевидно, раньше он об этом не задумывался. Вокруг не было ни рек, ни стен, ни лесов, ни садов, достаточно больших, чтобы спрятаться незамеченным; ни нежилых строений, ни чердаков или сараев. На Парагон‑уок всегда крутились садовники, слуги, дворецкие, кухарки или мальчишки на побегушках. Здесь попросту не было места, чтобы незаметно спрятать тело.
– Узнайте, чей экипаж выезжал из квартала в тот вечер или на следующее утро, – приказал он раздраженным тоном. – Фулберт был некрупного телосложения. Любой – за исключением Алджернона, конечно, – мог поднять и перенести его, если бы понадобилось, особенно если тот уже был без сознания или мертв.
– Я уже собирался сделать это, мистер Нэш, – ответил Питт. – Расспросить извозчиков и мальчишек на побегушках, разослать указания в каждый полицейский участок, а также его описание на каждую железнодорожную станцию и особенно на все переправы и паромы, пересекающие канал. Но я буду удивлен, если мы получим вследствие этого какую‑то полезную информацию. Я уже начал опрос госпиталей и моргов.
– Милостивый боже, но где‑то он должен быть! – воскликнул Афтон. – Не может же быть, чтобы его съели дикие животные прямо посреди Лондона! Делайте все, что вы наметили – я полагаю, все это необходимо, – но я думаю, что вы продвинетесь еще дальше, задавая чертовски неудобные вопросы прямо здесь, на Парагон‑уок! Что бы ни случилось с братом, это должно как‑то касаться и Фанни. И как бы мне ни хотелось думать, что это был один из кучеров, который напился, ожидая хозяев со светского вечера у Дилбриджей, это было бы слишком просто. В таком случае Фулберт вряд ли знал бы об этом, и тогда бы ему ничего не угрожало.
– Если только он случайно не увидел что‑то, – заметил Питт.
Афтон посмотрел на него с ледяным спокойствием.
– Вряд ли, инспектор. Фулберт был со мной весь тот вечер. Мы играли в бильярд, как, если я правильно помню, я уже говорил вам.
Томас встретил его взгляд абсолютно спокойно.
– Насколько я помню, сэр, я услышал от вас обоих, что мистер Фулберт покидал бильярдную комнату по крайней мере однажды. Разве не могло случиться такое, что, проходя мимо окна, он заметил на улице нечто необычное, что, как он понял позже, было очень существенным?
Лицо Афтона исказилось от гнева – он не любил быть неправым.
– Кучера здесь ни при чем, инспектор. Они торчат на улице все время. Если вы спросите одного из них, то словно поговорите со всеми. Я предлагаю вам: надавите посильнее на француза, начните с него. Он сказал, что был дома весь вечер. Может быть, он сказал неправду и именно его видел Фулберт? Одна ложь вытекает из другой. Узнайте, что он действительно делал в то время. Он легок в обращении с женщинами и сумел смутить умы почти всех женщин на Парагон‑уок. Мне кажется, что француз намного старше, чем хочет казаться. Проводит все свое время дома, выходит только по вечерам… Приглядитесь к его лицу при дневном свете. Все представляют себе женщин хрупкими созданиями, оценивающими мужчин лишь по их фигуре и манерам. Возможно, вкусы мсье Аларика таковы, что ему нравятся исключительно юные и невинные девушки, такие, как Фанни. Но она‑то не была одурачена его обаянием. Возможно, что раскованные женщины, вроде Селены Монтегю, наскучили ему. Если Фулберт заметил это и проявил неосторожность, а Аларик понял, что его видели на улице в этот час… – Афтон громко высморкался и закашлялся. – Если Фулберт видел, конечно.
Питт внимательно слушал. Слова Афтона изливались ядовитым потоком, но в нем могла содержаться капля правды.
А Нэш продолжал:
– Селена всегда была… проституткой. Даже когда ее муж был жив, она не умела себя вести. Одно время волочилась за Джорджем Эшвордом, и тот, как безмозглый дурак, флиртовал с ней. По мне, это выглядело отвратительно! Может быть, вас это не оскорбляет, – он скривил губы и уставился на Питта, – тем не менее это правда.
Случилось то, чего боялся Питт. Он уже догадался обо всем во время разговора с Шарлоттой, хотя, конечно, не сказал ей о своей догадке. Может, ему все же удастся удержать это в тайне от Эмили? Томас ничего не ответил Афтону. Его лицо выражало внимание, в то время как он старался стереть с лица все эмоции.
– И вы должны обратить самое пристальное внимание на гостей, присутствовавших на званом вечере у Фредди Дилбриджа, – продолжал Афтон. – Не только кучера пили больше положенного. У Фредди собираются очень странные гости. Я не понимаю, как Грейс мирится со всем этим, хотя, конечно, ее обязанность – подчиняться ему. Хорошая женщина – а Грейс именно такая – должна придерживаться принятых правил. Но, боже мой, знаете ли вы, что их дочь дружит с евреем и Фредди позволяет ей это просто потому, что у того есть деньги? Прошу прощения, но какой‑то еврейчик с деньгами – и Альбертина Дилбридж! – Афтон резко повернулся, его глаза сузились. – Вам, наверное, этого не понять? Хотя даже низшие классы обычно не смешивают свою кровь с инородцами. Вести с ними общие дела – это одно; если нужно, то можно и в гости их пригласить; но совсем другое дело – позволить одному из них ухаживать за своей дочерью.
Он фыркнул, снова высморкался и поморщился от боли, когда ткань его носового платка коснулась опухшего носа.
– Пора бы уже начать работать более эффективно, мистер Питт. Все здесь ужасно страдают, как будто недостаточно жары и светского сезона! Я ненавижу этот сезон с его бесконечными улыбающимися молодыми женщинами, разодетыми их матерями и обученными вести себя, как на ярмарке племенного скота. Молодые мужчины прокучивают деньги в игорных домах. Вокруг сплошной разврат. И пьянство… пьют до такой степени, что не могут вспомнить, где они были прошлой ночью. Вы знаете, я пошел к Халламу Кэйли в пол‑одиннадцатого утра на следующий день, когда пропал Фулберт, чтобы узнать, не видел ли он его, – а тот был абсолютно невменяем после предыдущей ночи! Человеку всего тридцать пять, а он совершенная развалина! Это же неприлично! – Афтон безрадостно глянул на Питта. – Полагаю, по крайней мере, что вы слишком заняты, чтобы пьянствовать; кроме того, вы вряд ли можете себе это позволить.
Питт выпрямился и сунул руки в карманы, чтобы спрятать сжатые кулаки. Он видел разного рода преступников, начисто лишенных морали, обитающих на дне лондонского уголовного мира, но никто из них не смог так оскорбить его, как это сделал Афтон Нэш – походя, без капли жалости. Какое‑то глубокое и ужасное клеймо, о котором Томас даже и не подозревал, лежало на этом человеке.
– Мистер Кэйли много пьет, сэр? – спросил он тихим голосом.
– Откуда я знаю? – выпалил Афтон. – Я не часто бываю в такого рода местах. Я знаю лишь то, что он был пьян на следующее утро, и вел себя как мужчина, который выпил больше того, что может вынести его желудок. – Он поднял голову, чтобы взглянуть на Питта. – Но понаблюдайте за французом. Коварный и сверхскрытный тип. Только бог знает, какие извращения запрятаны в нем. В его доме не бывает никого, кроме его слуг. Может, он делает там что‑то такое… Женщины невероятно глупы. Боже, защити нас от этих… непристойностей!

Глава 6

Эмили не рассказала Шарлотте об исчезновении Фулберта, и та узнала об этом от Питта. Что‑то предпринимать по этому поводу было уже поздно. На следующий день, так как Джемайма мучилась от прорезывающихся зубов, Шарлотта посчитала неприличным просить миссис Смит присмотреть за ней. Однако к полудню она так устала от непрерывного плача Джемаймы, что выскользнула из дома, пересекла улицу к дому миссис Смит, чтобы спросить ее, не знает ли она какого‑нибудь снадобья на этот случай; нет ли у нее чего‑нибудь, что уменьшило бы боль и ребенок смог бы отдохнуть.
Миссис Смит озабоченно поцокала языком и быстро вышла из кухни. Моментом позже она вернулась с бутылкой прозрачной жидкости.
– Смажь этим ейные десны, и дитю враз полегчает. Вот увидишь.
Шарлотта долго и с чувством благодарила ее. Она не спрашивала, что за смесь была в бутылочке, чувствуя, что ей, вероятно, лучше не знать этого; по крайней мере, она надеялась, что это не джин. Шарлотта слышала, что некоторые женщины дают его детям, когда не могут больше вынести их плач. Она надеялась, что узнает его по запаху.
– Как там твоя бедная сестрица? – спросила миссис Смит, желая продлить общение.
Шарлотта воспользовалась шансом подготовить почву для нового визита к Эмили.
– Не очень хорошо, – быстро сказала она. – Я беспокоюсь за нее, потому что бесследно исчез брат ее друга, и они очень болезненно это переживают.
– Ооо! – запричитала миссис Смит. – Вот же ужас! Куды ж он задевался?
– Никто не знает. – Шарлотта знала, что уже выиграла. – Но завтра, если вы будете так добры присмотреть за Джемаймой… Мне очень неудобно просить вас, когда…
– Не беспокойсь, – мгновенно ответила миссис Смит. – Я присмотрю за ей, уж будь уверена. Через неделю или две ейные зубы прорежутся, и бедняжка будет чуйствовать себя лучшее. Поди, повидайся с сестренкой, дорогуша. Узнай, что там стряслось.
– Вы уверены? Точно?
– Дык, а как же!
Шарлотта подарила ей сияющую улыбку.
В действительности она собиралась поехать отчасти из любопытства, а отчасти веря в то, что может помочь Эмили. Но, главное, она сможет помочь Питту, а именно этого ей хотелось больше всего. В конце концов, исчезновение Фулберта вряд ли чем‑то ухудшит положение Джорджа. И еще у Шарлотты было сильное желание поговорить с Веспасией. Тетушка знала большинство жителей Парагон‑уок чуть ли не с их рождения и имела изумительную память. Зачастую незначительные детали прошлого могут указать на что‑то в настоящем, что без этих деталей осталось бы незамеченным.
Шарлотта подъехала к дому Эмили во время традиционного послеполуденного чая и сразу же была встречена служанкой, которая ее узнала и провела в комнату.
В гостях у Эмили уже сидели Феба Нэш и Грейс Дилбридж. Тетя Веспасия присоединилась к ним, войдя из сада почти в то же время, что и Шарлотта. Были произнесены обычные вежливые приветствия. Эмили велела служанке принести чай. Через минуту появились серебряный сервиз с фарфоровыми чашечками и блюдцами, маленькие сэндвичи с огурцами, и маленькие фруктовые тарталетки, и пирожные с сахаром и взбитыми сливками. Эмили разливала чай по чашкам, а служанка передавала их гостям.
– Я не знаю, чем занимается полиция, – критически заметила Грейс Дилбридж. – Они, кажется, не могут найти никаких следов бедного Фулберта.
Шарлотта вынуждена была напомнить самой себе: Грейс, конечно, не знает, что полиция, о которой она говорит, представлена здесь ее мужем. Мысль о том, чтобы иметь родственников в такой среде, была просто немыслимой в этом квартале. На щеках Эмили появились красные пятна, но именно она выступила в защиту полиции.
– Если Фулберт не желает быть найденным, то будет чрезвычайно трудно даже представить себе, откуда и каким образом начинать поиски, – возразила она. – Я не знаю. А вы?
– Конечно нет, – Грейс была удивлена этим вопросом. – Но я же не полицейский.
Величественное лицо Веспасии было чуть удивленным. Она кинула взгляд на Шарлотту, затем перевела его на Грейс.
– Вы предполагаете, моя дорогая, что мы глупее полиции? – спросила она требовательно.
Грейс была моментально нокаутирована. Это было, конечно, не то, что она имела в виду. Она отвлеклась от разговора, выпила маленький глоток чая, затем откусила кусочек огуречного сэндвича. Выражение замешательства отразилось на ее лице, которое затем сменилось вежливым недоумением.
– Но все мы ужасно расстроены, – прошептала Феба, чтобы заполнить возникшую паузу. – Мне очень не хватает бедняжки Фанни. Все в нашем доме в полном замешательстве. Я вскакиваю каждый раз, когда слышу незнакомый звук. Просто не могу справиться с нервами.
Шарлотта хотела остаться с тетушкой Веспасией с глазу на глаз, чтобы задать ей несколько прямых вопросов, – ведь сейчас ни к чему было хитрить. Но она была вынуждена ждать, когда чайная церемония будет завершена и гости, соблюдая все приличия, разойдутся. Шарлотта взяла один из огуречных сэндвичей и надкусила его. Ощущение было не из приятных: нечто сладковатое, словно огурец был гнилой, и в то же время достаточно твердое. Шарлотта посмотрела на Эмили. Та тоже попробовала сэндвич и уставилась на сестру с испугом на лице.
– О, боже!
– Мне кажется, вы должны поговорить с кухаркой, – предложила Веспасия, отложив в сторону свое пирожное, и позвонила в колокольчик.
Они подождали служанку и послали ее за кухаркой. Вскоре в комнату вошла грузная женщина с приятным цветом лица; ее даже можно было бы счесть красивой, но сейчас она выглядела разгоряченной и неопрятной, хотя до приготовления обеда было еще довольно много времени.
– Чувствуете себя нехорошо, миссис Лаундес? – осторожно начала Эмили. – Вы положили сахар в сэндвичи.
– И соль в пирожные, – Веспасия деликатно, одним пальчиком, потрогала пирожное.
– Если вы нехорошо себя чувствуете, – продолжала Эмили, – может быть, вам будет лучше пойти прилечь на некоторое время? Одна из девушек может приготовить овощи, и я уверена, что у нас есть холодная ветчина и курица. Мне не хочется, чтобы обед был таким же, как эти сэндвичи.
Миссис Лаундес стояла, не отводя унылого взгляда от пирожного, затем издала долгий мучительный вопль. Феба выглядела встревоженной.
– Это ужасно! – стонала миссис Лаундес. – Вам не понять, миледи, как страшно быть там, зная, что маньяк свободно разгуливает по улицам. Приличных, богобоязненных людей убивают одного за другим. Только милостивый бог знает, кто будет следующим! Посудомойка уже дважды за сегодня падала в обморок, а моя помощница по кухне угрожала уволиться, если его вскорости не найдут. Все мы всегда имели приличную работу… Никогда ничего подобного за всю жизнь… Мы уже не будем такими, как прежде… Аааа… Ииии! – Она завыла еще громче и достала носовой платок из кармана фартука. Голос ее поднимался все выше и выше, слезы потоками текли по лицу.
Все были ошеломлены. Эмили остолбенела от ужаса. Она понятия не имела, что делать с этой огромной женщиной, которая была на грани истерики. Даже тетушка Веспасия растерялась.
– Оооо! Уууу! – выла миссис Лаундес. – Оооо! – Она начала неистово трястись, готовая упасть в обморок прямо на ковер.
Шарлотта схватила с буфета вазу с цветами, вытащила оттуда цветы, со всей силы выплеснула воду в лицо кухарки и жестко сказала:
– Тихо!
Вой прекратился на полувздохе. Наступила полная тишина.
– Теперь держите себя в руках! – продолжила Шарлотта. – Конечно, это неприятно. Вы не подумали, что мы все страдаем? Но мы должны вести себя достойно. Вам надо показывать пример молодым девушкам. Если вы потеряете контроль над собой, что же тогда мы можем ожидать от служанок? Кухарка – это не только человек, который знает, как приготовить соус, миссис Лаундес. Она – главная на кухне, она находится там, чтобы содержать все в порядке и следить за тем, чтобы все вели себя как подобает. Мы недовольны вами!
Кухарка внимательно смотрела на нее. Все цвета радуги проступили на ее лице. Она заставила себя подняться в полный рост и расправила плечи.
– Слушаюсь, мэм.
– Хорошо, – сурово сказала Шарлотта. – Леди Эшворд проследит, чтобы вы прекратили все ненужные разговоры между девушками. Если вы будете думать, прежде чем говорить, и вести себя с достоинством, как подобает старшей по кухне, тогда они перестанут бояться и будут следовать вашему примеру.
Миссис Лаундес приподняла подбородок и выпятила вперед грудь, осознавая свою важность.
– Да, миледи, я приму во внимание ваши указания, – она перевела взгляд на Эмили, – если вы простите мою мимолетную слабость и не будете упоминать об этом при других служанках, мэм.
– Конечно, миссис Лаундес, – быстро сказала Эмили, следуя примеру Шарлотты. – Вполне понятно, что вы несете тяжелую ношу ответственности за всех девушек на кухне. Чем меньше будет сказано, тем лучше. Может быть, вы скажете горничной, чтобы та принесла нам свежие пирожные и сэндвичи?
– Да, миледи. Обязательно.
Чувствуя большое облегчение, кухарка забрала с собой две тарелки и выплыла из комнаты, капая на пол выплеснутой на нее водой и игнорируя Шарлотту, которая продолжала стоять с цветами в одной руке и с пустой вазой в другой.
После того как Феба и Грейс ушли, Эмили сразу же отправилась на кухню, последовав совету Веспасии, чтобы убедиться, что указания Шарлотты исполнены и обед не превратится в новое бедствие.
Воспользовавшись моментом, Шарлотта повернулась к Веспасии. Времени на тонкие намеки у нее не было; впрочем, она все равно не умела их делать.
– Кажется, даже слуги в смятении, узнав об исчезновении мистера Нэша, – сказала она напрямик. – Вы считаете, что он сбежал?
Брови Веспасии удивленно приподнялись.
– Нет, моя дорогая, ни одной минуты я так не думала. Я полагаю, во всем виноват его язык – это он предуготовил ему такую судьбу. Короче говоря, что посеешь, то и пожнешь.
– Вы имеете в виду, что кто‑то убил его? – Конечно, это было именно то, чего ожидала Шарлотта, но услышать такую вещь от кого‑то другого, кроме Питта, было ужасно пугающе.
– Только это и остается предполагать… – Веспасия колебалась. – За исключением того, что я не знаю, что они сделали с его телом, – сказала она, раздувая ноздри. – Об этом чрезвычайно неприятно думать, но и игнорирование ситуации ничего не изменит. Я полагаю, что они увезли его на двуколке и выбросили куда‑то… возможно, в реку.
– В этом случае мы никогда не найдем его. – Это было признание поражения. Если нет тела, то нет и доказательства убийства. – Но это еще не самое важное. Важно узнать кто!
– Да, – мягко сказала Веспасия, глядя на Шарлотту. – Конечно, кто? Естественно, я много думала об этом. И еще кое о чем. Просто я избегала говорить об этом в присутствии Эмили.
Шарлотта наклонилась вперед. Она не знала, как проявить свою заинтересованность, кроме как придвинуться ближе к Веспасии. Это, конечно, выглядело несколько неприлично, но Шарлотте хотелось услышать все в точности. Сейчас не до деликатности.
– Вы знали этих людей большую часть их жизни. Вы должны знать что‑то такое, что полиция никогда не обнаружит, а если и обнаружит, то не поймет. – Это была не лесть, а констатация факта. Полиция нуждалась в помощи Веспасии… Томас нуждался в ней. – У вас обо всех сложилось свое мнение. Фулберт говорил ужасные вещи о людях. Однажды он сказал мне, что все они двуликие. Я не сомневаюсь, что большинство его речей произносилось ради внешнего эффекта, но, судя по реакции людей, в его словах было зерно истины.
Веспасия улыбалась; на ее лице отражались сдержанный юмор, сожаление и тень воспоминаний о далеком прошлом.
– Дорогая моя девочка, у всех людей есть секреты, если только они жили нормальной жизнью. А даже если не жили, бедняги, то и тогда у них за душой найдется пара тайн. Не иметь никаких секретов – это почти как признание поражения.
– А Феба?
– Едва ли этот пример опровергает меня, – Веспасия медленно покачала головой. – У бедняжки выпадают волосы, она носит парик.
Шарлотта вспомнила Фебу на похоронах. Ее волосы сбились на одну сторону, а шляпка – на другую. Почему ей тогда было смешно, но одновременно и жалко Фебу? Как же, должно быть, это болезненно для несчастной… Шарлотта бессознательно тронула свои волосы, густые и блестящие, самое настоящее сокровище. Если бы они начали выпадать, это стало бы непомерно важным для нее. Она бы чувствовала себя неуверенно, ненадежно, в некотором смысле голой. Смешно уже не было.
– Да‑а… – В голосе Шарлотты звучала жалость, и Веспасия посмотрела на нее с признательностью. – Но, как вы сказали, вряд ли это может стать причиной для убийства, даже если бы Феба была способна на это.
– Феба не убивала, – согласилась Веспасия. – Она слишком глупа, чтобы совершить нечто такое серьезное – и успешное.
– Я думаю о чисто физической стороне дела, – ответила Шарлотта. – Она не смогла бы сделать это, даже если бы у нее хватило на это ума.
– Ну, Феба сильнее, чем выглядит. – Веспасия откинулась в кресле и подняла взгляд к потолку, размышляя. – Она могла бы убить Фулберта, это верно. Может быть, ножом. Если бы она заманила его куда‑нибудь, где можно было бы спрятать его тело… Но у нее не хватило бы характера, чтобы довести все до конца. Я вспоминаю, что, когда Феба была девочкой четырнадцати или пятнадцати лет, она взяла нижнюю юбку с кружевами и панталончики своей старшей сестры и подрезала их под свой размер. Проделала она это очень хладнокровно, но затем, когда должна была надеть их, испугалась, запаниковала и одела поверх свою собственную, на случай если ее верхняя юбка задерется и все увидят под ней лучшую нижнюю юбку. В результате она выглядела на десять фунтов тяжелее и ни в коем случае не привлекательнее… Нет, хотя Феба и могла бы убить, у нее не хватило бы смелости решиться на такое.
Шарлотта была заинтригована. Как мало можно узнать о людях, если видеть их только в одном измерении нескольких дней или даже недель; если отсутствует связь с прошлым. Они кажутся вам плоскими, как фанерный лист, безо всякой глубины.
– Какие другие секреты вам известны? – спросила Шарлотта. – Что еще знал Фулберт?
Веспасия выпрямилась и широко открыла глаза.
– Дитя мое, я не собираюсь гадать на кофейной гуще. Скажу лишь, что он был до крайности любопытен. Его главным занятием в жизни было собирательство чужих секретов. И если он, наконец, откопал что‑то слишком значимое, то… я не должна говорить это, но скажу: он заслужил то, что получил.
– Что же это? – Шарлотта не собиралась сдаваться так легко. – Или кто? Вы думаете, он знал, кто убил Фанни, и именно в этом была причина?
– А! – Веспасия задержала дыхание. – Это, конечно, хороший вопрос, и, боюсь, я не знаю на него ответа. Естественно, я перебрала в уме все возможные варианты. Если честно, я ожидала, что вы будете расспрашивать меня. – Она внимательно посмотрела на Шарлотту. Ее взгляд опытного человека был очень ясным и очень умным. – И хочу предупредить вас, моя девочка: держите язык за зубами, не распускайте его, как вы делали до сих пор. Если, конечно, Фулберт узнал, кто убил Фанни, это сослужило ему плохую службу. По крайней мере, есть несколько секретов Парагон‑уок, представляющих большую опасность для того, кто к ним прикоснется. И я не знаю, какой из них привел к смерти Фулберта Нэша. Давайте остановимся на этом.
Шарлотта почувствовала, как по ее телу пробежал холодок, как будто кто‑то открыл входную дверь в зимний день. Раньше она не думала о личной опасности. Все, что ее беспокоило, – то, что Эмили могла впасть в отчаяние, если прознает о слабости и эгоистичности Джорджа. Но Шарлотта не опасалась насилия над Эмили, не говоря уже о себе. Однако если существовал какой‑то «секрет Парагон‑уок», такой ужасный, что даже Фулберт поплатился своей жизнью только потому, что узнал его, то будет опасно просто проявлять любопытство, а прикосновение к тайне может быть фатальным. Наверняка одной из таких тайн была личность насильника. Он убил Фанни, потому что та его знала. На Парагон‑уок не может быть двух убийц… или может? Или Фулберт натолкнулся на какой‑то другой секрет, и тот, кому этот секрет принадлежал, просто повторил недавнее преступление, чтобы решить и эту проблему? Томас говорил, что одно преступление тянет за собой другое. Люди часто подражают преступникам, особенно слабые и психически больные.
– …Вы слышите меня, Шарлотта? – внезапно сказала что‑то Веспасия.
– Да. О, да. Я слышу. – Шарлотта вернулась к реальности, в залитую солнцем комнату, к пожилой леди в кружевах кремового цвета, сидящей напротив нее. – Я не говорю об этом ни с кем, кроме Томаса. Но что еще?.. Я имею в виду, какие другие секреты вы знаете?
Веспасия хмыкнула.
– Вам бы лучше их не знать!
– А вам? – Шарлотта встретила ее взгляд, нахмурившись.
– Я – другое дело, – моментально ответила Веспасия. – И если из‑за них я умру раньше времени, это не имеет значения. В любом случае, я должна буду вскорости умереть. Если бы я знала что‑то полезное для расследования, неужели вы думаете, я бы не сказала? Не вам, а вашему экстраординарному полицейскому. – Она откашлялась. – Джордж развлекается с Селеной. У меня нет никаких доказательств, но я знаю Джорджа. В детстве он отнимал понравившиеся ему игрушки у других детей. Также отнимал у них сладости и съедал их. Впрочем, он всегда отдавал игрушки назад и был щедр со своими собственными. Привык к тому, что все должно быть так, как он хочет. Проблемы единственного ребенка. У вас есть ребенок, не так ли? Тогда родите еще одного.
Шарлотта не знала, что ответить. Она очень хотела еще ребенка, но это зависит от всемогущего бога. Так или иначе, в данный момент она беспокоилась об Эмили.
Веспасия догадывалась об этом.
– Джордж знает, что я знаю, – сказала она мягко. – Он слишком сильно напуган сейчас, чтобы делать глупости. Просто зеленеет всякий раз, когда Селена проходит где‑то неподалеку. Что случается не очень часто, а именно в те моменты, когда она пытается показать французу, что за ней кто‑то ухаживает. Глупая особа! Как будто ему не все равно!
– А еще какие есть секреты? – настаивала Шарлотта.
– Ни одного значительного. Не думаю, что мисс Летиция захочет навредить кому‑то из‑за того, что тот узнает о ее скандальной любовной истории тридцатилетней давности.
Шарлотта была ошеломлена.
– Мисс Летиция? Летиция Хорбери?
– Да. Вполне невинный секрет, но некогда он был очень опасным. Вы не заметили, что мисс Люсинда всегда делает колкие замечания относительно ее морали и тому подобного? Бедняга настолько ревнива, что это съедает ее живьем. Если бы убили Летицию, я могла бы это понять. Мне часто приходило в голову, что Люсинда могла бы отравить ее, если бы посмела. За исключением того, что она пропала бы без сестры. Изобретать каждый раз все новые доказательства своего морального превосходства стало главным удовольствием в жизни Люсинды.
– Но как это может навредить? Ведь Летиция знает, что это не больше чем зависть. – Шарлотта была заинтересована.
– Боже праведный, нет! Они никогда не обсуждают это. Каждый воображает, что другой этого не знает. В чем заключалось бы удовольствие, если бы все открылось?
И снова Шарлотта разрывалась между жалостью и смехом. Но в таком случае, как и сказала Веспасия, вряд ли Фулберт расстался с жизнью из‑за этого секрета. Даже если бы все узнали об этом, огласка не нанесла бы никакого вреда мисс Летиции. Скорее, вызвала бы интерес к ней. Мисс Люсинда страдала бы гораздо больше. Ее ревность могла стать невыносимой.
Шарлотта хотела продолжить свое расследование, но тут из кухни пришла Эмили, в плохом настроении. Ей пришлось отчитать посудомойку, которая была до смерти напугана приставаниями коридорного слуги. Эмили велела ей не быть такой глупой. Девушка была простой, как ящик для угля, и слуга рассчитывал быстро преуспеть.
Веспасия напомнила, что она советовала Эмили не ходить на кухню. Это не улучшило настроения сестры.
Когда позволили приличия, Шарлотта распрощалась со всеми, а Эмили заказала для нее экипаж.

Конечно же, Шарлотта попотчевала Питта всеми новостями, что узнала, добавив свои собственные комментарии, почти сразу же, как только муж появился в дверях. Хотя он знал, что большая часть этой информации впрямую к делу не относится, являясь не более чем пустячными пересудами, имеющими важное значение только для тех, кого они касались; тем не менее Томас запомнил все, что рассказала ему жена, – авось пригодится в расследовании.
Следов Фулберта пока не отыскалось. В реке были найдены семь тел. Два из них принадлежали женщинам, почти наверняка проституткам, и одно – ребенку, вероятно, случайно упавшему в воду и слишком слабому, чтобы выплыть или позвать на помощь. Скорее всего, лишний рот в семье; начал бы просить милостыню, как только научился связно говорить. Остальные четверо были мужчины, но, как и ребенок, – нищие, отбросы общества. Определенно, никто из них не мог быть Фулбертом. Потребовалось бы минимум несколько дней, чтобы довести его до такой степени истощения, в которой находились тела погибших.
Были проверены все больницы и морги, даже тюрьмы. Отделениям полиции, которые занимались курильнями опиума и публичными домами, было приказано держать глаза и уши открытыми; но Фулберт не был замечен и там. Обшарить все притоны было, конечно, невозможно. В общем, все говорило о том, что Фулберт Нэш бесследно исчез из Лондона.
Ничего не оставалось делать, кроме как идти на Парагон‑уок и продолжать расследование. Так что уже в девять часов утра Питт сидел в доме лорда Дилбриджа, ожидая его светлость. Тот появился приблизительно через четверть часа. Он был чрезвычайно аккуратен – камердинер потрудился на славу, – но его лицо выглядело растерянным и сильно помятым. Очевидно, он был либо нездоров, либо провел бурную ночь. Дилбридж пристально смотрел на Питта, как будто бы не мог точно вспомнить, как его представил слуга.
– Инспектор Питт из полиции, – помог ему Томас.
Фредди моргнул, затем в его глазах сфокусировалось раздражение.
– О, боже, вы все еще насчет Фанни? Бедняжка покинула наш мир, а ужасный злодей, который в этом виноват, теперь уже далеко… Я не знаю, неужели вы думаете, что кто‑то из нас мог сделать это? В трущобах Лондона полно воров и мерзавцев. Если бы вы выполняли свою работу как положено, очищая от них улицы города, вместо того чтобы задавать чертовски глупые вопросы здесь, в нашем квартале, этого преступления не случилось бы! – Дилбридж моргнул и вытер глаз. – Хотя, сказать по правде, мы должны более внимательно относиться к тем, кого нанимаем в слуги… Короче говоря, ничем более помочь не могу и тем более в такое раннее время.
– Но, сэр, – Питт наконец‑то получил возможность говорить, – я не по поводу мисс Нэш. Я пришел по поводу мистера Фулберта Нэша. У нас до сих пор нет никаких следов…
– Проверьте больницы или морги, – предложил Фредди.
– Мы уже сделали это, сэр, – терпеливо ответил Питт. – А также ночлежки, курильни опиума, бордели и реку. А еще – железнодорожные станции, порт, все баржи, плывущие вниз по реке до Гринвича и вверх по реке до Ричмонда, и почти всех кучеров. Никто не сказал нам ничего.
– Это невозможно! – разгневался Фредди. Его глаза налились кровью; он продолжал яростно моргать. – Он должен быть где‑то. Он же не может просто исчезнуть!
– Верно, – согласился Питт. – Поэтому, произведя поиски везде, где только было возможно, я был обязан вернуться сюда и постараться разузнать, куда он мог уйти; или, если не куда, то, по крайней мере, почему.
– Почему? – Лицо Фредди вытянулось. – Ну, я полагаю, он был… хорошо… Нет… Я не знаю, что и сказать. Никогда по‑настоящему не думал об этом. У него не было достаточно денег, так? Нэши были всегда хорошо обеспечены, насколько я знаю; но он младший брат в семье, так что ему, возможно, денег постоянно не хватало…
– Мы думали об этом, сэр, и произвели соответствующую проверку. Банк предоставил нам доступ к его счетам; так вот, у него очень хороший счет. И его брат, мистер Афтон Нэш, уверяет нас, что у него не было финансовых проблем. Мы также не обнаружили никаких упоминаний о его карточных долгах ни в одном из игорных домов.
Фредди забеспокоился.
– Не знал, что вы имеете доступ к нашим счетам… Деньги, на которые человек играет, – это его личное дело.
– Конечно, сэр, но когда дело касается исчезновения человека, а возможно, и убийства…
– Убийства! Вы считаете, что Фулберт был убит? Ну, – Дилбридж состроил гримасу и резко опустился на стул, рассматривая Питта сквозь пальцы. – Хорошо… Говоря откровенно, мы предполагали нечто подобное. Фулберт знал слишком многое… корчил из себя умника… Впрочем, ему никогда не хватало ума на то, чтобы казаться несколько менее умным.
– Очень хорошо сказано, сэр, – засмеялся Питт. – Это как раз то, что мы хотели бы узнать: какое из его «умных» высказываний обернулось против него? Знал ли он, кто изнасиловал Фанни? Или было что‑то еще – возможно даже, чего он в действительности не знал, но намекал на то, что знал?
Фредди нахмурился. Краска схлынула с его лица, сделав заметными мелкие сосуды. На Питта он не смотрел.
– Не знаю, что вы имеете в виду. Если Фулберт не знал что‑то наверняка, то зачем его убивать? Слишком рискованно, не так ли?
– Если он сказал кому‑то: «Я знаю ваш секрет», ну или что‑то в этом роде, более подробные разъяснения уже не нужны. Если разглашение тайны представляло настоящую опасность для этого человека, то он не стал бы дожидаться, пока Фулберт проговорится, – терпеливо разъяснил Питт.
– Понял. Вы имеете в виду – просто убить его на всякий случай, чтобы не беспокоиться?
– Да, сэр.
– Чепуха! Что тут может быть? Вероятно, несколько курьезных любовных связей… но это не представляет никакой опасности… Боже милостивый! Я живу на Парагон‑уок много лет, и каждый светский сезон… конечно, не зимой, вы понимаете?.. – На лбу и над верхней губой у Фредди выступили капли пота; он тряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее это грязное дело. В следующий момент его лицо прояснилось. – Никогда не думал ни о чем подобном. Вам бы лучше присмотреться к французу. Он единственный, кого я не знаю. – Дилбридж отмахнулся от Питта, как от надоедливой мухи. – Кажется, он неплохо обеспечен, и у него достаточно хорошие манеры, если вас интересуют подобного рода вещи. Ничего больше о нем сказать не могу. Не имею представления, откуда появился этот тип… да хоть откуда! Легко нравится женщинам. Подумайте также о том, что он никогда не рассказывал нам о своей семье. Всегда относитесь настороженно к человеку, если не знаете, откуда он родом. Проверьте его, вот вам мой совет. Запросите французскую полицию; может быть, они вам помогут?
Об этом Питт не подумал. Он мысленно обругал себя за упущение. Особенно обидно было, что указал ему на это такой дурень, как Фредди Дилбридж.
– Да, сэр, мы так и сделаем.
– Может, во Франции он был насильником… Откуда мы знаем! – Голос Фредди стал громче; казалось, тот воодушевился собственной проницательностью. – Может быть, Фулберт узнал что‑то об этом. После этого его действительно стоило бы убить, разве не так? Да, и проверьте, чем занимался мсье Аларик до того, как он появился здесь. Гарантирую, что вы найдете в его прошлом причину здешнего убийства. Гарантирую! А теперь, ради бога, позвольте мне уйти и позавтракать. Я чувствую себя ужасно.
У Грейс Дилбридж была совершенно другая точка зрения.
– Чушь! – сказала она решительно. – Фредди не в себе сегодня утром. Он никогда бы не сделал такого предположения. Он очень преданный человек, вы знаете, и ни в коем случае не мог бы подумать, что кто‑то из его знакомых может быть хотя бы в самой малой степени неделикатным. Но я уверяю вас, что мсье Аларик – прекрасный и воспитанный человек. И Фанни, бедное дитя, думала, что он просто потрясающий. Также считала и моя дочь – пока не влюбилась в мистера Исаакса… Совершенно не знаю, что с этим делать!.. – Тут она вся зарделась, осознав, что упоминает о столь личных вещах перед лицом человека, чье положение не выше, чем у торговца. – Без сомнения, это пройдет, – добавила она поспешно. – Это ее первый светский сезон, и она понравилась многим молодым людям…
Томас почувствовал, что теряет нить разговора, и попытался вернуть Грейс обратно.
– Мсье Аларик…
– Чушь! – твердо повторила она. – Мой муж знает Нэшей много лет, так что, естественно, он не желает признаться в этом даже самому себе; но это же вполне очевидно, что Фулберт убежал потому, что виновен в изнасиловании Фанни. В темноте он ошибочно принял ее за служанку, а затем, когда обнаружил, кто она такая – и она, конечно, видела его, – ему ничего не оставалось, как убить ее. Это абсолютно ужасно! Свою собственную сестру! Но вообще‑то мужчины иногда бывают совершенно кошмарны, такова их натура. И так было всегда, начиная с Адама. Мы зачаты во грехе, а некоторые из нас так и не отказываются от него.
Оставив эту тираду без ответа, Питт стал обдумывать слова Грейс. Раньше подобные мысли не приходили ему в голову. Фулберт ошибочно принял Фанни за кого‑то еще – служанку или кухарку, кто никогда не посмеет обвинить джентльмена в том, что он напал на нее; которая, если уж на то пошло, совсем не возражала бы, а возможно, даже поощряла бы его. А затем, когда он увидел, что это была его собственная сестра, то, запаниковав от ужаса и позора – ведь не только насилие, но и кровосмешение! – как сделали бы многие мужчины на его месте, пошел на убийство. И этот позор падал бы в равной степени на всех трех братьев Нэшей! Мозг Питта буквально закипел от представившейся ему картины. Перед ним теперь открывался новый, непочатый край работы. Расследование начиналось практически заново.
Грейс продолжала говорить, но Томас не слушал ее. Ему требовалось время, чтобы подумать. Нужно было выйти на воздух, обдумать и пересмотреть все, что он знал, в новом свете. Питт встал. Он понимал, что прерывает ее речь, но другого выхода не было.
– Вы необычайно помогли мне, леди Дилбридж. Я очень вам благодарен.
Одарив ее очаровательной улыбкой и оставив несколько испуганной, он вылетел в холл и оттуда через парадную дверь – наружу. Фалды его пальто развевались. Сбегая по лестнице, Томас миновал служанку, стоящую на ступенях с метлой у плеча, подобно гвардейцу с ружьем.

В самом разгаре длинной, жаркой, напряженной недели Шарлотта объявила Томасу, что Эмили устраивает званый вечер. Питт не знал никаких подробностей, за исключением того, что это событие произойдет после полудня и что она приглашена. Сам он был озабочен ожиданием вестей из Парижа о Поле Аларике. Также его внимание занимало множество деталей о личной жизни обитателей Парагон‑уок, которые понемногу собирал он сам и его помощник Форбс. Томас повел расследование в новом направлении – в свете новых предположений Дилбриджей. Из всего услышанного Питт мог заключить, что отношения между жителями квартала были гораздо более сложными, чем это казалось вначале. Фредди Дилбридж пользовался дурной славой. На его разгульных званых вечерах должно было происходить что‑то тайное и, очевидно, волнующее для тех, кто принимал в них участие. Там неоднократно выказывал свой буйный характер Диггори Нэш. Там было много разговоров о Халламе Кэйли, особенно после смерти его жены. Но Питт еще не отделил намеренную ложь от фантазий рассказчика и уж совсем не мог определить, насколько правдивы все эти рассказы. Очевидно, что Джордж имел все основания скрывать свои похождения от слуг, хотя, вне всяких сомнений, его увлекала интрижка с Селеной, которая всеми силами потворствовала ему. Этот казус сильно ранил бы Эмили, если бы она узнала о нем. В общем, если во всех этих пересудах было что‑то, кроме желания очернить Поля Аларика, никто не хотел об этом говорить.
Томас многое дал бы, чтобы вывести на чистую воду Афтона Нэша – очень уж этот тип был ему неприятен. Однако, хотя ни одна из служанок не чувствовала к нему большой симпатии, не было ни малейшего намека, что он приставал хотя бы к одной из них.
Что касается самого Фулберта, о нем ходили всякие слухи и предположения, но со времени его исчезновения даже упоминание его имени приводило к такой всеобщей истерии, что Питт не мог понять, чему верить. Весь квартал бурлил, как котел, наполненный до краев больным воображением. Утомляющая ежедневная монотонность здешней жизни, неизменной от рождения до смерти, оживлялась лишь тривиальными любовными похождениями и смешными историями, которыми юные служанки обменивались в своих тесных спальнях на чердаке, когда заканчивался длинный рабочий день. Теперь же убийцы и похотливые соблазнители, казалось, таились в каждом темном углу, а в умах людей тесно переплелись страх, желание и фантазии.
Питт не ожидал, что Шарлотта узнает что‑то значимое на званом вечере у Эмили. Он был убежден, что разгадку убийств следует искать где‑то в нижних слоях общества, недосягаемых для Шарлотты или Эмили. Поэтому Томас пожелал жене лишь хорошо развлечься, а также строго наказал ей, чтобы она ни во что не вмешивалась, не пыталась расспрашивать или делать замечания, которые выходили бы за рамки простой светской болтовни.
– Да, Томас, – очень сдержанно согласилась Шарлотта.
Если бы Питт не был так глубоко погружен в собственные мысли, ее тон немедленно насторожил бы его.
Званый вечер был официальным событием. Эмили подарила сестре сногсшибательное платье, и голова Шарлотты от восторга пошла кругом. Платье было из желтого шелка и сидело на ней превосходно; другими словами, оно было восхитительно. Шарлотта чувствовала себя солнечным лучом. Она представила, как появится в дверях, с высоко поднятой головой и сияющим лицом, а все в комнате, конечно, замолчат и будут рассматривать ее. Каково же было ее разочарование, когда в ее сторону повернулись не более чем полдесятка присутствующих в зале. Однако она успела заметить, что Поль Аларик был в числе этих немногих. Шарлотта увидела, как его элегантная голова отвернулась от Селены туда, где стояла она, почувствовала, как горят ее щеки, и подняла подбородок чуть выше.
К ней быстро подошла Эмили, поздоровалась, втянула ее в толпу, в которой было около пятидесяти человек, и вовлекла в разговор. Возможности для личного общения не было. Эмили бросила на сестру долгий внимательный взгляд, ясно показывая, что та должна вести себя прилично и думать, прежде чем что‑то сказать. В следующее мгновение она умчалась встречать новых гостей.
– Эмили пригласила молодого поэта почитать нам что‑нибудь из его стихов, – с наигранной бодростью произнесла Феба. – Я слышала его раньше. Очень вызывающе. Будем надеяться, что мы сможем понять его. Даст нам пищу для разговоров на долгое время.
– Надеюсь, что это не вульгарно, – быстро добавила Люсинда. – Или эротично. Вы видели те жуткие рисунки мистера Бердсли?
Шарлотте хотелось бы поговорить о мистере Бердсли, но она никогда не видела его рисунков и даже не слышала о нем.
– Я не могу представить себе, что Эмили выбрала какого‑то случайного рифмоплета, не предприняв все, что в ее силах, чтобы уверить гостей, что он соответствует уровню общества, – ответила она, немедленно почувствовав раздражение в своем голосе. – Конечно, никто не может отвечать за все, что скажет или сделает тот или иной гость. Это зависит от способности оценить человека, которого ты приглашаешь.
– Конечно, – Люсинда слегка покраснела. – Я не имела в виду ничего, кроме несчастливой случайности.
Шарлотта успокоилась.
– Мне кажется, что он скорее политик, чем романтик.
– Это должно быть интересно, – сказала мисс Летиция с предвкушением. – Интересно, писал ли он что‑то о бедных или о социальной реформе?
– Думаю, что да, – Шарлотта была довольна, что заинтересовала мисс Летицию; та ей нравилась, особенно после того, как Веспасия рассказала о давно прошедшем скандале, связанном с Летицией. – Это темы, затрагивая которые можно пробудить людскую совесть.
– Я уверена, нам нечего стыдиться! – заявила дородная пожилая леди, чье тело, чудесным образом затянутое в корсет, облегало голубое платье; ее лицо напоминало Шарлотте морду очень крупного мопса. Шарлотта предположила, что это, должно быть, леди Тамворт, постоянная гостья сестер Хорбери. – Бедняжка Фанни стала жертвой времени, – громогласно продолжала она. – Моральные стандарты падают. Везде, даже здесь!
– Вы не думаете, что призывать к людской совести – это задача церкви? – спросила мисс Люсинда, слегка раздувая ноздри. Было непонятно, то ли ее неприязнь относилась к политическим взглядам Шарлотты, то ли к тому, что леди Тамворт снова начала разговор о Фанни.
Шарлотта игнорировала высказывание о погибшей – по крайней мере, сейчас. Томас не говорил, что она должна избегать политических дискуссий, хотя папа, конечно, всегда запрещал их у себя дома. Впрочем, папины запреты ее больше не волновали.
– Возможно, именно под влиянием церкви он начал рассуждать подобным образом? – невинно предположила она.
– Вам не кажется, что тогда он узурпирует прерогативы церкви? – Мисс Люсинда недовольно насупилась. – И что те, кто призваны служить богу, сделают это гораздо лучше?
– Возможно, – Шарлотта решила быть благоразумной. – Но это не означает, что другие также не должны делать этого в силу своих возможностей. Наверняка чем больше голосов, тем лучше? Есть много мест, где церковь не слышна. Может быть, он может достичь некоторых из них?
– Тогда что он делает здесь? – требовательно спросила мисс Люсинда. – Парагон‑уок вряд ли является таким местом. Лучше бы работал где‑то еще, хоть бы в работных домах.
К ним присоединился Афтон Нэш; его брови вздыбились от удивления, когда он уловил последние слова Люсинды.
– И кого же вы посылаете в работный дом, мисс Хорбери? – спросил он, бросив взгляд на Шарлотту, затем в сторону.
– Я убеждена, что трущобы и работные дома уже готовы для социальных преобразований, – сказала Шарлотта, слегка опустив уголки губ, – должных облегчить жизнь бедного населения. Именно богатые должны давать, а бедные – получать. Обладающие властью могут изменить законы.
Теперь полезли вверх брови леди Тамворт.
– Вы полагаете, что вся вина лежит на аристократах – авангарде и основной опоре государства?
Шарлотта даже не думала об отступлении ради соблюдения правил вежливости или ради поддержания общепринятого мнения, что женщине не пристало быть спорщицей.
– Я говорю, что проповедь бесполезна для бедных, безработных и неграмотных, что им нужно помогать, – ответила она. – Законы должны быть изменены. А единственные люди, которые могут сделать это, – те, кто обладает властью и деньгами. Если бы зов церкви уже дошел до всех них, мы уже провели бы все необходимые реформы, и тогда для всех бедных была бы работа, чтобы они сами могли прокормить себя.
Леди Тамворт еще несколько секунд смотрела на нее, затем отвернулась, показывая тем самым, что разговор слишком ей неприятен, чтобы продолжать его. Но Шарлотта очень хорошо знала: это было потому, что она не могла придумать ответ. В лице мисс Летиции светилось удовольствие, и, перед тем, как она отошла, они с Шарлоттой обменялись взглядами.
– Моя дорогая миссис Питт, – Афтон говорил очень осторожно, будто разговаривал с кем‑то не знающим язык или с глухим. – Вы не разбираетесь либо в политике, либо в экономике. Никто не может изменить систему за одну ночь.
К ним присоединилась Феба, но он, абсолютно не обращая на нее внимания, продолжил:
– Бедные потому и являются бедными, что у них нет ни средств, ни желания жить по‑другому. Никто не может запретить богатым кормить их. Но это будет глупо, все равно что поливать песок в пустыне. Вокруг нас миллионы бедных. То, что вы предлагаете, абсолютно непрактично. – Афтон снисходительно улыбнулся ее невежеству.
Шарлотта кипела. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы сдержать свои чувства и притвориться, что вопрос этот интересует ее с чисто теоретической точки зрения.
– Но если богатые и властные не способны изменить систему, – спросила она, – тогда для кого же проповедует церковь, с какой целью?
– Прошу прощения? – Афтон не мог поверить тому, что услышал.
Шарлотта повторила, не смея взглянуть ни на Фебу, ни на Люсинду.
До того как Афтон смог выстроить ответ на этот совершенно абсурдный вопрос, другой голос ответил вместо него, мягкий голос с легким акцентом:
– Для того чтобы успокоить наши души, чтобы пожертвовать малым и возрадоваться тому, что мы имеем, и спокойно спать по ночам. Потому что тогда мы сможем сказать себе, что мы пытались, что мы сделали свой вклад. Никогда не надейтесь, моя дорогая, что хоть что‑нибудь изменится!
Шарлотта почувствовала, что краснеет. Она совсем не знала, что Поль Аларик был так близко и слышал ее самоуверенную болтовню с Афтоном и мисс Люсиндой. Она не смотрела в его сторону.
– Как вы циничны, мсье Аларик, – произнесла она на одном дыхании. – Вы считаете, что мы все такие лицемеры?
– Мы? – его голос слегка усилился. – Вы идете в церковь и чувствуете себя лучше от этого, миссис Питт?
Шарлотта замерла в полном замешательстве. Конечно, она не чувствовала себя лучше. Церковные службы – в тех редких случаях, когда она посещала их, – заставляли ее чувствовать себя неловко. После них она становилась раздраженной, а проповеди вызывали у нее желание спорить. Но она не могла сказать это Афтону Нэшу – и надеяться при этом быть понятой хотя бы частично. И потом, это только навредило бы Фебе. Черт побери Аларика, он заставляет ее лицемерить!
– Конечно, я чувствую себя лучше, – солгала она, наблюдая за Фебой. Лицо миссис Нэш успокоилось, и Шарлотта подумала, что это вполне приемлемая цена за ее ложь.
Шарлотта не имела ничего общего с Фебой, и тем не менее ей становилось жаль ее всякий раз, когда она видела миссис Нэш и воображала себе всю ту обиду, которую Афтон причинял жене своими злыми, оскорбительными речами.
Шарлотта повернулась лицом к Аларику – и была потрясена, увидев в его глазах усмешку и понимание того, что и почему она сказала. Подозревал ли он о том, что Шарлотта не была одной из них, что она всего лишь жена бедного полицейского, что едва сводит концы с концами и что ее прекрасное платье было подарком Эмили? И что весь этот спор о помощи бедным не был для нее чисто академическим?
На его лице играла очаровательная улыбка.
– Прошу меня извинить, – твердо сказал Афтон и покинул компанию, практически таща за собой Фебу; та плелась за ним, словно в ее теле почти не осталось сил.
– Щедрая ложь, – ласково сказал Аларик.
Шарлотта не слышала его. Ее мысли были о Фебе и о ее болезненной, почти безучастной походке, как будто она старалась держаться на расстоянии от Афтона, не касаться его. Были ли виноваты в этом долгие годы отчуждения, отдаления? Так рука, однажды обжегшись, инстинктивно отдергивается от огня. Или Феба что‑то знает или чувствует? Были ли это обрывки воспоминаний, всплывшие в ней теперь, о переменах в поведении Афтона, о его лживости? Может быть, что‑то между ним и Фанни… о, нет, было бы кошмаром даже думать об этом! Тем более что это невозможно… Может быть, в темноте он даже не узнал, кто это был, – так, какая‑то женщина… Ведь ему нравится причинять другим боль; это Шарлотта чувствовала так же ясно, как любое животное чует своего врага по запаху. Знает ли это Феба? Было ли это причиной того, что она боялась прийти домой, а посреди ночи звала слугу?
Аларик все еще стоял рядом, ожидая ответа на свой вопрос. Шарлотта уже забыла, о чем шла речь, и была вынуждена переспросить.
– Самая щедрая ложь, – повторил он.
– Ложь?
– Вы сказали, что чувствуете себя лучше, посещая церковь. Не могу поверить, что это правда. Вы не представляете из себя тайны, миссис Питт. Вы – открытая книга. Ваша прелесть для других заключается в ожидании, какую правду вы откроете обществу в следующую минуту. Сомневаюсь, что вы могли бы успешно лгать, даже самой себе.
Что он хочет сказать? Шарлотта предпочла не задумываться над этим. Честность была ее единственным оружием – и единственной защитой.
– Успех лжи в большой степени зависит от того, насколько другие желают верить в нее, – ответила она.
Аларик медленно – и очень приятно – улыбнулся.
– И на этом зиждется общество. Вы очень проницательны. Вам лучше ни с кем не разговаривать, иначе вы разрушите всю их игру. И что им останется после этого делать?
Шарлотта в замешательстве отвела взгляд и очень осторожно перевела разговор к прежней теме.
– Я лгу очень хорошо… иногда.
– Это возвращает нас к церковной службе, не так ли? Удобную ложь мы повторяем снова и снова, поскольку хотим, чтобы она была истиной. Мне интересно, что скажет нам поэт, приглашенный леди Эшворд. Неважно, согласимся мы с ним или нет, но будет очень занятно понаблюдать за аудиторией, как вам кажется?
– Вероятно. Я думаю, его слова добавят дров в топку всеобщего возмущения на следующие несколько недель.
– Наверняка. Мы должны будем произвести много шума, дабы снова убедить самих себя в том, что мы правы и что никакие изменения невозможны, да и не нужны.
Шарлотта насторожилась.
– Вы пытаетесь, мсье Аларик, сделать из меня циника, а я нахожу цинизм крайне непривлекательным. Я думаю, что это универсальное оправдание. Каждый считает, что сделать ничего нельзя, поэтому никто ничего не делает и чувствует себя прекрасно. Мне кажется, что это просто разновидность нечестности, которая нравится мне даже меньше, чем цинизм.
Француз вдруг удивил ее, громко и непритворно рассмеявшись.
– Никогда не думал, что какая‑нибудь женщина может привести меня в замешательство, но вам только что это удалось. Вы удивительно прямолинейны, вас невозможно запутать.
– Вы хотите меня запутать? – Почему она так обрадовалась? Даже смешно.
Аларик не успел ответить, как к ним присоединилась Джессамин Нэш. Ее лицо было ослепительно‑белым, без единого пятнышка, как цветок камелии. Сперва она окинула взглядом Аларика, затем остановила свои широко расставленные голубые и очень проницательные глаза на Шарлотте.
– Как прекрасно увидеть вас снова, миссис Питт. Я не знала, что вы собираетесь посещать нас так часто. Разве ваш круг общения не скучает по вам?
Шарлотта смотрела на нее не мигая, улыбаясь прямо в ее волшебные глаза.
– Думаю, что так, – легко ответила она. – Но я буду поддерживать Эмили, сколько смогу, до тех пор пока эти трагические дела не будут раскрыты.
Джессамин владела собой гораздо лучше, чем Селена. Ее лицо смягчилось, полные губы сложились в теплую улыбку.
– Как вы великодушны. Но, я думаю, вам нравятся эти перемены?
Шарлотта отлично поняла намек, но осталась спокойной. Она бы ответила улыбкой на улыбку, даже если бы поперхнулась от этого. Возможно, Шарлотта не умела обманывать, но всегда знала, что мед больше притягивает мух, чем уксус.
– О, вполне, – согласилась она. – Но там, где я живу, не случается столько трагических событий. Мне кажется, что изнасилований и убийств там не было многие годы. А может быть, и никогда!
Поль Аларик развернул носовой платок и высморкался. Шарлотта видела, как его плечи сотрясались от смеха; краска радостного возбуждения залила ее лицо.
Джессамин побелела и на время утратила дар речи; когда голос вернулся к ней, он был прозрачен и хрупок, как осколок стекла.
– И, может быть, не было таких званых вечеров, как этот… Позвольте дать вам полезный совет, как другу. Каждый должен, перемещаясь по залу, пообщаться с каждым. Это считается хорошим тоном, особенно если гость в той или иной степени связан с хозяевами. Не должно быть очевидным, что вы предпочитаете одних гостей другим, – насколько это возможно.
Выстрел попал прямо в цель. У Шарлотты не оставалось выбора, кроме как оставить их. Жар заливал ее шею и грудь. Ведь Аларик мог подумать, что она искала его общества! И, что еще хуже, ее замешательство теперь могло только подтвердить это. Шарлотта была в ярости и клялась себе, что выведет француза из заблуждения; она даст ему понять, что не принадлежит к тем глупым женщинам, которые попусту тратят время, преследуя его. С сияющей улыбкой она извинилась и уплыла, держа голову так высоко, что чуть не упала, споткнувшись о порожек, разделяющий две комнаты. Шарлотта еще не до конца пришла в себя, когда наткнулась на леди Тамворт и мисс Люсинду.
– Извините, – рассыпалась она в извинениях. – Прошу прощения.
Леди Тамворт внимательно посмотрела на нее, очевидно заметив румянец на ее лице и неуклюжесть движений. На ее лице ясно читалась мысль относительно женщин, которые напиваются после полудня.
Мисс Люсинда думала совсем о другом. Она с силой схватила Шарлотту своей пухлой маленькой ручкой.
– Могу я спросить вас – конфиденциально, моя дорогая, – насколько хорошо леди Эшворд знает этого еврея? – Кивком головы она указала на худого молодого человека с кожей оливкового цвета и резковатыми чертами лица.
– Я не знаю. Если вы желаете, я спрошу ее, – ответила Шарлотта, наблюдая за леди Тамворт.
Ее ответ их не смутил.
– Да, пожалуйста, моя дорогая. В конце концов, она, может быть, и не знает, кто он такой.
– Может быть, – согласилась Шарлотта. – А кто он?
На какой‑то момент леди Тамворт пришла в замешательство.
– Ну… он еврей, – сказала она.
– Да, вы уже это говорили.
Леди Тамворт фыркнула. Лицо у мисс Люсинды вытянулось, между бровей образовалась складка.
– Вы оправдываете евреев, миссис Питт?
– Разве Христос не был одним из них?
– Миссис Питт! – Леди Тамворт покачала головой в негодовании. – Я понимаю, что у молодого поколения совсем другие стандарты, отличающиеся от наших. – Она уставилась на все еще горящую шею Шарлотты. – Но я не могу вынести богохульства. Действительно, не могу!
– Это не богохульство, леди Тамворт, – четко произнесла Шарлотта. – Христос был евреем.
– Христос был богом, миссис Питт, – холодно сказала леди Тамворт. – А бог определенно не является евреем.
Шарлотта не знала, то ли ей полностью потерять терпение, то ли просто рассмеяться. Она была рада, что Поль Аларик не слышит этого разговора.
– Разве Он не был? – она сказала с легкой усмешкой. – Я никогда не думала об этом. Кто же Он тогда?
– Сумасшедший ученый, – внезапно раздался голос Халлама Кэйли; он стоял за ее спиной, со стаканом в руке. – Франкенштейн, который не знал, когда нужно остановиться. Его эксперимент пошел немного не так, как был задуман, не так ли? – Он оглядел комнату; его лицо отражало омерзение, такое глубокое, словно ему было больно.
Леди Тамворт бессильно скрипнула зубами. Ее гнев был так велик, что она не находила слов.
Халлам отнесся к ней с презрением.
– Вы действительно считаете, что вся эта чертовня – именно то, что бог намеревался создать? – Он допил свой стакан и махнул им куда‑то в сторону. – Вот это и есть венец творения любого бога, которому вы желаете молиться? Если мы – Его творения, то мы прошли долгий путь… только не туда, куда было нужно. Я думаю, что предпочел бы теорию мистера Дарвина. По крайней мере, согласно ей, мы улучшаемся. Еще через миллион лет мы будем годны к чему‑нибудь стоящему.
Наконец‑то мисс Люсинда нашла слова.
– Вы должны говорить за себя, мистер Кэйли, – сказала она с трудом, как будто тоже была немного пьяна. – Я – христианка, и ни в чем не сомневаюсь.
– Сомнения? – Халлам посмотрел на дно своего пустого стакана и перевернул его вверх дном. Единственная капля вытекла на пол. – А вот я хотел бы сомневаться. Сомнение, по крайней мере, подразумевает надежду, не так ли?

Глава 7

Вечер удался. Поэт выступал блестяще. Он отлично знал, как привлечь внимание публики – откровенничал, намекал на неизбежность шокирующих перемен, провоцировал в людях дерзкие мысли и в то же время не давал прямо понять, что все это касается присутствующих. Он тонко указывал на грядущие общественные волнения, не вызывая чувства непосредственной опасности.
Публика приняла поэта восторженно, и было очевидно, что разговоры о нем не стихнут еще недели. Даже следующим летом его выступление будет вспоминаться как самое интересное событие предыдущего сезона.
Но после того, как все было закончено и последние гости попрощались и ушли, Эмили почувствовала себя слишком усталой, чтобы ощутить вкус успеха своей затеи. Она не ожидала, что вечер потребует от нее такого напряжения сил. Ноги ныли от долгого стояния, спину ломило. Когда Эмили наконец села, ее даже немного трясло. Ей уже не казалось таким большим достижением то, что она устроила сенсацию. Реальность не изменилась. Изнасилованная Фанни Нэш была по‑прежнему мертва. Фулберт, как и раньше, не был найден. Ничто не приносило успокоения. Эмили была слишком утомлена, чтобы поддаться искушению и поверить в то, что злоумышленником был кто‑то чужой, пришлый, кому больше нет никакой причины покушаться на их жизни. Нет, это был кто‑то с Парагон‑уок. Все его обитатели хранили секреты, обычные и не очень; все скрывали темную сторону своей жизни – как, впрочем, делает большинство людей. Конечно, все обо всем догадываются; лишь глупец может решить, что ничего не кроется за дежурной улыбкой. Там, где нет преступления – а стало быть, и расследования, – эти тайны, как глубокие язвы, остаются закрытыми, и никому нет охоты расковыривать их, как будто все договорились между собой не делать этого.
Но полицейским – особенно таким, как Томас Питт, – все эти мелкие и крупные тайны рано или поздно обязательно откроются. Возможно, Томасу даже не придется прикладывать к этому усилия. Эмили знала из своего прошлого опыта, что, так же, как это было на Кейтер‑стрит и Калландер‑сквер, люди часто выдают себя сами. Это так просто – одно неосторожное слово, паническое движение или необдуманное действие… А Томас был мастером подмечать подобные вещи. Сначала он сеял свои вопросы, как семена. А потом его умные глаза наблюдали, как они всходят – в словах, делах и поступках людей.
Эмили удобно полулежала в кресле, вытянувшись и чувствуя напряжение в спине. Могло ли способствовать этому дитя внутри ее? Она чувствовала себя тяжелой, неуклюжей. Может быть, тетушка Веспасия была права, и она не должна так затягивать корсет? Но тогда Эмили выглядела бы толстой… Она была недостаточно высокой, чтобы грациозно носить дополнительную тяжесть. А ведь Шарлотта хорошо выглядела, когда вынашивала Джемайму… Но тогда сестра не носила модной одежды.
В комнате напротив нее сидел Джордж, держа в руках газету. Он уже поздравил ее с успехом званого вечера и теперь не смотрел на нее, избегая ее глаз. Он не глядел в газету; Эмили поняла это по наклону его головы и непонятно куда устремленному взгляду. Если бы муж действительно читал, он бы двигался, выражение его лица менялось бы, время от времени шелестели бы страницы. Но на этот раз Джордж использовал газету как щит, чтобы заслониться от возможных бесед. Он как бы отсутствовал и присутствовал одновременно.
Зачем он так делает? Эмили не хотелось ничего другого, кроме как поговорить с ним, даже если бы это был разговор ни о чем; просто почувствовать, что он хочет быть с ней. Джордж, конечно, не мог пообещать ей, что все текущие проблемы будут успешно решены и никто больше не пострадает – кто же может знать такие вещи? – но тем не менее Эмили хотела, чтобы он сказал ей это, чтобы успокоил ее. А она повторяла бы его обещание снова и снова, до тех пор пока оно не уничтожит все ее сомнения…
Джордж был ее мужем. И ребенок, которого она носила под сердцем, и который заставлял ее чувствовать себя такой усталой, неуклюжей и нервной, был от него. Как же Джордж мог сидеть всего в нескольких футах – и совсем не чувствовать, чего именно она хочет от него; не сказать что‑нибудь дурашливое и обнадеживающее, чтобы заглушить какофонию ее чувств?..
– Джордж!
Он сделал вид, что не слышит.
– Джордж! – Ее голос усилился, в нем зазвучали истерические нотки.
Он посмотрел на жену. Сначала его карие глаза выражали отрешенность, как будто его мысли все еще бродили по газетным страницам. Затем они медленно затуманились, и стало невозможно отрицать, что он понял ее.
– Да?
Теперь Эмили не знала, что сказать. Утешение, которое ты просишь, не есть настоящее утешение. Было бы лучше, если бы она не начинала этот разговор – так говорил ей разум. Но язык ее не слушался.
– Они до сих пор не нашли Фулберта.
Это было не то, о чем она думала, но все же какое‑никакое, а начало. Эмили не могла напрямую спросить мужа, чего он боится и что такого может найти Питт. Может ли это разрушить ее брак? Речь, конечно, шла не о разводе, боже упаси – никто не разводится, по крайней мере, из порядочных людей. Но Эмили повидала множество пустых браков – когда двое просто придерживаются вежливого соглашения делить дом и имя. Когда она впервые решила выйти замуж за Джорджа, то думала, что дружбы и участия для совместной жизни будет достаточно. Но она ошибалась. Эмили успела привыкнуть к их маленьким нежностям, к обмену шутками, к небольшим общим секретам, к долгому уютному молчанию, даже к общим привычкам, которые стали неотъемлемой частью их существования. Теперь же все это ускользало, подобно морской воде во время отлива.
– Я знаю, – ответил Джордж, слегка наморщив лоб.
Эмили знала: он пришел в замешательство, не поняв, почему она выдала такое очевидное и глупое замечание. Ей нужно сказать что‑то еще, чтобы пояснить свою мысль.
– Ты думаешь, он сбежал насовсем? – сказала она. – Во Францию или куда‑то еще?
– Почему он должен был сбежать?
– Если он убил Фанни…
Лицо мужа несколько вытянулось. Очевидно, о такой возможности он не думал.
– Он не убивал Фанни, – наконец твердо сказал Джордж. – Мне кажется, что Фулберт, вероятно, сам мертв. Может, он поехал в город играть в карты или что‑нибудь в этом роде, и с ним случился несчастный случай? Иногда такое случается.
– О, не будь таким наивным! – выкрикнула Эмили – и тут же осознала, что совершенно вышла из себя. Это поразило и встревожило ее. Она никогда не смела говорить с мужем в такой манере.
Джордж выглядел удивленным. Его газета соскользнула на пол.
Теперь Эмили по‑настоящему испугалась. Что она наделала? Джордж сосредоточенно смотрел на нее, его карие глаза были широко раскрыты. Она хотела извиниться, но у нее пересохло во рту, и язык не ворочался. Она сделала очень глубокий вдох.
– Вероятно, тебе будет лучше пойти наверх и прилечь, – сказал Джордж после небольшой паузы. Он говорил очень тихо. – У тебя был тяжелый день. Подобные вечера очень выматывают, тем более в такую жару. Это было слишком утомительно для тебя.
– Я не больна! – воскликнула Эмили в ярости. Затем, к ее ужасу, по лицу стали литься слезы, и она разрыдалась, как несмышленый ребенок, не в силах остановиться.
На лице Джорджа появилась гримаса боли, но тут же исчезла. Ну конечно, во всем виновато ее «интересное» положение! Эмили увидела эту мысль в его глазах так ясно, как будто бы Джордж произнес ее вслух. Но это же неправда! Однако, не вдаваясь в объяснения, она позволила ему помочь ей подняться с кресла и осторожно вывести в холл, а затем вверх по лестнице. Эмили все еще кипела, слова сами возникали в ее голове – и исчезали до того, как она успевала сложить их в предложения. Но Эмили не могла удержать слезы, и ей было очень приятно чувствовать руку мужа на своей талии, а еще приятнее было ощущение, что сейчас она не должна прилагать ни к чему никаких усилий.

Однако, когда на следующее утро появилась Шарлотта – в основном для того, чтобы узнать, как чувствует себя ее сестра после званого вечера, – Эмили находилась в особо отвратительном настроении. Она плохо спала и, лежа без сна в постели, слышала, как Джордж ходит кругами в соседней комнате. Несколько раз она собиралась встать, подойти к нему и спросить, что его так сильно беспокоит, но еще не чувствовала себя с ним настолько непринужденно, чтобы запросто войти в его комнату в два часа ночи. Эмили знала, что Джордж сочтет такую выходку плебейской, даже неприличной. Кроме того, она не была уверена, хочет ли знать, что тревожит мужа. Быть может, больше всего она боялась, что он солжет ей, и она будет всматриваться в будущее сквозь пелену этой лжи, преследуемая жестокой правдой, о которой она пока могла лишь догадываться.
Поэтому, когда появилась Шарлотта, стройная, свежая, с сияющими на солнце волосами, невыносимо спокойная, красивая, хотя носила только застиранный хлопок, у Эмили не было совершенно никакого настроения любезно встречать ее.
– Думаю, что Томас еще ничего не знает? – спросила она ледяным тоном.
Шарлотта выглядела удивленной, но пока держала себя в руках.
– Он еще не нашел Фулберта, – ответила Шарлотта, – если именно это тебя интересует.
– Меня совершенно не интересует, найдет он Фулберта или нет, – резко произнесла Эмили. – Если он мертв, то я не понимаю, почему так важно, где он находится.
Шарлотта терпеливо ждала продолжения, и это раздражало Эмили еще больше. Сдерживать себя для нее обычно было труднее всего.
– Мы не знаем, мертв он или нет, – поправила она сестру. – Или, если он и вправду мертв, мы не знаем, покончил ли он с собой.
– И после этого спрятал свое тело? – сказала Эмили с сарказмом.
– Томас говорит, что многих утопленников так и не находят, никогда. – Шарлотта старалась быть рассудительной. – Или же их тела изуродованы до неузнаваемости.
Воображение Эмили рисовало отвратительные картины. Вздувшиеся трупы со съеденными рыбами лицами просвечивают сквозь мутную воду… От этих фантазий ей стало нехорошо.
– Ты невозможно противная! – Она уставилась на Шарлотту. – Вы с Томасом, возможно, и находите такой разговор приемлемым за чайным столом, а я – нет!
– Ты не предложила мне чаю, – сказала Шарлотта с едва заметной улыбкой.
– Если ты думаешь, что после такого разговора я буду тебя угощать, ты ошибаешься! – резанула Эмили.
– Тебе бы хорошо самой сесть и поесть что‑нибудь, и добавить к этому сладкое…
– Если кто‑то еще раз вежливенько намекнет на мое состояние, я начну ругаться! – Эмили была разгневана. – Я не хочу сидеть, не хочу ничего освежающего, вообще ничего не хочу.
Наконец и Шарлотта начала понемногу раздражаться.
– Что ты хочешь и в чем ты нуждаешься – не всегда одно и то же, – возразила она, – и раздражение тебе не поможет. Ты наговоришь такое, о чем впоследствии будешь жалеть. И если кто‑то знает, насколько это глупо, то это – я! Ты всегда была человеком, который сначала думает, прежде чем скажет что‑то. Ради бога, не теряй этого качества сейчас, когда ты нуждаешься в нем более всего.
Эмили смотрела на нее с холодком в желудке.
– Что ты имеешь в виду? – потребовала она. – Объясни, что ты имеешь в виду!
Шарлотта оставалась совершенно спокойной.
– Я имею в виду, что если ты позволишь своим страхам проявляться именно теперь или позволишь Джорджу думать, что не доверяешь ему, то тебе никогда не удастся восстановить то, что ты разрушишь, вне зависимости от того, как сильно ты будешь жалеть об этом впоследствии или насколько банальным это окажется, когда ты узнаешь правду. И тебе стоило бы подготовиться к тому, что мы можем никогда не узнать, кто убил Фанни. Не все преступления раскрываются.
Эмили резко уселась на стул. Было ужасно думать, что они могут никогда не узнать, кто убийца, что все они на Парагон‑уок могут провести остаток жизни, глядя друг на друга и сомневаясь друг в друге. Каждое проявление близости, каждый тихий вечер, каждый простой разговор, каждое предложение дружбы или помощи будут омрачены темным пятном неуверенности, внезапной мыслью: «А может ли быть, что это он убил Фанни?» или «А знает ли она об этом?..»
– Они должны найти его, – настаивала Эмили, отказываясь слышать о чем‑то ином. – Кто‑то же будет знать, если убийца действительно один из нас. Жена, брат, друг найдут правду!
– Не обязательно. – Шарлотта глядела на сестру, чуть покачивая головой. – Если его личность осталась тайной до сих пор, почему так не может остаться навсегда? Может быть, кто‑то и знает о нем правду, но он ни перед кем не признается в этом – может быть, даже перед самим собой. Мы не всегда говорим о вещах, которые не желаем признавать.
– Изнасилование? – Эмили с недоверием выдохнула это слово. – Почему, ради бога, любая женщина защищает мужчину, который…
Лицо Шарлотты напряглось.
– Много разных причин, – ответила она. – Кто захочет поверить в то, что их муж или брат – насильник и убийца? Если женщина хочет оградить себя от правды, она просто закрывает на это глаза. Или убеждает себя в том, что такого никогда больше не случится, или что это была не его вина. Ты сама видишь: половина Парагон‑уок уже убедила себя в том, что Фанни была абсолютно потерянной девушкой, что она сама накликала на себя, что она заслужила такую судьбу…
– Довольно! – Эмили повысила голос и сердито посмотрела на Шарлотту. – Ты не единственная, кто режет правду‑матку! Ты так самодовольна, что я просто заболеваю от тебя! Пусть у нас есть время и деньги, и одеваемся мы хорошо, а вы на ваших грязных узких улочках вынуждены работать по двадцать четыре часа, – мы здесь, на Парагон‑уок, не большие лицемеры, чем вы! Вы тоже знакомы и с ложью, и со стремлением к выгоде…
Шарлотта резко побледнела. Эмили мгновенно пожалела о своих словах. Ей захотелось протянуть к ней руки, обнять ее, но она не смела сделать это. Эмили испуганно смотрела на сестру. Шарлотта была единственным человеком, с кем она могла говорить открыто, чья любовь не вызывала сомнений, с кем она могла делить тайные страхи и желания, которые живут в каждом женском сердце.
– Шарлотта?
Та стояла тихо.
– Шарлотта? – попыталась она снова. – Я не хотела…
– Я знаю, – очень тихо сказала Шарлотта. – Ты хочешь знать правду о Джордже – и боишься ее.
Время остановилось. Несколько ледяных секунд Эмили не решалась говорить. Затем она задала вопрос, который должна была задать:
– Ты знаешь? Томас говорил тебе?
Шарлотта никогда не умела лгать. Даже с возрастом она не была способна обмануть Эмили, чей острый, практичный взгляд всегда замечал ее колебания и нерешительность перед лицом лжи.
– Ты знаешь, – напирала Эмили. – Скажи мне.
Шарлотта нахмурилась.
– Это все уже в прошлом.
– Скажи мне, – повторила Эмили.
– Не будет ли лучше, если…
Эмили ждала. Они обе знали, что правда, какой бы та ни была, лучше, чем утомительные метания от страха к надежде, чем тщетные попытки обмануть себя, чем давать волю своему воображению.
– Это была Селена? – спросила она.
– Да.
Теперь, когда Эмили узнала, ей стало гораздо легче. Возможно, она и догадывалась об этом раньше, но отказывалась признаться себе. Было ли это все, чего боялся Джордж? Как глупо. Как это глупо. Она легко прекратила бы эту связь. Она бы стерла с лица Селены ее самодовольную улыбочку. Эмили еще не решила, стоит ли сказать Джорджу, что она все знает. Она даже подумала, не позволить ли ему продолжать беспокоиться, не дать ли страху как следует вжиться в его сердце, чтобы он никогда не смог избавиться от него? Может быть, она никогда не скажет ему, что ей все известно…
Шарлотта смотрела на Эмили с беспокойством, наблюдая за ее реакцией.
– Спасибо, – спокойно, даже весело сказала Эмили. – Теперь я знаю, что мне делать.
– Эмили…
– Не беспокойся. – Она протянула руку и очень мягко коснулась Шарлотты. – Я не буду ссориться с ним. Фактически я совсем ничего не буду делать. Пока.

Тем временем Питт продолжал свои расспросы на Парагон‑уок. Форбс раскопал интересные сведения о Диггори Нэше. Эта новая информация удивила Питта, и теперь он злился на себя за то, что позволил своему предубеждению против Диггори сформировать такое мнение о нем. Глядя на внешнюю привлекательность, комфорт и благополучие существования на Парагон‑уок, Томас начал полагать, что, поскольку все эти люди жили одинаково – приезжали в Лондон на светский сезон, посещали одни и те же клубы и балы, и тому подобное, – все они были одинаковыми внутри под их одинаково модной одеждой и под маской их одинаково благовоспитанных манер.
Диггори Нэш был заядлым игроком с большими деньгами, которые не зарабатывал сам. Он был щедр и флиртовал почти с каждой приятной и доступной женщиной. Питт устыдился и своего поспешного заключения о нем, когда Форбс рассказал ему, что Диггори субсидировал строительство приюта для бездомных женщин. Только бог знает, сколько беременных служанок каждый год лишаются хорошей работы. Они бродяжничают на улицах, прося милостыню, и заканчивают в работных домах и борделях. Поразительно, что именно Диггори Нэш дал посильную защиту многим из них… Может, это было следствием угрызений совести? Или просто жалостью? Чем?
В любом случае, ожидая Джессамин в комнате для утренних занятий, Питт испытывал чувство замешательства. Она не могла знать, какие темные мысли бродили у него в голове до встречи с ней, – но он‑то знал, и этого было достаточно, чтобы сковать его обычно свободный язык. Не облегчало участь Томаса и то, что, вполне возможно, Джессамин не была в курсе всех дел Диггори.
Когда она вошла, Питт снова был поражен тем, каким мощным воздействием на людей обладала ее красота. Не просто цвет лица или симметричность бровей и щек; было что‑то неосязаемое в округлости ее губ, в меняющейся яркости ее голубых глаз, в хрупкости ее шеи. Неудивительно, что она добивалась того, чего хотела, зная наверняка, что получит желаемое. И неудивительно, что Селена никогда не спорила с ней, всегда подчиняясь этой яркой женщине. До того, как Джессамин заговорила с Томасом, в его голове мелькнула мысль, сумела бы Шарлотта поставить ее на место, если бы между ними произошел какой‑нибудь конфликт… если, например, Шарлотта тоже захотела бы завлечь Аларика. Любил ли кто‑нибудь француза по‑настоящему или он был просто спортивным трофеем, символом победы?
– Доброе утро, инспектор, – холодно сказала Джессамин. Она была одета в летний бледно‑зеленый наряд и выглядела свежей и цветущей, как нарцисс. – Я не могу придумать, чем еще вам помочь. Но если есть нечто, о чем вы пока не спросили, я, конечно, попытаюсь вам ответить.
– Спасибо, мэм. – Томас подождал, пока она села, затем тоже сел, свесив, как обычно, по краям стула длинные фалды своего пиджака. – Я должен сказать вам, что мы еще не нашли никаких следов Фулберта.
Ее лицо слегка напряглось – совсем слегка, – и она опустила свой взгляд на руки.
– Надо полагать, что не нашли. В противном случае вы сказали бы нам об этом. Но вы не могли прийти только за тем, чтобы сообщить о ходе следствия, не так ли?
– Нет. – Питт не хотел, чтобы Джессамин заметила, как он все время смотрит на ее лицо – не только по долгу службы, но и в силу ее естественного очарования. Ее красота притягивала к себе, как единственный источник света в комнате.
Джессамин смотрела куда‑то поверх его головы – лицо чистое, гладкое, глаза сверкающие, взгляд прямой.
– Чем еще я могу вам помочь? Вы уже говорили со всеми нами. Вы должны теперь знать все, что и мы, о его последних днях здесь. Если вы не нашли его след нигде в городе, то либо он ускользнул от вас и сбежал на континент, либо он мертв. Это неприятная мысль, но нам нельзя ее отрицать.
Перед тем, как Питт пришел сюда, он как следует проработал все вопросы, которые намеревался задать. Теперь они казались менее упорядоченными и даже не очень дельными. Кроме того, он не должен показаться слишком напористым. Джессамин легко может обидеться и отказаться отвечать, а из ее молчания он совсем ничего не узнает. Также он не должен льстить ей. Она привыкла к комплиментам, и он считал ее слишком умной, даже слишком циничной для того, чтобы быть обманутой лестью. Поэтому Питт начал очень осторожно.
– Если он мертв, мэм, то наиболее вероятно, что он был убит, поскольку знал что‑то, что могло здорово навредить его убийце.
– Это очевидное заключение, – согласилась Джессамин.
– Единственная значимая тайна, насколько мы знаем, – это личность насильника и убийцы Фанни. – Питт не должен относиться к Джессамин снисходительно или позволять ей подозревать, что он манипулирует ею.
От мучительных воспоминаний у нее скривился рот.
– Мистер Питт, у каждого человека есть что‑то, что он желал бы скрыть, но некоторые из нас желают спрятаться до такой степени, что готовы убить своего соседа, лишь бы сохранить свою тайну. Тем не менее, я думаю, было бы нелепо подозревать, что на Парагон‑уок существует два не связанных друг с другом ужасных секрета, не имея на руках доказательств.
– Вы правы, – согласился Томас.
Джессамин едва слышно вздохнула.
– Так что это снова возвращает нас к главному вопросу: кто изнасиловал бедняжку Фанни, – медленно сказала Джессамин. – Естественно, мы все думаем об этом. Невозможно не думать.
– Конечно нет. Особенно для настолько близкого ей человека, как вы.
Ее глаза расширились.
– Естественно, если бы вы знали что‑то, – продолжал Питт, может быть, несколько поспешно, – то сообщили бы нам. Впрочем, может быть, у вас появлялись мысли… ничего существенного, ничего похожего на подозрения… – он внимательно наблюдал за Джессамин, пытаясь точно определить, как сильно он мог надавить на нее, – …которые могут быть выражены словами и которые должны остаться как предположения, как намек… Как вы сказали, вы не можете выкинуть это преступление из головы.
– Вы думаете, что я подозреваю кого‑то из моих соседей? – Ее голубые глаза чуть ли не гипнотизировали его. Питт понял, что он не может оторвать от нее взгляд.
– А это так?
Джессамин долго молчала. Ее руки, лежащие на коленях, медленно шевелились, словно распутывая невидимый узел.
Питт ждал. Наконец она подняла голову.
– Да. Но вы должны понять, что это только чувства… не более, чем набор впечатлений.
– Естественно. – Томас не хотел прерывать ее. Если Джессамин не расскажет ему ничего нового, то, по крайней мере, он узнает что‑то новое о ней.
– Я не могу поверить, что кто‑то в здравом уме и нормальном состоянии мог это сделать, – заговорила она, взвешивая каждое слово, как бы вынуждаемая обязательствами. – Я знаю здесь всех в течение долгого времени. Я перебирала в памяти снова и снова все, что знаю, – и не могу поверить, чтобы такая черта чьего‑то характера могла быть скрыта от всех нас.
Питт вдруг почувствовал себя разочарованным. Она снова собирается предложить ему эту невозможную версию о чужаках.
Ее руки теперь лежали на коленях твердо, белые на зеленом фоне платья.
– Конечно, – невыразительно сказал Томас.
Джессамин подняла голову, щеки ее горели.
Она глубоко вдохнула, потом с шумом выдохнула.
– Я имею в виду, мистер Питт, что всему виной может быть лишь влияние сильных, ненормальных эмоций или, может быть, алкоголя. Когда люди много выпьют, они могут натворить такое, чего никогда бы не позволили себе в трезвом состоянии. Мне говорили, что даже на следующий день они не всегда помнят, что происходило с ними. Наверняка этим можно объяснить искреннее поведение виновного человека? Если тот, кто убил Фанни, не может ясно вспомнить об этом…
Питт подумал, что Джордж совершенно не мог припомнить ту ночь; Алджернон Бернон не мог точно вспомнить имя своего компаньона, неизвестного партнера по игре в карты у Диггори; а Халлам Кэйли, который часто бывал пьян в последнее время, проспал всю ночь. Афтон сказал, что после выпивки спал до десяти в то утро, когда узнали об исчезновении Фулберта. Так что предположение Джессамин имело смысл. Оно объясняло отсутствие лжи, отсутствие попытки завести расследование не в ту сторону или вовсе запутать его. Убийца мог даже не осознать своей собственной вины! В его памяти должна царить ужасная черная пустота. Лишь во сне его будут посещать кошмары, заполняющие пустое пространство его памяти – картины насилия, образы, запахи и звуки… И чем больше он пьет, тем больше проваливается в забытье…
– Спасибо, – вежливо сказал Питт.
Джессамин снова глубоко вздохнула.
– Можно ли винить человека за то, что он творит в пьяном состоянии? – медленно спросила она, между бровями появились морщинки.
– Будет ли винить его бог, я не знаю, – честно ответил Питт. – Но закон будет. Человек не должен напиваться.
Выражение ее лица не изменилось. Она продолжила свою прежнюю мысль.
– Иногда, чтобы избавиться от боли, человек пьет слишком много. – Джессамин тщательно взвешивала каждое слово. – Это может быть физическая боль – скажем, при болезни; а может и моральная – к примеру, от потери близкого человека.
Питт сразу же подумал о жене Халлама Кэйли. Был ли это тот пункт, в который Джессамин хотела направить его мысли? Томас посмотрел на нее, но лицо женщины сейчас ничего не выражало. Он решил действовать смелее.
– Вы кого‑то имеете в виду, миссис Нэш?
На секунду она отвела от него взгляд и помрачнела.
– Я бы предпочла не называть имен, мистер Питт. Я просто не знаю. Пожалуйста, не заставляйте меня никого обвинять. – Она снова посмотрела на него чистым, прямым взглядом. – Я обещаю, что, если узнаю что‑нибудь, обязательно скажу вам.
Томас встал. Он знал, что больше ничего от нее не добьется.
– Спасибо, миссис Нэш. Вы очень помогли мне. Вы дали мне много направлений для расследования. – Он не стал говорить банальные слова о скором разрешении дела. Это бы оскорбило ее.
На губах Джессамин промелькнула легкая улыбка.
– Благодарю вас, мистер Питт. Всего хорошего.
– Всего хорошего, мэм.
Слуга проводил Томаса на улицу. Питт пересек улицу по газону и вышел на другую ее сторону. Он знал, что этого делать нельзя – об этом сообщала и маленькая запрещающая табличка, – но ему нравилось чувствовать траву под подошвами сапог. Булыжники на мостовой были бесчувственными, неприятными; безусловно необходимые, они тем не менее прятали под собой живую землю.
Что же произошло той ночью в элегантном, опрятном квартале? Какой внезапный хаос вдруг обрушился на него из ниоткуда, а затем распался на множество совершенно деформированных, не связанных между собой кусков?
Что‑то ускользало от Томаса. Все сведения, которые ему удавалось получить, немедленно рассыпались на мелкие фрагменты и исчезали.
Он должен вернуться к практическим вещам – к технике убийства. Джентльмены, проживающие на Парагон‑уок, обычно не носят с собой ножи. Почему насильник так расчетливо прихватил с собой нож? Возможно ли, что речь идет не о приступе страсти, а о предумышленном, обдуманном намерении убить? Могло ли так случиться, что убийство было основной целью, а изнасилование вышло случайным, импульсивным?
Но почему кто‑то должен был убивать Фанни Нэш? Питт никогда не встречал никого более безобидного. Она не была ни богатой наследницей, ни чьей‑либо любовницей; никто, насколько мог узнать Томас, не выказывал даже малейшего намека на романтические чувства к ней, не считая Алджернона Бернона, с которым у нее были, казалось, очень спокойные отношения.
А может, Фанни случайно узнала о каком‑то чужом секрете на Парагон‑уок, из‑за которого и погибла? Возможно, даже не понимая, что и почему случилось?
И куда делся нож? Он по‑прежнему у убийцы? Или тот уже спрятал его где‑нибудь, может быть, в нескольких милях отсюда, на дне реки?
И еще один практический момент. Девушка была заколота ножом. Питт вспомнил плотные потеки крови на ее теле. Почему же не было кровавых пятен на дороге? Почему не было следов, ведущих из гостиной к месту, где она была атакована? С тех пор не было ни одного дождя. Ясно, что убийца избавился от своей одежды, хотя Форбс не смог отыскать – даже при самом тщательном опросе – какого‑нибудь камердинера, который бы заметил, что гардероб его хозяина уменьшился, или заметил бы застиранные кровавые пятна, или нашел бы остатки сгоревшей одежды в камине.
Но почему нет крови на дороге?
Могла ли трагедия произойти здесь, на этой траве или на цветочной клумбе, где, к слову, могла быть закопана одежда? Или в кустах, где она не была видна? Но ни он, ни Форбс не нашли никаких признаков борьбы – ни растоптанной клумбы, ни сломанных веток… за исключением разве что тех, повреждения на которых можно легко объяснить возней бродячих собак, или неловкостью прохожего, оступившегося в темноте, или шалостями мальчишки, помощника садовника, или даже резвостью слуги и служанки, забывшихся в любовных играх.
Если там и были следы, которых не нашли или не опознали, то к настоящему времени все они были убраны – либо убийцей, либо кем‑то еще.
Томас снова вернулся к причинам. Почему? Почему Фанни?
Его мысли были прерваны сдержанным покашливанием в нескольких метрах от него, по другую сторону розовых кустов. Питт повернул голову. На тропинке стоял пожилой дворецкий и смотрел в его сторону.
– Вы ко мне? – спросил Питт, не обращая внимания, что топчется на подстриженном газоне.
– Да, сэр. Миссис Нэш будет вам очень обязана, если вы навестите ее, сэр.
– Миссис Нэш? – Мысли Томаса вернулись обратно к Джессамин.
– Да, сэр, – дворецкий прочистил горло. – Миссис Афтон Нэш, сэр.
Феба!
– Да, конечно, – немедленно ответил Питт. – Она дома?
– Да, сэр. Соблаговолите следовать за мной.
Питт двинулся за ним, назад на дорогу, а потом по тропинке к дому Афтона Нэша. Передняя дверь открылась прежде, чем они подошли к ней, и их впустили. Феба находилась в маленькой комнатке для утренних занятий в дальнем конце дома. Огромное окно выходило в сад.
– Мистер Питт! – Она казалась немного испуганной, задыхающейся. – Как хорошо, что вы пришли! Добсон, пришли Нелли с подносом. Вы будете пить чай, не правда ли? Конечно да. Пожалуйста, садитесь.
Дворецкий исчез, а Питт послушно сел, поблагодарив ее.
– Эта жара невыносима! – Она помахала руками. – Я не очень люблю зиму, но сейчас я бы ее приветствовала!
– Скоро пойдут дожди и станет полегче… – Томас не знал, как установить с ней более доверительные отношения. Феба не слушала его и ни разу не взглянула ему в лицо.
– О, я так надеюсь на это, – она села и снова встала. – Нынешнюю погоду очень трудно выносить, вы не находите?
– Вы хотели меня видеть, миссис Нэш? – Было очевидно, что сама она не подошла бы к этой теме.
– Я? Ну‑у… – она долго прокашливалась. – Вы еще не нашли след бедняги Фулберта?
– Нет, мэм.
– О боже.
– Вы знаете что‑нибудь, мэм? – Казалось, что Феба ничего не собирается говорить сама, если не задавать ей наводящих вопросов.
– О, нет. Нет, конечно, нет. Если бы я знала что‑то, я бы сказала вам.
– Но вы позвали меня сюда, чтобы сказать что‑то, – заметил Питт.
Она выглядела взволнованной.
– Да, да, я признаю, но не для того, чтобы спросить, где находится несчастный Фулберт, клянусь вам.
– Тогда зачем, миссис Нэш? – Томас не хотел давить на нее, но, если она что‑то знала, очень важно вытащить это из нее. Он ходит на ощупь в потемках уже давно, с тех пор, как в первый раз увидел тело Фанни в морге. – Вы должны сказать мне!
Феба замерла, потом коснулась руками шеи и большого нательного крестика, висевшего на ней. Ее пальцы обхватили распятие с такой силой, что ногти впились в ладони.
– Здесь происходит что‑то ужасное и дьявольское, мистер Питт, что‑то по‑настоящему отвратительное!
Плод ли это ее воспаленного сознания, балансирующего на грани истерии? Действительно ли она что‑то знает или это не более чем страхи в голове запуганной женщины? Томас смотрел на ее лицо и руки.
– Что за дьявол, миссис Нэш? – тихо спросил он. В любом случае, очевидно, что ее страх был вполне настоящим. – Вы видели что‑то?
Феба перекрестилась.
– О, боже милостивый!
– Что вы видели? – настаивал Питт.
Может, убийца – Афтон Нэш, и она знала это, но, потому что он был ее мужем, не могла предать его? Или кровосмеситель, насильник и убийца – Фулберт, и она знала это?
Томас встал и протянул к ней руку – не для того, чтобы прикоснуться к ней, а чтобы поддержать.
– Что вы видели? – повторил он.
Ее затрясло; сначала стала мелко подергиваться в судорогах шея, затем плечи – и, наконец, все тело. Феба издавала слабые, короткие всхлипы, как дитя.
– Так глупо, – выдавила она. – Очень глупо. А теперь это все реально… Боже, помоги нам!
– Что реально, миссис Нэш? – настойчиво спрашивал Питт. – Что вы знаете?
– О! – она подняла голову. – Ничего. Мне кажется, я схожу с ума! Мы никогда не выстоим против Него. Мы проиграли, и это наша собственная вина. Уходите и оставьте нас в покое. Вы порядочный человек. Просто уйдите. Помолитесь, если хотите, но сейчас уйдите – до того, как все это разрастется и коснется вас. И не говорите, что я вас не предупреждала!
– Вы не предупредили меня. Вы не сказали, чего мне оберегаться, – сказал он беспомощно. – Что? Что это?
– Дьявол! – Лицо Фебы замкнулось, взгляд стал суровым и жестким. – Ужасное зло появилось на Парагон‑уок. Бегите отсюда, пока еще не поздно.
Растерянный Питт продолжал лихорадочно думать, о чем еще спросить хозяйку дома, когда в комнату вошла служанка с чаем. Феба не обратила на это никакого внимания.
– Я не могу уйти, мэм, – наконец сказал Томас. – Я должен оставаться здесь, пока не найду преступника. Но я предприму кое‑какие меры. Спасибо за вашу заботу. До свидания.
Феба не ответила, внимательно разглядывая поднос.
Бедная женщина, думал Питт, снова оказавшись на улице. Все случившееся – сначала с сестрой мужа, а потом и с братом мужа, – было слишком тяжело для нее. Феба впала в истерику. Без сомнения, она получает мало поддержки и сочувствия от Афтона. Очень жаль, что у нее нет никакого занятия, нет детей, чтобы отвлечь ее мысли от нелепых фантазий. Бывали моменты, когда, к собственному удивлению Томаса, ему становилось жаль богатых людей так же, как и любого из бедных. Некоторые из них были словно заключены в тюрьму своего сословия, скованные своим назначением – или отсутствием такового.

Было уже довольно поздно, когда сестры Хорбери зашли к Эмили. Фактически в такое время, по всем правилам этикета, было неприлично наносить визиты. Эмили рассердилась, когда вошла служанка и объявила об их появлении. Ей даже хотелось передать им, что она в данный момент не принимает, но так как они были близкими соседями, и она встречалась с ними регулярно, то лучше было не обижаться на них за столь необычное поведение.
Они вошли, окутанные облаком желтого атласа, который не шел ни одной из них, хотя и по абсолютно разным причинам. На мисс Летиции платье выглядело слишком желтым, придавая ее коже болезненный вид. Платье же мисс Люсинды не гармонировало с песочно‑желтым цветом ее волос, делая пожилую мадам похожей на свирепую маленькую желтую птичку в период линьки. Когда она влетела в комнату, за ней словно тянулся яркий шлейф света.
– Добрый вечер, Эмили, моя дорогая, – ее поведение было необычно неформальным, почти граничащим с фамильярностью.
– Добрый вечер, мисс Хорбери, – холодно сказала Эмили. – Какой приятный сюрприз, – она подчеркнула слово «сюрприз», – видеть вас. – Она улыбнулась мисс Летиции, которая в нерешительности стояла немного сзади.
Мисс Люсинда села без приглашения.
Эмили не собиралась угощать их в это время дня. Было видно, что ни одна из них не чувствует неуместности своего прихода.
– Непохоже, что полиция в состоянии выяснить хоть что‑нибудь, – констатировала мисс Люсинда, устраиваясь в кресле поудобнее. – Не думаю, что у них идеи насчет этих дел.
– Они не скажут нам в любом случае, – сказала мисс Летиция, не обращаясь ни к кому в частности. – Почему они должны нам сообщать?
Эмили села, отбросив всякую вежливость, и устало произнесла:
– Я не знаю.
Мисс Люсинда подалась вперед.
– Я думаю, в нашем квартале что‑то происходит.
– Вы думаете? – Эмили не знала, смеяться ей или быть серьезной.
– Да, я так думаю! И я собираюсь выяснить это! Я приезжала на Парагон‑уок каждый светский сезон, с тех пор как была еще девочкой!
Эмили не знала, что ответить на это.
– Да? – спросила она, сама не зная почему.
– И более того, – продолжила мисс Люсинда. – Это очень скандальное дело, и наш долг положить ему конец.
– Да. – Теперь Эмили полностью запуталась.
– Я думаю, оно каким‑то образом связано с французом, – с осуждением сказала мисс Люсинда.
Мисс Летиция покачала головой.
– Леди Тамворт говорит, что это еврей.
– Какой еврей? – заморгала Эмили.
– Ну, конечно, мистер Исаакс! – Мисс Люсинда теряла терпение. – Но это чепуха. Никто не будет разговаривать с ним, если только это не необходимо для бизнеса. Мне кажется, разгадку надо искать на светских вечерах в доме лорда Дилбриджа. Не понимаю, как бедная Грейс выносит все это.
– Все – это что? – спросила Эмили. Она не была уверена, стоит ли вообще пытаться вслушиваться.
– Все, что происходит! Эмили, моя дорогая, ты Должна интересоваться тем, что происходит по соседству с тобой. Как еще мы можем держать все под должным контролем? Все будет зависеть от того, какие стандарты мы установим.
– Люсинда всегда была очень озабочена стандартами, – вставила Летиция.
– Правильно! – воскликнула мисс Люсинда. – Кто‑то же должен этим заниматься. Слишком многие из нас совершенно не заинтересованы в поддержании порядка.
– Я совершенно ничего не понимаю. – Эмили была смущена тем, что сестры, видимо, знали больше, чем она. – Я не посещаю вечера у Дилбриджей и, честно вам скажу, не знала, что у них происходит что‑то более того, чем обычно люди занимаются во время светского сезона.
– Дорогая моя, я тоже не хожу к ним. И я верю, что они не виноваты. Не имеет значения, были ли там вы; важно лишь, что там происходит. И я скажу вам, Эмили, дорогая моя, что это «что‑то» имеет весьма странный характер. И я выведу их на чистую воду.
– На вашем месте я была бы очень осторожна, – Эмили чувствовала себя обязанной предостеречь их. – Помните о тех трагических событиях, что произошли недавно. Не подвергайте себя опасности. – Она скорее думала о тех людях, которых Люсинда могла потревожить своими расследованиями, чем об опасности для самой Люсинды.
Маленькая леди встала, выпятив грудь.
– Я не из робкого десятка и ничего не боюсь, когда ясно вижу перед собой цель. Я надеюсь на вашу помощь, если вам удастся выяснить что‑нибудь важное.
– Будьте уверены, – согласилась Эмили, отлично зная, что сама она никогда не будет рассчитывать на помощь мисс Люсинды.
– Отлично! Теперь я должна навестить бедняжку Грейс.
И еще до того, как Эмили нашла подходящие слова, чтобы напомнить ей, что уже позднее время для визитов, Люсинда вывела мисс Летицию из забытья, и сестры поспешили на улицу.

В тот же день вечером Эмили стояла в саду, подставив лицо вечернему ветерку. Едва уловимый, сладковатый запах роз и резеды витал над сухой травой. Уже появилась первая звезда, хотя небо было голубовато‑серым, а на западе еще брезжил красноватый отсвет заходящего солнца.
Эмили думала о Шарлотте, зная, что у нее нет сада, нет места для цветов, и чувствовала себя немного виноватой за то, что получила от судьбы так много, не прикладывая к этому практически никаких усилий. Она решила найти способ, чтобы немного поделиться с ней, но так, чтобы Шарлотта или Томас не чувствовали себя обязанными. Эмили уважала Питта не только как мужа Шарлотты, но и просто как человека.
Она стояла, тихо радуясь легкому ветерку, когда вдруг раздался пронзительный визг, переходящий в громкий крик, который все длился и длился, сотрясая ночь. Вот он на мгновение пропал, а затем раздался снова, болезненный, жуткий. Эмили замерла, мурашки бегали по ее коже. Наконец наступила тяжелая тишина.
Где‑то раздался короткий вскрик. Эмили подобрала юбки и побежала в дом, затем через гостиную и холл, и выбежала через парадную дверь. Она звала дворецкого и лакея, остановилась на крыльце. Вдоль улицы начал зажигаться свет. Мужской голос выкрикивал что‑то в двухстах ярдах отсюда.
Эмили увидела Селену. Она бежала посередине дороги, волосы распущены, платье на спине и груди разорвано, обнажая белое тело.
Эмили подбежала к ней. Она уже сердцем почувствовала, что случилось, и не стала дожидаться, пока Селена перестанет рыдать.
Та упала на руки Эмили.
– Меня… изнасиловали…
– Тихо! – Эмили с трудом удерживала ее. – Тихо! – Она что‑то бессмысленно бормотала, но смысл имел только звук ее голоса. – Вы теперь в безопасности. Идем, идем вовнутрь. – Эмили осторожно повела ее, рыдающую, через дорогу, вверх по лестнице.
Внутри она закрыла дверь гостиной и усадила ее. Все слуги находились снаружи, занятые поисками мужчины, который не смог бы объяснить, кто он такой и что здесь делает, – хотя, как быстро поняла Эмили, все, что должен был сделать этот мужчина, чтобы стать практически невидимкой – это присоединиться к поисковой группе. Может быть, когда у Селены пройдет шок, она вообще ничего не скажет, так что надо расспросить ее сейчас.
Эмили склонилась к ней, взяла ее за руки и твердо спросила:
– Что случилось? Кто это был?
Селена подняла голову, к лицу прилила кровь, широко раскрытые глаза блестели.
– Это было ужасно, – прошептала она. – Бешеный голод, ничего подобного я никогда не знала. Я буду ощущать это – и его запах тоже, – пока живу!
– Кто это был? – повторила Эмили.
– Он был высокий, – сказала Селена медленно. – И стройный. И, боже мой, какой он был сильный…
– Кто?!
– Я… О, Эмили, вы должны дать мне клятву, как перед Богом, что ничего не скажете! Клянитесь!
– Почему?
– Потому что, – она с трудом сглотнула ком в горле и вся затряслась, округлив глаза, – я… я думаю, что это был мсье Аларик, но я не уверена. Вы должны поклясться, Эмили! Если вы обвините его и будете неправы, мы обе будем в ужасной опасности. Вспомните Фанни! Я буду клясться, что ничего не знаю.

Глава 8

Конечно, позвали Питта, и он немедленно покинул свой дом, сев в экипаж, который за ним прислали. Но к тому времени, как он достиг Парагон‑уок, Селена была уже переодета в одно из платьев Эмили и сидела на большом диване в гостиной. Теперь она была более собранной. Кровь еще не отлила от ее лица, а пальцы, наоборот, выглядели бескровными и нервно переплелись на коленях. Но она вполне спокойно смогла рассказать Питту, что с ней произошло.
Она возвращалась домой после краткого визита к Грейс Дилбридж, немного торопясь, чтобы вернуться до темноты, когда на нее сзади набросился мужчина выше среднего роста и обладающий феноменальной силой. Он повалил ее на землю, на траву около клумбы с розами, насколько она могла судить. Дальнейшее не поддавалось описаниям, и Томас, как человек деликатный, не настаивал на этом. Достаточно сказать, что Селена была изнасилована. Кем, она не знала. Она не видела его лица и не могла описать никаких его примет – за исключением огромной силы и звериного темперамента.
Питт спросил Селену, не заметила ли она случайно что‑нибудь еще. К примеру, его одежду – была ли та из мягкого материала или из грубого, была белой или темной рубашка под сюртуком? Были ли у него грубые руки?
Селена обдумывала ответы не больше минуты.
– О! – сказала она с легким волнением. – Да. Вы правы! У него была хорошая одежда. Он, должно быть, джентльмен. Я припоминаю белые манжеты на рубашке. И руки его были мягкими, но, – она опустила глаза, – очень сильными!
Томас попытался узнать еще что‑нибудь, но больше Селена не могла сказать ему ничего. Инспектор умолк, а она впала в еще большее отчаяние и на время потеряла дар речи.
В конце концов, Питт был вынужден сдаться и вернуться к рутинному сбору улик. В течение всей долгой и изнурительной ночи он вместе с Форбсом опрашивали всех мужчин в квартале, которым пришлось, раздраженным и напуганным, оставить свои постели. Как и прежде, каждый должен был обстоятельно рассказать, где он был в эти злосчастные минуты. Но ни у кого не оказалось безупречного алиби.
Афтон Нэш находился в кабинете, но тот имел выход в сад, и ничто не мешало ему выскользнуть никем не замеченным. Джессамин Нэш играла на пианино и не могла с точностью сказать, был ли Диггори дома весь вечер или же нет. Фредди Дилбридж находился в комнате, выходящей в сад. Он сказал, что планировал некоторые изменения в интерьере комнаты. Грейс в это время с ним не было. Халлам Кэйли жил один, как и Поль Аларик. Единственным исключением на сей раз оказался Джордж Эшворд, который в это время находился в городе, и было очень маловероятно, что он мог бы вернуться на Парагон‑уок незамеченным.
Были опрошены все слуги, и теперь их ответы сравнивались один с другим. Некоторые из них долгое время не хотели разглашать, где были и что делали. В итоге обнаружились три различные любовные интрижки и карточная игра с очень крупными ставками. Возможно, утром начнутся увольнения… Но большинство могло достоверно указать место своего пребывания.
В итоге к тому времени, когда наступил тихий, теплый рассвет, Питт, с трудом борясь со сном и мучаясь от сухости в горле, понял, что так и не узнал ничего стоящего.

Через два дня после этих событий Томас получил ответ из Парижа на свой запрос относительно Поля Аларика. Держа в руках письмо, он стоял в полном замешательстве посередине своей комнаты в полицейском участке. Парижская полиция не могла найти никаких следов «вышеназванного господина» и извинялась за задержку в ответе, объясняя это тем, что много времени ушло на рассылку запросов во все крупные отделения полиции в стране; однако никаких определенных новостей пока еще нет. Они, конечно, обнаружили одну или две семьи с той же фамилией, но ни один из их членов не подошел им – как по возрасту, так и по описанию внешнего вида или по другим признакам. И их постоянное пребывание во Франции подтверждается свидетелями. Но главное, что ни один из них никогда не обвинялся – и тем более не подвергался наказанию – за непристойное поведение по отношению к женщинам.
Питт не понимал, зачем Аларику нужно было лгать о своем происхождении.
Затем он вспомнил, что сам Поль никогда и ничего не рассказывал о себе. Все предполагали, что он француз, однако сам Аларик этого не заявлял, а Питту не приходило в голову его спросить.
Обвинение Фредди Дилбриджа было, вероятно, вызвано тем, о чем говорила Грейс, – желанием отвлечь внимание от своих друзей. Кого легче всего обвинить, если не единственного иностранца в квартале?
Томас спрятал подальше ответ из Парижа и вернулся к другим вопросам расследования.
Кропотливой работе по собиранию фактов по крохам в эти долгие, жаркие, однообразные дни, казалось, не было конца; и вот наступило время, когда Питт был вынужден переключиться на другие преступления. Лондон продолжал жить своей жизнью, в нем не прекращались кражи, грабежи и насилия, и Томас не мог тратить все свое время только на одно дело, хотя бы трагическое и сложное.
Существование обитателей Парагон‑уок медленно возвращалось в свою обыденную колею. Конечно, происшедшее с Селеной не могло быть забыто. Реакция соседей была разной. Достаточно странно, но Джессамин сочувствовала Селене больше, чем все остальные. Казалось, что старая вражда между ними полностью исчезла. Это радовало Эмили – не только потому, что они помирились; казалось, что каждая из них испытывает некое удовлетворение, словно празднует свою личную значительную победу.
Джессамин, еще под влиянием ужасного происшествия с Селеной, баловала ее как ребенка при каждом удобном случае, показывая пример Другим. Конечно, это не позволяло никому забыть о случившемся. Обо всем этом Эмили рассказала Шарлотте во время ее очередного визита.
Сама Селена, казалось, ничуть не возражала против такого отношения к ней. Она сильно краснела, ее глаза начинали блестеть, когда кто‑то намекал на то, что с ней произошло, – всегда косвенно, двусмысленно, поскольку никто не хотел показаться вульгарным, обронив скабрезность, – но ее это нисколько не оскорбляло.
Естественно, нашлись и те, кто хотел бы поскорее забыть о злополучном событии. Джордж старательно избегал этой темы, и Эмили позволяла ему это некоторое время. Вначале она решила не показывать, что знает о его отношениях с Селеной – при условии, что это не случится снова. Но однажды утром произошло событие, которое глупо было бы не использовать.
Во время завтрака Джордж наблюдал, как тетушка Веспасия очень осторожно набирала себе абрикосового варенья с орехами; к нему она взяла маленький и очень тонкий ломтик поджаренного хлебца.
– Что вы собираетесь делать сегодня, тетя Веспасия? – вежливо спросил он.
– Буду по мере своих возможностей стараться избегать Грейс Дилбридж, – ответила она. – А это будет нелегко, потому что я должна нанести несколько визитов, и, без сомнения, она будет посещать те же дома. Так что мне придется продумать свой путь так, чтобы мы не встретились.
Джордж автоматически – он по‑настоящему и не слушал – задал вопрос:
– Почему вам нужно избегать ее? Она довольно безвредна.
– Она чрезвычайно скучна, – энергично сказала тетушка Веспасия, заканчивая завтрак. – Мне уже надоели ее страдания. Ее бесконечные стенания с закатыванием глаз по любому поводу – это эталон скуки. Но это было бы еще сносно – по сравнению с ее высказываниями на тему «женщины, над которыми надругались», или «мужчины и их звериная сущность», или «женщины, которые, к своим прочим бедам, поощряют мужчин». Это уже чересчур для меня, больше, чем я могу вынести.
Впервые Эмили заговорила не подумав – переживания о Селене пересилили ее обычную осторожность.
– Мне кажется, вы могли бы и согласиться с ней, по крайней мере, из уважения, – сказала она с дрожью в голосе, повернувшись к Веспасии.
Серые глаза Веспасии расширились.
– Быть несогласной с Грейс Дилбридж и все‑таки выслушивать ее ради приличия – это обычный этикет светского общества, моя дорогая, – ответила она. – А вот искренне согласиться с ее суждениями, да еще и сообщить ей об этом – выше моих сил! В первый – и единственный – раз мы во всем согласны, и это невыносимо. Конечно, Селена не превратилась вдруг в эталон целомудрия. Даже глупец понимает это! – Она встала и стряхнула воображаемые крошки со своей юбки.
Эмили опустила глаза, затем посмотрела на Джорджа. Тот отвернулся от Веспасии, которая вышла из комнаты, и снова повернулся к Эмили.
– Бедная тетя, – осторожно сказала она. – Какое тяжелое испытание. Грейс такая самоуверенная, но в данном случае ничего не остается, как признать ее правоту. Я не люблю говорить плохо о женщинах, особенно подругах, но Селена вела себя в прошлом не вполне… подобающе. – Эмили колебалась. – Не понимаю, как к ней… – Она сделала паузу, ее проницательный взгляд задержался на Джордже.
Тот побледнел и замер от мрачных предчувствий. Воцарилась тишина.
– Что? – наконец спросил он.
– Ну… – Эмили выдала прохладную, всепонимающую улыбку. – Ну‑у, – она вела себя немного слишком раскованно – не так ли, мой дорогой? И такое поведение привлекает… – Она решила не продолжать, увидев по его лицу, что он все отлично понял. Больше секретов не осталось.
– Эмили, – начал он, постукивая запонкой по чашке.
Она не желала обсуждать это. Объяснения были бы очень болезненны. И Эмили не хотела слышать, как он их произносит. Она продолжила, как бы отвечая на возможные возражения:
– О, я не сомневаюсь, ты хочешь сказать, что я не должна говорить о ней так, потому что она прошла через такое ужасное испытание. – Ее рука потянулась за чайником, но она не была такой твердой, как желала бы ее хозяйка. – Но я уверяю тебя, что тетя Веспасия права, я и сама это знаю. Еще… я уверена, что после всех этих событий такого больше не произойдет. Все изменится для нее теперь. Бедное создание! – Эмили успокоилась достаточно, чтобы улыбнуться мужу и держать чайник почти не дрожащей рукой. – Хочешь еще чаю, Джордж?
Он смотрел на нее с трепетом и недоверием. Эмили наблюдала за ним, чувствуя, как по ее телу разливается тепло, радостное ощущение того, что она одержала верх.
Какое‑то время они сидели не двигаясь, осознавая происшедшее.
– Как насчет чаю? – повторила Эмили.
Джордж протянул ей свою чашку и медленно произнес:
– Я думаю, ты права… Уверен, что ты права. Теперь все будет по‑другому, все изменится.
Эмили полностью расслабилась, ослепительно улыбнулась мужу и наполнила чашку до самого края, полнее, чем то принято.
Джордж посмотрел на нее с легким удивлением и тоже улыбнулся – широко, открыто, как человек, который получил неожиданное доброе известие.

Мисс Летиция не упоминала о происшествии с Селеной, зато мисс Люсинда более чем компенсировала молчание сестры, заваливая общество своими суждениями, подобно продавцу тканей, мечущему на прилавок отрезы любых материалов и цветов, находя все больше и больше доказательств того, что на Парагон‑уок происходит нечто до крайности странное, и заявляя, что посвятит все имеющееся у нее мужество и упорство разоблачению этого «нечто». Леди Тамворт поддерживала ее на словах, но не предлагала ничего конкретного.
Афтон Нэш высказал мнение, что женщины, над которыми надругались, сами напросились на подобные действия и поэтому не заслуживают никакого сочувствия. Феба заламывала руки и еще более ужасалась.
Халлам Кэйли продолжал выпивать.

Рано утром Эмили вызвала свой экипаж и без извещения поехала к Шарлотте, рассказать ей последние новости. Чуть не выпав из кареты на тротуар, игнорируя в своем возбуждении поддержку лакея, Эмили, позабыв дать ему дальнейшие указания, стала колотить в дверь Шарлотты.
Когда та открыла сестре, ее фартук был натянут чуть ли не до подбородка, а в руке был совок для мусора; лицо застыло в удивлении.
Эмили ворвалась в дом, оставив дверь открытой.
– Ты в порядке? – Шарлотта поспешила в кухню за сестрой, которая уже плюхнулась на один из кухонных стульев.
– Я в отличной форме! Ты никогда не поверишь, что произошло! Мисс Люсинда видела призрак!
– Что? – Шарлотта недоверчиво посмотрела на нее.
– Сядь! – скомандовала Эмили. – Сделай мне чаю. Я умираю от жажды. Мисс Люсинда видела призрак! Прошлой ночью. Теперь она сидит в шезлонге в состоянии полного изнеможения, и каждый рвется к ней, страстно желая знать, что случилось. Она устраивает специальный прием. Мне очень хотелось быть там, но я должна была прийти и рассказать тебе об этом. Разве это не любопытно?
Шарлотта поставила чайник. Стол уже был накрыт, поскольку она сама собиралась выпить чашечку чая через час или два. Шарлотта села напротив Эмили и всмотрелась в ее пылающее лицо.
– Призрак? Что ты имеешь в виду? Привидение Фанни? Или что? Она сошла с ума? Ты думаешь, она была пьяна?
– Мисс Люсинда? Боже праведный, нет! Ты бы послушала, что она говорит о людях, которые выпивают!
– Это не значит, что она не выпивает сама.
– Нет, она не пьет. И нет, это не чье‑то привидение; это было что‑то отвратительное и дьявольское; оно уставилось на нее через окно, лицо прижато к стеклу… Мисс Люсинда сказала, что призрак был бледно‑зеленым, с красными глазами – и с рогами на голове!
– Нет, Эмили! – Шарлотта взорвалась от смеха. – Ну какие еще рога… Такого не существует в природе!
Эмили подалась вперед и воскликнула:
– Но это еще не все! Одна из служанок видела, как кто‑то убегал вприпрыжку, а потом перемахнул через забор. А собака Халлама Кэйли выла не переставая полночи!
– Может, это и была собака Халлама Кэйли? – предположила Шарлотта. – А выла она, потому что ее заперли; или, может быть, ее били, потому что она убежала…
– Ерунда! У него маленькая собачка, и она совсем не зеленая!
– Мисс Люсинда могла принять ее уши за рога. – Шарлотта снова громко рассмеялась. – Но мне хотелось бы увидеть лицо мисс Люсинды. Готова поспорить, что оно было таким же зеленым, как и у того чудища в окне!
Эмили тоже хихикнула раз‑другой, потом залилась смехом. Чайник закипел, наполняя паром всю кухню, но ни одна из них не обращала на него внимания.
– Вообще‑то это не смешно, – наконец‑то сказала Эмили, вытирая слезы.
Шарлотта спохватилась, что вода выкипает, и, вытирая щеки кончиком фартука, встала, чтобы сделать чай.
– Я знаю. Прошу прощения, но это звучит так глупо, что я не могу слушать тебя без смеха. Полагаю, бедная Феба теперь будет напугана еще больше.
– Я не удивлюсь, если она совсем сляжет. Феба все время носит распятие размером с чайную ложку. Я не могу представить себе ни одного мужчины, который посмел бы атаковать ее в темноте и надругаться над ней, если она обзавелась такой охраной!
– Бедное создание. – Шарлотта принесла чайник к столу и снова села. – Интересно, послали ли они за Томасом?
– Из‑за призрака? Здесь, скорее, надобен викарий.
– Изгонять нечистую силу? – Шарлотта улыбнулась. – Мне бы хотелось на это посмотреть. Ты думаешь, они так и сделают?
Эмили начала снова хихикать.
– Каким еще способом ты можешь избавиться от зеленых монстров с рогами?
– Побольше воды и поменьше воображения, – сказала с ехидцей Шарлотта. Затем ее лицо смягчилось. – Бедняжка… думаю, что ей нечем больше заняться. Единственные события в ее жизни – это то, что она видит во сне. В действительности мисс Люсинда никому не нужна. Что ж, по крайней мере, после такого происшествия она станет настоящей знаменитостью… на несколько дней.
Эмили молча налила себе чай. К этому замечанию нечего было добавить.

В конце августа Дилбриджи устроили званый обед, на который были приглашены Эмили и Джордж, так же как и все остальные обитатели Парагон‑уок. Приглашение также было направлено и Шарлотте.
Прошло всего десять дней с того дня, как мисс Люсинда видела призрак, и поэтому интерес Шарлотты к событию еще не успел остыть. Она даже не беспокоилась о том, как будет выглядеть. Если Эмили решит взять ее с собой, она, без сомнения, подготовит ей подходящее для события платье. Как обычно, любопытство взяло верх над гордостью, и Шарлотта, без особого смущения, снова надела одно из платьев тети Веспасии, значительно переделанное горничной Эмили. Это был богатый атлас перламутрового цвета, отделанный кружевами, хотя часть их была снята и заменена шифоном, чтобы платье не выглядело старомодным. В общем и целом, покрасовавшись перед зеркалом, Шарлотта осталась очень довольна своим видом. Было также чудесно, что ей еще должны были сделать прическу. Шарлотте никогда не удавалось уложить волосы на затылке – руки не слушались ее и не желали делать правильные движения.
– Превосходно, – сказала Эмили с сарказмом. – Кончай любоваться собой. Ты становишься тщеславной, и это тебе не идет.
Шарлотта широко улыбнулась.
– Может быть, это и не я, но чувствую я себя отлично!
Она подобрала юбки, предварительно расправив их, и последовала за Эмили вниз в фойе, где их ожидал Джордж. Тетушка Веспасия решила не посещать это событие, хотя, конечно, приглашение включало и ее.
Уже долгое время Шарлотта не посещала никаких званых обедов. В прошлом она их недолюбливала, но на этот раз чувствовала себя совершенно по‑другому. Раньше ей постоянно приходилось сопровождать маму и вынужденно красоваться перед строем молодых повес, выбирая себе возможного супруга. Сейчас Шарлотта любила Питта и уже не должна была беспокоиться, что подумает о ней общество, поэтому не особенно старалась произвести впечатление. Она могла быть совершенно естественной, а для того, чтобы быть просто наблюдателем, не требовалось никаких усилий. Трагедии, так сильно потрясшие Парагон‑уок, теперь не волновали ее, так как не затронули Эмили; а если сестра желает быть вовлеченной в местные интриги и фарсы, постоянно бурлящие здесь, то это ее личное дело.
По меркам Дилбриджей, это был небольшой обед, и только две или три новых персоны, которых Шарлотта раньше не видела. Симон Исаакс присутствовал вместе с Альбертиной Дилбридж. Леди Тамворт открыто осуждала эту пару. Сестры Хорбери были одеты в розовое, что удивительно хорошо смотрелось на мисс Лецитии.
Джессамин Нэш проплыла в серебристо‑сером и выглядела чудесно. Только она могла ухитриться вдохнуть тепло и жизнь в этот цвет, и в то же самое время сохранить его природу. На какое‑то мгновение Шарлотта даже позавидовала ей.
Затем она увидела Поля Аларика, элегантного и слегка ироничного, стоящего рядом с Селеной; его голова была чуть наклонена, чтобы лучше слышать собеседницу.
Шарлотта подняла голову повыше и подошла к ним с сияющей улыбкой.
– Миссис Монтегю, – весело сказала она. – Я так рада видеть вас. Вы отлично выглядите. – Ей не хотелось вести себя как обычно, особенно перед Алариком. Язвительный тон, может быть, и развлек бы его, но он мог и не оценить такие манеры.
Селена выглядела слегка уязвленной, по‑видимому, ожидая от Шарлотты чего‑то другого.
– Я отлично себя чувствую, спасибо, – сказала она, подняв бровки.
Женщины обменялись вежливыми ничего не значащими любезностями, но, чем внимательнее Шарлотта разглядывала Селену, тем более понимала, что она вполне искренна. Селена выглядела совершенно здоровой. Она совсем не напоминала женщину, которая недавно пострадала от насилия. Ее глаза блестели, на щеках играл нежный румянец, не являвшийся искусственным, по мнению Шарлотты. Движения ее были быстрыми, руки постоянно жестикулировали, взгляд неустанно скользил по комнате. Если это демонстрация мужества, вызов молчаливому мнению присутствующих, что женщина, над которой надругались, должна быть несчастной всю оставшуюся жизнь, тогда Шарлотта – хотя она и недолюбливала Селену – могла только восхищаться ею.
Больше Шарлотта никоим образом не намекала на этот скандал, и разговор перешел на другие темы – разные мелкие новости и направления в моде. Затем Шарлотта перешла к другим гостям, оставив Селену наедине с Алариком.
– Она выглядит удивительно хорошо, вы так не думаете? – заметила Грейс Дилбридж, легко качнув головой. – Не понимаю, как бедняжка перенесла такое испытание!
– Да, она очень мужественная женщина, – ответила Шарлотта; ей очень не хотелось хвалить Селену, но присущая ей прямота заставила ее сделать это. – Все восхищаются ею.
– Восхищаются?! – Мисс Люсинда проходила мимо, ее лицо пылало от гнева. – Вы можете восхищаться кем хотите, миссис Питт, но я называю это бесстыдством! Она позорит всех женщин. Я серьезно подумываю о том, что на следующий светский сезон мне придется поехать куда‑нибудь еще. Очень жаль, но развращенность Парагон‑уок перешла все границы моего терпения.
Шарлотта была слишком удивлена, чтобы немедленно ответить; Грейс Дилбридж, казалось, тоже не знала, что сказать.
– Бесстыдство, – повторила мисс Люсинда, уставившись на Селену, которая шла, взяв Аларика под руку, по направлению к двери в сад. Француз смеялся, но было что‑то в повороте его головы, что выдавало скорее учтивость, чем искреннее увлечение своей попутчицей. Он даже, казалось, разыгрывал какую‑то роль.
Мисс Люсинда фыркнула.
Наконец‑то Шарлотта нашлась, что ответить.
– Я думаю, что очень нехорошо так говорить, мисс Хорбери, и очень несправедливо. Миссис Монтегю была жертвой, а не преступницей.
– Полная чепуха! – Это был Афтон Нэш, бледный, глаза его блестели. – Трудно вообразить, что вы можете быть такой наивной, миссис Питт. Женские чары бывают очень действенны… для некоторых. – Он смерил ее сверху донизу презрительным взглядом, словно снимая с нее великолепный атлас и оставляя голой на рассмотрение и осмеяние другим. – Но если вы воображаете, что ваши чары настолько сильны, что способны заставить мужчину наброситься на женщину против ее желания, то вы переоцениваете свое могущество. – Он холодно улыбнулся. – Среди здешних женщин вполне хватает жаждущих острых ощущений. Они даже находят противоестественное удовольствие в насилии и в подчинении ему. Ни один мужчина не станет рисковать своей репутацией, нападая на женщину без ее согласия. Что бы она ни утверждала впоследствии.
– Какие отвратительные вещи вы говорите! – Алджернон Бернон стоял достаточно близко, чтобы услышать Нэша; теперь он выступил вперед, с лицом пепельного цвета, вся его хрупкая фигура сотрясалась. – Я требую, чтобы вы отказались от своих слов и извинились!
– Или вы… что вы сделаете? – Улыбка Афтона не изменилась. – Потребуете от меня выбирать между пистолетом и шпагой? Не смешите людей, молодой человек! Лелейте свое оскорбленное достоинство, если вам так хочется. Верьте в любую ерунду о женщинах, но не пытайтесь заставить меня верить в нее тоже!
– Порядочный человек, – Алджернон говорил, тщательно разделяя слова, – не будет говорить плохо о мертвых или оскорблять чувства людей, которые переживают горе. Не должно смеяться над человеческими слабостями и чувствами.
К удивлению Шарлотты, Афтон не ответил. Вся кровь отлила от его лица, и он смотрел на Алджернона так, как будто в комнате не существовало больше никого. Проходили секунды, и даже Алджернон, казалось, был напуган силой застывшей ненависти Афтона. Затем старший Нэш развернулся и ушел.
Шарлотта медленно перевела дыхание, не поняв, почему так испугалась. Она не понимала, что произошло. Очевидно, что также не понял этого и сам Алджернон. Он встряхнулся и повернулся к Шарлотте:
– Простите меня, миссис Питт. Уверен, что мы огорчили вас. Это не та тема, которую мы должны обсуждать в присутствии дам. Но, – он глубоко вдохнул и затем медленно выдохнул, – я благодарен вам за то, что вы защитили Селену. Ради Фанни… Вы…
Шарлотта улыбнулась.
– Я понимаю. И ни один человек, который причисляет себя к вашим друзьям, не может думать иначе.
Он немного расслабился и тихо сказал:
– Благодарю вас.
Тут подошла Эмили и тронула сестру за локоть.
– В чем дело? – озабоченно спросила она. – Со стороны это выглядело ужасно!
– Было неприятно, – согласилась Шарлотта. – Но в действительности я сама точно не знаю, что бы это значило…
– Что здесь произошло? – оборвала ее Эмили.
– Я похвалила Селену за ее храбрость, – ответила Шарлотта, глядя прямо в лицо Эмили. Ей не хотелось рассказывать все, что произошло, и сестра это поняла. Она нахмурила брови, ее настроение сразу же изменилось от гнева к замешательству.
– Да, разве это не удивительно?.. Она кажется почти… ликующей, будто бы окрыленной успехом! Как будто она одержала некую тайную победу, о которой никто из нас не знает. Она даже подружилась с Джессамин. И та подружилась с ней. Это же нелепо!
– Мне тоже не нравится Селена, – призналась Шарлотта. – Но я восторгаюсь ее силой духа. Она бросает вызов всем этим нетерпимым, высокомерным людишкам, которые утверждают, что она сама виновата в том, что с ней произошло. Тот, у кого достанет самообладания так держаться, несмотря ни на что, заслуживает похвалы.
Эмили посмотрела в другой конец огромного зала, где Селена сейчас разговаривала с Альбертиной Дилбридж и мистером Исааксом. В нескольких футах от них стояла Джессамин со стаканом шампанского в руках. Она наблюдала, как напивается Халлам Кэйли, который опустошал уже третий или четвертый стакан пунша. Выражение на лице Джессамин было неясным. Это могла быть и жалость, и презрение, или нечто совершенно не имеющее никакого отношения к Халламу. Но когда взгляд Джессамин переместился на Селену, на ее лице появилась сияющая улыбка.
Эмили покачала головой.
– Чтобы я что‑то понимала, – пробормотала она. – Может быть, я черствая, но мне ее поведение не кажется простой смелостью. Я никогда не видела Селену в таком состоянии. Возможно, я просто глупая… Но мне кажется, что это не вызов. Она довольна собой. Я могу поклясться в этом. Знаешь ли ты, что она хочет покорить мсье Аларика?
Шарлотта с раздражением посмотрела на нее.
– Конечно, знаю. Ты думаешь, я слепая и глухая?
Эмили игнорировала колкость.
– Обещай, что ты не расскажешь Томасу, или я ничего тебе не скажу.
Шарлотта сразу же пообещала. Для нее было невозможно пропустить секрет, к каким бы последствиям это ни привело.
Эмили скорчила гримасу и наклонилась к Шарлотте.
– В ночь, когда это случилось, я была первой, кто встретил ее, как ты знаешь…
Шарлотта кивнула.
– Я спросила ее открыто, кто это был. Ты знаешь, что она мне сказала?
– Конечно, не знаю!
– Она заставила меня поклясться не обвинять его, но в конце концов сказала, что это был Поль Аларик! – Эмили сделала шаг назад, чтобы посмотреть на реакцию Шарлотты.
Сначала та почувствовала отвращение – не столько к Селене, сколько к Аларику. Затем решительно отвергла эту версию.
– Это невозможно! Почему он должен нападать на нее? Селена же преследует его повсюду. Все, что он должен сделать, – это прекратить убегать, и она будет принадлежать ему, стоит ему только намекнуть! – Шарлотта знала, что это звучит жестоко, но сейчас она об этом не беспокоилась.
– Верно, – согласилась Эмили. – Что только добавляет новых загадок. Почему Джессамин это совсем не волнует? Если мсье Аларик действительно пылает такой неудержимой страстью к Селене, что он нападает на нее и насилует прямо на улице, то тогда Джессамин должна быть вне себя от гнева – разве не так? Но она не волнуется, она весела. Я вижу это по ее взгляду каждый раз, когда она смотрит на Селену.
– Так она, наверное, ничего не знает, – пришло в голову Шарлотте. Немного подумав, она продолжила: – Но насилие не есть любовь, Эмили. Это обладание. Сильный мужчина – тот, который заботится о женщине, а не тот, который заставляет ее подчиняться. Он принимает любовь, которую ему предлагают, зная: то, что он получает силой, не означает любовь. Главное в мужественности – не контроль над другими, но его контроль над собой. Любовь отдает, но также и получает, и тот, кто узнал любовь – хотя бы однажды, – видит в насилии акт слабой и эгоистичной натуры, удовлетворение сиюминутного желания. И это нисколько не привлекательно, а скорее, даже грустно.
Эмили нахмурилась, ее глаза затуманились.
– Ты говоришь о любви, Шарлотта. Я же подразумеваю физический план. Такие вещи могут и не включать в себя любовь. Возможно, там есть немного ненависти. Может быть, Селена втайне даже получает удовольствие от этой ненависти. Если по собственному желанию отдаться мсье Аларику, это будет грех. И даже если общество не обратит на это особого внимания, то друзья и семья могут осудить ее. Но если ты жертва, то тебя все прощают – по крайней мере, так тебе кажется. И если это не было столь ужасным и даже обрадовало Селену, вместо того чтобы заставить испытывать отвращение, то она достигла своей цели! На ней нет греха, и в то же время она удовлетворила свое желание.
Некоторое время Шарлотта обдумывала слова Эмили, затем отбросила и эту ужасную гипотезу. Ей не хотелось, чтобы это было правдой.
– Я не могу себе представить, что насилие доставило ей удовольствие. И почему так обрадована Джессамин?
– Не знаю, – сдалась Эмили. – Вероятно, не все так просто.
С этими словами она оставила Шарлотту и направилась прямиком к Джорджу, который безуспешно пытался успокоить Фебу, бормоча ей что‑то утешительное и явно смущая ее. Феба принялась говорить о религии, все время крутя в руках распятие. Джордж не знал, что говорить, и с облегчением вздохнул, когда подошла Эмили и повернула разговор от божественного спасения к более тривиальной теме – как натренировать хорошую служанку. Шарлотта наблюдала за сестрой с восхищением. Как мастерски она это проделала! Да, Эмили научилась многому со времен Кейтер‑стрит.
– Как вам нравится этот спектакль? – раздался за спиной Шарлотты мягкий красивый голос.
Она обернулась, слишком быстро для воспитанной дамы. Поль Аларик слегка приподнял брови.
– Действие переходит от трагедии к фарсу, не так ли? – Он медленно улыбнулся. – Боюсь, что мистер Кэйли предназначен для трагедии. Его темная сторона скоро поглотит его полностью. А бедняжка Феба – она так напугана, хотя ей нечего бояться…
Шарлотта пришла в замешательство. Она была не готова обсуждать с ним разыгрывающееся перед их глазами действие; даже не была уверена, говорит ли он серьезно или просто играет словами. Она искала ответ, который не выдал бы ее неуверенность.
Француз ждал, не сводя с Шарлотты взгляд темных глаз – нежных, но без открытой чувственности, которую она всегда мысленно ассоциировала с южанами. Казалось, Аларик без всякого усилия читает ее мысли.
– Откуда вы знаете, что ей нечего бояться?
Его улыбка стала шире.
– Дорогая Шарлотта, я знаю, чего она боится. Такой угрозы не существует – по крайней мере, не на Парагон‑уок.
– Тогда почему вы не скажете ей об этом? – рассердилась Шарлотта, сочувствуя Фебе.
Аларик терпеливо продолжал смотреть на нее.
– Потому что она не поверит мне. Так же, как и мисс Люсинда Хорбери, Феба себя уже убедила.
– Вы имеете в виду призрак, привидевшийся мисс Люсинде? – Она почувствовала огромное облегчение.
Француз громко рассмеялся.
– Я нисколько не сомневаюсь: она что‑то видела. В конце концов, если мисс Люсинда будет совать свой целомудренный нос в дела других людей, то у кого‑нибудь из них возникнет желание отомстить, подставив под этот самый нос нечто нелицеприятное. Полагаю, что зеленый монстр был как нельзя кстати.
Шарлотте хотелось возразить ему, но еще больше ей хотелось ему верить.
– Это очень безответственно, – сказала она, как ей казалось, очень жестко. – Бедная женщина могла бы получить апоплексический удар.
Поля это не тронуло ни на миг.
– Сомневаюсь. Думаю, что она очень крепкая пожилая леди. Ее перманентное негодование держит ее в хорошей форме. Даже если все, что требуется, – это знать, где и что происходит.
– Вы знаете, кто это был? – спросила Шарлотта.
Его глаза округлились.
– Понятия не имею, что там произошло. Простая дедукция.
Шарлотта не знала, что еще сказать. Ее очень нервировало само его присутствие рядом. Аларику не нужно было говорить с ней или даже прикасаться – Шарлотта все равно не видела никого в этой комнате, кроме него.
Нападал ли он на Фанни, а затем и на Селену? Или это был кто‑то еще, а Селена просто приняла желаемое за действительное? Шарлотта могла бы понять это. Но тогда происшествие выходило из разряда грязных, но тривиальных, и попадало в разряд опасных.
Было бы нечестно притворяться, даже перед самой собой, что присутствие Аларика совершенно не вызывает в ней волнения. Было ли это бессознательное ощущение его силы, которое очаровывало ее? Правда ли то, что женщины в глубине своей души желают насилия? Действительно ли все они, включая и ее, жаждут его?
«Там женщина о демоне‑любовнике рыдала…» – строчка из известной поэмы Кольриджа, безобразная, но соответствующая случаю, крутилась в ее голове. Шарлотта попыталась прогнать ее, заставив себя улыбнуться, но улыбка получилась какой‑то искусственной, гротескной.
– Я не знаю никого, кто мог бы одеться в такой нелепый наряд, – сказала она, пытаясь говорить легко, непринужденно. – Похоже на заблудшее животное рядом с развесистой веткой кустарника в газовом освещении.
– Может быть, – мягко промолвил Аларик. – Не буду с вами спорить.
Им не дали продолжить разговор подошедшие сестры Хорбери и миссис Тамворт, наряды которых и бросились в глаза Шарлотты.
– Добрый вечер, мисс Хорбери, леди Тамворт, – Шарлотта была вежлива.
– Как, вы решились прийти? – встрял Аларик.
Шарлотта попыталась наступить ему на ногу.
Мисс Люсинда покраснела. Она не одобряла француза, он ей не нравился, но она не могла отказаться от саморекламы.
– Это был мой долг, – грустно промолвила она. – И я не буду возвращаться домой одна. – Она посмотрела прямо ему в лицо широко раскрытыми бледно‑голубыми глазами. – Я не настолько глупа, чтобы ходить по Парагон‑уок без сопровождения!
Шарлотта заметила, как красивые брови Аларика слегка приподнялись. Она точно знала, о чем он думает. Ей безумно захотелось хихикнуть. Сама мысль о том, что какой‑либо мужчина, а тем более Поль Аларик, по собственному желанию будет приставать к мисс Люсинде, казалась абсурдной.
– Очень мудро, – согласился француз, встречая ее вызывающий взгляд. – Сомневаюсь, что кто‑нибудь будет настолько безрассуден, что нападет на вас троих.
Люсинда заподозрила, что он посмеивается над ней, но так как она не видела в этом ничего смешного, то отмела эту мысль, как незаслуживающую внимания иностранную шутку.
– Конечно, нет, – с энтузиазмом согласилась леди Тамворт, – мы могли бы многого достичь, если бы мы объединили наши усилия. Сколь многое должно быть сделано для сохранения нашего общества! – Она со злобой посмотрела на стоящего в отдалении Симона Исаакса, который как раз в этот момент приблизил свое сияющее лицо к головке Альбертины Дилбридж. – И мы должны поторопиться, если хотим преуспеть! По крайней мере, этот противный мистер Дарвин уже умер и не может больше навредить нам.
– Если идея опубликована, леди Тамворт, автора может и не быть в живых, – заметил Аларик, – так же, как однажды уроненное в почву семя более не нуждается в сеятеле, чтобы дать всходы.
Леди Тамворт посмотрела на него с неприязнью.
– Конечно, вы не англичанин, мсье Аларик. Мы не можем ожидать от вас понимания англичан. И не будем принимать всерьез такое богохульство.
Аларик изобразил невинность.
– Разве мистер Дарвин не был англичанином?
Леди Тамворт пожала плечами.
– Я ничего о нем не знаю и знать не хочу. Такие люди не представляют никакого интереса для порядочных людей.
Аларик проследил за направлением ее взгляда.
– Уверен, что мистер Исаакс был бы согласен с вами. – Легкая улыбка заиграла на его губах. Шарлотта вновь подавила хихиканье, притворившись, что собирается чихнуть. – Иудейская религия, – продолжил Аларик, избегая ее взгляда, – не поощряет революционные теории мистера Дарвина.
К ним подошел Халлам Кэйли. Лицо отяжелевшее, в руке – новый бокал.
– Нет, – он смотрел на Аларика с неприязнью. – Каждая мразь считает, что создана по образу и подобию Бога. Я думаю, что обезьяна более подходит на роль образца.
– Не хотите ли вы сказать, что мистер Исаакс – христианин? – взнуздала своего конька леди Тамворт.
– Иудей, – ясно и четко выговаривая слова, ответил Халлам и отпил из бокала. – Сотворение мира описано в Ветхом Завете. Вы читали его?
– Я принадлежу англиканской церкви, – твердо произнесла она. – И не читаю иностранных учений. Именно они наносят основной вред обществу. Много новой иностранной крови. Появляются какие‑то новые имена, про которые я никогда не слыхала, когда была девочкой… Невоспитанные… Только бог знает, откуда они приходят!
– Вряд ли новые, мадам. – Аларик стоял так близко к Шарлотте, что, казалось ей, она могла чувствовать исходящее от него тепло через тонкий атлас своего платья. – Предки мистера Исаакса ведут свой род от Авраама, а Авраам – от Ноя, и так до Адама.
– И далее до бога. – Халлам опустошил свой бокал и уронил его на пол. – Безупречно! – Он с триумфом посмотрел на леди Тамворт. – Мы на этом фоне выглядим как незаконнорожденные, не так ли? – Он громко рассмеялся и отвернулся.
Леди Тамворт вся тряслась от гнева. Было слышно, как у нее клацают зубы. Шарлотта почувствовала жалость к ней. Мир вокруг леди Тамворт менялся, а она не понимала этого; в новом мире для нее не было места. Она походила на одного из динозавров мистера Дарвина, опасного и нелепого.
– Мистер Кэйли слишком много выпил, – сказала ей Шарлотта. – Вы должны извинить его. Он не намеревался оскорбить вас.
Но леди Тамворт не успокоилась. Она не умела прощать.
– Он отвратителен! Наверное, общаясь с людьми, подобными этому типу, мистер Дарвин и приобрел свои идеи… Если он не уходит, тогда я уйду.
– Вы не будете возражать, если я провожу вас домой? – сразу же спросил Аларик. – Не думаю, что мистер Кэйли собирается уходить.
Леди Тамворт посмотрела на него недружелюбно, но заставила себя вежливо отказаться.
Шарлотта с трудом подавляла душащий ее смех, прикрывая лицо руками.
– Вы были совершенно ужасны! – сказала она французу, в то же время злясь на себя за свой смех. Ей было очень неловко веселиться в такие моменты, когда на самом деле она испытывала страх и волнение.
– Шарлотта, у вас нет исключительного права на веселье, – тихо сказал он ей. – Вы должны позволить мне тоже развлечься.

Через несколько дней Шарлотта получила записку от Эмили, написанную в спешке и некотором волнении. Находясь под впечатлением от слов, однажды сказанных Фебой, Эмили теперь была абсолютно убеждена, что, несмотря на ее самоуверенные суждения, мисс Люсинда была права и на Парагон‑уок действительно происходит что‑то необычное. Нынче, писала сестра, у нее появились некоторые дельные мысли, как можно докопаться до природы этих явлений, особенно если они как‑то связаны со смертью Фанни и с исчезновением Фулберта.
Конечно, Шарлотта тут же загорелась, пристроила Джемайму к соседям, и уже в одиннадцать часов утра стояла у дверей Эмили. Та появилась одновременно с горничной и буквально втащила Шарлотту в комнату для утренних занятий.
– Люсинда права, – торопливо заговорила Эмили. – Она, конечно, противная старуха, но ей очень хочется раскрыть еще какой‑нибудь секрет, чтобы она могла рассказывать об этом всем в округе и чувствовать себя в центре внимания. Она будет пережевывать эту историю до конца нынешнего светского сезона. Но Люсинда ничего не раскроет, потому что она идет по неправильному пути!
– Эмили! – Шарлотта крепко сжала ее руку. Сейчас она могла думать только о Фулберте. – Ради бога, не торопись. Посмотри, что случилось с Фулбертом!
– Мы не знаем, что с ним случилось, – Эмили резко вырвала руку. – Но я хочу узнать это. А ты не хочешь?
Шарлотта колебалась.
– Как?
Эмили почувствовала запах победы. Она не торопила события – и попыталась немного подольститься к сестре.
– Ты предлагала… Я вдруг поняла, что ты была права. Томас не может пойти таким же путем, как мы. Все это должно происходить в рамках обычной болтовни…
– Кто? – спросила Шарлотта требовательным тоном. – Эмили, говори яснее, или я сейчас взорвусь!
– Служанки! – Эмили подалась вперед, ее лицо сияло. – Служанки замечают все, а потом разбалтывают друг другу. Возможно, они не понимают значения увиденного, но мы‑то сможем понять.
– Но Томас… – начала Шарлотта, хотя и понимала, что Эмили права.
– Чепуха! – отмахнулась сестра. – Ни одна служанка не пойдет в полицию.
– Но мы не можем просто так пойти расспрашивать чужих служанок!
– Как ты не понимаешь? – рассердилась Эмили. – Я не буду столь прямолинейной. Я пойду по совершенно другому поводу – за рецептом блюда, которое мне понравилось, или же со старыми платьями, которые я приготовила для служанки Джессамин…
– Это невозможно, – испугалась Шарлотта. – Джессамин отдаст ей свои собственные старые вещи. У нее их, наверное, дюжины. Ты не сможешь объяснить причину…
– Нет, смогу. Джессамин никогда не отдает свои старые платья. Она вообще никогда ничего не отдает. Приобретя что‑то однажды, она либо использует эту вещь, либо сжигает. Никто не может пользоваться ее вещами. Кроме того, у ее горничной приблизительно те же размеры, что и у меня. Я приготовила для нее прошлогоднее муслиновое платье, оно ей отлично подойдет. Она будет носить его по выходным дням. Мы сможем пойти туда, когда я узнаю, что Джессамин отсутствует.
Шарлотта сомневалась в этой, по ее мнению, авантюре, боясь, что та с треском провалится, но так как Эмили в любом случае была намерена идти, у Шарлотты не было сил противиться собственному любопытству.
Она недооценила Эмили. Пусть в доме Джессамин они не узнали ничего ценного, но служанка была так рада платью, что расспросы прошли как по маслу – так, обычная приятная болтовня без особой цели.
Они пошли дальше к дому Фебы, прибыв в тот самый час, когда хозяйки не было дома, и узнали о составе великолепного лака для мебели, имеющего потрясающий запах. Оказалось, что Феба посещает местную церковь в очень необычное время – поздно вечером, довольно часто, почти через день.
– Бедное создание, – сказала Эмили, когда они вышли из дома. – Я думаю, что из‑за всех этих трагедий она немного повредилась умом. Уж не знаю, молится ли она за упокой души Фанни…
Шарлотта не могла взять в толк, почему надо молиться за мертвых, но понимала людей, тянущихся к покою в тихом месте, где в течение многих столетий царили вера и простота. Она была рада, что Феба открыла для себя такое место, и если это успокаивало ее, помогая избавляться от ужасных наваждений, посещавших ее, то тем лучше для бедняжки.
– Я собираюсь пойти поговорить с кухаркой Халлама Кэйли, – объявила Эмили. – Погода сегодня переменилась, и мне холодно, хотя я тепло оделась. Надеюсь, что мы не сглазили погоду, ведь светский сезон еще далек от окончания.
Действительно, дул западный ветер и было прохладно, но Шарлотту совершенно не интересовала погода. Она потуже затянула шаль и продолжала идти рядом с Эмили.
– Ты не можешь просто так прийти и попросить разрешения поговорить с кухаркой. Какой у тебя предлог для визита к нему? Мистер Кэйли либо станет подозревать тебя в чем‑то, или сочтет тебя невоспитанной.
– Его не будет дома! – воскликнула Эмили. – Я же говорила тебе, что расчетливо выбираю время. Его кухарка не сумеет приготовить пристойные пирожные даже под страхом смерти, а тем, что у нее получается, можно подковывать лошадей. Вот почему Халлам всегда ест пирожные вне дома. Но она гениально готовит соусы. Я попрошу у нее рецепт, чтобы удивить тетушку Веспасию. Это польстит ей, и тогда я смогу перейти к обычной болтовне. Я убеждена: Халлам знает, что происходит вокруг. Последние несколько месяцев он ведет себя как человек, преследуемый тяжкими, неотвязными мыслями. Я считаю, что он также чего‑то боится, как и Феба.
Сестры подошли к двери. Эмили немного отпустила шаль, чтобы выглядеть более элегантно, поправила шляпку и потянула за шнурок звонка.
Дворецкий открыл дверь сразу же. Его лицо вытянулось от удивления, когда он увидел двух женщин без сопровождения.
– Леди… Леди Эшворд! Прошу прощения, мэм, но мистера Кэйли нет дома. – Он игнорировал Шарлотту, не зная, кто она, и, видимо, решил, что достаточно поприветствовать Эмили.
Та обезоруживающе улыбнулась.
– Как неудачно. Я хотела поговорить с ним, не будет ли он так любезен и разрешит мне поговорить с вашей кухаркой… миссис Хит, не так ли?
– Миссис Хит? Да, миледи…
Эмили подарила дворецкому сияющий взгляд.
– Ее соусы знамениты на весь квартал, и, так как у нас остановилась на светский сезон тетушка моего мужа, леди Камминг‑Гульд, я хотела угостить ее чем‑нибудь особенным. У меня отличная кухарка, но… я знаю, что это очень большое одолжение, но не будет ли миссис Хит так щедра, чтобы поделиться с нами рецептом? Конечно, сваренный кем‑то другим, этот соус не будет таким совершенным, но все равно он будет исключительным. – Она с надеждой посмотрела на дворецкого.
Тот растаял. Это было его королевство, и все это понимали.
– Если вас не затруднит подождать в гостиной, миледи, я попрошу миссис Хит подняться и поговорить с вами.
– Спасибо. Я буду вам очень обязана. – Эмили вошла в гостиную, Шарлотта следовала за ней.
– Ты видишь! – с триумфом воскликнула Эмили, когда они сели и дворецкий удалился. – Все, что требуется, – небольшая предварительная подготовка.
Когда пришла миссис Хит, сразу же стало ясно, что она горит желанием погреться в лучах славы. Так что переговоры обещали быть долгими. Миссис Хит хотела получить все мыслимые и немыслимые комплименты, прежде чем поделиться секретом своего творения. Было также очевидно, что она обязательно им поделится. Предвкушение удачи уже блестело в ее глазах.
Они уже почти заканчивали, когда на лестнице раздался бешеный топот. Через несколько секунд в комнату ворвалась маленькая чумазая служанка; ее чепчик съехал набок, руки были черными от сажи.
Миссис Хит была разъярена. Она набрала дыхания, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, но девушка заговорила раньше.
– Миссис Хит, пожалуйста, дайте сказать! Загорелся камин в зеленой комнате! Я разожгла огонь, чтобы избавиться от запаха, как вы мне велели; но теперь все в дыму, и я не могу выгнать его из комнаты.
Миссис Хит и Эмили смотрели друг на друга в оцепенении.
– Вероятно, в камине птичье гнездо, – предположила Шарлотта; со времени своего замужества она научилась разбираться в таких делах, поскольку не раз вызывала трубочиста. – Не открывайте окна, или получится сквозняк и все действительно загорится. Принесите щетку с длинной ручкой, и мы попытаемся достать то, что забило дымоход.
Служанка застыла, не зная, слушаться ли ей незнакомку или нет.
– Поворачивайся, девочка! – Миссис Хит решила, что сама дала бы те же советы, если бы хорошие манеры не удержали ее от того, чтобы заговорить первой. – Не знаю, почему ты должна спрашивать меня!
Эмили воспользовалась случаем, чтобы продолжить общение, несвоевременно прерванное домашней катастрофой.
– Нам, наверное, лучше пойти посмотреть, не можем ли мы помочь. Если что‑нибудь будет сделано неправильно, то может начаться настоящий пожар.
И не дожидаясь согласия, Эмили выбежала из комнаты и последовала за мчащейся вверх по лестнице служанкой. Шарлотта побежала за ними – в основном из любопытства; ей хотелось посмотреть дом, а заодно послушать продолжение разговора, – хотя она и не разделяла ожиданий Эмили.
Зеленая спальня была полна дыма, который тут же, как только они открыли дверь, полез им в горло.
– О! – Эмили закашлялась и сделала шаг назад. – Это ужасно. Должно быть, очень большое гнездо.
– Принеси воду и залей огонь, – резко сказала служанке Шарлотта. – Принеси кувшин из ванной комнаты, да побыстрее. После этого мы сможем открыть окна.
– Да, мэм.
Девушка убежала. Теперь она боялась, что в случае пожара во всем будут винить ее.
Эмили и миссис Хит стояли рядом – кашляющие, но довольные, что Шарлотта взяла командование на себя.
Вернувшаяся служанка протянула Шарлотте кувшин; глаза у несчастной девушки были огромными от испуга. Миссис Хит открыла дверь. Когда она не увидела пламени, ее решимость окрепла; она взяла у Шарлотты кувшин, шагнула вперед и с силой выплеснула воду на каминную решетку. Ударила струя пара, швырнувшая заряд сажи прямо на белоснежный фартук кухарки. Та отпрыгнула, испуганная и взбешенная одновременно. Служанка с трудом сдержала смех, притворяясь, что подавилась.
Однако теперь камин успокоился, зияя черной дырой; только тонкие струйки воды, смешанные с сажей, стекали в центр очага.
– Ну что ж! – решительно сказала миссис Хит.
У нее были особые отношения с камином; она не позволит ему издеваться над ней, особенно перед гостями и ее собственной служанкой. Кухарка схватила щетку, которой девочка подметала пол, и подошла к дымоходу. Быстрым вращательным движением она воткнула ее рукоятку в широкое горло дымохода – и тут же наткнулась на непроходимое препятствие. Ее лицо изменилось от удивления.
– Ужасно большое гнездо! Не удивлюсь, если в нем еще и птица сидит. Вы были правы, мисс. – Она снова с силой ткнула вверх – и снова вниз посыпалась сажа. Миссис Хит выругалась.
– Попытайтесь ткнуть с одной стороны и посмотреть, нельзя ли расшатать его, – предложила Шарлотта.
Эмили внимательно наблюдала за ними. Вдруг ее носик сморщился.
– Пахнет отвратительно, – сказала она. – Никогда не думала, что мокрая зола такая… тошнотворная!
Миссис Хит направила ручку щетки поближе к краю дымохода и со всей силы повернула ее. Вниз обрушилась новая порция сажи, раздался Царапающий звук – а затем, очень медленно, вниз по дымоходу заскользило и упало в сырой камин, в позе распростертого орла, тело Фулберта Нэша. Оно было черно от сажи и дыма, и уже объедено личинками насекомых. Запах стоял невыносимый.

Глава 9

Питт не чувствовал никакого удовлетворения оттого, что тело Фулберта наконец‑то обнаружилось и загадка его исчезновения была разрешена. Он и раньше не сомневался в том, что Фулберта уже нет в живых. Но глубокая ножевая рана на спине исключала возможность самоубийства. И потом, кто‑то же избавился от тела, затолкав его в дымоход камина. Томас не мог придумать ни одной причины, по которой невиновный человек мог бы совершить такое. За исключением, может быть, Афтона Нэша, чтобы скрыть вину своего брата. Для всех остальных самоубийство Фулберта было бы отличным ответом на вопрос, кто изнасиловал и убил Фанни.
Фулберт был мертв уже долгое время – наверное, с той самой ночи, когда исчез. Тело разложилось на летней жаре и было изъедено личинками насекомых. Это означало только одно: Фулберт не мог напасть на Селену, потому что к этому времени его уже не было в живых.
Налицо было еще одно убийство.
Тело положили в закрытый гроб и унесли. Затем Питт в который раз приступил к уже ставшему рутинным опросу обитателей Парагон‑уок. Халлам Кэйли ждал своей очереди. Выглядел он ужасно: лицо серое, покрытое испариной; руки дрожали так сильно, что стакан стучал о зубы.
Питт и раньше видел людей в шоке. Ему приходилось наблюдать их реакцию, когда они встречались лицом к лицу с кошмаром, или были виновны в преступлении, или сокрушены горем. Он так и не научился отличать один вид шока от другого. Глядя теперь на Кэйли, он не мог сказать, что чувствовал этот человек, за исключением того, что он был полностью раздавлен и скверно выглядел. Питт молча разглядывал его и думал, какие вопросы имеет смысл задавать. Чувство жалости заполнило его, и все происходящее стало терять смысл.
Наконец Халлам поставил стакан на стол.
– Ничего не понимаю, – сказал он безнадежно. – Видит бог, я не убивал его.
– Зачем он пришел сюда? – спросил Питт.
– Он не приходил! – Халлам повысил голос. Он не мог контролировать себя. – Я никогда не видел его здесь! Я не знаю, какая дьявольщина произошла у меня в доме!
Питт и не ожидал от него признания – по крайней мере, не сейчас. Может быть, Кэйли один из тех людей, которые будут отрицать все, даже припертые к стенке доказательствами? Или (было ли такое мыслимо?) он действительно ничего не знал? Питт должен будет также поговорить со всеми слугами. Это может оказаться долгим и неприятным делом. Обнаружение виновного – всегда трагический процесс. Когда Томас только начал служить в полиции, он думал, что это будет бесстрастная работа, решение головоломок. Теперь он знал, что все обстоит совершенно иначе.
– Когда вы последний раз видели мистера Нэша? – спросил он.
Халлам взглянул с удивлением, глаза налились кровью.
– Боже милостивый, я не знаю! Это было несколько недель назад! Я не помню, когда видел его, но точно не в день, когда он был убит. Я помню это наверняка!
Питт слегка приподнял брови и спросил:
– Вы полагаете, что он был убит в тот день, когда исчез?
Халлам пристально посмотрел на него. Краска залила его лицо, затем полностью исчезла. Над верхней губой выступили капли пота.
– А разве не так?
– Я полагаю, что так, – устало сказал Питт. – Сейчас невозможно сказать наверняка. Тело могло находиться в дымоходе довольно долго, пока никто не пользовался этой комнатой. Запах, конечно, был бы гораздо хуже… Вы давали распоряжение служанкам убраться здесь?
– Ради всех святых! Я не веду домашнее хозяйство. Они убираются, когда хотят. Вот для чего у меня слуги – я не должен думать о домашних делах.
Его ни к чему было спрашивать, имел ли кто‑либо из прислуги более неофициальное или даже близкое знакомство с Фулбертом. Все это уже спрашивалось – и, как и следовало ожидать, отрицалось.
Форбс обнаружил новый факт, заслуживающий внимания, – вернее, новое показание. Теперь дворецкий признался, что он открывал дверь Фулберту после обеда в день его исчезновения. Халлама в доме не было. Фулберт пошел наверх, сказав, что хотел бы поговорить с камердинером. Дворецкий полагает, что он ушел незамеченным; теперь стало очевидным, что это не так. Слуга извинился за ложь, которую произнес, когда его допрашивали в первый раз, объяснив, что не считал это важным и не желал усложнять жизнь хозяину такими случайными совпадениями. Естественно, он также боялся быть уволенным.
Расспросы остальных слуг завели в безнадежный тупик. Камердинер отрицал, что он видел Фулберта, и ничего нельзя было доказать. Форбс утверждал, что между камердинером и дворецким царили постоянное соперничество и давняя вражда, и невозможно было определить, кому верить. Из предыдущих показаний слуг, даже если кто‑то из них лгал, можно было вполне сделать вывод, что любой из мужской прислуги мог убить Фанни, но ни один из них не мог напасть на Селену.
В конце концов, Питт пошел в полицейский участок, предварительно приказав констеблю постоянно следить за тем, чтобы ни один из челяди не покидал Парагон‑уок. Все эти события словно оставили неприятный привкус во рту. Томас уже задал все возможные вопросы, которые могли бы что‑нибудь прояснить.
Фулберт был похоронен сразу же. Церемония вышла скромной и мрачной, как если бы ужасно изуродованное тело было у всех на виду, хотя на самом деле его хоронили в закрытом гробу.
Питт тоже посетил похороны – на этот раз не из жалости к усопшему, а потому что хотел присмотреться к присутствующим. Шарлотта не пришла, Эмили тоже. Обе еще страдали от пережитого ужаса. Кроме того, Шарлотта почти не знала покойного, и ее присутствие рассматривалось бы не столько как уважение к Фулберту, а скорее как любопытство. Беременность Эмили давала ей удобную отговорку, чтобы остаться дома. Джордж, мрачный, с бледным лицом, весь какой‑то съежившийся, был единственным представителем семьи Эшвордов на похоронах.
Питт занял у кого‑то черное пальто, чтобы прикрыть свою разноцветную одежду, и осмотрительно стоял сзади, под тисами, надеясь, что никто не обратит на него внимания; а если и бросят случайный взгляд в его сторону, то сочтут его служащим из похоронного бюро.
Томас ждал прибытия похоронного кортежа. Черный креп развевался на ветру. Никто не произнес ни звука, кроме священника, чей мелодичный голос летел над комьями засохшей глины и над усыхающей травой между могилами.
Здесь не было женщин, за исключением родственниц Фулберта – Фебы и Джессамин Нэш. Первая выглядела ужасно. Ее руки и лицо были пепельного цвета, под глазами залегли темные круги. Она стояла сгорбившись, и со стороны ее можно было принять за старуху. Питт видел раньше детей, привыкших к жестокому обращению, – с таким же потухшим взглядом, напуганных и ожидающих очередного удара.
Джессамин выглядела совершенно по‑иному: спина прямая, как у солдата, подбородок высоко поднят; даже колышущаяся черная вуаль не могла скрыть белизны ее кожи и яркости глаз, устремленных на ветви тиса в дальней стороне кладбища, где Парагон‑уок упирался в покойницкую. Единственное, что выдавало ее эмоции, были судорожно стиснутые в кулаки пальцы – настолько крепко сжатые, что если бы не перчатки, то наверняка ногти пронзили бы кожу.
Все мужчины квартала были в наличии. Питт изучал их одного за другим. Память представляла его внутреннему взору все, что он знал о каждом. Томас искал мотивы, неясности и несостыковки – все, что могло бы натолкнуть его на ответ.
Фулберт был убит потому, что знал, кто изнасиловал Фанни, а затем Селену (если это был один и тот же человек). Наверняка никакой другой причины не могло быть. На Парагон‑уок не существовало никакого другого секрета, за который стоило убивать.
Мог ли это быть Алджернон Бернон? Требовались большая сила и точность, чтобы нанести единственный удар ножом. Теперь он с мрачным лицом стоял на краю раскрытой могилы. Маловероятно, что он думал о Фулберте; скорее, о Фанни. Любил ли он ее? Какое бы горе ни переживал сейчас Алджернон, оно было спрятано под маской хорошего воспитания, создаваемой многими поколениями. Джентльмены не должны показывать свои чувства. Это считалось неприличным, женственным. Даже умирать джентльмен должен с достоинством.
Кто соглашается на столь долгую помолвку? Если бы Алджернон так сильно пылал страстью к Фанни, мог бы он настоять, чтобы свадьба состоялась поскорее? Много женщин выходят замуж в возрасте Фанни или даже еще раньше. В этом не было бы ничего поспешного или непристойного. Глядя теперь на угрюмое лицо Алджернона, Питт с трудом представлял, что в нем заключена неуправляемая страсть.
Рядом с ним стоял Диггори Нэш, близко к Джессамин, но не касаясь ее. Конечно, она не выглядит как женщина, которая нуждается в поддерживающей руке; это истолковывалось бы почти как дерзость, как вторжение в личные пределы, если бы такая поддержка была ей предложена. Джессамин стояла отдельно от всех, и какие чувства ее обуревали, не мог предположить никто, даже муж.
Знала ли она что‑то о Диггори, чего не ведал никто другой? Питт рассматривал его из своего укрытия под тисом. У среднего Нэша было не такое пропорциональное лицо, как у Афтона, но гораздо теплее. Сейчас он не смеялся, но его лицо, казалось, до сих пор хранило складки от смеха. И эти мягкие линии рта… Может быть, у него не было энергии Афтона? Могли ли слабость к женщинам и годы легкого удовлетворения желаний привести его к роковой ошибке в темноте – изнасилованию сестры и убийству, чтобы это скрыть?
Но, судя по его характеру, он бы наверняка давно выдал себя. Чувство вины и ужас содеянного разбили бы его, он не смог бы от них укрыться; эти муки не позволяли бы ему уснуть, и все закончилось бы трагически. Все расспросы Форбса не обнаружили ни единой жалобы служанок на поведение Диггори.
Нет, Питт не мог поверить, что Диггори был не таким, каким казался.
А Джордж? Томас знал теперь, почему лорд Эшворд давал такие уклончивые ответы в начале следствия. Он просто был сильно пьян и не мог вспомнить, где был… и слишком обескуражен, чтобы в этом признаться. Возможно, испуг пошел ему на пользу – во всяком случае, ради Эмили.
Фредди Дилбридж. Он сейчас стоял спиной к Питту, но Томас наблюдал за ним, когда тот шел по тропинке за гробом. Выражение его лица было озабоченным, скорее растерянным, чем горестным. Если в нем и был страх, то скорее от неизвестности или невысказанности; во всяком случае, не страх человека, которому точно известно, что случилось, кто в этом виноват и какое наказание за это последует.
И еще было что‑то во Фредди, что тревожило Питта, – вот только непонятно, что именно. Его распутные вечеринки?.. Их посещали люди, которым все время было скучно, которым не нужно было зарабатывать себе на хлеб или даже управлять своей собственностью, у которых не имелось никаких амбиций. Их главным развлечением было удовлетворение желаний – своих или, что более экстравагантно, чужих. Болезненное любопытство к делам окружающих, вплоть до подсматривания и подслушивания – только ради того, чтобы потом шантажировать их, или просто потешить чувство собственного превосходства – не было чем‑то новым в этих кругах.
Впрочем, образ, обрисовавшийся таким образом в мозгу Томаса, скорее подходил Афтону Нэшу. В нем чувствовалась жестокость и нетерпимость к слабостям других, особенно сексуальным. Это был человек, который мог успешно сталкивать людей друг с другом, отбирая их по качествам, которые он сам презирал, для того чтобы насладиться властью над окружающими.
Питт не мог припомнить, к кому еще он питал такую антипатию. Заложника своей собственной вины, неважно насколько большой, он мог бы и пожалеть. Но находить радость в охоте за слабостями ближних было выше понимания Томаса, и в нем не было никакого сочувствия к таким хищникам.
Афтон стоял у могилы, в изголовье гроба. Его взгляд, устремленный на священника, был мрачным и жестким. За одно короткое лето он схоронил сестру и брата… Были ли все эти преступления на его совести? Тогда он – монстр, изнасиловавший и убивший свою собственную сестру, а затем заколовший ножом брата, чтобы скрыть свой ужасный секрет. Может быть, именно поэтому Феба, не в силах пережить ужас происходящего на ее глазах, постепенно переходит от обычной странности к сумасшествию? Боже милостивый, если все было так, как думал Питт, то он обязан схватить Афтона, доказать его вину и убрать негодяя отсюда как можно скорее. Томаса никогда не привлекали сцены казни через повешение. Да, это обычное дело, часть механизма, с помощью которого общество очищалось от болезней, и тем не менее Питт находил это зрелище отталкивающим. Он слишком много знал об убийствах, о страхе или сумасшествии, которые становились их причиной. Он хорошо помнил тошнотворный запах всеуничтожающей нищеты, запах смерти от болезней и голода в нищенских притонах, – те же убийства, но «чистыми руками», которые общество и бизнес просто не замечали. Смерть от голода зачастую случалась всего лишь в ста ярдах от смерти от переедания.
И еще Питт чувствовал: если бы Афтон оказался виновен, Томас мог бы послать его на виселицу без сожаления.
Был на кладбище и француз, Поль Аларик… если, конечно, он был французом. Может быть, он прибыл сюда из одной из африканских колоний? Аларик вел себя слишком спокойно, слишком противоречиво и в то же время утонченно, чтобы жить в заснеженных и суровых канадских провинциях. В нем было что‑то невероятно старомодное. Питт не мог представить его принадлежащим к Новому Свету. Все в Аларике говорило о минувших веках цивилизации, о глубоких культурных корнях, о богатстве прошедшей истории.
Сейчас он стоял с опущенной черноволосой головой, стройный и красивый даже в этом месте скорби. Его лицо выражало уважение к умершему вежливое почитание традиций. Только ли для этого он появился здесь? Питт знал, что ни в каких особенных отношениях с Фулбертом он не состоял – так, просто соседи.
А если Аларик великолепный актер? Могло ли скрываться в нем такое мощное буйство плоти, которое заставило бы его, несмотря на интеллигентность, напасть сначала на Фанни, а затем на так сильно желающую его Селену? Или Селена перестала желать его, когда дело подошло к кульминации? Питт не должен забывать и об этом. Его работа подразумевала рассмотрение всех вариантов и версий, какими бы маловероятными они ни были. Но еще Томас не мог поверить, что Аларик был таким разным при каждом своем появлении в обществе. За годы изучения людей инспектор научился искусно оценивать их и знал, что большинство из них не могут скрыть свою натуру от умелого наблюдателя, который прислушивается к каждой фразе, присматривается к еле заметным движениям глаз и рук, замечает мельчайшие проявления хитрости, тщеславия, жадности, амбициозности, эгоизма… Возможно, что Аларик – соблазнитель, но в то, что он насильник, Питт поверить не мог.
Оставался только Халлам Кэйли. Он стоял у могилы, напротив Джессамин, и, не отрываясь, смотрел на нее. Затем оба они одновременно начали бросать землю в могилу. Тяжелые глиняные комья стучали по крышке гроба, издавая глухой звук, как будто бы внутри его было пусто.
Официальный ритуал похорон закончился, и все по очереди, друг за другом, начали медленно отходить в сторону. Дальнейшее было делом могильщиков – заполнить могилу доверху землей и утрамбовать ее. В воздухе повисла завеса мелкого моросящего дождя, от которого дорожки стали скользкими.
Халлам шел позади Фредди Дилбриджа. Питт вышел из своего тисового убежища, стараясь держаться рядом с обитателями Парагон‑уок, и увидел лицо Халлама. Тот выглядел как человек из кошмарного сна: оспины на коже, казалось, стали глубже, лицо было мертвенно‑бледным и покрыто каплями пота. Веки распухли, и даже с такого неблизкого расстояния Питт заметил нервное подергивание его верхней губы. Что мучило Кэйли? Неумеренные возлияния? Если так, то какие душевные муки заставляют его пить? Наверняка потеря жены не могла разрушить его до такой степени. Из того, что узнали Питт и Форбс, опрашивая соседей и слуг, их брак был не более чем обычной заботой друг о друге, но уж никак не безрассудной страстью, настолько сильной, чтобы разрушить человека.
Чем больше Питт думал об этом, тем менее вероятным ему казалось, что эти убийства совершил Халлам. Он лишь пил больше других, начиная с прошлого года – и, конечно, не с того времени, когда умерла его жена. Что же случилось год назад? Пока Питт не узнал этого.
Теперь Томас шел совсем рядом с процессией. Внезапно Халлам повернулся и увидел инспектора. Его лицо исказилось от страха, как будто камень на могиле, мимо которой он сейчас шел, был его собственным, и он прочел на нем свое имя. Кэйли немного помялся на месте, глядя на Питта, пока с ним не поравнялась Джессамин; ее бесстрастное лицо ничего не выражало.
– Пойдемте, Халлам, – тихо сказала она. – Не обращайте на него внимания. Он здесь по долгу службы, это ничего не значит. – Ее голос был тихим, ровным. Она вся собралась, контролируя свои эмоции до такой степени, что ее лицо выражало только то, что она желала. Она не дотрагивалась до Кэйли, держась от него по крайней мере в ярде. – Пойдемте, – сказала она снова. – Не стойте здесь. Вы задерживаете всех.
Халлам двинулся вперед, но очень неуверенно, словно не очень хотел повиноваться, но не мог найти причины, чтобы не делать этого.
Питт остался на месте, наблюдая их черные спины. Вскоре они миновали покойницкую по сырой скользкой дорожке и вышли с кладбища на улицу.
Мог ли Халлам Кэйли изнасиловать Фанни? Это было возможно. Эмили говорила, что Фанни была скучной особой, совсем не той женщиной, которая могла кого‑то взволновать. Но Питт вспоминал ее изящное белое тело, лежащее на столе морга. Это было очень хрупкое, невинное, почти детское тело – кости мелкие, кожа чистая… И эта самая невинность вполне могла быть привлекательной в чьих‑то глазах. Фанни ничего не требовала бы, ее собственные желания еще не проснулись, не надо было удовлетворять ее ожидания, выдерживать сравнение с другими любовниками…
Джессамин говорила, что Фанни была слишком простодушной, чтобы кого‑то заинтересовать, и слишком юной, чтобы быть женщиной. Но, возможно, девушка устала быть ребенком и уже почувствовала себя женщиной, все еще сохраняя образ, к которому все вокруг так привыкли? Возможно, она сделала для себя идеалом блеск Джессамин, решив подражать ей? Не хотела ли она попрактиковаться на Халламе Кэйли, воображая его вполне безопасным для этого? А в один темный вечер поняла, что это не так и что она зашла слишком далеко…
В это можно было поверить. Скорее, чем в то, что Фанни пыталась соблазнить слугу.
Был возможен и другой вариант: ее приняли за кого‑то еще – за горничную, например. На кухне работали несколько похожих на нее девушек. Хотя их одежда была абсолютно иной… Почувствовали бы пальцы насильника в темноте разницу между шелковыми одеждами Фанни и застиранной хлопчатобумажной тканью служанки?.. Питт этого не знал.
Но тело Фулберта было найдено в доме Кэйли. Слуги впустили его, никто не отрицает – но зачем он пришел туда, если не для встречи с Халламом? Может быть, Фулберт действительно ждал, пока Халлам вернется домой, как тот и заявил Дворецкому, а затем был убит за то, что знал, кто преступник? Или, может быть, дворецкий или камердинер сначала убили Фанни, а потом и Фулберта, поскольку он знал, кто убийца… Можно было допустить обе возможности.
Питт не забывал, что в дом мог зайти кто‑то еще. Кто‑то проник внутрь, минуя слуг, – потому что если бы слуги сами впустили посетителя, они были бы только рады рассказать об этом полиции, отводя от себя подозрение. Но стены сада невысоки, и любой более или менее ловкий мужчина мог без проблем преодолеть их. На его одежде остались бы пятна от пыли и мха. От одежды, конечно, избавились, но Питт все равно должен опросить камердинеров. Надо послать Форбса проверить…
Конечно, были еще и ворота, но Томас уже убедился в том, что у Халлама они всегда заперты.
Питт вышел из ворот кладбища одним из последних и повернул по улице в сторону полицейского участка. Он допускал, что убийца – Халлам. Это было вполне возможно. И на лице Кэйли явно отражался ужас происшедшего. Но у Питта не было достаточно доказательств. Если Халлам будет просто все отрицать и говорить, что кто‑то последовал за Фулбертом в его дом, убил несчастного и оставил тело в дымоходе, у Томаса не будет ничего, чтобы опровергнуть эту ложь. Он не сможет арестовать человека с социальным положением Халлама Кэйли без веских доказательств.
Если Питт не сможет доказать вину Халлама, то самое лучшее, что ему остается, – это доказать невиновность других. Работа тонкая и неблагодарная.
В полицейском участке нашелся ответ на один небольшой вопрос – почему Алджернон Бернон не хотел называть имя человека, в компании с которым, как говорил он сам, провел тот вечер, когда была убита Фанни. Форбс наконец‑то обнаружил ее – красивую приветливую девушку, которая в высшем обществе называлась бы куртизанкой, но клиенты называли ее проституткой. Неудивительно, что Алджернон скорее предпочел быть под подозрением, чем открыть правду о том, что он платил за свои порочные развлечения, в то время как его невеста боролась за жизнь.
На следующий день Питт и Форбс снова появились на Парагон‑уок; они заходили в дома через черный вход и опрашивали камердинеров. Ни один из предметов господского туалета не носил пятен от сырости или мха, также не было и кирпичной крошки – одна лишь сухая пыль жаркого лета. В одном или двух местах одежда была немного порвана, но ничего такого, что нельзя было бы объяснить. Например, порвал при входе или выходе из кареты, или в саду, зацепившись за розовый куст, или наклонившись, чтобы поднять монету.
Питт даже пошел в сад Халлама Кэйли и попросил разрешения взглянуть на стены с обеих сторон. Сильно обеспокоенный слуга сопровождал каждый его шаг и наблюдал со все возрастающим напряжением за тем, как Питт пытается обнаружить хоть какие‑то следы вторжения. Если кто‑то и перелезал раньше через стену, он пользовался лестницей, которую тщательно устанавливал – так, чтобы не содрать мох и не поцарапать кирпичи, – а затем заравнивал следы от ножек лестницы, оставленные на земле. Такая тщательность казалась невозможной. Как можно было перетащить лестницу назад, не оставив следов во мху наверху стены? И как тогда вернуться и убрать следы на земле по ту сторону стены? Лето было жарким, но почва в саду была еще достаточно рыхлой. Томас проверил это, сделав несколько шагов и оставив отчетливые отпечатки своих подошв на земле.
В дальнем конце стены находилась дверь, выходящая на осиновую алею, но она была заперта, а у помощника садовника был ключ, и он сказал, что никогда с ним не расстается.
Халлама дома не было. Завтра Питт зайдет и спросит его о ключах, был ли у него другой, и давал ли или одалживал он его кому‑нибудь. Но и это было пустой формальностью. Томас не верил ни на минуту, что кто‑то еще проходил по этой тропинке в конце сада и входил без разрешения в дом, чтобы встретиться с Фулбертом. И еще меньше он верил в то, что это была случайная встреча.
Наконец Питт пошел домой, решив ничего не рассказывать Шарлотте о том, как прошел этот день. Ему хотелось забыть обо всем этом деле и предаться тихим семейным радостям. Хотя Джемайма уснула, Томас попросил Шарлотту разбудить ее, затем сел в общей комнате с дочкой на руках, в то время как она хлопала сонными глазками, не понимая, зачем ее разбудили. Питт говорил с ней, рассказывая о своем детстве в большом поместье в деревне; рассказывал он очень серьезно, как будто бы она понимала его. Шарлотта сидела напротив и улыбалась. Она шила что‑то белое, похожее на мужскую рубашку. Томас не знал, понимает ли Шарлотта, что он поступает подобным образом, чтобы забыть о Парагон‑уок и о предстоящих делах. А если и знала, то с ее стороны было мудро не показывать этого.

В полицейском участке ничего не изменилось. Питт попросил своих начальников собраться на совещание и рассказал им, что он намерен делать. Если в деле не появится других обстоятельств, не найдется других ключей к садовой калитке или же не объявится иной подозреваемый, он будет вынужден принять версию, что преступником является кто‑то из дома Кэйли, и начать их тщательную проверку. Причем проверять не только слугу и камердинера, но и самого Халлама Кэйли.
Начальству его идея не понравилась, особенно с обвинением Халлама Кэйли, но Томасу удалось убедить их в том, что это неизбежно и что виновен кто‑то из домочадцев – наиболее вероятно, слуга или камердинер.
Пил не перечислил всех причин своей убежденности в том, что убийца – Халлам. В конце концов, это были только его личные умозаключения на основании увиденного – страданий на лице Халлама, ужаса внутри его… Но начальство могло возразить, что таково типичное поведение человека, который слишком много пьет и не может остановиться.
Прибыв на Парагон‑уок поздно утром, Питт направился прямо к дому Кэйли, позвонил в переднюю дверь и стал ждать. Странно, но никто ему не открывал. Он звонил снова и снова, но безуспешно. С чего бы это, интересно, слуга пренебрег своими обязанностями?
Питт решил подойти к кухонной двери. Там наверняка должен быть кто‑то. На кухне всегда, в любое время дня, крутятся служанки.
Не дойдя нескольких ярдов до двери, Томас увидел посудомойку. Она подняла голову, взвизгнула и, схватившись за край фартука, уставилась на него.
– Доброе утро, – сказал Питт, заставляя себя улыбнуться.
Женщина безмолвно стояла, словно примерзнув к месту.
– Доброе утро, – повторил он. – Никто не слышит моего звонка у главного входа. Могу я пройти в дом через кухню?
– Слуги сёдни выходные, – сказала посудомойка, задыхаясь. – В доме тока я и кухарка, и Полли. И мистер Кэйли ишшо не подымался.
Питт выругался про себя. Этот дурак констебль позволил всем им исчезнуть с Парагон‑уок – включая и убийцу?
– Куда они ушли? – потребовал он.
– Э… Хоскинс – это кемердинер, он пошел в ихнюю комнату, мне кажецца. Я не видела их сёдни, но Полли несла им поднос с тостом и чайник с чаем. А Альберт – эт слуга; так мне кажецца, что он пошел к лорду Дилбриджу, потому ж у его есть фантазии к их служанке. Что нить не так, сэр?
Питт почувствовал волну облегчения. На этот раз улыбка была настоящей.
– Нет. Я думаю, все правильно. Но в любом случае, мне бы хотелось войти в дом. Кто‑нибудь мог бы разбудить мистера Кэйли для меня? Мне нужно видеть его, чтобы задать ему пару вопросов.
– О, я не могу, сэр. Мистер Кэйли, ну, он не любит вот так… он так себе по утрам. – Она выглядела озабоченно, словно боялась, что ее обвинят в том, что она впустила Питта.
– Я не смею возражать, – согласился Томас. – Но это дело полиции, и оно не может ждать. Просто позвольте мне войти, и я разбужу его сам, если для вас так будет лучше.
Посудомойку терзали сомнения, но она понимала, что такое власть, и когда услышала, что мистер – полицейский, то послушно повела его через кухню и остановилась около обитой зеленым сукном двери, через которую можно было пройти в дом. Питт понял.
– Очень хорошо, – сказал он тихо. – Я скажу, что таково было мое требование.
Питт толкнул дверь и вошел в холл. Как только он подошел к лестнице, его взгляд уловил еле заметное движение на дюйм или два выше, как будто что‑то качалось среди череды деревянных стоек лестницы.
Питт посмотрел вверх.
Это был Халлам Кэйли. Его тело медленно покачивалось на поясе от домашнего халата, привязанном к декоративной решетке в потолке.
Только на одну секунду Томас был шокирован, затем в полной мере осознал трагическую реальность происходящего.
Питт медленно начал подниматься по лестнице. Достигнув верхней площадки, он убедился, что Халлам мертв. Его лицо было испещрено оспинами, но цвет их был не синюшным, какой бывает у задохнувшихся. Должно быть, он сломал себе шею в тот момент, когда прыгнул вниз. Ему повезло. Мужчина его веса мог легко разорвать поясок, пролететь два пролета, сломать позвоночник, но остаться в живых.
Питт не мог поднять тело один. Он вынужден был послать одного из слуг за Форбсом и полицейским сержантом. Затем повернулся и стал медленно спускаться. Какой грустный и предсказуемый конец ужасной истории… Томас не чувствовал никакого удовлетворения от такой развязки. Он прошел на кухню, сообщил кухарке и посудомойке, что мистер Кэйли мертв, потом попросил их выйти через другую дверь и послать одного из слуг за полицией, за сержантом и за покойницким экипажем.
Истерики было гораздо меньше, чем он ожидал. Возможно, что после обнаружения тела Фулберта слуги уже мало чему удивлялись. Видимо, у них уже попросту не осталось эмоций.
Затем Томас поднялся наверх снова посмотреть на Халлама и проверить, не оставил ли тот какой‑либо записки, объяснения или признания. Поиск не занял много времени. Письмо лежало в спальне на маленьком столике, рядом с пером и чернилами, открытое и никому не адресованное.

Я изнасиловал Фанни. Я ушел с вечеринки у Фредди и пошел в сад, затем на улицу. Там стояла Фанни, совершенно случайно.
Все началось как обычный флирт, за несколько недель до того. Фанни сама этого хотела. Теперь я знаю, что она не понимала, что делает, но в то время я не думал об этом.
Но я клянусь, что не убивал ее.
По крайней мере, наутро я мог бы поклясться в этом. Тогда я был ошеломлен, как и все.
Я также не дотрагивался до Селены Монтегю. Я могу поклясться и в этом. Я даже не помню, что делал в ту ночь. Я пил. Меня никогда не интересовала Селена, и, даже пьяный, я не мог бы заставить себя заинтересоваться ею.
Я думал об этом все время, пока мои мысли не стали бесконечно кружиться в мозгу. Я просыпался ночью в холодном поту от кошмаров. Неужели я схожу с ума? Я заколол Фанни, даже не зная, что я сотворил?
Я не видел Фулберта живым в день, когда он был убит. Меня не было дома, когда он приходил, и когда я вернулся, мой слуга сказал мне, что проводил его наверх. Я нашел его в зеленой спальне, но он был уже мертв – лежал лицом вниз с раной в спине. Но, помоги мне боже, я не помню, чтобы это сделал я.
Я спрятал его. Я был напуган. Я не убивал его, но знал, что будут обвинять меня. Я затолкал тело в дымоход. Он был удивительно легким, когда я поднял его, даже несмотря на то, что это был мертвый вес. Было очень неудобно заталкивать его в эту дыру, но там есть специальные ниши, сделанные для трубочистов, и мне удалось воспользоваться ими. Я закрепил тело в нише. Думал, что оно останется там навсегда, если я запру комнату на замок. Я совсем не думал о весенней чистке труб и не подумал также, что у миссис Хит есть ключ от всех комнат.
Может быть, я сошел с ума. Может быть, я убил их обоих, но мой мозг так затуманен и так болен, что я не ведаю об этом. Я раздвоен, я – два человека. Один измучен, одинок, полон сожалений, не знает другую половину, преследуем ужасами; другой… Бог или дьявол знает что. Дикарь, безумец, убивающий снова и снова…
Смерть – лучший выход для меня. Жизнь – не что иное, как забытье между опьянениями и убийствами, совершенными другим «я».
Я сожалею о Фанни, мне беспредельно тяжело думать, как я с ней поступил. Это все, что я знаю о том, что совершил.
Но если я убил ее или Фулберта, то это была моя другая половина, существо, которое я не знаю. Впрочем, по крайней мере, оно умрет со мной.

Питт отложил записку. Он уже привык к своему извечному чувству жалости к людям, щемящей тоске внутри, боли, от которой не существует лекарств.
Томас вышел из комнаты на лестничную площадку. Через парадную дверь входили и выходили полицейские. Им предстояла долгая процедура медицинского обследования, осмотра одежды, записи свидетельских показаний. Питту все это было неинтересно.

Вечером он рассказал обо всем Шарлотте, когда, в конце концов, попал домой. Не потому, что ему надо было выговориться, а потому, что это имело отношение к Эмили.
В течение нескольких минут Шарлотта молчала, затем медленно опустилась на стул и тихо выдохнула:
– Бедное создание. Бедная измученная душа.
Томас сел напротив нее, глядя ей в лицо, пытаясь забыть Халлама и все, что связано с Парагон‑уок, стараясь вычеркнуть эту историю из головы. Они долго молчали, и наконец Томасу стало немного легче. Он начал думать, что им нужно сделать, когда все закончится и у него образуется какое‑то свободное время. Джемайма уже подросла, и можно не волноваться, что она легко заболеет. Если погода позволит, они могут прогуляться по реке на одной из экскурсионных лодок, даже устроить пикник на берегу. Шарлотте это очень понравилось бы. Томас ясно представил себе, как ее цветастая юбка расправлена вокруг нее на зеленой траве, а волосы цвета отполированного каштана блестят на солнце…
Может быть, в будущем году, если тщательно экономить, они смогут даже поехать в деревню на несколько дней. Джемайма уже будет ходить. Она откроет для себя столько чудесных новых вещей – лужицы воды на камнях, цветы вдоль изгороди, птичьи гнезда… все, чему радовался он сам, будучи ребенком.
– Ты думаешь, что его сумасшествие было вызвано потерей жены? – Голос Шарлотты развеял его мечтания и грубо вернул к настоящему.
– Что?
– Смерть его жены, – повторила она. – Ты думаешь, что горе и одиночество иссушили его мозг до такой степени, что он начал пить, что, в конце концов, довело его до безумства?
– Я не знаю, – Томас не хотел думать об этом. – Может быть. Среди его бумаг мы нашли несколько старых любовных писем. Они выглядят так, будто их перечитывали много раз – все сгибы в разрывах… Письма очень личные.
– Интересно, какой была его жена? Она ведь умерла до того, как Эмили появилась в квартале, так что сестра не знала ее… Как ее звали?
– Понятия не имею. Письма не подписаны. Полагаю, она просто раскидывала их по дому для него.
Шарлотта улыбнулась – небольшое, с грустинкой, едва заметное движение губ.
– Как это ужасно – так страстно любить кого‑то, а потом умереть… Вся его жизнь, кажется, разлетелась на мелкие осколки. Я надеюсь, что если умру, ты всегда будешь помнить меня, но не так…
С этой страшной мыслью в комнату словно вошла темнота ночи, пустая и огромная, бесконечно холодная, как пространство между звездами. Жалость к Халламу переполняла Питта. Это чувство нельзя было выразить словами. Просто боль.
Шарлотта подвинулась ближе, встала перед мужем на колени и нежно взяла его руки в свои. Выражение ее лица было мягким; Томас чувствовал, как она буквально излучает тепло. Шарлотта не пыталась сказать что‑либо, найти правильные слова, чтобы успокоить его, но он чувствовал в ее молчании больше, чем понимание.

Прошло несколько дней, прежде чем снова появилась Эмили. Она вся светилась, когда вошла в дом Питтов; на ней было муслиновое платье в яркий горошек. Шарлотта никогда раньше не видела сестру такой красивой. Она сильно прибавила в весе, но ее кожа была безупречно гладкой, а в глазах появилось какое‑то неземное сияние.
– Ты выглядишь превосходно, – воскликнула Шарлотта. – Беременность тебе очень идет. Ты должна рожать постоянно.
Эмили состроила шутливую гримасу, села на стул в кухне и попросила чашку чая.
– Все закончилось, – сказала она твердо. – По крайней мере, эта часть трагедии.
Шарлотта медленно поворачивалась от раковины к столу, ее мысли обретали форму.
– Ты имеешь в виду, что недовольна результатом? – осторожно спросила она.
– Довольна? – Лицо Эмили вытянулось. – Как я могу быть довольна, Шарлотта? Ты веришь, что это был Халлам? – Ее голос дрогнул, глаза широко раскрылись.
– Я полагаю, что это все‑таки он, – медленно сказала Шарлотта, наливая воду в чайник. Она не заметила, что вода перелилась через край и продолжала литься в раковину. – Он признался, что изнасиловал Фанни, а другой причины для убийства Фулберта нет.
– Но?.. – вызывающе спросила Эмили.
– Я не знаю. – Шарлотта сняла крышку с чайника и вылила лишнюю воду. – Я не знаю, кто еще мог.
Эмили подалась вперед.
– Я скажу тебе! Мы так и не выяснили, что же видела мисс Люсинда, и не узнали, что происходит на Парагон‑уок… а там что‑то происходит! И не пытайся уговорить меня, что оно как‑то связано с Халламом, потому что это не так. Феба до сих пор напугана. Даже еще больше, чем раньше, – как если бы смерть Халлама стала еще одним штрихом в страшной картине, которую она видит. Вчера она говорила мне странные вещи, из‑за которых я и пришла сегодня к тебе.
– Что? – Шарлотта заморгала. Все это казалось совершенно нереальным, но тем не менее достоверным. Все ее смутные подозрения потихоньку становились явными. – Что она тебе говорила?
– Что все произошедшее на Парагон‑уок – проделки злого духа, дьявола, и у нас нет способа изгнать его. Феба с трудом может вообразить, какой еще кошмар ожидает всех нас.
– Ты думаешь, возможно, она тоже сошла с ума?
– Нет, я так не думаю, – твердо ответила Эмили. – По крайней мере, не в том смысле, как ты это понимаешь. Она глупа, конечно, но знает, о чем говорит, даже если не говорит ничего.
– Ну и как мы собираемся узнать это? – поинтересовалась Шарлотта. Ей даже в голову не пришло, что не стоит пытаться.
Эмили тоже не думала отступать.
– Исходя из того, о чем все говорят, я выработала план. – Она сразу же перешла к решению, которое созрело у нее в голове. – Я почти уверена, что со всем этим связаны Дилбриджи – по крайней мере, Фредди. Я не знаю, кто вовлечен в эти события, а кто нет, но Феба точно знает, и это пугает ее. Через десять дней Дилбриджи устраивают званый обед в саду. Джордж не одобряет эту затею, но я собираюсь пойти туда, и ты тоже пойдешь. Мы незаметно от всех отлучимся и исследуем дом. Если действовать достаточно умно и осторожно, то можно обнаружить что‑нибудь важное. Если там замышляется какое‑то злодеяние, то мы найдем его следы. А может быть, обнаружим что‑то из того, что видела мисс Люсинда… Оно должно быть там.
В голове Шарлотты промелькнули воспоминания о закопченном теле Фулберта, скользящем вниз по дымоходу. Это зрелище надолго отбило у нее желание рыться в чужих домах в поисках разгадки. Но с другой стороны, она не могла останавливаться, пока существовала эта загадка.
– Хорошо, – ответила она уверенно. – Что я надену?

Глава 10

Шарлотта чувствовала себя великолепно, когда пришла на званый обед в саду Дилбриджей. Эмили, также пребывая в превосходном настроении, дала ей новое платье из белого муслина с кружевами и маленькими кнопочками вдоль кокетки. Шарлотте казалось, что она выглядит как ромашка под ветром на летней лужайке или как белая пена в горном потоке, невыразимо свежая и чистая.
На обед собрались все обитатели квартала – даже сестры Хорбери, – словно всем хотелось в этот жаркий полдень навсегда оставить в прошлом, забыть, выбросить из головы все мрачное и трагическое.
Эмили порхала в чем‑то весенне‑зеленом – ее любимый цвет, – и была по‑настоящему радостной.
– Наша задача – узнать, что происходит на Парагон‑уок, – тихо напомнила она, взяв Шарлотту под руку и направляясь по газону в сторону хозяйки дома. – Я еще не решила, знает ли Грейс что‑нибудь или нет. Последние несколько дней я тщательно прислушивалась ко всем и каждому и думаю, что Грейс не желает ничего знать, даже случайно, и делает все возможное, чтобы оставаться в неведении.
Шарлотта вспомнила, что тетушка Веспасия говорила о Грейс; о том, как та любит представляться несчастной. Может быть, если бы она узнала секрет кошмара на Парагон‑уок, то пришла бы в ужас и перестала развлекаться таким образом. В конце концов, если твой муж иногда грешит – так, слегка, не более чем остальные, – то к этому можно привыкнуть, и в обществе тебе даже посочувствуют. Твоя социальная позиция не пострадает. Но если грех будет необычным, совершенно неприемлемым, тогда нужно принимать какие‑то действия, вплоть до того, чтобы оставить мужа, уйти от него. Но в этом случае все будет иначе. Женщина, которая оставляет мужа, неважно по какой причине, теряет не только в финансах, но и в общественном мнении. Приглашения просто прекращаются.
Они подошли к Грейс Дилбридж. Она была одета в сиреневое – цвет, который ей абсолютно не шел. Кроме того, он был слишком ярким для столь жаркого дня. В воздухе крутилась мелкая мошкара, и было трудно, сохраняя манеры, постоянно отгонять этих назойливых насекомых, в то время как они кусали за не защищенные одеждой участки кожи и залезали в волосы.
– Как восхитительно видеть вас, миссис Питт, – произнесла Грейс автоматически. – Я так рада, что вы нашли время, чтобы посетить нас. Вы превосходно выглядите, Эмили, дорогая моя.
– Благодарю вас, – ответили сестры одновременно. Затем Эмили продолжила: – Я не знала, что у вас такой большой сад. Как это замечательно! Он продолжается и за этим забором тоже?
– О, да, там есть тропинка и еще один небольшой сад, засаженный розовыми кустами, – Грейс махнула рукой. – Я иногда подумываю, не развести ли нам персики у южной стены, но Фредди не хочет даже слышать об этом.
Эмили ткнула локтем Шарлотту, и та поняла, что сестра подумала о беседке в саду. Она должна быть позади той изгороди.
– Конечно, – сказала Эмили с вежливым интересом. – Я люблю персики. Я настояла бы на этом плане, если бы у меня в саду было столько места. Нет ничего лучше, чем свежий персик летом.
– О, я не могу. – Грейс явно испытывала неудобство. – Фредди был бы очень недоволен. Он делает для меня так много… Я не хочу показаться неблагодарной, если буду настаивать на таких мелочах.
На этот раз Шарлотта незаметно толкнула Эмили ногой, замаскировав движение складками юбки. Она не хотела, чтобы Эмили продолжала этот разговор, выказывая их очевидный интерес. Они уже достаточно узнали. Беседка была позади той изгороди, и Фредди не хотел, чтобы рядом с ней были персики.
Они еще раз заверили хозяйку, что совершенно счастливы быть здесь, извинились и отошли.
– Беседка! – воскликнула Эмили, как только они оказались вне зоны слышимости. – Фредди не хочет, чтобы она собирала там персики в неудобное для него время. Он проводит там личные встречи. Могу держать пари с кем угодно на любые деньги.
Шарлотта не стала спорить.
– Но личные встречи – это не так уж и серьезно, – медленно проговорила она, – если только там не происходит что‑то ужасное. Мы должны узнать, кто туда приходит. Как ты думаешь, мисс Люсинда сможет ясно вспомнить, что она видела? Или действительность будет так разукрашена ее воображением, что бесполезно даже спрашивать старушку? Она, должно быть, уже рассказывала об этом бесчисленное количество раз.
Эмили в раздражении закусила губу.
– На самом деле я говорила с ней немного, сразу после того, как это произошло, но я была так раздражена – и в то же время так обрадована, что кто‑то сильно напутал мисс Люсинду, – что потом намеренно ее избегала. Я не хотела потворствовать ее тщеславию. Она восседала на шезлонге, ты можешь себе представить, с нюхательной солью, откинувшись на расшитую подушку с китайским драконом – так мне рассказывала тетушка Веспасия; рядом стоял кувшин с лимонадом, и она принимала посетителей, даже таких, как графини и баронессы, и каждому живописала всю историю с самого начала. Меня просто разрывало бы от смеха, будь я там. Теперь я думаю, что следовало бы сдерживать себя.
Шарлотте не хотелось критиковать сестру. Не отвечая, она осматривалась вокруг, стараясь найти мисс Люсинду. Та, как всегда, была вместе с мисс Летицией, и, как всегда, обе наряжены в одинаковые туалеты.
– Вон там! – Эмили тронула Шарлотту за руку.
Та повернулась. На этот раз достойные дамы носили цвет незабудки, слишком моложавый для них обеих. Вкрапления розового только ухудшали эффект.
– О, боже! – сказала Шарлотта, с трудом сдерживая смех.
– Мы должны подойти к ним, – серьезно ответила Эмили. – Давай.
Пытаясь выглядеть как можно более непосредственно, они двинулись по направлению к сестрам Хорбери, по пути останавливаясь, чтобы сделать комплимент Альбертине Дилбридж по поводу ее платья и обменяться приветствиями с Селеной.
– Как же она не распознала его? – спросила Шарлотта, как только они удалились от Селены.
– Не распознала кого? – Отвлекшись в этот момент на что‑то, Эмили не расслышала вопрос.
– Халлама! – нетерпеливо воскликнула Шарлотта. – В конце концов, это же большое разочарование, не так ли? Я имею в виду, быть изнасилованной Полем Алариком в порыве ошеломительной страсти скорее романтично, хотя и не очень приглядно, но подвергнуться нападению Халлама Кэйли, когда тот сильно пьян и не осознает, что делает, а впоследствии даже не может вспомнить об этом, – верх унижения. – Она сделала паузу и закончила уже без сарказма: – И очень трагично.
– Да… – Было очевидно, что Эмили не думала об этом. – Я не знаю. – Затем мысль сестры дошла до нее, Шарлотта поняла это по выражению ее лица. – Но теперь, когда я думаю об этом, мне вспоминается, что она все время старается избегать меня. Пару раз мне казалось, что она собиралась заговорить со мной, но затем, в последний момент, она вдруг находила что‑то более срочное.
– Ты полагаешь, она знала с самого начала, что это был Халлам? – спросила Шарлотта.
Эмили нахмурилась.
– Я стараюсь быть объективной. – Она, как могла, выразила это старание на своем лице, что ей вполне удалось. – Я не знаю, что думать. Мне кажется, что теперь это не имеет какого‑либо значения.
Шарлотту такой ответ не устраивал. Оставались сомнения и неразрешенные вопросы, роившиеся в ее голове, но она решила отложить их на более удобное время. Они уже подходили к сестрам Хорбери, и нужно было собраться, чтобы встретить их серьезно и со всем возможным уважением. Шарлотта изобразила заинтересованную улыбку на лице и вступила в разговор первой, опередив Эмили.
– Как приятно видеть вас снова, мисс Хорбери, – она пристально вглядывалась в Люсинду, изображая благоговейный трепет. – Я очень высоко ценю вашу храбрость в свете такого ужасного события. Только теперь я начинаю полностью осознавать, через что вам пришлось пройти! Большинство из нас ведут очень замкнутую жизнь. Мы не можем даже вообразить себе, какие кошмарные вещи творятся буквально рядом с нами. Если бы мы только могли предположить… – Шарлотта мысленно упрекнула себя за лицемерие, но чем больше она входила в роль, тем больше получала от этого удовольствия.
Мисс Люсинда прямо‑таки купалась в чувстве собственной значимости и не заметила метаморфозы, которая произошла с Шарлоттой. Сейчас она напоминала Шарлотте надувшегося голубя.
– Как правильно вы все понимаете, миссис Питт, – провозгласила мисс Люсинда. – Некоторые люди совершенно не сознают, что темные силы не дремлют, не чувствуют, как близки они от нас!
– Вы правы. – На какой‑то момент Шарлотта чуть не вышла из роли и готова была расхохотаться. Тут она перехватила взгляд мисс Летиции и не поняла, то ли та смеется, то ли это просто игра яркого света в ее бледно‑голубых глазах. Шарлотта глубоко вздохнула и продолжила: – Конечно, вы знаете это лучше, чем любой из нас. Мне повезло, я никогда не встречала настоящего дьявола лицом к лицу.
– Очень немногие видели его воочию, дорогая моя. – Мисс Люсинда очень тепло отнеслась к двум новым жертвам, выказавшим интерес к ее истории. – И я очень искренне желаю вам никогда не быть в их числе.
– О, я тоже не желаю. – Шарлотта вложила все свои чувства в это высказывание. Она нарочито нахмурила брови, чтобы выразить беспокойство. – Но тогда возникает аспект нашего долга, – сказала она медленно, задумчиво. – Дьявол не уйдет сам только потому, что мы этого хотим. – Она глубоко вздохнула и посмотрела в лицо мисс Люсинды суровым взглядом, заметив, как округлились ее глаза. – Вы даже не представляете, как сильно я уважаю вас за ваше стремление добраться до сути всех событий, какими бы те ни были.
Мисс Люсинда зарделась от удовлетворения.
– Как это любезно с вашей стороны… и как мудро! Немногие женщины так рассуждают, особенно молодежь.
– Конечно, – продолжила Шарлотта, игнорируя легкий толчок локтем от Эмили. – Я даже преклоняюсь перед вами за то, что вы нашли в себе силы прийти сюда сегодня. – Она заговорщически понизила голос. – Особенно в свете того, что мы знаем обо всех здешних сборищах…
Мисс Люсинда прямо вся расцвела, вспомнив свои собственные высказывания о Фредди Дилбридже и его распутных вечеринках. Сейчас она искала оправдание своему присутствию здесь, в этом гнезде растления и греха.
Все больше радуясь, Шарлотта помогала ей, как могла.
– Для этого, должно быть, потребовалось большое самопожертвование, – сказала она нарочито трагически. – Но я понимаю, что вы решили любой ценой для себя – ценой унижения и даже опасности – выяснить, что же кроется за этим ужасным наваждением, которое вы видели той ночью.
– Да, да, верно. – Мисс Люсинда с легкостью проглотила наживку. – Это мой долг, христианский долг.
– Видел ли его кто‑то еще? – наконец‑то удалось вклиниться в разговор Эмили.
– Если кто и видел, – с горечью заметила мисс Люсинда, – они молчат об этом.
– Может быть, они были слишком напуганы? – Шарлотта пыталась направить разговор ближе к цели. – Как выглядело это существо?
Мисс Люсинда замешкалась. Она забыла детали. Теперь пожилая леди пыталась обрисовать его снова.
– Дьявол, – начала она, сморщившись. – Похож на дьявола. Зеленое лицо, наполовину человек, наполовину зверь. И рога на голове.
– Как ужасно, – выдохнула Шарлотта. – Какой формы рога? Как у коровы, или козла, или…
– О, как у козла, – не задумываясь сказала мисс Люсинда. – Закрученные вверх.
– А какой формы тело? – продолжала Шарлотта. – Две ноги, как у человека, или четыре, как у зверя?
– Две, как у человека. Он убежал и перепрыгнул через изгородь.
– Перепрыгнул через изгородь? – Шарлотта пыталась не показать, что не верит ей.
– О, там совсем маленькая изгородь, просто декоративная. – Мисс Люсинда не была такой практичной, какой пыталась выглядеть. – Я и сама смогла бы перепрыгнуть… когда была девочкой. Конечно, я не перепрыгивала! – поспешно добавила она.
– Конечно нет, – согласилась Шарлотта, отчаянно стараясь сохранить серьезную мину. Картина, нарисованная мисс Люсиндой – летящий прыжок над изгородью, – была очень яркой. – В какую сторону удалилось существо?
Мисс Люсинда ответила сразу.
– В ту сторону, – ответила она твердо. – К тому концу Парагон‑уок.
Эмили увидела лицо Шарлотты и бросилась спасать ее с возгласами сочувствия и ужаса.
Им потребовалось некоторое время, чтобы оторваться от Люсинды, при этом не оскорбив ее. Когда, наконец, они смогли уйти, воспользовавшись отговоркой, что должны поговорить с Селеной, Эмили потянула Шарлотту за рукав, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз до того, как они присоединятся к Селене.
– Что это было? – зашипела Эмили. – Я сначала думала, что она все это придумывает, но сейчас я действительно верю, что она видела что‑то. Она не врет, я могу поклясться в этом.
– Кто‑то нарядился дьяволом, чтобы напугать ее, – ответила Шарлотта очень тихо, так чтобы никто не смог их случайно услышать. Феба находилась лишь в нескольких ярдах от них и, вежливо улыбаясь, внимала очередным жалобам Грейс.
– Зачем? Чтобы отвлечь от чего‑то? – Эмили ослепительно улыбнулась Джессамин, которая величественно проплывала мимо. – От чего‑то происходящего здесь?
– Именно это мы и должны узнать. – Шарлотта добавила приветственный кивок головы. – Интересно, знает ли об этом Селена?
– Мы сейчас узнаем.
Эмили плавно двинулась вперед, и Шарлотте ничего не оставалось, как последовать за ней. Ей все еще не нравилась Селена, несмотря на восхищение ее мужеством. Антипатия была во многом вызвана тем, что Селена указала на Поля Аларика как на ее насильника. Шарлотте очень не хотелось, чтобы это было правдой. К слову, Аларик тоже был здесь. Она с ним еще не говорила, но видела, где он стоит, а также то, что в данный момент в пене голубых кружев к нему направляется Джессамин.
– Как приятно видеть вас снова, миссис Питт, – приветствовала ее Селена. Если ей действительно было приятно, то это никак не отражалось в ее голосе, а ее взгляд был холоден, как северная река.
– И в более приятных обстоятельствах, – Шарлотта улыбнулась в ответ. Действительно, она становится лицемеркой! Что с ней происходит?
Лицо Селены стало еще более холодным.
– Я так рада, что все закончилось, – продолжала Шарлотта, подстрекаемая глубокой внутренней неприязнью. – Конечно, это была трагедия, но, по крайней мере, страх прошел, тайн больше нет. – Она добавила радостную нотку в свой голос, насколько того позволяли приличия. – Никто теперь не должен бояться. Все раскрыто и объяснено – такое облегчение!
– Я не думала, что вы боялись, миссис Питт. – Селена смотрела на нее с открытой враждебностью, подразумевая, что страх Шарлотты был абсолютно безоснователен, поскольку она‑то была в полной безопасности.
Шарлотта воспользовалась случаем.
– Конечно, я боялась и за Эмили тоже. В конце концов, если женщина такого положения, как ваше, может быть изнасилована, кто же тогда вправе рассчитывать на безопасность?
Селена лихорадочно искала ответ, который бы не был вульгарно грубым, – и не могла найти.
– И такое облегчение для джентльменов, – безжалостно продолжала Шарлотта. – Каждый из них теперь вне подозрений. Мы знаем, что все они невиновны. Как это должно быть грустно и неприятно – подозревать своих друзей…
Эмили ногтями впилась в руку Шарлотты и сильно трясла ее, в то же время сдерживая душащий ее смех, притворяясь, что чихает.
– Жара, – сказала Шарлотта сочувственно. – Она действительно угнетает; не удивлюсь, если начнется гроза. Мне нравятся грозы, а вам?
– Нет, – четко отрезала Селена. – Мне они кажутся вульгарными. Слишком вульгарными.
Эмили снова громко чихнула, и Селена отошла. Мимо с шербетом в руке проходил Алджернон Бернон, и она воспользовалась случаем ускользнуть.
Эмили убрала носовой платок.
– Ты просто ужасна, – сказала она радостно. – Я никогда не видела ее такой растерянной.
Шарлотта поняла, наконец, что беспокоило ее в Селене.
– Ты была первой, кто увидел ее после нападения? – хмуро спросила она.
– Да. Почему ты спрашиваешь?
– Что случилось? Опиши подробно.
Эмили слегка удивилась.
– Я услышала, как она закричала. Выбежала через парадный вход и увидела ее. Естественно, я взяла ее в дом. Что ты имеешь в виду? В чем дело, Шарлотта?
– Как она выглядела?
– Как выглядела? Как женщина, на которую напали, конечно! Платье было порвано, волосы растрепаны…
– Как было порвано ее платье? – настаивала Шарлотта.
Эмили попыталась показать это на себе. Ее рука пошла вверх на левую сторону ее платья и сделала движение, будто рвет его.
– Вот так? – быстро спросила Шарлотта. – Платье было в грязи?
– Нет, грязи не было. Возможно, пыль… Но я не заметила. Было уже темно.
– Но, по твоим словам, она сказала тебе, что все это случилось на траве, возле клумбы с розами.
– Сейчас жаркое сухое лето! – Эмили замахала руками. – Что все это означает?
– Но эти цветочные клумбы поливают. – Шарлотта была настойчивой. – Я видела, как садовники делают это. Если она была брошена на землю…
– Ну, может, это было не здесь… Может быть, на тропинке… Что ты пытаешься сказать? – Эмили начала понимать.
– Эмили, если я разорву свое платье и растреплю волосы, а затем пойду с криком по дороге, чем я буду отличаться от Селены в ту ночь?
Глаза Эмили были ясными и голубыми.
– Ничем, – сказала она.
– Я думаю, что никто не нападал на Селену, – Шарлотта очень аккуратно выбирала слова. – Она устроила все это, чтобы привлечь к себе внимание и завоевать такое же внимание общества, какое обычно уделяется Джессамин. Та‑то догадалась, что было на самом деле. Вот почему она притворялась, что так сочувствует Селене, вот почему ее это совсем не волновало. Она знала, что Поль Аларик не трогал Селену.
– И Халлам тоже? – Эмили сама ответила на собственный вопрос.
– Бедняга. – Трагедия снова превращалась в фарс, но Шарлотта чувствовала холодок реального ужаса и реальной смерти. – Неудивительно. Он был испуган. Он клялся, что не нападал на Селену, и это была правда.
Гнев нарастал внутри ее из‑за вреда, причиненного Селеной, пусть и не нарочно. Тем не менее ее поступок был эгоистичным и бессердечным. Она слишком избалована. Шарлотта отчасти хотела наказать ее – по крайней мере, дать ей понять, что кто‑то еще знает, что произошло в действительности – или, вернее, не произошло.
Эмили поняла сестру без слов. Они лишь обменялись взглядами, объясняться было не нужно. Со временем Эмили заставит Селену почувствовать ее гнев и ее презрение.
– Нам все еще нужно понять, что же здесь происходит, – продолжила Эмили после небольшой паузы. – Решена только одна загадка. Мы еще не знаем, что же на самом деле видела мисс Люсинда.
– Мы должны поговорить с Фебой, – ответила Шарлотта.
– Ты думаешь, я с ней не говорила? – Эмили начала сердиться. – Если бы это было так легко, я бы знала ответ несколько недель назад!
– Я знаю, что она сама нам ничего не расскажет. Но она может оговориться, может, что‑то соскользнет у нее с языка, – не унывала Шарлотта.
Послушно, но без особой надежды, Эмили повела Шарлотту к тому месту, где Феба попивала маленькими глотками лимонад и разговаривала с какой‑то незнакомой дамой. Через десять минут вежливой беседы Феба осталась наедине с ними.
– Дорогая моя, – вздохнула Эмили. – Что за скучное создание. Если бы я услышала еще одно слово о ее здоровье, я бы начала грубить.
Шарлотта не упустила выигрышный момент, чтобы вступить в разговор.
– Моя сестра не понимает, как ей повезло, – сказала она, глядя на Фебу. – Если бы она должна была вынести такое напряжение, которое вы выносите постоянно, она бы не упоминала о нескольких бессонных ночах… – Шарлотта заколебалась, не будучи уверена, как сформулировать следующий вопрос. – Когда вы узнали, что здесь случилось нечто ужасное и подозрения пали на вашу семью, для вас это, наверное, было совершенно невыносимо?
На какой‑то момент лицо Фебы выразило неподдельное непонимание.
– Нет, я ничуть не беспокоилась. Диггори никогда не сделает ничего жестокого. Он очень добр. И я точно знаю, что это не мог быть Афтон.
Шарлотта была ошеломлена. Если среди них и был жестокий от природы человек, то это Афтон Нэш. Она все время подозревала его в способности совершить преступления, а из всех преступлений изнасилование больше всего соответствовало его характеру.
– Откуда вы знаете? – спросила она, не подумав. – Он был один в тот вечер.
– Я… – К удивлению Шарлотты, Феба покраснела до кончиков волос. – Я… – Она заморгала – глаза наполнились слезами – и отвернулась. – Я верю, что это был не он… Что… Это все, что я могу сказать.
– Но вы знаете, что на Парагон‑уок творятся какие‑то темные дела! – Эмили воспользовалась тем, что Шарлотта неожиданно замолчала.
Феба пристально смотрела на нее, глаза широко открыты, на лице немой вопрос.
– Вы знаете, что именно? – выдохнула она.
Эмили колебалась, не зная, что лучше – солгать или признаться в незнании. Наконец она пошла на компромисс.
– Я кое‑что знаю – и собираюсь бороться с этим. Вы должны нам помочь.
Отлично сказано. Шарлотта смотрела на сестру с одобрением.
Феба взяла ее за руку и сжала с такой силой, что Эмили вздрогнула.
– Не делайте этого, Эмили! Вы не понимаете, куда это может вас завести! Опасность не миновала. Будет еще хуже! Поверьте мне!
– Тогда мы все должны бороться с этим злом.
– Мы не можем! Оно слишком большое и ужасное. Просто носите крест, молитесь каждый вечер и утро и не покидайте дом по вечерам. Даже не смотрите в окна. Просто оставайтесь в доме и не вмешивайтесь ни во что. Делайте, как я говорю, Эмили, и, может быть, оно не придет за вами.
Шарлотта хотела что‑то еще сказать, но внутри ее вдруг проснулся страх. Она схватилась за Эмили и произнесла, подавив свои чувства:
– Может быть, это хороший совет. Пожалуйста, извините нас, мы должны поговорить с леди Тамворт. Мы еще даже не представились ей.
– Конечно, – промурлыкала Феба. – Но будьте осторожны, Эмили! Помните мои слова.
Эмили слабо улыбнулась ей и неохотно пошла по направлению к леди Тамворт.
Прошло еще полчаса, прежде чем у сестер появилась возможность скрыться за розовой клумбой и затем уйти незамеченными в отдаленную часть сада. Там пролегала довольно заросшая тропинка, а за ней возвышалось высокое ограждение, совершенно непреодолимое.
– Куда теперь? – спросила Шарлотта.
– Позади, – ответила Эмили, – должна быть окружная тропинка и еще одна калитка.
– Надеюсь, она не заперта. – Шарлотту беспокоила эта мысль. Это было бы серьезным препятствием. Странно, что такое не пришло ей в голову раньше, потому что сама она никогда не запирала свою калитку.
Они шли вдоль тропинки, держась за руки и рассматривая плотную листву, пока не нашли дверь в заборе, полностью заросшую вьющимися растениями.
– Выглядит так, будто ею никогда не пользовались, – недоверчиво сказала Эмили. – Этого не может быть.
– Подожди‑ка минуту, – Шарлотта посмотрела на дверь более внимательно, особенно пристально рассматривая шарниры. – Она открывается в другую сторону. Ее надо смазывать на другой стороне, чтобы она легко открывалась. Попробуй открыть.
Эмили толкнула дверь, но не сдвинула ее с места.
Сердце Шарлотты забилось сильнее. Дверь была заперта.
Эмили вытащила заколку из волос и засунула ее в замок.
– Ты не сможешь отпереть дверь заколкой, – в голосе Шарлотты звучало разочарование.
Эмили игнорировала ее и стала крутить заколкой в замке. Потом снова вытащила кусочек стали, распрямила его, сделала на конце небольшой крючок и попыталась снова.
– Вот, – победно промолвила она и аккуратно толкнула дверь, которая беззвучно отворилась.
Шарлотта была в шоке.
– Где ты научилась этому? – спросила она.
Эмили вся светилась.
– Моя экономка всегда держит все ключи при себе, даже когда идет спать, и мне надоело каждый раз вызывать ее, когда мне нужно открыть бельевой шкаф. В итоге навык оказалось полезным… Ладно, давай посмотрим, что там.
Сестры на цыпочках прошли через дверь и закрыли ее за собой. Сначала они были разочарованы: просто большая беседка, установленная на мощеной дорожке с отдельными участками зеленых растений. Они обошли беседку вокруг, но там ничего не было.
Эмили недовольно остановилась.
– Зачем запирать калитку? – сердито сказала она. – Здесь ничего нет!
Шарлотта наклонилась, сорвала один листик с куста и растерла его между пальцами; запахло горечью и какими‑то еще незнакомыми ароматами.
– Интересно, не наркотик ли это, – задумчиво сказала она.
– Ерунда! – отмахнулась Эмили. – Опиум производится из мака, который выращивается в Турции, или в Китае, или где‑то еще.
– Есть и другие наркотики, – возразила Шарлотта. – Какая странная форма у этого сада… Я имею в виду, как уложены камни вокруг. Кто‑то очень сильно потрудился.
– Всего лишь выложены в форме звезды, – ответила Эмили. – Мне не кажется это очень хорошим вкусом, вышло несимметрично.
– Звезда?..
– Да, другие концы – вон там и сзади за беседкой. А в чем дело?
– Сколько всего концов? – Что‑то начало складываться в голове у Шарлотты; вернулись воспоминания о случае, над которым Питт работал более года назад, и о шраме, о котором он говорил…
Эмили посчитала.
– Пять. Что из этого?
– Пять. То есть пентаграмма!
– Если это так называется… – На Эмили это не произвело впечатления. – Что это значит?
– Эмили, – Шарлотта повернулась к ней. У нее в голове появилась пугающая мысль. – Пентаграмма – это форма, которую люди используют, когда занимаются черной магией! Может быть, это то, чем они занимаются здесь, на их сборищах. – Теперь она вспомнила, когда Питт упоминал шрам на теле Фанни, на ягодице. Место, которое чаще всего подвергается насмешкам.
– Вот почему Феба так напугана, – продолжала Шарлотта. – Она думает, что они, играя, вызывают настоящего дьявола!
Эмили поморщилась.
– Черная магия? – сказала она недоверчиво. – Не слишком ли это притянуто за уши? Трудно поверить!
Но ситуация выглядела правдоподобной, и чем больше Шарлотта думала над ней, тем более она в этом убеждалась.
– У тебя нет доказательств, – продолжала Эмили. – Только потому, что сад имеет форму пентаграммы?.. Многим людям нравятся звезды.
– Ты знаешь кого‑нибудь? – спросила Шарлотта.
– Нет… но…
– Мы должны войти в эту беседку. – Шарлотта посмотрела на нее. – Вот что видела мисс Люсинда – кого‑то, одетого в балахон чернокнижника, с зелеными рогами.
– Это нелепо!
– Бездельники иногда совершают от скуки нелепые поступки. Взгляни на своих друзей из общества.
Эмили прищурилась на нее.
– Ты не веришь в черную магию, не так ли, Шарлотта?
– Ничего не знаю об этом предмете… И не хочу знать. Но это не означает, что они тоже не верят.
Эмили сдалась.
– Тогда, я полагаю, мы должны попытаться войти в эту беседку, если думаем, что там обитает монстр мисс Люсинды.
Она прошла мимо горьких растений и вынула заколку из волос. Но на этот раз она не понадобилась. Дверь не была заперта. Она легко открылась, и женщины встали на пороге, оглядывая большую многогранную комнату с черным ковром на полу и черными занавесями на стенах с зеленым рисунком на них. Солнце проникало внутрь через стеклянную крышу.
– Здесь ничего нет, – голос Эмили звучал обеспокоенно; теперь, когда они забрались так далеко, она уже была наполовину убеждена, что они ничего не найдут.
Шарлотта проскользнула мимо нее, вошла внутрь, положила руку на бархатный занавес, погладила его и двинулась дальше. Она уже обошла больше половины помещения, когда достигла места, где увидела черные балахоны с капюшонами. На них были видны перевернутые кресты, расшитые ярко‑красным – символы пыток и насмешки над религией, – такие же, какой был на Фанни. Шарлотта сразу же поняла, что это такое. Костюмы выглядели так, как если бы их только что сняли. Дьявольские символы на их хозяевах оставались даже после того, как те покидали это место, возвращаясь к своему обычному виду и поведению, затерявшись среди других… Сколько же их, имеющих такой шрам на ягодице?..
– Что это? – спросила Эмили, стоя позади нее. – Что ты нашла?
– Балахоны, – тихо ответила Шарлотта. – Маски.
– А как насчет монстра мисс Люсинды?
– Нет, его тут нет. Должно быть, они держат его не здесь.
Лицо Эмили побледнело, глаза сузились.
– Ты думаешь, это действительно черная магия, поклонение дьяволу или что‑то в таком духе? – Самой ей не хотелось в это верить, ведь теперь она видела абсурдность всего этого безобразия.
– Да, – очень тихо произнесла Шарлотта, протянула руку и дотронулась до одного из капюшонов. – Можешь ли ты придумать другое объяснение? Пентаграммы, горькие травы… Вот, должно быть, почему Феба носит крест и постоянно ходит в церковь; вот почему она думает, что мы не избавимся от дьявола теперь, когда он уже здесь.
Эмили начала что‑то говорить – и замолкла. Теперь они стояли, глядя друг на друга.
– Что мы можем сделать? – наконец спросила Эмили.
Пока Шарлотта придумывала ответ, за дверью раздался какой‑то звук, и сестры застыли в ужасе. Они и думать забыли, что кто‑то еще может прийти сюда. Никакого мыслимого объяснения своего присутствия здесь они придумать не могли. Дверь в изгороди осталась не заперта. Сказать, что просто заблудились? Никто не поверит им, что они не знали или не понимали, зачем пришли сюда!
Очень медленно сестры повернулись лицом к двери. Там стоял Поль Аларик, черный силуэт напротив солнца.
– Ну что ж… – сказал он, входя в беседку и улыбаясь.
Шарлотта и Эмили стояли рядом друг с другом. Их тела соприкасались. Эмили вцепилась в Шарлотту мертвой хваткой; ее пальцы, казалось, превратились в когти.
– Итак, вы обнаружили все это, – констатировал Аларик. – Немного глупо, не так ли… пойти одним на поиски подобных вещей… – Его, казалось, это развлекало.
Подсознательно Шарлотта с самого начала осознавала, что это было глупо, но любопытство затмевало опасность и заставляло умолкнуть голос разума. Теперь она смотрела на Аларика и чувствовала мертвую хватку Эмили. Был ли он главным здесь, черным магом? Может быть, поэтому Селена считала, что именно он напал на нее… или почему Джессамин знала, что он не нападал? Или… может ли быть такое, что главой была женщина… сама Джессамин? Голова у Шарлотты шла кругом от сонма самых страшных предположений.
Аларик подошел к ним, все еще слегка улыбаясь, но с глубокой складкой между бровями.
– Я думаю, всем нам лучше уйти отсюда, – сказал он мягко. – Это крайне неприятное место, и я не желаю быть застигнутым здесь врасплох, если один из постоянных посетителей решит сюда прийти.
– По… сто… постоянных? – Шарлотта начала запинаться.
Улыбка француза стала шире, затем он рассмеялся.
– Боже милосердный, вы думаете, что я один из них? Я разочарован, Шарлотта.
Покраснев, она требовательно спросила:
– Тогда кто? Афтон Нэш?
Поль взял ее под руку и вывел на солнце; Эмили, не отставая, последовала за ней. Аларик толкнул дверь, закрывая ее, и продолжил путь по дорожке мимо растений с горькими листьями.
– Нет, Афтон слишком миролюбив для дел подобного сорта. Кроме того, его форма ханжества будет поизощреннее.
– Тогда кто? – Шарлотта была уверена, что это не Джордж, и не боялась ответа.
– Фредди Дилбридж, – уверенно сказал Поль. – Бедняга Грейс усердно закрывает на это глаза, притворяясь, что он просто в меру похотлив.
– Кто еще? – Шарлотта шла рядом с Полем, оставив Эмили позади.
– Селена, конечно, – отвечал он. – Еще, надо думать, Алджернон. Маленькая бедняжка Фанни – по крайней мере, перед тем, как она умерла… Я бы предположил так. Феба знает об этом, разумеется… Она не так невинна, как кажется… и, без сомнения, Халлам. И, естественно, Фулберт знал – судя по тому, что он говорил, хотя его никогда не приглашали…
Все становилось на свои места.
– Что они там делают? – спросила она.
Уголки губ Аларика опустились – печально и немного презрительно.
– Ничего особенного в большинстве случаев. Немного злобствуют, воображают, что занимаются магией, вызывают демонов.
– Вы не думаете, что это может быть… по‑настоящему? – Этот вопрос прозвучал несколько странно – на пустыре рядом с летним садом, рядом с пляжной изгородью и зеленью, трепещущей на ветру. Становилось все жарче и тише, небо покрывалось тучами; укусы мошкары становились все злее.
– Нет, моя дорогая, – Поль посмотрел ей в глаза. – Я так не думаю.
– Феба так думает.
– Да, я знаю. Она представляет себе глупую и опасную игру, в результате которой на свободу вдруг вырвались некие духи и начали разгуливать по Парагон‑уок, сея смерть и безумие, вырвавшееся из самых темных уголков сознания. – Он криво улыбнулся, оставаясь, впрочем, при этом вполне серьезным.
Шарлотта поморщилась.
– Существует ли черная магия?
– Да. – Поль открыл калитку в изгороди и сделал шаг назад, чтобы пропустить их. – Определенно существует. Но не в данном случае.

Они снова присоединились к пестрому обществу, гуляющему в саду. Никто не заметил, как они покинули пикник и как вернулись. В одной из группок мисс Летиция покорно слушала леди Тамворт, излагающую свое мнение об опасностях неравного брака. В другой Селена вела жаркий спор с Грейс Дилбридж. Все было как обычно. Казалось, что сестры отсутствовали всего одну минуту. Шарлотта тряхнула головой, избавляясь от видения: Фредди Дилбридж, стоящий, как обычно, со стаканом в руке рядом с бледными розами, одетый в балахон с капюшоном на голове и проводящий ночные сборища внутри пентаграммы, воображая, что он вызывает дьявола или проводит черную мессу, раздевая невинную Фанни и выжигая на ее теле неправильный крест…
Как мало известно нам о мыслях, которые роятся в головах людей, скрытые повседневной маской хороших манер!.. Теперь Шарлотта должна будет прилагать значительные усилия, чтобы сохранять вежливую любезность в общении с Фредди.
– Не говори ничего, – предупредила ее Эмили.
– Я и не собираюсь, – отрезала Шарлотта. – Не о чем говорить.
– Я боялась, что ты попытаешься указать им, насколько безнравственны их деяния.
– Именно поэтому им все это нравится.
Шарлотта подобрала юбки и свернула к Фебе и Диггори. Афтон стоял рядом, позади них. Подойдя, она поняла, что все трое ведут неприятный разговор.
– … чертовски глупая женщина с разгоряченным мозгом, – со злостью говорил Афтон. – Она должна оставаться дома и заниматься чем‑нибудь полезным.
– Легко сказать, если это не относится к тебе. – Диггори презрительно скривился.
– Это вряд ли может относиться ко мне. – Брови Афтона поднялись вверх, выражая сарказм. – Насильник должен быть довольно умным, чтобы удержать меня.
Диггори окинул его неприязненным взглядом.
– Он был бы в полном отчаянии. Я лично предпочел бы собаку.
– Тогда, если бы собаку изнасиловали, мы знали бы, где искать, – холодно сказал Афтон. – Ты водишься с очень странной компанией, Диггори. Твои вкусы становятся извращенными.
– По крайней мере, у меня есть вкусы, – сразу же возразил Диггори. – Иногда мне кажется, что ты совершенно высох и в тебе совсем не осталось страсти. Мне нетрудно поверить, что все проявления жизни омерзительны для тебя, и все, напоминающее тебе, что у тебя есть тело, выглядит в твоем мнении извращением…
Афтон немного отодвинулся от него.
– В моих мыслях нет ничего извращенного, такого, от чего мне надо было бы отказаться.
– Тогда у тебя больше силы духа, чем у меня. То, что происходит в твоей голове, пугает меня! Глядя на тебя, я мог бы поверить в фантазии о мертвецах, которые так популярны в наши дни, – о телах, которые остаются непогребенными.
Афтон вытянул руки вперед, ладонями вверх, как будто взвешивая солнечные лучи.
– Как обычно, ты не очень последователен, Диггори. Если бы я был одним из твоих призраков, солнце давно иссушило бы меня. – Он слегка усмехнулся. – Или ты не дочитал свое бульварное чтиво до этого места?
– Не будь таким буквальным, – Голос у Диггори был усталым и раздраженным. – Я говорил о твоей душе, а не о теле. Я не знаю, были ли это солнечные лучи, что иссушили тебя, или сама жизнь… Но что‑то определенно изменило тебя, и это так же верно, как и то, что всех нас ждет преисподняя.
Он отошел к подносу с персиками и шербетом. Феба, немного поколебавшись, последовала за Диггори, оставив Афтона одного. Тут он наконец‑то заметил Шарлотту. Его холодные глаза смотрели словно сквозь нее.
– Ваш суперчестный язык снова рассорил вас со всеми, миссис Питт? – спросил он.
– Возможно, – ответила она так же холодно. – Но, если даже и так, никто до сих пор не был настолько груб, чтобы высказать мне это. Правда, быть в одиночестве не всегда неприятно.
– Вы, кажется, стали посещать нас на Парагон‑уок довольно часто. Вы не беспокоили нас до появления насильника. Он все еще волнует вас, возможно? Щекотание нервов, сумасбродство, блажь, копание в грязи, сны о насилии, так?
Глаза Афтона ощупывали ее от груди до бедер. Шарлотта поежилась, словно он прикасался к ней руками. Она смотрела на него с видимым отвращением.
– Вы, кажется, воображаете, мистер Нэш, что женщинам нравится быть изнасилованными? Это высочайшая степень высокомерия, иллюзия, которой вы, мужчины, кормите свое тщеславие, оправдываете свое поведение, – и абсолютно заблуждаетесь. В насильниках нет ничего магического. Это жалкие существа, которые унижаются до того, чтобы брать женщину силой, тогда как другие ее завоевывают. Если бы они не причиняли вреда другим, их можно было бы и пожалеть. Это болезнь. Это… это сорт импотенции.
Лицо Афтона застыло, но в глазах его отражалась дикая, сжигающая все ненависть, такая же первобытная, как рождение и смерть. Если бы они не стояли в этом цивилизованном саду с его пустыми разговорами, звяканьем стаканов и вежливым смехом, Шарлотте могло бы показаться, что он способен разорвать ее в клочья или зарезать острым ножом, который всадил бы в нее по самую рукоятку.
Шарлотта отвернулась, испытывая настоящий страх, но сначала убедилась, что он по ее глазам понял, о чем она думает. Неудивительно, что бедная Феба никогда не рассматривала его как насильника. А теперь и Шарлотта тоже знала об этом – и теперь Афтон не сможет простить ее до могилы.
Она отошла, не оглядываясь, поглощенная тем, что узнала. Шелковые платья вяло свисали с женских плеч в неподвижном воздухе. На гладкой коже присутствующих были заметны темные точки мошкары. Становилось все жарче. Разговоры вокруг Шарлотты сливались в однообразное жужжание; она слышала звуки, но не разбирала слов.
– Вы слишком сильно расстроены. Хоть все это глупо и, смею сказать, некрасиво, оно не должно затрагивать ни вас, ни вашу сестру.
Это был Поль Аларик. Он держал в вытянутой руке стакан лимонада для Шарлотты. Его взгляд, в котором, как всегда, искрился юмор, был устремлен на нее.
Шарлотта покачала головой.
– Беседка не имеет ничего общего с тем, о чем я думаю. Есть кое‑что еще, более реальное…
Француз передал ей лимонад и другой рукой отогнал муху от ее щеки.
Шарлотта взяла стакан и, слегка повернувшись, заметила краешком глаза Джессамин Нэш с лицом, искаженным злобой. На этот раз она была уверена: это просто обычная ревность – потому что Поль Аларик коснулся ее, Шарлотты, потому что он беспокоился о ней, и она знала, что француз искренен.
Шарлотте очень хотелось уйти от всего этого бреда – от злой ревности под маской вежливости, от пикника в саду, где не было воздуха, от глупых разговоров, скрывающих ненависть…
– Где похоронен Халлам Кэйли? – неожиданно спросила она.
От удивления глаза Аларика расширились.
– На том же кладбище, где лежат Фулберт и Фанни, недалеко отсюда. Если быть точнее, то за оградой этого кладбища, неосвященного участка для самоубийц.
– Я схожу и навещу его. Как вы думаете, кто‑нибудь заметит, если я по дороге сорву несколько цветов?
– Сомневаюсь в этом. Вас это волнует?
– Совсем нет. – Шарлотта улыбнулась Полю, благодарная ему за то, что он не расспрашивал и не осуждал ее.
Шарлотта сорвала несколько ромашек, гвоздик и люпинов, уже начинающих осыпаться снизу, но еще довольно ярких, и пошла вдоль Парагон‑уок по дороге, ведущей к церкви. Оказалось, что это не так далеко, как она думала. Жара становилась все более угнетающей, облака над головой набухли, мошкара буквально забила все вокруг.
На кладбище никого не было, и Шарлотта прошла по тропинке мимо покойницкой, мимо могил с резными ангелочками и витиеватыми надписями. Затем – под тисовыми деревьями – к небольшому участку, отведенному для тех, кто умер без благословения церкви. Могила Халлама была совсем свежей, земля еще носила следы лопат.
Несколько минут Шарлотта стояла, разглядывая могилу, затем положила на нее цветы. Она не догадалась принести для них какой‑нибудь кувшин, а тут ничего подобного не нашлось. Может быть, служители на кладбище не подумали, что кто‑то может принести цветы для самоубийцы?
Шарлотта смотрела вниз, на глину, уже высохшую и твердую, и думала о Парагон‑уок, о всей его глупости, ненужной боли и одиночестве.
Все еще пребывая в раздумьях, она услышала звук шагов и подняла голову. Из тени тисовых деревьев вышла Джессамин Нэш. В руках у нее были лилии. Когда она узнала Шарлотту, то смутилась, лицо ее вытянулось и стало жестким, глаза потемнели.
– Зачем вы пришли сюда? – очень тихо сказала Джессамин, подходя ближе к Шарлотте. Она держала лилии цветами вверх, в ее руке сверкнули ножницы.
Не зная почему, Шарлотта испугалась, как будто бы через нее прошла молния. Джессамин стояла напротив нее, на другой стороне могилы.
Шарлотта посмотрела на цветы.
– Просто… просто положить их сюда.
Джессамин посмотрела на цветы, затем медленно подняла ногу и наступила на них, топча и перемалывая их всем своим весом, до тех пор пока не размазала цветы по твердым комьям глины. Потом подняла голову, посмотрела в лицо Шарлотты и положила свои лилии на то же самое место.
Где‑то над ними раздалось далекое ворчание грома, и первые крупные капли зашлепали по ткани платьев.
Шарлотта хотела спросить Джессамин, зачем она сделала это. Все нужные слова уже выстроились в ее голове, но голос отказывался звучать.
– Вы даже не знали его, – сказала Джессамин сквозь зубы. – Как смели вы прийти сюда с цветами? Самозванка… Уходите.
Мысли вихрем закружились в голове у Шарлотты, бешеные и странные, словно вспышки яркого света. Она посмотрела на лилии на земле и вспомнила, как Эмили говорила, что Джессамин никогда ничего не отдавала, даже если ей это не было нужно. Если она прощалась с какими‑то вещами, то приводила их в негодность, но никогда никому не отдавала. Эмили тогда говорила о платьях…
– Почему вы так расстроились из‑за того, что я положила цветы на его могилу? – спросила Шарлотта так спокойно, как только смогла. – Он же мертв.
– Это не дает вам никаких прав, – лицо Джессамин побледнело, она, казалось, не замечала крупных капель дождя. – Вы не с Парагон‑уок. Возвращайтесь в свое общество, каким бы оно ни было. Не пытайтесь пролезть к нам.
Все постепенно прояснялось, упорядочивалось и согласовывалось одно с другим. Почему нож? Почему Томас не нашел следов крови на дороге? Смущение Халлама, поведение Фулберта – все встало на свои места; даже любовные письма, которые хранил Халлам.
– Письма ведь были не от его жены, так? – спросила вслух Шарлотта. – Она не подписывала их, потому что она их не писала. Писали вы!
Брови Джессамин поднялись, образовав правильные дуги.
– О чем вы говорите, черт побери?
– Любовные письма, которые нашла полиция. Это были ваши письма! Вы и Халлам были любовниками! У вас, должно быть, имелся ключ от садовой калитки. Вот таким образом вы и ходили к нему. Вот как вы оказались там в тот день, когда Фулберт был убит… Конечно, никто вас не видел.
Губы Джессамин искривились.
– Абсурд какой‑то. Зачем мне нужно было убивать Фулберта? Он был жалким маленьким негодяем, но за это не убивают.
– Халлам признался, что изнасиловал Фанни…
Джессамин вздрогнула, как от сильного удара. Это не осталось незамеченным Шарлоттой.
– Вы не могли вынести того, что Халлам захотел другую женщину, причем так сильно, что взял ее силой, самую невинную из всех, заурядную маленькую Фанни… – Сейчас Шарлотта ушла в область предположений, но она верила в то, что говорила. – Вы иссушили его своим собственничеством, желанием безраздельно обладать им, и когда он захотел оставить вас, вы вцепились в него – и тогда он ушел в пьянство. – Она глубоко вздохнула. – Конечно, он не помнит, что убил Фанни, и нож не был найден, и следов крови на дороге не было… Он не убивал ее. Это вы убили. Когда Фанни зашла в вашу гостиную и рассказала, что произошло, ваша ярость и ревность вырвались наружу. Как же так – вас отставили, предпочли вам эту пресную малютку, сестру вашего мужа! Вы взяли нож… возможно, нож из тарелки с фруктами, стоящей на краю стола… и убили ее, прямо там, в вашей собственной гостиной. Все ваше платье было покрыто кровью, но вы смогли объяснить это! А затем просто вымыли нож и положили назад к фруктам. Никто даже не посмотрел туда. Так просто… А когда Фулберт слишком хорошо разглядел вас своими проницательными глазами, вы избавились и от него. Может быть, он угрожал вам, и вы сказали ему, чтобы он шел к Халламу, если не боится. Вы знали, что можете пройти туда по тропинке, прибыть раньше и преподнести ему сюрприз. Знали ли вы, что Халлама не будет дома в этот день? Должно быть, знали… Как вы, должно быть, удивились, когда на следующий день никто не мог найти тела Фулберта! Вы догадались, что Халлам, наверное, спрятал его, и спокойно наблюдали, как он разрушается, мучимый страхом собственного безумия…
Лицо Джессамин было совершенно белым, как лилии на могиле. Обе женщины промокли насквозь под сильным дождем, их воздушные муслиновые платья прилипали к ним, становясь похожими на саваны.
– Вы очень умны, – медленно проговорила Джессамин. – Но вы не сможете доказать ничего из того, что говорили. Если вы начнете рассказывать это полиции, я просто заявлю, что вы ревнуете ко мне Поля Аларика. Вы не принадлежите к нашему обществу, – ее глаза сузились. – Вы не отсюда. Даже ваши платья переделаны из платьев Эмили! Вы пытаетесь проложить себе дорогу сюда. И говорите все эти гадости из желания отомстить, я поняла!
– Нет, полиция поверит мне, – Шарлотта почувствовала прилив энергии и гнева. – Видите ли, инспектор Питт – мой муж. Вы не знали этого? Кроме того, существуют любовные письма, написанные вашей рукой. И еще: очень трудно смыть с ножа всю кровь. Она собирается в маленьких, едва заметных трещинках – там, где ручка соединяется с лезвием. Они найдут ее. Если будут знать, где искать…
Лицо Джессамин разительно изменилось. Вдребезги разлетелось ее спокойствие, вылепленное из белого алебастра, и наружу хлынул поток ненависти. Джессамин подняла ножницы и бросилась с ними на Шарлотту, промахнувшись всего на несколько дюймов, поскольку ее нога поскользнулась на мокрой глине.
Шарлотта вновь почувствовала прилив энергии и побежала назад по траве и корням тисовых деревьев. Она бежала по кладбищу, мокрое платье прилипло к ногам. Она знала, что Джессамин преследует ее по пятам. Дождь лил теперь вовсю, собираясь в коричневые ручьи, бегущие по раскаленной почве. Шарлотта перепрыгивала через трещины в земле, ее ноги запутывались в цветах, она высвобождала их и запрыгивала на сырой мрамор могильных плит. Внезапно перед ней появился гипсовый ангел, и она непроизвольно вскрикнула, уклоняясь от него.
Только однажды Шарлотта обернулась назад и увидела, что Джессамин бежит всего в нескольких футах от нее. Ножницы в ее руке зловеще поблескивали.
Шарлотта была вся в синяках, ноги забрызганы грязью, руки болели от ударов о могильные камни. Неожиданно она упала. Джессамин оказалась почти над ней, но в последний момент Шарлотте удалось увернуться и вскочить на ноги. Она пыталась восстановить дыхание, подавляя рыдания. Ей бы только добежать до улицы, где кто‑нибудь помог бы ей…
Шарлотта почти достигла своей цели – и снова обернулась, ища глазами Джессамин. Внезапно она уткнулась во что‑то твердое, и чьи‑то руки сомкнулись вокруг нее.
Шарлотта пронзительно вскрикнула. В ее воображении мелькнули острые ножницы, уже воткнувшиеся в нее, подобно ножу, настигшему Фанни и Фулберта. Она начала бить наугад ногами и кулаками.
– Прекратите!
Это был голос Аларика. Целую долгую секунду, не в силах вздохнуть, она не могла сообразить, кого ей больше бояться – его или ее.
– Шарлотта, – тихо сказал Поль. – Все кончено. Было крайне глупо приходить сюда одной, но сейчас все кончено. Все!
Шарлотта медленно повернулась и увидела свою преследовательницу, всю мокрую и заляпанную грязью. Джессамин уронила ножницы. Она не могла бороться с ними обоими – и уже не имела возможности скрыться.
– Перестаньте, – Аларик обнял Шарлотту. – Вы выглядите ужасно! Я думаю, что нужно вызвать полицию.
Шарлотта вымученно улыбнулась:
– Да, пошлите за полицией… Позовите Питта. Больше ничего не надо… позовите Питта!