Энн Перри 
Находка на Калландер‑сквер

Томас Питт – 2

Энн Перри
«Находка на Калландер‑сквер»

Глава 1

Осенний воздух был пропитан сыростью уже едва различимого тумана. Трава на Калландер‑сквер, освещенная послеполуденным солнцем, покрылась желтыми пятнами упавших листьев. В небольшом садике в центре площади стояли двое мужчин с лопатами, устремив взгляд в неглубокую яму. Тот, что повыше, наклонился и опустил руки в сырую почву, что‑то выискивая. Наконец осторожно поднял маленькую косточку.
Другой мужчина шумно выдохнул.
– Ну и чья же это, по‑твоему? Слишком большая для птичьей.
– Домашнее животное, – ответил первый. – Кто‑то похоронил собаку, навроде того.
Невысокий покачал головой:
– Так они не поступают. – Он выглядел убого на фоне бледных фасадов и суровой элегантности возвышающихся позади осыпающихся берез и лип. – У них есть специальные садики для таких нужд. Они это дело уважают.
– Наверное, это была маленькая собачка. – Высокий вертел кость в руке. – Или, может быть, кошка.
– Скажешь тоже – «кошка»! Не выдумывай. Джентльмены не держат кошек, а дамы не копаются в саду. Они не умеют пользоваться лопатой.
– Должно быть, это сделал слуга. Скорее всего, повар.
– И все‑таки так не поступают. – Невысокий со значением покачал головой. – Ну, насчет зверья всякого. Домашнее животное, которое исправно несло службу в доме, должно быть похоронено соответственно: не в том месте, где люди могут прийти и выкопать его, вот как сейчас.
– Им, пожалуй, и в голову не пришло, что мы вздумаем здесь рыться. Много лет прошло с тех пор, как в этом месте в последний раз вскапывали землю. Мы бы и сейчас не стали этого делать, если бы нам не всучили этот куст.
– Лучше бы мы посадили его где‑нибудь еще – к примеру, немного левее, – и пусть бы бедняга покоился с миром. Нехорошо беспокоить мертвых, даже животных. Скорее всего, кто‑то позаботился о своем питомце, который исправно ловил мышей на кухне.
– Мы не можем посадить куст слева, остолоп! Иначе погубим форзицию.
– Попридержи свой язык!.. Ну, тогда посади его справа.
– Не могу. Здесь разросся родо… как его там… Прямо с дом вырос. Придется посадить его здесь.
– Тогда давай похороним кота под родо… как его там?.. Ты его вырой аккуратненько, а я устрою ему почетные похороны.
– Верно. – Мужчина примерился лопатой к тому месту, где, как он предполагал, заканчивается тушка, чтобы после ее можно было вынуть целиком, и всадил острие в землю. Мягкий чернозем и сгнившие листья легко поддались, и земля была вынута. Двое мужчин уставились на содержимое лопаты.
– Боже всемогущий! – Лопата выпала из рук того, кто раскапывал яму. – Господи, спаси нас!
– Что… что это?
– Это не кот. Я… я думаю, это ребенок.
– Матерь Божья! Что нам делать?
– Мы должны вызвать полицию.
– Точно.
Он положил лопату на землю медленно и очень осторожно, как будто это теперь имело какое‑то значение.
– Ты пойдешь? – взглянул на него напарник.
– Не, я останусь здесь. Ты пойдешь и приведешь полицейского. И поторопись! Скоро стемнеет.
– Да‑да, уже бегу!
Рабочий почувствовал большое облегчение, когда нашлось срочное дело. Но больше всего его радовало то, что это дело уводило его от ямы в земле и от месива на лопате.

Молодой полицейский был новичком в своей работе. Большие фешенебельные кварталы внушали ему благоговейный страх своими красивыми экипажами, ливрейными лакеями под стать им и армией слуг. Он чувствовал себя косноязычным, когда приходилось говорить с величественным дворецким, раздражительным поваром или с опрятными горничными. Вот мальчики‑коридорные, посудомойки или молоденькие служанки – те больше подходили ему по положению.
Когда он увидел яму в земле и находку садовников, то сразу же понял, что это не в его компетенции. С ужасом и облегчением он велел садовникам находиться там, где они были, и ничего не трогать. А сам бросился со всех ног в полицейский участок, чтобы передать информацию своему начальнику – инспектору.
В сильном возбуждении, забыв об уставном порядке, парень ворвался в участок:
– Мистер Питт!.. Сэр!.. Мистер Питт! Произошел ужасный случай, сэр… смертельный случай!
Томас Питт, высокий улыбчивый мужчина с длинным искривленным носом, стоял у окна. Выглядел он довольно заурядно, но, хотя и был невероятно неопрятен, его лицо выдавало интеллигентность и ум. Он приподнял брови, взглянув на ворвавшегося полицейского, и спросил мягким приятным голосом:
– Что за смертельный случай, МакБит?
Полицейский задыхался. Из‑за сбивчивого дыхания он не мог говорить складно:
– Тело… сэр. На Калландер‑сквер. Жалкое, сэр… оно. Они только что нашли его… садовники… выкопали. В середине. Сажали дерево или что‑то еще.
От удивления Питт поморщился:
– Калландер‑сквер? Ты уверен? Ничего не напутал?
– Да, сэр. Нет, сэр, прямо в центре. На Калландер‑сквер, сэр. Я уверен. Пойдите туда и посмотрите сами.
– Похоронено тело? – Питт нахмурился. – Что за тело?
– Это ребенок, сэр. – МакБит закрыл глаза и неожиданно стал выглядеть очень жалко. – Очень маленький ребенок, сэр… новорожденный… я думаю. Напоминает мою сестренку, когда она родилась.
Питт задержал дыхание. Медленно выдохнул.
– Сержант Бэйти! – позвал он громко.
Дверь приотворилась, и в комнату заглянул мужчина в форме:
– Да, сэр?
– Возьми карету «Скорой помощи» и доктора Стилвела, и поезжайте на Калландер‑сквер.
– На кого‑то напали, сэр? – Лицо сержанта сияло. – Ограбили?
– Нет. Вероятнее всего, простая домашняя трагедия.
– Простая домашняя трагедия? – От ярости МакБит перешел на крик. – Это же убийство!
Бэйти уставился на него.
– Думаю, что нет, – пожал плечами Питт. – Вероятно, соблазненная служанка скрывала свою беременность, тайно от всех родила, а затем ребенок умер. Она похоронила его и никому об этом не сказала. Переживает свое горе в одиночку, чтобы не быть выброшенной на улицу и не остаться без работы. На большее у нее не хватило характера. Такое случается бог знает как часто.
МакБит выглядел подавленным.
– Вы так думаете, сэр?
– Не знаю, – ответил Питт, направляясь к двери. – Но такое происходит не в первый и не в последний раз. Давай лучше пойдем туда и сами все увидим.

Все остальное происходило буквально за полчаса до наступления темноты. Внимательно разглядывая маленькое тельце, Питт потыкал палкой в рыхлую землю в поисках того, что могло бы помочь идентифицировать тело, и нашел еще одно изувеченное мертвое тельце. Он отослал доктора и карету «Скорой помощи» с двумя жуткими находками, а трясущегося и побледневшего МакБита отправил домой. Затем Бэйти и его команда оцепили сад, выставив охрану.
Питту больше нечего здесь было делать, тем более ночью, до тех пор, пока доктор не даст хоть какую‑то информацию: примерный возраст младенцев и как давно они умерли, если это возможно установить. Также важно узнать, что случилось со вторым младенцем, захороненным глубже, и чем вызвана деформация его черепа. Глупо надеяться, что инспектор получит ответы на все вопросы сегодня.
Уже совсем стемнело, и липкая сырость от густого тумана висела в воздухе, когда Питт подошел к дому. Приветливо светили желтые газовые фонари, обещая уют и тепло не только продрогшему телу, но также уставшему уму и утомленной душе.
Томас вошел в дом с чувством удовлетворения, которое не покидало его вот уже без малого два года его женитьбы. Весной 1881 года его вызвали для расследования ужасного преступления на Кейтер‑стрит. Серийный убийца душил молодых женщин металлической проволокой и оставлял их тела с разбухшими лицами на темных улицах. При таких страшных обстоятельствах Питт и познакомился с Шарлоттой Эллисон.
Разумеется, в то время она обращалась к нему с величественной холодностью, как любая девушка из высшего круга обращалась бы с полицейским, который стоит на социальной лестнице ниже дворецкого. Но вместе с тем Шарлотта отличалась необыкновенной порядочностью не только по отношению к другим, но и к самой себе. Презрев социальные условности, она смогла полюбить Питта и нашла в себе смелость бросить вызов установленным порядкам и выйти за него замуж.
Они жили очень бедно, особенно по сравнению с тем комфортом, которым Шарлотта была окружена в доме отца. Но она с присущей ей изобретательностью вполне обходилась без тех маленьких символов социального статуса, без которых ее бывшие друзья чувствовали бы себя обездоленными. Порой, когда Томас слишком огорчался по этому поводу, Шарлотта шутила, говоря, что отказ от постоянного притворства доставляет ей удовольствие. Возможно, так оно и было.
Жена вышла к нему из небольшой гостиной, скромно обставленной полированной мебелью. Единственным украшением были осенние цветы в стеклянной вазе. На Шарлотте было платье цвета красного вина, одно из тех, что были у нее еще до свадьбы, и к этому времени несколько вышедшее из моды. Ее лицо сияло, а свет лампы высвечивал красно‑рыжие тона ее волос.
Увидев жену, Питт сразу же почувствовал прилив радости и возбуждения. Он бросился к ней, чтобы обнять и поцеловать.
После жарких объятий Шарлотта отклонилась от мужа и подозрительно посмотрела ему в лицо.
– Что произошло? – спросила она. В ее голосе звучало беспокойство.
Из‑за бурной встречи, объятий и поцелуев Томас совсем забыл о Калландер‑сквер. Теперь недавние события снова всплыли в памяти. Он не станет рассказывать жене об этом. После Кейтер‑стрит, где происходили жуткие события, которые Шарлотта долго не могла забыть, не следует волновать ее нынешними страшными деталями. Она сразу представит картину: маленькие тельца, убийство, простая житейская трагедия – боль, одиночество, отчаяние, овладевшее молодой матерью… Ни к чему ей эти переживания.
– Что произошло? – повторила Шарлотта.
Питт обнял жену и развернул ее обратно к гостиной, хотя для столь маленького дома подошло бы менее претенциозное название – например, общая комната.
– Обычное дело, – ответил он, – на Калландер‑сквер. Вероятно, ничего особенного, но расследование может оказаться довольно скучным. Кстати, что у нас на ужин? Я весь день пробыл на воздухе и очень проголодался.
Шарлотта не стала приставать к мужу с расспросами, и он провел тихий приятный вечер возле камина, наблюдая за ее лицом, в то время как она сосредоточенно склонилась над шитьем, чиня изношенное белье. За пару лет их совместной жизни было много заплаток и починок, много обедов без мясных блюд, а когда родятся дети – будет много подержанной одежды. Но все это сейчас воспринималось как приятные заботы. Питт вдруг понял, что улыбается.

На следующее утро все изменилось.
Питт ушел из дома рано, когда октябрьская изморозь еще цеплялась за мокрые листья. Ветра не было. Сначала он пошел в полицейский участок выяснить, что может сказать ему доктор Стилвел. Обычно мрачное лицо Стилвела выглядело сегодня более суровым, чем всегда. Он угрюмо посмотрел на Питта и одним только своим видом сразу же вызвал горестные мысли о неминуемости смерти и уязвимости человека.
Питт сразу же почувствовал, что тепло и комфорт, которые он ощущал, проснувшись утром, безнадежно его покидают.
– Ну? – спросил он мрачно.
– Первый вполне нормальный, насколько я могу судить, – тихо сказал Стилвел. – Тот, что был не очень глубоко. Умер, по моим подсчетам, около шести месяцев назад, бедняжка. Не могу сказать, родился ли он мертвым или умер через день‑два. – Доктор тяжело вздохнул. – Также я не могу сказать, умер ли он от естественных причин или был убит. Возможно, удушение… Оно не оставляет следов. Кстати, это девочка.
Инспектор глубоко вздохнул:
– Что по второму? Тому, который был закопан ниже.
– Как я могу заключить, тот мертв гораздо дольше, около двух лет… И снова, как и в предыдущем случае, я не могу сказать точно, был ли он мертворожденным или умер через несколько дней после родов. Но, без сомнения, он имел патологии.
– Я сам мог бы это сказать. Чем вызваны эти патологии?
– Не знаю. Это что‑то врожденное, не родовая травма.
– Могло ли это быть наследственным, от родителей?
– Необязательно. Мы не знаем, чем бывают вызваны подобные случаи. Дети, такие, как этот, могут родиться у кого угодно, даже в самых лучших семьях. Просто там чаще удается удержать это в тайне.
Питт задумался. Не вызваны ли эти действия стыдом перед обществом?
– Как насчет верхнего? – Он посмотрел на Стилвела. – Были ли у него патологии? Какие‑нибудь проблемы с мозгом?
Стилвел покачал головой.
– Я не могу ответить на этот вопрос, но в таком возрасте невозможно предсказать, станет ли ребенок в будущем умственно отсталым. Ему было всего несколько дней от роду. Он мог быть даже мертворожденным. – Доктор поморщился. – Хотя я так не думаю. Ничего такого, что могло бы вызвать смерть. Сердце, легкие и кишечник выглядят вполне нормальными. Но, конечно, все это изрядно разложилось. Я действительно не знаю, Питт. Вы должны провести собственное расследование и выяснить, что можно извлечь из этого.
– Спасибо.
Говорить дальше было не о чем. Питт позвал Бэйти, и они молча вышли на улицу, обсаженную рядами деревьев, пахнущую гниющими листьями и влажными камнями.
Калландер‑сквер опустела. Туристы, которых такая находка, возможно, привлекла бы в любом другом месте, были слишком шокированы, чтобы вторгнуться на ее элегантную брусчатку. Никаких признаков жизни в больших домах, окружавших площадь, кроме шарканья метлы на ступеньках особняков и глухого постукивания лакейских сапог. Еще слишком рано для мальчишек на побегушках, а также для поваров и горничных, которые только заканчивали сервировать завтрак своим поздно встающим хозяевам.
Инспектор подошел к ближайшему дому, поднялся по ступеням, осторожно постучал в дверь и немного отступил назад. Через несколько минут дверь открыл хорошо сложенный красивый лакей. Он смотрел на Питта тяжелым надменным взглядом. Годы тренировки научили его оценивать человека до того, как тот открывал рот. Лакей мгновенно определил, что Питт по своему социальному статусу выше торговца, но он явно не из знати, не говоря уже о том, чтобы быть джентльменом.
– Слушаю, сэр? – спросил он, чуть повысив голос.
– Инспектор Питт, полиция. – Томас встретил его взгляд спокойно, словно они были на равных. – Я бы хотел поговорить с хозяйкой дома.
Лицо лакея было непроницаемо.
– Я ничего не знаю об ограблениях в нашем доме. Вы, наверное, обратились не по адресу. Это резиденция генерала Балантайна и госпожи Огасты Балантайн.
– Хорошо. Я этого не знал. Но я побеспокоил вас из‑за расположения дома. Могу я войти?
Лакей колебался. Но Питт не собирался отступать.
– Хорошо, я выясню, пожелает ли госпожа Огаста вас видеть, – неохотно сдался лакей. – Вы можете пройти внутрь и подождать в этой комнате. Я узнаю, закончила ли ее милость завтракать.
Он провел инспектора в маленькую комнату, предназначенную для утренних посетителей. Прошли долгие томительные полчаса, прежде чем дверь в комнату открылась и вошла госпожа Огаста Балантайн. Это была красивая женщина, элегантная, как тонкий фарфор, одетая в дорогом классическом стиле. Она смотрела на Питта холодно и без любопытства.
– Макс сказал, вы желаете видеть меня, мистер… э…
– Питт. Да, мэм. Если позволите.
– В чем дело? Прошу вас.
Питт посмотрел на леди Огасту. Она явно не из тех женщин, с которыми следует изъясняться недомолвками. И он начал с места в карьер:
– Вчера вечером в саду, что в центре площади, были выкопаны два тела…
Леди Огаста недоверчиво подняла брови:
– На Калландер‑сквер? Не говорите глупостей! Чьи это тела, мистер… э…
– Питт, – повторил Томас. – Тела детей, мэм. Тела двух новорожденных младенцев были найдены похороненными в саду. Одного похоронили около шести месяцев назад, другого – двумя годами раньше.
– О боже! – Леди Огаста искренне огорчилась. – Какая трагедия. Полагаю, это какая‑то служанка… Насколько я знаю, никто из нашего дома… Впрочем, разумеется, я проведу расследование. Если вы этого хотите.
– Я бы предпочел сделать это сам, мэм. С вашего позволения. – Питт попытался произнести эти слова твердым тоном, словно уже был уверен в ее согласии. – Естественно, я буду опрашивать жителей всех домов в этом районе.
– Конечно. Я предложила просто из вежливости. Если вы найдете что‑то имеющее отношение к нашему дому, информируйте меня. – И снова это был скорее приказ, нежели просьба. Хозяйка дома привыкла к власти, как к удобной одежде, и совершенно не находила нужным это скрывать.
Томас улыбнулся в знак подтверждения, но связывать себя конкретными обещаниями не стал.
Леди взяла колокольчик и позвонила. Появился дворецкий.
– Хакетт, мистер Питт – из полиции. В саду нашли тела двух младенцев. Инспектор будет разговаривать со слугами из всех домов, окружающих площадь. Будьте добры, найдите для него тихую комнату, где он может побеседовать с любым человеком из нашего персонала. И проследите за тем, чтобы он пообщался со всеми.
– Будет исполнено, миледи. – Хакетт посмотрел на Питта с неприязнью, но повиновался.
– Благодарю вас, леди Огаста.
Питт откланялся и последовал за дворецким в маленькую комнату в задней части дома. Должно быть, это комната экономки. Он получил список женского персонала и краткую, но существенную информацию о каждой из женщин. Ему ничего не оставалось делать, кроме как поговорить с ними. Каждая была шокирована новостью, каждая ужаснулась и пожалела младенцев. И все одинаково отрицали свою осведомленность в этом деле. Именно этого инспектор и ожидал.
Он зашел в гостиную в поисках дворецкого либо одного из слуг, чтобы сообщить, что он закончил на сегодня, как вдруг увидел еще одну молодую женщину, показавшуюся в дверном проеме. По всей вероятности, она не была служанкой. О ее положении говорили не только шелковое платье и красивая прическа, но также походка, полуулыбка, играющая на полных губах, уверенность в себе и затаенный блеск в глазах, обрамленных густыми ресницами и бровями.
– Боже мой! – сказала она с наигранным удивлением. – Кто вы? – Она окинула его сверху донизу удивленным взглядом голубых глаз. – Вы не имеете права заходить к служанкам в столь ранний час! Вы пришли повидаться с папой? Вы его старый денщик или сослуживец?
Только Шарлотте однажды удалось нарушить самообладание Питта, и то лишь потому, что он ее любил. Томас спокойно поднял глаза и посмотрел на девушку:
– Нет, мэм, я из полиции. Я разговаривал с вашими служанками.
– Из полиции! – Молодая леди даже взвизгнула от восторга. – Чудесно! Но с какой целью?
– Для получения информации. – Инспектор слегка улыбнулся. – Обычно именно для этого полиция беседует с людьми.
– Подозреваю, вы смеетесь надо мной. – Ее глаза сияли. – Мистер…
– Инспектор Питт.
– Инспектор Питт, – повторила она. – Я Кристина Балантайн… но, я полагаю, вы уже в курсе. Какие же вопросы вы задаете? Здесь было совершено преступление?
От придумывания вежливой отговорки инспектора спас звук открываемой двери столовой. На пороге показался мужчина. По предположению Питта, это был сам генерал Балантайн. Почти такой же высокий, как и инспектор, с твердой военной осанкой, но слишком надменный, чтобы назвать его красивым. Дополняли образ голова поразительной формы, сухощавое лицо без морщин, орлиный взгляд и массивная челюсть.
– Кристина! – сказал он резко.
Она обернулась:
– Да, папа.
– Разговоры полицейского со слугами тебе вряд ли будут интересны. Тебе нечем заняться? У тебя нет писем или шитья?
Вопрос не требовал ответа, это был приказ удалиться. Кристина выполнила его, закусив губу и выпрямив спину.
Скрыв улыбку, Питт слегка склонил голову.
– Спасибо, сэр, – сказал он генералу после того, как девушка ушла. – Я был в затруднении, как ответить, чтобы не расстраивать молодую леди неприятными фактами. – Это была не совсем правда, но такое объяснение подходило ситуации.
– Вы закончили? – ворчливо осведомился генерал.
– Да, сэр. Я искал дворецкого, чтобы сказать ему об этом.
– Что‑нибудь обнаружили? – Генерал бросил на него быстрый проницательный взгляд.
– Еще нет, но я только начал. Кто живет с вами по соседству? – Питт показал в направлении южной стороны площади.
– Рядом с нами – Реджи Сотерон, – ответил генерал. – Затем молодой Больсовер на этой стороне в конце улицы. Гарсон Кэмпбелл – на другой. Летиция Доран – напротив Сотерона. Дом напротив нас на другой стороне пустует уже пару лет. На дальней стороне – сэр Роберт Карлтон и старик Хаусман, полный затворник. В доме абсолютно нет женщин, он их ненавидит, вся обслуга состоит из мужчин.
– Спасибо, сэр. Вы очень помогли. Теперь попробую побеседовать с мистером Сотероном.
Балантайн резко вдохнул, потом с шумом выдохнул. Питт ждал, но тот больше ничего не сказал.

Дом Сотерона оказался более оживленным. Инспектор услышал звонкий смех детей еще до того, как коснулся шнура колокольчика. Ему открыла одна из самых красивых горничных из тех, каких он когда‑либо видел.
– Да, сэр? – спросила она совершенно формальным тоном.
– Доброе утро. Я инспектор Питт из полиции. Могу ли я побеседовать с мистером или с миссис Сотерон?
Горничная сделала шаг назад:
– Вы можете войти, сэр. Я справлюсь, могут ли они вас принять.
Питт последовал за ней в гостиную – не столь спартанского вида, как у Балантайнов, и обставленную прекрасной мебелью. Тут были блестящие игрушки на занавесях, богато обитые кресла и даже кукла, небрежно сидящая на маленьком приставном столике. Питт смотрел на прямую спину горничной, на плавные колебания ее юбки во время ходьбы и улыбнулся. Но потом почувствовал острый приступ жалости, и у него мелькнула надежда, что эта девушка не имеет отношения к тому, что было похоронено там, под деревьями.
Горничная провела его в маленькую столовую, а сама вышла. Питт услышал, как кто‑то промчался по лестнице… Молоденькая горничная, помогающая слугам, или хозяйский ребенок? Могло быть и то и другое: некоторые девочки начинали работать прислугой, едва им исполнялось одиннадцать‑двенадцать лет.
Дверь распахнулась, и в комнату заглянуло узкое маленькое личико с голубыми глазами. Уверенность, с которой девочка себя держала, выдавала в ней хозяйскую дочь. Волосы юной незнакомки были завиты в локоны, обрамлявшие чисто вымытые щечки.
– Доброе утро, – серьезно поприветствовал ее Питт.
– Доброе утро, – ответила она, растворяя дверь немного шире и не сводя с него глаз.
– У вас очень красивый дом, – учтиво сказал Томас, словно девочка была взрослой, и дом принадлежал ей. – Вы хозяйка?
Она хихикнула, но тут же приняла важный вид, быстро вспомнив о своем положении в доме.
– Нет, я Частити Сотерон. Я здесь живу, потому что мои мама и папа умерли. Папа был братом дяди Реджи. А вы кто?
– Меня зовут Томас Питт. Я инспектор полиции.
Частити глубоко вздохнула:
– Кто‑то что‑то украл?
– Насколько я знаю, нет. А ты что‑то потеряла?
– Нет, но вы можете меня допросить. – Частити вошла в комнату. – Вдруг я смогу что‑нибудь вам рассказать.
Инспектор улыбнулся:
– Я уверен, что ты могла бы рассказать мне много интересного, но я еще не знаю, какие вопросы тебе задавать.
Девочка хотела сесть, но дверь снова распахнулась и вошел Реджинальд Сотерон. Это был располагающий к себе мужчина – широкоплечий, с мясистым лицом.
– Частити, – добродушно сказал он, – Джемайма будет искать тебя. Ты должна быть на уроке. Сейчас же иди наверх.
– Джемайма – моя гувернантка, – объяснила Питту девочка. – Я должна быть на уроке. Вы придете к нам снова?
– Частити! – повторил Сотерон.
Девчушка сделала Питту реверанс и побежала наверх.
Сотерон стал несколько серьезнее, но чувство юмора не покинуло его.
– Мэри Энн сказала, вы из полиции. – В его голосе сквозило недоверие. – Это правда?
– Да, сэр. – И снова не было никакого смысла изъясняться уклончиво. Питт как можно более четко объяснил цель своего визита.
– О боже! – Реджи Сотерон сел, его обычно багровое лицо побледнело. – Что за… – Он, видимо, передумал продолжать мысль и произнес более хладнокровно: – Какая ужасающая трагедия! Это очень печально. Уверяю вас, я не знаю ничего, что могло бы вам пригодиться.
– Естественно, – лицемерно согласился Питт. Он посмотрел на широкий рот хозяина дома, на его полные щеки и мягкие ухоженные руки с маникюром. Безусловно, тот ничего не знал о закопанных в саду на площади телах. Но не знал он об этом не потому, что не хотел, а скорее потому, что ему просто повезло. – Но я бы желал получить разрешение допросить ваш персонал.
– Мой персонал? – Сотероном тут же снова овладело беспокойство.
– Сплетни из помещений для прислуги очень помогают, – сказал Питт. – Даже те, кто никоим образом не вовлечен в это дело, могут что‑то знать. Слово – здесь, фраза – там…
– Конечно. Да‑да, я полагаю, именно так. Хорошо. Раз вы должны… Но я вынужден попросить, чтобы вы не расстраивали их больше, чем это необходимо. Так трудно найти хорошую прислугу в наше время. Я уверен, вы понимаете… Нет‑нет, конечно же, вы бы и не стали этого делать… – Сотерон забыл о своем покровительственном тоне. – Хорошо. Полагаю, это неизбежно. Скажу дворецкому, чтобы он за всем проследил. – Он заставил себя подняться и вышел, не сказав больше ни слова.
Питт поговорил по очереди со всеми слугами, сообщил об этом дворецкому и распрощался.

Расспросы заняли большую часть утра, и вот уже наступило время ланча. После обеда Томас Питт вернулся на Калландер‑сквер. Было два часа пополудни, когда он постучался в третью дверь. Этот дом, согласно пояснениям генерала Балантайна, принадлежал доктору Фредерику Больсоверу и его супруге. Во время ланча Томас снова повидался со Стилвелом и спросил его, не сталкивался ли тот с Больсовером по работе.
– Мы с ним в разных категориях. – Стилвел скорчил рожу. – Он за месяц зарабатывает больше, чем я за год. Во всяком случае, он должен столько зарабатывать, чтобы жить на Калландер‑сквер. Доктор из высшего общества, утешает страдающих ипохондрией дам, для которых нет ничего более интересного, чем жаловаться на свои болезни. Можно иметь весьма обширную практику, если обладать терпением и приятными манерами. Судя по тому, что я слышал, у Больсовера все это есть. Хорошая семья и нужные знакомства помогли ему открыть свое дело.
– Хороший доктор? – спросил Питт.
– Понятия не имею, – пожал плечами Стилвел. – Это имеет какое‑нибудь значение?
– Думаю, никакого.
Дверь в доме Больсовера открыла чем‑то удивленная горничная, маленькая и бойкая, но по‑своему привлекательная – как и та, что встретилась Томасу в предыдущем доме. Несомненно, горничных выбирают за их внешность. Эта отнеслась к инспектору с некоторой настороженностью. Он не был из тех людей, которых принимают с парадного входа, а время приема посетителей тоже еще не наступило. Этот человек явился по крайней мере на час‑полтора раньше положенного, а кроме того, обычно доктора посещали дамы, для которых это было чем‑то вроде светского ритуала.
– Да, сэр? – спросила девушка после небольшой паузы.
– Добрый день. Могу я поговорить с миссис Больсовер, если она дома? Меня зовут Питт, я из полиции.
– Из полиции?
– Если мне будет позволено… – Он сделал шаг в дом, и служанка нервно отступила.
– Миссис Больсовер ожидает посетителей, – торопливо проговорила она. – Я не думаю…
– Это важно, – настойчиво сказал Питт. – Пожалуйста, попросите ее.
Девушка все еще колебалась. Инспектор знал – она беспокоится, как бы он не оказался возле парадной двери, когда придут посетительницы. Это поставит ее хозяйку в неловкое положение. В конце концов, уважаемые люди не впускают полицейского в дом, тем более с парадного входа.
– Чем скорее вы пригласите ее, тем раньше я закончу свои дела. – Питт постарался быть убедительным.
Горничная приняла его доводы и поспешила согласиться. Что только не сделаешь, чтобы убрать полицейского от парадных дверей!
Софи Больсовер была очень привлекательной женщиной, не в пример своей горничной, которой не мешало бы посидеть на диете, надеть шелковое платье, а также завить и уложить волосы.
– Добрый день, – быстро поздоровалась миссис Больсовер. – Полли говорит, вы из полиции.
– Да, мэм.
Питт понимал ее беспокойство о своем социальном статусе и поэтому бегло изложил суть дела, после чего попросил дозволения поговорить со служанками – так же, как он делал в других домах. Разрешение было дано немедленно, и его почти насильно выдворили в комнату экономки, чтобы разговоры велись не на глазах у посетителей. Инспектор начал с Полли, дабы та поскорее освободилась и вернулась к своим обязанностям до того, как придет первый посетитель.
Инспектор не узнал ничего нового, кроме имен. Теперь следует сохранить их в памяти, затем поработать над ними, отбросить маловероятные кандидатуры. Возможно, явное давление и присутствие полицейского в доме кого‑то перепугало и этот человек что‑то утаил. Да и мог ли кто подозревать, что личная любовная трагедия или грязная связь приведут к смерти малюток?

Кэмпбелы и Дораны, как и сказал генерал Балантайн, в данный момент отсутствовали. Инспектор пропустил и следующий дом, будучи уверен, что живущий затворником Хаусман нанимает в слуги только мужчин. Был уже пятый час, когда он постучал в дверь последнего дома, который принадлежал сэру Роберту и леди Карлтон.
Дверь открыла напуганная горничная:
– Да, сэр?
– Инспектор Питт, из полиции. – Он знал, что грубо вторгается в частную жизнь хозяев, ведь это было самое неподходящее время для посещений. В такой час строгий этикет социальных отношений соблюдался буквально. Вплоть до того, что жесткие правила о сословиях указывали, кому позволительно войти в дом, а кому разрешено просто оставить визитную карточку, чей визит допустим и чей может быть отвергнут, кому с кем дозволительно разговаривать и на каких условиях. Принимать полицейского в это время дня – чрезвычайное событие. Питт постарался сделать свой визит по возможности безобидным.
Хозяев дома не удивил его приход. Местные сплетни уже давно дошли до них, принеся с собой информацию о том, с кем он встречался и о чем спрашивал. Вероятно, имелись даже детальное описание его внешности и точная оценка его положения в обществе.
Горничная тяжело вздохнула:
– Будет лучше, если вы войдете. – Она отступила на шаг, осматривая его с опаской и недоверием, словно он мог занести в дом преступление, как заразную болезнь. – Пройдемте к дальним комнатам, мы найдем там место для вас. Конечно, миссис не сможет принять вас. У нее посетители. Леди Тауншенд, – добавила она с гордостью. Питт был не в курсе насчет значимости леди Тауншенд, но попытался выглядеть впечатленным. Горничная, увидев выражение его лица, смягчилась. – Я позову мистера Джонсона, – добавила она. – Он дворецкий.
– Благодарю вас. – Инспектор сел туда, куда ему указали, и девушка умчалась.

С утра Шарлотта Питт приводила дом в порядок. Это заняло у нее не более часа. После чего она послала свою единственную домработницу за газетой, чтобы узнать, что же произошло такого, о чем Томас ей не сказал. До замужества отец запрещал ей читать прессу. Как и многие другие мужчины благородного воспитания, он был уверен, что газеты безнравственны и не годятся для женского чтения. Там мало что печатали, кроме статей о преступлениях и скандалах. А политические статьи, разумеется, находятся за пределами женского понимания и потому тоже для них нежелательны. Чтобы удовлетворить свое любопытство, Шарлотте приходилось подкупать дворецкого или действовать с молчаливого согласия мужа сестры, Доминика Корда. Она улыбнулась при мысли о том, как была влюблена в Доминика в те дни, когда Сара еще была жива. Затем улыбка исчезла. Смерть Сары еще причиняла ей боль, а страсть к Доминику давно остыла, перейдя в дружбу.
Шарлотта была шокирована и напугана, обнаружив, что влюблена в неуклюжего и нахального полицейского. Нарушив ее спокойную жизнь, он рассказал ей о мире, о котором она никогда раньше не знала, мире мелких мошенников и отчаянной изматывающей бедности, доводящей до безумия. Собственный комфорт, ранее ею не замечаемый, стал для нее оскорбителен. Ее суждения о жизни изменились.
Конечно, родители были потрясены, когда Шарлотта объявила им, что собирается выйти замуж за полицейского, но постарались отнестись к этому по возможности благосклонно. В конце концов, она сама несет ответственность за свое положение на рынке невест, а ее прямота делала их дочь не самой выгодной партией. Шарлотта была достаточно привлекательной, Питт так и вовсе считал ее красавицей. Однако у нее не было столько денег, чтобы ей простили своенравие и острый язычок, считавшиеся большим недостатком в глазах любого джентльмена ее круга. Бабушка уже потеряла всякую надежду и была искренне убеждена, что бедняжке Шарлотте суждено остаться старой девой. Брак Эмили с лордом Эшвордом стал своеобразной компенсацией неравного брака средней из сестер. А с таким позорным пятном, как убийство в доме, Эллисоны перестали быть семьей, альянс с которой был бы желанен.
Томас относился к Шарлотте гораздо строже, чем она того ожидала. Несмотря на свою искреннюю глубокую любовь, он не терпел возражений, как и все остальные мужчины, которых она знала. Шарлотта была поражена и поначалу даже сопротивлялась, но в глубине души была этому рада. Она боялась признаться себе в своих опасениях: при столь разном социальном положении и из‑за любви к ней он мог позволить ей подмять его под себя и главенствовать в семье. Втайне Шарлотта обрадовалась, когда поняла, что муж не намерен делать ничего подобного. Конечно, при первой ссоре она плакала, даже устроила сцену, показывая ему свой характер и свою обидчивость. Но тем не менее, когда она пошла спать, внутри ее все пело от счастья. Муж тогда подошел к ней и мягко обнял, но все‑таки не позволил поступить так, как она хотела.
Томас никогда не возражал против того, чтобы она читала прессу, и когда служанка вернулась со свежей газетой, нетерпеливые пальчики миссис Питт пробежались по всем страницам, чтобы найти сообщение о преступлении на Калландер‑сквер. Она не нашла его с первого захода. Пришлось искать более тщательно, прежде чем удалось обнаружить маленькую заметку, длиной всего два дюйма, очень коротко сообщавшую, что в саду найдены два младенческих тельца и что под подозрением находятся служанки из близлежащих домов.
Шарлотта немедленно поняла, почему Питт скрыл от нее этот факт. Она ожидала их первенца. Сама мысль о некоей служанке, одинокой девушке, брошенной любовником и изо всех сил тщившейся сохранить источник дохода, была ужасна. Шарлотта похолодела, представив эту картину, и когда отложила газету, уже не могла выбросить историю из головы. Возможно, она сумела бы помочь бедняжке, если бы ее уволили. Такая возможность имелась.
Разумеется, сама она не могла предложить девушке работу, у нее этой работы просто не было. Но Эмили… Сестра богата и, как подозревала Шарлотта, немного мается от скуки. Прошло два года с момента ее замужества, а она уже перезнакомилась со всеми влиятельными друзьями Джорджа Эшворда, а также переносила кучу превосходной одежды и побывала во всех модных местах. Возможно, эта история немного встряхнет сестру. Шарлотта приняла решение немедленно: сразу же после обеда она навестит Эмили. Пораньше – так, чтобы не столкнуться с ее более влиятельными посетителями, но до того, как Эмили сама куда‑нибудь уедет.
Ровно в два часа Шарлотта прибыла к парадной двери лондонского дома Эмили на Тависток‑сквер. Горничная знала ее и впустила без объяснений. Шарлотту препроводили в гостиную с зажженным камином, и буквально через минуту туда вошла Эмили. Она уже была одета для послеобеденного визита. Леди Эшворд выглядела изумительно в своем бледно‑зеленом шелковом платье с бархатными темно‑коричневыми лентами. Должно быть, этот наряд стоил больше, чем Шарлотта тратила на одежду за полгода. Лицо Эмили осветилось радостью. Она нежно, с неподдельной теплотой поцеловала сестру.
– Дорогая, если ты собираешься навещать меня чаще, я должна предупредить тебя о наиболее удобном времени для визита. Не стоит приходить раньше трех – и это самое раннее. Благородные леди навещают друг друга еще позже.
– Я пришла к тебе не для светской беседы, – возразила Шарлотта. – У меня и мысли такой не было. Я пришла к тебе за помощью, если ты сможешь оказать мне одну услугу. И, конечно, если ты заинтересуешься.
Эмили подняла светлые брови, ее глаза засияли:
– Какая помощь? Только не благотворительность, вот уж уволь!
Шарлотта знала свою сестру очень хорошо, чтобы беспокоить ее такими просьбами.
– Разумеется, нет, – резко сказала она. – Преступление…
– Шарлотта!
– Не совершать, дуреха. Помочь после того, как оно будет раскрыто.
Даже вновь приобретенные манеры не помогли Эмили скрыть охватившее ее возбуждение.
– Мы сможем раскрыть его? Сможем помочь? Если мы…
– Это не обычное преступление, Эмили, не воровство или нечто подобное, – поспешно проговорила Шарлотта.
– И что же это такое? – Эмили ничуть не выглядела расстроенной.
Шарлотта просто забыла, насколько сдержанной была ее сестра и как легко она приспосабливалась к любым ситуациям. В тот день, когда Эмили надумала выйти замуж за лорда Джорджа Эшворда, она легко приняла тот факт, что у него множество недостатков и что вряд ли она его от них избавит, если только от парочки самых невинных. Но она приняла решение и считала, что ее брак – выгодная сделка. Эмили никогда не жаловалась. Впрочем, Шарлотта не была уверена, есть ли ей на что жаловаться.
– Ну боже мой, Шарлотта! – подстегнула сестра. – Неужели это так ужасно, что у тебя язык не поворачивается сказать? Я никогда не думала раньше, что ты не можешь найти нужных слов.
– Нет, это действительно очень печально. Два младенческих тельца были выкопаны в саду в центре Калландер‑сквер.
Удивительно, но Эмили была потрясена.
– Младенцы?!
– Да.
– Но кто решился бы убить младенца? Это безумие.
– Служанка… незамужняя, разумеется.
Эмили нахмурилась:
– И ты хочешь узнать, кто это сделал? Зачем?
– Я не хочу узнать, кто это сделал, – раздраженно сказала Шарлотта. – Но если они умерли при рождении, что кажется вполне вероятным, возможно, ты могла бы найти бедняге другое место работы, если ее уволят.
Леди Эшворд уставилась на сестру. Мысли, проносившиеся в голове, явственно отражались на ее лице.
Шарлотта ждала.
– Я знаю кое‑кого из жителей Калландер‑сквер, – наконец заговорила Эмили. – По крайней мере, Джордж знает. Это Брэнди Балантайн. Его отец – генерал или кто‑то в этом роде. Я уверена, они живут на Калландер‑сквер. У него есть сестра Кристина. Я попрошу Джорджа познакомить нас. При желании это можно организовать. Затем я встречусь с ней… – От возбуждения ее голос звенел и щеки побледнели. Настроена она была явно решительно. – Мы должны узнать, что произошло в действительности. Я могу выяснить то, что полиция никогда не узнает, потому что я вхожа в нужный круг людей. Они согласятся поговорить со мной. А ты можешь побеседовать со слугами. Конечно, со слугами высокого статуса – поварами, гувернерами и тому подобное. Естественно, не стоит рассказывать им, что ты жена полицейского. Мы начнем немедленно. Как только Джордж вернется домой, я с ним поговорю, и он все организует.
– Эмили…
– Что? Я думала, ты ищешь моей помощи. Мы не можем знать, что должно предпринять в данной ситуации, пока не знаем правды. Надо выяснить ее – и либо прекратить это дело, либо скрыть его, либо, возможно, просто забыть о нем. Но если мы начинаем что‑то делать, не зная истинного положения вещей, то можем натворить непоправимые ошибки.
Шарлотта смотрела в озорные глаза Эмили, и ее здравый смысл буквально вопил о том, что нужно немедленно отказаться от задуманного…
– Мы должны действовать очень скрытно. – Здравый смысл потерпел фиаско.
– Само собой! – Эмили сникла. – Моя дорогая Шарлотта, я, наверное, не продержалась бы в этом обществе целых два года, если бы не научилась говорить что угодно, только не то, что я действительно думаю. Я – само благоразумие. Нам стоит начать сразу же. Иди домой и узнай все, что сумеешь. Мне кажется, ты не сможешь быть скрытной, тебе это никогда не удавалось. Но хотя бы не рассказывай никому о наших планах. Мистеру Питту это вряд ли понравится.
Недооценка способностей Шарлотты была слишком явной. Тем не менее она встала, намереваясь спокойно обдумать то, что услышала. Ее пощипывал страх, да и возбуждение Эмили было чрезмерным.

Глава 2

На следующий день Питт снова пошел на Калландер‑сквер, чтобы поговорить со слугами из оставшихся двух домов. Он смог сделать это только после обеда, когда те вернулись после выходных из деревень.
Достопочтенный Гарсон Кэмпбелл был младшим сыном из богатой семьи, принадлежащей к высшему обществу. Образ жизни соответствовал его положению. В четвертом часу дворецкий препроводил инспектора в комнату позади гостиной, и он по очереди встретился с каждым из слуг. Его расспросы уже не были неожиданностью. Ведь новости буквально поджидали их на ступенях дома, преподнесенные посудомойкой, малолетней служанкой либо мальчиком‑коридорным, которые буквально разрывались от желания поделиться событиями, изрядно их приукрашивая.
Питт не узнал ничего нового и уже собирался уйти, когда буквально столкнулся с хозяйкой дома. Мэрайя Кэмпбелл была привлекательной женщиной около сорока лет, с широким добродушным лицом и красивыми карими глазами. Она была занята своим семейством, которое, как она сразу же сообщила Питту, состояло из сына Альберта и двух дочерей – Виктории и Мэри. Она выразила глубокое искреннее сожаление, узнав о цели его визита. Очевидно, слухи еще не достигли ее ушей. Она попросила Питта говорить потише, чтобы дети не услышали.
– Уверяю вас, мэм, я не желаю, чтобы дети ведали о таких вещах, – вежливо ответил Питт.
Он решил пока не говорить, что, если кто‑то из детей упомянет деталь, касающуюся этого дела, он не будет возражать и выслушает. На детей весть о смерти действует гораздо меньше, чем на взрослых. И редкий ребенок не обладает даром врожденного любопытства и не выпытает у слуг мельчайшие подробности случившегося, настоящие или выдуманные, чтобы вставить их потом в пересказ.
– Спасибо, – вежливо ответила миссис Кэмпбелл. – Детям такое ни к чему, – она посмотрела в окно, – это пугает их. Вокруг так много безобразных и вредных вещей. Самое малое, что мы можем сделать, – защитить их.
У инспектора Питта было на этот счет совершенно противоположное мнение. Он полагал, что чем дольше люди прячутся от правды, тем сложнее будет смириться с ней, когда жестокая действительность прорвется через все барьеры и снесет тщательно выстроенную систему существования, как плотину на реке. Томас открыл было рот, чтобы поспорить, сказать, что мало‑помалу происходит привыкание к боли и принятие правды жизни, – но затем вспомнил о своем положении. Полицейские не дают советов по воспитанию детей титулованным особам с Калландер‑сквер. Они и вовсе не должны рассуждать.
– Боюсь, мэм, дети могут услышать об этом от слуг, – сказал он как можно мягче.
Женщина неодобрительно посмотрела на него:
– Я смогу предупредить такой вариант. Слуга, который упомянет об этом деле при детях, потеряет работу.
Питт мысленно пожалел молодую, беззаботную, болтливую девушку, которая могла уступить детским расспросам или, возможно, клюнуть на мелкую подачку, – и тотчас потерять жилье и работу. Молодость не защитит ее от жизненных невзгод.
– Естественно, – печально согласился он. – Но есть другие слуги в этом квартале. И другие дети.
Томас ожидал услышать гневный выговор, но вместо этого миссис Кэмпбелл взглянула на него грустно и устало:
– Конечно, мистер… Питт. Так вы назвались? Дети рассказывают друг другу такие ужасные истории… Но, я уверена, вы не будете никого пугать без необходимости. У вас есть дети?
– Еще нет, мэм. Моя жена ожидает нашего первенца.
Он сказал это с гордостью, даже немного хвастливо, и ожидал ее одобрения. Но лицо хозяйки не осветилось улыбкой, оставаясь по‑прежнему грустным.
– Надеюсь, она хорошо все это перенесет. Чем я еще могу помочь вам?
Томас был несколько растерян и чувствовал сильную усталость, словно из него выкачали воздух.
– Благодарю вас. Мне пора идти. Потребуется много времени, чтобы раскрыть преступление. Если мы вообще его раскроем. Но на сегодня это все.
– Приятного вечера, мистер Питт. Дженкинс проводит вас до двери.
– И вам приятного вечера, мэм. – Инспектор слегка поклонился и вышел к ожидавшему его дворецкому, а затем через переднюю дверь – на покрытую листьями площадь.

Дом Доранов был совершенно не похож на остальные здешние дома. Он был невероятно загроможден фотографиями, вышивками, сухими цветами под стеклом или в глиняных горшках, а также свежесрезанными цветами в раскрашенных вазах. Там были также по крайней мере три птицы в клетках, обрамленных бахромой с колокольчиками.
Дверь открыла горничная средних лет. Она составляла исключение из общего правила. Даже при самом изощренном воображении нельзя было сказать, что ее выбрали за внешние данные. Единственное, у нее были ровные белоснежные зубы, а голос оказался глубок и мягок, как девонширское масло.
– Мы ждали вас. – Она говорила спокойно, с легким юго‑западным акцентом. – Мисс Летиция и мисс Джорджиана пьют чай. Наверное, вы захотите сначала побеседовать с ними. О деле, конечно. – Не дожидаясь ответа, горничная развернулась и направилась во внутренние покои. Закрыв двери, инспектор проследовал за ней.
Летиция и Джорджиана пили чай. Джорджиана разлеглась в шезлонге. Она была худющая, ну просто кожа да кости. Однако ее наряд, розовато‑лиловый с серым, выглядел восхитительно. Чай был сервирован на круглом столике с тремя ножками. Чашка стояла возле локтя Джорджианы. Она рассматривала Питта без неприязни.
– Так вы полицейский? Какое странное создание. Умоляю, не будьте грубы со мной. Я чрезвычайно чувствительна. Я страдаю.
– Я вам очень сочувствую. – Питт с трудом контролировал выражение лица. – Надеюсь, что побеспокою вас очень ненадолго.
– Вы уже побеспокоили меня, но я отнесусь к этому снисходительно. Это ведь необходимо. Я Джорджиана Дафф. А это… – она указала на чуть более молодую и полноватую копию самой себя в другом кресле, – моя сестра Летиция Доран. Именно она – тот человек, который имеет несчастье владеть домом в таком ужасном районе. Точнее, я бы назвала это недальновидностью. Так что все вопросы лучше адресовать к ней.
– Разумеется. Миссис Доран, я снова приношу мои извинения. Уверен, вы понимаете, что нам необходимо опросить слуг, особенно молодых женщин во всех домах, расположенных вокруг площади.
Летиция моргнула.
– Само собой, мы понимаем, – опять вступила в разговор Джорджиана. – Это все, что вы хотели нам сказать?
– Я хотел просить вашего разрешения побеседовать со слугами, – ответил Питт.
Джорджиана фыркнула:
– Вы же все равно это сделаете.
– Я предпочел бы проделать это с вашего позволения, мэм.
– Не называйте меня «мэм». Я этого не люблю. И не стойте, возвышаясь надо мной, словно башня. У меня от этого кружится голова. Сядьте, или у меня будет припадок!
Питт сел, едва сдерживая смех.
– Благодарю вас. Так вы позволите поговорить с вашими слугами? – Он посмотрел на Летицию.
– Да. Я полагаю, что да. – Миссис Доран чувствовала себя неловко. – Пожалуйста, постарайтесь не расстраивать их. Так трудно в наши дни найти хорошую замену. А бедняжка Джорджиана нуждается в постоянном тщательном уходе.
Питту пришла в голову мысль, что «бедняжка Джорджиана» вполне способна сама о себе позаботиться и что, даже если разверзнутся хляби небесные, эта девушка будет выглядеть аккуратной и ухоженной.
– Как скажете. – Он снова поднялся и поспешно двинулся к двери, чтобы уйти, пока Джорджиана не почувствовала себя ущемленной его присутствием. Но уже почти перед выходом спросил: – Вы увольняли кого‑нибудь из слуг в конце прошлого года? Были ли молодые женщины, которые ушли со службы?
– Нет, – ответила Летиция быстро. – У нас постоянный персонал уже в течение нескольких лет. Год за годом – один и тот же.
– У вас есть дети, мэм? Взрослые дочери, которые покинули дом и взяли с собой гувернанток?
– Нет, абсолютно точно.
– Благодарю. Я не вижу причины беспокоить вас дольше. – Инспектор наконец вышел и осторожно прикрыл за собой дверь.
Он провел в доме Доранов два часа, но ничего нового не узнал. Так же, как и в других домах.

Шарлотта была совершенно нрава… Эмили начинала понимать, что в праздно‑роскошной жизни, которую она вела, чего‑то недоставало. Отсутствовал какой‑то очень важный элемент, и его нехватка ощущалась все сильнее. Без сомнения, леди Эшворд радовалась тому, что имела. В ее глазах это был идеальный способ существования. Когда они с Шарлоттой жили с родителями на Кейтер‑стрит, и бедная Сара тоже была жива, Эмили точно знала, какое будущее ее устроит. С самого начала их знакомства с Джорджем Эшвордом она решила, что выйдет за него замуж, и сделала ради этого все, к общему удовлетворению. Безусловно, у Джорджа имелись недостатки, но у какого мужчины их нет? Он уважал Эмили, и это являлось его основным достоинством. Он был хорошо воспитан, щедр, обладал красивой внешностью и остроумием. Было бы лучше, если бы он поменьше увлекался азартными играми – Эмили считала это напрасной тратой денег. Возможно, он и флиртовал с женщинами, но делал это втайне. Вообще он очень редко выходил в свет один. Не изводил супругу придирками по поводу ее деятельности, не вмешивался в дела женского кружка, который она вела. Эмили в нем это очень ценила. Она была знакома со многими женщинами, которые постоянно находились дома, в то время как их мужья посещали разные сомнительные заведения. При этом они критиковали своих жен за расточительность и за дорогие вечеринки, которые сами же и устраивали.
Но, как уже было сказано, в своем нынешнем существовании Эмили ощущала некоторую пустоту и бесцельность. Так как она была леди Эшворд, то к настоящему времени относительно легко стала вхожей во многие знатные дома. Вызывающая отвращение история, рассказанная Шарлоттой, могла стать тем недостающим приключением, в котором она так нуждалась. К тому же и в самом деле можно будет помочь той несчастной девушке, если она найдется.
Эмили очень любила сестру. Конечно, Шарлотта была гораздо ниже по социальному рангу. Эмили никогда не пригласила бы ее на послеполуденный чай, на обеды или балы, которые сама посещала. Порой, когда она находилась на каком‑нибудь помпезном приеме, в голове мелькала мысль, что бы могла выдать Шарлотта, если бы туда попала. Однако то, что предложила сестра, давало им возможность заняться чем‑то вместе. Это само по себе доставляло удовольствие.
Когда Джордж пришел домой, чтобы переодеться к обеду, Эмили, отбросив всякие приличия, поспешила за ним вверх по лестнице. Уже на верхней ступеньке он обернулся и удивленно посмотрел на жену:
– В чем дело?
– Я хочу встретиться с Кристиной Балантайн, – тут же ответила она.
– Сегодня вечером? – Муж отнесся к ее словам с недоверием. Скептическая улыбка осветила его элегантное лицо. – Уверяю тебя, разговор с ней – не такое уж увеселительное занятие.
– Меня не надо развлекать. Я хочу быть приглашенной к ней в дом, или по крайней мере иметь возможность навестить ее для разговора. И необязательно знакомить меня с ней.
– Но для чего ты хочешь встретиться с Огастой? – Его брови вопросительно поднялись, в красивых черных глазах прыгали чертики. – С великой Огастой! Ее отец был герцогом, и я полагаю, она вела соответствующий образ жизни, не прилагая к этому никаких усилий.
– Да‑а‑а, – сказала Эмили задумчиво. – Я бы тоже хотела так… Ну, пожалуйста, Джордж! – Муж не догадался о подлинной причине для визита, но зато само собой нашлось хорошее объяснение.
– Ты будешь разочарована. Она тебе не понравится. – Супруг смотрел на нее с легким неодобрением.
– Неважно, понравится она мне или нет. Я просто хочу нанести ей визит.
– Зачем?
– Джордж, я же не упрекаю тебя, когда ты со своими друзьями посещаешь мужские клубы у Вайта, Будла или любые другие. Позволь и мне развлекаться, навещая интересных мне людей. – Она улыбнулась мужу обворожительной улыбкой. Он действительно нравился ей. В основе их отношений лежала честность, в них не было места притворству и обману.
Джордж потрепал ее по щеке и поцеловал.
– Довольно легко будет устроить встречу с Брэнди Балантайном, к тому же он очень дружелюбный парень. По большому счету, лучший из этого семейства. В других же ты будешь разочарована. Я тебя предупредил.
– Может быть. – Эмили засмеялась чистым ангельским смехом. – Но я хочу увидеть это сама.

Прошло три дня, прежде чем планы, вынашиваемые Эмили, начали давать плоды. Чтобы нанести визит Кристине Балантайн, она тщательно подбирала одежду. Цвет платья – светло‑коричневый с золотой отделкой. Теплая меховая муфта. Ее наряд позволял держаться с достоинством и в то же время с уверенностью выполнять свою миссию. Эти два качества – достоинство и уверенность – позволяли титулованным особам выказывать дружелюбие к равным по социальному статусу. И даже не вполне равным. Эмили также взяла на себя труд узнать, будет ли Кристина дома в послеобеденное время. Это потребовало от нее деликатной детективной работы через слуг. Как раз в это время служанка Кристины свела знакомство со служанкой некоей леди Сюзанны Барклай, которая имела привычку посещать Калландер‑сквер. Детективная работа – то, что роднило Эмили и мистера Питта, причем гораздо больше, чем Томас мог себе вообразить.
Эмили приказала подать ей карету с ливрейными лакеями и прибыла к подъезду дома Балантайнов без четверти четыре. Ей открыла горничная, как принято в послеполуденное время. Эмили обаятельно улыбнулась, достала визитную карточку из сумочки цвета слоновой кости и протянула изящным жестом. Она очень гордилась изысканностью своих манер.
Горничная взяла карточку, прочитала ее без всякого выражения, затем улыбнулась в ответ:
– Если ваша милость соизволит войти в дом, то леди Огаста и мисс Кристина встретят вас в приемной комнате. – Горничная так же хорошо разбиралась в социальных условностях, как и ее хозяйка. Такое необычно многословное приглашение могло быть вызвано лишь тем, что Эмили была виконтессой и не наносила визитов ранее. Поэтому ее личный приезд, а не просто передача карточки, был высокой честью.
Горничная не постучала в дверь комнаты, это расценивалось бы как грубость, но аккуратно толкнула дверь и объявила о приходе Эмили.
– Леди Эшворд.
Эмили была очень возбуждена от любопытства, но не показывала виду и вела себя с величественным достоинством. Она вплыла в комнату, не поворачивая головы ни вправо, ни влево, держа руку, приготовившись к приветствиям. Пронеслось легкое волнение среди примерно полудюжины присутствующих дам – естественный интерес, – но волнение тут же прекратилось, поскольку это не соответствовало правилам. В данном случае не полагалось выражать столь простодушные эмоции.
Леди Огаста продолжала сидеть.
– Прелестно, – сказала она, слегка повысив голос. – Прошу вас, садитесь, леди Эшворд. Так мило с вашей стороны навестить нас.
Эмили села, небрежным движением поправила складки на юбке и сказала:
– Я уверена, у нас есть много общих друзей. – Она сознательно не называла имен. – Это чистая случайность, что мы не встретились раньше.
– Безусловно. – Огаста тоже не хотела бы называть имен, но… – Я знаю, вы знакомы с моей дочерью, Кристиной.
Начало беседе было положено. Эмили взглянула на милое личико Кристины с маленьким аккуратным подбородком и пухлыми губками. Очень необычное лицо. Оно было не просто красивое, в нем имелось что‑то особенное, провокационное. Оно манило и обещало. Мужчины, несомненно, нашли бы его очень привлекательным; ведь они становятся невероятно глупы, когда дело касается женщин. Однако Эмили сразу заметила дисбаланс между дерзкой формой носа и изгибом губ. «Человек, который любит брать, но не любит давать», – так она оценила Кристину. Эмили запомнила свое суждение и повернулась к следующей женщине, на которую ей показывала Огаста.
– Леди Карлтон. Как вы знаете, ее муж, сэр Роберт, работает в правительстве, в Министерстве иностранных дел.
Эмили улыбнулась. Эта женщина была полной противоположностью Кристине. Большой рот, не такая яркая внешность. От нее веяло теплом. Вокруг глаз и рта заметны мелкие морщинки. Переплетенные руки она держала на коленях. Леди Карлтон была старше Кристины; возможно, ей около тридцати пяти. Сейчас в ней ощущалась некоторая нервозность, напряженность, скрытая под маской удовлетворенности. Они с Эмили обменялись вежливым поклоном.
Другие женщины также были представлены, и после этого начался общий разговор. Сначала говорили о погоде, которая была исключительно мягкой для конца октября, затем о моде, потом разговор перешел на сплетни – наиболее интересное продолжение беседы. В четыре часа горничная принесла чай, а леди Огаста разлила его по чашкам.
Эмили села так, чтобы ей было удобно поговорить с Кристиной и Ефимией Карлтон. Без особых ухищрений со стороны Эмили зашел разговор о детских тельцах, найденных в саду на площади.
– Как ужасно, – Ефимия поежилась. – Бедные малютки. – Ее лицо омрачилось.
– Полагаю, они даже ничего не почувствовали, – сказала практичная Кристина. – Они же были новорожденные. Фактически они даже могли быть мертворожденными.
– Все равно у них уже имелась душа. – Застывший взгляд Ефимии был устремлен куда‑то в пространство.
Трепет возбуждения снова охватил Эмили. Она почувствовала необычный страх. Неужели все так быстро? Так легко? Неужели на лице Ефимии Карлтон отразилась ее вина? Нужно узнать о ней побольше. Почему она совершила такое преступление? Как она могла – богатая, почитаемая замужняя женщина? Нужно как можно быстрее порасспросить Шарлотту об этих младенцах. Были ли они черными или обладали какими‑нибудь другими ужасными признаками, которые выдавали женскую неверность?
– Мне показалось, вы ничего не слышали о нашем ужасе, – снова заговорила Кристина.
– Простите, я вас не поняла? – Эмили сделала невинное лицо.
– Наш ужас, – повторила Кристина, – это тела, закопанные в саду на площади.
– Я слышала только мельком, – без малейших угрызений совести соврала Эмили. – Пожалуйста, если вас это не затруднит, расскажите об этом поподробнее. – Она не думала, что Кристина расскажет больше того, что уже рассказала Шарлотта, но ей хотелось увидеть реакцию Ефимии и, конечно, реакцию Кристины.
– Особо рассказывать нечего, – сразу же начала Кристина. – Садовники вскапывали землю, чтобы посадить дерево или что‑то в этом роде, и обнаружили тела младенцев. Естественно, они позвали полицию…
– Откуда вы знаете? – спросила Эмили.
– Милая моя, от слуг, разумеется! Откуда еще мы узнаем, что происходит вокруг? А затем всех жителей Калландер‑сквер навещал странный полицейский. Он действительно странный, я никогда не видела таких. Такие руки, ноги… а волосы! Готова поклясться, что ни один парикмахер не прикладывал рук к его голове, не говоря уже о ножницах. Или, может быть, низшие классы не пользуются услугами парикмахера? И он был такой огромный!
Эмили мысленно улыбнулась, услышав это описание Питта. Оно было довольно точным.
– Вообразите мое удивление, – продолжала Кристина, – когда он открыл рот и обратился ко мне довольно цивилизованно. Если бы не его внешность, я бы приняла его за джентльмена.
– Он ведь не задавал вам вопросов? – Эмили притворилась шокированной, чтобы скрыть, насколько ее позабавил рассказ собеседницы.
– Разумеется, нет! Просто я случайно встретила его в холле. Он расспрашивал всех слуг, которые работают в домах вокруг площади. Думаю, это совершила какая‑нибудь несчастная девушка, которая не смогла себя контролировать. – Кристина опустила взгляд, как бы засмущавшись. Затем подняла голову, в ее глазах опять появился блеск. – Довольно занятно видеть детективов в наших краях. Мама полагает, это просто ужасно и неблагоприятно скажется на респектабельности нашего района. Но мне кажется, люди поймут. В конце концов, у каждого есть слуги. Такие ситуации неизбежно случаются. Наша, правда, наиболее ужасная… вот и все.
Ефимия побледнела. Было заметно, что она не желает продолжать разговор на эту тему. Эмили ее спасла.
– Я тоже уверена, что люди поймут, – согласилась она. – Леди Карлтон, леди Огаста сказала, что ваш муж служит в правительстве, и вы, должно быть, очень тщательно выбираете своих слуг, самых неболтливых.
Ефимия улыбнулась:
– Сэр Роберт редко приносит рабочие материалы домой, особенно те, на которых есть пометка о секретности. Но, безусловно, очень важно, чтобы слуги не болтали о разговорах, услышанных за обедом и вообще в доме.
– Изумительно!
Эмили выразила девичий восторг и продолжала разговор на эту тему до тех пор, пока чай не закончился. Вот был удобный момент, чтобы попрощаться. Однако придется продолжить визиты, иначе ее ранний уход может показаться слишком торопливым. Культурная женщина из высшего общества никогда не ограничивается одним визитом. Она обычно делает по крайней мере еще один и оставляет свою карточку еще в двух местах.
Эмили судорожно пыталась придумать причину для возвращения на Калландер‑сквер, и желательно на этой неделе.
– Очаровательно, – проворковала она, обращаясь к леди Огасте. – Джордж так хорошо отзывался о вас. Я очень рада нашей встрече. – Таким образом она намекнула на то, что Джордж был другом Брэнди Балантайна и что он принадлежит к тем же социальным кругам.
– Так любезно с вашей стороны, – рассеянно ответила Огаста. – В эту пятницу у нас будет небольшой вечер. Если у вас нет других заранее намеченных визитов, может быть, зайдете к нам?
– Как мило с вашей стороны, – Эмили произнесла это так же равнодушно. – Думаю, я буду.
Она ушла с чувством глубокого удовлетворения.

На следующий день сразу же после обеда Эмили надела простое платье зеленого цвета, взяла с собой единственного лакея и поехала прямо к Шарлотте. Это было гораздо проще, нежели ждать, пока Шарлотта придет к ней: у сестры не было кареты, и ей пришлось бы арендовать двуколку. Но главной причиной поездки было то, что у Эмили просто не было терпения ждать.
Она ворвалась в дом сестры. Шарлотта в это время занималась починкой одежды и белья.
– Чем ты тут занята? – с порога начала Эмили. – Немедленно отложи все дела и слушай меня!
Шарлотта держала в руках какую‑то простыню.
– Я думала, настоящие леди не наносят визитов раньше трех часов. Сейчас только два пятнадцать, – сказала она с мягкой улыбкой.
Эмили вырвала у нее простыню из рук и бросила на диван.
– У меня необыкновенные новости! – сказала она в сильном возбуждении. – Я была у Балантайнов и там познакомилась с Кристиной и леди Огастой, а также, что наиболее интересно, с леди Ефимией Карлтон, которая была особенно расстроена разговором о младенцах в саду на площади! Я действительно верю, что она что‑то знает об этом. Ее что‑то гнетет, я готова поклясться! Шарлотта, как думаешь, я уже решила загадку?
Шарлотта посмотрела на нее со всей серьезностью:
– Леди Карлтон не замужем?
– Само собой, она замужем! – Эмили пылала нетерпением. – Но, возможно, она имела любовника. Возможно, эти младенцы выдавали ее грех! Может быть, они выглядели как‑то необычно, чернокожие, или рыжие, или нечто тому подобное? – Эмили втянула воздух, чтобы немного передохнуть, и тут же, не дав Шарлотте времени на ответ, со всей горячностью продолжила: – Ее муж работает в правительстве. Возможно, любовник – иностранец, грек, или индус, или еще кто‑нибудь. Может, там замешана какая‑то тайна. Шарлотта, что ты думаешь об этом? Ефимия очень красивая женщина… Нет, не красавица, но приятная, не холодная. Глядя на нее, я могла бы подумать, что она из тех, кто способен безоглядно влюбиться.
Шарлотта, глубоко погруженная в свои мысли, взглянула на Эмили:
– Надо будет спросить Томаса, но я сомневаюсь, что он скажет мне…
– О, не будь такой слабой! – раздраженно проговорила Эмили. – Не тверди мне, что ты не можешь уговорить его! Ты давно вскружила ему голову. Придумай какую‑нибудь причину. Мне интересно знать, почему она сделала это. Женщины не убивают собственных детей и не закапывают мертворожденных без какой‑то сверхсерьезной причины.
– Конечно, нет, – согласилась Шарлотта. – Но Томас не поверит, что я спрашиваю из простого любопытства. Ты знаешь, он не такой добродушный, как Джордж… И не такой наивный, – добавила она.
Эмили никогда и не думала о своем супруге как о наивном простачке. Но, поразмыслив, она поняла, что именно Шарлотта имела в виду. Это означало не отсутствие в Джордже хитрости, а скорее отсутствие беспокойства. Он считал, что знает, как Эмили поступит в любой ситуации, и всегда верил в ее здравый смысл. С другой стороны, Питт имел больше оснований не доверять здравому смыслу такой взбалмошной особы, как Шарлотта.
– Тем не менее ты попытаешься, – настаивала Эмили.
Шарлотта улыбнулась своим невысказанным мыслям.
– Конечно, я всегда интересовалась его работой. Я попытаюсь помочь ему. В том, в чем может помочь ему женщина и в чем не могут помочь его полицейские.
Эмили облегченно вздохнула, на что Шарлотта громко расхохоталась.

К тому времени, когда Эмили приехала на Калландер‑сквер, она получила от Шарлотты разочаровывающие известия. Никаких отличительных признаков у второго младенца не было; у первого же, который был закопан глубже, была деформирована голова. Но ее разочарование несколько уменьшилось, когда Шарлотта сказала, что, поскольку тельца несчастных младенцев находились в земле довольно долго, невозможно сказать, имели ли они при рождении кожу или волосы нетипичного цвета. Эмили не учла процесс гниения, и сама мысль об этом неожиданно расстроила ее. Конечно, никакой плоти не осталось. Шарлотта также сообщила, что, по словам Питта, тела вообще хоть как‑то сохранились до сегодняшнего дня только благодаря глинистой почве. Нужно принять во внимание это неприятное обстоятельство.
Все эти мысли Эмили выкинула из головы, когда подъехала к дверям дома Балантайнов. Ее приняли сразу же и провели через холл в большую комнату для приемов. Там уже собралось небольшое общество. Огромный блестящий рояль стоял в центре. Его ножки были скромно задекорированы. Оглядевшись, Эмили сразу увидела Кристину Ефимию Карлтон, леди Огасту и некоторых других дам, принадлежащих к ее социальному кругу. Она также узнала Брэнди Балантайна, высокого, стройного, темноволосого, похожего на мать и сестру, но с открытым улыбающимся лицом и приветливым взглядом. Увидев входящую Эмили, он просиял.
– Леди Эшворд, как восхитительно! – Брэнди подошел к ней, чтобы поприветствовать и провести ее в комнату. – Вы знаете Аллена Росса? Нет? Аллену не повезло.
– Мистер Росс, – вежливо приветствовала Эмили.
Аллен сдержанно поклонился. Ему было слегка за тридцать, он отличался хорошим телосложением, но в жестах его ощущалась некоторая скованность.
– Леди Эшворд, я польщен. – На этом комплименты закончились, и Эмили была вполне удовлетворена. Лесть становилась скучной. В речи многих мужчин она становилась пустой формальностью и произносилась так же автоматически, как «доброе утро» или «спокойной ночи».
Затем они стали обсуждать какие‑то совершенно безобидные темы, ни одна из которых не требовала серьезного внимания. Эмили не выпускала из поля зрения Ефимию Карлтон. Ее поразило, что сегодня эта женщина выглядела необычно хорошо. Вряд ли было преувеличением сказать, что она блистала. Могло ли быть так, что напряженность и чувство вины, которые Эмили мерещились ранее, были вызваны всего лишь недомоганием? Эмили отбросила эту мысль. Судить еще слишком рано.
Она попробовала небольшие угощения, которые разносила служанка в сильно накрахмаленном фартуке. У двери стоял лакей – привлекательный мужчина с чувственным взглядом. Эмили видела подобных мужчин, покидающих клуб, который посещал Джордж, – они проматывали полученное наследство или крупный выигрыш. Этот явно был бы одним из них, если бы судьба при рождении была к нему более благосклонна. Сейчас он стоял у стены генеральского дома, одетый в ливрею, и прислуживал дамам и господам, которым нечем было заняться в этот вечер. Эмили увидела Кристину Балантайн, проскользнувшую мимо лакея. Девушка громко смеялась, не замечая прислужника, словно он был не человек, а часть мебели или вырезанное в стене углубление для цветов.
Началось представление. Вначале был исполнен вальс Шопена. Исполнение было правильным, хотя ему не хватало лиричности. Затем дребезжащее контральто спело три баллады. Эмили придала лицу выражение восхищенного внимания и позволила мыслям течь в ином направлении.
Эмили не была представлена Софи Больсовер, но она услышала ее имя в случайном разговоре и узнала, что Софи также живет на Калландер‑сквер. Теперь она все время смотрела в сторону Софи. Та заинтересовала ее еще и потому, что было гораздо легче держать голову прямо и не смотреть в направлении обладательницы контральто, которая продолжала петь с совершенно серьезным видом. Таких женщин, как Софи Больсовер, Эмили узнала около двух лет назад. Очень молодая, достаточно хороша от природы, чтобы владеть искусством демонстрировать свои лучшие стороны и маскировать неприглядные. Из хорошей семьи, достаточно богатой, чтобы Софи смогла удачно выйти замуж. Она никогда не боялась остаться старой девой или иждивенкой. Ей не нужно было пробиваться сквозь толпу сестер в доме, где полно женщин. Все это Эмили увидела, разглядывая ее спокойное, уверенное лицо.
Когда баллады были спеты и отзвучали положенные аплодисменты, Эмили предприняла соответствующие шаги, чтобы познакомиться с Софи. В искусстве достижения цели Эмили была достаточно искушенной. Она использовала все свое очарование, хитрость и даже грубость и уже через пять минут разговаривала с Софи. Они обсуждали моду, говорили об общих знакомых и сплетничали о том, кто с кем может пожениться. Постепенно Эмили направила разговор в сторону жителей Калландер‑сквер. Она начала с комплиментов Кристине.
– Такая красавица, – согласилась Софи, улыбаясь.
Эмили поспорила бы с подобным утверждением.
Кристина была модно одета, привлекательна, особенно для мужчин, но не красавица. Однако вслух она сказала совсем другое:
– Конечно. Уверена, она с легкостью выберет лучшее из многочисленных предложений.
– Одно время я полагала, что она выйдет замуж за мистера Росса. – Софи слегка наклонила голову в сторону Аллена Росса, который был вовлечен в горячий спор с Ефимией Карлтон. – Но вряд ли он сможет забыть бедняжку Елену, – продолжила Софи.
Эмили навострила ушки.
– Елена? – спросила она, мастерски изображая безразличие. – С ней приключилась какая‑то трагедия?
– Она никогда не говорит об Елене, – пробормотала Софи без всякой связи с разговором.
Интерес Эмили еще больше возрос.
– Дорогая, это же очень интересно! Кто никогда не говорит о Елене?
– Разумеется, Летиция Доран. – Софи сделала большие глаза, удивленная тем, что Эмили не знает всем известных вещей. – Елена была единственной дочерью Летиции. Естественно, Джорджиана тогда не жила с ней.
– Она пришла… после всего случившегося? – Эмили пыталась сложить вместе кусочки картины.
– Да, чтобы утешить ее.
– Утешить в чем?
– Как – в чем? Ведь Елена ушла из дома. Точнее, сбежала с любовником, что было безответственно и глупо с ее стороны. Это такое пятно на репутации матери!
– С кем сбежала? Почему не вышла за него замуж? Неужели он был слугой или принадлежал к низшему сословию?
– Неизвестно. Никто даже не видел его.
– В самом деле? – Эмили смотрела на нее недоверчиво. – Был ли он так привлекателен, что она посмела не… О боже мой! Неужели он уже был женат?
Софи побледнела.
– О, моя дорогая, очень надеюсь, что нет. Это было бы совсем ужасно. Нет, мне такое даже в голову не могло прийти. Знаете, Елена была очень красива. Она могла бы выбирать из… я даже не могу сказать, из какого количества мужчин. Бедный мистер Росс был просто убит горем, когда все это случилось.
– Он знал об этом?
– Само собой. Она оставила записку, где сообщила о своем уходе. И те из нас, которые еще не утратили чутье, прекрасно знали, что у нее есть обожатель. Женщины всегда догадываются о подобных вещах. Помню, я даже полагала в то время, что это так романтично. Никогда бы не подумала, что все закончится столь ужасно.
– Я не вижу ничего ужасного в том, – ответила Эмили, пожав плечами, – что Елена убежала и вышла замуж где‑то вдали от дома. Возможно, избранник не нравился ее матери, но любил Елену. Глупо, конечно, я согласна, особенно если у него не было денег. Но не фатально. Романтическая любовь – это действительно непрактично, когда речь идет о ежедневных заботах, о том, чем платить кухарке, портнихе и тому подобном. Но если они любят друг друга, все может оказаться вполне терпимо. Одна из моих сестер вышла замуж за мужчину, который значительно ниже ее по статусу. И, мне кажется, они до противного счастливы. Но она очень необычная девушка, и я первая готова подтвердить это.
– Она действительно счастлива? – Брови Софи удивленно приподнялись.
– О да, – уверила ее Эмили. – Но мы с вами нашли бы это совершенно ужасным. Возможно, Елена – такого же склада, что и моя сестра, но она боялась возражений матери и поэтому выбрала самый простой выход из положения.
Лицо Софи осветилось улыбкой.
– Какое прекрасное объяснение! Возможно, она вышла замуж в Италии за какого‑нибудь рыбака или гондольера.
– Вы видели много гондольеров, посещающих Калландер‑сквер? – вежливо поинтересовалась Эмили.
Софи подавила громкий смех и огляделась вокруг себя, испугавшись, что повела себя неподобающе.
– Удивительно приятно разговаривать с вами, леди Эшворд, – проговорила Софи, прикрывая рот пальчиками. – Уверяю вас, я никогда не встречала людей столь же остроумных, как вы.
Эмили чувствовала, что ей на язык просится очередная колкая реплика, но сдержалась.
– Бедный мистер Росс, – сказала она уклончиво. – Он, вероятно, был весьма привязан к ней. Сколько времени прошло с тех пор?
– Наверное, уже больше года. Скорее, даже около двух лет.
Сердце Эмили сжалось. Елена Доран казалась вполне подходящей кандидатурой на роль подозреваемой. Но после ответа Софи на последний вопрос эта возможность отпала. Эмили инстинктивно посмотрела на Ефимию в дальнем углу комнаты. Рядом с ней стоял мужчина, которого Эмили раньше не видела. Солидный господин лет пятидесяти пяти – шестидесяти.
– Кто этот элегантный джентльмен с леди Карлтон? – спросила она.
Софи взглянула в том направлении, куда указывала Эмили.
– О, это сэр Роберт. Вы не знакомы?
– Нет, – слегка покачала головой Эмили. Он, похоже, лет на двадцать старше своей жены. Интересный факт. – Думаю, я бы побаивалась такого внушительного мужа, – осторожно высказалась она. – Он выглядит таким… важным. Служит в правительстве, не так ли?
– Да, в самом деле… Знаете, я бы тоже его боялась. Как вы наблюдательны! Так точно выразили словами то, что было в моей голове! То, что я лишь смутно ощущала, но не осознавала…
Эмили почувствовала, что напала на след.
– Вряд ли с ним весело проводить время, – продолжала она.
– Это уж точно. – Софи бросила на собеседницу испытующий взгляд и придвинулась поближе. Эмили поняла, что сейчас узнает какую‑то тайну. От возбуждения кровь в ее жилах заиграла. Она поощрительно улыбнулась.
– Она очень… – Софи явно колебалась. – Очень увлечена… Брэнди Балантайном. Брэнди – такой очаровательный. Клянусь, если бы я не была так верна Фредди, я бы сама в него влюбилась!
Эмили тяжело дышала. Сердце билось где‑то в районе горла.
– Вы намекаете на то, – изумленно сказала она, – что они любовники?
Софи поднесла палец к губам. Ее глаза азартно блестели.
– Она беременна, – почти прошептала она. – На третьем месяце.

Глава 3

Только через три дня Эмили удалось посетить Шарлотту и рассказать ей о том, как прошел прием в пятницу и какие ошеломляющие новости она узнала. В выходные дни встретиться было просто невозможно. Во‑первых, Джордж приготовил для них развлечения: в субботу – поездка на ипподром и последующий обед с друзьями, в воскресенье же – участие в свадебной церемонии и празднование, посвященное этому событию. А во‑вторых, Томас тоже был дома. Получив должность инспектора, он мог не работать в эти дни – если, конечно, не нужно было расследовать срочное дело. Смерть двух младенцев – по всей видимости, незаконнорожденных отпрысков какой‑нибудь служанки – не попадала в эту категорию.
Эмили совершенно не стыдилась того, что оказалась вовлечена в эту историю, но предпочитала, чтобы Питт оставался в неведении, по крайней мере, пока что. Однако к понедельнику терпение ее иссякло, и леди Эшворд пошла на беспрецедентный шаг: приказала приготовить экипаж к десяти часам утра и отправилась прямо к сестре.
Шарлотта не поверила своим глазам. Одетая в простенькое шерстяное платье с фартуком, она сама открыла дверь. Столь ранний визит ее изумил и одновременно обрадовал.
– Эмили! Ради бога, что ты здесь делаешь?
Ни к чему было спрашивать, не случилось ли несчастье. Эмили сияла. Шарлотта не могла вспомнить, когда в последний раз видела у сестры такое довольное лицо. Возможно, это было в тот момент, когда Эмили объявила, что собирается замуж за Джорджа Эшворда. Само собой, будущий муж тогда об этом еще ничего не знал.
– У меня потрясающие новости! – Эмили подтолкнула Шарлотту, чтобы та освободила проход и позволила ей войти в дом. – Ты не поверишь, когда я расскажу тебе.
– Следствие вместе с тобой стало гораздо серьезнее, чем я того ожидала, – тут же подытожила Шарлотта, еще не услышав новости. Она сделала большие глаза, как бы удивившись. – Очевидно, это ты должна была выйти замуж за Томаса, а не я.
Эмили уставилась на сестру. Сначала она глядела испытующе‑недоверчиво, затем – с испугом. Прошла чуть ли не минута, прежде чем она поняла, что Шарлотта дразнит ее.
– Ну… Шарлотта… ты… – Она не могла подобрать слова, которые бы могли описать ее чувства и в то же время соответствовали положению истинной леди.
Шарлотта громко рассмеялась:
– Входи. Рассказывай, что ты там обнаружила. Смотри не лопни от потрясающих новостей!
Эмили намеревалась излагать события одно за другим, чтобы постепенно подвести свой рассказ к наивысшему напряжению, но не выдержала.
– У Ефимии Карлтон есть любовник! – произнесла она гордо и выжидающе уставилась на Шарлотту.
Сестра оправдала ее ожидания. Веник выпал у нее из рук, на лице было написано изумление.
– Вот! – Эмили сияла от удовольствия. – Питт пока не узнал об этом, так? Любовник – Брэнди Балантайн, и это еще не все. – Она сделала эффектную паузу.
Шарлотта села.
– И что же еще? – поинтересовалась она.
Эмили села рядом с ней:
– Она беременна! Третий месяц!
Шарлотта действительно была шокирована новостью. Она была абсолютно уверена, что Питт ничего об этом не знал – вне зависимости от того, было ли это связано с убийством младенцев или нет.
– Откуда тебе известно? – спросила она. Казалось очень странным, что можно получить такую конфиденциальную информацию при столь недолгом и поверхностном общении.
– Мне сказала Софи Больсовер. Она простушка, глупое безобидное создание и, по‑видимому, совсем не придает значения тому, что сказала.
– Или знает, что это не имеет значения. – Шарлотта не желала обескураживать Эмили, но она всегда, едва мысль приходила ей в голову, высказывала то, что думает. Она до сих пор не научилась сдерживаться. Кроме того, в данный момент было правильным не позволять себе принимать предположение за истину сразу, без тщательной проверки фактов.
– Как Софи смогла такое узнать? – рассуждала Эмили. – Если Ефимия состоит в любовной связи с Брэнди Балантайном, то этот ребенок – от него! А еще я забыла сказать – я видела сэра Роберта Карлтона. Он очень старый. Представительный и импозантный, но при этом выглядит ужасно мрачным. У него белокурые волосы и довольно светлые глаза. Брэнди же очень темный: у него черные волосы и темно‑карие глаза.
Шарлотта оставалась равнодушной к ее рассуждениям.
– Ефимия – светлая! – вдохновенно продолжала Эмили. – У нее очень красивые волосы. Золотисто‑рыжие. Если волосы у ребенка будут черными, разразится ужасный скандал! Неудивительно, что она напугана. – Эмили прищурилась. – Слава богу, Джордж брюнет, а я блондинка. Каким бы ни родился мой ребенок, сплетен не будет. – Она сказала это будничным тоном, просто озвучив пришедшую в голову мысль; так говорит человек практичный и готовый к любым жизненным поворотам.
Шарлотта приняла это рассуждение без комментариев.
– Это действительно очень важно, – серьезно проговорила она. – Это я насчет Ефимии и Брэнди Балантайна.
Эмили просияла от удовольствия. Она была более прагматичной и уверенной в себе, нежели ее сестра. Но в Шарлотте было нечто такое – возможно, некая внутренняя уверенность в своей правоте, – что делало ее похвалы особенно ценными.
– Ты расскажешь мистеру Питту? – спросила Эмили.
– Думаю, да. Или есть причина, по которой я не должна этого делать?
– Нет, конечно. Иначе зачем я тебе это рассказываю? Дорогая, ты только представь, что бы случилось, если бы я доверила тебе свою тайну!
Шарлотта обиделась, и это отразилось на ее лице.
– Я не говорю, что ты бы нарочно выдала меня, – торопливо пояснила Эмили. – Но ты никогда не умела врать. Обманывать так, чтобы тебе поверили. У тебя на лице написано, что ты о чем‑то знаешь, тебя это беспокоит, тебе неловко. В итоге ты все же раскроешь тайну, но взамен потребуешь клятву молчания. Таким образом, сами обстоятельства становятся очень неприятными и более важными, чем эта тайна.
Шарлотта не сводила с нее глаз.
– Я‑то вру очень легко, – добавила Эмили. – И думаю, что это качество нужно хорошему детективу. А поскольку я не из полиции, то запросто сумею скрывать свои намерения. Как только узнаю что‑то еще, я тебе сообщу.
Шарлотта подумала минуту или две, а затем заговорила, тщательно подбирая слова:
– Возможно, тебе следовало бы узнать, сколько времени длится эта любовная связь. Но, Эмили, пожалуйста, будь поосторожнее! Не обольщайся своими успехами. Если они обнаружат, чем ты занимаешься, то будут смотреть на тебя как на врага. – Она сделала глубокий вдох. – Хуже, чем на врага. Как ты сказала – может случиться ужасный скандал. Сэр Роберт работает в правительстве. Если Ефимия смогла – это в лучшем случае – похоронить своих мертвых детей без христианского обряда или – в худшем случае – убить их сама, чтобы защитить свою репутацию, для нее крайне нежелательно, чтобы ты разоблачила ее, тем более сейчас.
До этого Эмили не видела никакой опасности для себя. Ей никогда не приходило в голову, что каким‑то образом данное дело вообще может касаться ее лично. Она сейчас вся похолодела. Вымысел вдруг превратился в реальность.
Увидев побледневшее лицо сестры и непроизвольно сжавшиеся кулаки, Шарлотта рассмеялась и слегка дотронулась до ее руки.
– Просто будь осторожной, – вновь предупредила она. – Следствие – это не просто игра ума. Люди – реальны, а любовь и ненависть – опасны.

Когда Питт вернулся вечером, Шарлотта уже ждала его у дверей. Новости, которые принесла ей Эмили, бурлили в ней целый день, и когда она услышала звуки шагов мужа на крыльце, то эмоции буквально вскипели. Она схватила его за отвороты пиджака и быстро поцеловала.
– Утром приходила Эмили, – сказала она, давая ему пройти. – И сообщила нечто потрясающее. Заходи, я тебе расскажу. – Это был приказ. Шарлотта освободилась из объятий мужа, проплыла в гостиную и встала в центре, чтобы наблюдать за выражением его лица в тот момент, когда она огорошит его новостями.
Томас вошел, слегка поморщившись от недоброго предчувствия.
– Эмили узнала, что Ефимия Карлтон имеет любовную связь с Брэнди Балантайном! – Шарлотта произнесла это драматическим тоном. – И она беременна!
Если она хотела шокировать мужа, то добилась этого. Лицо Питта становилось все более невыразительным по мере того, как он воспринимал информацию. Затем на нем появилось сомнение.
– Ты уверена, что она не… – он поднял брови, – не вовлечена в распространение сплетни несколько скандального свойства?
– Конечно, она вовлечена в распространение сплетни! – Шарлотта была раздражена. – Как еще можно получить такую информацию! Это твоя задача – определить, верна ли она. Вот почему она пришла ко мне. Чтобы я могла рассказать тебе. Это, наверное, не так трудно… – Она остановилась, увидев, что Томас смеется над ней. – Что тебя так развеселило?
– Ты, моя дорогая. Где Эмили раздобыла эту бесценную сплетню? – Питт подошел поближе к камину и сел.
Шарлотта последовала примеру мужа и уселась возле его ног, чтобы обратить на себя его внимание.
– От Софи Больсовер. Она, кажется, не подозревает о важности этой информации. И это еще не все. Вполне очевидно, что сэр Роберт намного старше Ефимии, он очень важный и мрачный. И у него светлые волосы.
– Светлые волосы? – повторил Питт, глядя на жену. Его взгляд вдруг стал более проницателен.
Сердце Шарлотты забилось. Она поняла, что пробудила его интерес.
– Да.
– Я так понимаю, что Брэндон Балантайн черноволосый?
– Вот именно. Ты понял, в чем дело?
– Разумеется, я понимаю. У Ефимии превосходные золотисто‑рыжие волосы и очень светлая кожа. Ты, естественно, этого не знала бы, если бы Эмили тебе не сказала.
Шарлотта довольно рассмеялась.
Томас нежно потрепал ее по щеке, накрутил на палец прядь волос. Но выражение его лица оставалось суровым.
– Шарлотта, ты должна предупредить Эмили. Она должна быть предельно осторожной. Люди из высшего общества крайне заботятся о своей репутации и относятся к этому гораздо серьезнее, чем мы можем представить. Они могут воспринять вмешательство Эмили очень болезненно…
– Я знаю, – уверила его супруга. – Я говорила ей. Но она попытается вызнать, как долго продолжается их любовная связь и не началась ли она до того, как младенцы умерли.
– Нет. Позвольте мне проделать эту работу. Ты должна поехать к сестре завтра. Предупреди ее еще раз. – Он положил руку жене на плечо, та застыла в напряжении. – Они не воспримут ее как любопытную кумушку, – продолжал он, – для которой сплетни – единственное развлечение. Если же Роберт Карлтон обладает властью…
– Обладает властью? – удивленно переспросила Шарлотта, еще не понимая, к чему клонит Питт.
– Конечно, моя дорогая. Будь этот человек хоть трижды обманут своей женой, он не захочет, чтобы весь мир узнал об этом. Быть объектом скандала – это одно, но быть посмешищем – совершенно иное. Эмили могла бы сказать тебе об этом.
– Мне и в голову не пришло подобное. – Шарлотта почувствовала себя совершенно несчастной. Она вдруг поняла, что блеск недавней удачи Эмили померк от соприкосновения с действительностью. Какими идиотками они были, играя в детективов! – Я зайду к ней завтра утром. Если она не послушает меня, я все расскажу Джорджу. Он заставит ее успокоиться.
Питт слегка усмехнулся. Шарлотта не поняла, что бы это значило.
– Но информация полезна? – спросила она, возвращаясь опять к началу разговора, которое было ознаменовано ее триумфом.
– О, чрезвычайно! – Томас был щедр на похвалы. – Возможно, она даже приблизит нас к разгадке. Проблема сейчас заключается в том, как мне узнать о продолжительности этой связи и не привела ли она к рождению других детей. – Он задумался, становясь все мрачнее по мере того, как решение проблемы ускользало от него.
– Это легко. – Шарлотта встала, у нее затекли ноги. – Поговори со служанкой мадам…
– Служанки обычно очень преданны своим хозяевам, – ответил Питт. – Они заинтересованы в том, чтобы сохранить работу. Служанка не скажет мне, что ее хозяйка имеет любовную связь, как не скажет и то, что ее хозяйка имела двух детишек, которые затем исчезли.
Шарлотта стояла, облокотившись о стол, и крутила носком ноги, пытаясь избавиться от ненавистных мурашек.
– Конечно, надо действовать не так. Не напрямую. Сначала спроси, какого размера платья она носит. Перешивала ли она их, увеличивая размер? Когда это было? Два года назад – или полгода? Посмотри, остались ли следы от швов на корсаже. Если бы я сама могла взглянуть, то сразу бы увидела и сказала тебе.
Питт расхохотался.
– Почему ты смеешься? Разве это не расследование? И еще узнай, не уезжала ли она в деревню. Хотя, судя по тому, что тела были захоронены на Калландер‑сквер, это маловероятно. – Лицо Шарлотты снова сияло. – Выясни, была ли она больна. Жаловалась ли на тошноту. Бывали ли у нее припадки. Еще узнай, какой у нее аппетит и менялся ли он. Набирала ли она вес. Получив ответы на эти вопросы, ты узнаешь ответ. Поинтересуйся, не проявляла ли она пристрастие к какой‑нибудь новой пище, которая раньше ее совершенно не интересовала. Осматривай одежду сам и не задавай вопросов служанке об аппетите и припадках. Она быстро сообразит, что тебя интересует. О пище расспрашивай кухарку, о здоровье – горничную.
Питт продолжал смеяться.
Жена посмотрела на него и засомневалась в своих советах, которые поначалу казались ей отличными.
– Разве это неправильно?
– Вполне профессиональные советы, – согласился Томас. – Удивляюсь, как бы мы вообще раскрывали преступления без участия женщин.
– Я думала, ты смеешься надо мной.
– Определенно, так и есть! Но тем не менее я принимаю все твои советы.
– Здорово! – Шарлотта успокоилась и удостоила мужа ослепительной улыбкой. – Мне так хочется помочь тебе.
Томас снова непроизвольно расхохотался.

На следующее утро Шарлотта, как и обещала, пошла навестить Эмили. Она строго предупредила сестру о том, что, занимаясь расследованием интрижки Ефимии Карлтон, она может навлечь на себя месть и даже навредить карьере Джорджа.
Эмили послушно выслушала ее и поклялась, что выбросит все это из головы и будет заниматься своим обычным делом, то есть спокойно и без проблем вращаться в высшем обществе. Шарлотта поблагодарила ее и ушла. В душе она чувствовала, что свою миссию не выполнила, хотя никаких оснований для подобных выводов не было. Ей не понравилось, что разговор прошел слишком легко – в глазах Эмили не было видно страха, который заставил бы сестру так быстро сдаться. Но Шарлотта не могла еще раз потребовать от нее дополнительных обещаний. Эффект от этих клятв был бы тем же. Она вернулась домой, вошла в гостиную и немедленно начала генеральную уборку, хотя обычно делала это весной, а сейчас была первая неделя ноября, и моросил дождь.
Питт снова вернулся на Калландер‑сквер. В десять пятнадцать утра он постучался в дверь дома Карлтонов и спросил, может ли повторно поговорить со слугами. Его провели в комнату экономки и послали за горничной.
– Входите. – Питт сел в одно из больших кресел, чтобы не возвышаться над девушкой. – Присаживайтесь. Надеюсь, наш прошлый разговор не сильно огорчил вас.
Девушка посмотрела на него с трепетом.
– Нет, благодарю вас, сэр. – Она немного призадумалась. – Ну… я хотела сказать… да, это ужасно, не так ли?.. Но уверяю вас, я не знаю, кто мог бы это сделать.
– А ваша хозяйка? Я имею в виду, ее это тоже расстроило?
– Не больше, чем это соответствует ситуации, – ответила горничная. – Сейчас она выглядит очень хорошо. Я никогда не видела, чтобы она так хорошо выглядела.
– Она не потеряла аппетит? С некоторыми людьми, как вы знаете, подобное случается. Особенно с чуткими впечатлительными женщинами.
– Леди Карлтон не такая уж впечатлительная. Она крепка, как кобыла, простите за выражение. Никаких припадков, фантазий и всяких там дамских штучек.
Брови Питта поползли вверх, что выражало заинтересованность.
– Ну… она чувствовала себя несколько странно пару раз, но я полагаю, это нормально в ее положении, если вы меня понимаете… Боже праведный… – Девушка приложила палец к губам и уставилась на инспектора округлившимися глазами. – Я вам этого не говорила!
– Нет‑нет, – мягко сказал Томас. – Мне интересно прошлое, а не будущее. – Он с трудом скрыл свою досаду. Теперь будет невозможно получить дополнительную информацию от этой девушки, не выложив ей, что именно он ищет. Нужно поговорить с другими слугами прямо сейчас, пока эта девица не подняла тревогу, хотя бы и без намерения.
Он поднялся по лестнице, собираясь пообщаться со служанкой хозяйки. Прошел мимо экономки, которая была крайне недовольна тем, что он своевольно разгуливает по дому. Питту хотелось самому увидеть платья хозяйки, хотя он еще не знал, какой предлог придумать для оправдания своего интереса.
Инспектор застал служанку за чисткой костюма для верховой езды и отмыванием губкой пятен на подоле юбки, которая испачкалась в осенней грязи. Когда девушка увидела его, от неожиданности она выронила юбку из рук.
– Не волнуйтесь, мэм. – Питт поднял юбку и оценивающе повертел в руках, не торопясь отдать служанке. – Отличный материал. – Затем осмотрел пояс. – И очень хорошо скроено. – Он быстро потрогал швы, но ничего не обнаружил. Внимательно осмотрел швы на поясе в том месте, на которое указывала Шарлотта, – и тут же нашел вставленный кусок материи. Питт небрежно отдал юбку служанке и улыбнулся. – Мне нравится видеть хорошо одетую леди. Этим она доставляет радость всем окружающим.
– О, эта юбка – еще с прошлого года, – сказала служанка. – Фасон уже устарел. У леди Ефимии есть одежда гораздо лучше!
– Неужели? А можно мне посмотреть на ту, что лучше? – В голосе инспектора звучала нота вежливого недоверия. – Та, которой вы занимаетесь, великолепного качества.
Девушка подошла к огромному платяному шкафу и открыла створки. Проникающий из окна луч света высвечивал фиолетовые и розовые цвета. Световое пятно колыхалось на зелени шелка.
– Это восхитительно! – Питт подошел к шкафу и потрогал мягкие блестящие одежды, слегка прикасаясь к ним пальцами и на какой‑то момент забыв о цели своего визита. Там было платье янтарного цвета, который становился золотым там, где на него падал свет, и темно‑бордовым – в тени. Ефимия Карлтон, должно быть, выглядела в нем очень эффектно. Но Питт представил его на Шарлотте. Он чувствовал острую боль от того, что не мог купить такие вещи жене. Томас забыл о служанке и Калландер‑сквер, его мысли были заняты другим. Чем бы еще, кроме работы в полиции, он бы мог заниматься, чтобы заработать достаточно денег?..
– Красивые вещи, не так ли? – прервал его размышления голос девушки, в котором Питт тоже услышал тоскливую нотку. Он взглянул на ее ладную фигурку в поношенном темном платье и белом фартуке.
– Да, очень красивые, – согласился Томас и быстро ощупал те места на поясе, где могли быть расставлены швы. – Думаю, эти платья требуют постоянного ухода. Вы, должно быть, очень искусно владеете иголкой.
Комплимент горничной понравился, она улыбнулась.
– Не все мужчины думают, как вы. Да, я много работаю над этой одеждой, но Ефимия всегда выходит отсюда редкой красавицей… Я не должна этого говорить… но я не выпускаю ее из комнаты, пока не доведу все до совершенства.
Питт использовал представившуюся возможность и теперь открыто рассматривал мелкие стежки. Определенно, на поясе была убрана пара дюймов или даже больше.
– Вы настоящий художник, – сказал он, подразумевая именно то, что сказал.
Ведь что еще может чувствовать женщина, которая вкладывает труд и всю свою любовь, превращая другую женщину в красавицу? Потом она наблюдает за тем, как женщина уходит на вечер или на бал, чтобы танцевать всю ночь в ее наряде. Там все ею любуются. А горничная стоит на лестнице и ждет возвращения хозяйки, чтобы получить одежду назад, выгладить, если нужно, починить и подготовить для следующего раза.
– Вы имеете полное право гордиться своей работой, – сказал Питт, выпуская шелк из рук и закрывая гардероб.
Девушка вся зарделась от удовольствия.
– Большое спасибо, – произнесла она, заикаясь.
Питт должен был задать ей какой‑нибудь малозначащий вопрос, чтобы впоследствии, размышляя над их разговором, она не могла ничего заподозрить. Его мозг усиленно работал в поисках такого вопроса.
– Ваша хозяйка отдает какие‑нибудь старые платья наиболее усердным служанкам? – Он знал ответ. Ни одна хозяйка не захочет видеть свою служанку в своей одежде. И неважно, насколько стара одежда или насколько хороша служанка.
– О нет, сэр! Леди Ефимия отсылает все старые платья в деревню своим кузинам или другим родственницам. Тем, кто не знает, что модно и что не модно. Они очень рады этим подаркам.
– Понял. Благодарю вас. – Инспектор улыбнулся ей и отправился на кухню.
Ни кухарка, ни девушки, помогающие ей, не сказали ничего определенного. Однако Питт выяснил, что у Ефимии иногда случались периоды, когда она много ела все без разбору, набирала вес, а затем снова садилась на диету. Они списывали это на здоровый аппетит и любовь к сладким блюдам. Когда же она худела, то это списывали на тщеславие и следование капризам моды. Женщины из прислуги не пытались судить, что правильно и что неправильно. Питт поблагодарил их и вышел из дома. Ему было необходимо дождаться удобного времени, чтобы зайти к самим сэру Роберту Карлтону и леди Ефимии, надеясь застать дома обоих.
На Калландер‑сквер инспектор вернулся после шести часов. Он знал, что это не очень хорошее время для визита, но для тех щекотливых вопросов, на которые он надеялся получить ответы, правильного времени не существовало.
Слуга принял его прохладно и проводил в библиотеку. Прошло несколько минут, прежде чем в комнату вошел сэр Роберт Карлтон, очень аккуратно закрыв за собою дверь. Он оказался выше среднего роста и худощав. Его лицо было чрезвычайно благородным, но природная мягкость выражения лишала его высокомерия.
– Как я понимаю, вы желали видеть меня? – тихо спросил он. Его голос был ясным и четким, в нем сквозило легкое удивление.
– Да, сэр, – ответил Питт. – Если вы позволите. Простите меня за визит в неурочный час, но я хотел быть уверенным, что застану вас дома. – Карлтон вежливо ждал, и он продолжил: – Думаю, у меня есть причина предполагать, что мать младенцев, найденных в саду на площади, может проживать в вашем доме… – Он замолчал, готовясь услышать гневное отрицание. Но вместо этого он увидел, как кожа на высоких скулах Карлтона натянулась, словно он испытывал боль. Питт удивился. Возможно, тот уже знал об измене или, по крайней мере, подозревал свою жену. Может ли статься, что он принял этот факт и давно принимает участие в этой частной битве?
– Простите, – вздохнул Карлтон. – Бедняжка.
Инспектор смотрел на него, не отрывая глаз.
Сэр Роберт повернулся к Питту. Беспокойство и сострадание читались в его лице. Это было нечто, чего инспектор не понимал, но силился понять, и поэтому чувствовал себя виноватым. Питт ощутил прилив гнева по отношению к Ефимии и Брэндону Балантайну, с которым еще не встречался.
Карлтон снова заговорил:
– У вас есть соображения, кто эта женщина, мистер Питт? Что с ней будет?
– Это, скорее всего, зависит от обстоятельств, сэр Роберт. Если дети были мертворожденными, тогда, возможно, не будет никакого уголовного расследования. Правда, ее репутация будет разрушена, она потеряет работу и не получит рекомендации, чтобы найти другую. Если, конечно, она не редкий везунчик.
– А если они не мертворожденные?
– Тогда она будет осуждена за убийство.
– Ясно… Полагаю, это неизбежно. И несчастная женщина будет повешена.
Питт слишком поздно понял, что не должен был этого говорить. Следовало оставить ситуацию под сомнением. Возможно, из‑за этой маленькой небрежности Карлтон не станет помогать ему.
– Это только мое мнение, – попытался он исправить положение. – Конечно, там могут быть смягчающие обстоятельства… – Томас мог бы придумать много таких обстоятельств, но ему в голову не приходили те, что могли бы повлиять на лорда, на его чувство справедливости.
– Вы сказали – кто‑то в этом доме, – продолжил сэр Роберт, будто не слыша собеседника. – Я правильно понял – вы еще не знаете, кто это?
– Нет, сэр. Я подумал, что, возможно, леди Карлтон, которая лучше знает слуг, могла бы мне помочь.
– Так нужно пригласить ее и ввести в курс дела.
– К сожалению, придется.
– Очень хорошо. – Лорд взялся за шнур колокольчика и подергал.
Появился слуга. Карлтон приказал ему пойти к Ефимии и попросить ее спуститься. Они молчаливо ждали, пока не появилась миссис Карлтон. Женщина закрыла за собой дверь и прошла в кабинет. Ее лицо было спокойным, открытым; оно не изменилось даже в тот момент, когда она увидела Питта. Если Ефимия действительно виновата, это означает одно из двух: либо она из породы людей, которые не заботятся о чувствах других, либо она талантливейшая актриса.
– Дорогая, инспектор Питт считает, что матерью этих несчастных малюток может быть кто‑то из нашего дома, – вежливо сказал Карлтон. – Мне очень жаль, но необходимо, чтобы и ты попыталась помочь нам.
Ее лицо немного побледнело.
– Дорогой мой, прошу прощения. Конечно, это не меняет дела, но я даже подумать не могу о том, что это кто‑то, кого я знаю. Вы уверены, инспектор? – Ефимия повернулась, чтобы посмотреть на Питта. Она была очень привлекательной женщиной. От нее исходило тепло, которое возбуждало больше, чем красота.
– Нет, мэм… но у меня есть причина, чтобы верить в это.
– Какая причина? – спросила Ефимия.
Питт сделал глубокий вдох и… решился.
– Кажется, кто‑то из этого дома имеет связь… любовную связь.
Он наблюдал за ее лицом. Сначала оно оставалось безмятежным и спокойным, выражая простую заинтересованность. Затем слегка напряглись руки, лежащие на ярко‑фиолетовом шелковом платье. Щеки слегка порозовели. Питт взглянул на Карлтона, но тот выглядел отстраненно и рассеянно.
– Вы уверены? – спросила Ефимия после небольшой паузы.
Инспектор продолжил:
– Есть большая вероятность, что в результате этой близости женщина осталась с ребенком.
Лицо леди покраснело еще сильнее, словно ей стало больно. Она отвернулась от него так, чтобы оказаться в тени.
– Я понимаю.
Карлтон еще ничего не понимал, кроме того, что его жена обеспокоена судьбой своих служанок.
– Дорогая, может, тебе стоит порасспросить слуг? Вы ведь этого хотите, инспектор?
– Если леди Карлтон чувствует, что она может что‑то выяснить. – Питт смотрел на нее. Он нарочно выбирал слова так, чтобы она могла понять их смысл, непонятный для постороннего.
Ефимия продолжала стоять в тени.
– Что бы вы хотели узнать, мистер Питт?
– Сколько времени… продолжалась… близость… – сказал он очень тихо.
Леди глубоко вздохнула.
– Ее могло не быть… этой любовной близости… – Она пыталась выбирать правильные выражения, но ей это не удавалось. – Могли быть только эмоции… чувства…
– Дорогая, нас не интересуют эмоции, – прервал ее лорд. – Вопрос заключается не в том, что это было. Мы имеем двух мертвых детей, найденных в саду на площади.
Она резко повернулась и уставилась на них. В ее глазах застыл ужас. Зрачки расширились.
– Вы не можете полагать… я подразумеваю… вы не можете прийти к заключению, что из‑за того, что кто‑то был… близок с кем‑то, то они ответственны за эти… смерти! Вокруг площади проживает множество людей, которые имеют близкие отношения или другие… какие‑то…
– Ефимия, есть разница между ничего не значащим флиртом и связью, от которой могут родиться двое детей. – Карлтон продолжал оставаться вежливым, здравомыслящим, почти бесстрастным. – Мы не говорим о простом обожании или ухаживании.
– Конечно же, нет! – Леди сказала это очень резко. Затем, увидев, что на лице супруга отразилось удивление, она с некоторым усилием взяла себя в руки.
Питт, стоящий рядом с ней, увидел, как напряглись мускулы на ее лице. Она сдерживала дыхание, и ему было заметно, как натягивается материал ее платья. Его заинтересовало, была ли для Карлтона очевидной ее растерянность. Замечал ли он подобное раньше? Они казались очень странной парой уже много лет. Выдали ли ее замуж честолюбивые или бедные родители, исходя из своего расчета? В его мозгу мелькнула мысль, что подумала бы Шарлотта (скорее, что бы она сделала), окажись она на месте этой леди. Он должен увидеть молодого Брэндона Балантайна как можно скорее.
– Я узнаю все, что смогу, мистер Питт. – Ефимия посмотрела на него. Его глаза встретились с ее обжигающим взглядом. – Но если кто‑то в моем доме имеет близость подобного рода, я ничего об этом не знаю.
– Благодарю вас, мэм, – инспектор чуть поклонился.
Он знал, что она пытается донести до него тот факт, что она его поняла и будет отрицать свою причастность. Но он не мог позволить себе поверить ей вот так запросто, без оснований.
Он извинился и ушел с тем же чувством досады, которое испытывал бесчисленное множество раз, когда появляется первый проблеск правды в расследовании трагедии, которая оборачивается преступлением.

Эмили не собиралась выполнять наставления, которые ей дала Шарлотта, хотя и решила быть более осторожной. Она никому не будет задавать прямых вопросов. Впрочем, Софи Больсовер в этих вопросах и не нуждалась. Вместо этого леди Эшворд постарается подружиться с ней… Приняв такое решение, она снова поехала на Калландер‑сквер, на этот раз специально для того, чтобы посетить Кристину, предварительно наведя справки о портнихе, которой, как она знала, Кристина интересовалась. Эмили решила приехать утром, когда правила хорошего тона соблюдаются не так строго, как на вечерних приемах.
Дверь ей открыл слуга Макс.
– Доброе утро, леди Эшворд! – сказал он, не выказывая ни малейшего удивления. Затем одобрительно осмотрел ее одежду, поднял темные глаза и посмотрел ей в лицо. Она встретила его взгляд холодно.
– Доброе утро. Мисс Балантайн дома?
– Да, миледи. Когда вы войдете в дом, я скажу ей, что вы здесь. – Он отступил назад и отворил дверь пошире.
Эмили проследовала за ним в гостиную, а затем в комнату для утренних приемов, где уже был зажжен камин.
– Могу ли я угостить вас чем‑нибудь, мэм? – спросил Макс.
– Нет, спасибо. – Она умышленно не глядела в его сторону.
Слуга слегка улыбнулся, наклонил голову и оставил ее одну.
Ранняя гостья ждала десять минут и уже начала беспокоиться, когда Кристина наконец‑то вошла в комнату. Эмили повернулась, чтобы ее приветствовать, и была очень удивлена, увидев ее небрежно одетой и растрепанной. Волосы свалялись черными пучками и сползли на одну сторону, а она сама была до неприличного бледной.
– Дорогая, я поймала вас в неудобное время? – Эмили чуть не спросила Кристину, не больна ли та, но затем сообразила, что вряд ли девушке польстит, если сказать, что она выглядит хворой. Не хотелось так быстро разрушить еще не начавшуюся дружбу с Кристиной.
– Да, пожалуй. – Кристина крепко ухватилась за спинку стула. – Сегодня утром я чувствую себя не лучшим образом. И это несколько странно.
– Пожалуйста, сядьте. – Приблизившись, Эмили взяла ее за руку. – Надеюсь, это не что иное, как обычное недомогание. Легкая простуда, быть может? В конце концов, изменения погоды легко вызывают такие состояния. – Она сама не верила тому, что говорила. Кристина была чрезвычайно здоровой девушкой, у нее не было заметно никаких признаков простуды – ни хрипоты в горле, ни насморка, ни лихорадки.
Кристина опустилась в кресло. Она выглядела необычно бледной, на лбу выступили едва различимые капли пота.
– Может быть, травяного чаю? – предложила Эмили. – Я позову слугу.
Кристина замотала головой, но гостья уже звонила в колокольчик. Она встала и, когда появился Макс, заговорила с ним через голову Кристины:
– Мисс Балантайн чувствует себя не очень хорошо. Не могли бы вы сказать кухарке, чтобы она заварила травяной чай и принесла его сюда?
Макс посмотрел на Кристину. Эмили перехватила его тяжелый взгляд. Макс увидел это, отвернулся и ушел выполнять приказ.
– Мне очень жаль, что вы в таком состоянии. – Эмили постаралась, насколько могла, изобразить сочувствие. – Я зашла, чтобы сказать имя портнихи, о которой вы спрашивали. Мне удалось убедить ее принять нас обеих, хотя она пользуется очень большим спросом. Она такая искусная закройщица, что может сделать даже из самой безобразной фигуры грациозную красавицу. – Эмили одобряюще улыбнулась, глядя в бледное лицо Кристины. – И очень тщательна в мелочах – никаких выползающих ниток или плохо пришитых пуговиц. Умеет так скроить платье, чтобы скрыть несколько дюймов в талии; даже родная мама не заметит, что вы поправились.
Кристина вдруг вся зарделась.
– На что вы намекаете? Я ничуть не поправилась. – Она сложила руки на животе.
Мозг Эмили усиленно заработал.
– Вам везет, – сказала она. – Я, например, всегда набираю вес зимой. – Это была выдумка чистой воды. – И в этом нет моей вины. Должно быть, от горячего пудинга и чего‑нибудь подобного. К тому же я питаю болезненную слабость к шоколадному муссу.
– Пожалуйста, извините меня. – Кристина встала, все еще держась за спинку кресла. – Я лучше пойду наверх. Упоминание о пище делает меня нездоровой. Я буду вам очень обязана, если вы не скажете об этом Максу. Пейте травяной чай сами, если хотите.
– Дорогая! – удержала Эмили ее. – Очень сочувствую. Позвольте мне помочь вам. Вы не в том состоянии, чтобы остаться одной. По крайней мере, я могу проводить вас до ваших комнат, а затем вам поможет служанка… Может, надо послать за доктором?
– Нет! – Кристина рассердилась, ее глаза заблестели. – Я совершенно здорова. Абсолютно ничего серьезного. Может, я съела что‑нибудь не то. Обещайте, что не будете даже упоминать обо всем этом. Если вы будете держать все происходящее здесь в секрете, я приму это как знак нашей дружбы.
– Конечно, – уверила Эмили. – Я никому не скажу. Никто не любит, когда обсуждают его недомогания. Тема личная и не для разговора в обществе.
– Спасибо.
– Теперь вы должны пойти наверх. – Эмили провела девушку через всю гостиную, затем вверх по широкой центральной лестнице. Наверху они встретили служанку, которая взяла на себя заботы о Кристине.
Эмили стала спускаться по лестнице и уже почти достигла гостиной, когда ее чуть не сбил с ног высокий широкоплечий мужчина, который пронесся мимо.
– Перкинс! – кричал он во весь голос. – Перкинс, черт побери!
Эмили застыла на месте.
Он резко развернулся и увидел ее. Открыл рот, чтобы снова закричать, но понял, что она – явно не потерявшийся Перкинс. У него было поразительно костистое лицо. Казалось, он немного изменился в лице.
– Доброе утро, мадам. Могу быть чем‑нибудь полезен? Кого вы искали? – Мужчина выпрямился и поднял голову еще выше.
– Генерал Балантайн? – спросила она, приняв величественную позу.
– К вашим услугам, – сказал он холодно, пребывая в наимрачнейшем настроении.
– Эмили Эшворд. – Молодая леди улыбнулась обезоруживающе очаровательной улыбкой и протянула руку. – Я зашла повидаться с мисс Балантайн, но она неважно себя чувствует. Поэтому я ухожу, однако вернусь на днях. Вы потеряли слугу? Мне кажется, я видела его уходящим вон туда. – Она махнула рукой в неопределенном направлении. Это была ловкая придумка – Эмили хотела показаться полезной и по возможности втянуть генерала в непринужденный разговор.
– Нет, я ищу служанку. Чертова баба вечно перекладывает мои бумаги. На самом деле я не помню, зовут ли ее Перкинс или еще как‑то, но Огаста, находясь внизу, всегда кричит служанкам: «Перкинс», и не имеет значения, как они величают себя сами.
– Бумаги? – В мозгу Эмили начала формироваться совершенно блестящая идея. – Вы что‑то пишете?
– Историю нашей семьи, мэм. Балантайны участвовали во всех великих битвах нашей страны за последние двести лет.
Эмили вздохнула и попыталась, проявив немалый актерский талант, заставить себя выразить интерес к занятию генерала. В действительности описания войн были скучны ей до слез. Но тем не менее она должна была сказать что‑нибудь умное.
– Как это важно, – заметила Эмили. – Изображать участие наших людей в военных действиях – это же писать историю нашей нации! – Она была горда, что смогла выдать столь замечательную мысль.
Генерал пристально посмотрел на собеседницу.
– Вы первая женщина из всех встреченных мною, которая думает таким образом.
– Моя сестра всегда интересовалась подобными вещами. От нее я и узнала, насколько это важно. Многие этого не понимают… Но я, наверное, отвлекаю вас от работы. Если я ничем не могу вам помочь, то не должна, по крайней мере, мешать. Вам нужен человек, который помогал бы содержать бумаги в порядке? Чтобы он разбирался в этих вещах до мелочей, чтобы интересовался вашими исследованиями, помогая при необходимости делать записи? Или у вас уже есть такой помощник?
– Мадам, если бы у меня был кто‑то, разве бы я сейчас гонялся за служанкой, чтобы узнать, что она сделала с моими бумагами!
– Полагаете, такой помощник был бы вам полезен? – Она приложила огромные усилия, чтобы казаться безразличной.
– Найти женщину, которая интересуется военной историей, было бы не только чрезвычайно полезно, но даже более того – это было бы необыкновенным везением.
– Моя сестра очень компетентна в этих вопросах, сэр, – уверила Эмили. – И, как я уже говорила, имеет давний интерес к военному искусству. Наш отец, естественно, не одобрял этого, поэтому она не смогла со всей полнотой посвятить себя естественным наклонностям. Однако я уверена, вы не разочаруетесь, если она станет вашим помощником. – Разумеется, леди Эшворд не собиралась сообщать, что Шарлотта замужем за полицейским.
Генерал посмотрел ей в глаза. Любая другая женщина, не столь мужественная, как Эмили, дрогнула бы под таким взглядом.
– Конечно. Если ваш отец одобрит подобное занятие, я полагаю, ее помощь была бы очень полезна. Прошу вас обсудить с ним этот вопрос, и спросите у сестры, согласится ли она. Если согласна, то пусть посетит наш дом, и мы обговорим все условия работы к обоюдному удовлетворению. Я буду обязан вам… мисс… – Он забыл ее имя.
– Эшворд. – Эмили снова улыбнулась. – Леди Эшворд.
– Леди Эшворд, – он сделал очень легкий поклон. – Будьте счастливы, мадам!
Эмили сделала неглубокий реверанс и поспешила уйти, пребывая в радостном экстазе.
Она тотчас забралась в экипаж и приказала кучеру поспешить к дому Шарлотты. Ей было уже совершенно неважно, который час. Она обязана рассказать сестре о своих планах и тщательно проинструктировать ее об участии в их реализации.
Эмили полностью забыла о предупреждениях Шарлотты и о своем обещании.
– Я была на Калландер‑сквер утром! – воскликнула она, как только Шарлотта открыла ей дверь. Затем проскользнула в приемную и развернулась лицом к сестре. – Я узнала невероятные вещи! Во‑первых, Кристина Балантайн страдает недомоганием – тошнота по утрам! И она чуть не оторвала мне голову, когда я предположила, что она, возможно, набрала вес. Кристина просила меня никому не говорить об этом. Умоляла! Что ты думаешь об этом, Шарлотта? Неважно, правда это или нет, но я ясно вижу, чего она боится! Причина может быть только одна… Кроме того, она не позволила позвать доктора.
Шарлотта побледнела. Она все еще стояла в дверях, глядя на сестру широко раскрытыми глазами.
– Эмили, ты же обещала!
Но та не могла понять, о чем речь.
– Ты обещала! – повторила Шарлотта с яростью в голосе. – Что, по‑твоему, предпримут Балантайны, когда поймут, чем ты у них занималась? Судя по твоим отзывам, леди Огаста вряд ли будет безучастно сидеть и позволит тебе разрушить жизнь Кристины! Ты это понимаешь? Я должна все рассказать Джорджу. Возможно, ему удастся пресечь твои идиотские поступки.
Эмили отмахнулась от нее, как от надоедливой мухи.
– Ради бога, Шарлотта… Думаешь, я не знаю, как вести себя в обществе? Я поднялась гораздо выше по общественной лестнице, чем тебе когда‑либо светит. В большей степени, конечно, потому, что ты сама не прилагаешь к этому никаких усилий. Но ты считаешь, что если ты не способна попридержать язык за зубами, то и я не могу, если пожелаю? Я могу соврать так, что даже мистер Питт никогда не узнает правду, что уж говорить об Огасте Балантайн. У меня абсолютно нет никакого желания разрушить ни свою жизнь, ни жизнь Джорджа… Ладно, теперь вернемся к Кристине. Понятия не имею, кто этот мужчина… но, пока я была у них в доме, подвернулся удобный случай, и я немедленно ухватилась за отличную идею. Генерал Балантайн пишет военную историю своей семьи, которой он очень гордится. Ему нужна небольшая помощь, чтобы содержать его записи в порядке, – и, возможно, еще в чем‑то. – Она остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание, ее взгляд застыл на сестре. В первый раз за все это время ей пришла в голову мысль, что та может и отказаться.
– Ну? – Шарлотта сказала это с легким неодобрением. – Я не вижу связи между военными мемуарами генерала Балантайна и страхами Кристины.
– Ну почему? Это же очевидно! – Эмили даже хлопнула рукой по юбке, раздраженная тупостью Шарлотты. – Я взяла на себя смелость предложить ему твою помощь в работе с бумагами! Ты идеальный человек для этого дела. Тебе нравятся всякие военные штучки… Ты можешь запомнить, кто с кем сражался, в каких битвах участвовал, в то время как большинство из нас не могут даже вспомнить причины войны, да им это безразлично. Ты должна пойти и…
Лицо Шарлотты вытянулось, она не могла поверить в услышанное.
– Эмили, ты, должно быть, утратила чувство реальности! У меня нет возможности работать на генерала Балантайна! Это абсурд! – Но постепенно она успокоилась и стала говорить тише. Гнев утих.
Эмили чувствовала, что, несмотря на возражения, Шарлотта не выбросила эту идею из головы. Скорее она продолжала осмысливать услышанное, постепенно принимая сторону сестры.
– Томас никогда не позволит мне, – задумчиво сказала она.
– Почему нет?
– Это выглядит непристойно.
– Почему? Ты можешь не брать плату за работу, если тот факт, что замужняя женщина зарабатывает деньги, ущемляет твое достоинство. Ты помогаешь другу – это все, что Питту необходимо знать. В то же время ты преследуешь иные, свои собственные цели. Кто знает, что ты можешь выяснить. Ведь ты будешь появляться в этом доме каждый день!
Шарлотта открыла рот, чтобы снова возразить, но ее взгляд был устремлен сквозь Эмили, в будущее. Глаза ее блестели. Эмили поняла, что она выиграла, но у нее уже не осталось времени, чтобы отпраздновать победу.
– Я приеду за тобой завтра утром, в полдесятого. Надень свое лучшее платье – то, бордовое. Оно еще достаточно новое, и цвет тебе идет.
– Я иду туда не для того, чтобы привлечь к себе его внимание! – автоматически попыталась запротестовать Шарлотта.
– Не будь глупой, сестренка. Каждая женщина, если она в чем‑то преуспевает, добивается этого, привлекая к себе внимание мужчин. Вообще, какая бы цель перед тобой ни стояла, это не повредит!
– Эмили, ты играешь с людьми.
– Ты тоже, Шарлотта, просто боишься признаться себе в этом. – Она встала. – Я должна идти. Мне еще нужно сделать несколько визитов. Пожалуйста, будь готова утром в полдесятого. Скажи Томасу что сочтешь нужным, – Эмили подмигнула. – Кстати, я, естественно, не стала говорить генералу Балантайну, что ты замужем за полицейским, а именно за инспектором, который расследует дело об убийстве в саду. Просто сказала, что ты моя сестра. Так что тебе лучше снова стать мисс Эллисон.
Сестра умчалась, прежде чем Шарлотта успела возразить. Хотя она уже не столько искала возражения, сколько была занята поиском подходящих объяснений, которые можно было бы предложить Питту. И еще думала о том, что полезного можно было бы сделать для генерала Балантайна.

На следующее утро в то время, когда Шарлотта рассматривала себя в зеркале, в десятый раз поправляя платье, расчесывая волосы так, чтобы укладка была аккуратной и в то же время выглядела привлекательно, Огаста Балантайн завтракала и в упор смотрела на мужа, сидящего напротив.
– Я правильно тебя понимаю, Брэндон? Ты попросил молодую женщину неопределенного положения и ограниченную в средствах прийти в дом и помочь с семейными мемуарами, которыми ты занимаешься? – В ее голосе звучала угроза.
– Нет, все не так, Огаста, – отвечал генерал, держа в руках чашку. – Леди Эшворд, которая, как я понимаю, твоя подруга, рекомендовала свою сестру как интеллигентную и приличную женщину, которая могла бы привести мои бумаги в порядок и записывать под диктовку. Тебе не потребуется развлекать ее. Впрочем, я не знаю, почему это вообще волнует тебя. Думаю, она не может быть скучнее или глупее некоторых из тех дам, которых ты приглашаешь.
– Иногда, Брэндон, я думаю, что ты говоришь подобные вещи, просто чтобы спровоцировать меня. Я не могу, к сожалению, заводить знакомых на основе их привлекательности или интеллекта.
– Полагаю, эти параметры могли бы быть столь же удовлетворительными, как родословная или богатство, – высказал генерал свою точку зрения.
– Не будь наивным, – огрызнулась его супруга. – Ты отлично знаешь, что ценится в обществе, а что – нет. Надеюсь, ты не предложишь этой женщине обедать в столовой?
Генерал удивленно приподнял брови:
– Я даже не задумывался о том, где она будет обедать. Но теперь, когда ты упомянула об этом… Может быть, кухарка что‑нибудь приготовит для нее и она будет есть в библиотеке, как до сих пор делала гувернантка?
– Гувернантка ела в классной комнате.
– Разница небольшая. – Генерал встал. – Прикажи Максу провести ее в библиотеку, когда она придет. Ты знаешь, я его не люблю. Небольшая служба в армии пошла бы ему на пользу.
– Макс отличный лакей, а служба в армии только испортила бы его. Пожалуйста, не вмешивайся в домашние дела, позволь мне самой заниматься слугами. Вот для чего мы держим управляющих… Кроме того, ты в этом абсолютно не разбираешься.
Генерал мрачно посмотрел на супругу и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Огаста решила, что она будет в холле в десять часов. В это время должна прийти Шарлотта. Миссис Балантайн видела, как Макс открыл ей дверь, и наблюдала с интересом и со странной смесью чувства превосходства и невольного одобрения за поведением визитерши. Огаста ожидала увидеть неряшливо и немодно одетую женщину с покорным выражением лица. Вместо этого она увидела богатую юбку бордового цвета, несколько вышедшую из моды, но еще очень красивую, а лицо посетительницы выражало что угодно, но только не покорность. Скорее это было своеволие и упрямство. Таких решительных женщин она до сих пор не видела. Но кроме этого, в форме рта и изгибе шеи была удивительная мягкость и нежность. Определенно, это была не та женщина, которую Огаста хотела бы видеть в своем доме, которая могла бы ей понравиться и которую можно было бы принять. И уж явно такая особа не сумела бы следовать правилам высшего общества, которым Огаста следовала всю жизнь, сражаясь и выигрывая многочисленные замысловатые битвы.
Леди Балантайн вплыла в холл, очень важная и холодно‑надменная.
– Доброе утро, мисс… э… – Она требовательно подняла брови.
Шарлотта встретила этот взгляд открыто, глядя хозяйке дома прямо в глаза.
– Мисс Эллисон, леди Огаста. – Она врала спокойно, без раздумий.
– Да, разумеется. – Неприязнь к этой особе росла. Огаста улыбнулась еле заметной улыбкой. – Мой муж ожидает вас. Полагаю, вы пришли сюда, чтобы помочь ему в канцелярской работе? – Она сделала все, чтобы поставить Шарлотту на место и сразу показать ее положение в доме.
Макс, поймав взгляд хозяйки, послушно направился к библиотеке и открыл дверь.
– Мисс Эллисон. – Его полуприкрытые глаза нахально рассматривали Шарлотту, особо задерживаясь на плечах и талии.
Дверь за ней закрылась. Шарлотта стояла, ожидая, когда генерал поднимет на нее взгляд. Она больше не дрожала от страха. Покровительственный тон леди Огасты превратил страх в гнев.
Генерал Балантайн сидел за огромным столом. Его красивая голова и высокие скулы производили впечатление. В своем воображении Шарлотта нарисовала длинную цепь войн, исторических сражений, в которых ему довелось участвовать: Крым, Ватерлоо, Лa‑Корунья, Плесси, Мальплаке…
Балантайн поднял голову. Обычное формально‑вежливое выражение исчезло с его лица, и он стал в упор рассматривать посетительницу. Она в свою очередь рассматривала его.
– Здравствуйте, мисс…
– Здравствуйте, генерал Балантайн. Моя сестра, леди Эшворд, сказала, что я могла бы помочь вам. Надеюсь, так оно и есть.
– Да. – Он встал, все еще рассматривая ее, при этом моргая и хмурясь. – Она сказала, вы интересуетесь военными делами. Я привожу в порядок историю моей семьи, члены которой, за редким исключением, участвовали во всех крупных битвах, начиная со времен правления герцога Мальборо.
Шарлотта пыталась быстро придумать подобающий ответ.
– Вы должны гордиться этим, – честно сказала она. – Хорошо, что вы решили описать эти события, чтобы люди знали. Особенно наши потомки. Ведь те, кто еще помнит наши великие битвы, когда‑нибудь уйдут навсегда.
Генерал ничего не сказал, но расправил плечи, продолжая пристально смотреть на Шарлотту. В уголках его рта промелькнула едва уловимая улыбка.
…В это время в остальной части дома царила обычная утренняя суета. Домашняя прислуга, уборщицы и горничные занимались наведением порядка. Огаста наблюдала за работой, потому что ожидала важных гостей к обеду, а также потому, что ей было больше нечем заняться. Было примерно пол‑одиннадцатого, когда она принялась искать молоденькую служанку. Негодница оставила слой пыли на рамах картин в прихожей. Серое пыльное пятно осталось на пальце Огасты, а девчонки нигде не было видно.
Она давно знала об одном укромном местечке, где собирались отлынивающие от работы слуги, находившемся между чуланом и кладовкой дворецкого. Леди Балантайн решительно направилась туда. Если девчонка слоняется без дела со слугами или мальчишками на побегушках, Огаста задаст ей такую трепку, что та запомнит ее надолго.
Около двери чулана она остановилась, почувствовав, что за дверью в маленькой комнатушке кто‑то есть. Оттуда доносился шепот. Леди не могла не то что расслышать слова, но даже различить, мужской это или женский голос. Затем она услышала шуршание шелка… Шелк на служанке?!
Огаста толкнула дверь, та открылась бесшумно. Сначала она увидела только большие руки в черных рукавах, которые обнимали и покачивали кого‑то в корсаже из тафты. Затем над изящными плечиками этого «кого‑то» она увидела чувственное лицо Макса, его немного раскосые черные глаза. Он целовал красивую белую шею. Леди узнала эту шейку, этот завиток черных волос… Это была Кристина!
Она бы и врагу не пожелала увидеть такое. Но, слава богу, ни дочь, ни лакей ее не заметили. Сердце в груди судорожно стучало. Огаста поспешно выскользнула из двери. Ее хихикающая дочь в объятиях слуги! Обычно живой ум Огасты был словно парализован. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она смогла начать думать, что же ей делать с таким ужасным положением; как уничтожить его, стереть из реальности. Над этим придется поработать, используя все свои ранее приобретенные навыки. Но это надо сделать! В противном случае будущее Кристины окажется разрушено. Какой мужчина из высшего общества, будучи в здравом уме, женится на ней, если об этом станет известно?

Глава 4

Реджи Сотерон сидел у себя дома в библиотеке и смотрел в окно на голые деревья, на Калландер‑сквер. Неспешно проплывали серые ноябрьские облака. Первые тяжелые капли дождя застучали по траве. На маленьком столике стоял высокий стакан с бренди. Уютно мерцал графин, отражая огонь камина. При любых других обстоятельствах Реджи был бы совершенно счастлив, но это печальное происшествие в саду поселило в душе постоянное ноющее чувство тревоги. У него не было никаких предположений по поводу того, кто из множества его знакомых бы мог оказаться виновен. В жизни слуг было мало развлечений. Всем известно, что некоторые молодые девушки, особенно приехавшие из деревень немного подзаработать, вовсе не прочь поразвлечься. Но полицейские, которые по своему общественному положению стоят на уровне торговцев или тех же слуг, придерживаются иного мнения о таких развлечениях. Некоторые блюстители порядка, особенно в деревнях, умели закрыть глаза на эти дела. Но в Лондоне полиция, привыкшая иметь дело в основном с преступным миром, уже перестала относиться с уважением к социальному статусу гражданина.
Именно это беспокоило Реджи. Как и большинство, по его мнению, мужчин, он позволял себе в свободное время поразвлечься с красивыми горничными. В конце концов, разве здоровый мужчина, разбуженный утром молодой, здоровой, фигуристой девушкой, склонившейся над ним, не будет введен в искушение? И если она желает, как это неизменно бывает, то зачем сопротивляться? Его жена Аделина была очень хороша собой. Она родила ему троих детей, хотя, к сожалению, мальчик умер. Никакой радости в близости она не находила, с трудом переносила ухаживания мужа и, как ее учили, просто выполняла свой супружеский долг. Горничные же радовались его вниманию, смеялись в ответ на приставания и отвечали в такой манере, которая была немыслима среди женщин высшего света.
Естественно, никто из мужчин не женился на горничных. Каждый знал об этих играх, но все вели себя скрытно и достойно. Никто не хотел быть объектом сплетен, не хотел ставить свою жену в неловкое положение. Существовала огромная разница между реальностью и тем, что можно было вообразить.
Как он уже понял, инспектор мог не осознавать, что такие вещи происходят к удовлетворению всех вовлеченных сторон. Плохо, если этот парень, Питт, докопается до нынешнего увлечения Реджи горничной Мэри Энн. Он может неправильно истолковать происходящее. Девушка была необыкновенной красоты, лучшая из всех, которых Реджи мог вспомнить. И она служила на Калландер‑сквер уже три года.
Боже всемогущий! Не может быть, чтобы она действительно… Реджи бросило в холодный пот, несмотря на зажженный камин. Он сделал большой глоток бренди и налил себе еще. «Ради всего святого, успокойся! – сказал он себе. – Вспомни ее тонкую талию, ее нахальную задницу. Она никогда не появлялась в доме с ребенком!» Действительно, не мог же он быть настолько невнимательным, чтобы не заметить такое? Мэри Энн была крупной девушкой. Менялась ли она в размерах так, чтобы это было заметно? Надо признать, что их отношения были очень нерегулярны. Иногда Реджи отсутствовал неделями. Но это ничего не меняет! Кто‑нибудь все равно заметил бы! Ему не о чем беспокоиться.
Нужно еще удостовериться, что полиция не придет к ошибочным или вовсе бездоказательным заключениям. Насколько умен этот Питт? Находится ли он под влиянием новых веяний в мире? Некоторые люди, особенно из рабочего класса, бывают жутко узколобы. Их речь и манеры ужасно вульгарны, не говоря уж об одежде. И они абсолютные ханжи, когда дело касается личной свободы. С этими людьми очень трудно иметь дело. Жалко, что такой человек не может быть джентльменом, который понял бы тебя… Ему даже не нужны объяснения.
Предвидя такое положение дел, было бы неплохо поискать на Калландер‑сквер других заинтересованных лиц и прийти к какому‑то пониманию. Вместе они сумеют держать полицию подальше от себя и не позволят совать нос в их дела.
Приняв решение, Реджи почувствовал облегчение. В это время раздался стук в дверь. Это его удивило. Слуги обычно не стучали. Если они должны были что‑то сделать в комнате, обычно входили и делали.
– Войдите, – сказал он и развернул кресло лицом к входу.
Дверь открылась. На пороге стояла гувернантка Джемайма.
Реджи приподнялся, улыбаясь. Красивая девушка, хотя и немного худая. Ему нравились девушки с округлыми задами и пухлыми плечами, но в ней тоже был определенный шарм – ее тонкая кость, а также манера держать голову. Часто он был близок к тому, чтобы положить руку на стройную спину гувернантки, поддавшись ее обаянию и женственности. Но она всегда или уходила сама, или кто‑нибудь появлялся в комнате.
Сейчас девушка стояла перед Реджи, глядя ему прямо в глаза.
– Да, Джемайма? – спросил он, заигрывая.
– Миссис Сотерон сказала, что я должна поговорить с вами насчет уроков музыки для мисс Фэйт, сэр. Мисс Фэйт хочет учиться скрипке вместо пианино.
– Хорошо, пусть учится. Вы достаточно компетентны, чтобы учить скрипке? – Какого черта Аделина перекладывает на него такие пустячные дела?
– Да, мистер Сотерон. Но так как мисс Частити уже играет на скрипке, то получается, что мы имеем две скрипки и виолончель. Очень мало музыки написано для такого трио.
– О да, я понимаю. Может быть, Частити понравится играть на пианино?
– Нет, она не захочет. – Джемайма улыбнулась. У этой девушки была очаровательная улыбка, которая так шла к ее глазам. Из нее получилась бы отличная горничная, будь она немного покрепче.
– Пришли ее ко мне, я изменю ее желание. – Реджи откинулся назад в кресле и вытянул ноги поближе к огню.
– Хорошо, сэр. – Джемайма повернулась и пошла к двери.
Великолепная походка, прямая спина, высоко поднятая голова. Она была из тех деревенских девушек, которые ходили, покачивая бедрами. Джемайма навевала мысли о чистом небе, высоко плывущих облаках, легком ветерке с побережья. Сотерон любил об этом мечтать, расслабившись в зимнем кресле или рассматривая хорошие картины. Джемайма дразнила воображение.
Прошло целых пять минут, прежде чем явилась Частити.
– Войди, – улыбнулся Реджи, чуть приподнявшись в кресле.
Девочка подчинилась с самым серьезным выражением лица. Благодаря уложенным назад волосам ее глаза казались широко распахнутыми.
– Садись, – предложил Реджи, указывая на кресло напротив.
Вместо того чтобы примоститься на краешке кресла, подобно другим детям, Частити забралась с ногами и свернулась в клубок, как кот. При этом она ухитрялась напускать на себя строгий вид и ждала, пока дядя заговорит.
– Не хочешь ли ты научиться играть на пианино, Частити? – спросил он.
– Нет. Спасибо, дядя Реджи.
– Играть на пианино очень полезно. Ты можешь играть и петь одновременно. А если ты играешь на скрипке, ты не можешь в то же время петь, – отметил он.
Девочка приподняла голову и внимательно посмотрела на дядю.
– В любом случае я не умею петь, – со всей откровенностью заявила она. – Так что не имеет значения, на чем я играю. – Она немного поколебалась, глядя на него и собираясь с мыслями. – Фэйт умеет. Она поет очень хорошо.
На это утверждение Реджи нечего было возразить, племянница победила. И он понимал, глядя в ее блестящие честные глаза, что она знает это.
– Почему бы Фэйт не играть на виолончели? – Частити пользовалась плодами своей победы. – Тогда Пэйшенс могла бы научиться играть на пианино. Она и поет хорошо.
Реджи посмотрел на племянницу сквозь прищур:
– А если я велю тебе играть на пианино?
– Я не сумею как следует играть, – сказала она решительно. – Поэтому из нас не получится слаженное трио, и нам всем будет стыдно.
Сотерон прикрыл глаза и налил себе еще бренди, любуясь цветом напитка, напоминающим дымчатый топаз, сияющий в свете каминного огня.
– И будет очень жаль, – задумчиво добавила Частити. – Потому что тетя Аделина любит, когда мы иногда играем для ее гостей на вечерних приемах.
Он встал. Ему хотелось попробовать другой подход, а именно подкуп. В это время вошел слуга и объявил о приходе инспектора Питта.
Реджи про себя выругался. Он еще не выработал план защиты. Частити еще уютнее устроилась в глубине кресла. Он посмотрел на нее:
– Ты можешь идти, Частити. Мы с тобой обсудим это в другой раз.
– Но ведь пришел тот полицейский с торчащими вихрами на голове, дядя Реджи. Он мне нужен.
– Что?
– Он мне понравился. Можно остаться и поговорить с ним? Возможно, я смогу сказать ему что‑то ценное.
– Нет, нельзя. Ты абсолютно ничего такого не знаешь, что могло бы оказаться для него полезным. Давай‑ка иди наверх и пей свой чай. Уже становится темно. Время для чаепития.
Девочка неохотно вылезла из кресла и поплелась к выходу, где стоял Питт, придерживая для нее приоткрытую дверь. Затем остановилась, задрала голову и посмотрела на него.
– Добрый вечер, мисс Сотерон, – поздоровался он с ней, как со взрослой.
Частити присела в легком реверансе, на губах промелькнула едва уловимая улыбка.
– Добрый вечер, сэр.
Она снова выразила желание остаться, но Реджи в очень резкой форме попросил племянницу покинуть кабинет. С видом оскорбленного достоинства Частити выплыла из комнаты. Учитывая тот факт, что она все еще носила короткую юбочку и передничек, это выглядело довольно забавно. Питт закрыл за ней дверь.
– Извините меня. – Реджи был сама любезность. – Трудный ребенок.
Он посмотрел на лицо Питта, затем на его старомодную, скорее даже неопрятную одежду – и сразу же принял решение быть предельно откровенным и попытаться сделать инспектора союзником. Или, по крайней мере, доверенным лицом.
– Детям свойственно неправильно понимать происходящее, – продолжал он с улыбкой. – Как, впрочем, и многим людям. Но все же я полагаю, что вы, как опытный человек, многое повидавший в жизни, сумеете отделить правду от лжи. Хотите бренди? – Жаль тратить дорогое бренди на полицейского, который вряд ли способен отличить его от того, что продается в любом баре. Но это может быть хорошее капиталовложение на будущее.
Питт поколебался, но затем согласился.
– Садитесь, – предложил Реджи широким жестом. – Гнусное дельце. Вам не позавидуешь. Чертовски трудно вычленить правду из всех показаний.
Взяв бокал, инспектор улыбнулся.
– Служанки вечно что‑нибудь выдумывают, – продолжал Реджи. – Это естественно. Чтение дешевых романов, слишком богатое воображение… Никогда не думал, что это может привести к такой развязке.
Продолжая потягивать бренди, Питт вопросительно поднял брови.
Реджи рискнул перейти к решительным действиям – так сказать, взять быка за рога. Казалось, этот парень согласен со всем, что он говорил до сих пор. Лучше заранее предупредить его о слухах, с которыми он может столкнуться в помещении для прислуги, куда, без сомнения, отправится через некоторое время.
– Их легко понять, – развивал он свою мысль, пытаясь шутить без снисходительного тона. – Я полагаю, у бедных девушек мало возможностей развлечься. Человек, не обделенный умом, находясь в таких условиях, смертельно заскучал бы. Непременно захотел бы приукрасить события. Вы так не думаете?
– Это могло бы повредить следствию, – кивнул Питт, устремив взгляд на Реджи.
«Приятный парень, – подумал Сотерон. – Будет несложно внушить ему мысль, что не следует брать в расчет неприятные для меня слухи».
– Вполне, – сказал он. – Я рад, что вы понимаете. Осмелюсь предположить, что вы уже сталкивались с подобными ситуациями. Часто ли приходится расследовать подобные дела?
Инспектор сделал еще один глоток бренди.
– Навряд ли. Тем более в таком районе.
– Я тоже так думаю. И слава богу, не правда ли? Наверное, вам и раньше доводилось общаться со служанками, которые попадали в неприятности такого рода. А? – Он засмеялся.
Питт посмотрел на собеседника безо всякого выражения, что для него, человека с весьма подвижными чертами лица, было нетипично.
– У всех людей бывают проблемы, – согласился он.
– Ну да… Но вы же понимаете, о каких неприятностях я говорю. – Реджи на мгновение даже усомнился, не совсем ли глупый человек перед ним. Возможно, с ним надо говорить более внятно. – Дети некоей служанки, которая обнаружила, что она ждет младенца от мужчины, не желающего на ней жениться. Или даже, более того, она вообще не знает, кто этот мужчина. А?
Инспектор посмотрел на него с любопытством:
– Девушка подобного склада характера находится в вашем доме, сэр?
– О боже, нет, конечно! – возмутился Реджи. И тут он понял, что этой вспышкой расстроил свои планы. – Я хочу сказать, что не знаю об этом. Но такое может быть следствием только одной ошибки! Возможно, романтически настроенная девушка полагает, что она лучше, чем есть… или… ну… – Он сбился, не зная, что еще добавить.
– Вы думаете, что такая девушка может… – Питт подбирал правильную фразу, – превратить свои мечты в дело и затем ненамеренно совершить ошибку.
– Правильно! – Реджи был доволен. Наконец‑то парень, кажется, осознал, чего он от него хочет. – В точку! Вы поняли, что я хотел сказать, и изложили мои мысли правильными словами. Было неловко говорить об этом, не правда ли?
– В самом деле, – согласился инспектор. – Будет так же трудно это доказать или опровергнуть. – Он простодушно засмеялся, и Реджи почувствовал себя очень неуютно. В этом‑то и заключалась грубая правда.
– Должны быть законы против такого вида… безответственности, – разгорячился хозяин дома. – Добропорядочный человек должен иметь возможность защитить себя!
– Законы есть, – мягко подтвердил Питт. – Клевета и все такое. Всегда можно обратиться в суд.
– Суд! Не говорите абсурдных вещей, уважаемый! Вы когда‑нибудь слышали о человеке, который подал в суд на свою служанку за то, что она сказала, будто он спал с ней? Он станет посмешищем для всего общества!
– Вероятно, потому, что в большинстве случаев это будет правда. – Инспектор любовался шоколадным оттенком бренди в стакане. – И никто не поверит в невиновность этого человека. Так что он должен быть предельно осторожным.
Реджи взмок и почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– Должен быть закон или какое‑то иное средство, чтобы предотвратить подобное! Вы не можете разрушить жизнь человека просто так! Это чудовищно! – От ярости он хотел было щелкнуть пальцами, но мокрые подушечки лишь скользнули одна об другую. – Черт побери! – выругался он в отчаянии.
– Я согласен. – Питт допил остатки бренди и поставил стакан на стол. – Надо быть очень осторожным, подвергая сомнению честное имя другого человека. Конечно, клеветника можно заставить возместить моральный ущерб, но это не исправит вреда, нанесенного репутации. Урон может быть колоссальный.
Реджи взял себя в руки, по крайней мере внешне.
– Я немедленно уволю без рекомендаций любого слугу, про которого узнаю, что он болтает лишнее или распускает злобные слухи, – решительно заявил он.
– Без рекомендаций, – повторил Питт и погрустнел.
Сотерон посмотрел на него с непониманием и подумал: «Странный парень, немного ненадежный».
– Обязательно! – сказал он вслух. – Мужчина или женщина, которые ведут себя подобным образом, представляют угрозу и не подходят для работы в доме. Полагаю, вы разделяете мое мнение. Ведь получается, что раньше он или она уже попадали в скандальные ситуации, верно? В конце концов, это преступление. Преступление, совершенное в вашем доме, не так ли?
Питт не спорил. Вместо этого он попросил разрешения поговорить со слугами снова и, получив его, вышел из комнаты.
Только вечером, спустя много времени после ухода инспектора, Реджи начал волноваться и задавать себе вопрос: а зачем Питт приходил к нему утром? Возможно, этот зануда просто увидел бутылку бренди и огонь в камине и устроил себе несколько минут отдыха. Трудяги часто так делают. Позволь им не работать – и они ухватятся за такую возможность обеими руками. Но упрекать их за это все же не следует. У них скучная серая жизнь. Никаких радостей и развлечений. Он бы на их месте поступал точно так же.
После ужина та же мысль стала беспокоить его опять. Зачем этот гнусный тип приходил к нему? Вдруг он услышал какую‑то сплетню? Нужно покончить с этим до того, как началось разбирательство. Если ему, Сотерону, предъявят подобного рода обвинения, он может сделаться извечным объектом насмешек, шутом гороховым. Возня в кровати с горничной считалась совершенно приемлемой – наверное, половина Лондона развлекалась подобным образом, – но вести беседы на эти темы совершенно не принято. Скрытность и хороший вкус – вот главные характеристики джентльмена. Есть некоторые проступки, о которых все знают, но которые не принято обсуждать. Удовлетворение своих аппетитов с помощью горничных – один из подобных грешков, и поступать так совершенно естественно для мужчины. Тут и комментировать нечего. Но если ты узнал о том, что кто‑то этим занимается, из постороннего источника, а не на основании собственных выводов, данная информация должна оставаться при тебе. Иначе это будет вульгарно и неуважительно по отношению к другому. Более того, это считается признаком дурного вкуса. Лучше всего пресечь всю эту историю на корню.
Стояла очень приятная погода для конца ноября, и вечером Сотерон решил пройти через площадь и навестить Фредди Больсовера. Он здравомыслящий человек. К тому же предполагается, что доктора проникают в суть вещей и знают человека изнутри, а не только со стороны его внешней оболочки.
Фредди находился в дальней комнате и слушал, как Софи играет на пианино. Когда Реджи вошел, он быстро встал и широко улыбнулся. Это был высокий, стройный молодой человек с честным открытым лицом и с хорошими манерами. Чувствовалось надлежащее воспитание. Он прекрасно подходил Софи.
– Реджи, рад тебя видеть! Я надеюсь, ничего плохого? Выглядишь ты недурно.
– Чудесно, чудесно! – Реджи на мгновение стиснул его ладонь и отпустил. – Добрый вечер, Софи, дорогая! – Он поцеловал женщине руку почти у локтя, слегка ее сжав. Лакомый кусочек, по‑своему хороша, и волосы красивые, лучше, чем у Аделины. Впрочем, тело худое, плечи немного костлявы и грудь недостаточно полная, что не соответствует вкусу Реджи. – Как поживаете? – спросил он, закончив беглый осмотр.
– Очень хорошо, – ответила Софи, и Фредди согласно кивнул.
– Старина, у меня проблема в другой области. – Реджи бросил взгляд на Софи, намекая на то, что намечается мужской разговор и даме следовало бы вежливо удалиться.
Доктор кивнул жене, и Софи, сославшись на тут же придуманную причину, встала и ушла.
Фредди снова сел, вытянув ноги к огню. Это была замечательная комната. Реджи знал об этом со слов Аделины, которая рассказывала ему, что вся мебель в комнате и драпировки – новые и соответствуют последнему писку моды. Он сделал глоток портвейна, которым его угостил Фредди. Портвейн был восхитителен на вкус и чертовски стар.
– Ну? – требовательно спросил Больсовер.
Реджи насупился. Он пытался сформулировать проблему таким образом, чтобы не выдать себя. Фредди хороший друг, но незачем говорить ему нечто, что ему не следует знать.
– Полицейский снова тут вынюхивает? – спросил он, глядя в потолок.
Светлые брови Фредди удивленно изогнулись.
– Понятия не имею. Полагаю, он обязан допросить слуг. Сам я его не видел, но мне и сказать ему нечего. Я не слежу за романтическими делишками, которые творятся в помещении для слуг. – Он рассмеялся.
– Разумеется, – кивнул Реджи. – Никто не следит. Но не приходило ли тебе в голову, какой ущерб они могут нанести своими сплетнями, которые распускают в присутствии инспектора? Я говорил с этим парнем из полиции. Вежливый, но не джентльмен. Заражен всеми этими новыми идеями о рабочем классе. Слуг в своем доме никогда не держал. Не считая женщины, нанятой для тяжелой работы… – Он замолчал, не будучи уверен, что Фредди следит за его мыслью.
– Ущерб? – Доктор выглядел озадаченным. – Ты подозреваешь, они могли сказать полицейскому какую‑нибудь глупость или наврать?
– Вот именно. Ты только подумай, Фредди! Ну кто из нас откажется ущипнуть круглую попочку, поцеловать хорошенькую горничную, развлечься… Не так ли?
Приятные воспоминания отразились на лице Фредди.
– О, конечно! Ты беспокоишься о Долли… так, кажется, ее звали?
Реджи почувствовал себя неуютно. Он‑то надеялся, что Фредди забыл эту неприятную историю. Долли умерла, вся история осталась в прошлом. Да, все это весьма печально. Бедной девушке не следовало делать нелегальный аборт на задворках Лондона. Он бы позаботился о ней, нашел бы ей какое‑нибудь место в деревне, где ее никто не знал. Естественно, подальше от Калландер‑сквер. Ей не следовало паниковать и идти на такое. Вряд ли кто‑то мог сказать, что в этом была вина Сотерона. Тем не менее он все‑таки хотел, чтобы Фредди забыл об этом. В тот момент ему пришлось обратиться к Больсоверу. Девушка умирала в доме Реджи, и не было времени пригласить дежурного врача. Поблизости оказался только Фредди. Он остался с Долли один на один, перед тем как она умерла. Реджи даже не мог предположить, что она могла набормотать ему тогда. Остается надеяться, что доктор не поверил ее словам.
– Да, – сказал он, опомнившись. Больсовер все еще ждал ответа. – Да, Долли. Но эта история не имеет ничего общего с нынешней. Она произошла много лет назад. Бедная девочка, уже четыре года, как она мертва! Однако ты же знаешь слуг, они приукрашивают любые события. Если этот парень начнет задавать им вопросы, некоторые глупые девчонки могут вспомнить то, что вспоминать не следует. Могут сказать, что я волочился за ней. Полицейский может услышать гораздо больше, чем было на самом деле.
– Вполне вероятно, – согласился доктор. – Мы не можем ожидать понимания от таких типов.
– Нам всем придется несладко при таком раскладе, – продолжил Реджи. – Разразится скандал. Площадь приобретет плохую репутацию, мы все пострадаем. Нас сотрут в порошок, забросают грязью. Ты меня понимаешь?
– Вполне. – Лицо Больсовера омрачилось, когда он окончательно понял, что Реджи имел в виду, говоря о плохой репутации площади. – Да.
Реджи интересовало, понял ли Фредди, какой вред причинит такая огласка его идущей в гору профессиональной карьере, которая сильно зависела от репутации честного доктора, который умеет хранить медицинскую тайну. Нужно ли разъяснять ему это на словах? Он решил деликатно намекнуть:
– Проблема в том, что все здесь друг друга знают. Чертовы бабы каждый вечер собираются посплетничать…
– Да. – Приятное, красивое лицо Фредди сморщилось. – Да. Лучше пресечь все это в зародыше. Небольшие усилия с нашей стороны прекратят разговоры, они станут беспочвенными. Возможно, имеет смысл попросить дворецкого заранее прорепетировать со служанками все ответы на вопросы, которые этот парень, Питт, вскоре может им задать.
Реджи облегченно вздохнул:
– Дьявольски хорошая идея, старина. Это и есть решение проблемы. Я поговорю с Добсоном, дабы убедиться, что ни одна из женщин не обижена. – Он слегка улыбнулся. – Что ты думаешь об этом? Спасибо, Фредди. Ты славный парень.
– Вовсе нет. – Фредди улыбнулся в ответ, не вставая с кресла. – Хочешь еще портвейна?
Реджи уселся поудобнее и наполнил стакан.

На следующий вечер Сотерон подумал, что для усиления их позиции неплохо было бы осторожно поговорить также с Гарсоном Кэмпбеллом. В конце концов, Кэмпбелл светский человек, он знает, как делаются дела.
На улице было промозгло, шел противный дождь со снегом. Несколько раз Реджи выглядывал в окно. Мерзкая темень, сырость, падающие листья, и тротуары, сверкающие под светом газовых фонарей… Затем оборачивался, смотрел на огонь в камине и думал о том, что можно нанести визит и завтра. Но тут же вспоминал, что этот проклятый полицейский завтра снова будет ошиваться в помещении для слуг, и кто знает, что они ему наговорят! Тогда уже ничего нельзя будет поделать.
Бросив прощальный взгляд на свое уютное кресло, он сделал два глотка бренди, взял пальто из рук слуги и вышел на улицу. Меньше двухсот ярдов отделяло его от цели, но к тому времени, как Реджи достиг порога дома Кэмпбелла, он весь продрог. Возможно, не столько от холода, сколько от тревожных мыслей.
Слуга Кэмпбелла открыл дверь, и Сотерон вошел, на ходу сбросив пальто с плеч. Слуга едва успел подхватить его.
– Мистер Кэмпбелл дома? – спросил Реджи.
– Я сейчас узнаю, сэр. – Это был заготовленный ответ. Конечно, слуга отлично знал, дома ли Кэмпбелл; он просто хотел, чтобы Реджи увидел его вышколенность.
Посетителя провели в маленькую столовую, где еще тлели последние угольки догорающего огня. Сотерон повернулся к камину спиной, чтобы согреть озябшие ноги. Так он стоял до тех пор, пока не вернулся слуга и не сказал, что Кэмпбелл хочет его видеть.
Его провели в гостиную. Гарсон стоял у огня, который уже наполовину прогорел в камине. Это был коренастый мужчина, довольно длинноносый. Красавцем его никак не назвать, хотя и уродом он не был. Его шарм заключался в том, что держался он с редким достоинством и обладал утонченными манерами.
– Привет, Реджи, – сердечно поприветствовал он. – Должно быть, какие‑то неотложные дела заставили тебя оторваться от теплого камина в такой ужасный холодный вечер. Что бы это могло быть? Закончился портвейн?
– Дворецкий был бы немедленно уволен, если бы такое случилось, – ответил Сотерон, встав поближе к огню рядом с Кэмпбеллом. – Отвратительная погода. Ненавижу зиму в Лондоне. Впрочем, зима в деревне еще хуже. Культурный человек должен уезжать во Францию. Хотя французы – толпа варваров, верно? Совершенно не умеют себя вести. В Париже погода такая же ужасная, как и здесь, а на юге абсолютно нечего делать!
– Ты когда‑нибудь задумывался о зимней спячке? – Кэмпбелл саркастически поднял брови.
У Реджи мелькнула мысль, что над ним смеются, но это его не обеспокоило. Кэмпбелл имел привычку подшучивать по любому поводу. Это было в его манере. Кто знает почему? Люди оттачивают свои манеры по разным причинам, а Реджи было трудно обидеть.
– Частенько, – сказал он с улыбкой. – К сожалению, постоянно приходится следить за текущими делами, так уж устроена жизнь. Как тебе эта ужасная история о младенцах, найденных в саду на площади? Грязное дельце.
– Верно, – согласился Кэмпбелл. – Но вряд ли оно имеет к нам какое‑то отношение. Мы ничего не можем поделать с этим. Разве что более внимательно относиться к слугам в будущем. Полагаю, мы должны постараться помочь девушке в том случае, если выяснится, что ребенок оказался мертворожденным. Найти ей место в деревне, где никто об этом не будет знать. У меня есть масса родственников, которых можно было бы уговорить принять ее.
– Не совсем верно. – Реджи подобрался еще ближе к огню.
«Почему бы этому паршивцу Гарсону не предложить мне выпить?» – Он взглянул на Кэмпбелла и увидел, что тот насмешливо изучает его сквозь прищур голубых глаз. Чертов парень знает, что Реджи хочет выпить, и специально не предлагает. Отвратительное чувство юмора у досточтимого Гарсона Кэмпбелла.
– Итак? – хозяин дома ждал продолжения.
– Я немного беспокоюсь насчет полиции. – Сотерон избегал его взгляда и делал вид, будто знает что‑то такое, чего не знает Кэмпбелл. – Вынюхивает что‑то среди слуг. Не знаю, насколько ответственны эти полицейские. Обычный парень из рабочего класса, естественно. Распускает разные слухи, не осознавая, какой вред он может нанести. Фредди со мной согласен.
– Фредди?
– Видел его вчера. – Реджи сказал это так, словно речь шла о чем‑то обыденном. – Он растолковал, насколько неприятно это может оказаться для всех нас. Начнутся разговоры, будто здесь живут личности сомнительного поведения, держат безнравственных слуг… И вообще мы станем образцом дурного вкуса. Ты знаешь, это нехорошо. Не хочется быть предметом насмешек, даже если это только предположения.
У Кэмпбелла уголки рта поползли вниз.
– Хорошо. Я принимаю твою точку зрения. – Его голос слегка дребезжал. – Трудная ситуация. Даже если люди не верят в это, они начнут делиться слухами друг с другом. Будут считать наше присутствие в клубе оскорбительным, будут смеяться над нами… – Его лицо потемнело. – Отвратительная неприятность! Какая‑то идиотка, которая… – И тут его гнев вдруг прошел. – Так уж устроен мир. Бедная потаскушка. Кстати, зачем ты пришел ко мне, кроме того, чтобы выразить соболезнование?
Реджи глубоко вздохнул:
– От простого соболезнования немного пользы.
– Совсем никакой, – согласился Кэмпбелл.
– Нужно предотвратить неприятности до того, как они начнутся.
На лице Кэмпбелла в первый раз отразилась заинтересованность.
– Тайно поговорить с дворецким или с домоправителем, чтобы они побеседовали с остальными слугами. И проследить за тем, чтобы тот или другой присутствовали во время общения полицейского со слугами. Они должны убедиться, что не было сказано никаких глупостей. Вполне естественно, как думаешь? Не допускать никакого давления на молодых слуг, защищать их…
Кэмпбелл нагло рассмеялся. Слова приятеля явно его позабавили.
– О, Реджи, не ожидал от тебя такой остроты ума или, лучше сказать, такого здравого смысла.
– Так ты примешь меры?
– Мой дорогой друг, в моем доме уже все знают, что пустая болтовня будет стоить им средств к существованию. Но я должен признать, что нужно еще раз объяснить дворецкому и домоправителю, чтобы кто‑то из них присутствовал, если, как его зовут… Питт… снова вернется. Лично я думаю, что они, вероятно, бросят это дело после нескольких показательных попыток расследования. В конце концов, кому есть дело до того, что какие‑то служанки родили двух мертвых младенцев? Вряд ли стоит поднимать шум в таком престижном районе, как наш. Этот парень поймет, что он не сможет найти ничего серьезного и лишь обидит многих людей, которые, в свою очередь, могут превратить его жизнь в сплошной кошмар, если он что‑то обнаружит. Не расстраивайся, Реджи. Они немного побегают вокруг, чтобы выказать рвение, и тихо позволят этому делу умереть. Хочешь стакан портвейна?
Прошло некоторое время, пока Реджи переваривал идею Кэмпбелла, потом вдруг понял, что тот наконец‑то предложил ему выпить.
– Да, – согласился он снисходительно. – Спасибо. Это очень любезно с твоей стороны.
– Не за что. – Кэмпбелл посмеялся про себя и пошел к журнальному столику за графином.

Огаста знала о недомогании Кристины, но сначала не придала этому особого значения, разве что посочувствовала. Леди полагала, что дочь съела или выпила что‑то не то, и организм среагировал таким образом. Но, увидев Кристину в руках этого гнусного слуги Макса, она вспомнила про недомогание дочери с большим беспокойством. Когда оно случилось снова неделей позже, и леди Балантайн услышала от горничной, что Кристина решила утром полежать подольше, она поняла, что это сигнал тревоги.
Огаста не хотела, чтобы генерал Балантайн узнал об этом. Толку от него все равно никакого – если, конечно, ее самые худшие предположения подтвердятся. Если же ничего подобного нет, то нет и причин его тревожить.
Они с мужем завтракали в столовой, когда горничная сообщила ей о Кристине. После минутной молчаливой паники она вежливо поблагодарила женщину и велела ей вернуться к Кристине и заботиться о ней. Затем она попросила генерала передать ей апельсиновое варенье, чтобы намазать на хлеб.
– Жаль, – сказал генерал, передавая супруге баночку с вареньем. – Бедная девочка! Надеюсь, ничего серьезного. Хочешь послать за доктором? Всегда можно попросить Фредди заскочить, если она не хочет создавать шум.
– Он ничем не сможет помочь при расстройстве желудка, – спокойно ответила Огаста. Последнее, чего она сейчас хотела, – это визит доктора. – Фредди хороший врач, но он вряд ли чем‑то поможет. Осенью всегда бывают какие‑нибудь эпидемии. Я прикажу кухарке сделать ей травяной чай. Без сомнения, он принесет ей пользу, как и любое другое лекарство. Я уверена, через день или два это пройдет.
Генерал посмотрел на жену с легким удивлением, но, вместо того чтобы возразить, продолжил есть жаркое из почек, бекон, яйца и поджаренный хлеб.
Когда Огаста закончила завтрак – не спеша, так, чтобы не показать, что куда‑то торопится и чтобы не привлечь ненужное внимание, – она извинилась и пошла наверх.
Если нет причин для тревоги, тем лучше, но если ее худшие страхи оправдаются… Она вспомнила, как ее дочь и лакей ласково касались друг друга в чуланчике, как руки дочери нежно гладили шелковое платье на талии… А это действительно было. Тогда ей срочно нужно думать о том, как с этим поступить. Холодная дрожь пробежала по телу Огасты.
Если и есть надежда на разрешение ситуации, то только путем немедленных действий. С каждым дополнительным днем поиск этого решения будет даваться все труднее.
Женщины послабее давно бы сдались, но даже ее враги – а у нее их было несколько – никогда не отрицали, что Огаста очень сильная женщина. Но если она не добьется успеха, то Кристину ожидает жизнь, полная несчастий. Иметь незаконнорожденного ребенка считается грехом в обществе, в котором Кристина жила, в котором выросла и к которому принадлежат все ее друзья. Это единственное общество, к жизни в котором она приспособлена. И оно никогда не простит ей полностью ее грех. Конечно, можно было бы, действуя с особой осторожностью и раздавая деньги в нужных местах и нужным людям, придумать правдоподобную легенду, увезти дочь из Лондона на какой‑то срок, чтобы она родила в деревенском поместье, и отдать ребенка на воспитание преданной женщине. Все это требует некоторой изощренности, но вполне возможно. Наверняка это уже делали другие. Кристина не первая и не последняя девушка, оказавшаяся в столь затруднительном положении.
Но если бы только это было единственной проблемой!
Еще был Макс – честолюбивый и жестокий тип. Конечно, она понимала с того самого дня, когда наняла его на работу, что главная его цель – самосовершенствование. Она решила, что эти качества сделают его отличным слугой. Честолюбивые мужчины обычно хорошие работники. Макс подтвердил это правило. Он с уважением относился к своей работе, вел себя безукоризненно, был пунктуален и очень вежлив. Огаста получала много похвал в его адрес. Но сейчас она упрекала себя за свою недальновидность. Следовало предположить, что человек с такими амбициями пойдет на все, чтобы добиться своей цели. И если надо, соблазнит для этого дочь своего хозяина. Огаста и мысли не допускала, что там могла быть какая‑то любовь, взаимная или с одной стороны. Ей следовало получше присматриваться к дочери, она должна была бы увидеть эту слабость и вовремя защитить девочку. Иначе для чего нужны матери?
Макс приготовил мощное оружие, и это оружие – распространение слухов. Слухи – это безупречный, медленно действующий яд. Если он решит использовать его, то репутация Кристины будет разрушена. Ни один мужчина из приличного общества не женится на ней, вне зависимости от величины предлагаемого приданого. На рынке невест более чем достаточно красивых молодых женщин, а Кристина не обладала никакими особенными достоинствами, которые перевешивали бы репутацию потаскухи. Быть интеллектуальной – это одно, но быть проституткой и иметь ребенка от лакея – совсем другое. Единственный мир, который она знала и в котором способна жить, станет для нее таким же недостижимым, как Банк Англии.
Макса нужно заставить замолчать. Не взяткой, нет. Уступив ему однажды, они станут его заложниками на всю оставшуюся жизнь. Его угрозам должна быть противопоставлена угроза равной силы. Не только ради Кристины, но ради всей семьи. Ради генерала, ради молодого Брэнди, ради нее самой. Если Брэнди влюбится в достойную девушку, ни одни родители не позволят своей дочери войти в семью, в которой находится такая, как Кристина.
Леди Огаста уже приблизилась к комнате дочери, когда худшая из всех возможных мыслей пришла ей в голову. Она чуть не упала в обморок от ужаса. Макс состоял у них на службе шесть лет. Огаста искренне считала, что, если бы такая кошмарная вещь случалась раньше, она бы об этом узнала. А что, если нет? Поверит ли этому полиция? Как они могли допустить это? Ей показалось, что этот молодой инспектор Питт необыкновенно умен. Он будет продолжать следствие, допросит Кристину. Возможно, даже раскроет, что это был Макс, и вытащит из него все грязные факты. Что тогда он подумает о тельцах, найденных в саду на площади? Что она сама будет думать?
Огаста постучала и, прежде чем дочь ответила, открыла дверь.
Кристина лежала на кровати. Она выглядела бледной и слабой, черты лица необычно заострились, черные волосы разметались по подушке вокруг головы.
В первый момент Огаста почувствовала жалость к дочери, но это чувство быстро прошло, и она настроилась на серьезный разговор.
– Болеешь? – спросила леди с порога.
Девушка утвердительно кивнула.
Огаста вошла и закрыла за собой дверь. В данный момент не было нужды в успокаивающих словах. Она села на край кровати и посмотрела на дочь.
– Эту болезнь ты получила от Макса? – спросила она, глядя прямо в глаза Кристине.
Та попыталась отвести взгляд и не смогла. Она привыкла обращаться с людьми по‑своему, либо обольщая их, либо доминируя над ними. Но с матерью этот номер не проходил никогда, даже в детстве.
– Что ты имеешь в виду, мама? – спросила она неестественным голосом.
– Сейчас не время увиливать от ответа, Кристина. Если ты беременна, то нам предстоит решить много проблем. Я не хочу зря пугать тебя, но мне кажется, ты не до конца понимаешь всю серьезность того положения, в котором ты оказалась. Если, конечно, я права.
Кристина открыла рот и снова закрыла его.
Огаста ждала.
– Я не знаю, – очень тихо произнесла девушка. Ее голос дрожал, она едва сдерживала слезы. Гордость и осознание того, что ее мама не заплакала бы, придавали ей сил.
Огаста задала вопрос, ответа на который она очень боялась, но она должна знать правду:
– Это в первый раз?
Кристина уставилась на нее. Возмущение и недоумение, вспыхнувшие в ее глазах, сменились ужасом, когда она поняла, что именно Огаста имела в виду и о чем она подумала. Девушка побелела как полотно.
– Мама, как ты можешь думать, что я способна на такое!
– Хорошо, я так не думаю. Но дело не в том, что думаю я, важно, что подумает полицейский. Если у них появится достаточно причин, чтобы рассматривать подобную возможность…
– Мама!..
– Я должна уладить это. Ты больше не увидишь Макса. По крайней мере, до тех пор, пока я не обеспечу его молчание, ты будешь оставаться в кровати. У тебя простуда. Это понятно?
– Да, мама. – Кристина была так шокирована и напугана, что не посмела возражать. – Ты думаешь… полиция… я имею в виду…
– Полагаю, они не узнают ничего такого, чтобы прийти к подобному заключению. И для этого ты должна действовать именно так, как я тебе скажу.
Девушка молча кивнула. Огаста посмотрела на ее бледное лицо, вспомнила, как она сама чувствовала себя в первые несколько недель беременности. С того времени прошла целая вечность. Неужели когда‑то Брэнди был маленьким мальчиком в коротких штанишках? Его отец тогда был молод, с более худым лицом, на несколько фунтов легче. Но он по‑прежнему строен, широкоплеч и осанист. Как мог мужчина так мало измениться? Казалось, его голос, его манеры, даже его мысли оставались такими же, как прежде.
– Все пройдет, – сказала леди очень тихо. – Через несколько недель ты почувствуешь себя лучше. Я велю кухарке сделать для тебя бульон.
– Спасибо, мама, – прошептала Кристина и закрыла глаза.

Огаста долго ломала голову и почти исчерпала свое воображение, чтобы найти способ обеспечить молчание Макса и в то же время не дать ему новое оружие против них, которое он смог бы использовать в будущем. К следующему утру она ничего не придумала, разве что выкинула все непригодные методы, так что у нее почти ничего не осталось. Она была в дурном настроении, но в это время, в десять пятнадцать, прибыл Питт.
Вначале, когда Огаста узнала, что именно Макс впустил инспектора в дом, она была в панике. Но затем поняла, что честолюбие Макса не позволит ему передать столь ценную информацию Питту, который ничего ему не заплатит. Вместо этого он сначала предложит эти сведения Огасте. Уж ей‑то есть чем ему заплатить: начиная с денег и заканчивая всеми возможными благами, которые только может себе вообразить его алчная натура.
Леди обнаружила инспектора в комнате для утренних приемов. Он грел руки у огня. Погода сегодня снова была промозглая. Сильный восточный ветер гнал ледяные тучи со стороны Северного моря, и Огаста не могла упрекнуть ни одно живое существо за тягу к теплу. Тем не менее она обиделась на полицейского, который стоял перед ее камином. Он не сдвинулся с места, потому что не слышал, как она вошла.
– Доброе утро, мистер Питт, – сказала она холодно. – Что на этот раз?
Он вздрогнул, но выдержал небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, прежде чем повернулся лицом к ней.
– Доброе утро, мадам. Боюсь, мы еще не выяснили, что же случилось с трупами младенцев в саду на площади.
– Вы серьезно полагаете, мистер Питт, что когда‑нибудь узнаете это? – Хозяйка дома подняла брови, демонстрируя свое недоверие.
– Может быть, и нет, мадам, но я должен попытаться сделать все возможное, перед тем как сдаться.
– Конечно, вы правы. Но мне это кажется напрасной тратой общественных денег.
– Возможно. Но утрата человеческой жизни, которая имела место, сама по себе несравнимо более ценна.
– У нас этих человеческих жизней более чем достаточно, – возразила Огаста. – Я полагаю, вы должны приступить к своим обязанностям. Чем я могу помочь вам?
– Мадам, позвольте мне снова поговорить с вашими работниками. Я также хотел бы поговорить с мисс Кристиной Балантайн. Вдруг она заметила нечто необыкновенное в поведении тех же слуг. Некий маленький признак, который вы при своей занятости могли и пропустить.
Огаста почувствовала боль в животе. Неужели он уже что‑то узнал? Мог ли Макс… Нет, точно нет! Главное качество Макса – честолюбие. Он хотел бы продать, а не промотать свое знание.
– Вы, безусловно, можете поговорить со слугами, однако я буду настаивать на том, чтобы вы не давили на них без надобности. Я приставлю к вам ответственного человека, который будет при вас все это время. Очень сожалею, но моя дочь нездорова и прикована к постели. Естественно, она не может никого принять.
– Бедняжка! – На выразительном лице инспектора проявилось чувство жалости. Огаста не поняла, было ли это нарочитостью или он действительно сожалел. – Надеюсь, это просто временное недомогание.
– Мы тоже так думаем. Время года, без сомнения. Болезнь может затронуть любого. Итак, кого из слуг вы хотели бы видеть? Женщин, я полагаю?
– Если позволите.
Леди Балантайн взялась за колокольчик:
– Я вызову дворецкого, чтобы он вам помог.
– Я бы предпочел побеседовать с ними наедине. Его присутствие может их подавить, сделать менее свободными…
– Без сомнения. Но для их защиты дворецкий будет находиться с вами. Я не желаю, чтобы молодые девушки, за которых я отвечаю, были напуганы и наговорили ненароком чего‑то такого, о чем они могли бы впоследствии пожалеть. Возможно, вы даже не представляете, как молоды и как невежественны некоторые из них и насколько легко они поддаются внушению.
– Леди Огаста…
– Это условия, на которых вы можете побеседовать с ними, мистер Питт. Мне кажется, вполне обоснованные.
Она бросала ему вызов, надеясь, что Питт выдаст ей какие‑нибудь конкретные факты. Но никаких достаточно весомых аргументов он предложить не мог.
– Мадам, – инспектор уступил ей с легкой улыбкой, признавая превосходство ее тактики. Будь он джентльменом, он бы даже ей понравился в этот момент.
У нее не было таких чувств по отношению к Шарлотте Эллисон, когда незадолго до обеда та пришла помогать генералу с его бумагами. Мисс Эллисон – молодая женщина, к которой она не могла испытывать хоть какой‑нибудь теплоты. Был в ее личности некий элемент непредсказуемости, что само по себе опасно. Невозможно контролировать то, что не поддается правилам. И при этом Шарлотта казалась достаточно безвредной. Она незаметно приходила и уходила, вела себя вежливо и с виду казалась хорошо воспитанной. Но почему молодая женщина хочет помогать уже немолодому генералу рассортировывать бумаги, описывающие битвы и военный быт, вместо того чтобы искать себе мужа? Вопрос, на который Огаста должна найти ответ. Но сейчас ее мозг занят другими вещами.
Пока же она удовлетворилась тем, что за ленчем спросила супруга, доволен ли он секретарскими способностями мисс Эллисон и что она собой представляет.
– Да, доволен, – ответил тот, слегка удивленный. – Она необычно умна для женщины.
– Ты имеешь в виду ее необычный для женщины интерес к делам, которые интересуют тебя? – несколько резко сказала Огаста.
– Разве это не то же самое, что я сказал?
– Нет, дорогой. У большинства женщин очень хороший ум, чтобы заниматься делами, которые их касаются – например, ведение домашнего хозяйства, – и они совершенно не хотят заниматься детальным рассмотрением битв, в которых участвовали другие люди, в других странах, в другие времена. Я нахожу такой интерес странным и неестественным для молодой женщины приличного воспитания.
– Чепуха, – заносчиво парировал генерал. – Каждый умный человек должен ценить нашу историю. Мы самая великая военная нация в мире. Мы распространили нашу цивилизацию на все земли и страны, которые создал Бог. Мы создали империю, которой завидуют и которую благословляют во всем мире. Каждая женщина британских кровей должна гордиться этим.
– Гордиться этим… конечно, – ответила Огаста, все больше раздражаясь, и протянула руку за паштетом из анчоусов. – Но не интересоваться же деталями.
Генерал взял последний кусок поджаренного хлеба, не сочтя нужным отвечать.
Именно после этого разговора все мысли Огасты, ничем более не прерываемые, вернулись к главному вопросу: как заставить Макса замолчать. И наконец‑то она придумала способ. Был тихий вечерний час незадолго до ужина, когда Огаста решилась на воплощение этой задумки. Она пошла в маленькую столовую, где никто не помешает, и послала за Максом.
Леди Балантайн почувствовала ошеломляющую, до остановки дыхания, ненависть, когда лакей вошел. Он выглядел абсолютно спокойным, словно они собирались обсудить какие‑то небольшие вопросы по хозяйству. Огаста никогда не замечала раньше, какие наглые у него глаза и что в них таится. Она должна полностью себя контролировать.
– Добрый вечер, Макс, – холодно произнесла хозяйка.
– Добрый вечер, миледи.
– Нам ни к чему разговаривать недомолвками, ходить вокруг да около. Я послала за тобой, чтобы обсудить одно дело. Я намерена довести его до взаимного удовлетворения интересов или, по крайней мере, не допустить ущерба ни для кого из нас. Получится ли так, как я хочу, зависит от тебя.
– Да, миледи. – Лицо лакея не выражало никаких эмоций.
– Ты поступил неразумно, позволив себе вступить в связь с моей дочерью. Ты немедленно перестанешь обращать на нее внимание. Ты прекращаешь работать здесь и получаешь работу в Шотландии. Я дам тебе хорошие рекомендации.
– Я не хочу работать в Шотландии, миледи. – Макс стоял прямо перед ней, его горящий взгляд пронзал насквозь.
– Возможно, и не хочешь, но меня это не касается. У меня есть родственники в Стирлингшире. Они сделают мне одолжение и найдут для тебя место. В качестве альтернативы будет тюрьма, в которой холоднее и условия жестче, чем в Шотландии.
– Тюрьма, миледи? – Макс вопросительно поднял брови. – Переспать с леди из высшего общества – тем более, я могу добавить, если леди сама желает этого, – может быть, неблагоразумно, а для некоторых даже оскорбительно, но это не преступление. И даже если бы это было преступлением, я не думаю, что вы бы официально обвинили меня в этом. – Губы лакея сложились в презрительную улыбку.
– Конечно, нет. Но кража серебра у работодателя – это преступление. – Леди встретила его злой взгляд, не моргая.
Лицо Макса на момент окаменело, понимание постепенно проступало в его глазах.
– Я не крал никакого серебра, миледи.
– Не крал. Но если серебро пропадет, а затем обнаружится в твоих вещах, тебе будет очень трудно доказать, что ты его не брал.
– Это шантаж.
– Какой ты проницательный. Я так и думала, что мы легко поймем друг друга.
– Если меня обвинят в подобном, я, естественно, буду защищаться. У вас просто нет повода для такого обвинения. – Макс внимательно наблюдал за хозяйкой, ища хотя бы малейший признак слабости, но ничего не заметил.
– Возможно, – равнодушно сказала Огаста. – Но это глупо, потому что тогда тебя также обвинят в клевете. И кому, ты думаешь, поверят? Леди Огасте Балантайн, повздорившей с нечестным лакеем, вбившим себе в голову идеи, что выше его понимания, или слуге, который выражает недовольство тем, что его поймали с поличным? Ну, Макс, ты же, в конце концов, неглупый человек.
Его чувственное лицо исказилось от злости.
Огаста не отводила взгляд, а твердо смотрела на него, не собираясь уступать.

Глава 5

Генерал Балантайн был очень доволен тем, как продвигалась работа над его мемуарами. Военная история его семьи действительно была замечательной, и чем больше он приводил свои бумаги в порядок, тем более выдающейся она ему виделась. Главная мысль в будущей книге, главное наследие семьи – дисциплина и самопожертвование, и этим мог бы гордиться каждый. Более того, генерал чувствовал необходимость этой работы, она волновала его куда больше, чем мелкая домашняя суета и скучные каждодневные заботы жизни на Калландер‑сквер.
Была ранняя зима, снаружи тоскливый дождь мочил булыжную мостовую, но в своем воображении Балантайн видел сильнейший дождь во времена битв при Катр‑Бра и Ватерлоо почти семидесятилетней давности, где его дед потерял руку и ногу, продираясь через грязь на бельгийских полях под командованием Железного Герцога. Ему мысленно рисовались ярко‑красные куртки на голубом фоне, атака кавалерии Серых Шотландцев, конец империи, начало новой эпохи.
Жар от камина разогрел его ноги, и генерал представил жгучее солнце Индии. Он размышлял о султане Типу, о калькуттской «черной дыре», где погиб его прадед. Он сам знал, что такое палящий зной. Колотая рана на бедре от копья, полученная всего три года назад во время войны с зулусами, еще не зажила полностью и ныла в холода, напоминая о себе. Может, это была его последняя битва. Так же, как битва в Крыму была первой. Еще сидела боль в дальних закоулках его памяти об ужасных морозах и о человеческой мясорубке в Севастополе. Трупы лежали везде – тела людей, умерших от холеры, разорванные на куски пушечными ядрами, замерзшие от диких холодов. Некоторые лежали в нелепых позах, некоторые – как малые дети, свернувшись калачиком. И лошади! Бог знает сколько лошадей было убито. Бедные животные. Как глупо, что именно лошади так сильно беспокоили его.
Ему было восемнадцать лет во время событий в Балаклаве. Балантайн прибыл с донесением от своего командира, лорда Кардигана. Прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть эту неописуемую атаку. Он еще помнил ветер, бьющий в лицо, запах крови, пороха, развороченную землю, когда шестьсот семьдесят три человека мчались на лошадях на русские позиции, на людей, укрывшихся в траншеях и стрелявших оттуда. Он поставил свою лошадь возле стариков с сердитыми каменными лицами, растревоженных шумом. А внизу в долине двести пятьдесят человек и шестьсот лошадей выполняли отданные им приказы и погибали в этой жестокой мясорубке. Отец служил в 11‑м гусарском полку и был одним из тех, кто не вернулся с поля боя.
Дядя служил в 93‑м шотландском полку, и они, пятьсот пятьдесят человек, удерживали «тонкую красную линию» между тридцатью тысячами русских и Балаклавой. Как и многие другие, он погиб там, где стоял. Именно он, Брэндон, сидел в грязной холодной траншее и писал письмо матери, извещая ее о гибели ее мужа и брата. Он до сих пор чувствовал ту невыносимую боль, которую испытывал, пытаясь подобрать слова. Затем участвовал в битве у Инкермана и в штурме Севастополя. Тогда казалось, что вся Азия, как огромная морская волна, мчится на них, таща за собой половину земного шара.
Услышат ли те, еще не рожденные, в своих сердцах отголоски этих сражений, почувствуют ли гордость и боль, разноголосую поступь истории? Будет ли его речь настолько невнятна, что весь собранный материал будет жить только для него, что он не сможет передать ничего другому поколению? Ни вкуса во рту, ни биения крови в жилах, ни слез после кровавых событий?
Молодая женщина, мисс Эллисон, казалась компетентной и приятной. Хотя, может быть, «приятной» – не совсем правильное слово. Она была слишком уверена в своем поведении, слишком доверяла своему мнению и не всегда полностью соглашалась с ним. Но она была умна, это вне всяких сомнений. Генералу не приходилось объяснять что‑то более одного раза. Иногда он замечал, что Шарлотта схватывает его мысль до того, как он заканчивал первое предложение. Это его слегка раздражало. Но мисс Эллисон не желала кого‑либо обидеть и никогда не хвалилась. Разумеется, она была очень довольна тем, что обедает в одной комнате со слугами, и вряд ли хотела доставлять лишние хлопоты кухарке, чтобы та готовила для нее еду отдельно от всех.
Иногда она действительно вносила дельные предложения в работу. Ему не хотелось терять достоинства и принимать ее предложения. Но он не мог не признать, что предложения очень хороши и он сам не сумел бы придумать лучшего. Сейчас он сидел в библиотеке и обдумывал, что он будет писать дальше и как об этом отзовется мисс Эллисон.
Его мысли были прерваны появлением Макса. Стоя в дверях, он сообщил, что мистер Сотерон находится в комнате для утренних приемов, желает видеть его и спрашивает, дома ли он.
Балантайн почувствовал раздражение и замешательство. Последнее, что он хотел бы, это видеть сейчас Сотерона. Но Реджи сосед, и поэтому его нужно принять. Если этого не сделать, то можно нарваться на бесконечные упреки и массу мелких неудобств.
Макс ждал молча. Его безукоризненная фигура и спокойная улыбка так сильно беспокоили Балантайна, что он предложил Огасте избавиться от него и найти кого‑нибудь другого.
– Да, конечно, – сказал он резко. – Принесите что‑нибудь выпить… Мадеру, но не из лучших.
– Да, сэр. – Лакей ушел, и через минуту вошел Реджи, большой и добродушный. Его одежда уже была мятой, хотя носил он ее не более пары часов.
– Доброе утро, Брэндон, – приветливо поздоровался Сотерон. Глаза обежали комнату, отметив горящий камин, удобные глубокие кожаные кресла и ища графин и стаканы.
– Доброе утро, Реджи, – ответил Балантайн. – Что тебя заставило посетить меня в субботу утром?
– Давно намеревался повидаться. – Реджи уселся в ближайшее к огню кресло. – Раньше не было подходящего повода. Всегда что‑то мешает. Сплошная суета кругом. Как в улье.
До сих пор Балантайн не обращал особого внимания на болтовню Реджи. Но вдруг, несмотря на дружелюбный тон, генерал уловил нотки напряжения в голосе соседа. Он пришел специально; что‑то его встревожило, и он хочет этим поделиться. Сейчас вернется Макс с мадерой. Не стоит начинать серьезный разговор до тех пор, пока лакей не удалится.
– Понимаю, ты был занят, – сказал Балантайн, поддерживая разговор.
– Да не я, – ответил Реджи. – Эти негодные парни из полиции рыщут повсюду. Питт – так, кажется, его зовут – вползает в комнаты прислуги, нарушая заведенный житейский порядок. Проклятье, как я ненавижу беспорядок в доме! Слуги болтают и шепчутся по углам. Боже всемогущий! Ты же знаешь, как трудно сейчас найти хороших слуг, натренировать их, чтобы они были такими, как ты хочешь, чтобы они знали твои вкусы, умели угодить им… Все это требует довольно много времени. Затем случается чертовски глупое событие вроде этого, и раньше, чем ты успеваешь сообразить, что бы все это значило, они разрушают весь порядок, созданный тобою. Трудно удержать хорошего слугу. Его вдруг посещает мысль улучшить свое положение. Хочет найти хорошую работу у герцога, графа или кого‑нибудь в этом роде. Вбивает себе в голову идею о поездке за границу. Думает, что он плохо устроен, если не может провести лучшее время года в Лондоне, лето – в деревне, а морозную зиму – на юге Франции! Жалкие создания обижаются по самым странным причинам, и прежде чем вы узнаете об этом, они уже уходят от вас. Бог знает почему, в половине случаев они вам не преданы. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать, что они все покинут вас, если этот чертов парень Питт будет задавать им вопросы об их личной жизни, об их морали, вмешиваться и делать предположения.
Его гневный голос наконец затих. Наверное, Сотерон представлял себе грязную зиму, обучение новых слуг и свою неудовлетворенность их действиями, холодные комнаты, подгоревшую еду, неотутюженную одежду.
Балантайн не думал, что события будут разворачиваться подобным образом. И хотя сам он полагал, что не очень ценит личный комфорт, все же ценил собственное спокойствие. Домашняя суета, которую спровоцируют происходящие события, пугала его. Он очень не любил Реджи. Они различались настолько, насколько это только возможно между двумя мужчинами, но он сочувствовал его очевидным страхам, пусть даже необоснованным.
– Не стоит беспокоиться, – небрежно сказал генерал.
В комнату вошел Макс с графином и стаканами, поставил их на столик и ушел, молча закрыв за собой дверь. Реджи сразу же налил себе, не спрашивая разрешения.
– Ты не будешь? – спросил он с вызовом. В его голосе звучала тревога.
– Не сейчас. – Генерал отказался от мадеры – во‑первых, потому, что не любил эту марку вина, и, во‑вторых, потому, что было слишком рано. – Ни одна хорошая служанка не уйдет из‑за того, что ей задали несколько вопросов. Разве что если она уже нашла другое место работы. Кроме того, этот парень, Питт… он довольно хорошо воспитан. Никто из моих домочадцев не жаловался.
– Ради бога, Брэндон! Если бы они действительно пожаловались, ты бы даже не узнал об этом. – Реджи потерял терпение. – Огаста управляет твоим домом, как военным подразделением. Никогда не встречал столь эффективного управляющего. Она не скажет тебе, даже если весь мир перевернется! Она возьмет всю заботу об этом на свои плечи, а ты получишь свой обед точно вовремя.
Балантайн обиделся, уловив некий намек на то, что он является бесполезным придатком в своем доме. Но вспомнил, что сосед чем‑то напуган, и решил не обращать внимания на его слова.
– Маловероятно, что кто‑нибудь уйдет сейчас, – пожал он плечами. – Для полиции это будет доказательством их вины и, без сомнения, усложнит жизнь. Слуге удобней оставаться здесь и спокойно пережить нынешнюю суматоху.
Странно, что даже безупречная логика не успокоила Реджи. Погрузившись в кресло, он нахохлился, сердито уставился на свой стакан и мрачно констатировал:
– Плохо дело. Ни минуты не сомневаюсь, что они не найдут того, кто это совершил. Пустая трата времени. Все, что они сделают, – распустят множество сплетен и слухов. Могут причинить нам массу вреда, ты понимаешь, Брэндон? Нехорошо, когда полиция шныряет вокруг. Люди начнут думать, что в этом районе…
Балантайн понимал эту точку зрения, но был склонен думать, что Реджи сильно преувеличивает.
– Могу поспорить на любую сумму, что Карлтон согласился бы, – быстро проговорил Реджи, повысив тон. – Выше подозрений, как ты знаешь, может быть только жена Цезаря.
Пожалуй, в его словах была доля истины. Генерал нахмурился и смотрел на соседа сквозь щелочки глаз. Тот налил себе другой стакан, и, если только Балантайн не ошибается, это был уже не второй и даже не третий стакан за сегодняшнее утро. Почему он так напуган?
– Что говорит Карлтон? – спросил Реджи настойчиво.
– Не общался с ним, – честно признался Балантайн.
– Было бы хорошо, если бы пообщался. – Реджи попытался улыбнуться и не смог. Получилась гримаса, более похожая на оскал, нежели на обычную улыбку. – Я мог бы и сам поговорить, но ты знаешь его лучше, чем я. Он, может быть, сумеет убедить полицейских, достучаться до их здравого смысла. Они никогда не найдут виновную женщину, нет никаких шансов, дьявол их побери! Возможно, это какая‑то из служанок, которая давно уже укатила куда‑нибудь подальше. Не захотела жить в этих местах после подобного.
– Полиция об этом подумала, – ответил Балантайн. – Мы не уволили ни одной служанки, и ни одна не ушла сама за последние пару лет, а у тебя? – Вдруг одно воспоминание вспыхнуло в его голове, он стал смутно что‑то понимать. Ситуация постепенно прояснялась. – Сколько времени прошло с тех пор, как умерла Долли? – спросил он напрямик.
Кровь отхлынула от лица Реджи. Его кожа стала серой, капли пота выступили на лбу. Генерал подумал, что он сейчас упадет в обморок.
– Тот ребенок, из‑за которого она умерла, был твоим?
Реджи открыл рот, как рыба, вытащенная из воды, и молча его закрыл. Он не мог придумать никакой правдоподобной лжи.
– Думаю, это было больше двух лет назад, – продолжал Балантайн.
– Именно так. – Реджи наконец‑то смог говорить, губы его пересохли. – Именно так. Четыре года. Невозможно связать одно событие с другим. Но ты же знаешь, каковы люди… Как говорится: «Единожды солгавший, кто тебе поверит?» Поэтому они подумают… – Он окончательно запутался и налил еще стакан мадеры.
Уже не стоило вытягивать из него причину прихода. Правда была слишком очевидной. Он хотел, чтобы полиция ушла из их района, потому что боялся болтливых слуг. Бедняга!
– Я полагаю, они вскоре сами прекратят это дело. – Балантайн чувствовал негодование и сожаление. – Когда представится возможность, я поинтересуюсь, что Карлтон думает обо всем этом. Вряд ли этот парень, Питт, будет тратить на наш район больше времени, чем он тратит на дела в грязных закоулках. Не особенно выгодно для его карьеры.
– Действительно, – Реджи заметно повеселел. – Но я не думаю, что стоит указывать ему на это. – Его речь стала невнятной. – Однако побеседуй с Карлтоном. Он должен знать нужных людей. Несколько слов в нужном месте помогли бы закрыть это дело побыстрее. Это избавит нас от грязных сплетен и поможет сэкономить общественные деньги. Пустая трата времени. – Он встал, слегка покачиваясь. – Спасибо, старина. Думаю, ты меня понимаешь.

Кристина не пришла на ланч, а Брэнди проводил эту неделю с друзьями в деревне. За столом, кроме Балантайна, была только Огаста.
– Кристине не лучше? – спросил он с беспокойством. – Почему бы не позвать врача? Позволь Фредди осмотреть ее, если Мередит не сможет прийти.
– Ни к чему, – ответила Огаста, протягивая руку за куском лосося. – Это всего лишь простуда. Кухарка приготовила ей еду. Возьми себе рыбы. Этого лосося Брэнди поймал в Кумберленде в прошлые выходные. Очень хорош. Тебе нравится?
Генерал попробовал рыбу:
– Чудесно. Ты уверена, что ничего плохого? Она лежит уже довольно долго.
– Вполне уверена. Если она проведет несколько дней в постели, это не причинит ей вреда. Она устала. Слишком много вечеринок в последнее время. Это напомнило мне… Ты не забыл, что мы обедаем у Кэмпбеллов сегодня вечером?
Генерал и впрямь забыл. Во всяком случае, не худший вариант. Гарсон Кэмпбелл – приятный человек с хорошим чувством юмора, слегка циничный. Его супруга Мэрайя – вполне здравомыслящая женщина. Он почти никогда не видел ее вовлеченной в сплетни или бесконечный флирт, на что многие женщины тратят всю свою энергию и эмоции.
– Реджи Сотерон приходил сюда утром? – спросила Огаста.
– Да.
– Что он хотел?
– Ничего особенного. Несколько обеспокоен тем, что полиция расстраивает слуг своими вопросами и инсинуациями.
– Расстраивает слуг? – недоверчиво сказала Огаста.
Генерал удивленно посмотрел на супругу, подняв вилку с нацепленным на нее лососем:
– Да. Почему бы нет?
– Не смеши людей, Брэндон. Реджи никогда не давал себе труда побеспокоиться о слугах, своих или чужих. Он хотел, чтоб ты что‑то сделал для него?
Балантайн довольно неестественно засмеялся.
– Что заставляет тебя думать, будто он намеревался о чем‑то меня просить?
– Не мадеру же твою он пришел сюда пить. Ты всегда даешь ему самую плохую, и он знает это. Что он хочет?
– Он предложил мне поговорить с Робертом Карлтоном, чтобы узнать, не может ли тот убедить полицию закрыть это дело. В любом случае они никогда не отыщут виновного. Самое большее, чего они могут добиться, – это зря потратить время и дать повод для сплетен. Он, возможно, прав.
– Он прав, – резко ответила Огаста. – Но я сомневаюсь, что это и есть причина его беспокойства. И я буду удивлена, если этот молодой человек… Питт, кажется, его зовут?.. позволит этому делу заглохнуть прежде, чем он его тщательно расследует. Но ты, если хочешь, можешь попытаться, используя все возможные средства. Только не позволяй Реджи делать из себя дурака. Это запятнает нас всех. И не ставьте Аделину в неудобное положение. Бедняжка.
– Почему Реджи должен делать из себя дурака? – Балантайн не собирался рассказывать ей о Долли. Благородной женщине не следовало об этом знать.
Огаста вздохнула:
– Иногда, Брэндон, я удивляюсь тебе. Ты прикидываешься болваном, чтобы досадить мне? Реджи хочет, чтобы полиция держалась подальше от его слуг. Почему? Ты должен знать об этом так же хорошо, как и я.
– Я не знаю, о чем ты говоришь.
Ему не хотелось объяснять ей то, что могло бы ее шокировать и причинить боль. Она сочтет это грязным, как в действительности, возможно, и было. Женщины склонны рассматривать обычные человеческие проступки иначе, чем мужчины, так как зачастую эти проступки направлены против них, и без сочувствия, на которое могли бы быть способны мужчины.
Огаста фыркнула и отодвинула от себя пустую тарелку. Принесли пудинг и поставили на стол. Когда они снова остались одни, она смерила мужа холодным взглядом:
– Тогда будет лучше, если я скажу тебе, прежде чем ты сам скажешь невзначай то, что поставит нас всех в глупое положение. Реджи спит со всеми своими горничными и, без сомнения, боится, что полиция выяснит это и предаст дело огласке. Они даже могли бы подумать, что он забредал в чужие владения.
Балантайн был ошеломлен. Она говорит об этом! И так легко!
– Откуда ты знаешь? – спросил он охрипшим голосом.
– Мой дорогой Брэндон, об этом знают все. Никто, конечно, не говорит вслух, но знают все.
– И Аделина?
– Разумеется. Ты что, принимаешь ее за дуру?
– И она… не возражает?
– Этого я не ведаю. Никто ее не спрашивает, а она, естественно, не упоминает об этом.
Это смутило Балантайна. И он не мог придумать ответа, который объяснил бы это смущение. Генерал всегда помнил, что женский ум, как и чувства, работает непостижимым для мужчин образом. Но никогда прежде это знание не воплощалось с такой очевидностью.
Огаста все еще смотрела на него.
– Мне бы хотелось, чтобы нашелся способ удержать полицейского подальше от всех этих дел, только ради Аделины, – продолжала она, – но до сих пор я ничего не придумала. Вот почему это, возможно, неплохая идея – подойти к Роберту Карлтону, выяснить, не может ли он посодействовать тому, чтобы расследование было закрыто, и дело убрали на полку. Теперь оно вряд ли принесет пользу, даже если бедная девушка будет найдена.
– Но должна же быть какая‑то справедливость, – с возмущением сказал генерал. Его чувствам снова был нанесен сильный удар. Как вообще можно так спокойно говорить о ситуации, будто это какая‑то абстракция! Будто речь идет не о детях, хотя бы и мертвых, а возможно, и убитых?
– Действительно, Брэндон, иногда я отчаиваюсь, глядя на тебя, – сказала леди Огаста, передавая ему карамельное варенье. – Ты самый непрактичный человек из всех, кого я когда‑либо знала. Почему военные такие мечтатели?.. Я полагала, что, командуя армией, ты должен быть, по крайней мере, практичным, разве не так? – Она вздохнула. – Но потом я подумала, что из всех занятий война – наиболее идиотское, поэтому военному необязательно быть практичным.
Балантайн смотрел на жену, будто она явилась с другой планеты, будто меняла свое знакомое обличье на неизвестное.
– Естественно, ты не понимаешь войны, – не стал он развивать последнюю тему. – Но даже если справедливость для тебя понятие слишком абстрактное, то как женщина, которая сама рожала детей, ты могла бы им посочувствовать?
Огаста отложила ложку и вилку в сторону и подвинулась навстречу к нему:
– Дети мертвы, и сейчас неважно, родились ли они мертвыми или умерли позднее. Мы им уже не поможем. Их мать переживает трагедию более ужасную, нежели ты можешь себе вообразить. Быть может, такую, какую и я не могу представить. Какой бы женщиной она ни была, она заплатила безмерным горем в этой жизни и будет отвечать перед Богом в последующей. Что еще ты хочешь от нее? Уверяю тебя, до тех пор, пока существуют мужчины и женщины, ее пример не предотвратит ни одного подобного случая. Этот случай лучше похоронить. Мне жалко тех мужчин, которые пришли туда сажать дерево. Если вы сможете убедить Роберта Карлтона, чтобы он использовал свое влияние, и полиция закрыла данное дело, – это будет лучшая работа, которую ты сделаешь за последние годы… Теперь, если ты намерен съесть пудинг, сделай это, пока он не стал холодным. Иначе у тебя будет несварение желудка. Я пойду наверх, посмотрю, как там Кристина. – Она встала и вышла.
Генерал в ответ не проронил ни слова.
После обеда он продолжил работу над своими военными мемуарами. Это единственное дело, в котором он был уверен. Брэндон полагал, что со временем Огаста объяснится. Или же все эти разговоры затеряются в глубинах памяти и перестанут быть важными.
Был лишь ранний вечер, но уже стемнело и похолодало. Макс объявил о приходе Роберта Карлтона. Балантайну всегда очень нравился Роберт. Это был человек, чьи спокойствие, уверенность и достоинство привлекали. Лучший тип англичанина, который следует за военными во все уголки империи, чтобы управлять, чтобы учить цивилизации там, где ее до сих пор не знают. Они участвовали в одних и тех же делах, и Брэндон чувствовал, что у них обоих есть инстинктивное понимание друг друга, как и врожденное чувство долга и справедливости.
В этот вечер Балантайн был особенно рад видеть Карлтона, поскольку на него свалилась масса бумаг. Без помощи мисс Эллисон трудно во всем этом разобраться, да и, по правде говоря, без нее это доставляло меньше удовольствия. Генерал встал, улыбнулся, протянул руку:
– Добрый вечер, Роберт. Входи и согревайся. Здесь лучший камин в доме. Что ты предпочитаешь, виски или херес? Кажется, самое время для этого. – Он бросил взгляд на каминную доску, где стояли часы, вделанные в медный экипаж. Как он ненавидел эту позолоченную бронзу в комнате для приемов, этих толстых херувимчиков вокруг часов! Они даже не показывали правильное время.
– Нет, спасибо. Еще рано.
Балантайн посмотрел на него с удивлением. Затем вгляделся в его лицо. Под глазами Роберта образовались большие черные круги, и весь он был какой‑то отрешенный и опустошенный. Огаста бы это сразу заметила.
– Ради бога, Роберт, пропусти стаканчик. Ты выглядишь так, словно тебе необходимо выпить. Что случилось?
Карлтон стоял у камина и не знал, с чего начать. Балантайн понял, что смутил его, намекнув на личные неприятности, которые Роберт все еще никак не мог изложить. Генерал и сам, в свою очередь, смутился от своей бестактности. Почему он не может быть теплее, понятливее? Он знал, как действовать в критических ситуациях, но зачастую не знал, что при этом говорить.
Между ними повисло молчание, и напряжение все росло.
Карлтон заговорил первым:
– Прошу прощения. Да, я бы выпил виски. Я немного расстроен… – Он замолчал, все еще глядя не на Балантайна, а в огонь камина. – Я тебя задерживаю? Ты должен переодеться к обеду?
– Нет‑нет, у меня достаточно времени. Мы идем к Кэмпбеллам.
– О да, конечно. Мы тоже идем. Забыл.
Балантайн налил две порции виски из графина, который стоял на столике у стены, и передал Роберту. Может быть, Карлтон хотел что‑то обсудить? Не из‑за этого ли он пришел?
– Что‑то стряслось? – спросил он.
– Снова заходил этот полицейский, Питт.
Балантайн открыл было рот, чтобы спросить, не расстроились ли слуги, но понял, что подобные домашние неурядицы вряд ли вызвали бы такие страдания. Он продолжал молчать, ожидая, что Карлтон сам найдет нужные слова, чтобы выразить все, что у него на душе.
Прошло еще несколько минут, и это молчание потребовало огромной выдержки.
– Мне кажется, они подозревают Ефимию, – наконец‑то промолвил Карлтон.
Балантайн был оглушен. Он даже не знал, что сказать. Как они могли заподозрить Ефимию Карлтон? Абсурд какой‑то. Он, должно быть, неверно понял ситуацию. У него мелькнула мысль, что это выгодно Реджи. И тот об этом знает, поэтому так нервничал. Но тут Брэндон вдруг вспомнил, что Реджи просил его пойти к Карлтону, чтобы тот помог прикрыть расследование. Нелепость какая‑то.
– Они не могут ее подозревать, – возразил он. – Это не имеет никакого смысла. Питт обычный полицейский, но он не глуп. Он никогда не стал бы инспектором, если бы выдвигал столь дикие обвинения, как это. Ты, возможно, чего‑то не понял. Да у Ефимии нет никакого повода делать это!
Карлтон продолжал смотреть на огонь в камине, отвернувшись от генерала:
– Нет, Брэндон. Повод как раз имеется. У нее есть любовник.
Для большинства мужчин это не имело большого значения до тех пор, пока дело не предавалось огласке. Но для Карлтона подобное было святотатством, направленным против его дома, его личности. Генерал очень хорошо понимал это. Хотя лично он не мог прочувствовать боли от этой внутренней раны, нанесенной гордости и целомудрию. Если бы Огаста изменила ему, он, прежде всего, был бы удивлен. Да и зол тоже. Но не чувствовал бы боли. По крайней мере, не подал бы виду.
– Сожалею, – сказал он просто.
– Спасибо. – Карлтон принял это сочувствие с той же вежливостью, с какой бы принял комплимент или стакан вина. Но Балантайн видел боль на его помертвевшем лице. – Они полагают, она могла бы избавиться от детей, в случае если ее… ситуация стала бы очевидной.
– Да, конечно. Но наверняка ты бы знал. Я имею в виду… женщина, с которой ты живешь… твоя жена! Если она была беременна…
– Я… особо не расспрашивал ее об этом. – Карлтон произнес это с трудом. Его плечи были опущены, лицо повернуто в сторону. – Я значительно старше ее… Я не… – Он не мог закончить предложение, но его смысл был очевиден.
Балантайн никогда не был деликатным человеком. Не умел понять чувства других людей и меньше всего – чувства Огасты. Вдруг он увидел себя грубым, неотесанным мужланом. Ему стало стыдно за себя. Он вдруг ощутил, как страдает Карлтон. Как могла Ефимия причинить такую невыносимую боль человеку столь чувствительному, столь глубоко ее любящему? Как могла она так вести себя? Но ни его гнев, ни его презрение никак не могли принести Карлтону облегчения.
– Сожалею, – повторил он. – Ты знаешь, кто?
– Нет, это все очень… еще не разглашается. Полиция говорит очень мало, насколько это возможно.
– Ты не знаешь… она… сильно увлечена им?
– Нет, я не знаю.
– Ты не спрашивал?
Карлтон повернулся, и на мгновение выражение крайнего изумления сменило гримасу страдания на его лице.
– Конечно, нет. Я не могу… говорить… с ней об этом. Это было бы… – Он беспомощно развел руками.
– Само собой. – Балантайн сам не знал, почему согласился. Он соглашался для Карлтона, не для себя. Иначе бы у них произошла настоящая ссора. Но генерал понимал, что этот тишайший человек, с которым, как казалось, он имел очень много общего, был абсолютно другим. – Мне ужасно жаль, Роберт. Не знаю, что еще сказать тебе.
В первый раз на лице Карлтона проскользнула едва различимая улыбка.
– Благодарю тебя, Брэндон. Здесь действительно нечего сказать. Я не знаю, почему побеспокоил тебя, но я чувствовал, что должен кому‑то открыться.
– Да… – Балантайну вдруг снова стало сложно подобрать нужные слова. – Да‑да… конечно… Я… э…
Карлтон допил виски и поставил стакан на стол.
– Нужно идти назад домой. Должен успеть приготовиться к обеду. Переодеться. Передай мой привет Огасте. Доброй ночи и еще раз спасибо.
– Доброй ночи. – Генерал шумно выдохнул. Больше сказать было нечего.

Балантайн несколько раз хотел побеседовать об этом с Огастой, но почему‑то не мог заставить себя сделать это. Ему казалось, что это сугубо мужской разговор. Вовлечь в такое щекотливое дело еще одну женщину – значит еще сильнее разбередить рану.
Генерал продолжал думать об этом и в понедельник утром, когда пришла мисс Эллисон, чтобы продолжить работу с его бумагами. Удивительно, но он искренне обрадовался ее приходу. Возможно, это было связано с тем, что она находилась вне круга его семьи и ничего не знала ни о Калландер‑сквер, ни о его огорчениях. К этому можно добавить, что Шарлотта была бодра, вся светилась и не выказывала ни малейшего признака кокетства. С возрастом он все больше находил кокетливых женщин слишком агрессивными.
– Доброе утро, мисс Эллисон. – Балантайн перестал думать о неприятностях и улыбнулся. Шарлотту трудно назвать красоткой, но что‑то в ней было: пышные каштановые волосы, ухоженная кожа, умный взгляд. В противоположность другим женщинам она почти не говорила чепухи. Странно, что мисс Эллисон всего лет на пять старше Кристины, которую мало что интересовало, кроме сплетен, модных фасонов и светских мероприятий.
Генерал сразу же понял, что она ждет его указаний.
– Здесь у меня коробка с письмами, – он вытащил коробку на стол, – от моего деда. Пожалуйста, рассортируйте их на те, которые касаются военной тематики, и на чисто личные.
– Конечно, – она взяла коробку. – Вы хотите, чтобы я разложила их по категориям?
– По категориям? – Он все еще не мог сконцентрироваться на деле.
– Да. Те, которые пришли во время войны с Францией, и те, что были составлены перед битвой при Катр‑Бра и после Ватерлоо, а также написанные в военном госпитале и во время «Ста дней»? Вам не кажется, что они будут тоже интересны?
– Да. Да, пожалуйста, это будет великолепно. – Балантайн наблюдал за тем, как Шарлотта, взяв коробку, прошла в дальний конец комнаты и села за столик около камина.
Она сидела, склонив голову над старыми бумагами, разбирая пожелтевший юношеский почерк. В какой‑то момент Брэндону показалось, что он увидел в ней свою бабушку, как она сидела над этими письмами во время войны с Наполеоном. Молодая женщина с маленьким ребенком. Он никогда не думал о том, как она выглядела. Были ли у нее такие же ямочки на щеках, такая же стройная шея, такие женственные маленькие завитки волос на затылке?
Генерал удивился сам себе. Что за нелепые мысли! Это обычная молодая женщина, интересующаяся старыми письмами, и достаточно грамотная, чтобы их рассортировать.
Шарлотта же, со своей стороны, совершенно не интересовалась генералом. Она забыла о нем, как только прочла первое предложение, написанное круглым почерком, выцветшими от времени чернилами. Воображение унесло ее в страны, которые она никогда не видела. Шарлотта пыталась прочувствовать эмоции, которые описывал молодой солдат. Его ужас при виде настигнутых свинцом товарищей… Его дружбу с хирургом. Его благоговейный трепет при встрече с самим Железным Герцогом. Он знал, что должен скрывать свои чувства. В его письмах встречался юмор, иногда – неосознанный пафос. Было и множество вещей, о которых он не говорил вообще или что‑то недоговаривал. Он совсем ничего не говорил о холоде и голоде, о больных ногах, ранах и страхе, долгом монотонном страхе, а также не писал о внезапной неразберихе и суматохе во время боевых действий.
Шарлотта шла на ланч как во сне. После обеда время пролетело так быстро, что она не успела ни о чем подумать. Было уже темно, когда она вернулась домой. А менее чем через полчаса у дверей показалась карета Эмили. Ее лошади били копытами по замерзшей земле, из ноздрей валил пар, который добавлялся к раннему туману.
– Ну, что? – требовательно спросила она, едва войдя в дом.
Шарлотта мыслями все еще была в Испании и на войне с Францией. Она уставилась на сестру пустым взглядом.
Закрыв дверь за собой, Эмили глубоко вздохнула.
– Что ты узнала у Балантайнов? – настойчиво спросила она. – Я полагаю, ты была там?
– О да, конечно! – Шарлотту вдруг охватило чувство вины. Она поняла, что за шесть дней пребывания на Калландер‑сквер не узнала ничего, что бы могло порадовать Эмили. – Причем много раз, – добавила она. – Я завела хорошие знакомства среди слуг.
– Мне нет дела до слуг! – быстро проговорила Эмили. – Что ты узнала о Кристине? Она в положении? И какие есть основания, чтобы задаваться этим вопросом? Кто отец? Почему Кристина не выйдет замуж, вместо того чтобы пребывать в этой нелепой ситуации? Он уже женат? Или обещал жениться кому‑то еще? – Ее широко открытые глаза блестели. – О! Конечно, он ей не пара! Это любовь! – Но затем ее возбуждение погасло. – Нет. Это не так. Только не Кристина. – Она вздохнула. – Шарлотта, ты совсем ничего не узнала? – Сестра выглядела такой разочарованной и обиженной, что Шарлотте стало ее действительно жалко.
– Я обещаю попытаться завтра. Но Кристина лежит в постели с тех пор, как я туда прихожу. Говорят, у нее простуда, но они не вызывали врача…
– Кто это «они»? – спросила Эмили, снова оживившись.
– Служанки, конечно. Ведь леди Огаста со мной не разговаривает, разве что вежливо здоровается, а генерал не говорит ни о чем ином, кроме как о своих бумагах. Но слуги очень любопытны, ты же знаешь. Они не будут обсуждать вопрос, если примут его за сплетню; но если замаскировать вопрос под что‑то, что не выглядит как сплетня, они расскажут тебе все, что знают об этом, и даже поделятся подозрениями.
– Ну, и что же они подозревают? – спросила Эмили, горя желанием узнать подробности. – Ради бога, говори скорее, пока я не взорвалась от нетерпения.
– Они считают, что полиция никогда не выяснит правду, и в действительности даже не будет прилагать никаких усилий, чтобы попытаться выяснить. Кем бы ни оказались виновники. Но один из них, без сомнения, джентльмен, а полиции не позволят передать дело в суд. Лично я считаю это неправильным, но боюсь, они знают это на своем горьком личном опыте.
– Какой джентльмен? – Эмили едва сдерживалась. От раздражения она стиснула зубы, и ее слова были едва различимы.
– Сколько слуг, столько и предположений на этот счет, – честно ответила Шарлотта. – К тому же встречаются весьма противоречивые мнения. Одна из девушек считает, что это не может быть молодой Брэндон Балантайн, потому что он никогда не приставал к ней. Хотя кухарка уверила меня, что у него определенно была такая возможность. Другая девушка абсолютно уверена, что это он, – причем по той же причине. Он и на нее не покушался, поэтому у него непременно есть какая‑то ужасная тайна…
– Верно! Ефимия Карлтон! – воскликнула Эмили, однако эта версия ее не удовлетворила. – Почему‑то я сомневаюсь, что это она. Возможно, потому, что она мне нравится. Боюсь, я не создана для детективной работы. Но в скором времени представится удобная возможность снова к ним заглянуть. Так, чтобы не казалось, будто я слишком уж навязываюсь к ним в гости. – Она снова вздохнула. – Шарлотта, ты должна поработать получше. А ты даже не пытаешься. Как вообще ты можешь считать войну, которая закончилась в тысяча восемьсот четырнадцатом году, событием более интересным, чем убийство, которое случилось недавно?
– В тысяча восемьсот пятнадцатом, – машинально поправила Шарлотта. – И мы еще точно не знаем, убийство ли это.
– Не будь такой придирчивой! Разве такие тонкости имеют значение? Это, конечно, потрясающий скандал! Кто, кроме тебя, может говорить об этих ужасных войнах? Соберись, пожалуйста, с мыслями и используй свой ум наилучшим образом!
– Я попытаюсь, обещаю. Попытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы увидеться с Кристиной и, если это возможно, узнать, кто ее любовник и почему она не выходит за него замуж. Но только если получится.
– Спасибо. – Эмили приняла смиренный вид человека, который решил простить ближнему все обиды. – Может, выпадет шанс поговорить с другими слугами в районе. И если такой случай представится, ты должна быть готова им воспользоваться.
Шарлотту так и подмывало сказать младшей сестре, чтобы та не очень‑то командовала. Но, приняв во внимание страстное желание Эмили разобраться в этом деле, ибо жизнь ее была скучна, а посещаемые светские приемы – бесцельны, она просто согласилась сделать все от нее зависящее, ничего не упуская из виду.
Когда Питт вернулся с работы, Эмили уже уходила. На ее лице сияла довольная улыбка.
– Она выглядит как кошка, которая увидела канарейку, вылетевшую из клетки, – заметил Томас, едва дверь за Эмили закрылась.
– У нее все прекрасно, – уклончиво сказала Шарлотта.
– Несомненно, – согласился Томас. – Кошка в отличном здравии. Кто несчастная канарейка на этот раз?
– Это нечестно! – Шарлотта колебалась, стоит ли ему пересказывать разговор с сестрой. Муж уже знал, что она помогает генералу Балантайну, работая у него в качестве секретаря. К подобному делу Шарлотта имела давний интерес, но отец не разрешал ей этим заниматься. Питт даже не подозревал о ее планах относительно событий на Калландер‑сквер. Также он был не в курсе, что Эмили забыла о своем обещании прекратить деятельность, связанную с расследованием. – Ей просто доставляет удовольствие сплетничать, – закончила Шарлотта. Возможно, супруг удовлетворится таким объяснением и не придется говорить неправду.
– О ком? – спросил Томас.
– Что ты имеешь в виду?
– Да ладно тебе, Шарлотта. – Он положил руку ей на плечо и развернул жену лицом к себе.
Его нежность и сила до сих пор приводили ее в трепет. Она прижалась к Томасу и подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Шарлотта искренне любила мужа и хотела, чтобы он знал это. Но была в ее действиях и маленькая хитрость: она пыталась отвлечь его от вопросов.
Однако не тут‑то было. Пару секунд спустя он отстранился от нее.
– Милая, что делает Эмили на Калландер‑сквер? – повторил он. – И еще один вопрос, более важный: чем там занимаешься ты, кроме того, что сортируешь бумаги для генерала Балантайна?
Шарлотта собиралась соврать, но, как Эмили и говорила, она не умела этого делать. Поэтому пришлось сделать стратегическое отступление:
– Эмили давно уже не бывала на Калландер‑сквер. Если бывать там часто, то станет очевидной цель ее прихода. Она попросила меня узнать что‑нибудь о Кристине Балантайн. Разумеется, я ничего не узнала. Она лежит в постели с простудой, я даже ни разу ее не видела. Эмили убедила меня, что я должна приложить все усилия, чтобы хотя бы выяснить, кто ее любовник и почему она не выходит за него замуж, а просто спит с ним.
– Шарлотта? – Томас нахмурился, но в его глазах была смешинка.
– Да? – с невинным видом спросила она.
– Почему вы с сестрой думаете, что у Кристины есть любовник?
Она поняла, что уступила ему. Томас ждал ответа, и теперь не было никакой надежды увернуться от его вопросов. Оставалось лишь врать, но она этого не умела.
– Эмили узнала и сказала мне. Кристина думает, что она, возможно, в положении. Из этого, естественно, следует, что у нее есть любовник.
Питт пристально смотрел на нее, и она понятия не имела, о чем он думает. Его глаза расширились, брови поползли вверх. У него был самый ясный и проницательный взгляд из всех, что ей доводилось встречать. Шарлотта чувствовала, что он смотрит внутрь ее мозга, копается там. И вдруг его настроение резко изменилось.
– Не ожидал от Эмили такой предприимчивости! – В голосе Томаса прозвучало восхищение, и она подумала, что этот факт его позабавил. – Это объясняет, почему леди Огаста не позволила мне встретиться с Кристиной, – продолжил он. – Это и есть самый интересный вопрос: почему бы просто не выйти замуж, хоть и немного поспешно? – Выражение заинтересованности улетучилось с его лица. – Шарлотта, ты должна сказать генералу Балантайну, что больше не сможешь помогать ему.
Она пришла в ужас.
– О нет! Я не могу оставить работу! Я сделала только половину!
– Шарлотта, если они что‑то скрывают…
– Это неопасно! – быстро проговорила она. – Я не задаю никаких вопросов. Я только слушаю, что говорят слуги во время обеда. Я не похожа на Эмили. Я буду держать себя очень скромно…
Томас расхохотался.
– Дорогая, ты совсем не похожа на Эмили. Она – образец скромности по сравнению с тобой. Итак, ты извинишься, скажешь, что нехорошо себя чувствуешь или твоя мама…
– Нет! Что они мне могут сделать? Я не из их общества, они даже не воспринимают меня как личность. Они не могут меня ни в чем подозревать. Я буду только слушать, обещаю. – Другая мысль мелькнула в ее голове, и она выложила на стол свой козырь: – Если я уйду сейчас, они могут удивиться и приложат все усилия, чтобы вычислить, кто я такая. – Шарлотта была достаточно тактичной, чтобы не напоминать ему о том, насколько это опасно для его карьеры. Ее слова все равно бы его не удержали. – Лучшее, что можно сделать, – продолжала она, – это продолжать работать как обычно, и тогда никто ничего не подумает. – Шарлотта сладко улыбнулась, уверенная в правильности сказанного.
Питт еще колебался, взвешивая все «за» и «против».
– Ты дашь мне обещание, что не будешь задавать никаких вопросов? – спросил он наконец.
Шарлотта была не уверена, что сможет выполнить это обещание, но все‑таки сказала:
– Хорошо. Я буду только слушать. Обещаю тебе, даю слово. – Она встала и поцеловала Томаса.
Он отнесся к ее словам с сомнением, но попытался уверить себя, что жена намерена выполнить свое обещание.

Шарлотте было трудно сдержать слово. Уже следующий день предоставил ей множество возможностей задавать вопросы, ненавязчивые, не кажущиеся подозрительными, – всего лишь как проявление сочувствия. И тем не менее нужно выполнять обещание, данное Эмили. Шанс сделать что‑то для сестры выпал во время ланча. Когда одна из служанок пожаловалась на усталость от множества поручений, которые навалились на нее все одновременно, Шарлотта, чтобы хоть немного помочь бедняжке, вызвалась отнести на верхний этаж Кристине поднос с едой.
– Вы не обязаны это делать, мисс, – возразила девушка, но в ее глазах промелькнула надежда.
– Ерунда! – Шарлотта подалась вперед и выхватила поднос из ее рук, – это не составит никакого труда, а мой ланч еще слишком горяч, чтобы есть его сейчас.
– Спасибо, мисс. Только следите за тем, чтобы хозяйка вас не заметила.
– Не бойся, – ободряюще сказал чистильщик сапог. – Она сама за ланчем. Не выйдет из‑за стола, пока генерал не слопает свой пудинг горячим. Его зверски пучит от холодного, он тогда становится ужасно злым.
Шарлотта поблагодарила его и поспешила наверх, пока слуги не передумали. На лестничной площадке она остановила девочку, помощницу служанки, и спросила, где расположена комната Кристины. Затем постучала в дверь молодой леди и почти сразу вошла внутрь. Комната была похожа на ту, в которой Шарлотта когда‑то жила на Кейтер‑стрит в доме родителей. Немного больших размеров и, возможно, обставлена подороже. В какой‑то момент Шарлотта вспомнила свое девичество. Это было приятное воспоминание, но она была рада, что это только воспоминание. Она вполне счастлива сейчас, и сегодняшнее счастье абсолютно отличалось от всего, о чем она когда‑то мечтала; оно более глубокое и полноценное. Шарлотта посмотрела на сидящую в кровати Кристину, чьи темные волосы рассыпались по плечам. На маленьком милом личике появилось удивленное выражение. О каком счастье мечтала эта молодая леди и с кем? Девичьи мечты могут быть такими невинными и такими глупыми…
– Кто вы? – спросила Кристина раздраженно.
– Шарлотта Эллисон, – она вовремя вспомнила, что в этом доме ее знают под девичьей фамилией. – Я помогаю генералу Балантайну с секретарской работой. Поскольку ваша горничная вынуждена делать три дела одновременно, я принесла вам ланч, чтобы помочь ей. Надеюсь, вы чувствуете себя получше. – Говоря это, она рассматривала девушку, пытаясь вести себя так, чтобы ее внимание казалось простой вежливостью. Кристина выглядела отлично, по крайней мере внешне. Свежий цвет лица, ясный взгляд; к тому же она не страдала отечностью носа и щек, свойственных простуженным людям.
– Благодарю вас, – холодно ответила Кристина. Затем вспомнила о своем состоянии. – Сегодня я чувствую себя лучше, но, к сожалению, болезнь уходит, а затем снова возвращается.
– Сочувствую. – Шарлотта аккуратно поставила поднос. – Полагаю, это влияние погоды.
– Возможно. С вашей стороны было очень любезно принести ланч мне в комнату. Мне больше ничего не нужно. Благодарю вас, можете идти.
Шарлотта почувствовала, как внутри ее все закипает. Она терпеть не могла покровительственный тон, он всегда вызывал у нее сильное раздражение. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять себя в руки.
– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она. – Я действительно надеюсь, что вы скоро выздоровеете. Понимаю, как это ужасно – находиться в кровати так долго, очень много событий проходит мимо. Особенно болезненно ощущается это в обществе. Ты вдруг осознаешь, как быстро оно тебя забывает. – И, довольная своим прощальным «выстрелом», Шарлотта выплыла из комнаты, закрыв за собой дверь с финальным щелчком замка.
Спустившись вниз, она немного остыла, расслабилась и подумала о том, что Эмили в подобной ситуации очаровывала бы, лицемерила, сдерживалась – и сохранила бы друга. Вместо этого Шарлотта, определенно, стала врагом Кристины. Но затем она поняла, что ей никогда не нравилась Кристина, так что в один момент она завершила то, что неизбежно случилось бы со временем.
После обеда все пошло не так, как обычно. Горничная плохо себя чувствовала, и Шарлотту попросили в качестве любезности зайти к Сотеронам, соседям Балантайнов. Она с готовностью согласилась. Еще одна отличная возможность что‑то разузнать! Таким образом она оказалась на кухне у Сотеронов, где познакомилась с Джемаймой Вагонер, гувернанткой. Та сразу же ей понравилась. Молодая женщина почувствовала искренность этой девушки и еще нечто такое, что она не могла выразить открыто, поскольку находилась в зависимом положении, но что Шарлотта прочитала в ее больших серых глазах.
– Не хотите ли чаю, мисс Эллисон? – предложила Джемайма. – Сейчас как раз время чаепития, у нас все готово. Я вас приглашаю.
– Спасибо, мне не помешает отдохнуть, – сразу же согласилась Шарлотта.
Генерал может и подождать. Он наверняка тоже прервется на чай. Если Балантайн предложит ей еще чаю по возвращении, придется согласиться, даже если вода польется из ушей. Но это вряд ли – генерал редко помнит о таких вещах. Он думает лишь о своих бумагах и слишком вовлечен в пыл сражений. Где уж тут вспомнить о чае!
Через несколько минут они с Джемаймой сидели вдвоем в комнате гувернантки, пили чай и закусывали сэндвичами.
– Вы действительно помогаете генералу Балантайну с его военными историями? – спросила новая знакомая. – Никогда не знаешь, правдивы эти разговоры или нет.
– Это уж точно, – согласилась Шарлотта. – Я и сама не могу поверить даже после недели работы! Но тем не менее это правда.
– Вам это нравится? – Джемайма спросила таким тоном, словно не сомневалась в положительном ответе.
– О да, мне нравится. Это очень интересно. Особенно старые письма, письма солдат. Они настолько другие – мы с трудом можем вообразить! А вот письма от жен и возлюбленных в этом плане мало изменились. Все то же беспокойство, любовь, болезни, дети, ссоры, скандалы… – Шарлотта немного приукрашивала, но очень хотелось перевести разговор на Калландер‑сквер, а она чувствовала, что Джемайма не тот человек, который легко повторяет чужие сплетни.
– Мне кажется, скандалы остаются теми же, – задумчиво проговорила Джемайма, глядя на круговорот чаинок в своей чашке и слегка их помешивая. – Обычно это спекуляции на чьих‑то глупостях или проступках.
Шарлотта открыла было рот, чтобы акцентироваться на сказанном и заговорить о Калландер‑сквер, но вдруг поняла, что не хочет этого делать. Джемайма высказала мысли Шарлотты. Это были грехи и проступки других людей, сохраненные в памяти. Их искажают, преувеличивают и постоянно смакуют.
Шарлотта сказала об этом вслух и, увидев в глазах Джемаймы проблеск симпатии, почувствовала ответную приязнь.
– Скольких детей вы обучаете? – спросила она.
– Большую часть времени у меня только три девочки, но трижды в неделю приходят Виктория и Мэри Кэмпбелл. Вы знаете Кэмпбеллов? Они живут на другой стороне площади. – Она изобразила на лице улыбку. – До мистера Кэмпбелла мне особо нет дела. Он иногда бывает очень остроумен, но в его шутках чувствуется какая‑то безнадежность, словно он изо всех сил пытается быть смешным и знает, что в итоге это бесполезно. Я нахожу это скучным и немного пугающим. – Она посмотрела на Шарлотту, чтобы узнать, поняла ли та.
– Меня тоже пугает цинизм. Можно высмеивать что угодно, но нельзя отнимать у людей надежду. А как насчет миссис Кэмпбелл? Она такая же, как и ее супруг?
– О нет. Она абсолютно другая. Тихая и знающая. В действительности это лучшая мать из всех, на кого мне доводилось работать. Она не балует детей, не безразлична к ним и не строга сверх меры. Думаю, она очень сильная женщина. – Последнее было высказано после некоторых раздумий.
Несколько минут они разговаривали о других людях из этого района, немного о Балантайнах и о работе Шарлотты. Шарлотта узнала, что Джемайма видела молодого Брэндона Балантайна два или три раза, и по слегка изменившемуся цвету лица собеседницы сделала вывод, что та находит его довольно привлекательным, хотя, конечно, и не говорит об этом. Не гувернантке судить о сыновьях генерала и внуках герцога.
Они закончили пить чай, когда дверь распахнулась и в комнату вошла весьма симпатичная горничная. Ее лицо исказилось от гнева, униформа была в беспорядке.
– Однажды я залеплю ему хорошую пощечину, и будет за что! – яростно сказала она. – Я не удержусь, клянусь вам! – Затем она увидела постороннюю даму. – О, извините, мисс. Я вас не заметила. Прошу прощения.
– Все нормально, – с легкостью сказала Шарлотта, сразу забыв о данном мужу обещании. – Кто‑то позволил себе вольности?
– Вольности! Я бы сказала…
– Мэри Энн, – Джемайма нарушила возникшую неловкость. – Это мисс Эллисон, которая помогает генералу Балантайну из соседнего дома сортировать его бумаги.
Мэри Энн вежливо наклонила голову. Как служащая, Шарлотта не была удостоена реверанса.
– Полагаю, вы уже выпили чай, – она бросила взгляд на чайник. – Наверное, на кухне еще осталось для меня. – Девушка вышла, одергивая юбку сзади, все еще недовольная тем, как та на ней сидит.
– Наверное, было бы здорово, если бы она влепила ему хорошую пощечину, со всей силы, – сказала Шарлотта, когда дверь закрылась. – Иногда трудно выразить свое мнение более доходчиво.
– Влепить пощечину? Ему? – Джемайма засмеялась, слегка опустив уголки губ. – Мистер Сотерон весьма недурно воспитан, но не сможет хорошо относиться к горничной, которая бьет его по лицу.
– Мистер Сотерон! – Шарлотта попыталась скрыть свое удивление и свой триумф. Теперь у нее есть хорошая новость для Эмили. При этом она совсем не задавала вопросов. Ну, может быть, один вопросик, и тот случайно.
Она поняла, что Джемайма пожалела о том, что распустила язык.
– Я не должна была говорить это, – смутилась та. – Я только сделала предположение, основанное на слухах. Не нужно преждевременных выводов. Может, Мэри Энн преувеличила?
– Но она действительно чем‑то рассержена, – осторожно высказалась Шарлотта. – Хотя, вероятно, мы не должны заходить слишком далеко в наших предположениях. Полагаю, с вами никогда не происходило… – Она специально оставила свой вопрос незавершенным.
К ее удивлению, Джемайма перестала смеяться.
– Ну, один или два раза он намеревался… но я увильнула. Он выглядел расстроенным. Если позволить однажды какую‑нибудь фамильярность, пути назад уже не будет. И тогда придется уходить с работы. – Она вопросительно подняла брови и поглядела на Шарлотту, поняла ли та, что она имела в виду.
– О да, – согласилась Шарлотта, хотя могла лишь предположить, что именно недоговаривает Джемайма. Она чувствовала большую симпатию к этой девушке, которой приходилось жить и работать в чужих домах, подвергая себя риску быть оскорбленной.
Шарлотта еще немного посидела с ней, затем извинилась и вернулась к генералу Балантайну. Тот, к ее изумлению, мерил шагами библиотеку в ожидании ее прихода. Сначала она решила, что он собирается ругать ее за отсутствие, но его гнев тут же испарился, он удовлетворился упреком и был готов продолжать работу.

Питт вернулся домой поздно в этот вечер, и у Шарлотты не было возможности рассказать ему то, что она узнала, а на следующее утро он рано ушел. Шарлотта прибыла на Калландер‑сквер, готовая приступить к своим обязанностям. И снова ей представился случай посетить еще один дом в этом районе. Она с готовностью согласилась. Таким образом, девушка оказалась в особняке Доранов, в комнате для приемов, заставленной разными предметами, держа в руке букет сухих зимних цветов для Джорджианы.
Хозяйка дома была вся в дымчатом шифоне и в искусственных цветах. Она лежала на шезлонге, закинув руку за голову. Джорджиана была такая худая, костлявая и бледная, что, если бы не блестящие глаза, она напомнила бы Шарлотте художественно исполненный скелет, завернутый в саван и цветы, Волшебницу Шалот из стихотворения Альфреда Теннисона, через двадцать лет. Эта мысль ее развеселила, она даже хмыкнула. С большим трудом ей удалось справиться с собой и загнать смешок внутрь. Но Шарлотта все еще чувствовала, как смех кипит внутри ее. Она никогда не могла полностью подавить в себе веселость.
Джорджиана пристально посмотрела на посетительницу:
– Как вы сказали? Кто вы?
– Шарлотта Эллисон, миссис Дафф. Леди Огаста хотела, чтобы я принесла вам вот эти цветы. Они, как мне сказали, великолепно подходят для дома… Очень тонкий запах. – Она передала букет маленькой высохшей лапке, сверкающей множеством ювелирных украшений.
– Чепуха, – Джорджиана поднесла цветы к носу. – Они пахнут пылью. Тем не менее очень любезно со стороны Огасты прислать их. Не сомневаюсь, она думает, что они подойдут Летиции. И я скажу, что она права.
Шарлотта не могла удержаться от разглядывания вельветовых и плюшевых роз, которыми был украшен диван, подушечки и сама Джорджиана.
Маленькие, острые, светящиеся, как бриллианты, глазки хозяйки перехватили ее взгляд.
– В отличие от других людей, – сказала она просто, – я люблю красоту. Я очень чувствительна. Понимаете, я страдаю, и цветы мне очень помогают.
– Я уверена, они прекрасно помогают. – Шарлотта не могла придумать ничего более существенного, что можно было бы добавить к этому высказыванию. Она чувствовала себя неуютно, стоя в центре комнаты, и не знала, то ли остаться, то ли извиниться и откланяться.
Джорджиана посмотрела на нее с любопытством.
– Вы не похожи на служанку. Как вы представились, когда пришли?
– Я помогаю генералу Балантайну с его военными мемуарами.
– Отвратительно! Зачем молодой женщине вроде вас военные мемуары? Полагаю, дело в деньгах?
– Я нахожу это весьма интересным. – Шарлотта не считала нужным увиливать от ответа или скрывать свои чувства. – Я считаю, что мы все должны знать историю нашей страны и помнить о тех жертвах, что были принесены ради ее блага.
Глазки Джорджианы сузились.
– Вы довольно оригинальное создание. Пожалуйста, либо сядьте, либо уходите. Вы такая высокая – чтобы смотреть на вас, мне приходится задирать голову, и у меня болит шея. Я очень нежная.
Шарлотте хотелось остаться, но она знала, что генерал ее ждет, чтобы продолжить работу. Эта работа – большая честь для нее, но она может легко ее потерять, если будет злоупотреблять его терпением.
– Спасибо, миссис Дафф, – сдержанно поблагодарила она, – но мне пора возвращаться. Было очень приятно с вами пообщаться.
– Приходите снова. С вами очень интересно. – Джорджиана откинулась назад, чтобы получше ее разглядеть. – Не знаю, куда катится мир. Передайте Огасте мои благодарности. Не говорите, что цветы мне не понравились и что они пахнут, как нежилой дом.
– Конечно, не скажу. – С этими словами Шарлотта покинула комнату, а Джорджиана продолжала пристально смотреть на закрывшуюся дверь.
Балантайн ожидал ее в библиотеке.
– Джорджиана задержала вас своими разговорами? – улыбнулся он. Впервые она увидела улыбку на его лице. – Бедное старое создание. Жить с Летицией нелегко. Я иногда думаю, что ее рассудок слегка помутился, после того как ее покинула Елена.
– Елена? – Шарлотта не могла припомнить это имя, хотя ей казалось, что Эмили упоминала его.
– Дочка Летиции, – пояснил Балантайн. – Бедная девочка сбежала с кем‑то пару лет назад. Так и не узнали с кем. Бедная Летиция после этого сошла с ума. С тех пор она никогда не упоминает имя Елены и делает вид, что у нее не было детей. Ее муж умер несколько лет назад, и у нее больше никого не осталось. Поэтому Джорджиана стала жить с ней.
– Как грустно. – Шарлотта подумала об утрате, и ее воображение моментально нарисовало одиночество, любовь Елены, вспыхнувшее влечение и неизбывное чувство утраты с той поры. – Она ни разу не писала матери?
– Нет, насколько я знаю. К тому же Летиция обожала Росса, и это только усугубило ситуацию.
– Кто такой Росс?
– Алан Росс. Он любил Елену. Мы все считали, что их женитьба – дело времени. Теперь‑то ясно, о какой ерунде мы болтали! – Генерал снова сел за стол, и Шарлотта увидела в его глазах легкое беспокойство. – Он так и не смог оправиться, – добавил генерал.
Девушка хотела что‑то сказать, но на ум приходили сплошные банальности.
– Мы так редко по‑настоящему знаем, что чувствует другой человек, – сказала она, возвращаясь к бумагам. – Здесь есть дневники вашего дяди. Хотите, чтобы я подобрала страницы, которые относятся к военным событиям?
– Что?
Она повторила вопрос, подняв книги так, чтобы он их увидел.
– Да‑да, будьте добры… Вы очень хороший помощник, мисс Эллисон… – Генерал смутился.
Шарлотта улыбнулась и быстро отвернулась.
– Я очень рада. И я уверяю вас, мне это очень интересно. – Она тут же открыла ближайшую книгу и, склонившись, углубилась в чтение.
Ровно в пять часов Шарлотта закрыла книгу и пожелала генералу доброй ночи. Затем попросила Макса вызвать для нее экипаж. Водителю она дала адрес Эмили. Шарлотта ехала через вечерний Лондон под цоканье лошадиных подков. Новости так и крутились у нее на кончике языка.

Глава 6

До Рождества осталось менее двух недель, когда Огаста решила, что дело Кристины и Макса должно быть разрешено в ближайшее время. Она не могла позволить, чтобы рождественские праздники дочь провела в постели. Но до того, как она «оправится после болезни», Макс должен покинуть этот дом. Огаста связалась с родственниками в Стирлингшире, и место для него была подготовлено. Ему ничего не оставалось, кроме как принять неизбежное и спокойно уехать. Огаста уже тайно навела справки о его возможной замене. Будет трудно найти столь же компетентного или хотя бы симпатичного мужчину. Он должен быть подходящей парой для Перси, другого лакея. Слуги обычно приходят парами. Но это уже другая задача, решение которой можно отложить на будущее.
С намерением информировать Макса о неминуемом отъезде Огаста послала за ним, чтобы он прислуживал ей в комнате для утренних приемов. Она еще ничего не говорила генералу об этом, но будет еще достаточно времени, когда вся предварительная работа закончится. И так как муж настойчиво просил ее избавиться от Макса уже несколько месяцев, то он, без сомнения, будет доволен.
Макс вошел и тихо закрыл дверь за собой.
– Да, миледи?
– Доброе утро, Макс.
– Доброе утро, миледи.
– Я закончила приготовления, связанные с твоим переездом в Стирлингшир. Ты поедешь к лорду и леди Фортеслайн. Она моя кузина, тамошняя обстановка подобна здешней. Хотя там, возможно, и не будет таких же развлечений, как в Лондоне. Однако из всех возможных неприятностей ты получаешь наилучшую.
– Я обдумал ваше предложение, миледи. – На лице Макса появилась легкая самодовольная ухмылка. Огаста недоумевала, как Кристина могла находить его привлекательным, как она могла позволить ему целовать и трогать себя. Сама эта мысль вызывала отвращение.
– Неужели? – холодно сказала она.
– Да, миледи. Я не желаю ехать ни в Стирлингшир, ни в любую другую часть Шотландии.
Она слегка приподняла брови.
– К сожалению, мне совершенно безразлично, желаешь ты ехать или не желаешь. Тебе придется с этим смириться.
– Думаю, что нет, миледи. Я бы предпочел остаться в Лондоне. Калландер‑сквер полностью меня устраивает.
– Смею сказать, что это невозможно. Мне кажется, я уже довела это до твоего сведения.
– Вы действительно высказали свою позицию, мэм. Но, обдумав ваши условия, я пришел к альтернативному решению, которое мне кажется наилучшим.
– Для меня оно абсолютно неприемлемо! – Огаста попыталась смутить его пристальным взглядом, но его наглость была непробиваема.
– Сожалею о своей невежливости, миледи, но сейчас это неважно. Как вы правильно отметили в прошлом разговоре, есть такие вещи, которые мы обязаны принять, желаем мы того или нет.
– Я ничего не обязана принимать от тебя, Макс. Я уже сказала, что я сделаю, если ты не поедешь в Шотландию, и справлюсь с этим великолепно. Все. На этом наш разговор окончен.
– Если вы обвините меня в воровстве, миледи, то пожалеете об этом. – Глаза лакея не мигая смотрели на хозяйку.
Огаста замерла. Она почувствовала, как вытягивается ее лицо.
– Ты мне угрожаешь, Макс?
– Если вы желаете представить это в таком свете, то да, миледи, я вам угрожаю.
– Это пустая угроза. Ты ничего не сможешь сделать. Мне поверят, а тебе – нет.
Он твердо выдержал ее взгляд.
– Это зависит от того, что вы цените, леди Огаста. Конечно, если я вынужден буду сказать, что спал с вашей дочерью, суд, несомненно, поверит вам, а не мне. Если вы поклянетесь, что я говорю так только из мести, это будет ложь. – На его крупном лице появилось выражение превосходства. – И у меня нет иллюзий, что вы эту клятву дадите.
Огаста вспыхнула, чувствуя, что кровь прилила к ее лицу. Она была ничем не лучше его, и он ей только что это доказал.
– Однако, – продолжал Макс, – я не буду утверждать, что именно я с ней спал. У меня есть друг, не из прислуги. Боюсь, что он повеса и игрок, который знавал лучшие времена. Тем не менее он красив, хоть и несколько вульгарен; вокруг него полно женщин. Большинство из этих подруг, конечно, шлюхи, но они находят его привлекательным. К несчастью, – уголки его губ слегка опустились, – он подцепил болезнь. – Макс вопросительно приподнял брови, чтобы убедиться, уловила ли хозяйка точное значение сказанного.
Женщина вздрогнула от отвращения.
– Я скажу, – снова продолжил Макс, – что это именно он совратил мисс Кристину, или, чтобы быть более точным, он так скажет. Не будет никакой связи с моими неприятностями, и вам будет крайне трудно доказать обратное. Впрочем, я думаю, этого и не стоит делать. Будет нанесен непоправимый вред репутации. В мужских клубах и тому подобных заведениях распространится слух. Все очень скрытно, ничего явного. Ничего, что вы могли бы отрицать. И, если вы обвините меня в воровстве, я клянусь, это произойдет.
Огаста была напугана. Действительно напугана. От этого человека исходили сила и уверенность в своей победе. Леди с трудом заставила себя заговорить снова. Главное – не уступать.
– И почему кто‑то должен поверить, что этот твой отвратительный друг когда‑то видел Кристину? – медленно произнесла она. – Или что она беседовала с ним? Уж не говоря о том, что он до нее дотрагивался?
– Потому что он сможет описать этот дом. В деталях. Описать ее спальню, украшения на ее кровати…
– Так ты же это знаешь! – быстро среагировала леди. – Он довольно легко мог получить эти сведения от служанок в доме. Это ничего не доказывает. – Надежда, что не все потеряно, вновь вернулась к ней.
Лакей неспешно ощупывал ее сальным взглядом.
– У нее родинка под левой грудью, – очень отчетливо произнося слова, проговорил он, – и шрам на ягодице, тоже левой, насколько я помню. Вы скажете, что это я тоже узнал от служанки, но я сомневаюсь, что служанка об этом знает. Понимаете, миледи?
Потребовалось огромное усилие воли, чтобы не закричать на этого мерзавца, не выйти из себя, не показать ему свой гнев, ярость, отчаяние и чтобы не проорать: «Скройся с глаз моих, чтоб я тебя не видела!» Огаста глубоко вдохнула, собралась с духом.
– Да, я тебя поняла, – тихо сказала она. Ее голос был твердый и не дрожал. – Можешь идти.
Лакей развернулся, но у двери остановился:
– Вы сообщите вашим родственникам в Стерлингшире, что я не приеду, миледи?
– Я сделаю это. Теперь уходи.
Макс с улыбкой поклонился:
– Спасибо, миледи.
Как только дверь за ним закрылась, Огаста уже не стала себя сдерживать. Почти пять минут она сидела, чувствуя, как все внутри клокочет от отвращения и ярости. Получить наставления от лакея! Мораль из уст грязного ничтожества! Она никогда не забудет его злой, бесцеремонный, ощупывающий взгляд. Подумать только, чтобы Кристина добровольно спала с этим чудовищем! И даже, возможно, вынашивает его ребенка. Это просто невыносимо. Она должна собрать всю свою волю. Что‑то надо придумать и сделать. Теперь леди Балантайн не могла пытаться избавиться от Макса, но она должна, по крайней мере, быть абсолютно уверена, что он не притронется к ее дочери. С этой минуты поведение Кристины должно стать безупречным. Макс не будет использовать свой козырь, если только его не вынудят обстоятельства. Пока ему есть что терять, ведь он может сыграть всего один раз. Разрушив судьбу Кристины, он разрушит и свою собственную. Поэтому он не будет давить на молодую леди, если только она с этого дня будет относиться к нему с полным равнодушием. И, безусловно, Огаста намерена следить за тем, чтобы так оно и было.
Женщина встала, собралась с мыслями. Кристине больше незачем оставаться в постели, она поправилась и может вернуться к нормальной жизни. Точнее, обязана это сделать, поскольку уже пошли разговоры о причинах ее отсутствия в обществе. Если окажется, что она беременна, то Огасте надо постараться выдать ее замуж как можно быстрее в надежде на то, что удастся выдать роды за преждевременные. К счастью, Кристина такая же темноволосая, как и Макс, так что, если ребенок будет таким же черноволосым, это не вызовет пересудов. Неплохо бы выдать дочь замуж при первом удобном случае. Эта проблема требует решения, и удовлетворительным будет лишь один исход.
Огаста пересекла холл и двинулась вверх по лестнице. Ее мозг усиленно работал, перебирая возможные варианты. Это должен быть кто‑то, кого можно убедить жениться как можно быстрее, не вызвав при этом ненужных подозрений. Следовательно, это должен быть мужчина, хорошо знакомый с Кристиной, и, предположительно, процесс ухаживания уже произошел. Глупо надеяться, что найдется мужчина необыкновенного обаяния, которому можно вскружить голову и который женится на девушке против своего желания. К тому же необходимо, чтобы этот мужчина встретился с Кристиной в течение ближайших нескольких недель и влюбился в нее. Нет, такое чудо было бы слишком удивительным подарком судьбы…
Леди перебрала в голове молодых мужчин подходящего статуса и пришла к плачевному выводу, что таковых очень мало. И большинство из них ничем не обязаны Балантайнам, ничего у них не искали, чтобы можно было устроить брак без особой романтики. Большинство мужчин выбирались своими будущими женами или тещами, хотя и предпочитали думать, что это был их собственный выбор. В данном случае устроить такой самообман весьма затруднительно. Хорошо, что Кристина и сама вовлечена в поиск. Она милая, энергичная, у нее великолепный вкус. Помимо этого, она остроумна и любит развлечения, что особенно привлекает большинство мужчин.
К тому моменту, как Огаста подошла к двери комнаты Кристины, выбор ее свелся к трем кандидатурам. Ей казалось, что наилучшим кандидатом является Алан Росс. Конечно, всем известно, что он до сих пор не оправился после страстного увлечения Еленой Доран, но это также означает, что он еще ни к кому не привязан и поэтому мог бы согласиться на предложенные условия. Алан может заартачиться, если на него надавить, у него сильный характер. Но если к нему подойти с нежностью, если Кристина приложит все усилия, чтобы очаровать и добиться его, он может, под некоторым давлением со стороны генерала, оказаться очень даже податливым. Определенно, стоит попытаться. Есть и другие кандидатуры, которых можно купить продвижением по службе. Подобное можно устроить, но вряд ли это сделает Кристину счастливой.
Леди Огаста постучала в дверь и тут же вошла. Она испугалась, увидев, что Кристина встала с постели и одевается, и открыла было рот, чтобы обругать дочь за невыполнение ее наказа, но передумала, вспомнив, что и она поменяла свои планы.
– Я рада, что ты чувствуешь себя лучше.
Кристина обернулась, ее лицо выражало удивление. Она действительно милое создание. Ореол темных волос, белая кожа, большие голубые глаза, дерзкий вздернутый носик и округлый подбородок. И ее манеры восхитительны, когда она этого хочет. Да уж, очаровать мужчину – не столь уж невыполнимая задача.
– Мама!
– Я вижу, ты решила встать. Я рада. Думаю, действительно пора.
На лице Кристины на мгновение промелькнуло удивление, вызванное реакцией матери, но она быстро скрыла его.
– Да. Эта мисс… как ее зовут… та, что работает у папы, дала мне понять, что я пропускаю много событий. И если я не появлюсь на людях в ближайшее время, пойдут разговоры. Не стоит давать им для этого повод раньше положенного. Тем более что я, может быть, и не беременна. Я чувствую себя сейчас замечательно. Уже несколько дней ни слабости, ни недомогания. – В ее голосе прорезались вызывающие интонации.
– Нет никаких причин для плохого самочувствия, – согласилась Огаста. – Быть беременной – это совершенно естественно. Женщины проходят через это со времен Евы.
– Я, возможно, не беременна, – твердо сказала Кристина.
– Возможно, и нет. Но возможно, что да. Еще рано о чем‑то говорить.
– Если я беременна, – Кристина вздернула подбородок, – то пойду к Фредди Больсоверу.
– Ты не пойдешь. Доктор Мередит вполне сможет осмотреть тебя, когда придет время.
– Я не намерена рожать ребенка от Макса, мама. Я обдумала свою ситуацию, пока лежала тут, и решила, что пойду к Фредди. Я знаю, что он сможет помочь в этой проблеме.
В первый раз с тех пор, как она сама была молодой женщиной, Огаста была по‑настоящему шокирована своей дочерью. Кристина знает, что Фредди Больсовер либо сам делает аборты, либо рекомендует тех, кто их делает!
– Ничего подобного ты не сделаешь, – сказала она почти спокойно. – Это грех, который я не прощу. С этой минуты забудь об этом. Я бы не хотела, чтобы в моем внуке текла кровь этого грязного лакея, но ты постелила постель, и теперь мы все должны лежать в ней…
– Мама, я не… Ты, кажется, не понимаешь! Я не люблю Макса. Я никогда его не любила.
– Я и не думаю, что ты любила его, – холодно ответила Огаста. – Я также уверена, что и он тебя не любил. Это не обсуждается. Ты не убьешь своего еще не рожденного ребенка. Конечно, если он существует. Ты выйдешь замуж за человека, который будет заботиться о тебе наилучшим образом и даст имя твоему ребенку.
– Ни за что! – Кристина вспыхнула. – Если ты думаешь, что я стану умолять какого‑нибудь респектабельного слабака жениться на мне ради того, чтобы у моего ребенка был отец, то ты, мама, глубоко заблуждаешься. Это будет невыносимо! Он заставит меня расплачиваться за мой поступок всю оставшуюся жизнь. Он будет называть меня шлюхой и вряд ли станет любить ребенка и обеспечит ему достойное существование.
– Держи себя в руках, Кристина. Я не собираюсь заставлять тебя делать ничего подобного. Ты выйдешь замуж за человека, равного тебе по статусу, и он далее не узнает о твоем положении. Ты скажешь ему, что ребенок, если таковой имеется, рожден преждевременно. И ни при каких обстоятельствах, что бы ни произошло, ты не пойдешь к Фредди Больсоверу или кому‑то еще.
Выражение лица Кристины менялось от презрения к недоверию.
– Мама, ты имеешь в виду кого‑то конкретного? Почему кто‑то должен жениться на мне в такой спешке? Какой ему от этого прок? И что будет, если он не поверит в преждевременные роды?
– Есть несколько кандидатов. Алан Росс выглядит лучшим из них. И ты выйдешь замуж за него сразу после Рождества.
– Он не любит меня! Как и я его.
– Ты увидишь, что он – очень подходящая кандидатура. Ты можешь быть очень очаровательной, если захочешь. Ради собственного спасения, моя дорогая, ты должна очаровать Алана.
– А если я не беременна? – резко спросила Кристина.
– К тому моменту, когда ты с уверенностью сможешь сказать, беременна ты или нет, будет поздновато. В любом случае тебе лучше быть замужем. – Леди вздохнула и заговорила очень спокойно, не повышая голоса: – Кристина, должно быть, ты недооцениваешь свое положение. Если ты носишь ребенка, у которого нет отца, то тебе нет места в обществе, и ты сама это увидишь. И не думай, что ты сможешь это пережить. Другие – гораздо выше тебя по положению и богатству – уже пытались и провалились. Ни один мужчина твоего круга не женится на тебе. Над тобой будут смеяться, ты станешь объектом для шуток, ни одна порядочная женщина не станет с тобой разговаривать. Все места, которые ты посещаешь сейчас, в будущем окажутся для тебя закрыты. Мне не хочется говорить тебе это, но ты должна понимать, что все это правда.
Кристина внимательно смотрела на мать.
– Поэтому, моя дорогая, – продолжала Огаста, – ты используешь все свое очарование, чтобы Алан Росс был счастлив жениться на тебе. А тогда уж и ты полюбишь его. Он хороший человек и будет обращаться с тобой очень нежно, если ты ему позволишь.
– А если он не захочет жениться на мне? – В первый раз в голосе дочери прозвучал панический страх. Огаста даже почувствовала приступ жалости к ней, но сейчас не время для снисходительности.
– Думаю, женится; но если нет, я найду кого‑нибудь еще. Есть другие кандидатуры. У тебя влиятельный отец…
– Я не вынесу, если он узнает об этом! Даже если предположит такое…
– Отец? – удивилась Огаста.
– Алан Росс! Или кто‑то еще.
– Конечно, нет, – отрезала Огаста. – Об этом и речи не идет. Теперь соберись, приведи себя в порядок, стань привлекательной. Мы проведем серию приемов, а также ты посетишь и другие места. Чем скорее все это завершится, тем лучше. Очень удачно, что ты знаешь Алана уже много лет, так что никаких пересудов не возникнет, когда вы объявите дату свадьбы.
– Каким образом ты убедишь Алана в том, что это срочно?
– Не беспокойся, я что‑нибудь придумаю. Тем временем ты будешь полностью игнорировать Макса, проявляя лишь необходимую вежливость в общении со слугой. Если он перейдет рамки учтивости, ты позовешь на помощь и обвинишь его в фамильярности. Тогда он будет уволен.
– Я бы хотела, чтобы ты уволила его в любом случае. Сама мысль о нем для меня оскорбительна.
– Это можно понять. Я вообще не понимаю, что ты в нем нашла… Но, к сожалению, не так легко похоронить свои ошибки. Макс предпринял некоторые шаги, чтобы я не смогла уволить его, и я пока не придумала, как это сделать. Но я придумаю. Сейчас побеспокойся о своем будущем и веди себя с присущим тебе обаянием. Ты уже очаровывала многих мужчин в прошлом, и у тебя это хорошо получалось. Не пережимай. Алан, как и большинство мужчин, хочет верить, что он выбирает и добивается самостоятельно. Позволь ему продолжать в это верить. И носи розовое почаще. Это выделит тебя из толпы, а мужчины это любят.
– Да, мама.
– Отлично. Теперь не отвлекайся и давай объединим усилия, чтобы довести нашу работу до победного конца.
– Да, мама.

На следующее утро Огаста опоздала на завтрак, что было для нее очень необычно. Она плохо спала. Вся эта история с Максом утомила ее больше, чем она того ожидала. Похоже, привычное самообладание в этот раз ей изменило. Огаста еще завтракала в половине десятого, когда в столовую зашел Брэнди выпить чашечку чая. Он сел напротив матери и стал ее пристально рассматривать.
– Ты сегодня выглядишь несколько помятой, мама. Можно сказать, ты выглядишь так, как выгляжу я после бессонной ночи в клубе.
– Не дерзи, – сказала леди, правда, без резкости. Она безмерно любила своего сына и честно могла признаться, что он был ее любимчиком в семье. Брэнди всегда бодр и весел. К тому же он более нежен, чем Кристина, и ласковее, чем его отец. Также он один из немногих, кто мог заставить ее рассмеяться, даже если она того не желала.
Сын взглянул на нее, прищурившись:
– Надеюсь, ты не подхватила простуду от Кристины.
– Вряд ли, – пожала плечами леди.
– Полагаю, ты не станешь проводить весь день в постели. – Брэнди протянул руку за еще одним куском поджаренного хлеба. – Это было бы слишком. Выглядело бы как признание собственной слабости. Но, возможно, пошло бы на пользу. Подумай об этом, мама. Если захочешь, я могу поклясться, что ты отправилась на бега или за покупками.
– Какие могут быть бега в это время года?
– Хорошо. Тогда я могу сказать, что ты отправилась посмотреть петушиные бои. – Молодой человек широко улыбнулся.
– Нам скорее поверят, если ты оставишь записку со словами, что мы пошли туда вдвоем, – ответила Огаста, встретившись с сыном взглядом, и улыбнулась, несмотря на плохое самочувствие.
Он поежился:
– Ерунда. Я не выношу кровавый спорт.
– Неужели ты думаешь, что я выношу?
– Конечно. Ты бы напугала до смерти самого Наполеона, если бы он повстречался с тобой на каком‑нибудь светском приеме.
Она фыркнула:
– Ты ополоумел, милый!
– Нет, в самом деле, мам, ты выглядишь как загнанная лошадь. Отдохни немного. Сегодня приятный день, немного холодный, но вполне ничего. Я возьму тебя кататься. Запряжем лучших лошадей.
Огаста почти поддалась соблазну. Для нее не было лучшего отдыха, чем поездка с Брэнди подальше от Калландер‑сквер. Она мешкала с ответом, обдумывая его предложение.
– Ну, соглашайся же! Морозный воздух, быстрые лошади, скрип колес по новой дороге, последние листочки бука, краснеющие на деревьях.
Леди Балантайн смотрела на его гладкое, смуглое лицо и видела в нем дитя – так же, как двадцать лет назад видела в нем мужчину. Она согласилась было принять его предложение, когда дверь открылась и вошел Макс:
– Инспектор Питт из полиции, миледи. Вы его примете?
Морозный воздух, звон подков, радостный смех… Все это лопнуло, как мыльный пузырь.
– Думаю, у меня нет выбора. – Огаста отодвинула кресло и встала. – Если не сейчас, то он придет позднее. Проводи его в комнату для утренних приемов, Макс. Я подойду через несколько минут.
Брэнди продолжал есть.
– Это все еще дело об убиенных младенцах? Не понимаю, почему они до сих пор продолжают копаться; они же никогда не узнают, чьи это дети. Бедолаги. Возможно, они обязаны всем этим заниматься, но какая же это грязная работа! Ты хочешь, чтобы я пообщался с ним? Ему, наверное, просто требуется разрешение снова опросить слуг.
– Нет, спасибо. Я очень ценю твое предложение, мой дорогой. Мне бы очень хотелось прокатиться с тобой, но я не могу.
– Почему нет? Я не думаю, что он сбежит с нашим столовым серебром.
Огаста не хотела ничего рассказывать сыну и сменила тему разговора:
– Ты хорошо знаешь Алана Росса?
– Что? – От удивления Брэнди чуть не выронил кусок хлеба.
– Насколько хорошо ты знаешь Алана Росса? Достаточно простой вопрос.
– Он хороший парень. Мне кажется, я знаю его довольно неплохо. После того как сбежала Елена, он замкнулся в себе. Но сейчас начинает выходить из этого состояния. Зачем тебе это надо?
– Я хочу, чтобы он женился на Кристине.
Брэнди прекратил свой шутливый застольный разговор и отложил хлеб в сторону.
– Твой отец еще не знает об этом, – продолжала Огаста. – Но у меня есть очень веские причины. Если ты можешь что‑нибудь сделать, чтобы довести это дело до конца, я буду тебе очень благодарна. Теперь мне, пожалуй, лучше пойти встретиться с полицейским.
Она оставила сына, который продолжал тупо смотреть в одну точку.
Питт ждал хозяйку дома возле очага. Первые языки пламени лизали еще холодную каминную решетку. Леди Балантайн закрыла за собой дверь и встала спиной к двери. Он взглянул на нее с улыбкой. Неужели ничто не беспокоит этого продрогшего мужчину? Может быть, он просто незнаком с правилами приличия? Инспектор был огромного роста и очень неряшлив. Слишком много предметов одежды, надетых один поверх другого. Он поприветствовал ее с такой фамильярностью, какой она не могла ожидать даже от друзей.
– Доброе утро, леди Огаста. Я буду очень признателен, если вы позволите задать вам несколько вопросов.
– Мне? – Она собиралась разговаривать с ним холодно, но была застигнута врасплох его словами. – Я ничего не знаю обо всем этом. Уверяю вас.
Питт отодвинулся от огня, чтобы освободить место для нее. Непонятно почему, но его любезность ее раздражала. Может быть, потому, что она предпочитала изыскивать в нем недостатки.
– Уверен, что вы и в самом деле ничего не знаете, – кивнул инспектор, – иначе вы рассказали бы мне об этом. Но есть такие вещи, которые вы могли заметить, но в то время не знали, что они важны для следствия.
– Я сомневаюсь в этом, но если вы должны…
– Благодарю вас. Доказано, что чрезвычайно трудно выследить женщину, состоящую в греховной связи.
– Я едва ли удивлена.
– Я тоже. – Выражение его живого лица изменилось на грустное. – Мы можем достичь лучшего результата, работая в другом направлении. Надо попытаться найти мужчину.
В голове у Огасты мелькнула мысль, что это хорошая возможность избавиться от Макса.
Она подняла голову и натолкнулась на взгляд его блестящих серых глаз. Это ее смутило. Леди Балантайн осознала, что инспектор очень умен. Для нее это было новое и неприятное открытие. Она не могла доминировать над ним.
– Вы о чем‑то подумали? – Почти незаметная улыбка мелькнула на его губах.
– Нет, – покачала она головой.
– Но вы проницательная женщина.
В какой‑то момент Огасте показалось, что он собирается ей льстить.
– И у вас есть молодая, привлекательная дочь, – продолжал инспектор. Огаста не заметила в его лице намерения обмануть ее, ввести в заблуждение, что само по себе было необычно. Общество, к которому она принадлежала, держалось на притворстве и взаимных обманах. – И у вас, должно быть, сформировалось мнение об окружающих мужчинах, их привычках и наклонностях. Кого‑то вы бы хотели видеть рядом с вашей дочерью, кто‑то вам неприятен… Особенно меня интересуют те, чьи моральные качества для вас неприемлемы.
Против подобного заявления нечего было возразить. Заключения Питта невозможно опровергнуть.
– Несомненно, – согласилась Огаста. – Но я не уверена, стоит ли передавать полиции в качестве улик мои личные подозрения и антипатии, а также выводы, к которым я пришла. Эти выводы могут быть необоснованными. И я своими словами могу нанести вред. – Она слегка приподняла брови, как бы задавая инспектору вопрос и перекладывая на него всю ответственность.
Питт широко улыбнулся. Ей не хотелось, чтобы он смотрел на нее столь откровенно. Если бы Кристина влюбилась в этого мужчину, она бы, по крайней мере, смогла это понять. Но он, скорее всего, отверг бы ее. Огаста напряглась. Последняя мысль была неприятной и оскорбительной.
– Мне нужен ваш совет, миледи, – сказал Питт очень мягко. – Устный совет. С чего мне начинать? Я не болтлив. Согласитесь, что до сих пор я был чрезвычайно скрытен.
– Я даже не представляю, что вы такое знаете, о чем могли бы проболтаться, – сказала она ровным тоном, даже несколько прохладно.
Улыбка Питта стала шире.
– Это как раз подтверждает мои слова.
– Напротив. – Леди решила быть твердой. – Это нуждается в пояснении.
Он милостиво сдался, снова побеспокоив ее просьбой:
– Думаю, вы правы. Тем не менее чем скорее я закончу свое расследование, тем быстрее дело будет раскрыто или положено на полку как неразрешимое.
– Я принимаю ваши аргументы. Что вы хотите узнать от меня?
Инспектор собрался ответить, но тут дверь открылась и вошел Брэнди. Питт никогда не видел его до этого, и Огаста увидела, что на его лице мгновенно появилось заинтересованное выражение.
– Мой сын Брэндон Балантайн, – коротко представила она.
Брэнди, судя по выражению лица, был так же, как и Питт, заинтересован встречей.
– Вы ведь не подозреваете маму? – игриво спросил он. – Или вы расспрашиваете ее о сплетнях?
– Думаете, это хорошая идея?
– Блестящая! Мама притворяется, что она выше этого, но, по правде говоря, она знает все.
– Брэндон, сейчас не время для легкомыслия, – упрекнула леди Балантайн. – Погибли двое малюток, и кто‑то в этом виноват.
Брэнди тотчас перестал шутить и бросил на Питта извиняющийся взгляд.
– Сплетни очень полезны. – Питт выждал минутную паузу и затем пояснил: – Вы удивитесь, узнав, как часто раскрытие преступления зависит от какой‑нибудь незначительной детали, которая известна всем в округе с самого начала, но люди просто не упомянули об этом, поскольку каждый думал, что раз об этом знают все, то и полиция должна знать.
Брэнди расслабился и сделал маленькое замечание в ответ. Но прежде чем Питт смог возобновить прерванный разговор, в комнату вошла Кристина.
Огаста была раздражена. Она знала, что дочь зашла сюда сугубо из любопытства, опасаясь, что происходит нечто такое, о чем она не знает. Пока Кристина лежала в постели, ей казалось, будто общество движется куда‑то без нее, а она никому не нужна. Сейчас дочь была очень тщательно одета и причесана. Ее глаза сияли, и даже на щеках появился румянец, Кристина выглядела так, словно ожидала поклонника. Она очаровывающе улыбнулась Питту.
– Доброе утро, инспектор… Питт? – Девушка колебалась, не будучи уверена в том, что правильно запомнила его имя. Она прошла чуть вперед, будто собираясь предложить ему руку, но потом вспомнила, что он полицейский, стоящий на одной ступени с торговцами и ремесленниками. Она опустила руку. Это выглядело несколько высокомерно, а если бы она не улыбалась при этом, так и вовсе грубо.
– Доброе утро, мисс Балантайн. – Питт слегка поклонился. – Я рад видеть, что вы поправились. Вы выглядите воплощением здоровья.
– Спасибо.
– Может, вы тоже сумеете помочь мне? Среди ваших знакомых мужчин есть такие, у кого не очень хорошая репутация? Я полагаю, вы хорошо знаете, кому можете доверять, а кому нет. Молодые женщины часто обсуждают подобные вопросы, чтобы предупредить друг друга. – Он резко повернулся к Брэнди. – Или вы, мистер Балантайн. Есть ли у вас друзья, которые встречаются с девушками, не подходящими для женитьбы?
– Боже праведный, дюжины, я думаю! – От неожиданности Брэнди заговорил с полной откровенностью. – Но обычно у каждого хватает разума не делать этого на виду у всех.
Питт был вынужден засмеяться.
– Понятно, – согласился он. – А как насчет слуг? Тот ваш лакей выглядит довольно развратным парнем. – Он повернулся, и его внимательный взгляд остановился на Кристине.
Огаста почувствовала, как кровь отхлынула от лица, в то же время лицо Кристины залила густая краска. Удар пришел из ниоткуда, и она не подготовилась к защите. Леди открыла было рот, чтобы вмешаться, но поймала предупреждающий взгляд Питта и прикусила язык. Заговорив, она раскрыла бы сама себя. Само желание говорить об этом в тот момент, когда она должна быть беспристрастной, выдаст ее с головой.
– Он обычный лакей, – холодно сказала Кристина, но в ее голосе ощущалась небольшая дрожь, как будто что‑то застряло в горле. – Я никогда не интересовалась его личной жизнью. Возможно, вы не понимаете, поскольку у вас не было собственных слуг. Люди нашего положения не обсуждают такие вещи со слугами. Они здесь, чтобы работать, вести хозяйство. Это все, о чем мы с ними говорим, да и то чаще через дворецкого, для этого он и существует. Вам лучше всего поговорить с самими слугами. Эти девушки знают немного больше о его жизни, как вы думаете?
– Без сомнения. – Питта ничуть не задело ее высокомерие. Его лицо оставалось бесстрастным, его манера говорить по‑прежнему была мягкой. – Но, может быть, они не в его вкусе.
– Меня совершенно не волнует, какой у него вкус, – резко ответила Кристина. – Этот вопрос меня не интересует.
Питт хмыкнул, обдумывая только что услышанное. Он все еще смотрел на молодую леди, а она старалась избегать его взгляда.
– Сколько времени он служит на Калландер‑сквер? – спросил инспектор.
– Около шести лет, – ответил Брэнди с абсолютно невинным видом.
Огаста подумывала, не отослать ли его. Найти какую‑нибудь причину и выдворить сына из комнаты. Но, увидев бдительное выражение лица инспектора, она поняла, что этого делать не надо. Это лишь подтвердит подозрения, которые он, может быть, уже имеет.
– Хороший слуга? – спросил Питт.
– Великолепный, – опять ответил Брэнди. – Я не люблю этого парня, но мне не в чем его обвинить. Поверьте, если бы я мог, давно вышвырнул бы его отсюда.
– Вы не можете уволить его без причины? – Питт изобразил невежество.
– Полагаю, что так. – Брэнди отвечал все еще небрежно, не задумываясь. – Он ведь меня не беспокоит и, кажется, всех устраивает.
– Нет жалоб от женского персонала?
– Нет, ни разу не слышал.
– Горничные не возражают? Или он ищет развлечений где‑то еще?
– Мистер Питт! – наконец‑то выступила вперед Огаста. – Я не позволяю словоблудия в моем доме, желаете вы того или нет! Чем бы мои слуги себя ни развлекали, уверяю вас, они делают это где‑то на стороне.
Но Питт наблюдал за Кристиной. Боже милосердный! Наверняка он не мог этого знать… Такое просто невозможно. Или возможно?..
– Если вы думаете, инспектор, что Макс виновен, – Огаста говорила, собрав в кулак всю свою волю, при этом не глядя на дочь, – я бы посоветовала вам поискать женщину за пределами этого дома. Возможно, следует возобновить расспросы в других домах района.
– Проще допросить Макса, – предложил Брэнди. – Бедная девушка вряд ли захочет в чем‑то признаваться. Во всяком случае, сейчас. Надавите немного на Макса, заставьте его покорчиться, пусть назовет имя любовницы…
У Огасты перехватило дыхание, а вот Кристина взорвалась.
– Нет! – выпалила она. – Это было бы глупо и нечестно! У вас нет причин полагать, что это дело связано с Максом. Я не хочу, чтобы вы расстраивали наших слуг. Мама, скажи, пожалуйста!
– Действительно, это выглядит незаконным. – Огаста очень тщательно подбирала слова. – У вас есть какие‑нибудь основания для подозрений, инспектор? Если нет, я вынуждена отказать вам в разрешении тревожить мой штат. Возвращайтесь с доказательствами, и тогда, конечно, я окажу вам всяческое содействие.
Кристина облегченно вздохнула.
Дверь открылась, и вошел генерал. От удивления он остановился.
– Доброе утро, сэр, – вежливо поздоровался Питт.
– Что вы здесь делаете снова? Нашли что‑нибудь?
– Он ищет мужчину, – ответил ему Брэнди. – Думает, что это может быть Макс, и хочет поговорить с ним.
– Хорошая мысль, – решительно сказал генерал. – Давайте все выясним, в конце концов. – Он подался вперед и, до того как Огаста смогла остановить его, дернул за шнурок колокольчика.
Тут же появился Макс. Он, должно быть, находился в холле.
Питт встретился с ним взглядом, оглядел его смуглое чувственное лицо и безукоризненную одежду.
– Да, сэр? – чуть склонил голову Макс.
– Романтические увлечения? Женщины? – Балантайн говорил резко, словно отдавая приказы кавалеристам.
Огаста поморщилась.
Лицо Макса почти не изменилось.
– Прошу прощения, сэр?
– Я говорю недостаточно ясно, парень? Есть ли у тебя какие‑нибудь романтические связи? Есть ли у тебя какие‑либо женщины, подружки, называй их как хочешь?
– У меня нет намерения жениться, сэр.
– Я не об этом тебя спрашиваю, черт побери! Не валяй тут дурака!
– Боюсь, мое последнее романтическое увлечение только недавно закончилось. – Толстые губы Макса сложились в улыбку, и он бросил незаметный взгляд на Кристину.
– Кто она?
– При всем моем уважении, сэр, это не должно интересовать полицию. Это респектабельная женщина из очень хорошей семьи. – У него был приятный голос, но в речи чувствовалась тщательно скрываемая насмешка.
Огасте только и оставалось, что молча ждать надвигающейся катастрофы. Возможно, Макс защитит свои интересы и тем самым защитит Кристину. Это единственное, на что она надеялась.
Питт просто ждал, наблюдая, позволив действию развиваться по собственному сценарию.
– Хорошая семья? – генерал переспросил недоверчиво.
– Да, сэр.
– Кто?
– Я бы предпочел не называть ее, сэр. Нет нужды обсуждать ее имя с полицией. Леди Огаста знает – если хотите, спросите у нее… – Он оставил предложение незаконченным.
Кристина стояла с побелевшим лицом и красными щеками, напоминая клоуна.
– Это все, сэр? – спросил Макс.
Балантайн посмотрел на жену. Та очнулась и вернулась в реальность.
– Да, спасибо, Макс. Если нам что‑нибудь понадобится, мы снова позовем тебя.
– Благодарю вас, миледи. – Лакей едва поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.
– Ну? – потребовал Балантайн.
– Он прав, – быстро ответила Огаста. – Это не может представлять интерес для полиции.
Питт говорил очень вежливо и мягко:
– Почему вы не сказали об этом в самом начале, миледи?
– Прошу прощения? – Она почувствовала, как холодок пробежал по ее телу, и попыталась выиграть время, хотя бы несколько секунд, чтобы придумать ответ.
– Почему вы не сказали об этом сразу, как только эта тема начала обсуждаться, леди Огаста?
– Как‑то вылетело из головы. Это ведь неважно.
– Кто эта женщина из хорошей семьи, леди Огаста?
– Я не думаю, что вправе открывать ее имя, да и не желаю это делать.
– Ну, давай, Огаста, – рассердился Балантайн. – Если она не вовлечена в это дело, Питт ничего ей не сделает. Вы же не будете болтать, верно, мистер Питт? Кроме того, представления Макса о хорошей семье весьма расходятся с нашими представлениями в этом вопросе.
– Я все же предпочту не говорить. – Огаста не могла соврать и обвинить какую‑нибудь совершенно невиновную женщину. Это было бы аморально, даже если и удобно с практической точки зрения.
Инспектор повернулся и посмотрел на Кристину, застывшую на месте.
– Мисс Балантайн, – обратился он. – Может быть, вы захотите что‑то сказать?
Та словно утратила дар речи.
– Кристина? – В первый раз в голосе генерала прозвучало сомнение.
– Это неважно, – наконец сказал Питт. – Я пока продолжу мое расследование в другом месте и, возможно, вернусь сюда позже.
– Да‑да, всегда пожалуйста, – согласилась Огаста.
Она чувствовала, как напряжение спадает, и пыталась по возможности контролировать голос, чтобы не показывать облегчения. Леди Балантайн поняла, что Питт все знает насчет Кристины и Макса, и будет искать другие способы, чтобы выведать, не она ли родила погибших детей. Но Огаста была уверена, что это не ее дочь. Она бы знала… У Кристины не хватило бы ни выдержки, ни способностей скрыть это от матери. А теперь, когда Огаста обдумывала детали, она поняла, что Кристина не имела и такой возможности, у нее просто не было времени проделать все это скрытно.
Хозяйка дома уверенно посмотрела Питту в лицо:
– Сейчас это самый лучший вариант.
Инспектор посмотрел на нее. По его проницательному взгляду было ясно: он все знает. Они понимали друг друга. Тут нет никакого блефа, и Огаста не пытается его запутать, они оба знают правду.
– Отличный совет, – кивнул инспектор. – Доброго вам дня, леди Огаста, мисс Балантайн, генерал, мистер Балантайн.
Когда он ушел, Брэндон повернулся к супруге и нахмурился.
– Что происходит, Огаста? В какие игры с нами играет этот тип?
– Понятия не имею, – солгала она.
– Не смеши меня! Вы отлично понимали друг друга. Даже я увидел это. Что происходит? Какое отношение ко всему этому имеет Макс? Я требую, чтобы ты ответила!
Леди на мгновение задумалась. Она и забыла, с каким напором Брэндон всегда действовал, если его что‑то интересовало. Она до сих нор помнила, как любила его двадцать лет назад. Он был идеалом мужчины – сильным, властным и немного загадочным, в нем была какая‑то тайна. Прошедшие годы сблизили их, и она увидела, что это скорее порывистость, чем подлинная сила, и она гораздо выносливее мужа в вопросе борьбы с повседневными трудностями. В ней есть та сила, которая помогает вести войны, а не только выигрывать отдельные сражения.
– Кристина, ты можешь идти, – Огаста бросила взгляд на дочь. – Не беспокойся относительно мистера Питта. По крайней мере, сейчас. Подумай о своей главной задаче и подготовься к сегодняшнему званому ужину. Брэнди, ты тоже можешь идти.
– Мама, я хотел бы остаться.
– Я в этом не сомневаюсь, но тебе лучше уйти.
– Мама…
– Брэндон! – резко оборвал Балантайн.
Дочь и сын молча ушли.
– Ну так что? – спросил генерал, едва они с женой остались одни.
Огаста посмотрела на него с недоверием. Он действительно все еще не понимал.
– Девушка, о которой шел разговор, – Кристина, – прямо сказала она. – У нее была связь с Максом. Мне казалось, ты догадался об этом. Мистер Питт определенно догадался.
Генерал уставился на нее непонимающим взглядом.
– Ты не ошибаешься?
– Не будь глупцом! Думаешь, я могу ошибиться в таком деле? – Огаста утратила самообладание. Остается либо устроить скандал, либо разрыдаться. – Не беспокойся, я все продумала. – Брэндону не стоит знать о возможной беременности. – Я намереваюсь как можно скорее выдать ее замуж. Желательно за Алана Росса.
– Он хочет жениться на ней?
– Нет еще. Но мы сделаем так, чтобы захотел. Это зависит от нас.
– От нас?
– Конечно, от нас. Девочка не может все сделать сама. Я скажу, когда тебе нужно будет поговорить с Аланом. Возможно, в Рождество.
– Не слишком ли поспешно? – Генерал пристально посмотрел на жену.
– Слишком. Но это может оказаться целесообразным.
Балантайн напрягся.
– Понятно. Могу я спросить, почему Макс все еще в нашем доме? Уверен, дочь не горит желанием выйти за него замуж.
– Конечно, нет. Он ее совсем не интересует, за исключением… В любом случае все кончено. Я его уволю, как только придумаю способ, удовлетворяющий всех нас. В настоящий момент важно обеспечить его молчание. Для этого ему лучше находиться здесь. Мы можем потерпеть. По крайней мере, несколько дней.
– Ты имеешь в виду, пока Кристина не выйдет замуж?
– Что‑то вроде того.
– Огаста!
В первый раз она взглянула на мужа.
– Нет, – это был ответ на незаданный вопрос, вертевшийся в его голове. – Относительно Макса я, конечно, допустила огромную ошибку. Я не оправдываю нашу дочь, но одно знаю точно: она совершенно никак не связана с младенцами в саду… Я бы об этом знала. – Наткнувшись на взгляд Брэндона, Огаста почувствовала себя виноватой. Это была ее обязанность – знать свою дочь и следить за тем, чтобы подобное не произошло.
Балантайн ничего не говорил.
– Мне очень жаль, прости, – выдавила из себя Огаста.
Генерал положил руку жене на плечо и погладил. Затем, устыдившись своего жеста, отдернул ладонь.
– Чего хотел полицейский? – спросил он.
– Я думаю, мы с Питтом поняли друг друга. Он очень умен. Я знаю, что это была не Кристина, и он об этом догадался. Это удовлетворит его, по крайней мере на какое‑то время. Хотя он может прийти к выводу, что у Макса были другие… – Огаста не закончила свою мысль. – Так или иначе, мистер Питт не представляет для нас проблемы в ближайшем будущем. Мы должны побеспокоиться о Кристине и Алане Россе.
– Я не понимаю, как ты можешь так… – Генерал смотрел на жену непонимающе и с чувством, близким к отвращению.
Удивительно, но это ее ранило.
– Что ты от меня хочешь? – жестко спросила она. – Чтобы я рыдала? Падала в обморок? Как это нам поможет? Мы должны решать проблему здесь и сейчас. У инспектора еще будет время покопаться в наших чувствах, после того как Кристина успешно выйдет замуж.
– А если Росс не захочет на ней жениться?
– Нужно сделать так, чтобы он захотел. Или нам придется найти кого‑то еще. Ты можешь начать думать о других кандидатах. Так, на всякий случай.
– Тебя не трогает случившееся? Твоя дочь спала со слугой в нашем собственном доме…
– Какая разница, где это случилось! Конечно, меня это трогает. Но я не собираюсь погрязнуть в своих чувствах и позволить ошибке превратиться в катастрофу! Теперь тебе лучше вернуться к своим бумагам. Эта противная мисс… как ее зовут… скоро придет. Если ты хочешь быть полезным, то начни обдумывать, кто еще мог бы стать подходящим женихом для Кристины, если Росс вдруг откажется. Я составлю расписание светской жизни для Кристины.
И, не дожидаясь, пока муж что‑то скажет, Огаста вышла из комнаты. Есть много дел, которые надо успеть сделать.

Когда появилась Шарлотта, ее сразу же провели в библиотеку. Там она продолжила работу, которую начала накануне, занявшись сортировкой писем. Девушка и не заметила, как пролетели полчаса, прежде чем появился генерал.
– Доброе утро, мисс Эллисон.
– Доброе утро, генерал Балантайн.
Когда Шарлотта говорила, то смотрела на него, как того требовали правила этикета. Она заметила, что он необычно напряжен, словно его что‑то беспокоило, и он чувствовал себя очень неловко. Она мысленно искала возможные объяснения, но ничего не находила.
– Извините, что заставил вас ждать, – торопливо проговорил генерал. – Надеюсь, это не доставило вам беспокойства?
Шарлотта улыбнулась, надеясь, что он расслабится.
– Совсем нет, благодарю вас. Я подумала, что какое‑то другое дело требует вашего внимания, и продолжила работу с письмами.
– Полиция. – Он сел в кресло.
Шарлотта почувствовала себя обманщицей. Она знала, что это был Питт, а Балантайн не знал, что она была его женой. Шарлотта была здесь для того, чтобы наблюдать за теми событиями, о которых Балантайны не стали бы по своей воле рассказывать полиции. И вдруг она испугалась этого. Ей нравился Балантайн, и она хотела бы сохранить его уважение.
– Думаю, они продолжают расследование, – мягко сказала она. – Такие вещи нельзя игнорировать.
– Лучше было бы можно, – вздохнул генерал, устремив взгляд вперед. – Столько горя для всех… Но, разумеется, вы абсолютно правы – правда должна быть раскрыта, несмотря на последствия. Беда лишь в том, что в поисках правды раскрываешь столько всего другого… Тем не менее, – он расправил плечи, – мы должны работать. Буду вам признателен, если вы расположите бумаги в хронологическом порядке, насколько это возможно. Боюсь, не все документы имеют дату. Может быть, ваши знания по истории… – Балантайн оставил фразу недоговоренной, не желая обидеть помощницу, умалив ее знания.
– Для такого случая есть чудесная книга о кампаниях Мальборо, – ответила Шарлотта. – Пару дней назад я спрашивала вас, могу ли я ее одолжить, и вы любезно позволили взять ее.
– В самом деле? – Генерал выглядел застигнутым врасплох, и она поняла, что он расстроен сильнее, чем ей показалось вначале. – В самом деле? – повторил он, что выглядело довольно глупо. – Я забыл. Разумеется, вы изучили…
– Если у вас есть другие неотложные дела, то я вполне могу работать одна, – с улыбкой предложила Шарлотта. – Нет необходимости контролировать меня, если это неудобно.
– Вы очень любезны, но у меня нет никаких дел… По крайней мере сейчас. Благодарю вас. – Слегка покраснев, генерал уткнулся в свои бумаги.
Один или два раза он заговаривал с ней снова, но его замечания были непоследовательными, и Шарлотта не реагировала на них, понимая, что его голова занята совсем другими мыслями. Неужели он узнал что‑то новое о Кристине? О том, что она переживает о возможной беременности? Или что‑то похуже? Сочувствие не позволяло ей предпринимать попытки узнать, что же случилось. Шарлотте хотелось сказать или сделать хоть что‑то, чтобы утешить генерала. Инстинктивно ей даже хотелось дотронуться до него, чтобы помочь ему снять напряжение. Балантайну не помешает на мгновение поступиться своими правилами и расслабиться. Но, конечно, это абсолютно невозможно. Это не улучшит отношения между ними, а скорее вызовет замешательство, непонимание и даже страх. Они следуют принятым правилам общения между людьми. Поэтому помощница генерала предпочитала делать вид, что все в порядке. По крайней мере, она оставила его в покое и позволила ему погрузиться мыслями в свои проблемы. Несомненно, именно этого он и желал.
Ближе к обеду вошел Макс. Он сообщил, что Гарсон Кэмпбелл находится в комнате для утренних приемов, и спросил, может ли генерал Балантайн принять его.
– Что?
Макс повторил вопрос. Взглянув на лакея, Шарлотта увидела самого агрессивного мужчину из всех, которых когда‑либо видела. Искривленный рот и влажные губы, словно он постоянно их облизывал, хотя, по правде говоря, она никогда не видела, чтобы он когда‑либо делал это.
– Да, конечно, – согласился Балантайн. – Пригласи его сюда. Я не выйду из кабинета, иначе он решит, что я могу потратить на него весь день.
Вошел Гарсон Кэмпбелл. Шарлотта видела его впервые. Она продолжала тихо сидеть в углу, держа книгу о Мальборо так, чтобы та загораживала ее лицо. Кто знает, вдруг мужчины ее не заметят? Иногда она чуть опускала книгу, чтобы посмотреть поверх нее.
У Кэмпбелла было умное лицо, длинный нос, резко очерченный, насмешливый рот и быстрые глаза. Он слегка притопывал ногами, возможно, из‑за холода.
– Доброе утро, Балантайн. – Было очевидно, что он не видел Шарлотту, и она старалась не двигаться, предполагая, что генерал также забыл о ней.
– Доброе утро, Кэмпбелл.
– Все еще возрождаете славу былых побед? Ну, я думаю, это гораздо лучше, чем нынешняя всеобщая бездеятельность. Если только мы не считаем, что одно другого стоит.
– Мы вряд ли чему‑то научимся, если предпочтем забыть нашу историю, – ответил генерал, защищаясь.
– Мой дорогой Балантайн, – Кэмпбелл сел, – день, когда человечество начнет извлекать пользу из уроков истории, будет днем второго пришествия. Так или иначе, это безвредное занятие и, смею сказать, занимательное чтение. Менее опасное, чем политика. Я хочу, чтобы некоторые из ваших военных коллег придумали себе столь же безвредный досуг. Почему мужчины полагают, что лишь по той причине, что они купили офицерский чин в армии и были достаточно удачливы, чтобы не быть убитыми, они могут так же купить место в Вестминстере и бесконечно долго прозябать в менее жестких войнах, то есть в политике?
– Не знаю, – коротко сказал генерал. – Я не тот человек, которому нужно адресовать подобный вопрос.
– Да ладно, Балантайн. Это так, размышления по ходу дела. Я не ожидаю от вас ответа. Я не ожидаю ответа ни от кого. Но, может быть, найдется кто‑то, кто по крайней мере признает вопрос, – это самое большее, на что я надеюсь… К вам снова заходил этот чертов полицейский?
Балантайн насторожился:
– Да. Почему вы спрашиваете?
– Пора им закончить с этим делом и сдаться. Вся их работа превратилась в пустое академическое упражнение, пускание пыли в глаза окружающей публике. Они весьма преуспели в этом. Полицейские не смогли найти того, кто это сделал, и если у них есть хоть капля здравого смысла, то они и не будут этого делать.
– Они должны попытаться. Это очень серьезное преступление.
– Какая‑то несчастная девушка родила мертвого ребенка или убила его сразу же после родов… Ради бога, Балантайн, люди постоянно везде умирают. Вы хоть представляете, сколько детей бедняков помирает в Лондоне каждый год? Вероятно, никто никогда не интересовался этим. Какого сорта жизнь была бы уготована для них? Не говорите мне сентиментальной ерунды. Кроме того, как вы вели себя на поле боя? Боялись отдать приказ стрелять, опасаясь кого‑нибудь убить?
– Вы не можете сравнивать участие в войне, когда нужно защищать наши идеалы или нашу страну, с убийством детей! – Балантайн был готов вспылить и выйти из себя.
Шарлотта видела, как напряглись его скулы. Лицо генерала было мужественнее, чем у Кэмпбелла, сухощавее, с более четкими чертами. Однако мягкая линия сжатых губ выдавала его ранимость. Шарлотте хотелось возразить Кэмпбеллу, противопоставив его ловкому цинизму свою внутреннюю железную уверенность. Она его не боялась, потому что чувствовала всем сердцем, что жить без оптимизма, то есть без беспричинной надежды скорее в душе, нежели в голове, – это роковая ошибка, смерти подобная.
– Что сделано, того не вернуть, Балантайн, – вздохнул Гарсон. – Ради бога, давайте спасем то, что осталось. Я уже поговорил с некоторыми людьми насчет того, чтобы убрали полицию. Пора похвалить их за хорошую работу и отправить подальше. Так же, как и у Карлтона, у вас есть влиятельные друзья. Подумайте, что бы вы могли сделать. Я уверен, Карлтон тоже что‑нибудь предпримет. Бедняга, он уже нашел змею в собственном доме. Впрочем, он был единственный, кто об этом не знал. Ефимия, цветущая молодая женщина, выходит замуж за полнеющего старого козла… Не знаю, чего он еще ожидал! Кроме того, очень жаль, что эта новость должна стать всеобщим достоянием. Этого бы не случилось, если бы полиция занималась своим делом.
Генерал побледнел.
– Эта новость не просочится в общество, если вы этого не захотите. Нужно вести себя как подобает джентльмену. Вы – не джентльмен. – Он привстал в кресле, словно намеревался расправиться с ним физически.
Однако Кэмпбелл не испугался. Происходящее его скорее веселило.
– Конечно, нет. У каждого из нас есть свои тайны. Я еще не встречал человека, которому абсолютно нечего стыдиться. Конечно, большинство из нас хотели бы сохранить свои секреты. Сядьте, Балантайн. Вы выглядите смешно. Просто подумайте, о чем я говорю. – Гарсон в первый раз взглянул в сторону Шарлотты. Она тут же опустила глаза, однако успела увидеть его насмешливый оценивающий взгляд. Что он себе вообразил на ее счет? Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, когда очевидная мысль пришла ей в голову. Шарлотта надеялась, что генерал был слишком невинен и слишком напряжен, чтобы подумать о том же самом.
Однако это было не так. Едва Кэмпбелл ушел, генерал повернулся к своей помощнице. Его лицо пылало.
– Шарлотта, я… я… извиняюсь за Кэмпбелла. Я должен был предположить, что он не сразу понял, что вы здесь. Я… я уверяю вас…
Шарлотта сразу же забыла о своем смущении.
– Не переживайте, – улыбнулась она. – По правде говоря, я не думала об этом, да ничего особенного и не произошло. Просто несколько неприятных слов. Не думайте об этом.
Балантайн внимательно посмотрел на нее, затем с облегчением вздохнул:
– Спасибо… э… Спасибо.

Прошла еще неделя, прежде чем Огаста наконец‑то нашла приемлемый способ избавиться от Макса. Ей требовалась помощь, однако нужно было найти удобное объяснение. Хорошенько все обдумав, она связалась со своими дальними родственниками и предложила им совершить небольшой обмен, услуга за услугу. Теперь все было улажено, оставалось только проинформировать об этом Макса.
До Рождества оставалось всего ничего. Огаста чувствовала себя гораздо лучше, чем в то ужасное утро, когда заходил Питт. Дела Кристины продвигались очень успешно, и Алан Росс, кажется, уже почти готов был решить свою дальнейшую судьбу. Она видела его буквально сегодня вечером, провожая Кристину кататься в его экипаже. Огаста вышла на улицу и видела, как они отъехали. Брэнди стоял на тротуаре, беседуя с милой гувернанткой Сотеронов. Привлекательное создание – немного худощава, но грациозна и с очаровательной улыбкой. Подходящая особа, которой можно доверить детей.
Леди Балантайн была одна дома. Брэнди уехал в свой клуб, генерал – тоже. И эта молодая женщина, мисс Эллисон, рано ушла домой. Огаста позвонила в колокольчик, вызывая Макса. Тот пришел через несколько минут.
– Да, миледи. – Лакей, как всегда, был высокомерен.
– Я договорилась о новом месте для тебя, Макс.
– Миледи… – Он смотрел на нее не отрываясь.
– Это в Лондоне, – продолжала хозяйка. – У лорда Вейча. Я дала тебе отличную рекомендацию. Ты будешь слугой и камердинером, когда лорд путешествует за границу, что он делает довольно часто. Обычно он находится в Лондоне, но лето и охотничий сезон проводит в деревне. Очень часто наезжает в Париж и в Вену. Ты будешь путешествовать с ним, и он станет платить тебе больше, чем платим мы. Продвижение по службе, ты согласен?
– Конечно, миледи. – Макс поклонился с легкой усмешкой. – Я очень признателен. Когда приступать?
– Немедленно. Завтра утром лорд Вейч отправляется в деревню на Рождество. Затем – в Париж на Новый год.
– Благодарю вас, миледи. – Лакей снова поклонился, по‑прежнему улыбаясь, и удалился.
Огаста рассказала об этом мужу в тот же вечер, сидя за туалетным столиком. Ее распущенные волосы рассыпались по плечам. Служанка расчесала их и была отпущена.
Балантайн в ночной пижаме пристально посмотрел на жену:
– Ты позволила этому мерзавцу перейти на лучшую позицию? Но при чем тут Берти Вейч? Что такого он сделал, чтобы это заслужить?
– Он должен мне услугу.
– Огаста!
– Я предупредила его, и я буду платить разницу в его зарплате.
– Сколько времени? И я против того, чтобы награждать эту свинью за его подлость!
– Ему не придется долго наслаждаться, Брэндон. Берти возьмет его из деревни в Париж, а затем в Вену. В Вене он уличит его в каком‑нибудь проступке и уволит за нечестность. Думаю, Максу не понравятся условия в венской тюрьме.
Генерал с недоверием смотрел на свою жену:
– Как ты могла, Огаста? Это же нечестно!
– Другого он не заслуживает, – сказала она. Ее холодный взгляд встретился с его взглядом. Затем она отвела глаза. – Что, по‑твоему, я должна была сделать? Позволить ему оставаться здесь и шантажировать нас? В этом доме, с Кристиной и Аланом Россом?
– Конечно, нет! Но не это же…
– Что тогда? Ты придумал что‑то еще?
Брэндон стоял молча, высокий и стройный, замерев в напряжении и неотрывно глядя на жену.
Огаста встала и пошла к своей кровати. С ниспадающими волосами она чувствовала себя страшно уязвимой, словно новобрачная в комнате с незнакомцем.

Глава 7

Рождество прошло в полном соответствии с традициями, отмеченное, как всегда, плясками, роскошной пищей и крепкими винами, флиртом, подарками, украшениями, колокольчиками, песнями и даже, при случае, молитвами.
На этой неделе Шарлотта не ходила на Калландер‑сквер, занимаясь благоустройством своего дома. Она уже привыкла к семейной жизни, к теплоте отношений с мужем, к беззаветной преданной дружбе, к полной самоотдаче. Сейчас Шарлотта развесила фонарики и цветные гирлянды в гостиной, украсила небольшую елку и занялась приготовлением скромных угощений для певцов из детского хора, которые ходят по домам и поют рождественские песни. Она также завернула маленькие подарки для своей семьи.
Второго января дела на Калландер‑сквер заставили ее отвлечься от домашних забот. Когда Томас ушел утром в полицейский участок, Шарлотта закончила мелкие работы по хозяйству и снова явилась в резиденцию Балантайнов, чтобы оттуда вести наблюдение за остальными жителями района, начиная с Сотеронов. В конце концов, если Реджи Сотерон действительно приставал ко всем своим горничным, то, может быть, не все из них были такими недотрогами, как заявляет Мэри Энн. Да и можно ли быть уверенной, что сама Мэри Энн не позволяла ничего более серьезного, нежели поцелуй? А громкий протест – просто способ защиты своей чести. Хорошо бы установить, как долго Мэри Энн работает на Калландер‑сквер, и получить какую‑нибудь информацию о ее предшественнице.
Шарлотта уже успела сдружиться с Джемаймой Вагонер и с удовольствием приняла ее приглашение на ланч днем раньше. Поэтому в полдень она попросила прощения у генерала и, покинув библиотеку, под дождем побежала к главному входу дома Сотеронов. Ее впустила судомойка и, хихикая, провела наверх в классную комнату, где в полном одиночестве обедала Джемайма. Ее ученицы – Фэйт, Частити и Пэйшенс – обедали у Кэмпбеллов, которые праздновали день рождения Виктории Кэмпбелл.
Джемайма тут же вскочила с места, ее лицо осветилось улыбкой.
– Шарлотта, входите, пожалуйста, я так рада, что вы приняли мое приглашение! Генерал Балантайн не возражал?
– Нет, конечно, – с условием, что я вернусь к двум часам. В конце концов, он и сам должен пообедать. К тому же, сказать по правде, мы уже рассортировали все бумаги, и я думаю, он теперь не знает, что делать дальше.
– Он довольно устрашающий человек, не так ли? – Это был не вопрос, а скорее предположение.
Во время разговора Джемайма приготовила маленький столик, накрыв его скатертью и расставив приборы. Едва она закончила, одна из девушек внесла поднос, подготовленный кухаркой. Это был удивительно изысканный ланч, и Шарлотта подумала, что изощренность блюд отражает любовь Реджи Сотерона к роскоши и комфорту.
Шарлотта выразила свое восхищение обедом, и разговор зашел о еде и вообще о порядке в доме Сотеронов. Когда со вторым блюдом было покончено и принесли пудинг, Джемайма вернулась к разговору о генерале.
– Это секретная работа? – спросила она.
– Вовсе нет, – ответила Шарлотта. – На самом деле чем больше людей хотят узнать прошлое и интересуются историей, тем более доволен и он сам. Генерал очень гордится своей семьей. И я его понимаю. Я бы тоже гордилась, если бы моя семья была такой выдающейся. Балантайны участвовали почти в каждом сражении еще со времен герцога Мальборо.
Джемайма мягко улыбнулась, глядя куда‑то вдаль:
– Великолепное наследие. Должно быть, трудно приходится мужчинам, рожденным в такой семье. Надо обладать очень многими качествами, чтобы соответствовать своей фамилии. Интересно, будет ли молодой мистер Балантайн участвовать в таких сражениях и станет ли тоже генералом?
– Ну, сейчас, кажется, нет никаких войн, – ответила Шарлотта, хотя ее мысли были связаны не с военными тревогами, а с волнениями сердечными. Выражение лица Джемаймы заинтриговало ее. Гувернантку военные события интересовали совсем в ином ключе, нежели Шарлотту, которая историю воспринимала обобщенно – как мужество, смелость и боль тех людей, которые жили и умирали на войне. Джемайма же опасалась всего этого из‑за Брэнди Балантайна. Она была явно неравнодушна к улыбке этого брюнета, как и к его выправке.
Гувернантка колебалась с ответом. Казалось, ее что‑то смущало.
– Надеюсь, что нет, – сказала она наконец, рассматривая ложку в руке. – Мучительно думать о молодых мужчинах, которые уезжают за границу, чтобы сражаться в битвах, которые нас не особо‑то и касаются, где их калечат и убивают.
– Интересно, как мало отношения они имеют именно к нам, – задумчиво сказала Шарлотта. – Мы живем так, как привыкли, в довольстве и безопасности, занимаемся морской торговлей по всему свету, продаем товары на мировых рынках, у себя дома можем купить экзотические товары из других стран, и все это потому, что наша империя распространилась почти в каждый уголок земного шара. И многие считают, что наш долг, – продолжала она, глядя собеседнице в лицо, – распространять цивилизацию, христианство и умение управлять страной среди тех народов, которые никогда и не слышали о таких вещах.
– Я полагаю, это верно, – немного подумав, согласилась Джемайма. – Но кажется, за это мы платим неоправданно высокую цену. Столько людей не возвращается домой! Подумайте об их женах и семьях…
– Немногое можно купить, если не платить огромную цену, – заметила Шарлотта, думая о некоторых вещах, по‑настоящему важных: сочувствие, благодарность, понимание. – К сожалению, есть вещи, за которые мы даже не платим, но которые являются действительно ценными. – Она улыбнулась, чтобы немного смягчить сказанное.
Джемайма нахмурилась:
– Вам не приходило в голову, что иногда мы ценим вещь лишь потому, что заплатили за нее? И, может быть, слишком много? Поэтому и цепляемся за нее, тем самым продолжая платить…
Шарлотта призадумалась. Она привязывалась к вещам, готова была совершить глупые проступки только по той причине, что уже чем‑то пожертвовала ради них. Возможно, ее давнее увлечение Домиником было из этого разряда. Но думает ли Джемайма о ценности завоеваний или ею движет страх за Брэнди Балантайна, который может погибнуть в сражении? Она вспомнила и прежние разговоры, которые они вели с Джемаймой, и в которых та часто упоминала Балантайнов в положительном ключе.
– Да, – согласилась Шарлотта, возвращаясь к разговору. – Мужчины так ведут себя в войне и в политике. Женщины, возможно, – в замужестве.
Джемайма откинулась на спинку стула с печальным вздохом:
– Кстати, о женщинах. Куда мы можем пойти? Женщина не может расторгнуть брак, как бы он ни был ей противен. Ничего не остается, кроме как тянуть эту лямку. У нее нет своих средств. Даже если она владела чем‑то до замужества, все это перейдет во владение супруга. Вздумай она его покинуть, то уйдет с пустыми руками. И никто в обществе не поможет ей, потому что развод не приветствуется. Моя старшая сестра… Впрочем, это грустная тема, и вы, я уверена, не захотите об этом слушать. Расскажите мне еще о работе, которой вы занимаетесь. Вы говорили, генерал Балантайн сам видел «Атаку легкой бригады» под Балаклавой в Крымской войне! Молюсь о том, чтобы больше никогда не было столь ужасных человеческих потерь. Как могут женщины простить все эти смерти, утраты… Все это настолько лишнее. Нужно совсем не иметь здравого смысла…
– Здравый смысл встречается чрезвычайно редко, – перебила ее Шарлотта. – Я, например, часто наблюдаю вещи, о которых никому не позволила бы мне рассказать.
Ей хотелось знать, стоит ли что‑то говорить о Брэнди Балантайне. Шарлотту, разумеется, беспокоили его отношения с Ефимией Карлтон. Если он и правда ее любовник, то он, должно быть, беспринципный человек и не может принести Джемайме ничего, кроме боли. Нужно влюбиться хотя бы раз в жизни, испытать все муки любви, включая разбитые надежды, чтобы суметь разглядеть те же драмы и у других людей.
Шарлотта чувствовала переживания Джемаймы. Нет, лучше ничего не говорить. Сама она бы умерла от стыда, если бы кто‑то еще узнал о ее страданиях в прошлом. Теперь, когда она любила Питта, все это не имело значения. Но для Джемаймы это – настоящее, и рядом нет своего Питта.
Поэтому Шарлотта заговорила совсем о других вещах: о преподавании истории детям, о том, какие рассказы она слышала в классной комнате, были среди них и довольно смешные. Наконец она распрощалась с гувернанткой и вернулась в библиотеку, решив попробовать разобраться во всем самостоятельно.

Весь вечер Шарлотта думала об этом. Питт поинтересовался, чем заняты ее мысли, но она не стала вдаваться в подробности, так как чувствовала, что это дело чисто женское и муж ее не поймет. Ответила уклончиво, что подруга влюбилась и ее это очень беспокоит. Томас удовлетворился таким ответом и оставил дальнейшие расспросы.
Большую часть ночи Шарлотта не спала. Ее мучил вопрос, имеет ли она право вмешиваться в это дело или нужно оставить все как есть. Она боялась, что своим вмешательством внесет еще большую путаницу, наделав новых проблем. Наконец настало утро, и Шарлотта вылезла из постели, уже придя к определенным выводам. Не будучи уверенной, что это правильно, она все‑таки решила поговорить с Брэнди Балантайном. Если об этом узнает Питт, он возмутится, а ее родители, если информация дойдет и до них, будут напуганы. Только Эмили была бы способна одобрить этот поступок, но даже она могла сказать, что в обществе подобное не поощряется.
Возможность воплотить свой замысел представилась после обеда. Был холодный дождливый день, и Брэнди заскочил в библиотеку погреться у камина, зная, что это лучший камин в доме. Генерала не было в комнате.
Пребывая в отличном настроении, Брэнди вошел, потирая руки и поеживаясь. Это был действительно приятный молодой человек, который почти непроизвольно вызывал неподдельную симпатию. Шарлотта явно была бы им почти очарована. Но она вспомнила, что его не волнуют чувства других людей и он безразличен к их переживаниям.
– Добрый день! Все еще работаете? – В его улыбке не было и тени снисходительности. – Скажите честно, вам нравится эта работа?
– Да, это чрезвычайно интересно. – Поддавшись порыву, Шарлотта хотела было начать с энтузиазмом рассказывать о людях, чьи письма она читала, об их нежности и уязвимости, о внезапных страхах и горестях войны, но вспомнила, что она настроилась побеседовать с ним о Джемайме.
– Мистер Балантайн, – начала она серьезно.
Молодой человек посмотрел немного удивленно:
– Да, я слушаю.
Она встала:
– Я хочу обсудить с вами некоторые личные дела. Вы не возражаете, если я закрою дверь?
– Со мной? – Он вовсе не казался смущенным.
Шарлотта боялась, что он откажется слушать ее.
Толкнув дверь, она услышала, как щелкнул замок, и повернулась лицом к собеседнику. Она должна торопиться, генерал может вернуться в любую минуту. Нельзя бросить это дело на полпути.
– Я очень уважаю мисс Вагонер, – начала она, пытаясь скрыть нервозность и чувствуя, что во рту пересохло. – Мы с ней дружны, и мне не хотелось бы, чтобы кто‑то ее обидел.
– Само собой, – согласился Брэнди. – Что заставляет вас думать, будто она в опасности и ее хотят обидеть? Она всегда выглядит необычайно приятно.
– Всегда? – быстро отреагировала Шарлотта.
– Ну, всегда, когда я вижу ее. – Он посуровел. – Чего вы боитесь, мисс Эллисон?
Увиливать не было смысла, к тому же Шарлотта и не умела этого делать. Ей хотелось бы, чтобы Эмили была здесь; сестра точно сумела бы изложить дело поделикатней, не столь прямолинейно. Она глубоко вздохнула:
– Вас, мистер Балантайн.
На его лице отразилось изумление. Можно было бы легко поверить, что он не понимает, о чем идет речь.
– Меня? – недоверчиво уточнил он.
Шарлотта медленно вдыхала и выдыхала, чтобы собраться с духом.
– Мне известно о ваших отношениях с леди Карлтон. Если это окажется в моих силах, я не позволю вам так же относиться и к мисс Вагонер. И не говорите мне, что вы не заглядываетесь на служанок. Мужчина, который соблазняет жену соседа, не пропустит и гувернантку. – Она не смотрела на него, но почувствовала странную пустоту, высказав все, что накопилось у нее внутри.
– Ради бога, не… Я имею в виду… пожалуйста… – Его голос звучал так настойчиво, что молодая женщина решилась поднять глаза, чтобы встретить его взгляд. Его беспокойство выглядело правдоподобным. – Послушайте… – Он беспомощно развел руками, будучи не в силах найти подходящее объяснение. – Вы не поймете!
Шарлотта старалась проявить твердость, хотя ей и хотелось поверить ему, смягчиться.
– Есть ли нечто еще, важное для понимания, помимо того, что вы находите ее привлекательной и воспользовались ее положением? – холодно отчеканила она.
– Да, здесь есть что понимать…
– Это меня не касается, но я не могу понять того, чего не знаю.
– А если вы не знаете, то поверите худшему и будете всем об этом рассказывать. – В его голосе послышались нотки отчаяния.
– Я не собираюсь никому ничего рассказывать, – рассердилась Шарлотта. Что за отвратительное предположение! – Но я хочу быть уверена, что вы не обидите Джемайму.
– Почему обижу? И при чем тут Джемайма?
– Не будьте наивным. Вы ей нравитесь, и она не в курсе, что вы… – Шарлотта не могла найти подходящего слова.
– Ну что ж… – Брэнди отвернулся. – Хотя сомневаюсь, что вы поверите мне.
Шарлотта ждала, рассматривая его темные волосы, освещенные слабым зимним светом из окна.
– Роберт Карлтон – приятный пожилой джентльмен, но очень замкнутый, он привык жить сам по себе…
– Это вас не извиняет.
– Не прерывайте, – резко сказал молодой человек. – Больше всего на свете Ефимия хочет иметь ребенка. Ей уже тридцать шесть лет, ее молодость не вечна. А Роберт обращается с женой очень вежливо, выполняет все ее желания, но то ли потому, что он смущается выражать эмоции, то ли потому, что он ошибочно полагает, будто это все, что ей нужно… В общем, все говорит о том, что детей у нее никогда не будет. Мы всегда были друзьями, и Ефимия мне нравилась. Она благородная женщина, умная и добрая. Я заметил, ее что‑то гнетет, и однажды она наконец‑то призналась мне. Мы пошли на этот шаг с одной лишь целью – и эти отношения будут продолжаться лишь до того момента, как будет зачат ребенок. Можете верить мне или не верить… Как хотите. Но это правда. И ради Ефимии… или Роберта Карлтона не рассказывайте об этом никому. – В первый раз он повернулся и посмотрел на нее. Его лицо было абсолютно серьезным. – Я вас прошу.
Все это звучало как‑то несерьезно, но тем не менее Шарлотта поверила ему и сразу в этом призналась.
– Я надеюсь, что это именно так. Но, пожалуйста, не действуйте бездумно по отношению к мисс Вагонер. Очень больно любить человека и знать, что он не может ответить тебе тем же.
Брэндон посмотрел на нее более пристально, в карих глазах промелькнуло сочувствие.
– Сейчас этого нет, – быстро проговорила она. – Но в прошлом я это испытала. Он был мужем моей сестры. Я переросла свое чувство и посмотрела на него по‑другому. Но временами рана еще побаливает.
Молодой человек расслабился.
– Пожалуйста, не говорите о Ефимии, – снова попросил он.
Шарлотта подумала о Питте, об убитых младенцах в саду.
– Обещаю не говорить. За исключением того случая, когда это будет в ее интересах, – торжественно произнесла она.
Брэнди такой уклончивый ответ не удовлетворил.
– Что вы имеете в виду?
Шарлотта ничего особенного не подразумевала, она просто хотела быть честной.
– Я подумала о полиции. Они знают, что Ефимия беременна и что ребенок ваш. Они могут заподозрить ее в причастности к убийствам младенцев.
Его лицо побелело от ужаса. Было трудно поверить, что раньше ему в голову не приходило подумать о подобном развитии событий.
– Скажите им правду, – как можно мягче предложила Шарлотта. – Возможно, это даже пойдет на пользу Ефимии. Вы так не думаете?
– Они не поверят. – Его губы были сжаты, а сам он пребывал в шоке.
– Возможно, поверят.
– Как… как они узнали… о ребенке? Обо мне… обо всем?
– Они достаточно умны и могут до всего докопаться.
– Полагаю, так и есть. Мама сказала, что этот Питт очень умен, а она редко ошибается. И мало найдется людей, чьи способности она оценивала столь высоко.
Шарлотта не хотела говорить ему о своих отношениях с Питтом. Ее интересовало только, не отразилось ли на ее лице то чувство гордости, которое бурлило у нее внутри.
– Вот это я и имела в виду, – она тщательно подбирала слова. – Думаю, нам надо прекратить дискуссию, пока не вернулся генерал. Что скажете?
– Да‑да, хватит об этом. Вы же не будете…
– Конечно же, я не буду! Я только беспокоюсь о Джемайме.
Уголки губ молодого человека немного поползли вверх, он слегка улыбнулся.
– Вы знаете, мне нравится Джемайма. С одной стороны, она немного похожа на вас, а с другой стороны – вы немного похожи на мою маму…
Шарлотта застыла от изумления при таком сравнении, хотя, без сомнения, Брэнди намеревался сделать ей комплимент.
Его улыбка стала более открытой.
– Не будьте так шокированы. Мама – самый смелый человек из всех, которых я знаю. Она может сбить спесь с любого старого генерала из папиного клуба. Единственное, что она не умеет, – это флиртовать. Не знает, как это делается. Не овладела искусством притворства.
Шарлотта залилась румянцем. Конечно, в своих обвинениях она была довольно‑таки резкой, не проявила никакой деликатности. Возможно, она больше похожа на леди Огасту, чем сама готова была признать. Шарлотта посмотрела на Брэнди, намереваясь извиниться и смягчить впечатление, но тут вошел генерал. Увидев сына, он посуровел.
– Лучший камин в доме, – быстро среагировал Брэнди. – Ты всегда хвалился этим.
– Это не означает, что ты будешь стоять около него всю вторую половину дня и отвлекать мисс Эллисон он работы.
– Жаль. Я не нашел более приятного занятия в этот мрачный зимний день. Ты заметил, что водосточные желоба переполнены водой?
– Тогда иди смени обувь. Мне надо продолжать работу. Будет лучше, если ты найдешь себе какое‑нибудь занятие.
– Мне еще рано писать мемуары, у меня в жизни не было ничего запоминающегося.
Балантайн посмотрел на сына с легким подозрением, словно решив, что над ним смеются, но лицо Брэнди выглядело абсолютно невинным. Он направлялся к двери.
– Хорошего вечера, мисс Эллисон. Благодарю вас, что позволили мне погреться у камина. – И с этими словами молодой человек вышел.
– Он помешал вам? – немного резко спросил Балантайн.
– Вовсе нет, – ответила Шарлотта. – Он был здесь недолго. Я закончила сортировать письма Мальборо, у вас есть время посмотреть их?

С момента последнего визита к сестре Эмили несколько раз посещала Калландер‑сквер и сумела установить вполне дружеские отношения с Кристиной. Поэтому для нее не было сюрпризом, когда в конце первой недели января Кристина поведала ей по секрету, что она вскоре выходит замуж за Алана Росса.
Само по себе доверие тоже не удивило Эмили. Весь период их знакомства она тщательно искала именно его. Но при любых других обстоятельствах выбор жениха ее сильно удивил бы. Алан Росс и Кристина Балантайн казались неестественной парой. По мнению Эмили, Росс был серьезным и в чем‑то суровым мужчиной. Возможно, он был способен даже на глубокие чувства. Кристина же, напротив, была веселой, когда сама того хотела, весьма изощренной, а по существу – пустой. Тем не менее Алан был из хорошей семьи, с соответствующими средствами и, что более важно, мечтал жениться как можно скорее.
– Мы поженимся в конце этого месяца, – сказала Кристина, глядя прямо в лицо Эмили. Девушки сидели у камина в комнате для утренних занятий.
– Мои поздравления, – ответила Эмили.
Интересно, Кристина уже знает наверняка, беременна она или нет? Леди Эшворд изо всех старалась не опускать взгляд вниз к предательской линии талии, но еще ранее она расхвалила платье подруги, что позволило ей внимательно все рассмотреть. Разумеется, не было заметно никаких признаков беременности. Еще слишком рано для этого. Например, Шарлотта на четвертом месяце – и тем не менее выглядит вполне нормально. Однако сестра крупнее Кристины, и это тоже следует принять во внимание.
– Спасибо. – Кристина приняла поздравление без энтузиазма. – Я бы хотела, чтобы вы присутствовали на церемонии, если сможете.
– Конечно! Это будет восхитительно. Какую церковь вы выбрали?
– Святого Клемента. Все уже обговорено.
– Надеюсь, у вас есть хороший портной? Это такая нервотрепка, когда все идет неправильно в последнюю минуту. Я могу дать вам несколько имен, если вас что‑то не устраивает.
– Благодарю вас. Мисс Харрисон вполне надежная.
– Это хорошо. – Эмили чувствовала какую‑то напряженность. Словно Кристина хотела что‑то рассказать, но не решалась. – Вы будете прекрасной невестой, – продолжала Эмили, – мистеру Россу очень повезло.
– Надеюсь, что так.
Эмили прикинулась слегка удивленной:
– Неужели вы сомневаетесь? Мне кажется, вы будете для него прекрасной женой, если захотите.
Маленькое личико Кристины приняло печальное выражение.
– Я не уверена, что захочу. И не уверена, что желаю потерять свободу.
– Боже милостивый, совсем не обязательно терять свободу или что бы то ни было… За исключением денег, конечно, но даже это можно устроить ко всеобщему удовлетворению, если все заранее продумать.
Кристина пристально посмотрела ей в лицо.
– О чем вы говорите? Я выхожу замуж за человека, которого не люблю. Что может быть хуже?
Наступило время научить ее следовать здравому смыслу.
– Дорогая моя, очень мало женщин выходят замуж за мужчин, которых они любят, – твердо сказала Эмили. – И даже те, которые поначалу любят, часто потом обнаруживают, что это была ошибка. Мужчины, в которых они влюбляются, либо хорошо их развлекают, либо они остроумны, либо красивы. Но довольно часто у таких мужчин нет средств, чтобы содержать жену, или они ненадежны, или перестают любить вас и начинают интересоваться кем‑то еще. Чтобы правильно выйти замуж, нужен мужчина с хорошим характером, со здравым смыслом или с достаточными личными средствами. Он должен быть в меру трезвенник, не испытывать пристрастие к азартным играм, иметь хорошие мягкие манеры и прилично выглядеть.
– Звучит ужасно скучно, – сказала Кристина с кислой миной. – Я не помню, чтобы Джордж Эшворд был таким.
– Возможно, нет. Но я тогда работала над этим больше, чем вы готовы поработать сейчас. У меня не было ваших преимуществ, поэтому я вынуждена была создать свои собственные. Но мистер Росс, кажется, мил в разговоре, вежлив, имеет неплохие средства, как я слышала, и он, конечно, очень хорошо выглядит. Это все, о чем можно мечтать.
– Может быть. Но это далеко не все, что я хочу!
– Ну, вы можете держать это в тайне и позднее влюбиться. Вряд ли вы принадлежите к той породе романтичных женщин, которые убегают из дома с любимым без гроша в кармане. Чем скорее вы примете то, что имеете, тем скорее начнете работать над тем, что вы хотите иметь. И не заблуждайтесь, моя дорогая, само это не придет, для этого надо потрудиться.
– Потрудиться?! Я не знаю, что вы имеете в виду. Я уже проделала некоторую работу. Теперь он не имеет права подвести меня. Это сделает его положение в обществе невыносимым.
Эмили вздохнула. Она не могла взять в толк, как столь взрослая девушка может быть такой невежественной. О чем думает леди Огаста? Или, может быть, Балантайны настолько богаты или настолько влиятельны в обществе, а Кристина настолько неотразима, что все остальное считается несущественным? Или, что тоже очень даже возможно, леди Огаста дала ей все нужные советы, но Кристина настолько глупа, что не поверила матери?
– Кристина, – медленно проговорила леди Эшворд, – если вы хотите быть счастливой, вы должны понимать: это зависит от того, счастлив ли ваш муж. И вполне возможно, тогда он позволит вам делать все так, чтобы это и вас устраивало наилучшим образом. Вы должны научить его хотеть того, чего хотите вы, и по возможности убедить его в том, что это его желание. Если он поверит, что это он предложил, то потом не сможет отказать вам, даже если изменит свое мнение. Вы должны научиться быть внимательной к нему всегда или почти всегда. Никогда не спорьте с ним, выполняйте его требования на публике. Если же вы просите о чем‑то наедине, то делайте это либо с улыбкой, либо со слезами. Не тратьте время, пытаясь воздействовать на него своим благоразумием. Мужчины не ждут проявления разума в женщинах, это их раздражает. Всегда обращайте внимание на то, как вы выглядите. Не будьте экстравагантной, живя не по средствам. И следите за тем, чтобы ваши слуги содержали дом в порядке. Никогда не допускайте домашних ссор. Мужчины ненавидят, когда нарушается заведенный порядок, и больше всего они не любят шумных ссор в доме. А если у вас есть поклонник, то, ради бога, не болтайте об этом. Всегда будьте скрытной, чего бы это ни стоило. Ни одна любовная связь не даст того, что даст брак. Если быть честной, моя дорогая, я не могу представить, чтобы вы влюбились настолько, чтобы потерять голову ради этих небольших желаний. Если вы не можете сдержать себя – хотя будет лучше, если сможете, – то помните, чем женщине грозит скандал. Если вы хорошо обращаетесь с мужем, он будет способен вынести все, что угодно. Но только не скандал.
Эмили посмотрела на милое, но мрачноватое личико Кристины.
– И еще одна последняя деталь, – подытожила она. – Если он проявит чрезмерный интерес к другой женщине, притворитесь, что вы этого не замечаете. Что бы вы ни заметили, никогда не устраивайте сцен. Мужчины ненавидят сцены. Ревность – самая неприличная черта характера. Никогда не теряйте терпения и не слишком часто прибегайте к рыданиям. Со временем это становится скучным, и в тот момент, когда вам необходимо пустить слезу, вы обнаруживаете, что это оружие перестало работать. Меня удивляет, что ваша матушка не давала вам подобных советов.
Кристина уставилась на приятельницу:
– Она делала это в течение долгих лет. Только я ее не слушала. Матери всегда дают своим дочерям разные советы.
Эмили ждала, также уставившись ей в глаза. Наконец Кристина не выдержала и отвела взгляд.
– Не думаю, что я действительно хочу замуж, – почти прошептала она. – Это выглядит как слишком тяжелая работа.
– У вас есть выбор? – Эмили решила быть жесткой.
Глаза Кристины сузились, скулы напряглись.
– Что вы имеете в виду? – требовательно спросила она.
Эмили сделала невинное лицо.
– Что вы должны сделать выбор, – мягко ответила она, – и какой бы выбор вы ни сделали, он должен быть обдуманным. Мы не имеем права действовать иначе. В обществе каждый знает о действиях другого. Об этом говорят и никогда не забывают. Вам придется с этим жить всю жизнь. Так что подумайте, прежде чем принять решение. Вот это я и имела в виду.
Кристина сделала глубокий вдох, а затем медленно выдохнула.
– Вы до жути практичное создание. Не поверю, что в вашей душе сохранилась хотя бы капля романтики.
– Может быть, и нет, – согласилась Эмили. – Но не путайте романтику с любовью. Я знаю, как любить. – Она встала. – Боюсь, что ваша романтика – это потворство своим желаниям, а потворство своим желаниям – эгоизм, за который надо платить.
– Я не намерена платить, если я ничего не должна. Но я запомню все, что вы сказали, неважно, буду ли я придерживаться ваших правил или нет. В любом случае вы приглашены на свадьбу.
– Благодарю вас, – сухо сказала Эмили. – Буду рада.

Она решила, что в плане истории с мертвыми младенцами Кристина не представляет больше никакого интереса. По одной причине – у нее не хватило бы силы духа и отваги, чтобы совершить подобное. Леди Огаста могла бы, конечно, но она, если только Эмили ее не переоценивает, имела достаточно здравого смысла, чтобы не позволить этому случиться.
Поэтому настало время обратить внимание на другие дома. Шарлотта сказала ей, что подозрения против Ефимии Карлтон крайне сомнительны, хотя и не сказала почему. Очевидно, Питт был удовлетворен ее объяснениями. Эмили очень уважала Томаса. Исключительно как полицейского, разумеется, о его социальном положении речи не шло. Но раз его устроила информация о Ефимии, то и ее она вполне устраивает.
Таким образом, Эмили должна продолжить расследование в других домах, как только выпадет такая возможность. Из того, что разузнала Шарлотта, самым многообещающим казался Реджи Сотерон. Но также стоило покопаться в прошлом Софи Больсовер, это могло принести положительные результаты. Еще нужно было узнать побольше о Елене Доран. Она исчезла приблизительно в то время, когда умер первый ребенок, то есть около двух лет назад. Возможно, тут есть некоторая взаимосвязь. Почему она никогда никому не писала? Кто был ее любовник, которого ни разу не видели? Любил ли он кого‑то еще? Как известно, первое тельце пролежало в земле примерно шесть месяцев – а может быть, дольше? Вдруг этот ребенок был зачат еще до того, как Елена исчезла со своим любовником? Даже если так, то почему ребенок был убит? Может быть, это следствие любовной связи, закончившейся предательством и ненавистью? Разумеется, это загадка, которую стоит решить!
Со всеми этими вопросами Эмили планировала навестить Шарлотту через пару дней. На следующее утро у нее были дела по хозяйству, кое‑какие дела со слугами, а после полудня нужно было принимать посетителей. Ее общественные обязанности никто не отменял.
Однако через день Эмили была уже свободна и могла заняться тем, что ее больше всего интересовало.
– К кому ты собралась в гости в столь ранний час? – поинтересовался Джордж, все еще сидя за поздним завтраком и перелистывая страницы местной газеты. Он выглядел очень элегантно в шелковом халате.
В очередной раз Эмили подумала, как ей повезло, что она сумела выйти замуж за человека, который смог предложить ей место в обществе и финансовую независимость, о чем она всегда мечтала. При всем этом Эмили по‑настоящему любила его. Конечно, у мужа есть такие черты характера, над которыми, как только закончится это увлекательное дело в Калландер‑сквер, она надеется поработать. Но если не над чем работать, брак становится невыносимо скучным – по крайней мере, для женщины.
– К Шарлотте, – ответила она. – Я могу приезжать к ней в любое время.
– В последнее время ты слишком привязалась к сестре, – сказал он, слегка нахмурившись. – Что ты делаешь, Эмили?
– Делаю? – Она широко распахнула свои красивые глаза.
– Да‑да, «делаешь», моя дорогая. Ты так довольна собой, что я подозреваю, что ты что‑то делаешь. И я хочу знать, что именно.
Эмили уже предвидела такой оборот событий, и у нее был заранее подготовлен ответ.
– Я представляю Шарлотту некоторым своим знакомым в том обществе, где она может иногда развлечься, – сказала она, не задумываясь. И это была отчасти правда, хотя причина была иной. Шарлотту совершенно не интересовал Калландер‑сквер сам по себе, только в целях расследования. Так же как и Эмили, если быть честной, не интересовалась этим районом Лондона.
Джордж прищурился и взглянул на нее поверх газеты.
– Ты удивляешь меня. Не думаю, что Шарлотта так уж заинтересована в выходах в свет. Я бы не советовал толкать ее куда‑то против ее желания лишь потому, что это тебя развлекает. Впрочем, я сомневаюсь, что тебе это удастся. Насколько я помню Шарлотту, она вряд ли будет делать то, чего сама не хочет. – Он отложил газету. – Но если она все‑таки желает побывать в обществе, почему бы тебе не пригласить ее к нам? Мы устроим вечеринку, и представим ее как полагается. Она довольно симпатичное создание – несколько необычное, может быть, но очень красивое.
– Не смеши меня, – парировала Эмили. – Дело не в ее внешности, а в ее языке. Шарлотту невозможно никуда пригласить, она говорит все, что приходит ей в голову. Спроси ее мнение о чем‑либо – и вместо того, чтобы подумать и сказать то, что приличествует в обществе, она начнет излагать тебе то, что действительно думает. Сестра не понимает, что через месяц ее репутация будет полностью разрушена. Я уж не говорю о нашей репутации. И, разумеется, Питт тоже не джентльмен… Во‑первых, он слишком умный.
– Не понимаю, почему джентльмен не может быть умным, Эмили, – язвительно сказал Джордж.
– Безусловно, мой дорогой, – ответила она с улыбкой. – Но умный джентльмен имеет достаточно хорошее чувство такта, чтобы не показывать этого. Ты это знаешь. Потому что это заставляет людей чувствовать себя некомфортно, заставляет их прикладывать усилия, чтобы понять тебя. Но в обществе никто никогда не должен прикладывать никаких усилий. Это как с восторгом. Ты заметил, что женщины в обществе никогда не бывают восторженными? Такой человек выглядит слишком наивным. Кроме того, в обществе нет ничего, чем можно было бы восторгаться… Ты придешь домой к обеду?
– Мы приглашены на обед с Хетти Эплби, – напомнил Эшворд, сверля жену взглядом. – Думаю, ты забыла об этом.
– Совершенно вылетело из головы, – призналась Эмили. – Теперь я должна идти. Мне надо многое обсудить с Шарлоттой.
– Ты всегда можешь пригласить ее к нам на обед, – сказал Джордж вслед. – Мне нравится Шарлотта. Она, может быть, и не годится для общества, но вполне хороша для меня.

Естественно, в это время Эмили застала Шарлотту дома. Сестра была довольна, что нашлась причина прервать уборку, хотя в ее доме – и она первая готова была это признать – царил беспорядок с того момента, как она начала сотрудничать с генералом Балантайном.
– Мы можем сбросить Кристину со счетов, – едва войдя в дом, сказала Эмили, стягивая с рук перчатки. – Я познакомилась с ней поближе и не верю, что у нее достаточно выдержки, чтобы совершить такое.
Шарлотта попыталась скрыть улыбку и не смогла.
– Я очень рада этому.
– Почему? Ты ж не хочешь сказать, что она тебе нравится?
– Ну уж нет, она мне совершенно не нравится. Но мне нравится генерал. И я думаю, что мне также нравится и Брэнди.
– В самом деле? – удивилась Эмили. – Почему тебе нравится Брэнди? Я же говорила тебе о Ефимии Карлтон!
– Я помню, что ты говорила. Где ты хочешь продолжить поиски? Думаю, следующий кандидат – Реджи Сотерон. Он действительно пристает ко всем своим горничным. Полагаю, что это не вновь обретенная привычка.
– Конечно же, нет. Но одновременно мы должны разгадать тайну Елены Доран.
– Для чего? Она исчезла уже два года назад.
– Я в курсе, – нетерпеливо сказала Эмили. – Но как насчет ее любовника? Кто он? Была ли она единственной? Почему не ухаживал за ней открыто? Был ли он человек из общества? Почему никто не знает, кто он такой?
Шарлотта сразу все поняла.
– Ты имеешь в виду, что он ухаживал и за другими, что дети могли быть от них? Томас говорил, что время смерти определено очень приблизительно. – Она сморщила нос. – Это зависит от почвы, от влажности и от чего‑то еще. Как ужасно думать о человеческом существе в таком ключе… Но я думаю, нас всех однажды похоронят. После того как душа воспарит, мы станем лишь глиной, и ничем больше. Просто глупо, что мы так любим наше тело. Надо спросить об этом Джемайму.
Эмили знала свою сестру достаточно хорошо, чтобы понять: последнее предложение возвращало разговор обратно к исчезновению Елены Доран.
– Какая такая Джемайма? – требовательно спросила она.
– Очень надежный человек. – Шарлотта характеризовала ее как свидетеля, правильно понимая, что Эмили не интересуют такие качества, как теплота или чувство юмора.
– Полагаю, это не может быть она, – покосилась на нее Эмили.
– Не может, – твердо ответила Шарлотта. – По крайней мере, я бы сказала «нет», если характер что‑то да значит, чтобы по нему можно было судить.
Эмили немного подумала.
– Нет, он ничего не значит, – решила она. – Так или иначе, мы концентрируемся сначала на Елене. Имеется загадка без ответа. Ты поговоришь с Джемаймой. Только, ради бога, будь хоть немного более скрытной, чем обычно. Я снова поговорю с Софи Больсовер. Она не очень любит сплетничать. Надо придумать что‑то, дабы разговорить ее.
Поболтав еще немного с любимой сестрой, Эмили, вполне довольная визитом, отправилась домой, чтобы приготовиться к новой атаке. Сначала она намеревалась посетить Софи, предпочтительно в то время, когда ее можно застать дома одну. Затем она постарается завести знакомство с еще одной женщиной в районе, чей дом, по ее мнению, является хранилищем тайн, – с Мэрайей Кэмпбелл.
Леди Эшворд очень расстроилась, когда узнала, что Софи нет дома, и оставила ей свою визитную карточку. Затем она собралась с мыслями. Надо придумать, что сказать Мэрайе Кэмпбелл, дабы оправдать свой визит без приглашения к человеку, которого она почти не видела. Для слуг можно сочинить что угодно, но что говорить после?
Эмили уже была около дверей. Если она останется в неподвижном экипаже, это может показаться странным. Ей следует выйти и довериться своей способности быстро фантазировать; уж она как‑нибудь придумает то, что позволит Мэрайе принять ее в доме.
Леди Эшворд позвала горничную, и та вежливо ответила ей, что миссис Кэмпбелл дома и будет счастлива ее принять. Эмили провели в маленькую семейную гостиную, где Мэрайя сидела со своими дочерьми. Очевидно, они еще не возобновили занятий после празднования Рождества. Обе девочки встали, сделали реверанс, когда объявили о приходе Эмили, и послушно ушли.
Мэрайя Кэмпбелл была приятная на вид женщина. Не красавица, но в ней просматривалось своеобразие, а это, пожалуй, более надежно, да и сохраняется дольше, чем милая внешность. Миссис Кэмпбелл была и одета без уступок моде, но подобающим образом.
– Как любезно с вашей стороны зайти к нам, – сказала она, также поднимаясь с места, чтобы встретить Эмили. Все‑таки леди Эшворд являлась титулованной особой, а она нет. Мэрайя не выказывала никакой фальшивой теплоты. Они не были знакомы, и обе знали это. – Надеюсь, я могу предложить вам что‑нибудь. Может быть, чаю?
– Буду рада, – согласилась Эмили. Она не могла высказать ей подлинную причину своего визита – любопытство. Надо срочно придумать что‑то подобающее. – Я слышала от леди Анструзер, – она надеялась, что такой персоны не существует, – что вы были в Шотландии с Тайтсами, – другое изобретение. – Мой муж тоже организует нашу поездку – нас, видите ли, пригласили. Я слышала, дом совершенно неприспособлен. Холодно, как в гробу! И слуги тоже… Их совершенно невозможно найти, когда они нужны. Я надеялась, что вы мне расскажете, так ли это все на самом деле. Дорогая Марджори любит преувеличить, раскрасить и оживить историю.
Мэрайя выглядела совершенно озадаченной. Вполне естественно, что она не имела ни малейшего понятия, о чем говорила Эмили, – впрочем, как и сама Эмили.
– Боюсь, я не знаю, – призналась она. – Леди Анструзер… вы сказали?.. Она, должно быть, с кем‑то меня спутала. Кэмпбелл – шотландская фамилия, это правда. Но она очень распространенная. Сама я никогда не была в Шотландии. Сожалею, что ничем не могу вам помочь.
– О, забудьте об этом! – Эмили отмахнулась, чтобы прекратить эту тему до того, как она в ней увязнет и начнет противоречить самой себе, забыв, о чем говорила вначале. – Мне кажется, я могу убедить Джорджа не ехать туда совсем. На самом деле он не особый любитель охоты. – Она понятия не имела, охотничий ли сейчас сезон, но надеялась, что Мэрайя тоже этого не знает. – И кроме того, – продолжала Эмили с вдруг охватившим ее возбуждением, – я должна быть здесь на свадьбе.
Мэрайя моргнула:
– На свадьбе?
– Кристина Балантайн и мистер Росс! – восторженно воскликнула Эмили. – Я очень рада, что бедняга мистер Росс полностью оправился после неожиданного исчезновения Елены Доран. Это был такой шок для него. Бедное создание.
– Думаю, это был шок для всех, – ответила Мэрайя. – По крайней мере, сюрприз. Я, конечно, ничего не знаю об этом.
– Вы не в курсе, имела ли она других поклонников? – Эмили вопросительно подняла брови.
– Сказать по правде, я слишком занята своей семьей, чтобы быть близко знакомой с мисс Доран. Да и с большинством других семей в районе. Кроме Аделины Сотерон. Из‑за ее детей.
Казалось, тема для разговора исчерпана, но Эмили еще не готова была сдаться.
– Уверена, что, если Кристина постарается, Росс будет очень ею доволен.
– Доволен? – В голосе Мэрайи прозвучало понимание ситуации и сочувствие.
Но Эмили имела в виду именно то, что она сказала.
– Мне так кажется. Я думаю, это все, что один человек может дать другому. Полагаю, счастье – это то, что каждый должен построить для себя сам. Вы так не думаете?
Мэрайя внимательно на нее посмотрела, но, прежде чем она смогла сформулировать ответ, дверь открылась, и в комнату вошел Гарсон Кэмпбелл. Эмили до этого видела его только один раз и ничего о нем не знала. Но было очевидно, что он ее помнил.
– Добрый день, леди Эшворд, – поприветствовал он, проигнорировав жену.
– Добрый день, мистер Кэмпбелл. – Эмили отчаянно надеялась, что Мэрайя не расскажет ему историю, которую она придумала, чтобы объяснить цель своего визита. – Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?
– Вполне неплохо, – ответил хозяин дома. – Как мило с вашей стороны посетить нас.
– Мы собирались пить чай, – тихо сказала Мэрайя. – Ты к нам присоединишься?
– Думаю, нет, – уголки его губ слегка опустились. – Сомневаюсь, что смогу добавить что‑либо к вашим сплетням. Предпочитаю что‑нибудь более политическое.
– Чем что? – автоматически спросила Эмили, совершенно не подумав, что не в ее интересах раздражать Кэмпбелла.
– Прошу прощения?
– Вы предпочитаете что‑то более политическое. Чем что, мистер Кэмпбелл?
– Понимаю вас, леди Эшворд. Не знаю, о чем вы здесь говорили. До этого я никогда не встречал благородных женщин, которые разбирались бы в политике. Только уличные проститутки, кажется, любят о ней поболтать.
– В самом деле? – Эмили вскинула брови настолько высоко, насколько могла, и добавила юмора в голос: – Никогда не говорила с уличной проституткой о политике. Но я действительно немного знакома с мистером Бальфуром.
– Простите, леди Эшворд, – сказал Кэмпбелл с натянутой улыбкой. – Вы говорили о политике, когда я прервал вас?
– Вовсе нет. Мы болтали о мистере Россе и о том, кто бы мог быть таинственным поклонником Елены Доран. – Она наблюдала за его лицом. Мужчины иногда доверяют секреты друг другу. Возможно, он что‑то мог знать.
Лицо Кэмпбелла потемнело и напряглось. Эмили ощутила радость победы. В точку!
– Было очень любезно с вашей стороны предложить чаю, – она встала. – Но, боюсь, я пришла без приглашения и была бы очень огорчена, доставив вам хлопоты. Было очень приятно познакомиться, миссис Кэмпбелл. Надеюсь увидеться снова. – Теперь Эмили хотела побыстрее выйти из этой комнаты, чтобы оказаться подальше от Гарсона Кэмпбелла до того, как он вычислит ее намерения. Это не тот человек, с которым она хотела бы соревноваться в острословии.
Мэрайя не выглядела удивленной.
– Надеюсь снова с вами встретиться, – сказала она, одновременно протягивая руку к колокольчику. – Было очень любезно с вашей стороны нас навестить. Жаль, что я не смогла рассказать вам о Шотландии.
– Умоляю, не беспокойтесь. – Эмили уже была около двери и слышала шаги горничной в холле. – Сомневаюсь, что мы вообще поедем куда‑нибудь, особенно если эта отвратительная погода не изменится.
– Она не изменится, леди Эшворд, – сказал Кэмпбелл из середины комнаты. – Она всегда длится с января по март, это неизменно. Никогда не видел, чтобы было наоборот. Единственное различие с Шотландией – там всегда еще хуже. – Ее глупое поведение вызывало у него презрительную улыбку.
– Тогда я определенно не поеду. – Эмили чуть не столкнулась с горничной. – Благодарю вас за совет. – И она вышла из комнаты.
На улице Эмили влезла в ожидавший ее экипаж и расслабилась, хотя мышцы немного ныли от холода. Наконец‑то она свободна от необходимости выпутываться из этого невозможного разговора. Какой неприятный мужчина! Если есть что‑то более гнетущее, чем глупые люди, то это те, которые верят, что они знают все и которым абсолютно все не нравится.

В следующий раз, когда леди Эшворд навестила Софи Больсовер, она встретила там Ефимию Карлтон и Аделину Сотерон. В итоге Эмили не смогла поговорить о Елене Доран, хотя очень надеялась получить ответы на мучившие ее вопросы. Прошло несколько скучных, томительных дней, прежде чем она посчитала удобным навестить Софи снова.
В этот раз ей повезло больше, хотя это везение было частью проделанной ею работы. Перед поездкой она провела небольшую разведку и обнаружила, что Софи, к ее удовлетворению, одна. Она сразу же влетела в дом и без предисловий начала разговор:
– О, Софи, как я рада застать тебя свободной. У меня есть для тебя удивительная новость. В прошлый раз я была очень разочарована, потому что пришлось участвовать в каком‑то пустом разговоре.
Софи сразу же оживилась. Ничто ее так не радовало, как светские сплетни. Особенно сплетни от титулованных особ.
– Эмили, дорогая моя, устраивайся поудобнее и расскажи мне все, – пригласила она. – О леди Тивмарш? Я просто умираю от любопытства. Действительно ли она остановилась у этих ужасных Джонсов? Эта неопределенность просто невыносима!
Именно такой вопрос ожидала услышать Эмили. Ей стоило больших усилий найти ответ.
– Конечно! – воскликнула она с триумфом. – Но ты должна поклясться, что никому не скажешь.
Это усилило и без того неодолимое желание Софи все знать. Она произнесла что‑то невнятное, ее глаза сияли от возбуждения. Она чуть ли не силой притянула Эмили на диван около камина, сама же свернулась калачиком, как кошечка.
– Рассказывай, – молила она, – рассказывай мне все.
Эмили подчинилась и приступила к рассказу, раскрашивая новость деталями, которые могли быть достаточно правдивыми и не несли никакого вреда. Когда она закончила, Софи была в экстазе. Теперь у нее появилась новость, на которую сначала можно просто намекнуть. А затем – пересказать ее каждому из тех, кого она желает поразить, обязательно потребовав клятву о неразглашении. И, конечно, отказаться рассказывать тем, кому она хочет досадить, неоднократно дав понять, насколько захватывающа и исключительна информация, которую она не имеет права разглашать. Как приятно будет при этом сделать вид, что она знает и новости, которые клятвенно пообещала держать в секрете. Софи была вне себя от радости.
Теперь настало самое удобное время, чтобы спросить о Елене Доран. Софи расскажет ей все, что она знала или даже предполагала. Эмили не волновало, насколько это интересно Софи.
– Да‑да, конечно! – радостно выдохнула Софи. Затем она нахмурилась: – Но все это очень устарело! Ты уверена, что это тебя занимает?
– Несомненно, – уверила ее Эмили. – Думаю, это волнующая история. Кто он был?
Софи наморщилась, думая.
– Знаешь, Елена была очень милая, почти настоящая красавица, каждый может подтвердить. Такие волосы! «Все цвета зимнего солнца»… или что‑то вроде этого говорил бедняга мистер Росс. Он был смертельно расстроен. Ты в курсе? Надеюсь, он будет счастлив с Кристиной. Она абсолютно другая, отличается кардинально. Своей внешностью, естественно, но и характером тоже.
– Какая была Елена? – спросила Эмили с самым невинным видом.
– Хм… – Софи снова немного подумала. – Тихая, не очень модная. Конечно, ей это было не особенно нужно, она и так была достаточно хороша, чтобы не гнаться за модой. И ей не требовалось быть остроумной. Она очень хорошо играла на пианино и пела. Мне иногда очень хочется уметь петь. Ты поешь?
– Не очень хорошо. Она была скрытная?
– Тихая, да. Когда я начинаю думать об этом… У нее особо не было близких друзей. Она дружила с Ефимией Карлтон.
– Какие мужчины ее восхищали?
Софи потерла нос, силясь вспомнить.
– Состоявшиеся. Не обязательно в материальном плане, но мужчины, которые в чем‑то преуспели и состоялись. Может быть, потому, что с ранних лет у нее не было отца… Бедное дитя. Помню, она обожала генерала Балантайна. Красивый мужчина, не правда ли? Такая атмосфера власти вокруг него и столько достоинства. Если бы я не любила Фредди, он бы мне очень понравился!
– Была ли это причина, по которой она не вышла замуж за мистера Росса? Он был недостаточно состоявшимся для нее? Слишком молод? – спросила Эмили.
– Знаешь, я не думала об этом, но вполне может быть. Она обожала уверенных в себе мужчин. Однако ей абсолютно не нравился бедняга Реджи Сотерон. Он же совершенно безответственный! Фредди говорит, у него нет того, что римляне называли «gravitas». Тяжелая такая мужественность, «gravitas», понимаешь? Это действительно действует возбуждающе!
– Значит, получается, она никак не могла сбежать с бедным, без гроша в кармане, романтиком? Или с кем‑то из низшего класса? – уточнила Эмили. История становилась все таинственнее! Все было очень обворожительно и непонятно.
Глаза Софи расширились от осенившей ее догадки.
– Нет! Нет, она не могла… теперь, когда я начинаю думать об этом… О, моя дорогая, ты полагаешь, он был уже женат на ком‑то еще… и они просто сбежали? Какой ужас!
– Как ты думаешь, где она встретила его? – продолжала Эмили свое расследование. – Если бы они встретились на вечеринке или на каком‑нибудь приеме, люди бы знали, кто он такой… А никто не знает!
– Должно быть, они встречались в каком‑нибудь тайном месте, – согласилась Софи. – Даже Летиция не знает, кто он. По крайней мере, она говорит, что не знает, а почему она должна врать? Если только, конечно, он не был слишком отвратителен. Но я не могу представить себе Елену, обольщенную кем‑то отвратительным. Она была слишком гордой и привередливой.
– Она была привередливой?
– Очень! Нет, они действительно должны были встречаться в тайном месте.
– Это место должно быть близко… Или нет? – размышляла Эмили вслух. – Иначе она должна была брать карету, и кучер, по крайней мере, знал бы. Никогда нельзя доверять кучеру, если только не платишь ему лично. Но даже в этом случае всегда найдется тот, кто заплатит ему больше… Нет, это правильный совет: никогда не доверяй слугам, особенно мужчинам – у них есть тенденция вступать в союз с другими мужчинами.
– Где же тогда? – пробормотала Софи. – Ну да, конечно! Я знаю. По крайней мере, я знаю точно, что я должна делать!
– Что? Что? – Самообладание тут же покинуло Эмили.
– Ну конечно же, пустой дом! Этот дом на противоположной стороне площади пустует уже много лет! Он принадлежит старой леди, которая не продает его, но и не живет в нем. Думаю, она предпочитает Францию или иную теплую страну. Он ужасно запущен, но очень привлекателен. Там есть летний домик во дворе. Вполне романтическое место для встреч. Тебе не кажется, что я самая умная, раз догадалась об этом?
Про себя Эмили подумала, какой же она была глупой, что не сообразила сразу же. Но, естественно, было бы неправильно и невежливо говорить об этом.
– Безусловно! – сказала она вслух. – И я уверена, что ты права. Однажды, смею сказать, мы узнаем, кто он.
– Может быть, пойдем посмотрим? – предложила Софи. – Возможно, мы даже найдем какие‑нибудь вещицы, которые они там оставили. Как думаешь?
Эмили решила сделать то же самое в тот момент, когда был упомянут дом. Она не хотела брать Софи с собой, но ничего не могла поделать.
– Прекрасная идея, – согласилась она. – При первом удобном случае надо туда сходить. Мы будем выглядеть очень странно, если пойдем туда в этот дождь. Завтра, если будет сухо, я заеду за тобой, и мы пойдем вместе. – Она посмотрела в глаза Софи так, чтобы та поняла: если она залезет в дом раньше, Эмили перестанет питать ее слухами. По выражению лица Софи она увидела, что та поняла угрозу правильно.
Эмили встала:
– Дорогая, такого волнующего визита у меня не было уже несколько месяцев. Я с нетерпением ожидаю нашей следующей встречи.
Она направилась к двери, и Софи пошла с ней. Предвкушая завтрашний день, она совершенно забыла вызвать горничную. Уже около двери Эмили повернулась к жене доктора:
– Ты не будешь возражать, если я приведу Шарлотту, мою сестру? Она очень умная и, может быть, сумеет нам помочь.
Вначале Софи на какой‑то миг расстроилась, но затем, услышав о помощи, опять расцвела.
– Конечно же, приведи, – согласилась она. – Если эта девушка твоя сестра, то она, без сомнения, очаровательна.
Эмили поспорила бы с этим. Шарлотта была очаровательной только тогда, когда этого хотела, и ее младшая сестра очень сомневалась, что Софи сможет вдохновить ее. Но все это не имело никакого значения. Эмили ослепительно улыбнулась жене доктора и вышла. На сердце было радостно.

Ее молитвы были услышаны. Следующий день выдался холодным и сухим. Эмили рано забрала Шарлотту из дома – даже до того, как сестра доела завтрак, – и они помчались на Калландер‑сквер. По дороге Эмили объяснила Шарлотте, куда и зачем они едут и почему нужно так спешить. Она не полностью доверяла Софи и не была уверена, что та не попытается проникнуть в дом сама, до того как Эмили и Шарлотта приедут за ней. Она не пойдет туда рано утром, потому что земля еще сырая и обледенелая. Но после обеда Софи могла попытаться забраться в дом без Эмили, надеясь остаться непойманной.
Сестры прибыли на Калландер‑сквер, выскочили из кареты и велели кучеру и слуге оставаться на месте. Софи уже ждала их в сапожках, готовая идти; слуга стоял рядом и держал пальто. Через пять минут они втроем находились у входных ворот пустого дома. Ворота долго были закрытыми, и чтобы открыть их, пришлось навалиться и толкать всем вместе.
Некоторое время они постояли у входа.
Сад был холодным и застывшим, деревья посеребрил иней, каменные дорожки, заросшие мхом и покрытые корочкой льда, были скользкими. Сухие листья лежали на траве и на промерзших цветочных клумбах. Если там и было что‑то живое, оно уснуло до весны.
– Сад не всегда был таким, – тихо сказала Шарлотта. – Здесь видна тщательная планировка. Люди гуляли по его дорожкам, разговаривая друг с другом.
– Елена Доран и кто‑то еще. – Эмили всегда была практичной. – Давайте войдем.
Они осторожно вошли в сад, беззвучно наступая на промерзшие листья. Шарлотта прикрыла ворота, чтобы сделать незаметным присутствие непрошеных гостей. Потом девушки робко пошли вдоль дорожки, боясь поскользнуться на грязных камнях. Дорожка обогнула дом, а затем исчезла в траве. Газон весь был пропитан водой и покрыт листьями. Чуть в отдалении стоял крытый соломой деревянный летний домик с обвалившейся крышей. Очевидно, птицы выщипывали и уносили из нее солому в течение не одного года.
– Там! – воскликнула Эмили. – Вон там встречались любовники! – И она побежала по хлюпающей под ногами траве к домику. Ее юбка цеплялась за сухие веточки и листья. Шарлотта последовала за ней. Софи шла более осторожно, переступая с камня на камень по остаткам дорожки.
Сестры обогнули угол летнего домика и заглянули внутрь. Все было запущено, солома свисала с потолка, несколько птичьих гнезд упали и теперь гнили на полу.
– Неужели вся эта разруха произошла всего за два года? – разочарованно вздохнула Эмили.
– Время не имеет значения, – сказала Шарлотта, стоя за ее спиной. – Не забудь, сейчас январь. Летом все это выглядит иначе. Деревья покроются листьями, появятся цветы. Это место станет больше похоже на секретный сад. Никого не будет беспокоить, что все здесь немного запущено.
– «Немного»!
– Вернемся к нашему разговору. – Шарлотта пристально огляделась вокруг. – Ты видишь что‑нибудь, какой‑нибудь след? Она могла уронить здесь носовой платок, или кусочек материи мог оторваться от платья. Здесь валяется много мелкого сора.
Они обе начали смотреть. Софи присоединилась к ним. Через несколько минут, решив, что тут искать бесполезно, Шарлотта и Эмили вышли через другую дверь к задней части сада. Софи осталась на прежнем месте, продолжая тщательно высматривать улики.
За кустами Шарлотта резко остановилась, и Эмили наткнулась на нее.
– Что с тобой? – сердито спросила она, затем взглянула поверх плеча Шарлотты и похолодела.
Они стояли у края маленького газона под большим деревом. На одном из сучьев дерева висели садовые качели, и пальцы скелета, сидящего на них, еще цеплялись за веревки. Это была груда костей, которые некогда принадлежали женщине. Остатки ее платья свисали с сиденья, выцветшие до серости от сезонных дождей и солнца. Мухи и мелкие насекомые съели ее плоть. Ничего не осталось, кроме маленьких высохших кусочков кожи и бледно‑желтых волос, а также ногтей на пальцах рук. Полностью сохранились только корсетные вставки, планки из китового уса, хотя они выпали и лежали возле того места, где раньше был живот. Поверх вставок, вывалившиеся из матки, кучкой лежали маленькие, как у птички, косточки нерожденного младенца.
– Елена, – прошептала Шарлотта. – Бедная Елена.

Глава 8

Реджи Сотерон вернулся из карточного клуба после обеда и обнаружил Аделину бледной и всю в слезах. Это его обеспокоило. Сам он был в отличном настроении. Реджи удалось выиграть приличную сумму денег, выпить с приятелями великолепного коньяка, покурить дорогие сигары и даже рассказать и послушать новейшие анекдоты. Он намеревался пробыть в этом радостном настроении весь вечер и был обескуражен, обнаружив Аделину в столь расстроенных чувствах. Реджи попытался вывести ее из этого состояния шуткой. В конце концов, женщины так легко бросаются в слезы. Вероятно, ничего существенного и не произошло.
– Ты нехорошо себя чувствуешь? – спросил он радостным тоном. – Не переживай, это пройдет. Выпей полстакана бренди, это тебя взбодрит. Я выпью с тобой.
К его удивлению, жена согласилась. Через несколько минут они сидели в гостиной, с задернутыми ночными шторами, греясь у каминного огня. Неожиданно Аделина снова начала рыдать, приложив к глазам носовой платок.
– Ради бога, дорогая, – сказал Реджи немного резко. – Возьми себя в руки! Слезами делу не поможешь.
Жена мрачно посмотрела на него и вытерла глаза.
– Я могу предположить, что ты ничего не знаешь, – возмущенно проговорила она.
– Нет, не знаю, – согласился он, – и если это «что‑то» делает тебя такой несчастной, то и не желаю знать. Если с кем‑то случилась беда, то прошу прощения, но так как помочь я ничем не могу, то буду доволен, если останусь в неведении, не узнав всех кровавых подробностей.
– Ты должен это знать, – сказала Аделина обвинительным тоном.
Супруг пытался протестовать, но она его не слушала.
– Нашлась Елена Доран!
– Ты из‑за этого рыдаешь? Она убежала. Если ей теперь не нравится ее окружение, очень жаль, но мы за это не отвечаем.
– Она мертва! – Каждое слово Аделины звучало как осуждение. – Она мертва уже два года. Так и сидит там, на качелях, в саду пустого дома. Одна. Как если бы была жива. Ее, должно быть, убили. Ну конечно!
Сотерону не хотелось в это верить. Это было ужасное, грубое и грязное вторжение в его благополучие и спокойствие, которые он так любил.
– Почему «конечно»? – поморщился он. – Она могла умереть от сердечного приступа, или припадка, или еще от чего‑нибудь.
– Она была беременна!
– Ты имеешь в виду, что уже сделали вскрытие? – сказал он с удивлением и некоторым отвращением. – Так скоро?
– От нее остался один скелет! – Женщина снова начала рыдать. – Нелли мне сказала.
– Кто такая Нелли? – нахмурился Реджи.
– Посудомойка. Ты можешь хотя бы запомнить имена своих слуг?
Сотерон был по‑настоящему изумлен.
– Зачем мне это нужно? Думаю, я ни разу ее не видел. Очень сожалею насчет Елены. Но, моя дорогая, это ужасная тема для разговора. Давай поговорим о чем‑нибудь еще. Уверен, ты почувствуешь себя гораздо лучше. – На него вдруг снизошло вдохновение: – К тому же не стоит расстраивать детей. Они увидят, что ты чувствуешь себя плохо, и огорчатся.
На самом деле это была напрасная надежда. По крайней мере, Частити разузнает об этом во всех подробностях. Она, вероятно, и так уже обо всем знает. Но эти слова звучали сочувственно и мудро.
Аделина подозрительно посмотрела на мужа, но спорить не стала.
Реджи устроился поудобнее возле камина в предвкушении приятного вечера, хорошего обеда, стаканчика портвейна и, может быть, даже маленькой порции бренди. Елене он ничем помочь не может, так что глупо сосредотачиваться на неприятных вещах вроде трупов в садах, убийствах и тому подобном.
Однако около девяти часов вечера его мир был нарушен. Дворецкий принес новую бутылку портвейна и объявил, что пришел доктор Больсовер и хочет его видеть.
Реджи сел поудобнее и открыл глаза.
– Хорошо, пригласи его сюда, – сказал он с некоторой нерешительностью. Сотерон был не расположен вести беседы, но Фредди человек легкий и хорошо воспитанный, а также любит легкий цивилизованный разговор под рюмашку хорошего портвейна. – Принеси еще стакан.
– Я уже принес, сэр. Я попрошу доктора Больсовера присоединиться к вам. Миссис Больсовер все еще наверху.
– Это хорошо. Да. Благодарю, можешь идти. – Реджи снова откинулся в кресле. К счастью, не было необходимости собираться с мыслями и что‑то из себя изображать ради Фредди.
Почти сразу же вошел доктор, элегантный, в вельветовом костюме бордового цвета, который очень шел к его открытому лицу.
– Добрый вечер, Фредди, – лениво произнес Реджи. – Налей себе сам стакан портвейна. Отвратительный день, не так ли? Но огонь, слава богу, хорош. Присаживайся.
Фредди сделал все, что было предложено, и со стаканом в руке уселся в кресло напротив. Он потягивал вино маленькими глотками и долго смаковал его во рту.
– Печальные новости о бедняжке Елене Доран, – сказал доктор, глядя вдаль.
Реджи заволновался. Он не хотел это обсуждать.
– Печальные, – коротко согласился он. – Но все уже закончилось.
– Вряд ли, – возразил Фредди с улыбкой.
– Она мертва. – Реджи устроился поглубже в кресле. – Что может быть более завершенным?
– Это конец Елены. Бедная девочка. – Доктор поднял стакан, чтобы полюбоваться на свет богатой цветовой гаммой. – Но это лишь начало множества других дел.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну например, как она умерла? – Взгляд голубых глаз Фредди остановился на Реджи. – Кто ее убил? Полиция хочет найти ответы на эти вопросы, как ты догадываешься.
– Она могла умереть естественной смертью. – Сотерону очень не нравилась тема разговора. Ему хотелось, чтобы Фредди переключился. – И вообще это нас не касается.
– Полиция крутится поблизости. Это нас обязательно коснется. – Больсовер продолжал смотреть на соседа, едва заметно улыбаясь.
Очаровательный парень этот Фредди, но он совершенно не чувствует собеседника. Реджи не ожидал от него подобного. В доме приятеля поднять грязную тему за бутылкой хорошего портвейна!..
– Но только не меня. – Сотерон вытянул ноги. Огонь действительно был хорош, прогревал от кончиков пальцев до макушки.
– Они снова будут доставать нас своими вопросами. И придется отвечать.
– Ничего не знаю, ничем не могу помочь, понятия не имею, кто был ее любовник. Не интересуюсь такими вещами. Сплетни – дело женщин. Если этот инспектор что‑то желает выяснить, пусть расспрашивает женщин.
– Питт?
– Если его так зовут.
– Не сомневайся, он спросит. Но нас он тоже будет спрашивать. – Фредди тоже устроился в кожаном кресле немного поуютнее.
– Мне нечего ему сказать. – Реджи допил портвейн и налил себе еще. В комнате становилось жарко, и красные отблески огня отражались на стенах. – Совсем нечего.
Повисло недолгое молчание.
– Полагаю, это был не ты? – неожиданно спросил Больсовер.
– Я? – Реджи уже совершенно перестал думать на эту тему и перенесся мыслями в другую область – к красивым женщинам, а точнее, к Джемайме. Очаровательное создание. Такая женственная… – О чем ты говоришь?
– О любовнике Елены, конечно. – Фредди продолжал едва заметно улыбаться. – Не ты ли это был, старина?
– Боже праведный! – Реджи от неожиданности даже подпрыгнул в кресле на целых шесть дюймов. – Конечно, не я.
– Просто подумал, что могло быть и так. В конце концов, у тебя есть вкус к вещам подобного рода.
– Вкус к таким вещам? На что ты, черт побери, намекаешь? – Реджи был возмущен. Сказать такое!.. Это по меньшей мере оскорбительно.
– Вкус к молодым женщинам. – Казалось, Фредди ничуть не смущен. – Мэри Энн, Долли, и кто знает, сколько еще?
– Мэри Энн – горничная, – возмутился Реджи. – Если честно, то интерес к горничным время от времени проявляет каждый. А Долли была давно. Я предпочел бы не обсуждать этот вопрос. Я и так сказал тебе слишком много.
– Да, уверен, ты сказал много, – кивнул Больсовер. – Особенно сейчас.
– Что ты имеешь в виду под «особенно сейчас»? – Сотерон уже не обращал внимания на то, какое направление принимает разговор. – Почему «сейчас»?
– Ну, очевидно, что Елена была беременна, – Фредди продолжал смотреть на него и улыбаться, – и, кроме того, в саду были найдены закопанные младенцы. Если в полиции узнают о Мэри Энн и о несчастной Долли, они могут прийти к отвратительному выводу, что все эти случаи связаны. Ты так не думаешь?
Вдруг Реджи почувствовал, что жар камина жжет ему ноги. Внутри же у него все заледенело. Эта мысль была ужасной, пугающей! Во рту все пересохло. Он уставился на соседа, пытаясь притвориться, будто он не понимает.
– Ты думаешь так. – Улыбка Больсовера словно прилипла к его лицу. Казалось, она висела в воздухе перед Реджи, и в комнате не было ничего, кроме нее. – Ты понял, что я имею в виду?
– Да… – Сотерон слышал свои слова как будто издалека. Он прочистил горло, и его голос теперь зазвучал громче, чем он хотел. – Но они не узнают. Я хочу сказать, что у них нет никакой возможности узнать обо всем этом. Ты единственный человек, который в курсе всего. Я имею в виду Долли.
– Точно. – Фредди потянулся за бутылкой и налил себе портвейна. Он продолжал непрерывно смотреть Реджи в глаза поверх стакана. – Все зависит от меня, не так ли?
– Но ты же ничего не расскажешь!
– Нет, конечно. – Фредди с наслаждением смаковал портвейн. – И я ничуть не сомневаюсь в этом. – Он сделал глоток. – До тех пор, пока я помню об этом и не противоречу сам себе.
– Ты не расскажешь!
– Надеюсь, что нет. Но ты знаешь, это очень важно. Могло бы помочь небольшое напоминание.
– Что… что ты имеешь в виду, Фредди?
– Напоминание, – пожал плечами Больсовер. – Что‑то, что поможет моей памяти работать. Что‑то, что всегда будет присутствовать. Что‑то достаточно большое, чтобы быть важным и напоминать.
Сотерон пристально посмотрел на него в холодном изумлении. Проблеск понимания мелькнул в голове, и это было безобразно.
– Что ты подразумеваешь, Фредди? – медленно спросил Реджи. Ему хотелось ударить соседа, пнуть ногой, пока тот самодовольно сидит здесь перед огнем. Но он знал, что не может себе этого позволить. Полиция работает, наблюдает за всеми странностями, что сейчас творятся вокруг. Время наступит, конечно, когда все эти волнения закончатся и жизнь вернется в обычное русло. Тогда он сможет отомстить Фредди. Парень оказался мерзавцем.
Но в данный момент…
– Что ты хочешь, Фредди? – снова спросил он.
Доктор продолжал улыбаться. «Какой приятный парень», – думал Сотерон раньше. Эта улыбка была такой открытой! Так подходила к его грациозной фигуре.
– Этот дурацкий счет от портного, – Фредди не выглядел смущенным, – лежит в кармане уже бог весть сколько. Помоги мне с ним, старина. Сделай одолжение. Чувствую, что, если я получу новую одежду вместо этой заштопанной ерунды, я буду премного тебе благодарен.
– Неплохо бы, черт тебя побери!
– Буду… уверяю тебя. Каждый раз, одеваясь, я буду думать о тебе.
– Сколько?
– О, сто фунтов вполне достаточно.
– Сто фунтов! – Реджи был потрясен. Он не тратил столько на одежду за год, не позволял Аделине тратить и половину этой суммы. Черт побери, он слугам платил всего двадцать фунтов в год! – Боже милостивый, как ты можешь позволить себе…
– Знаешь, я люблю хорошо одеться. – Доктор встал – высокий, худой, элегантный. Конечно, он одевался хорошо. Намного лучше, чем Реджи. Но он имел и соответствующую фигуру для этого. Однако даже в подобном случае!.. – Спасибо, старина, – обрадовался он. – Я тебе этого не забуду.
– Будь добр, пожалуйста, не забывай. – Сотерон чувствовал, как в нем поднимаются гнев и паника. Если бы Фредди действительно все забыл или взял свои слова обратно!
– Не беспокойся, – лучезарно улыбнулся Больсовер. – У меня отличная память, когда я этого хочу. Врач все‑таки. Врачи никогда не повторяют то, что им поверяют пациенты, даже полиция не может их заставить. Абсолютно безопасно. – Он грациозно двинулся к двери. – Ты знаешь, этот портной немножко нетерпелив. Не хочет принимать новые заказы, пока я полностью не расплачусь. Скупой негодяй.
– У меня сейчас нет, – натянуто сообщил Сотерон. – Пошлю слугу в банк завтра. И сразу же отдам тебе.
– Не забудь, Реджи. Хорошая память может оказаться жизненно важной. Уверен, ты меня понял.
Реджи все отлично понял. Завтра слуга появится у дверей банка к моменту его открытия. Чертов Фредди! Хуже всего, что он должен оставаться предельно вежливым по отношению к этому хаму. И не видно выхода из этого положения. Если он прекратит с ним общаться, люди это заметят. Он должен постоянно, чего бы ему это ни стоило, поддерживать хорошее настроение у Фредди по крайней мере до тех пор, пока полиция не сдастся и не покинет площадь.
После того как доктор ушел, Сотерон снова уселся поудобнее. Он был рад, что Аделина не вернулась в комнату. Он хотел побыть один. Встряска была очень болезненной, и чем больше Реджи думал об этом, тем омерзительнее он себя чувствовал. Где гарантия, что Фредди будет вести себя подобающим образом? Если человек ощущает недостаток денег, каждый его поймет и, возможно, постарается помочь. Но прибегать к… как это называется? Ясное дело – к шантажу.
Возможно, все это закончится, когда полиция выяснит, кто была эта бедняжка, похоронившая младенцев. Но это маловероятно. Или же полиция сдастся, что, вероятнее всего, и случится. Затем другая, очень неприятная мысль пришла Реджи в голову. Что происходит, если парни из полиции не раскрывают какой‑то случай? Они сдаются? Или откладывают дело в сторону, но всегда помнят о нем, а кто‑то, посвященный в детали, постоянно следит за событиями? Возможность такого исхода была пугающей. Что, если они никогда не сдадутся и оставят дело открытым? Будет ходить постоянный гадкий слушок, который, хоть ничем и не подтвержден, никогда не забудется.
Боже всемогущий! Что в этом случае он может поделать с Фредди? Этот человек, этот хам, может приходить снова и снова. Сто фунтов сейчас, затем покровительство в обществе, затем незаконный финансовый совет, подарок тому или этому… Это может никогда не прекратиться и достигнуть чудовищных размеров!
Будет лучше всего, если этот треклятый Питт узнает, кто совершил ужасное преступление, и объяснит всем, что же произошло. Это, конечно, подмочит репутацию Реджи на некоторое время, да и Аделина будет очень расстроена. Но в любом случае их отношения не особо близкие. Небольшая потеря по сравнению с постоянными вымогательствами Фредди… И сам тот факт, что как доктор и как друг он испортил свое реноме, нанесет ему чертовски сильный удар и обернется большими потерями. Кто будет доверять этому типу? Нет, одно дело – пойти в полицию и все рассказать, допустим, под давлением, что могло послужить хорошим оправданием, и совсем другое – распространять сплетни. Это непростительно. Можно быть уверенным, что Фредди знает это.
Нет, определенно, если Питт выяснит, кто это сделал, Реджи будет спасен. Сотерон разлегся в кресле и снова вытянул ноги. Огонь в камине полыхал вовсю. Реджи позвонил в колокольчик. Появился слуга. Хозяин дал ему указания относительно банка и приказал принести еще портвейна. Его удивило, что они вдвоем с Фредди уговорили целую бутылку; но тем не менее бутылка пуста… значит, они ее выпили. Так или иначе, после столь гнусного происшествия нужно подкрепиться. Довольно естественно.
Итак, Сотерон должен поразмыслить, что он может сделать, чтобы помочь полицейскому разрешить проблему так, чтобы каждый знал, кто виноват, а кто нет. Тогда полиция переключила бы внимание на обычные преступления, для чего она и создана.
Реджи заснул, по‑прежнему раздумывая над тем, чем он может помочь Питту.
На следующее утро Сотерон проснулся привычно поздно, был одет камердинером, на завтрак съел овсяную кашу, яичницу с беконом, почки с пряностями, несколько ломтиков колбасы, грибы, затем несколько жареных хлебцев с маслом и вареньем. После чего, конечно, пил свежезаваренный чай. Обычно он чувствовал себя гораздо лучше после такого завтрака, но не сегодня. В это серое будничное утро чем больше он думал о шансах полиции найти виновную девушку, тем менее возможным ему виделся успех в расследовании этого дела. Этот парень, Питт, вероятно, достаточно умен и профессионален, но где он возьмет доказательства? В конце концов, это случилось несколько месяцев тому назад, а точнее, несколько лет! Ею может быть любая. Даже какие‑нибудь бедолаги из соседних районов. Может быть, это даже не жительница Калландер‑сквер. Эти полицейские дурни думали о такой вероятности?
Не будь ослом! Успокойся, Реджи. Конечно, они думали. Вернее всего, они как раз и занимались этим, пока их здесь не было. И провели здесь очень малую часть времени, учитывая тот факт, что, вероятно, работали с утра до обеда пять или шесть дней в неделю. Да, конечно, они опросят всех вокруг.
Сотерон снова почувствовал себя лучше и приятно провел день, съездив в город. Побродил вокруг банка, директором которого он был, перекусил в клубе и вернулся домой в половине пятого, когда уже темнело и начал моросить дождь. Свет газовых фонарей был приглушен медленно движущейся туманной дымкой. Деревья раскачивались на ветру. Неприятная ночь. Хорошо, когда дома тебя ждет горячий камин и вкусный обед.
Реджи вежливо поприветствовал детей и, конечно, Аделину и удобно расположился в кресле после обеда. В это время раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказал он с некоторым удивлением.
Вошла Частити, аккуратненькая и чистенькая.
– В чем дело, малышка? – Сотерон немного обеспокоился. Ему не хотелось ни с кем разговаривать.
– Дядя Реджи, мисс Вагонер говорит, что я должна спросить вашего разрешения, если я желаю учить математику. Пожалуйста, позвольте мне!
– Нет. Для чего тебе понадобилась математика?
– Мне хочется изучать что‑то новое, – спокойно ответила племянница. – Вы сами сказали мне, что это хорошо.
– Математика тебе не понадобится, – решительно сказал Реджи.
– Так же как и рисование, но вы велели мне учиться ему.
– Рисование – это искусство. Женщины должны совершенствоваться в том или ином виде искусств. Это даст им что‑то, чем они смогут заниматься, когда станут взрослыми. В противном случае как они займут свое свободное время? – Это была безошибочная логика. Девочке было нечего на это возразить. Он смотрел на нее довольный.
– Я выйду замуж за полицейского, – тут же сказала Частити. – Я буду бедной, и мне придется содержать свой дом. Тогда будет очень полезно знать математику. Я смогу вести хозяйство.
– Не говори глупостей! – отрезал Сотерон. Девчонка становится невыносимой! – Почему ты должна выйти замуж за полицейского?
– Потому что они мне нравятся. Мне нравится мистер Питт. Я хотела бы выйти замуж за него, только он уже женат. Он приходил сюда сегодня снова, разговаривал с Мэри Энн. Думаю, он никогда не узнает, кто убил этих малюток в саду на площади. Он сам так говорит. Это так и останется навсегда загадкой. Нам всем будет интересно, кто же это был, и мы станем подозревать каждого из нашего окружения. И никто никогда не узнает правду. Когда я стану старой, годам к пятидесяти, то буду рассказывать об этом моим внукам. Скажу им, что площадь населена плачущими младенцами, которые были убиты давным‑давно. Это «сейчас», а тогда это будет «давным‑давно», и никто не узнает, кто это сделал. И мы будем играть в игры, кто бы мог это быть, и…
– Хватит! – Реджи был в ярости. Он не мог припомнить, когда в последний раз терял терпение, но это было ужасно. Ребенок говорит ерунду, абсурд, чепуху… и при этом его устами глаголет путающая истина. Это предсказание бесконечного кошмара, постоянной зависимости Реджи от кровососа, пока он не будет опустошен, внушило страх, который будет преследовать всю его жизнь. – Остановись! – закричал он. – Это неправда! Они узнают, кто это был. Полицейские очень умные. Они близки к раскрытию личности преступника и, наверное, очень скоро объявят его имя! – Реджи еще чувствовал, как стучит его сердце, но постепенно оно билось ровнее.
Частити с удивлением посмотрела на дядю, не теряя присущего ей противного самообладания.
– Вы так думаете, дядя Реджи? Я так не думаю. Полагаю, это будет ужасная загадка на долгие годы, и каждый, кто окажется возле площади, станет с ужасом об этом вспоминать. Можно я буду изучать математику? Ну, пожалуйста!
– Нет!
– Но я хочу.
– Нет, нельзя!
– Почему нет? – решительно спросила девочка.
– Потому что я так сказал. Теперь иди наверх, в кровать. Сейчас для тебя время спать.
– Еще нет. Еще целый час.
– Делай как тебе сказано, малышка. Иди в постель. – Реджи знал, что поступает как деспот, но никто не обязан объяснять ситуацию детям или кому бы то ни было. Каждый волен поступать так, как ему хочется. А детям полезно учиться подчинению.
Частити покинула комнату, как ей было велено, но в ее глазах было разочарование, которое легко было принять за неуважение. Дерзость племянницы очень уязвила Сотерона.
Он сидел, уставившись на кресло напротив, его мысли крутились вокруг этого разговора. Он пытался сосредоточиться, но неприятные ощущения только усиливались. Что, если Частити права и они никогда не узнают, кто это был? Они будут продолжать говорить об этом… почему они должны когда‑то остановиться? Сплетня – это источник жизненной силы для женского общества. То, что нереально или неизвестно, должно быть изобретено. Конечно, появятся другие темы, другие скандальные истории, но при малейшем возрождении любого подозрения эта тема со всеми грязными спекуляциями сразу же всплывет.
А Фредди… Фредди будет делать на этом деньги. Боже праведный, Реджи станет платить ему до конца жизни, его высосет эта пиявка, кровопийца, вампир! Это ужасно, невыносимо.
Сотерон вдруг обнаружил, что он стоит, хотя совершенно не помнил, когда он поднялся. Без сомнения, что‑то нужно сделать. Но что? Его мозг был подобен куску сыра – полное отсутствие здравого смысла. Он ничего не способен сделать один, в этом он уверен. У него нет никаких идей. Кто бы мог помочь? Нельзя позволить Аделине узнать об этом… Она разболтает всем вокруг. Именно жена – одна из тех, кого надо держать от себя подальше, кому нельзя довериться. Она не поймет насчет Мэри Энн и тем более насчет Долли. Она сделает его жизнь невыносимой. А Реджи ценит комфорт превыше всего… Он любит простоту и удобство родного дома. Никакие мерзости из внешнего мира сюда не должны проникать. И Сотерон намерен сохранить любыми средствами такое положение вещей. И, конечно, чисто из практических соображений, он должен сохранить свое положение в банке. Это прибыльное и приятное дело. Он был влиятельной персоной.
Но ничего из этого в данный момент не могло пригодиться. Реджи чувствовал, как все ускользает из его рук. Судьба бросает его голым в пучину жизненных невзгод и грубой реальности… Больше не будет сочной, вкусной пищи, теплого камина, глубоких удобных кресел, летних вечеров с клубникой, послушных слуг на все случаи жизни, званых вечеров, когда бы он ни пожелал. Голый, как крупное животное без меха или панциря, всегда готовое сжаться при первом порыве зимнего ветра.
Ему нужна помощь. Кто самый практичный человек из всех, кого он знает? Кто самый умный? Ответ сразу же пришел на ум. Без сомнения, это Гарсон Кэмпбелл.
Нельзя терять ни минуты. Все равно он не сможет отдыхать, пока хоть что‑то не предпримет. В голове был полный сумбур. Сотерон позвонил в колокольчик, чтобы слуга принес ему пальто.
Был ужасный вечер. Реджи чувствовал отвращение к сырости, пронизывающей до костей. Но внутреннее беспокойство было во много раз хуже, и оно все усиливалось с каждой новой мыслью, которая приходила к нему в голову.
Кэмпбелл был дома и согласился повидаться, хотя и был несколько обеспокоен той настойчивостью, с которой Сотерон требовал встречи.
– Ну, Реджи, с чего вдруг паника? – спросил он, язвительно улыбаясь. – Вильям подумал, что ты чем‑то встревожен.
– Бог мой, Гарсон, я обнаружил нечто отвратительное. – Реджи повалился в одно из кресел и посмотрел на Кэмпбелла. Сердце глухо билось. – Просто ужасное!
На Кэмпбелла это не произвело никакого впечатления.
– Думаю, тебе нужен стакан портвейна, чтобы прийти в себя. – Это было простое наблюдение, а не вопрос.
Реджи расположился в кресле поудобнее.
– Я не шучу, Кэмпбелл. Это, черт побери, серьезно.
Гарсон, по‑видимому встревоженный тембром его голоса, обернулся, чтобы наконец взглянуть на него.
Сотерон чувствовал, как панический страх пульсирует внутри его. Что будет, если Кэмпбелл не сможет помочь ему?
– Меня шантажируют! – пробормотал он. – Требуют деньги! Во всяком случае, в данный момент – только деньги. Бог знает, во что это может перерасти! Кэмпбелл, вся моя жизнь может быть разрушена! Он может забрать все и высосать из меня жизнь, как вампир! Это грязно! Это противно!
Наконец‑то до Гарсона дошло. Он изменился в лице. В его глазах появилась жесткость, и он стал внимательно слушать.
– Шантаж? – уточнил он, все еще держа графин с портвейном в руке, но по рассеянности совершенно забыв, что это такое.
– Да! – Голос Реджи с каждым словом брал все более высокие ноты. – Сто фунтов!
Кэмпбелл сохранял контроль над своими эмоциями. Уголки его губ опустились.
– Это порядочная сумма.
– Ты прав, черт побери! Это немалая сумма. Кэмпбелл, что я должен делать? Мы должны остановить его до того, как все снова повторится.
Гарсон слегка приподнял брови:
– Почему «мы», Реджи? Я согласен, шантаж – это грязное дело, но почему я должен быть в него вовлечен?
– Потому что это Фредди, глупец! – Сотерон снова утратил самообладание. Он был ужасно напуган. Весь его образ жизни под угрозой, а Кэмпбелл стоит рядом со стаканом в руке и насмехается, словно это лишь небольшое неудобство.
– Фредди? – В голосе Кэмпбелла послышались стальные нотки, его тон изменился. Выражение лица стало жестче, он весь напрягся. – Фредди Больсовер?
– Да! Отвратительный Фредди Больсовер. Пришел ко мне домой, такой весь холодный, сел в мое кресло, что стоит в библиотеке, выпил мой портвейн и потребовал сто фунтов за то, что он не скажет полиции о моем пристрастии к горничным.
– И ты ему заплатил? – В глазах Гарсона промелькнуло циничное выражение. Но вместе с тем казалось, что ситуация его слегка развеселила. Хотя совершенно непонятно, что здесь веселого!
– Конечно, я заплатил ему! – выкрикнул разъяренный Реджи. – Что, по‑твоему, сделают парни из полиции, если узнают, что мне нравятся горничные, когда у них на руках дело об этих убитых младенцах? Они могут даже решить, что я имею какое‑то отношение к Елене Доран, хотя, видит бог, я никогда даже не притронулся к этой девушке! Немного безобидных развлечений со служанками, но ничего противозаконного… Не могу же я допустить, чтобы эти мерзавцы обо всем узнали. Они же все из низшего класса!
Сосед разглядывал его, потирая свой длинный нос.
– Да. Похоже, ты влип, не так ли? – Он наконец‑то налил портвейн и передал стакан Реджи. – Хотя я не думаю, что кто‑то может связать тебя с Еленой… – Он колебался. – Или может?
– Нет.
– Тогда я не знаю, почему ты так волнуешься. Что может сказать Фредди? Что он полагает, будто ты заигрываешь со своей горничной? Это вряд ли противозаконно. И откуда, черт побери, он может знать об этом? Он подслушивал кухонные сплетни? Ты оказался дураком, заплатив ему.
Реджи вжался в кресло. Долли и ее смерть после неудачного аборта – вот какой огласки он боялся… Мэри Энн, как правильно сказал Кэмпбелл, – это мелочи. Сотерон взглянул на соседа, стоящего посреди комнаты. Широкоплечий, солидный, с язвительной насмешкой на лице. Он умен, и Реджи знал это. Он всегда знал это. Это было одним из его качеств, очевидных и неизбежных. Но мог ли Сотерон ему доверять? Кэмпбелл должен ему помочь. Фредди надо остановить, иначе он ограбит его полностью. Он лишит его всего, что делает жизнь ценной. Обглодает его до костей, заберет все блага, и он закончит свои дни, опустошенный, на воде и хлебе. Нет, лучше умереть!
Сотерон не знал, как продолжить разговор. Кэмпбелл ждал, уставившись на него, в его глазах еще светилась усмешка.
– Есть кое‑что помимо этого, – начал Реджи. – Они могут подумать…
Сосед скорчил гримасу.
– Я имею в виду, – попытался продолжить Реджи, – других служанок… Они могут… – Чертов идиот! Ну почему он не понимает?!
– Они могут решить, что ты имеешь какое‑то отношение к смерти Долли? – закончил за него Кэмпбелл.
Реджи почувствовал, как мороз пробежал по телу, словно камердинер случайно сделал ему холодную ванну.
Гарсон смотрел на него, цинично усмехаясь.
– Да, это может сильно ухудшить твое положение, – задумчиво сказал он. – Фредди вызывали в качестве доктора, ведь так? Да, он, вероятно, мог бы в красках рассказать полиции, что произошло. И я полагаю, в данных обстоятельствах он имел бы некоторое оправдание тому, что не соблюл главного правила врача о неразглашении врачебной тайны. Возможно, ты был прав, что заплатил ему, в конце концов.
– Черт тебя побери! – Реджи поднялся из кресла и встал напротив Гарсона. – Это не помощь! Что я должен делать?
Тот выпятил нижнюю губу:
– Для начала возьми себя в руки. Я полностью согласен, старина. Плохи дела, очень плохи. Никогда бы не подумал, что Фредди способен на такое.
– Он не наш человек, – с горечью сказал Реджи. – Мерзавец.
– Безусловно. Но это означает лишь одно: он обладает крепкими нервами и хитростью, чтобы сделать то, что сделали бы другие, если бы додумались и посмели. Не будь ханжой, Реджи. Сейчас не время становиться праведником, так же как нельзя быть легкомысленным. Это не принесет пользы.
– Пользы? – Реджи был изумлен. Фредди – окончательный хам, а Кэмпбелл говорит об этом так, словно подобное случается регулярно, словно это логическая задачка, а не нарушение закона!
– Да, конечно «пользы», – немного резко ответил Кэмпбелл. – Ты действительно хочешь предотвратить дальнейшее вымогательство, чтобы оно не продолжалось бесконечно? Я правильно тебя понял? Я думал, именно за этим ты сюда пришел.
– Да, конечно! Но разве ты не шокирован? Я имею в виду Фредди…
– Прошли годы с тех пор, как я в последний раз был шокирован. – Гарсон поднял стакан с портвейном к свету, любуясь глубоким цветом напитка. – Иногда я бываю удивлен, обычно приятно – когда я ожидаю худшего, а оно не случилось, или когда удача навещает меня позже, чем я ожидал. Большинство людей честны, потому что у них нет смелости или воображения. Человек в основе своей эгоистичное животное. Понаблюдай за детьми некоторое время, и ты очень быстро это поймешь. Мы все – такие же. Одной рукой стараемся ухватить все, что можно, и в то же время одним глазом смотрим, чтобы никто нас не увидел, и нам не пришлось бы за это платить. Фредди преуспел в этом больше, чем я от него ожидал.
– Кончай разводить философию. Что, черт побери, будем делать? – настойчиво спросил Реджи. – Надо остановить его, он не должен продолжать!
– У него не будет возможности продолжать, – спокойно ответил Кэмпбелл. – Когда полиция выяснит, кто ответственен за это, что маловероятно, или откажется от поисков, что, я полагаю, произойдет в течение ближайших недель, тогда и закончится вымогательство. В конце концов, они не могут бесконечно тратить время на грешки какой‑то служанки. Это же не то дело, за которым наблюдает кто‑то важный, и не то, которое может повлиять на будущее, помочь уменьшить количество таких преступлений. Не вешай нос. Я поговорю с Фредди и предупрежу его, что его практика пойдет прахом, если он возьмет в привычку снова и снова прибегать к вымогательству.
В первый раз в голове Реджи мелькнула искра надежды. Если Кэмпбелл поговорит с Фредди, тот поймет, что не должен требовать деньги, иначе его собственное положение станет небезопасным. Доктор не боится Сотерона, но к Кэмпбеллу он может отнестись более серьезно.
– Спасибо, старина, – искренне поблагодарил Реджи. – Это поможет, определенно поможет. Он поймет, что это может сработать только один раз. Да, великолепно. Спасибо еще раз.
На лице Кэмпбелла было скептическое выражение. Вместе с тем казалось, что ситуация его забавляет. Он ничего не сказал.
Реджи покидал этот дом твердой походкой. Он предвидел просвет впереди. Комфорт и удобства возвращались.

Разумеется, генерал Балантайн тоже слышал об ужасном открытии в заброшенном саду, и это глубоко поразило его. Он не знал Елену близко, но она была милым созданием, очень живой, мягкой девушкой, которую ожидало прекрасное будущее. Обнаружить ее в таком положении… Сама мысль об этом была ужасной. Кто‑то обесчестил, изнасиловал ее и даже, возможно, убил. Никто ничего не знает, полиция ведет расследование. Возможно, сегодня они придут сюда.
Тем временем генерал продолжал работать над своими бумагами. Мисс Эллисон – теперь он называл ее Шарлоттой – сделала все от нее зависящее за время пребывания здесь. По правде говоря, Брэндон скучал без нее. И библиотека казалась пустой. Он заметил, что ему стало трудно сконцентрироваться на чем‑то, словно он все время чего‑то ждал.
Генерал еще не настроил голову на рабочий лад, когда пришла полиция. Это был тот же парень, Питт. Балантайн принял его в библиотеке.
– Доброе утро, инспектор. – Не было необходимости спрашивать, зачем он пришел сюда.
– Доброе утро, сэр. – Питт вошел в мрачном настроении.
– Боюсь, я не смогу сообщить вам ничего ценного, – сразу же сказал Балантайн. – Я не знал мисс Доран и не общался с ней, за исключением тех редких случаев, когда она навещала мою жену и дочь. Думаю, вы захотите увидеть их. Я был бы признателен, если бы вы держали наиболее горестные факты при себе. Моя дочь послезавтра выходит замуж. Мне бы не хотелось испортить… – Он замолчал. Это звучало бессердечно, оскорбительно. Так рассуждать, когда другая девушка лежит в каком‑то полицейском морге, объеденная мелкими животными и насекомыми! От нее осталась лишь кучка костей, покрытых дерюгой… При мысли об этой картине накатывала боль.
Питт словно читал бессвязные мысли и чувства по лицу Балантайна.
– Конечно, – сказал он.
В его голосе не было сочувствия. Или так показалось Балантайну. А почему он должен сочувствовать? Кристина жива и здорова, ее ждет замужество, безопасная жизнь и удобства, социальные привилегии. Должно быть, она возмущена подобной смертью Елены и чувствует отвращение. Но генерал не думал, что она станет долго размышлять над этим и прольет хотя бы одну слезинку сочувствия.
– Меня интересует жизнь Елены, – продолжил инспектор. – Причина ее смерти кроется в этом, а не в том, что случилось с ее телом впоследствии. Она была беременна, вы знаете об этом?
Балантайн почувствовал новый виток боли и ужаса.
– Да, я слышал. К сожалению, мало что остается непересказанным от двери к двери на площади, подобной нашей.
– Вы знаете, кто был ее любовником? – спросил Питт напрямик.
У генерала эти слова вызвали неприятие, он поморщился от вульгарности вопроса. Елена была женщиной высоких качеств… Он поймал взгляд инспектора и понял, что пытается цепляться за красивую мечту, которая на самом деле была ложной. Но думать так о женщине! Будь проклят Питт с его жалкой правдой.
– Вы знаете? – повторил тот, хотя вопрос был уже не нужен. Явное отвращение Балантайна уже ответило за него.
– Нет, конечно, я не знаю. – Генерал отвернулся.
– Естественно, вы сильно огорчены. – Инспектор попытался сказать это мягко. – Вы были о ней высокого мнения?
Балантайн не был уверен в ответе, он заметно колебался. Он всегда считал Елену красивой, чистой и трогательной. Возможно, он ее немного идеализировал.
Питт заговорил снова, стоя у его плеча:
– Я знаю, что она тоже была о вас высокого мнения.
Генерал вздрогнул от удивления. Его собеседник слегка улыбнулся:
– Женщины доверяют друг другу свои тайны. А я опрашивал женщин в этом районе довольно долгое время.
– Хм… – Балантайн снова отвернулся.
– Насколько хорошо вы знали ее, генерал Балантайн?
Инспектор говорил тихо, но он вкладывал новые – и ужасные – мысли в голову Брэндона. Генерал чувствовал, как горит его лицо, и уставился на Питта, пытаясь увидеть подозрение в его взгляде. Но обнаружил только пытливый интерес и нетерпеливое ожидание ответа.
– Не очень, – неловко заговорил он. – Я говорил вам… я… знал ее как приятную соседку. Не более того.
Питт ничего не сказал.
– Не более того, – повторил генерал. Он начал говорить что‑то еще, чтобы разъяснить инспектору сказанное, затем запнулся и замолчал.
– Я понял. – Питт имел в виду, что услышал собеседника. Он задал еще несколько вопросов, а потом попросил разрешения поговорить с женщинами.
Инспектор ушел, а Балантайн стоял в комнате, чувствуя огромное потрясение. Три… даже два месяца тому назад он был уверен во многих незыблемых вещах – а теперь они разбились на мелкие кусочки. Большинство из них касалось женщин. Всю надежность его жизни – не материальную, а эмоциональную – обеспечивали, как он считал, женщины. Но Кристина, как выяснилось, связалась с этим ужасным слугой и теперь собирается замуж за Алана Росса. Слава богу, хоть это дело благополучно разрешилось. Хотя роль Огасты тут была довольно сомнительной, он еще не определил ее. Ефимия Карлтон носит под сердцем ребенка от другого мужчины, что и вовсе необъяснимо. Она предала хорошего человека, который ее любил. Бедная Елена Доран была обманута, использована и убита. Или она сама пошла на это? Они никогда не узнают правды. Эта мысль, больше чем любые другие, причиняла боль.
Но почему‑то самой волнующей из всех была мысль, которую генерал меньше всего желал держать в голове. Это мысль о той теплоте, с которой он относился к Шарлотте Эллисон, о том удовольствии, которое доставляло ее присутствие, о той остроте, с которой он мог вызвать в своем воображении изгиб ее шеи, богатство красок волос… Он помнил, как она смотрела на него, как относилась ко всему, что делает и говорит – неважно, правильно или нет.
Это нелепо! Она не волнует его, он не питает никаких надежд, она его не смущает. Не было и чувства одиночества, когда она отсутствовала. Эта молодая женщина воспринимала его только как работодателя.
Или, может быть, он был немного ближе? Ему казалось, она уважала его. Разве смел он вообразить, что она любила его? Нет, конечно, нет. Нужно отогнать даже мысль об этом. Он делает из себя идиота.
Балантайн взял бумаги и стал яростно их читать, хотя прошло целых пять минут, прежде чем слова стали складываться в отдельные образы, которые, в свою очередь, зажили полнокровной жизнью отдельно от разброда в его голове.
Даже за обедом разговор протекал мимо его сознания. Естественно, генерал оплатит свадебные расходы, но все приготовления он полностью переложил на Огасту. Он сделает все, как ему скажут, и будет настолько приятен, насколько от него потребуется. Но он отстранился от всех хлопот.
Генерал почти не слышал обмена язвительными репликами между Кристиной и Брэнди о гувернантке из соседнего дома. Их разговор, насколько он смог просочиться в его голову, состоял из пренебрежительных замечаний Кристины и яростных защитных речей Брэнди, настолько яростных, что в другое время отец семейства потребовал бы объяснений. Подсознательно его тревожил тот факт, что Брэнди, возможно, имеет пристрастие – это становится семейной традицией – к любовным утехам со служанками. Конечно, согласно общественному мнению, у мужчин здесь иные права, нежели у женщин, но это имело бы гораздо больше смысла, если бы сын развлекался подальше от дома.
После обеда Балантайн послал слугу за Брэнди, чтобы поговорить с ним в библиотеке. Дворецкий принес портвейн и удалился, закрыв за собой дверь.
– Портвейн? – предложил Балантайн.
– Нет, спасибо… немного тяжеловато, – покачал головой Брэнди.
– Я понимаю твои склонности, – начал генерал. – Довольно естественно…
– Просто не люблю портвейн.
– Я не говорю о портвейне! – Парень специально притворяется дураком? – Я говорю о мисс… как ее зовут… о гувернантке из соседнего дома. Очаровательное созданьице…
– Она не созданьице! – сказал Брэнди. В его голосе прозвучала вспышка гнева. – Она женщина, такая же, как Кристина, или ваша мисс Эллисон, или кто‑нибудь еще.
– Едва ли как Кристина, – холодно заметил Балантайн.
– Да, вы правы, – отрезал Брэнди. – Она не спит со слугами!
Генерал занес руку для удара. Оскорбление его покоробило. Затем он увидел спокойный взгляд Брэнди и опустил руку. Насмешка отражала правду, и он не желал ссориться с сыном. Они совершенно разные, и тем не менее он сильно любит Брэнди.
– Не нужно быть таким злым, – он понизил голос. – Я хотел сказать, что ты иногда влюбляешься там, где не следовало бы этого делать.
К его удивлению, Брэнди залился румянцем от смущения.
– Я прошу меня извинить, сэр, – тихо сказал он. – То, что я сказал, непристойно. Это потому, что я очень уважаю Джемайму. Совсем не так, как вы предположили. Подозреваю, точно также, как вы уважаете мисс Эллисон. И я бы не посмел оскорбить ни одну из них, делая предположения подобного сорта. – Он мрачно улыбнулся. – И каждый, кто попытается это сделать, получит здоровую оплеуху. Я определенно чувствую, что мисс Эллисон вполне способна влепить ее.
Балантайн помрачнел, сильно смущенный тем, как Брэнди воспринял его слова. Внутри у него был полный кавардак, но он сумел выдавить из себя улыбку.
– Думаю, это так, – согласился он. – Может быть, нам лучше обсудить что‑нибудь еще.
Они переключились на разговор, который был не столь взрывоопасен. Вскоре появился слуга и объявил, что пришел сэр Роберт Карлтон. Брэнди, с необычным для него тактом, тут же встал, извинился и ушел.
Карлтон тоже отказался от портвейна. Он неловко топтался посреди комнаты. Его напрягшееся лицо выдавало человека в состоянии эмоционального стресса.
– Ужасные новости о бедняжке Доран, – сказал он, тяжело дыша. – Бедное создание, бедная женщина! Как подумаю, что она была там все это время, а мы не знали, ходили мимо по своим делам…
Балантайну эта мысль не приходила в голову, и теперь он был испуган. Такая близость жизни и смерти! Они проходили мимо с полнейшим безразличием, не замечая смерти другого человека. Неужели они так же постоянно проходят мимо друг друга? Инстинктивно он встретился с взглядом Карлтона. Что‑то новое было в его взгляде, и он не мог определить, что именно.
– О Ефимии… – робко начал Карлтон.
Генерал попытался придать своему лицу выражение мягкости, которую он и в самом деле чувствовал. Он ничего не сказал, подумав, что лучше подождать.
– Я… – Роберт с трудом говорил, все время запинаясь. – Я не понимал. Я, должно быть, казался ей… очень холодным… Она хотела ребенка. Я… я не знал этого. Я хочу… я хочу, чтобы она чувствовала, что может сказать мне об этом. Это, должно быть, моя вина, что она не могла. Я был слишком… Я возвел ее на пьедестал… Я не понимал, какая… как неуютна жизнь без уважения. Она хотела ребенка… Это все.
– Я понимаю. – Балантайн совсем ничего не понимал, но чувствовал страстное желание Карлтона найти людей, которые поверят вместе с ним в то, что это может быть понято. И он хотел думать, что генерал уже понял это. – Да, я понял, – повторил он.
– Я нахожу… – Роберт вздохнул. – Я нахожу, что трудно ужиться с этим, но со временем я уживусь. Я буду считать ребенка своим. Брэндон… Ты понимаешь? – Его лицо покрылось красными пятнами. Он не мог справиться с волнением.
– Конечно, – тут же откликнулся Балантайн. – Поступить как‑то иначе было бы жестоко и очень неправильно!
– Спасибо. – Рука Роберта сжалась, на виске было заметно нервное подрагивание. – Я… я люблю ее очень сильно, ты знаешь.
– Ефимия прекрасная женщина, – великодушно сказал генерал, и он действительно так думал. – И она полюбит тебя еще больше за твое понимание.
Карлтон быстро взглянул на него.
– Ты так думаешь? – В его голосе звучала робкая надежда. Было больно слышать это.
– Я уверен, – твердо заверил его Балантайн. – Ты все еще уверен, что не хочешь немного портвейна? Очень хороший портвейн. Мне его рекомендовал Реджи Сотерон. Он знает и множество других вещей, но в собственных вкусах он разбирается лучше всего.
Карлтон глубоко вдохнул и медленно выдохнул:
– Спасибо. Пожалуй, не откажусь.

Глава 9

Реджи Сотерон увидел Питта на следующий вечер. Он только устроился в своем удобном кресле, чтобы отойти от неприятной поездки, от жестких рессор, от отвратительного, постоянно дующего ветра, от заливающего за воротник дождя, когда слуга объявил, что пришел Питт. Реджи серьезно подумывал о возможности отказаться видеть его, но решил, что это будет неумно. Это могло натолкнуть Питта на идею покопаться глубже в других областях, которые было бы правильным не затрагивать. И, конечно, избежать встречи с ним – значит потерять возможность защитить себя перед тем, как он будет атакован. Чертов Фредди Больсовер!
– Проводи его сюда, – сказал он несколько раздраженно. – И убери со стола хороший херес и принеси какое‑нибудь другое вино. – Глупо оскорбить инспектора, ничего ему не предложив, но и тратить напрасно хороший напиток не стоит.
Вошел Питт. Как всегда неопрятный, пальто нараспашку, с промокшими плечами. Но лицо добродушное и настроение хорошее. И взгляд более проницательный, чем Реджи казалось раньше.
– Добрый вечер, сэр, – поприветствовал он. Странно, что у этого парня такой высокий голос и такая ясная дикция. Слишком много о себе воображает. Подражает вышестоящим.
– Вечер добрый, – ответил Реджи. – Я полагаю, вы пришли относительно бедняжки Елены Доран? Не могу сказать вам о ней ничего, не знаю.
– Конечно нет, – вежливо согласился Питт. – Я уверен, если бы вы что‑то знали, вы бы сказали нам задолго до того, как мы пришли спросить вас об этом. Тем не менее… – Он вдруг рассмеялся, что в другой ситуации было бы даже приятно, если бы он был равным по статусу, конечно. – Тем не менее, возможно, вы сможете заполнить несколько пробелов в расследовании.
– Херес? – предложил Реджи, поднимая графин.
– Нет, благодарю вас, – отказался Питт, слегка взмахнув рукой.
Реджи налил себе. Настроение испортилось. Он приготовил для парня простое вино с кухни, но тот отказался. Теперь придется, как дураку, стоять здесь и пить эту кислятину самому.
– Я уже говорил вам, – сказал он с обидой. – Я не знаю ничего о Елене Доран.
– О ее смерти – может быть. Но вы должны что‑то знать о ее жизни. – Питт говорил, не повышая голоса. – Может быть, больше, чем вы сами думаете. Мне нужно ваше мнение. Вы светский человек, вы должны оценивать людей как банкир.
Сотерону не стоило удивляться. Конечно, парень разыскал информацию о нем и о роде его занятий. Это правда, он довольно хорошо умел оценивать людей до сих пор. Хотя и ошибся в оценке Фредди…
– Естественно, я скажу вам все, что смогу, – немного смягчился Реджи. – Все были шокированы. Елена была такой молодой…
– И, говорят, очень хорошенькой. – Инспектор вопросительно поднял брови.
– Да, это так. Правда, бледновата. Я не очень люблю блондинок. Выглядят хрупкими. Но очень нравилась тем, кто любит женщин такого типа. Сам предпочитаю более крепких женщин. – Нельзя дать ему ни малейшего намека, что Реджи может быть заподозрен. Надо сделать так, чтобы эта мысль не возникала с самого начала.
– Я сам не люблю блондинок, – согласился Питт. – Особенно ярких блондинок. Они кажутся мне холодными.
Может быть, этот парень не так уж плох. Во всяком случае, чисто по‑человечески.
– Правильно, – согласился Сотерон. – Приятная девушка, всегда была вежлива и хорошо себя вела. Насколько я знаю. Жаль. Очень жаль.
Все это время взгляд Питта был прикован к нему.
– Кто был ее поклонником, вы знаете? Кто‑то должен быть.
– О, конечно, – согласился Реджи. Этот вопрос – хорошая возможность. – Алан Росс очень ее любил в то время, но я полагаю, вы об этом знаете.
– Алан Росс?
– Да. Парень, который только что женился на Кристине Балантайн. Буквально сегодня утром.
– Да, разумеется. Я слышал, он любил Елену Доран.
– Чертовски больше, чем просто любил, – он сходил с ума от любви к ней. Был ужасно расстроен, когда она сбежала… или, я думаю, следует сказать, когда она была убита. – Он взглянул на Питта. – Полагаю, она была убита?
– Боюсь, здесь нет никаких сомнений.
– Откуда вы знаете? Я думал, тело было… ну…
– Так оно и было. Но осталось несколько кусочков одежды и, конечно, кости. Вся плоть была съедена, но кости уцелели. Шейные позвонки сломаны. Нужны очень сильные руки, чтобы проделать это с такой аккуратностью.
Сотерон вздрогнул от отвращения.
– Да, отвратительно, не так ли? – кивнул Питт, хотя Реджи услышал в его голосе нотки, значение которых не смог определить. Своеобразный человек. Без сомнения, он служит своей цели. И, если аккуратно себя вести, он может также послужить и цели Реджи.
– Он очень страдал, – продолжал Сотерон. – Какое‑то время ходил словно помешанный. Не то чтобы я имею в виду…
– Но это может быть одна из возможностей, – закончил за него Питт.
Реджи сделал вид, что обдумывает эту идею.
– Должен признать, что это так, – наконец медленно проговорил он.
– Он говорил что‑нибудь о другом мужчине – о любовнике?
Сотерон наморщил лицо, силясь что‑то придумать.
– Не могу вспомнить. Но, инспектор, вы же не можете ожидать, что я повторю какое‑то случайное слово, даже если вспомню его. Это может привести человека на виселицу! – запротестовал он.
– Мы никого не повесим за несколько слов, – мягко заметил Питт, снова улыбнувшись. – В конце концов, это ваш моральный долг.
– Да, конечно, – согласился Реджи. Все оборачивалось очень хорошо. Не очень – для несчастного Алана Росса, но он же мог убить Елену в припадке ревности. К тому же это было наиболее правдоподобное объяснение!
Питт ждал.
– Ну… – Реджи колебался не потому, что не хотел говорить, а из‑за того, что не мог придумать ничего подходящего. – Не могу вспомнить точные слова. – Он немного повысил голос в конце, как будто сомневаясь, действительно ли Питт желает, чтобы он продолжал. Затем он заторопился, чтобы не дать шанса собеседнику, если тому вдруг придет это в голову, остановить его. – Просто общий смысл. Он очень сильно любил ее. В действительности мы все полагали, что они вскоре поженятся. Конечно, большинство из нас не думало, что существовал другой любовник. Мне кажется, Росс об этом узнал. Не знаю как. Он никогда ничего не говорил нам. Но тогда он не смог этого вынести. Чтобы над ним смеялись? Женщина, которую ты любишь, принимает в постели другого мужчину…
– Да, – мрачно согласился Питт. – Очень болезненно. Мужчина может остро реагировать на это в известном состоянии.
– Вполне, – подтвердил Сотерон. – Вполне.
– С другой стороны, – сказал инспектор после минутного раздумья, – это мог сделать любовник.
– Любовник? – Предположение Реджи было отброшено. – Боже, зачем? Он думал, что получил все, разве не так? – Сотерон попытался улыбнуться, но внезапно почувствовал, что его лицо словно онемело. – Нет причин для нанесения ей увечья. Так мне кажется.
– Она была беременна, – напомнил ему Питт. – Ребенок – от любовника.
– Ну и что? – Черная мысль пришла на ум Реджи, он снова ощутил липкий страх.
– Он мог бы жениться на ней, если был свободен, вы так не думаете? – Питт смотрел на него, широко раскрыв глаза.
В голове Реджи все бурлило. Это было глупо. Он никогда даже не дотрагивался до этой девушки. Совершенно ни к чему нервничать. Но существует Фредди и его проклятый язык. Если полиция узнает, что он заигрывал с горничными, они могут не понять разницу!
– Может быть, он не подходил… в качестве мужа… я имею в виду. – Реджи и Питт стояли лицом к лицу. – Может, он был какой‑нибудь торговец или кто‑то в этом роде. Не могла же она выйти замуж за торговца? Или могла? – Теперь не было времени беспокоиться о чувствах Питта. Должен же этот тип знать, что имеются социальные различия. Так или иначе, он обязан об этом знать.
Но вместо того чтобы обидеться, Питт начал обдумывать ситуацию более тщательно.
– Ей нравились торговцы? – спросил он.
– Боже милостивый! – Реджи дико сопротивлялся. Что сказать? Если он скажет «да», другие обвинят его во лжи. Питт будет говорить с каждым в районе. Елена никогда бы не взглянула на торговца! Она была сверхизысканна, если так можно сказать. Единственный мужчина, кроме Росса, к которому, как видел Реджи, она выказывала уважение, был старый Балантайн из соседнего дома. Ей, без сомнения, нравились его помпезность и военный романтический ореол.
– Нет, – сказал он настолько спокойно, насколько мог. – Нет, совсем нет. – Именно таков был его ответ. – Я даже не могу вспомнить, чтобы она выказывала интерес к кому бы то ни было, – он тщательно взвешивал слова, – за исключением старого Балантайна из соседнего дома. Конечно, на молодую девушку он должен был произвести сильное впечатление. Прекрасно выглядящий мужчина, генерал. – Пусть он начнет расследование отсюда. Ни к чему указывать ему, что генерал женат. Это же Питт заметил, что убийца мог быть несвободен, – вот пусть сам и разбирается с этим.
– Я понимаю. – Инспектор посмотрел вниз под ноги, затем снова вверх, насмешливо. – Она вас не уважала, сэр?
– Меня? – Реджи выглядел шокированным. – Боже всемогущий, нет. Какой‑то банкир, подумаешь… Совсем не так привлекателен, как армейский генерал. В банкире нет романтического обаяния, понимаете? – Он попробовал выдавить из себя улыбку. – Ничего привлекательного для мечтательной молодой девушки.
– Вы думаете, Балантайн мог быть неизвестным нам любовником?
– О нет, я не говорил этого!
– Разумеется, нет. Вы не могли. Верность, лояльность и тому подобные принципы. – Питт покачал головой. – Замечательно.
Почему этот чертов парень насмехается над ним?
– И я помню, что она не обладала тем типом красоты, который особенно вас привлекает.
– Что?
– Я имею в виду, вы не ревновали или что‑нибудь подобное.
– Боже, нет! В самом деле нет. Слишком бледная, слишком бескровная для меня. Предпочитаю что‑то немного… Я женат… – Нет, это звучит слишком напыщенно. Лучше замолчать.
– У вас необычайно красивая горничная, – сказал Питт будничным тоном. – Не смог не заметить. Очень красивая девушка. Я таких давно не видел.
Реджи почувствовал, что его лицо покраснело. Какое нахальство! Не намекает ли этот тип на что‑нибудь? Он посмотрел на инспектора более внимательно, но, кажется, во взгляде Питта не просматривалось ничего, кроме работы мысли по поводу происходящего.
– Да, – согласился Сотерон после минутного раздумья. – Отбираю их по внешности. Дополнительный плюс для горничной.
– В самом деле? – Питт выказал заинтересованность. – Кто‑то мне сказал, что вам нравятся горничные.
Реджи окаменел. Наверняка Фредди не мог… Сотерон избегал смотреть Питту в глаза.
– Это был Фредди Больсовер?
– Доктор Больсовер? – Кажется, Питт не понял, что Реджи имел в виду.
– Да. Это доктор Больсовер говорил обо мне… и… горничных? – Сотерон прочистил горло. – Вы не должны особо принимать во внимание то, что он говорит. Молод еще. У него довольно странное чувство юмора.
Питт наморщился:
– Я не очень понимаю вас, сэр.
– Он очень странно шутит, – объяснил Реджи. – Говорит вещи, о которых он думает, что они смешные. Не понимает, что люди, которые не знают его, могут принять их всерьез.
– О каких вещах он говорит? Я имею в виду, что он говорит на полном серьезе такого, что могло бы оказаться в действительности просто шуткой?
– Хм… – В голове Реджи мысли крутились очень быстро. Только без паники. Спокойно. – Что‑то медицинское, пожалуй, совершенно серьезное. Но были и шутки обо мне и горничных или что‑то вроде этого. Просто как пример.
– Вы имеете в виду, он мог сказать, может быть, что вы имели связь с горничной или нечто подобное? – допытывался инспектор.
Сотерон почувствовал, как кровь прилила к лицу, и он отвернулся.
– Что‑то вроде того. – Он попытался говорить будничным тоном и чуть не задохнулся. – Вы уверены, что не хотите хереса? Я себе налью. – И тут же претворил слова в дело.
– Опасное чувство юмора, – заметил Питт. – Нет, спасибо, – он взглянул на херес. – На вашем месте я бы поговорил с ним об этом. Должно быть, это было очень неприятно для вас в тот момент.
– Я поговорю, – немедленно ответил Реджи. – Да, нужно будет это сделать. Хороший совет.
– Я удивлен, что вы не сделали этого до сих пор, – продолжал Питт. – Вы не говорили, я полагаю?
– Что? – Реджи чуть не выронил графин.
– Вы не говорили с ним об этом? – Инспектор поднял брови.
– Он сказал… он сказал вам, что я имел… – Сотерон понял, что задал глупый вопрос. – Я имею в виду… э…
– Вы имели?
– Ну… – Что, черт побери, он должен ответить? Проклятье. Что он знает? Если бы только Реджи мог выяснить, сколько этот тип уже знает, тогда бы он мог выстраивать свои ответы! Но ловить рыбку в мутной водице довольно противно.
Питт поморщился, подумав: «Какое необычное лицо у этого парня», и принялся разглядывать свои ногти.
– Это нормально, если вы ухаживаете за хорошенькими девушками из прислуги, – пожал он плечами. – Многие мужчины так поступают. Не о чем и говорить. Но сейчас это может выглядеть несколько… неудачно. – Он оторвался от ногтей и посмотрел вверх. Его пронизывающий взгляд зафиксировался на Реджи. – Вас не обеспокоил… доктор Больсовер… он не обеспокоил?
Сотерон уставился в одну точку и остолбенел. Его мозг, казалось, растаял и заморозился снова. Что он должен сказать? Мог ли он доверять Фредди? Появилась возможность избавиться от всего этого кошмара. Или не появилась? Подождите!.. Что, если Питт пойдет к Фредди и предъявит ему обвинение? Тогда Фредди расскажет ему все о Долли, и все пойдет по‑другому! Или они уже знают, что он был в банке и забрал сто фунтов? Питт уже говорил со слугой? Может быть, именно эту вещь он имел в виду? Спокойно, Реджи. Подумай, прежде чем что‑то говорить. Чуть не попал в ловушку…
– Господи, нет, – он выдавил из себя страдальческую улыбку. – Фредди порядочный малый. Временами бывает глуповат, но это все. Он не намеревался принести ущерб.
– Рад слышать это, сэр. – Взгляд Питта все время был направлен на лицо хозяина дома. – Просто думал, что у вас были небольшие неприятности.
– Э… неприятности? Что заставило вас так думать? – Надо выяснить, что он действительно знает.
– Я говорил со всеми слугами, – не задумываясь сказал Питт. – Во время расследования.
Реджи внимательно посмотрел Питту в лицо. Он знал! Он узнал о слуге и банке! Если Сотерон соврет о том, для чего снял со счета сто фунтов, этот проклятый парень проверит данные и все узнает! Слишком легко. Надо придумать что‑то еще.
– Ну… – начал он очень уж неловко. Голова работала вовсю. Если не Фредди, то кого винить? – Ну… сказать вам правду, у меня были неприятности… не Фредди, конечно, Фредди – джентльмен. Гувернантка… – да, так и будет, – гувернантка стала немного взвинченной… Одинокая женщина, нет поклонников, вся в работе с детьми целыми днями. Вбила себе в голову какие‑то дурные идеи и стала на меня давить. В другое время я бы ее уволил, но сейчас, как вы сказали, это неудобно. Заплатил ей. Сказать по правде, я не должен был, но нужно поддерживать мир. Так? Вы женатый человек. Думаю, вы поймете. Я скорее заплачу девушке, чем она будет распускать слухи вокруг. Снова она этого делать не будет. В любом случае мы выяснили все в этом деле. Вопросов нет?
– Нет, – поморщился инспектор. – Как я понимаю, вы не хотите обращаться в суд?
– Боже всемогущий, нет! Вся цель этого платежа – не предавать дело огласке. Все отрицать, если вы придете к ней с расспросами. Я тоже так должен делать! Должен, в конце концов. Жена и тому подобное… Должен считаться также с детьми. Три дочери. Вы в курсе? В действительности две – мои собственные, а Частити – дочь моего брата. Он, бедняга, был убит. Естественно, я взял ее в дом.
– Очаровательное дитя.
– Да‑да. В общем, вы понимаете, не так ли? Надо держать все это в тайне. Грязные вещи не должны выйти наружу. Девочки очень любят гувернантку. И работает она хорошо, – добавил он поспешно. – Очень хорошо.
– Ладно. Благодарю вас, сэр. Вы были очень полезны.
– Хорошо. Хорошо. Я надеюсь, вскоре все прояснится.
– Я тоже надеюсь. Спокойной ночи, сэр, и спасибо вам.
– Спокойной ночи. Да‑да, спокойной ночи.

Шарлотта была вне себя, когда услышала об этом на следующий день. Она резко развернулась от буфета, где стояла в тот момент, к Питту, сидящему в своем кресле.
– Ты имеешь в виду, что этот распутный мерзавец заявил, будто Джемайма шантажировала его, а ты просто стоял там и позволил ему говорить такие вещи? – Она была в ярости. – Это подло!
– Едва ли я мог возразить ему, – попытался объяснить ей супруг. – Это кажется невероятным, но это возможно.
– Это абсолютно невозможно! – прокричала Шарлотта. – Джемайма даже и додуматься не могла бы до того, чтобы кого‑нибудь шантажировать.
– Ты говоришь от сердца. – Томас говорил с улыбкой, в которой была смесь обожания и легкой насмешки.
Его жену это не тронуло. Шарлотта была убеждена, что она права и нужно только найти доказательство этой уверенности.
– Хорошо… тогда. – Она решительно посмотрела на Питта. – Начнем сначала. Ты действительно полагаешь, что стоит платить деньги, чтобы держать в секрете тот факт, что он спит с горничными? Все равно каждый знает это. И Мэри Энн не так долго там работает. – В ее голосе прозвучал настоящий триумф. – Недостаточно долго, чтобы быть матерью первого ребенка. Там была еще одна, незадолго до нее. Она вышла замуж и рассчиталась. И еще одна до этой, которая умерла. – Шарлотта посмотрела на Питта с растущим волнением. – Все знают, что Сотерон ведет себя распутно. Я не удивлюсь даже, если его жена знает об этом, хотя, естественно, она делает вид, что ничего не подозревает.
Томас нахмурился:
– Почему? Почему она должна притворяться, будто ничего не знает? Я бы понял, если бы она рассердилась на мужа и немедленно это прекратила.
Шарлотта терпеливо вздохнула. Действительно, мужчины иногда бывают очень наивны.
– Я полагаю, она сама не хочет его постоянного внимания, – объяснила она. – И довольна, что он получает женскую ласку на стороне. Но если она вынуждена узнать об этом… я имею в виду, что другие видят, что она знает об этом, тогда она должна жаловаться, выглядеть обиженной, страдающей и тому подобное. Общество требует от нее такого поведения. Также она должна выглядеть глупой, обманутой женой… Очень унизительная роль.
– Но она и есть обманутая жена, – отметил Питт. – Хотя, возможно, и не верит, что он обманывает ее. Тем не менее оскорбление остается таковым и в том, и в другом случае.
– Нет, это не так. – Шарлотта бросила на него подозрительный взгляд. Томас притворяется, что не понимает, или так и есть? Он иногда подразнивал ее.
Сейчас он ждал объяснений с самым наивным видом.
– Это не оскорбление, – продолжила она после небольшой паузы, – если она позволяла ему делать это. По крайней мере, это оскорбление не было направлено против нее. Оскорблением было бы, если бы он открыто ставил ее в дурацкое положение. Каждый знает, что Сотерон это делает, и каждый знает, что его жена не возражает. Но если бы она вынуждена была признать это, тогда либо она устраивала бы сцены, которые сделали бы ее посмешищем, либо ей пришлось бы смириться с этим, что выглядело бы аморальным.
– Ужасно цинично, – подытожил Томас. – Откуда ты все это знаешь?
Его супруга помрачнела:
– Оттуда и знаю. Думаю, все это довольно противно, но подобное случается. Многому я научилась от Эмили. Она очень наблюдательная. И, конечно, знает много людей такого сорта… Из общества, я имею в виду. Я бы никогда так не поступила. Я бы, вероятно, устроила шумный скандал.
Питт громко рассмеялся:
– У меня нет сомнений, что ты бы так и поступила, дорогая.
Она бросила на него быстрый взгляд.
Томас поднял руки вверх, как бы защищаясь:
– Не беспокойся, мы не можем позволить себе горничных, и я клянусь, что никогда не дотронусь до миссис Викс.
Учитывая тот факт, что миссис Викс была довольно тучной женщиной и к тому же у нее были усики, Шарлотта не восприняла его слова как большую уступку.
– Что насчет Джемаймы? – спросила она.
– Он не хочет подавать на нее в суд.
– Конечно, не хочет. Она невиновна.
– Я готов согласиться с тобой, – задумчиво сказал Томас. – Тогда возникает вопрос, зачем он мне об этом сказал. Какая‑то ненужная и опасная выдумка, тебе не кажется?
– Это неважно! Джемайма его не шантажировала.
– Тогда остается интересный вопрос, кто его шантажировал.
Шарлотта затаила дыхание.
– Ну?
– Точно! – Питт резко поднялся.
– Ты не собираешься предъявить ей обвинения? – Она схватила его за рукав.
– Нет, но я должен написать об этом рапорт.
– Ты должен?
– Конечно, я должен.
– Но это повредит ей! Она, вероятно, не сумеет отрицать обвинения, это станет темным пятном на ее репутации!
Томас положил свою большую руку на ладонь жены, затем осторожно ее убрал.
– Я знаю, милая. Для меня будет большой радостью, когда я смогу доказать, что Сотерон лжец.
– Ну, хорошо. – Шарлотта знала, что дальнейший спор бесполезен. Если что‑то нужно сделать быстро, она должна сделать это сама.
Когда супруг ушел, Шарлотта прекратила всю работу по дому, оставила записку на двери для миссис Викс и немедленно направилась на Калландер‑сквер. Она могла придумать единственное оправдание для посещения этого района – якобы ей необходимо зайти к генералу Балантайну за работой, которую она не закончила раньше. Эту работу еще следовало изобрести.
Когда девушка подошла к двери и была встречена слугой, она еще не придумала ничего подходящего, но ей повезло, и он не стал расспрашивать о цели визита, а просто провел ее в библиотеку. Генерал сидел за столом. Он явно не работал, поскольку на столе не было видно никаких письменных приборов. Балантайн просто смотрел на груду бумаг, окружающую его. Он был обрадован, увидев свою помощницу:
– Шарлотта, дорогая, как я рад видеть вас!
Она была не готова к столь теплой встрече. Ну что за непредсказуемый человек! Может, он все еще под впечатлением от пышной свадьбы Кристины?
– Доброе утро, генерал Балантайн, – поздоровалась она, вложив в голос добрые нотки.
– Входите и располагайтесь у камина. – Генерал уже встал, обогнул стол и шел по направлению к ней. – Погода сейчас отвратительная. Впрочем, чего мы можем ждать в январе?
Шарлотта хотела было отклонить его предложение, но затем вспомнила, что еще не придумала причину для своего прихода, а разговор о погоде даст ей время сделать это.
– Спасибо, сэр. В самом деле, очень холодно. А из‑за ветра кажется, что еще холоднее.
Генерал все еще пристально смотрел на нее. Под его взглядом она чувствовала себя неловко.
– Полагают, что здания на улице служат в качестве защиты от ветра, – продолжила Шарлотта, чтобы заполнить образовавшуюся паузу, – но в действительности они как бы создают туннель для более сильных порывов.
– Позвольте мне предложить свою карету, чтобы отвезти вас домой, – серьезно сказал Балантайн. – И, наверное, вам сейчас хочется чего‑нибудь горячего? Может быть, чашечку чая?
– Нет‑нет, благодарю вас, – поспешно сказала Шарлотта. – Я не хочу создавать для вас неудобства. Я только пришла… – Нужно быстро сообразить, зачем же она пришла. – …Потому что… я вдруг вспомнила, что я… разложила некоторые важные письма… разложила их в неправильном порядке. По крайней мере, я так думаю.
Интересно, это звучит приемлемо?
– Вы очень добросовестный человек, – одобрительно сказал генерал. – Я не обнаружил никакого беспорядка.
– Позволите мне проверить? – Девушка встала и посмотрела на стол. Там лежала такая кипа бумаг, что говорить о каком‑либо порядке было просто смешно. Она снова повернулась к генералу.
– Опять здесь полный бардак, – подтвердил он очевидное. – Я был бы очень рад вашей помощи.
Что‑то в выражении его лица взволновало Шарлотту. Нежность его взгляда, сама манера разглядывания ее… Боже милостивый! Наверняка он не понял причины, по которой она снова пришла сюда. Ее отговорка была достаточно убедительной, но в действительности Шарлотта явилась за другим. Она хотела увидеть Джемайму. Но если бы Шарлотта пошла прямо к Сотеронам, это бы вызвало подозрения и дало Реджи Сотерону повод раскусить ее истинные намерения. Виновные люди – а она уверена в его виновности – обычно склонны к подозрительности. Их воспаленная совесть выходит за рамки логики и видит заговор даже там, где ничего нет. Не говоря уж о тех случаях, когда против них в самом деле что‑то затевается.
Балантайн ждал ответа, все еще разглядывая свою бывшую помощницу.
Наконец она спохватилась. Нужно срочно разубедить его!
– Ну… – Девушка посмотрела на заваленный стол. – Я была бы очень рада навести здесь порядок, но, боюсь, не могу предложить вам больше того, что уже предложила. – Она улыбнулась, пытаясь сгладить прозвучавшую резкость. – Так как у меня нет служанок, мне приходится самой делать всю работу по дому. Сейчас это стало крайне необходимо.
– Что ж… – Лицо Балантайна вытянулось. – Извините за назойливость. Я… конечно. Я бы не желал отвлекать вас от… – Он начал немного заикаться, но быстро собрался с мыслями. – Да, я понимаю. Но если бы вы могли сегодня, я был бы очень признателен… – Он колебался, и Шарлотта была почти уверена, что он думает, не предложить ли ей плату и как бы сделать это тактично. Она видела его смущение и сочувствовала ему.
– На самом деле я ненавижу домашнюю работу и на один день вполне могу договориться со своей совестью. – Шарлотта очень мило улыбнулась. – Понимаю, что это звучит неженственно, но тем не менее для меня Крымская война гораздо более интересна, чем возня на кухне.
Шарлотта подошла к столу, снимая на ходу перчатки и стоя спиной к генералу, не давая ему возможности снова встретиться с ней взглядом. Но все это время она ощущала на себе его взгляд.
Шарлотте не удалось уйти во время обеда, и она выскользнула из особняка через заднюю дверь чуть позже, нежели планировала, как только у нее появилась возможность. Никто ее не видел, кроме посудомойки и помощницы повара. Она появилась в классной комнате Сотеронов незадолго до того, как начались послеобеденные занятия.
Джемайма стояла у окна, глядя на раскинувшуюся внизу площадь. Когда Шарлотта вошла, она обернулась.
– Дорогая, как я рада тебя видеть! – Ее лицо светилось радостью и возбуждением, глаза сияли. – Ты снова работаешь на генерала Балантайна?
– Только сегодня, – с грустью ответила Шарлотта. – Я пришла сюда с одной целью – чтобы увидеть тебя. Не привлекая к себе внимания. – Не было смысла лукавить. Она должна рассказать ей правду о Реджи. Причем до того, как вернутся дети.
Ее подруга, казалось, не чувствовала никакой опасности и не считала нужным торопиться.
– Я уверена, мистер Сотерон не будет возражать. – Она смотрела не на Шарлотту, а немного мимо нее. – Я бы хотела пригласить тебя на обед. Давай устроим это завтра.
Слушала ли она ее? Ведь Шарлотта сказала, что пришла сюда всего на один день. Но Джемайма снова отвернулась к окну.
Шарлотта пересекла комнату, встала рядом с подругой и посмотрела вниз. Там ничего не было, кроме тихого сквера и голых деревьев, пропитанных дождем. Сплошные оттенки серого и черного. Даже трава потеряла зеленый цвет. Ветер резко дул вдоль дорожек и загонял последние мертвые листья в кусты. Там не было ничего, что могло бы привлечь внимание молодой женщины. Кто‑то, должно быть, только что прошел по этой дорожке. Шарлотта не слышала ни кареты, ни цоканья лошадиных подков, звучащих в унисон со скрипом колес по булыжной мостовой. Кто‑то шел пешком. В такую погоду? О нет… только не Брэнди Балантайн!
– Джемайма!
Девушка обернулась. Ее глаза светились счастьем. Она вдруг посмотрела вниз и побледнела.
– Брэнди Балантайн? – спросила Шарлотта.
– Он тебе не нравится, Шарлотта? В прошлый раз ты что‑то сказала о нем. Я была не совсем уверена.
Брэнди очень нравился Шарлотте, но она не могла это сказать, чтобы случайно не задеть ее.
– Я видела его всего несколько раз, да и то мельком. Если помнишь, я была не в гостях, а работала в качестве секретаря. – Это звучало грубо, и она знала это, но Джемайме нельзя позволять утонуть в мечтах. Чем ярче мечта, тем болезненнее пробуждение.
На лице гувернантки тут же появилось выражение обиды.
– Да, – тихо сказала она. – Да, я знаю это. И я знаю, что ты пытаешься мне сказать. Ты, конечно, права.
Шарлотта хотела предупредить ее относительно Реджи Сотерона, но тогда пришлось бы говорить о хозяине, который спал со своими служанками. В данный момент это может оказаться совершенно не к месту и воспримется как грубость. Нельзя проводить параллель между Реджи и Брэнди. Шарлотта не хотела, чтобы Джемайма восприняла ее слова подобным образом. Придется оставить этот разговор до того момента, когда боль и непонимание утихнут. Никакие объяснения не помогут, если она в одном и том же разговоре упомянет Реджи с его горничными и шантажом и Брэнди Балантайна. Джемайма все равно будет проводить сравнения.
– Я должна возвращаться, – вынужденно сказала Шарлотта. – Я просто хотела увидеться и… попросить тебя позаботиться о себе. Зачастую люди, которые напуганы, обвиняют других при расследованиях вроде этого. Я слышала о бедной мисс Доран. Будь очень осторожной в разговоре с другими людьми.
Джемайма выглядела немного озадаченной, но она легко согласилась с подругой. Через пять минут Шарлотта опять была на покрытой льдом улице, спеша назад в библиотеку к генеральским бумагам. Она была недовольна собой и еще больше опасалась за Джемайму.

После свадьбы Кристина уже больше недели не покидала дом. Возможно, это было связано с трагедией в заброшенном саду. Единогласно решили, что это неудобное время для празднования. Да и настроения ни у кого не было, а меньше всего – у Алана Росса. Даже Кристина, которая вышла за него замуж буквально через несколько дней после обнаружения трупа Елены, вряд ли могла требовать от супруга восторга медового месяца. Эмили, навестившая новоявленную миссис Росс, как только это дозволили правила приличия, полагала, что Кристине здорово повезло в том, что свадьбу не отложили. Это могло разрушить все их планы. При данных обстоятельствах даже две недели отсрочки превращали ее в лгунью. Досрочное рождение ребенка – если, конечно, этому поверят – не могло бы быть оправдано, срок был бы слишком короткий.
Леди Эшворд зашла к Кристине без определенной цели, она просто надеялась узнать что‑нибудь еще о Елене Доран. Девушки были одного возраста, их связывали общие интересы, они посещали одни и те же званые вечера, знали одних и тех же людей. Эмили сомневалась, что они были тогда подругами. Кристина, возможно, чувствовала некоторую горечь, выйдя замуж за человека, который, как все знали, любил Елену, – по крайней мере, в прошлом. Но ей наверняка что‑то известно. Зачастую о человеке узнаешь больше правды из сплетен врага, чем из восхвалений друга. Особенно об умершем человеке. Кажется, что смерть покрывает сладкой сахарной оболочкой всю неприглядную правду об умершем, и узнать истину становится очень затруднительно.
Дом Алана Росса стоял на аккуратной улочке в полумиле от Калландер‑сквер. Он не мог похвастаться богатством или изяществом архитектуры, но тем не менее был достаточно солидным. Когда Эмили постучала в дверь, ее встретила проворная горничная.
Кристина обрадовалась приятельнице, хотя Эмили показалось, что та выглядит довольно бледной. Послесвадебные дни часто шокируют женщину, но для той, которая счастливо проводила время с лакеем, эти дни не должны преподнести особых сюрпризов.
– Добрый вечер, Эмили, – сдержанно поприветствовала ее Кристина. – С твоей стороны было очень мило навестить меня.
Эмили мысленно извинилась за то, что собиралась соврать.
– Я хотела навестить тебя именно дома и посмотреть, как ты здесь живешь, – сказала она, демонстрируя неподдельный интерес. – В конце концов, судьба не слишком по‑доброму обошлась с тобой, как я подозреваю. Когда нашлась несчастная Елена, это было самое отвратительное время для тебя. Хуже не придумаешь!
Кристина одарила ее холодным взглядом:
– Очень жаль, что вы выбрали именно это время, чтобы пойти ее искать!
– Дорогая моя, – Эмили попыталась изобразить раскаяние. – Как я могла вообразить, что найду там подобное? Как и все остальные, я верила, что она сбежала со своим любовником, где‑то счастливо вышла замуж… или просто вышла замуж. По правде говоря, я не очень верила, что этот брак будет удачным. Такие романтические увлечения очень редко заканчиваются счастливо.
– Ты об этом уже говорила раньше. Но что вы делали в этом пустынном саду?
– Простое любопытство, – пожала плечами Эмили, крутясь по сторонам и любуясь комнатой, которая, несомненно, выглядела очень красиво. – Это такое романтическое местечко…
– Запущенный сад в середине зимы, – язвительно сказала Кристина.
– Ну не всегда же царит середина зимы, просто так получилось, – резонно возразила Эмили. – К тому же сад был не так уж запущен два года назад.
– Я не разделяю твою точку зрения. – Кристина была настроена весьма недружелюбно.
– Почему же? Елена встречалась со своим любовником именно там! – Эмили повернулась к ней. – Как она выглядела тогда? Ты должна была знать ее. Была ли она очень красивой и яркой?
– Ничего особенного, – презрительно фыркнула Кристина. – Она была привлекательна своей анемичностью. И не блистала остроумием. Я всегда считала ее милой, но очень скучной.
– О, дорогая! – Эмили сделала грустное лицо, хотя это стоило ей некоторых усилий. В действительности она была рада увидеть подлинные чувства Кристины, которые раскрывали правду о ней, а также и о Елене. – Какой стыд! Она не похожа на женщину, которая способна привлечь героя‑любовника, разве что тот совсем неопытен… Если только она не скрывала некие глубокие чувства.
– Если они у нее и были, то она хорошо их прятала, – мгновенно отпарировала Кристина. – Я знаю, что никто не достиг этих глубин.
Эмили не особо мучилась угрызениями совести по поводу своей жестокости.
– Даже мистер Росс? – осведомилась она.
К ее немалому удивлению, Кристина сильно покраснела.
– Алан в ней полностью разочаровался. Он перестал быть ее поклонником.
– Разочаровался? – Эмили надавила на больную точку.
– Ну, она не была такой невинной, какой притворялась, – съязвила Кристина. – Она встречалась с каким‑то любовником в заброшенном саду и, очевидно, спала с ним, иначе не была бы беременна! Уверена, что этого достаточно, чтобы разочаровать любого!
– Тогда получается, что ты сама была чрезвычайно скрытной, – заметила Эмили. Ей не нравилось подобное лицемерие, к тому же она недолюбливала Кристину.
Та покраснела еще гуще. Она смотрела на Эмили почти с ненавистью. Мыслимо ли это, что именно в этот момент Кристина прониклась некоторым уважением к Алану Россу? Объяснение лежало на поверхности. Она благополучно вышла замуж и через это замужество приобрела необходимое ей уважение. Если, конечно, она была беременна, хотя теперь это казалось все менее вероятным. В противоположность Шарлотте, Кристина носила платья с узкой талией, и ее фигура сейчас не отличалась от обычной. Да, возможно, она действительно начнет уважать мужа. Это, конечно, печально, но, по мнению Эмили, если характер Кристины не изменится, то чем ближе мистер Росс будет ее узнавать, тем меньше он сможет разделять ее чувства. Так или иначе, Эмили не могла сделать это за нее. Да и не было желания ей помогать.
Эмили еще немного посидела в гостях, болтая о Елене, но ничего нового не узнала, за исключением того, что Кристина сильно не любила эту девушку. Однако трудно сказать, возникла ли эта нелюбовь до того, как Кристина начала уважать мистера Росса. Когда через полчаса Эмили уехала из этого дома, ее разум кипел от новых интересных мыслей.

На следующее утро после того, как Шарлотта услышала от Эмили о ее встрече с Кристиной, а также, что более интересно, о ее заключительном выводе из этой встречи, она решила, что должна снова увидеть Джемайму. Надо предупредить подругу о грозящей опасности. И неважно, какую боль ей это причинит. Также она хотела повидаться с ней, чтобы попытаться разузнать что‑то о Реджи Сотероне, что могло бы подсказать ей, кто действительно его шантажирует. Если, конечно, этот «кто‑то» существует. Независимо от фактов, ради безопасности Джемаймы Шарлотта должна выяснить причину обвинения.
Чтобы пообщаться с Джемаймой без посторонних, ей надо прийти утром до классных занятий, которые начинались в девять часов. Было всего четверть девятого, когда она слезла с двуколки. Снег с дождем делал это утро серым и мрачным. Извозчик ошибочно приехал на другую сторону площади и отказывался объезжать вокруг, поскольку лошадь могла поломать ноги на скользкой булыжной мостовой, куда ветер за ночь надул кучи гниющих листьев.
Шарлотта не спорила. Она тоже не хотела, чтобы животное упало и что‑то повредило, не столько из‑за расходов извозчика, сколько из жалости к лошади.
Поэтому ей пришлось идти пешком. Чтобы не рисковать, она решила пересечь сад, где не было мокрых булыжников, на которых можно запросто поскользнуться. Ночной морозец прихватил земляные дорожки, и не было риска провалиться в грязь. Шарлотта бы не рискнула пойти здесь ночью одна, потому что хорошо помнила события на Кейтер‑стрит и будет помнить их всю жизнь. Впрочем, и сейчас тут мог притаиться грабитель, поджидающий своих жертв морозным серым утром, скрывшись среди длинных веток и опавшей листвы.
Шарлотта шла быстро, холод пронизывал ее насквозь, снег с дождем жалил ее незащищенное лицо. Она переставляла ноги с осторожностью, стараясь не застрять в куче упавших веток и не поскользнуться на замерзшей слякоти. Так получилось, что девушка не замечала темный холм до тех пор, пока чуть не наступила на него. Он располагался близко к краю тропинки, словно ранее лежал на ней, но ветер сдул его. Наверняка это не куча веток. Ощущение грядущей катастрофы пришло до того, как она приблизилась к «холму». Девушка остановилась.
Ее взору предстала мокрая одежда. Среди прошлогодних маргариток виднелась голова, темные волосы извалялись в грязи. Кожа на лице была мертвенно‑белой – такое мог сотворить только холод смерти.
Шарлотта наклонилась, но не коснулась трупа. Он лежал на боку, придавив своим весом согнутую правую руку, как если бы хотел дотянуться до ножа, который по самую рукоять был воткнут ему в грудь. Шарлотта видела его лишь однажды, но ни на миг не усомнилась – это был Фредди Больсовер.
Девушка медленно встала и пошла обратно, против ветра, искать полицейского.

Глава 10

Питта вызвали сразу же. Все, что происходило на Калландер‑сквер, рассматривалось как часть его дела. Около половины десятого он склонился над заледеневшим трупом. Единственный констебль, что был на страже, возвышался над ним. Ничего не было тронуто. После недолгого сопротивления Шарлотты Томас отослал жену домой, подумав при этом, что ее заставил уйти скорее холод, нежели послушание.
Вместе с ним прибыл и полицейский доктор. После того как инспектор внимательно осмотрел труп, так что вся картина врезалась ему в память, они вдвоем перевернули Фредди. Нож был вогнан в грудь на всю длину лезвия, на филигранной рукояти не было видно никаких отпечатков.
Инспектор осторожно потрогал одежду.
– С одного удара, – заметил он. – Очень чисто.
– Возможно, удача. – Доктор склонился над его плечом. – Вряд ли мастерство.
– Как насчет силы удара? – спросил Питт.
– Силы?.. – Доктор ненадолго задумался. Потом наклонился, подвигал нож. – Кости не задеты, – отметил он. – Аккуратно, между ребер. Только хрящ задет и рассечены мускулы. Прямо в сердце. Взрослый человек вполне мог бы сделать это. Рана расположена слишком высоко для приземистого человека. Удар был нанесен сверху вниз, так что убийца был по крайней мере пяти футов и шести или семи дюймов, а то и выше.
Питт приподнял руку Фредди.
– Нет перчаток, – сказал он, немного нахмурившись. – Должно быть, вышел в спешке и не собирался находиться на улице долго. Думаю, он вышел, чтобы встретить человека, которого хорошо знал. – Инспектор осмотрел ногти и костяшки руки. – Чисто. Борьбы, по‑видимому, не было.
– Неожиданный удар, – ответил доктор. – Больсовер узнал о нем за секунду до своей смерти.
– Неожиданно… – медленно протянул Питт. – Удар спереди. Похоже, он знал своего убийцу. Внезапность состояла в том, что тот нанес удар. Доктор Больсовер смотрел на него как на друга.
– Или знакомого, – добавил доктор.
– Кто выйдет встретиться с просто знакомым на середину площади ночью?
– Я не говорил, что он был убит ночью, – покачал головой доктор. – Не могу точно сказать. При такой погоде тело могло замерзнуть довольно быстро. Определить время смерти весьма затруднительно.
Питт засомневался:
– Отважился убить человека посередине площади днем? Слишком рискованно. Слуги проводят много времени, глядя в окна. Вероятность, что кто‑то увидит вас идущим прямо к центру площади, крайне велика. А когда темно, да еще при такой погоде, – укутанный в шарф, с поднятым воротником… Только вы вышли из зоны, освещенной газовыми фонарями, – и уже невидимы. Может быть, кто‑то выходил из главного входа… Или шел на ближайшую дорогу, чтобы поймать извозчика…
– Верно, – с некоторым колебанием согласился доктор. – Итак, допустим, они встретились после наступления темноты. Довольно странные вещи они собирались делать, не так ли? Пойти встречать кого‑то в абсолютную темень, на замерзший пустырь… Можно упасть, сломать шею, получить удар ножом. И это – почти ничего не видя перед собой.
– Возникает множество вопросов, не правда ли? – Питт еще раз внимательно посмотрел на тело.
Доктор проворчал:
– Должно быть, хотел обсудить что‑то очень срочное и очень личное.
– Или имел намерение убить, – заметил инспектор.
Доктор промолчал.
Питт с трудом встал. Он немного застыл на холоде.
– У меня появились вопросы, которые надо бы задать мистеру Реджи Сотерону. Проследите, чтобы Больсовера доставили в морг, хорошо? Проведите вскрытие тщательно, хотя все и кажется очевидным. Я не думаю, что мы найдем нечто неожиданное, но все возможно.
Доктор мрачно глянул на него и заковылял к констеблю, похлопывая себя ладонями, чтобы разогнать кровь.
Инспектор не хотел предупреждать Реджи о своем прибытии, лишая его тем самым времени на подготовку. Он пошел сразу к главному входу. Услышав голос слуги, объявил, что желает видеть мистера Сотерона, причем срочно. Он понимал, что в такое морозное утро Реджи не встанет раньше девяти и, конечно, не закончит завтрак и не уедет в город раньше десяти.
И на самом деле, Сотерон был еще за столом и уже хотел самым резким тоном отчитать слугу за то, что тот неподобающим образом прервал трапезу – в конце концов, полиция могла бы и подождать. Но тут он увидел за скорбной фигурой слуги огромную фигуру Питта в накидке с капюшоном, который следовал за слугой как раз для того, чтобы от него не избавились именно таким способом.
Реджи бросил на инспектора свирепый взгляд.
– Я понимаю, что у вас трудная работа, но небольшие неприятности в районе не освобождают вас от необходимости следовать правилам хорошего тона. Я встречусь с вами, когда закончу завтрак! Можете подождать меня в комнате для утренних занятий, если желаете.
Питт посмотрел на слугу и заметил, к собственному удовлетворению, что его страх перед полицией был сильнее страха перед работодателем. Он исчез, как вода, утекающая из раковины, сначала создавая круговые движения, а затем исчезая в выводной трубе.
– Дело очень срочное, не допускает никаких отсрочек, – сказал Питт твердо. – Доктор Больсовер убит.
Реджи уставился на него неподвижным взглядом:
– Простите?
– Доктор Больсовер убит, – повторил Питт. – Его тело было найдено после восьми часов сегодня утром.
– Боже! – Реджи выронил вилку, не успев донести ее до рта. Она со стуком упала, задела нож и соскользнула на пол, увлекая с собой кусочки бекона и сосиски. – Боже! – воскликнул он снова. – Какой ужас!
– Да, – согласился Питт, наблюдая за ним. Неужели Реджи притворяется, сохранив самообладание, чтобы вести себя столь натурально? Казалось, что он в шоке. – Убийство всегда ужасно, – продолжал он. – Так или иначе. Конечно, многие из убитых приблизили собственный конец своими поступками.
– Что вы, черт вас побери, имеете в виду? – Отяжелевшее лицо Реджи побагровело. – Я нахожу, что ваши намеки абсолютно неуместны! Чертовски плохой вкус! Бедный старина Фредди лежит где‑то, а вы здесь стоите и утверждаете, что он это заслужил!
– Нет, – аккуратно поправил его Питт. – Это вы пришли к такому заключению. Я сказал, что некоторые люди, которые были убиты, навлекли свою смерть сами. Шантажисты и им подобные.
Он наклонился немного вперед, все время наблюдая за Сотероном. И увидел то, что хотел увидеть: краска отхлынула от его лица, оно перекосилось.
– Шантажисты? – хрипло повторил Реджи, его глаза были расфокусированы, как у тряпичной куклы.
– Да. – Питт пододвинул кресло и сел. – Шантажистов часто убивают. Их жертвы находят единственно возможный выход. Шантажисты зачастую не понимают, что они достигли критической точки. Все требуют новых платежей.
Реджи судорожно глотнул воздух, его глаза остановились на Питте, будто он желал загипнотизировать инспектора. Казалось, он не способен говорить.
Питт понимал, что рискует.
– Это и случилось с доктором Больсовером, не так ли, сэр?
– Доктор… Больсовер?..
– Да, Больсовер. Он шантажировал вас, да?
– Нет… нет! Я говорил вам! Это… это была Джемайма, гувернантка. Я сказал вам об этом раньше.
– Да, вы говорили мне, что гувернантка шантажировала вас, зная, что вы имели любовные связи со своими горничными. Я не думаю, что надо было платить, сэр. Потому что я знал об этом, и слуги тоже знали. Я буду очень удивлен, если соседи не догадывались об этом. Подозреваю, что и ваша жена тоже в курсе, даже если предпочитает делать вид, что ничего не знает.
– Какого дьявола! Что вы имеете в виду? – Реджи попытался изобразить оскорбленного человека.
– Не более того, что сказал, сэр. Мне трудно поверить, что вы поддались шантажу, опасаясь раскрытия того, о чем знают все, хотя и не упоминают об этом в разговорах. Конечно, такой поступок оскорбителен, но едва ли это преступление.
– Я… Я говорил вам… конечно, не преступление! Но сейчас это могло быть неверно понято! Люди могли бы подумать…
– Вы имеете в виду, что полиция могла бы подумать?.. – Питт сардонически поднял брови.
Волна краски залила лицо Сотерона, когда до него дошло, что его ложь была нелепостью. Питт мысленно представил себе, какая сумятица мыслей носится в его голове. Должен ли он поймать Реджи сейчас, когда тот в панике, или позволить его языку выдать его чуть позже?
– Э… – Сотерон пытался заполнить паузу, изобретая какой‑то ответ. – Ну… да… Это звучит…
– …немного грубо, – закончил за него Питт. – Я полагаю, вы расскажете мне правду.
– Э… только правду.
– Да, сэр. Почему доктор Больсовер шантажировал вас?
– Я… – Казалось, что Реджи окоченел.
– Если я должен буду опрашивать других, чтобы узнать правду, то для вас это будет более унизительно, – заметил Питт. – Если вы расскажете мне все и с вашей стороны нельзя будет усмотреть ничего преступного, то я, насколько смогу, не буду разглашать ваши секреты. Время не ждет. Где‑то поблизости разгуливает убийца, и он, возможно, еще не закончил свои грязные дела.
– О боже!
– Почему доктор Больсовер шантажировал вас?
Реджи задыхался и с трудом глотал ртом воздух.
– Я имел еще одну связь. – Его глаза покраснели, он чувствовал себя очень скверно и искал хоть какой‑нибудь поддержки от Питта. – Женщина была замужем. Муж – очень важная персона и мог бы принести мне много вреда, если бы узнал. Вы понимаете?
Питт долго смотрел на него. Сотерон врал.
– Как узнала гувернантка? – спросил инспектор.
– Что? – Голова Реджи дернулась вверх. – О… э…
– Вы говорили, что она тоже шантажировала вас, – напомнил ему Питт. – Вы хотите изменить ваши показания?
Внезапно глаза Реджи просветлели.
– Нет! Нет, она тоже шантажировала. Очень жадная молодая женщина. Вот, возможно, почему Фредди был убит! Да. Все сходится, разве вы не видите? – Он немного привстал. – Они, должно быть, ссорились из‑за денег! Она хотела больше, чем была ее доля, он отказывался, и она убила его. Все сходится!
– Как гувернантка узнала о вашей связи? Вы приводили женщину в дом?
– О боже, конечно нет! Что вы обо мне думаете?
– Тогда как она узнала, сэр?
– Я не знаю! Фредди, наверное, что‑то ей сказал!
– Зачем он это сделал? Почему необходимо было делиться добычей? Это кажется невероятным.
– Откуда я знаю! – Сотерон был в ярости. – Может, он был с ней в любовной связи, сказал хвастаясь или как‑нибудь еще… Мы теперь никогда не узнаем. Бедняга мертв.
– Но гувернантка жива.
– Вряд ли вы можете ожидать, что она расскажет правду! – Реджи перешел на повышенный тон, он явно паниковал.
Инспектор снова рискнул:
– Я думаю, сэр, более правдоподобно для меня звучала бы следующая версия. Женщина, с которой вы были в любовной связи, была не женой какого‑то важного человека, а простой служанкой.
Глаза Реджи засверкали.
– Вы только что сказали мне, инспектор, что вряд ли стоит платить за молчание в этом случае.
– Не стоит, если дело только в этом, – возразил Питт, ухмыляясь. Он не сводил немигающих глаз с лица Сотерона. – А если там было еще что‑то – например, ребенок?
Реджи стал совершенно белым. В какой‑то момент Питту показалось, что тот может упасть в обморок.
– Одна из ваших горничных умерла, не так ли? – Инспектор говорил медленно, взвешивая каждое слово.
У Реджи перехватило дыхание.
– Вы не убивали ее. Правильно, мистер Сотерон? – спросил Питт.
– Боже! О боже! Нет, я не убивал. Она умерла. Фредди был с ней. Мы позвали его. Должны были позвать. Вот откуда он знал.
– Отчего она умерла?
– Я… я не знаю!
– Мне придется поговорить с женщинами…
– Нет! – На мгновение наступила тишина. – Нет, – повторил Реджи, понизив голос. – Она сделала аборт. Он закончился неудачно. Вот почему она умерла. Я не знаю ничего об этом. Я не смог спасти ее. Вы должны поверить.
– Но это был ваш ребенок?
– Откуда я могу знать!
Наконец‑то Питт позволил себе показать свое отвращение:
– Вы хотите сказать, что делили ее с кем‑то еще? Со слугой, может быть, или с мальчиком на побегушках? – резко спросил он.
– Как вы смеете! Я должен указать вам на ваше место!
– В данный момент, мистер Сотерон, – вспылил Питт, – ваше собственное место чрезвычайно неприятное! Горничная вынашивает вашего ребенка и умирает в вашем доме от неправильно сделанного аборта. Ваш доктор шантажирует вас, зная об этом. Затем его убивают неподалеку от вашего дома. Какое очевидное заключение вы можете вывести из всего этого?
– Я… я говорил вам, – Сотерон не мог найти слов и задыхался, – гувернантка! Она была с ним заодно. Он, наверное, спал с ней и все рассказал! Именно она пришла ко мне за деньгами. Она, должно быть, поссорилась с ним… среди воров такое случается… Вот вам очевидный ответ! Кому вы собираетесь верить? Мне, который не сделал ничего плохого, или служанке, которая лжет и шантажирует и, наконец, убивает своего любовника и соучастника? Я спрашиваю вас!
Питт вздохнул и встал.
– Я никому не верю, мистер Сотерон, до тех пор пока у меня не будет определенных доказательств. Но я запомню, что вы сказали. Каждое слово. Благодарю вас за потраченное вами время. До свидания, сэр.
Как только он ушел, Реджи ощутил, насколько обессилел от этого разговора. Все было ужасно! Один бог ведает, где лежит конец этой истории. Кошмар! Крушение! Он почувствовал себя больным. Комната поплыла перед ним, и все потемнело от видения нищеты… видения смутного, поскольку он никогда не знал настоящей нищеты, но ничуть не менее пугающего.
Он все еще сидел, ссутулившись, за столом, когда вошла Аделина.
– Ты выглядишь больным, – заметила она. – Ел слишком много?
Ее холодное спокойствие было подобно горсти соли, высыпанной на его раны.
– Да, я болен! – сказал он сердито. – Полиция только что была здесь. Фредди Больсовер убит. – Он наблюдал за ее реакцией и про себя остался доволен, что она была шокирована.
– Убит? – Она быстро села. – Как ужасно. За что? Его ограбили?
– Ничего не знаю! – огрызнулся он. – Его просто убили.
– Бедная Софи. – Она пристально смотрела за стол, мимо супруга, вдаль. – Она будет совершенно потеряна.
– Неважно, что случится с Софи! Что будет с нами? Он был убит, Аделина, ты понимаешь? Это означает, что кто‑то убил его. Подкрался к нему в темноте и всадил нож. Или ударил его чем‑то по голове. Или как‑нибудь еще…
– Очень неприятно, – согласилась женщина. – Люди бывают очень жестоки.
– Это все, что ты можешь сказать?! – Сотерон не совладал с собой, и его голос поднялся до крика. – Черт побери, женщина! Какая‑то сволочь из полиции почти обвинила меня в этом.
Его слова, казалось, не произвели на нее никакого впечатления. Более того, она была не особенно напугана.
– Почему они так решили? У тебя не было причин убивать Фредди. Он был твоим другом.
– Он был шантажист.
– Фредди? Чепуха! Кого он шантажировал?
– Он доктор, глупая женщина! Он мог шантажировать любого из своих пациентов!
Ее это не убедило.
– Докторам не дозволяется делиться конфиденциальной информацией о своих пациентах. Если же они будут это делать, то останутся без клиентов. Фредди никогда бы не сделал такого, это было бы глупо. И не называй меня глупой, Реджи. Очень грубо. Сейчас в подобной грубости нет никакой нужды. Мне жаль, что Фредди мертв, но истериками тут все равно не поможешь.
– Я не понимаю тебя. – Сотерон был зол, напуган, а сейчас и смущен. – Ты рыдаешь о Елене, а теперь, когда убит Фредди, тебя, кажется, это не волнует.
– Есть разница. Елена вынашивала ребенка. – Вспоминая, Аделина заговорила тише. – Ребенок умер даже до того, как был рожден. Если бы ты был женщиной, ты бы понял. Я смотрю на своих детей, и, конечно, я рыдаю. Дети – это все, что имеет женщина. – Она смотрела на мужа с неожиданной жесткостью. – Мы вынашиваем их, рожаем, вводим их в мир, любим их, прислушиваемся к ним, советуем им, следим, чтобы они хорошо устроились в жизни. Все, что вы делаете, – это оплачиваете счета и хвастаетесь детьми, если дела идут хорошо. Мне жаль, что Фредди мертв, но я не могу рыдать над ним. Мне жаль Софи, конечно, потому что у нее нет детей. Откуда ты знаешь, что Фредди был шантажист?
– Что?
– Ты сказал, что Фредди был шантажист. Откуда ты знаешь?
– Э… – Сотерон искал ответ. – Кто‑то сказал мне. Конфиденциально, ты понимаешь… не могу говорить об этом.
– Не будь дураком, Реджи. Люди не скажут тебе о таких вещах. Он, должно быть, шантажировал тебя, так?
– Конечно нет. Меня совершенно нечем шантажировать.
– Тогда почему полиция думает, что ты убил его? Это не имеет смысла.
– Я не знаю! – Сотерон уже кричал. – Я, черт побери, их не спрашивал.
– Думаю, что это, возможно, было из‑за Долли.
Реджи замер. Аделина выглядела как некий незнакомец, сидящий во главе стола, – ужасный, неизвестный и загадочный. Она говорила что‑то ужасное, и на ее лице не было никакого особенного выражения, только лишь простое любопытство.
– Д‑долли? – Сотерон заикался.
– Я могла бы простить тебя за то, что ты с ней спишь, но до тех пор, пока ты вел себя благоразумно, – сказала жена, глядя прямо в глаза. Казалось, она видела его в первый раз. – Но не за убийство ее ребенка. За это никогда не прощу.
– Я не убивал ребенка. – Он снова впадал в истерику. Он и сам понимал, что не может держать себя в руках, но не мог ничего с собой поделать. – Был аборт. Он был сделан плохо! Я не убивал!
– Не ври, Реджи. Конечно, ты убил. Ты позволил ей сделать аборт где‑то на задворках, вместо того чтобы послать ее в деревню вынашивать твоего ребенка. Она могла бы остаться там, или ты мог бы усыновить дитя. Ты этого не сделал. Я не прощу тебя. Никогда. – Аделина снова встала и отвернулась. – Но я верю, что ты не виноват в смерти Фредди. Это было бы чрезвычайно глупо с твоей стороны.
– Глупо! Это все, что ты можешь сказать? Глупо! Ты что, действительно способна подумать, будто я мог убить Фредди?
– Нет. Я думаю, это не в твоем характере – идти на столь решительные действия. Но я рада это слышать. Надеюсь, ты говоришь правду.
– Ты сомневаешься?
– Мне безразлично все, что ты скажешь. Безразлично все, кроме скандала. Если ты сумеешь отвратить полицию от этого дела… Это все, о чем я прошу.
Сотерон беспомощно смотрел на жену. Ему вдруг стало холодно, будто с него содрали кожу и он оказался абсолютно голым. Реджи смотрел, как она выходит из комнаты, и чувствовал себя как испуганный ребенок в темноте.

Сказав полиции, что Джемайма шантажировала его, Сотерон не готов был отказаться от своих показаний. Ему казалось идеальным решением обвинить ее также и в убийстве Фредди. Теперь он должен придерживаться такой версии и должен вести себя так, как будто бы верил, что так оно и было. Вряд ли можно было постичь, почему человек, знающий такие вещи об учителе своих детей, держит в своем доме эту женщину, шантажистку и убийцу. Единственно возможным решением было бы уволить ее немедленно.
Конечно, ему это не нравилось. Кто другой возьмет ее в дом при таком стечении обстоятельств? Но что еще оставалось делать? Жалко, что несколько минут назад он не сказал об этом Аделине. Мысль о жене вообще сильно огорчала Реджи в данный момент, так что было бы лучше выкинуть ее из головы. Он должен найти Джемайму и сообщить ей, что она уволена. Объяснять причину вовсе необязательно, тем более что это могло привести его в замешательство. Он мог бы избежать объяснений, заявив, что не может обвинять ее до того, как полиция примет решение, поскольку тогда помешает правосудию. Да, звучит великолепно. Сотерон даже почувствовал себя честным человеком. Наконец он поднялся из‑за стола, чтобы пойти и претворить задуманное в жизнь.
Шарлотта услышала об этом в полдень, когда бледная Джемайма появилась на пороге ее дома. Чемоданчик стоял на тротуаре рядом с ней; извозчик уже уехал, цокот копыт еще был слышен в конце улицы, у поворота. Она, должно быть, уже какое‑то время стояла на ступеньках, не решаясь постучать.
Шарлотта открыла дверь сама. Ждать, пока откроет миссис Викс с ее мокрыми руками, заляпанным фартуком и торчащими во все стороны волосами, было бесполезно.
– Джемайма! – Она увидела чемодан. – Что случилось? Входи. Ты выглядишь замерзшей и голодной. Мы можем внести чемодан вместе.
Джемайма послушно наклонилась к своим пожиткам, и через несколько минут они обе были внутри. Шарлотта внимательно посмотрела на нее.
– В чем дело? – спросила она мягко. – Мистер Сотерон обвинил тебя в шантаже?
Гувернантка подняла голову. И шок, и облегчение, что не придется самой рассказывать о своих бедах, отразились в ее лице.
– Ты знаешь?
Шарлотта почувствовала упрек за то, что не предупредила ее, хотя это и не могло улучшить ситуацию. Было бы лучше, если бы Питт нашел способ убедить Реджи прекратить лживые обвинения.
– Да, я хотела сказать тебе о шантаже, когда приходила навестить тебя два дня назад. – Она взяла руки Джемаймы в свои. – Мне очень жаль. Но когда я увидела твои чувства к Брэнди Балантайну, я не смогла говорить о Реджи и его горничных из страха, что ты подумаешь, будто я считаю, что ты такая же, как и они.
Девушка выглядела смущенной, но в ее глазах не было обвинения.
– Откуда ты узнала? – повторила она. – Все знают, кроме меня! – У нее в горле застрял комок. – Почему, Шарлотта? Почему он говорит такие вещи? Конечно, он спит с Мэри Энн, все знают! Я никогда не говорила об этом, тем более ему… и не просила денег! Почему он сказал, что я шантажировала его?
– Потому что кто‑то шантажирует его и он не хочет говорить правду, – ответила Шарлотта. – Легче всего было обвинить тебя, поскольку маловероятно, что ты сможешь защититься.
– Но почему кто‑то должен шантажировать его? Шантаж – грязное дело. По правде говоря, его любовные связи оскорбляют Мэри Энн и его жену, но это не преступление, это даже не выглядит особенно скандальным. В любом случае не стоит того, чтобы платить шантажисту.
– Я не знаю… Однако проходи и садись. Давай я сделаю тебе что‑нибудь попить, чтобы согреться. Кажется, у меня оставалось немного горячего шоколада. Мы должны придумать, что делать дальше. – И Шарлотта быстро занялась делом.
Девушки сидели в кухне. Это было самое теплое место в доме. Шарлотта могла позволить себе разжечь камин в гостиной только по вечерам. Миссис Викс уже вымыла пол и пошла наверх подметать комнаты, так что теперь они были одни.
– Ты можешь спать в детской, – предложила Шарлотта, помешивая горячий шоколад деревянной ложечкой, чтобы избавиться от комочков. – Кровать маловата, но ты как‑нибудь поспишь на ней некоторое время. К сожалению, у нас других нет…
– Я не могу остаться здесь, – быстро сказала Джемайма. – Я очень благодарна тебе, но вскоре полиция начнет меня искать. Шантаж – это преступление, ты же знаешь. Я не могу принести позор в твой дом.
– Ой! – Шарлотта резко повернулась к ней, она совсем забыла, что Джемайма знает о ней совсем мало. – Не беспокойся об этом. Мой муж – полицейский. Он как раз занимается расследованием всех этих дел на Калландер‑сквер. И он знает, что ты никого не шантажировала. По крайней мере, – она поправилась, – он не верит, что ты кого‑либо шантажировала. Не беспокойся. Он раскроет правду. Доктор Больсовер убит. Ты знаешь это? Я нашла его тело утром. Шла к тебе, чтобы предупредить тебя о мистере Сотероне, – и чуть не споткнулась о мертвое тело. Возможно, он‑то и был настоящий шантажист.
– Ты… и полиция?.. – Джемайма была в полной растерянности. – Но… но ты же не замужем. Разве ты не сестра леди Эшворд? По крайней мере, так сказал мне генерал Балантайн. Я заходила к нему утром, чтобы узнать твой адрес. Я вынуждена была соврать. Я сказала, что хочу написать тебе письмо… – Она вся дрожала, опустив глаза. – До того как мистер Сотерон расскажет обо мне всем и никто не пожелает открыть мне дверь. Я не знала, к кому еще обратиться… – Глаза Джемаймы переполнились слезами; она склонила голову, чтобы скрыть свое горе.
Шарлотта поставила какао на стол, подошла и обняла подругу. Некоторое время Джемайма молча рыдала. Затем она собралась, громко высморкалась, извинилась и пошла наверх умыться, чтобы после вернуться к столу. Взяла приготовленное какао и бисквит. Она посмотрела на Шарлотту и объявила, что готова для битвы.
Та улыбнулась в ответ.
– Томас раскроет правду, – твердо сказала она, хотя и знала, что это случается далеко не всегда, что иногда преступления остаются нераскрытыми. – И, насколько это возможно, мы будем помогать ему, чтобы все закончилось как можно быстрее. Я должна послать письмо Эмили, чтобы ознакомить ее с последними событиями. Она, быть может, тоже сумеет нам помочь.
– Ты – чудо! – Джемайма слегка улыбнулась. – Ты так привыкла к убийствам, что они тебя больше не пугают?
– О нет! – Ужас на Кейтер‑стрит вернулся к Шарлотте со всеми страхами и горем. Шарлотта вспомнила Сару и ощутила пощипывание от набежавших слез. – Нет, – сказала она тихо. – Они пугают меня, и очень сильно. И не только убийства, но и все другие неприглядные поступки, которые вскрываются в связи с убийством, причем даже среди тех, кто к убийству непричастен. Слишком часто одно преступление порождает другое. Люди иной раз, чтобы прикрыть свою вину, совершают страшные поступки. Мы способны стать эгоистичными и жестокими, когда боимся. Убийство и его расследование вскрывают такие особенности характера человека, о которых мы и не подозревали. Поверь мне, я напугана всем этим. Но я бы предпочла и дальше испытывать этот страх. Если перестать бояться, можно потерять понимание того, что есть зло. Я знаю, что должна бороться, в этом суть моей натуры. И мы раскроем правду об этом деле, кто бы ни был в него вовлечен.

Когда поздно вечером Питт пришел домой, он был слегка удивлен, увидев Джемайму, сидящую перед камином рядом с Шарлоттой. Гувернантка была смущена, нервничала, и он, несмотря на ужасную усталость, позволил себе несколько шуток, чтобы она расслабилась. К тому времени, когда Джемайма почувствовала себя уставшей, она могла уже спокойно идти спать.
Когда инспектор остался наедине с женой, он сообщил, что Реджи обвинил Джемайму и в убийстве Фредди. Хотя Томас не видел жену в слезах, он почувствовал некоторое удовлетворение от того, что Шарлотта не вспыхнула от гнева и не расплакалась.

Утром он снова отправился на Калландер‑сквер. Некоторую часть пути шел пешком. Это помогало думать.
Ни одной минуты Питт не сомневался, что Фредди Больсовера убили именно потому, что тот был шантажистом. Инспектор склонялся к мысли, что убийцей не был Реджи Сотерон. У этого не хватило бы выдержки для такого поступка, к тому же он был совершенно ошеломлен, когда услышал новость. И конечно, если бы он что‑то знал об этом, то подготовил бы более удачную версию.
Но если не Реджи, тогда кто мог попасть под подозрение? Конечно, на Калландер‑сквер слишком много секретов, которые стоили неплохих денег.
Инспектор решил начать с Балантайна.
Генерал был дома и пожелал его увидеть. Питта провели в комнату для утренних занятий, и минуту спустя туда вошел Балантайн. Генерал был до сих пор мрачен после вчерашней новости об убийстве.
– Доброе утро, инспектор. Вы раскрыли что‑нибудь новое о бедном Фредди?
– Довольно много, сэр. Я боюсь, во всем этом мало приятного.
– Уверен, что так. Ужасное происшествие. Бедняга… Вы вчера сказали, что он был зарезан. Там было что‑то еще?
– Может быть, я объяснил не очень хорошо. То, что я раскрыл, касается доктора Больсовера, а не его убийцы. Хотя я уверен, что причиной убийства послужил шантаж.
– Неужели? – Генерал слегка нахмурился. – Что вы имеете в виду? Нет ли тут какой‑то связи с убитыми детьми? Всегда думал о Фредди как о рассудительном парне. Он не заигрывал с другими женщинами.
– Прямых связей с убийством младенцев не просматривается. Могут быть непрямые связи. Он был шантажист.
Балантайн посмотрел ему в глаза.
– Шантажист? – повторил он как‑то несерьезно. – Что заставило вас думать о нем так… отвратительно…
– Одна из его жертв.
– Должно быть, врет! Человек, который делает что‑то, за что можно шантажировать, может оказаться и вруном. Да наверняка! Иначе и другие люди узнают о его преступлениях.
– Это не обязательно преступление, сэр, – сказал Питт, не повышая голоса. – Это может быть то, что предпочитают держать в семье, в узком кругу людей, какой‑нибудь проступок, какая‑нибудь неудача… Например, дочка, имевшая связь со слугой и забеременевшая до свадьбы, или… – Он остановился. Не было необходимости продолжать.
Генерал покраснел. Питт ждал.
– Я бы скорее увидел такого мерзавца в аду, нежели начал платить ему, – сказал Балантайн очень тихо. – Поверьте мне.
– Это правда? – спросил Питт, его голос был спокоен. Это был не вызов, но мягкое прощупывание. – Ваша единственная дочь перед свадьбой с наиболее подходящим для нее человеком… Вы уверены? Вы бы даже не стали раздумывать над тем, что, быть может, стоит пожертвовать небольшой суммой, чтобы защитить ее?
Балантайн уставился на него. Его взгляд бегал из угла в угол. Инспектор молчал.
– Я не знаю, – наконец‑то сказал генерал. – Возможно, вы правы. Но этого не случилось. Фредди никогда не подходил даже близко к этому вопросу. – Он посмотрел вниз на ковер. – Бедная Софи. Я полагаю, она не знает об этом. Меня часто удивляло, как Фредди может жить с таким шиком. Я все‑таки имею некоторое представление об объеме его практики. Никогда не подумал бы, даже в страшных снах… Какое неприятное занятие. Вы полагаете, он знал, чьи это были младенцы?
– Может быть, – ответил Питт. – Но в этом я сомневаюсь. Если бы он просил за это деньги, я полагаю, он был бы убит намного раньше. Конечно, Больсовер мог что‑то знать, не представляя себе ценности этих знаний. Я не ведаю. И поэтому я должен опросить всех людей на Калландер‑сквер, которых он мог побеспокоить, требуя выкуп за молчание.
– Естественно. Конечно, вы должны. Но я совершенно не имею представления об этом. Если бы я мог вам помочь, я бы помог.
– Благодарю вас. Могу я поговорить с леди Огастой, а затем с молодым мистером Балантайном?
Генерал снова покраснел от смущения:
– Леди Огаста ничего нового сказать не сможет, уверяю вас. Она в жизни не делала ничего такого, чтобы ее можно было шантажировать. И она женщина не того сорта, которую можно было бы запугать.
Инспектор согласился с этим. Если она что‑то и сделала, то именно от генерала и хотела бы держать это в секрете. Он воздержался от высказывания. Оно вызвало бы только смущение Балантайна и не принесло никакой пользы.
– Все равно, сэр, она могла бы помочь мне. Я уверен, леди Огаста не из тех женщин, что распространяют слухи, но мы имеем дело с убийством. Мне нужна любая помощь.
– Да‑да. Я понимаю. Очень хорошо. – Возможно, генерал знал, что просьба – это только формальность. Инспектору нельзя отказать. Он пришел от лица официальной власти.
Огаста приняла Питта в комнате для приемов, еще прохладной, с только что растопленным камином.
– Доброе утро, миледи, – Питт начал официально, как только слуга закрыл за собой дверь.
– Доброе утро, – ответила Огаста. Она была красивой женщиной и сейчас выглядела более расслабленной, чем когда он видел ее в последнюю их встречу. – Что я могу сделать для вас, инспектор? Я совсем не знаю, кто убил Фредди Больсовера и почему.
– Почему – это понятно, – ответил Питт, стоя прямо перед ней. – Он был шантажист.
– Точно? – Леди слегка приподняла брови. – Очень неприятно. Я не знала. Полагаю, вы вполне уверены в этом.
– Вполне. – Он ждал, что же она скажет дальше.
– Тогда, конечно, его жертва – это тот человек, который его убил? Я вам не нужна, чтобы сделать такой вывод.
Питт слегка улыбнулся:
– Это так, если предполагать, что у доктора была только одна жертва, миледи. Но почему я должен предполагать именно это?
Она посмотрела на инспектора, и уголки ее рта стали подниматься в едва заметной улыбке.
– Верно. Я должна была подумать об этом сама. Когда вы сказали о другой возможности, это стало вполне очевидным. Что же вы такого вообразили, что я могла бы вам рассказать? Уверяю вас, Фредди Больсовер меня не шантажировал.
– Может быть, из‑за несчастного случая Кристины со слугой?
Она слегка вздрогнула.
– Я думаю, что это не дело полиции.
– Не совсем. Это открытие всплыло случайно. Но вы не ответили на мой вопрос… Расспрашивал ли вас доктор Больсовер об этом случае?
– Конечно, нет. – Огаста улыбнулась и посмотрела на него без вражды. – И потом, я бы не стала платить ему. Я бы нашла другой способ вести с ним дела. Как я сделала с Максом, который тоже пытался меня шантажировать. У меня больше мозгов и больше воображения, и я не буду прибегать к насилию.
Питт громко рассмеялся:
– Я полагаю, миледи, что, если вы придумаете что‑то, что могло бы мне помочь, хотя бы чуть‑чуть, вы дадите мне знать об этом немедленно. Ради бога, ничего не делайте сами. Он уже убил один раз. А может быть, и не один…
– Я даю вам слово, – убежденно сказала Огаста.
Инспектор увидел Брэнди чуть позже, в той же комнате.
– Что еще случилось? – спросил тот. – Никто больше не убит?
– Нет, и я хотел бы, чтобы это не случилось снова. Я должен выяснить, кто убил доктора Больсовера, до того, как он будет снова угрожать.
– Угрожать? – Брэнди казался обеспокоенным.
– Доктор Больсовер был шантажистом, мистер Балантайн. Вот почему – это почти наверняка – он был убит.
– Кого он шантажировал, вы знаете?
– Мистера Сотерона – по крайней мере.
– Хорошо… Уверен, что Реджи его не убивал.
– Вы думаете, такой вариант невозможен?
– Ну да… я так думаю. Просто Реджи не кажется мне способным на убийство. Я думаю, у него не хватит выдержки. – Брэнди улыбнулся, как бы извиняясь.
– Я тоже так думаю, – согласился Питт. – Он сказал, что доктора Больсовера убила Джемайма Вагонер…
– Что? – Краска отхлынула от лица Брэнди. – Джемайма?! Идиотизм! Зачем Джемайме кого‑то убивать?
– Потому что она была его сообщницей по шантажу, и они не могли поделить добычу, поссорились…
– Врет! – Невозможно ошибиться в том, что переживал Брэнди. Он был в ярости. – Вот ответ на ваш вопрос! Реджи убил его и теперь врет, чтобы защитить себя. Этому есть доказательства! Он сказал, что Джемайма шантажировала его? Тогда он лгун! – На лице молодого человека запечатлелись гнев и желание защитить невинную жертву обмана.
– Человек может врать, чтобы скрыть много разных вещей, мистер Балантайн, – сказал Питт, не повышая голоса. – Не обязательно убийство. Мистер Сотерон легко впадает в панику.
– Он лгун! – Голос Брэнди усилился. – Вы не должны ему верить. Джемайма… Она… – Он вдруг остановился, чтобы взять себя в руки. – Я прошу меня извинить. Очень переживаю. Я уверен, что Джемайма невиновна, и я это докажу.
– Буду благодарен за любую помощь. – Питт засмеялся. – Доктор Больсовер приходил к вам, сэр?
– Нет. Зачем?
– Деньги, привилегии… да все, что угодно.
– Конечно, нет!
– Я думал, что вы, может быть, приготовились платить. Например, чтобы защитить леди Карлтон.
Брэнди побагровел:
– Откуда вы знаете об этом?
Питт уклонился от ответа.
– Он приходил?
– Нет. Я уверен, что он не знает. Вряд ли эта тема могла возникнуть в наших разговорах. Может быть, будучи доктором, он знал, что она была беременна. Но он ничего не мог знать обо мне. Впрочем, все это менее важно, чем репутация Джемаймы. Пожалуйста, инспектор, доведите дело до конца, выясните все.
Питт слегка улыбнулся:
– Вы беспокоитесь о ней, не так ли?
– Я… – Брэнди, казалось, смутился. Он посмотрел вверх. – Да, я… я беспокоюсь.

Глава 11

Питт также посетил Роберта Карлтона, но скорее всего для того, чтобы известить его, что Фредди был шантажист, нежели ожидая от Роберта признания, что тот сам был жертвой шантажа. Инспектор задавал вопросы осторожно и давал понять, что ответы не очень важны. Он чувствовал, что сотрудничество с Карлтоном для него более значимо, чем даже его возможное участие в деле.
Томас не мог придумать никакой причины, почему бы Дораны могли привлечь внимание Фредди. Поскольку вся известная информация об убийстве Елены была представлена на рассмотрение публики еще до того, как Фредди был убит, Питт решил оставить Доранов наедине с их горем.
Последними он посетил Кэмпбеллов. У него не было причины давить на них, и, разумеется, они едва ли сами захотят что‑либо ему поведать. Но всегда есть вероятность, что во время разговора проявится какое‑то несоответствие. Много маленьких фактов иной раз всплывают в самой сдержанной беседе. Да и сама эта сдержанность, недоговоренность может указать на существование того, что стоит скрывать.
Сначала Питт увидел Мэрайю. Сам Кэмпбелл был занят, он писал письма в кабинете. Женщина была довольно спокойна и не выражала никаких эмоций, кроме сочувствия к Софи. Питт не узнал ничего нового ни из ее поведения, ни из разговора, помимо того, что она была женщиной сильной, уже пережила много трудных моментов в жизни, даже хлебнула горя и была намерена помочь Софи вынести все то, что ее ошеломило, как и стыд, который, без сомнения, придет позже.
Питт вынужден был ждать еще четверть часа, после чего Гарсон Кэмпбелл пригласил его пройти в кабинет. Он увидел Кэмпбелла. Широко расставив ноги, тот стоял перед камином, немного покачиваясь взад‑вперед, и выглядел раздраженным.
– Ну Питт, в чем дело? – хрипло спросил он.
Инспектор сразу же решил, что не стоит хитрить. Гарсон – умный и недружелюбный человек, способный учуять все словесные ловушки, расставленные перед ним.
– Вы знали, что доктор Больсовер был шантажист? – спросил Питт.
Кэмпбелл чуть подумал.
– Да, – сказал он медленно.
Инспектор почувствовал сильное возбуждение.
– Откуда вы это знали, сэр?
Холодные серые глаза Кэмпбелла смотрели на него с язвительной усмешкой.
– Не потому, что он шантажировал меня, инспектор. Тот, кто был его жертвой, приходил ко мне за советом. Естественно, я не могу назвать его имя.
Питт знал, что давить на него бесполезно. Есть люди, которых можно принудить или запугать, но Гарсон Кэмпбелл таковым не был.
– Не могли бы вы сказать, какой совет вы дали этому человеку?
– Могу. – Кэмпбелл слегка улыбнулся. – Я посоветовал ему платить, хотя бы некоторое время. Это было бы неблагоразумием, но не преступлением. Опасность, что тайное станет явным и принесет реальный вред, вскоре должна была пройти. Я также обещал поговорить с Фредди и предупредить его, что подобные штучки во второй раз не пройдут.
– И вы поговорили?
– Да.
– И какова была реакция доктора Больсовера?
– Не заслуживающая доверия, инспектор. Человек, способный на шантаж, не остановится перед небольшой ложью. Я так думаю.
– Шантаж – это преступление, мистер Кэмпбелл. Подлое и коварное. Шантажист сам рассчитывает на секретность. И обычно он трус. Более сильная личность может легко его запугать. Мистер Сотерон таковым не является, а вы – да.
Кэмпбелл поднял брови в изумлении:
– Так вы знали об этом?
– Конечно. – Питт почувствовал небольшое удовольствие от того, что позволил себе сейчас быть немножко высокомерным.
– И вы не арестовали беднягу Реджи? Он же полный идиот. Очень легко впадает в панику.
– Я заметил, – согласился инспектор. – Но также и трусоват, мне кажется. И, конечно, он не единственный человек на Калландер‑сквер, который способен привлечь внимание шантажиста.
Лицо Кэмпбелла потемнело, его большое тело напряглось. В какой‑то момент показалось, что болезненная судорога пронзила его.
– Я бы на вашем месте следил за словами, Питт. Если будете делать столь безответственные обвинения в адрес людей, живущих тут, то навлечете на себя гнев многих. У всех у нас есть недостатки. Кое‑какие, по вашим меркам, нехорошие. Да и нам не очень нравится, когда о них говорят. Все мужчины, насколько смеют, делают то, что им по вкусу. Нам повезло – мы смеем гораздо больше, чем многие другие. Мы либо заработали, либо унаследовали такое положение. Поскольку это ваш долг, найдите, кто убил младенцев. Ищите, кто зарезал Фредди Больсовера. Но пожалейте Софи. И не создавайте скандал только лишь для того, чтобы увидеть, что может выплыть на поверхность. Своей карьеры вы этим не улучшите, я обещаю вам. Скорее всего, закончите ее простым уличным полицейским, который шатается около причальных доков.
Какое‑то мгновение Питт рассматривал его лицо. Кэмпбелл имел в виду именно то, что сказал. И это было больше, чем просто предупреждение, инспектор ни мгновения не сомневался в этом.
– Фредди был шантажист, сэр, – ответил он ровным голосом, – а шантаж кормится скандалами. Вряд ли можно раскрыть убийцу, не поняв, почему Больсовер был убит.
– Если он был шантажистом, он заслужил свою смерть. Для спокойной жизни тех, кто еще живет на Калландер‑сквер, будет лучше, если вы на этом остановитесь. Как вам известно, на свете нет таких скандалов, которые я хотел бы скрыть. Но есть много хороших, влиятельных людей, у которых они возможны. Не разбрасывайте грязь слишком далеко – для их безопасности и для моего комфорта. Полиция слишком уж долго находится на Калландер‑сквер. Нам это не нравится, инспектор. Это неудобно. Настало время для вас либо прийти к какому‑то заключению, либо сдаться и уйти. И оставить нас в покое. Вам не кажется, что ваше постоянное высматривание и вынюхивание, быть может, и привело к этим трагедиям? И это не улучшило положения, а, напротив, сделало его еще хуже.
– Все случилось еще до того, как убийца совершил второе преступление. Им он хотел прикрыть первое. Я не вижу причин, почему он должен остаться на свободе.
– Ради бога, инспектор, не будьте таким ханжой! Что у вас есть? Служанка, которая забеременела и убила своих младенцев… или хоронит их мертворожденными… Проститутка, чей любовник устал от нее. И шантажист. У вас нет ни малейшего шанса узнать, чьей служанкой она была. Да и кого это интересует? Любовник Елены сейчас, вероятно, в другой стране. И поскольку его, очевидно, никто и никогда не видел, шансов повесить его у вас не больше, чем затянуть петлю вокруг луны. Что касается Фредди, он в полной мере заслужил свое. Шантаж – это преступление, даже по вашим стандартам. И кто вам сказал, что это сделал человек с Калландер‑сквер? У него везде были пациенты. Может быть, кто‑то из них. Но уж не вините меня, если они захотят избавиться и от вас.
Питт покинул дом, чувствуя себя подавленным. За все время, что инспектор работал над этим делом, более угнетенным он еще себя не чувствовал. Из того, что сказал Кэмпбелл, большая часть была правдой. Его присутствие могло спровоцировать и действия Фредди, и его смерть. Да и сам Питт, похоже, не стал ближе к решению своей задачи, нежели в самый первый день.
Когда два дня спустя его вызвали к начальству и спросили строгим голосом, как обстоят дела, то он, по определению Шарлотты, уступил их давлению и сдался. Признал свое поражение во всем, кроме убийства Фредди Больсовера.
– Вы сделали все, что смогли, Питт, – раздраженно сказал сэр Джордж Смиттерс. – Мы ценим это. Но вы ничего не обнаружили, не так ли? Мы не ближе к разгадке теперь, чем были раньше. С самого начала было понятно, что дело не выигрышное.
– И вы нужны нам для более важных розысков, – добавил полковник Анструдер более мирным тоном. – Мы не можем держать хорошего работника на столь безнадежных делах.
– А как насчет доктора Больсовера? – спросил Питт довольно резко. Он был слишком разгневан и не думал, что может сейчас кого‑либо задеть. – Это следствие тоже попадет в разряд бесперспективных? Не слишком ли скоро? Публика может подумать, что мы и не пытались!
– Сарказм здесь ни к чему, Питт, – холодно произнес Смиттерс. – Конечно, мы должны приложить некоторые усилия по делу Больсовера. Хотя все это выглядит так, будто эта скотина получила по заслугам. Я знаю Реджи Сотерона. Это совершенно безвредный тип. Он любит развлечься, но реальной злобы в нем нет.
– Кто‑то же вонзил нож в Больсовера, – напомнил инспектор.
– Боже милостивый, Питт, уж не думаете ли вы, что это был Реджи?
– Нет, сэр Джордж, не думаю. Именно поэтому я должен узнать, кого еще шантажировал Больсовер.
Смиттерс неодобрительно покачал головой:
– Мне думается, это опасная затея. Тут много… э… затруднений. Лучше выбросьте из головы эту идею. Сконцентрируйтесь на фактах. Пусть доктор расскажет вам о состоянии тела, изучите рельеф местности, найдите свидетелей и все в этом роде. Выясните правду таким путем.
– Я не думаю, что правды можно добиться таким путем, – ответил Питт, не отводя взгляд от лица Смиттерса.
Тот побагровел – не столько от слов инспектора, сколько от наглости этого взгляда.
– Тогда вы должны будете признать поражение! Но попробуйте сделать так, как я вам говорю. Мы обязаны показать, что работаем, что делаем все, что в наших силах.
– Даже если мы не делаем этого? – Томас сам удивлялся своему темпераменту.
– Будьте осторожны, Питт, – тихо предупредил его Анструдер. – Вы сильно рискуете. На Калландер‑сквер живут важные люди. Полиция крутилась вокруг их домов, вмешивалась в их личную жизнь… Они терпели сколько могли.
– Я так понимаю, они пожаловались? – спросил Питт.
– Да.
– Кто?
– Несколько человек. Естественно, я не могу назвать имена, иначе вы будете относиться к ним с предубеждением, хотя они этого не заслужили. Итак, Питт, будьте хорошим парнем. Идите и обдумайте факты еще раз. Опросите всех слуг вокруг. Может быть, вам удастся найти того, кто что‑то видел. Или, по крайней мере, узнайте, кто был в доме, а кто на улице. Для последующего алиби.
Питт уступил, спорить было бесполезно. Он был раздражен и близок к мысли о поражении. Если бы Томас не был уверен в том, что Шарлотта успокоит его, даст ему силы и будет отчаянно за него бороться, он, возможно, и сдался бы, точно выполнив приказ.

Балантайн не знал ничего о том, какому давлению подвергся Питт. Он был единственным человеком на Калландер‑сквер, который не участвовал в разжигании противостояния действиям полиции. И он не мог понять, почему Реджи так возбужден, когда тот, радуясь, что получил временную передышку, явился к нему в хорошем настроении.
– Чертовски приятно, не так ли? – Сотерон глотнул хересу, который сам же и налил. – Вернуться снова к нормальной жизни. И как раз вовремя. Ужасное дело закончено.
– Вряд ли, – немного жестко ответил Балантайн. Веселость Реджи была ему неприятна. – Еще не раскрыты четыре убийства и кое‑что еще.
– Четыре убийства? – Реджи побледнел. Его расстроили не убийства, а «кое‑что еще», а именно – изменения в характере Аделины. Эмоциональный уют его дома улетучивался. Он живет с незнакомой женщиной. Ее он, как можно было понять, совсем не знал. Она же знала его до крайности хорошо, и довольно долгое время. От всего этого Сотерону было неприятно.
– Вы забыли? – холодно спросил Балантайн.
– Нет‑нет. Я просто не думал о младенцах как об убитых. Вероятно, мертворожденные, не так ли? И кто знает, что случилось с Еленой? Бедное создание! Может, она упала на что‑нибудь, случайно. И действительно, старина, вы знаете Фредди. Не такая уж большая потеря! Этот подонок был шантажистом. Нет, лучше всего будет, если полиция ограничится несколькими вопросами. Пусть узнают, что видели слуги, а затем, если те ничего не видели, пусть убираются отсюда. Пусть занимаются ловлей карманников или кого‑нибудь еще.
– Я не думаю, что они уйдут, – заметил Балантайн. – Убийство – более тяжкое и ужасное преступление, нежели опустошение карманов.
– Ну в любом случае я не собираюсь им помогать. – Сотерон налил себе еще хереса из графина. – Если этот парень заявится снова, я откажусь его принять. Пусть разговаривает со слугами. Показывать, что хочу увильнуть от сотрудничества, не буду. Но лично я больше его не увижу. Я рассказал ему все, что знал. Этому делу конец. – Он проглотил полстакана вина и смачно выдохнул. – Кончено!
Балантайн пристально смотрел на него.
– Вы ведь не думаете, что Фредди убил один из слуг? – спросил он с явным недоверием.
– Мой друг, это дело меня больше действительно не интересует. Чем скорее полиция нас оставит и уйдет, тем лучше.
– Они не сдадутся. Они будут здесь до тех пор, пока не найдут, кто это был.
– Черта с два будут! Я поговорил кое с кем в клубе. Мне сказали, что нет. Этот парень, Питт, будет вскорости отозван, если в ближайшие дни не отпразднует победу. А то наделал шуму, расшевелил давние истории… Ему доставляет удовольствие возражать вышестоящим. Но это всё… Бунтари из рабочих – все они одинаковы. Дай им власть, и они устроят бунт. Нет, не беспокойтесь, старина, он скоро умотает отсюда. Еще немного помыкается, сделает вид, что старается. А затем, спустя некоторое время, уберется. Пойдет ловить воришек.
Генерал был взбешен, слепая ярость кипела у него внутри. Это была насмешка, издевательство над теми принципами, в которые он верил всю свою жизнь. Честь, достоинство, справедливость для живых и мертвых, цивилизованный порядок, за который он боролся и за который его ровесники умирали в Крыму, в Индии, в Африке и бог знает где еще.
– Уходите из моего дома, Реджи, – сказал он, не повышая голоса. – И, пожалуйста, не возвращайтесь. Вы отныне нежелательный гость в нашем доме. А что касается полиции… Я буду действовать всеми доступными мне способами, буду говорить с каждым влиятельным лицом, чтобы они проследили, что получен ответ на каждый вопрос, расследована каждая улика, до тех пор пока они не установят окончательную правду, что же произошло на Калландер‑сквер. И мне абсолютно неважно, кого это заденет, черт побери! Вы поняли меня?
Сотерон уставился на него, моргая. Стакан с хересом дрожал в его руке.
– Вы… вы пьяны! Вы сумасшедший! – Он заикался, хотя и не замечал этого, как не замечал и того, что уже пищит. – Вы хотя бы подумали, сколько вреда это может принести!
– Пожалуйста, Реджи, прекратите. Вы будете выглядеть очень смешно, если принудите меня выбросить вас отсюда.
Лицо Сотерона потемнело, потом стало малиновым. Он со злостью швырнул стакан в камин. Тот разлетелся вдребезги. Реджи развернулся на каблуках, промаршировал к выходу и хлопнул дверью. Хлопнул столь сильно, что на полке затряслись картины, и упала маленькая статуэтка.
Генерал стоял несколько минут, обдумывая, что же он только что наделал. Затем позвонил в колокольчик и, когда дворецкий появился, попросил его сказать слуге, чтобы тот принес ему пальто, так как он собирается навестить сэра Карлтона.
Роберт был дома. Балантайн увидел его в комнате для приемов. Карлтон стоял у камина, разговаривая с Ефимией. Балантайн никогда не видел, чтобы она выглядела столь счастливой. Казалось, она источала тепло. Казалось, Ефимия освещена солнечным светом. Генералу захотелось, чтобы он явился по совсем другому поводу. Но злость в нем еще клокотала.
– Добрый вечер, Карлтон. Добрый вечер, Ефимия, вы сегодня выглядите необычайно хорошо.
– Добрый вечер, Брэндон. – В ее голосе звучали легкие вопросительные интонации.
– Извините, Ефимия. Мне необходимо поговорить с Робертом. Не будете ли вы так добры нас оставить?
Женщина была слегка озадачена, но встала и покорно вышла из комнаты.
Карлтон нахмурился, раздражение промелькнуло на его лице.
– Что случилось, Балантайн? Ты был не очень‑то вежлив с моей женой. Это должно быть действительно важным. Иначе твоя бесцеремонность окажется непростительной.
Балантайн был не в настроении говорить о таких пустяках.
– Роберт, ты пытался использовать свое влияние, чтобы остановить полицию от дальнейшего расследования?
Карлтон невозмутимо посмотрел на него. Его открытое лицо не выражало никакой вины и ничего не скрывало.
– Да, я говорил с ними. Думаю, Питт уже наделал достаточно вреда. Я не жду ничего хорошего, если он будет по‑прежнему совать свой нос в наши личные дела, в наши трагедии и ошибки. У него было достаточно времени, чтобы установить, кто родил этих несчастных детей и что с ними случилось. Нет никаких шансов, что полиция когда‑нибудь обнаружит, кто же был любовником Елены Доран. Да и вряд ли найдет его, если даже узнает, кто это был. Что касается Фредди Больсовера, неизвестно, был ли он шантажистом или нет; вполне вероятно, что его убил проходящий грабитель. Для Софи будет лучше, если мы решим, что этак оно и было. И – остановимся на этом.
– Чушь! – вскричал Балантайн. – Ты прекрасно знаешь, что его убили именно потому, что он слишком далеко зашел в своем шантаже. И на этот раз наткнулся не на какого‑то похотливого болвана, который заигрывал с горничными, а на убийцу.
Лицо Карлтона напряглось.
– Ты в самом деле веришь в это?
– Да. И если ты порядочный человек, то тоже веришь. Я знаю, ты боишься за Ефимию. Я тоже боюсь. Но гораздо больше боюсь того, во что я превращусь, если попытаюсь прикрыть дело…
– Хорошо, Фредди был шантажист, – уклончиво сказал Роберт. – Оставим негодяя в покое. Если не по другим причинам, то хотя бы ради Софи.
– Прекрати себя обманывать, Роберт. Кто бы он ни был, его убийством нельзя пренебречь лишь потому, что оно неприятно и его расследование доставляет нам неудобства. В какого дьявола ты веришь? Неужели в тебе ничего не осталось, кроме желания жить в комфорте?
Карлтон резко вскинул голову. Глаза его засверкали. Но что он мог возразить? Он открыл было рот, чтобы ответить, но не мог найти нужных слов. Балантайн стоял невозмутимо, и в конце концов именно Карлтон опустил голову.
– Я завтра поговорю с министром, – сказал он негромко.
– Хорошо.
– Не знаю, хорошо ли это. Кэмпбелл и Реджи очень давят. Хотят замять это дело. Реджи беспокоится за себя, конечно, а Кэмпбелл, я думаю, – за Софи. Кошмарная для нее ситуация! Бедная девочка… Мэрайя о ней заботится. Она очень умелая женщина и всегда знает, что делать в трудные времена. Но ничто не защитит Софи от позора, если история получит огласку.
– Я очень рад, что есть хоть кто‑то, кто сохранил ясную голову, – не смог удержаться генерал от язвительного выпада. Ярость его была еще слишком горяча. – Сочувствую Софи, но истина дороже. Передай Ефимии мои извинения.
Балантайн повернулся и вышел. Когда он будет беседовать с Брэнди и Огастой, его гнев пройдет. Затем он вернется сюда, быть может, завтра, и помирится с Карлтоном. В будущем, когда это станет необходимо, он придет и на помощь Софи.
Когда Брэндон вернулся домой, его встретил слуга. Сообщил, что пришла с визитом мисс Эллисон и хочет его видеть. Генерал был раздражен, он был далеко не в лучшей форме, ему не хотелось, чтобы мисс Эллисон увидела его в таком состоянии. Слуга стоял и ждал, а он все не мог придумать хорошего предлога, чтобы ей отказать.
Шарлотта ждала его в кабинете. Когда Балантайн вошел, она обернулась. При виде ее лица он вспомнил, с какой радостью встречался с нею раньше, сколь чистыми и нежными были черты ее лица, ни капли лукавства. В ней не было ничего необычного, но это успокаивало и одновременно возбуждало.
– Шарлотта, дорогая моя! – Генерал подошел к ней, протянув вперед руки, но она свои руки держала за спиной. – Что случилось?
Шарлотта изменилась в лице, и Брэндон испугался этого; он не хотел замечать в ней ничего нового.
– Генерал Балантайн, – сказала она немного натянуто, видно было, что она чувствует себя неловко. Лицо ее горело, но взгляд она не отводила. – Я должна признаться, что обманывала вас. – Шарлотта глубоко вздохнула. – Эмили Эшворд – действительно моя сестра, но я – не незамужняя, как говорила вам. Эллисон – моя девичья фамилия. Я – Шарлотта Питт…
Вначале это имя ничего не сказало генералу, он не увидел обмана. Неужели она могла подумать, что он бы не принял ее на работу, узнав, что она замужем?
– Инспектор Питт – мой муж, – сказала она просто. – Я пришла сюда, потому что хотела узнать о младенцах и, если они были мертворожденные, предложить поддержку их матери. Сейчас я хочу помочь Джемайме. Мистер Сотерон заявил, что она шантажировала его, а затем убила Фредди, поссорившись с ним при дележе денег. Если Томаса заставят прекратить дело, если никто не раскроет, кто же убил доктора Больсовера, это обвинение будет висеть над ней всю ее жизнь.
– Вы замужем за Питтом? – Он нахмурился. – За полицейским?
– Да. Простите меня за то, что ввела вас в заблуждение. Я никогда не думала, что это может что‑то значить. Пожалуйста, думайте обо мне что хотите, только не позволяйте им препятствовать Томасу отыскать истину, хотя бы относительно доктора Больсовера. Нельзя обвинить кого‑то и оставить обвинение недоказанным. Если бы Джемайма была на одной ступени с ним, Сотерон не посмел бы так поступить. Он сказал это только потому, что знал: она никогда не сможет защитить себя, как и не сможет в ответ обвинить его во лжи.
Балантайн чувствовал, как иллюзии уходят от него, как новые ценности встают на их место. Мечта была хрупкой и глупой, он не смог бы признаться в этом даже себе. Теперь место мечты заняла теплая, нежная боль; со временем она станет постоянной спутницей, частью его жизненного опыта.
Генерал медленно вздохнул:
– Я уже видел сэра Роберта Карлтона. Вот где я был, когда вы пришли. Завтра он поговорит с министром.
Улыбка начала светиться у Шарлотты в глазах, затем она осветила лицо, а затем, казалось, охватила ее всю. Там, где она стояла, был словно высвечен контур ее фигуры.
– Я рада, – тихо произнесла Шарлотта. – Я не предполагала, что вы были там, простите меня за это. – Она запахнула плащ потуже и прошла мимо него к выходу.
Балантайн позволил ей уйти. Он был слишком наполнен эмоциями, чтобы говорить. Ее похвала и доверие жгли его сердце сильнее, чем это бывало в самые светлые дни юности.
Он долго стоял один в комнате, прежде чем послать за Брэнди. Когда сын вошел, Балантайн был совершенно готов к разговору и сразу же перешел к делу:
– Этим вечером я был у Роберта Карлтона. Я убедил его поговорить с министром, чтобы позволить полиции продолжать расследование, причем столь долго, сколь будет необходимо. И – как бы это ни было болезненно – пока они не раскроют правду. Фредди Больсовер был шантажистом, и это, вполне вероятно, могло быть мотивом для его убийства. Вполне естественно, что полиция должна проверить это… Не перебивай меня, Брэндон. Я говорю тебе это потому, что они, без сомнения, придут в наш дом снова. Они уже знают о глупых развлечениях Кристины с Максом. Если ты что‑то совершил, что может сделать тебя уязвимым, я советую тебе рассказать об этом сейчас, мне, и затем полиции. Если это не имеет никакого отношения к Фредди, я попрошу их не доводить дело до разглашения.
– Они уже знают, – мрачно ответил Брэнди. – Они чрезвычайно тщательны во всем. Только найти убийц не могут! В любом случае спасибо за предупреждение. – Он отвернулся. – Я рад, что ты сделал это. Реджи обвинил Джемайму в том, что она его шантажировала, а затем из‑за денег убила Фредди. За это мне хочется увидеть его в аду.
– Откуда ты знаешь? – спросил Балантайн.
Брэнди опять посмотрел на него:
– Инспектор Питт мне сказал. Я очень расстроен из‑за этого, папа. – И, почувствовав, что Балантайн смутился, заговорил обыденным тоном: – Ты хочешь видеть маму? Лучше бы тебе предупредить ее тоже, подобные ситуации она предпочитает держать под контролем!
Генерал вздрогнул, вспомнив о Максе. Честно говоря, он не собирался говорить с Огастой сегодня вечером. Накопилось много всего, о чем бы он хотел поговорить с ней, но не сейчас. Может быть, когда он лучше разберется во всем.
– Нет, спасибо, – ответил Брэндон. – Скажи ей сам, если не возражаешь. Я не думаю, что ее надо предупреждать, но это было бы хорошим тоном.
Молодой человек немного поколебался, потом засмеялся.
– Правильно! – Он развернулся и пошел к двери. – Спасибо, что не ругался насчет Джемаймы. Я хочу жениться на ней, если она согласится. Думаю, мама не будет довольна, но привыкнет со временем, если привыкнешь и ты.
– Я не говорил… – Но Брэнди уже ушел.
Балантайну ничего не оставалось, кроме как уставиться на дверь. Возможно, это была не такая уж чудовищная мысль. И думал он не о том, что она была служанкой… Конечно, она не такая, как Шарлотта. Но то была другая мечта, о которой он предпочел бы сейчас не размышлять.

На следующий день в клубе после ланча Балантайн увидел Алана Росса. Алан был его другом и зятем, и вполне естественно, что Брэндон подошел к нему поговорить.
– Добрый день, Алан. Как дела? Как Кристина? Как здоровье?
– Добрый день, сэр. Здоровье нормальное, слава богу. Как вы?
– Прекрасно. – Какой высокопарный разговор. И что он имеет в виду? Разве он ничего не узнал, хотя бы от Кристины? Нет, это неправда. – Вы слышали о Фредди Больсовере?
Росс нахмурился:
– Да. Кто‑то говорил о шантаже. Это так?
– Боюсь, что да. Вы знаете, что предпринимались даже объединенные усилия, чтобы остановить дальнейшее расследование? Боялись, я полагаю, что всплывет множество скандальных историй. Каждый имеет нечто, о чем он хотел бы умолчать. Что‑то грязное, или глупое, или просто очень личное.
Росс скривил лицо, но промолчал. Затем посмотрел вверх, как будто хотел что‑то сказать. Балантайн ждал, но, очевидно, его собеседник не находил нужных слов. Они поговорили еще о каких‑то пустяках, а затем Балантайн, увидев, что Росс все еще желает продолжать разговор, повернул его снова к Калландер‑сквер. Он чувствовал, что Алан колеблется, и спросил его тихо, взглядом требуя внимания:
– Вы знаете нечто такое, чего я не знаю?
– Нет. – Росс покачал головой, в уголках его рта застыла горестная улыбка. – Есть нечто, что мы оба знаем, хотя, похоже, вы думаете, что знаете об этом только вы.
Генерал был озадачен, но никаких дурных предчувствий у него не возникло.
– Тогда, если я уже знаю, почему вам так трудно найти слова для разговора? – спросил он. – И почему мы вообще должны говорить об этом?
В первый раз Росс открыто встретил его взгляд без полунамеков и без хитрости.
– Потому что иначе вы будете продолжать скрывать это от меня.
Балантайн вопросительно посмотрел на него.
– Кристина, – ответил Росс. – Я знаю о ее связи с Максом, как и о причине, по которой она начала преследовать меня. И не нужно смотреть на меня так, я знал это еще тогда. Я не возражаю. Я любил Елену и никого больше не полюблю. Это может показаться удивительным, но я уважаю вас, и леди Огасту тоже. Я хотел быть полезен Кристине. Любить ее я не буду никогда, но стану ей хорошим мужем. И хотел бы думать, что она будет хорошей женой – настолько, насколько наши чувства или отсутствие их это позволят. По отношению друг к другу мы должны вести себя благородно, нравится нам это или нет. – Росс опустил голову, но тут же поднял. – Я пытаюсь сказать… Не нужно бояться, что я услышу об измене Кристины и буду относиться к своей жене как‑то иначе. – Улыбка заиграла в его глазах. – Кроме того, мне очень нравится Брэнди. Хотя он постоянно избегает меня со времени моей помолвки. Он очень совестлив, любой обман болезненно задевает его.
Балантайн готов был защитить себя от обвинения в том, что он соучастник обмана, но в голосе и в выражении лица Росса не было никакой критики. У генерала вдруг возникло ощущение, что Алан лучше, чем Кристина того заслуживает. Росс ему нравился, он его уважал.
– Благодарю вас, – сказал генерал с теплотой. – Вы могли заставить меня волноваться и даже изменить привычкам. И были бы правы. Это очень великодушно, что вы не сделали этого. Надеюсь, со временем вы простите нас – не только по своей доброте, но и потому, что поймете нас. Хотя я не имею права просить об этом.
– Я, может быть, поступил бы так же, если бы имел детей, – отмел извинения Росс. – Может быть. Давайте лучше выпьем по стакану красного вина.
– Спасибо. – Генерал с удовольствием принял предложение, душа его успокоилась. – Давайте.

Когда Питта снова вызвали в кабинет полковника Анструдера, ему было объявлено, что прежняя директива из министерства изменена, что он может продолжать расследование всех дел, связанных с Калландер‑сквер. Инспектор был изумлен и обрадован. Изумлен, поскольку не ожидал такой перемены. Он не знал, что Шарлотта посетила генерала Балантайна.
К тому же Томас всегда был уверен, что результатов от таких посещений ждать нельзя. Обрадован же потому, что сам уже решил продолжать расследование до конца, невзирая ни на какие запреты. Он делал бы это втайне, обходным путем, в свободное от основной работы время. Конечно, было бы очень неудобно, однако рисковать понижением в должности за непослушание он тоже не желал. И, разумеется, предпочел бы проводить свободное время дома с Шарлоттой, особенно теперь, когда она ждала их первенца и была на четвертом месяце беременности.
Питт сбежал по ступенькам на улицу в крайнем возбуждении, позвал извозчика и велел ему поспешить на Калландер‑сквер. Во время поездки, подпрыгивая на ухабистой дороге, он в очередной раз стал приводить в порядок мысли – все, что знал.
Фредди Больсовер был убит из‑за шантажа, в этом сомнений быть не могло. И не имеет никакого значения, использовал ли он информацию, которая привела его к смерти. Уже простое знание каких‑то сведений могло стать фатальным. Для кого‑то разрешение пользоваться этими сведениями было столь же опасным. Это было смелое и неизбежное убийство. Преступник думал, что ему грозит опасность. Что мог знать Фредди? Опасная любовная связь? Незаконный ребенок? Вряд ли. Рядом с другими скандалами на Калландер‑сквер все это было не столь уж громким, чтобы так рисковать. Знал ли Фредди, кто был матерью или, что более вероятно, отцом захороненных детей? Конечно, он не мог быть в курсе этой истории с самого начала, иначе бы и знания свои использовал раньше, и убит был скорее. Значит… Значит, узнал об этом совсем недавно!
Была и другая возможность. Сам убийца поздно заметил осведомленность Больсовера. Фредди, быть может, и не имел намерения использовать эту информацию, зная, что это слишком опасно. Может быть, еще и не понял ее значения. Да, такое могло быть. Убийца прикончил его в спешке, то есть раньше, чем Фредди поймет ценность того, что обнаружил.
Питт приехал на Калландер‑сквер. Он стоял, поеживаясь в пальто с поднятым воротником, наблюдая за извозчиком, который исчезал в тумане, и вдруг понял, что есть еще одна версия. Информация, которой Фредди шантажировал Реджи Сотерона, могла пробудить в убийце ощущение опасности, грозящей ему самому! Именно такой вариант был наиболее обещающим и давал Томасу отправную точку, с которой стоило начать.
Инспектор пересек площадь, прошел мимо грязного сада, где были похоронены младенцы и лежал Фредди Больсовер. Его шаги гулко раздавались по всей округе. Инспектор проследовал по тротуару и поднялся по ступеням к дому Реджи Сотерона.
День был холодный, неприятный, и Реджи не потрудился пойти в банк. Однако через слугу передал, что больше не намерен встречаться с полицейским, а также не собирается давать ему разрешение на встречу со своими домашними.
Питт ответил слуге, что у него есть санкция из министерства, а если мистеру Сотерону нужен ордер на арест, тогда он принесет и его. Но учитывая тот факт, что никто еще на Калландер‑сквер не вел себя таким образом… По правде говоря, до сих пор он еще ни к кому не ходил… Короче говоря, может оказаться так, что неприятностей будет больше у мистера Сотерона, нежели у него.
Через десять минут появился Реджи, с красным лицом и чрезвычайно раздраженный.
– Что вы, черт побери, себе позволяете? Изображаете из себя министра? – требовательно спросил он, хлопнув за собой дверью.
– Доброе утро, сэр, – вежливо сказал Питт. – У меня только один вопрос, который я бы хотел выяснить. Кому еще вы говорили о попытках доктора Больсовера шантажировать вас?
– Никому. Вряд ли вы пойдете рассказывать своим друзьям о таких вещах! – резко сказал Реджи. – Идиотский вопрос!
– Это странно. Мистер Кэмпбелл говорил мне, что вы упомянули об этом в беседе с ним и просили совета. – Питт вопросительно поднял брови.
– Чертов дурак! – выругался Реджи. – Полагаю, что говорил… Должно быть, сказал, раз он говорит.
– Кому еще? Это очень важно, сэр.
– Почему? Почему это имеет какое‑то значение теперь?
– Вы, кажется, забыли, мистер Сотерон, что убийца еще на свободе. Однажды он уже проделал это. А может быть, и больше, чем однажды? Он может убить и снова, если почувствует угрозу. Вас это совсем не пугает? А если это ваш друг, с которым вы мило разговариваете, подходя к вашей собственной двери? Или, представьте, любая закутанная фигура может пожелать вам спокойной ночи, а затем воткнет нож вам в спину. Доктора Больсовера кто‑то зарезал спереди – тот, кого он хорошо знал и кому доверял. И не более чем в двадцати ярдах от его собственного дома. Вас это не беспокоит? Меня беспокоит.
– Хорошо! – выкрикнул Реджи. – Хорошо! Я не говорил ни с кем, кроме Кэмпбелла. Карлтон слишком важный, да и Балантайн не лучше. В доме Доранов нет мужчин; Хаусман, старый ворчун, живет в другом конце площади, никогда ни с кем не разговаривает. Кэмпбелл самый полезный малый, не такой самодовольный. Не пугается собственной тени, если надо что‑то предпринять. И он тоже тормозил расследование.
– Конечно. – Питт сказал это с иным смыслом, нежели тот, который Реджи мог уловить. – Спасибо, сэр. Это был полезный разговор.
– Будь я проклят, если знаю почему!
– Если из этого разговора что‑то получится, то вы в конце концов поймете, а если нет, то это не имеет значения, – ответил Питт. – Благодарю вас, сэр, и желаю хорошего дня.
– До свидания, – нахмурился Реджи. – Глупый болван, – проворчал он себе под нос. – Слуга проводит вас до двери.
Питт все еще не знал, что он ищет. Но, по крайней мере, знал, где искать.

Постучав в дверь Кэмпбеллов, инспектор попросил разрешения поговорить. Его приняли и провели в комнату для утренних приемов, где Мэрайя писала письма.
– Доброе утро, мэм, – сказал он, не выказав удивления.
– Доброе утро, мистер Питт. В данный момент мой муж занят, но он будет рад вскорости увидеть вас, если вы готовы подождать.
– Да. Благодарю вас.
– Хотите чем‑нибудь освежиться?
– Нет, спасибо. Я не хочу отвлекать вас от дел.
– Вы пришли, чтобы говорить с моим мужем об убийстве доктора Больсовера?
– В частности и об этом.
Мэрайя была очень бледна. Может, нездорова? Или сказывается переутомление от опеки над Софи?
– Почему мой муж должен что‑то знать об этом деле? – спросила она.
Томас понял, что не стоит уворачиваться от правдивого ответа. Она может даже неумышленно ему помочь. Может быть, узнала что‑то от Софи, не придав этому большого значения…
– Он был единственным человеком, которому мистер Сотерон признался, что доктор Больсовер его шантажировал, – ответил он.
– Реджи сказал Гарсону? – медленно спросила она. Ее бледность уже пугала. Питту казалось, что она может упасть в обморок. Была ли она действительно больна? Или знала что‑то о своем муже, чего он даже не мог предположить?
Ответ пришел мгновенно.
Елена!
Стареющий мужчина, успешный, уверенный в себе, с достоинством и властью, не свободен, чтобы жениться на ней… был ли он ее любовником? В голове Питт перебирал множество новых возможностей. Но почему убийство? Хотела предать его? Объявить открыто о его отцовстве? Он запаниковал и убил ее в этом пустынном саду?
Мэрайя наблюдала за инспектором. Лицо ее было вполне спокойным, глаза – ясными. Она выглядела как женщина, наблюдающая казнь, женщина, которая не боится смерти.
– Да, – ответил он на вопрос, который, казалось, был задан несколько часов назад.
– Я поняла. – Она встала и подобрала свои юбки. – Благодарю вас за то, что вы сказали мне, мистер Питт. У меня есть работа наверху. Могу я уйти? Мой муж будет очень скоро. – И, не дожидаясь ответа, она медленно выплыла из комнаты, держа спину прямо и подняв голову.
Прошло еще минут десять, прежде чем вошел Гарсон Кэмпбелл. Питт полагал, что тот находился дома, в другой комнате. Но Гарсон так топал ногами, когда шел, словно только что вошел с холода. И… он не тер руки.
– Ну, в чем дело, Питт? – спросил Кэмпбелл, оглядев его сверху донизу и не скрывая презрения. – Ничего более о Фредди Больсовере я не знаю, кроме того, о чем рассказал вам раньше. – Он стоял перед камином, широко расставив ноги, немного покачиваясь взад и вперед.
Что‑то мелькнуло в голове Питта. Человек, которого он видел давно и совсем в другом месте. Человек, который топал ногами при ходьбе даже летом. Больной человек. Видение младенцев в саду вернулось к нему. Вспухшая голова того, который был похоронен глубже. Он вспомнил ребенка Елены.
Через мгновение в его голове возник ответ, такой ясный и простой, как портрет младенца.
– Доктор Больсовер знал, что вы болели сифилисом? – спросил Томас, не повышая голоса. – Когда Реджи Сотерон сказал вам, что Фредди шантажировал его, вы поняли, что рано или поздно Больсовер поймет важность того, что знает, и попытается шантажировать вас. Вы убили его до того, как он посмел это сделать. Так же, как вы убили Елену еще до того, как ее патологичный ребенок появился на свет. Такой же, как и те, что зарыты в саду на площади. Или она обнаружила, что вы больны? И вы не могли доверить ей вашу тайну… Не имеет значения, как все это происходило.
На какой‑то момент нерешительность отразилась в глазах Кэмпбелла. Затем он почувствовал уверенность инспектора, и его лицо исказилось от ярости.
– Вы кровожадный ханжа. Вы издеваетесь. – Он произнес это тихим голосом, полным муки. – Я был заражен, искалечен этой болезнью, когда мне было тридцать лет. Пятнадцать лет я умираю. И не похоже, что процесс быстро закончится. Я медленно гнию изнутри. Боль будет становиться все сильней и сильней, пока я не стану парализованным грязным овощем в кресле. Люди, видя меня, будут шептаться и хихикать! А вы стоите и читаете мне мораль, как будто вы избегнете этой судьбы… Да, вы правы! Вы удовлетворены? Даже моя собственная жена смотрит на меня так, будто я неприкасаемый. Она не дотрагивается до меня уже более года. Елена была проституткой. Когда она узнала о болезни, то впала в истерику, и я ее прикончил… Фредди был слезливым шантажистом. Конечно, я убил его. Через какое‑то время он явился бы и ко мне.
Кэмпбелл держал руку за спиной, и прежде чем Питт понял, что тот собирается делать, он развернулся с ножом для бумаг, схваченным со стола, где Мэрайя писала письма. Лезвие описало дугу и не коснулось груди Питта лишь потому, что он сам бросился вперед, поскользнулся на краешке ковра и стал тяжело падать, ударив при этом Кэмпбелла. Оба они рухнули в камин.
Питт выкарабкался, встал на ноги, уже готовый ударить снова… Кэмпбелл лежал не двигаясь. Сначала Питт решил, что он притворяется. Затем увидел голову Кэмпбелла на каминной решетке и небольшое пятно крови.
Он подошел к двери и крикнул слугу. Его голос звучал громко и почему‑то истерично.
– Пойди и позови констебля, – сказал он, как только слуга появился. – И доктора, быстро!
Мужчина уставился на него, не двигаясь.
– Иди выполняй! – завопил Питт.
Слуга выскочил из двери, даже не удосужившись надеть пальто.
Питт вернулся в комнату и выдернул шнур от колокольчика из гнезда. Он знал, что внизу начнется суматоха, но его это не беспокоило. Шнуром он связал запястья Кэмпбелла, туго, насколько мог, и оставил его лежать на спине. Тот тяжело дышал, но все еще был без сознания.
Питт хотел найти Мэрайю, но решил, что для нее будет лучше, если сначала уберут Кэмпбелла. Для нее все это будет весьма неприятно, даже если она не станет свидетелем его ареста.
Инспектор сел подальше от Кэмпбелла, на всякий случай, если тот придет в сознание и вдруг решит бороться. Он ждал.
Через десять минут прибыл констебль, запыхавшийся, краснолицый, промокший под сильным дождем. Он посмотрел на Питта, затем на Кэмпбелла, до сих пор лежащего на полу, но уже пришедшего в сознание.
– Доктор идет, сэр, – сказал он с недоумением. – Что случилось?
– Мистер Кэмпбелл арестован, – ответил Питт. Он посмотрел на слугу, который стоял в дверях позади констебля. – Позови извозчика и скажи камердинеру, чтоб тот упаковал вещи для мистера Кэмпбелла. Когда доктор придет, проведи его сюда. – Он снова повернулся к констеблю: – Мистер Кэмпбелл обвинен в убийстве, он опасен. Если у вас есть наручники, наденьте их на него, прежде чем снимете веревки. Когда доктор закончит осмотр, отнесите его в экипаж и доставьте в участок. – Он сунул руку в карман, достал удостоверение и показал констеблю. – Я буду там вскоре после того, как навещу миссис Кэмпбелл. Вам понятно?
Констебль вытянулся в струнку:
– Да, сэр! Это тот, что совершил ужасное убийство детишек, сэр?
– Я не знаю. Думаю, что нет. Но он убил доктора Больсовера и мисс Доран. Будьте осторожны.
– Да, сэр, я буду. – Констебль глянул вниз на Кэмпбелла с чувством ужаса и презрения.
Питт прошел к двери, пересек гостиную и был уже на лестнице, ведущей вверх, когда прибыл доктор. Он подождал на площадке еще пять минут, пока не увидел, что все выходят. Кэмпбелл, зажатый между констеблем и извозчиком, еще не отошел от своего падения и с трудом волочил ноги. Затем инспектор продолжил путь наверх в поисках Мэрайи.
Второй этаж был аккуратным и тихим. Он никого не видел, даже уборщицы. Должно быть, все они были на кухне или выполняли какое‑то задание вне дома.
– Миссис Кэмпбелл! – произнес он очень четко.
Ответа не последовало.
Питт повысил голос и позвал снова.
Опять никто не ответил.
Томас постучал в первую дверь и открыл ее. Комната была пуста. Он продолжал эту процедуру снова и снова, до тех пор, пока не достиг женской гардеробной комнаты. Мэрайя Кэмпбелл сидела на низком кресле, отвернувшись от него. Сначала инспектор подумал, что она заснула. Затем он обошел кругом и увидел ее лицо. Оно было лишено всех красок, веки и губы стали серыми.
На туалетном столике стояла маленькая пустая бутылочка с этикеткой «Настойка опия» и другой стеклянный пузырек, который также оказался пуст. Рядом с ними лежал лист бумаги. Питт взял его. Это было послание, адресованное ему.

Инспектор Питт,
Я предполагаю, что вы уже узнали правду. Грехи отцов передаются их детям, но они также и мои дети, и я не могла позволить им жить и гнить от болезни, как это делал он. Лучше умереть, пока они еще невинны, ничего не знают об этом и не чувствуют боли.
Пожалуйста, попросите Аделину Сотерон присмотреть за моими детьми, которые еще живы. Она хорошая женщина и будет их жалеть.
Пусть Бог найдет мир и прощение для меня.
Мэрайя Ливингстон Кэмпбелл

Питт посмотрел на женщину и почувствовал непреодолимую жалость и благодарность за то, что она освободила его от необходимости расспрашивать ее, быть участником долгого суда. Потому что он сильно любил Шарлотту. Томас чувствовал нежность ко всем женщинам и был несказанно рад, что его собственная жизнь не опалена и не омрачена такими трагедиями. Он вспомнил лицо жены, полное надежд и дум о судьбе будущего ребенка, и молился, чтобы она была счастлива. Возможно даже, что это будет девочка. Еще одно упрямое, сострадательное, своенравное создание, как и сама Шарлотта.
Питт улыбнулся от этой мысли, еще стоя перед мертвой женщиной, и ему захотелось разрыдаться. Более всего он отчаянно хотел пойти домой.