Энн Перри 
Призрак с Кейтер‑стрит

Томас Питт – 1

Энн Перри
«Призрак с Кейтер‑стрит»

Глава 1

Шарлотта Эллисон стояла посреди комнаты с газетой в руках. Ее отец был очень неосторожен, оставив газету на столике. Он не одобрял чтения газет дочерью, подталкивая ее к более подходящему для молодой леди кругу чтения. И этот круг исключал любые скандальные истории, как личные, так и политические, все темы спорного характера и, естественно, описания преступлений любого вида. Фактически все, что было интересного в газете!
Так получалось, что Шарлотта брала газеты из кладовой, куда дворецкий Мэддок складывал их перед тем, как их выбросить, и они всегда оказывались у нее в руках, хотя и на день позже, чем у остальных жителей Лондона.
На этот раз это была сегодняшняя газета, от 20 апреля 1881 года, и главной, самой интересной новостью была вчерашняя смерть мистера Дизраэли. Ей очень хотелось узнать, как чувствовал себя мистер Гладстон. Было ли у него чувство потери? Был ли он большую часть жизни главным врагом этого человека, так же как и главным другом? Конечно, так и должно быть. Должно быть пересечение нитей в полотне жизненных эмоций.
Шарлотта услышала звук шагов за стеной в холле и быстро отложила газету в сторону. Она еще не забыла гнев отца, когда он застал ее читающей вечерний журнал три года назад. Тогда это был материал, посвященный судебному процессу о клевете между мистером Уистлером и мистером Раскином. Но даже в прошлом году, когда она проявила интерес к новостям о Зулусской войне, рассказанной очевидцами, действительно побывавшими в Африке, отец смотрел на это с равным неодобрением. Он даже отказался прочесть им избранные страницы, которые рассматривал как приемлемые. Закончилось тем, что Доминик, муж сестры, рассказал ей все, что он запомнил… но, как всегда, на день позже.
Размышления о мистере Дизраэли и вообще о газетах сразу же улетучились из головы, как только Шарлотта вспомнила о Доминике. С того самого дня, когда он в первый раз появился в их доме шесть лет назад, она была очарована им. Саре было тогда двадцать лет, самой Шарлотте – семнадцать, а Эмили – только тринадцать. Конечно, он приходил к Саре. Шарлотте разрешалось быть в гостиной лишь вместе с матерью, чтобы все ухаживания соответствовали принятому этикету. Доминик едва ли замечал ее. Его вежливые слова, обращенные к ней, обычно были направлены в пустоту, взгляд проходил где‑то над ее левым плечом. Он видел только золотистые волосы Сары, ее изящное лицо. Шарлотта с ее темными каштановыми волосами, которые так трудно было держать аккуратно уложенными, присутствовала там как обуза, как девчонка, обучаемая хорошим манерам.
Через год они поженились, и Доминик перестал быть таким таинственным. Он больше не появлялся в волшебном мире чьих‑то других романов. Но даже после пяти лет знакомства, живя под одной и той же благоустроенной крышей, он все еще излучал такой же шарм, так же очаровывал ее.
Звуки его шагов… Шарлотта узнавала его походку бессознательно, не думая. Это была часть ее жизни – прислушиваться к его словам, распознавать его первым в любой толпе, знать, где именно в доме он находится, помнить, что он когда‑либо сказал, даже самые тривиальные фразы.
Шарлотта привыкла к этому. Доминик всегда был вне досягаемости для нее. Не то чтобы он когда‑нибудь интересовался ею – она этого и не ожидала. Может быть, однажды она встретит кого‑то, кого будет любить и уважать, кого‑то подходящего. Мама поговорит с ним, удостоверится, что он подходит в социальном и личном планах, и тогда папа сделает все другие необходимые приготовления к бракосочетанию. Так он делал для Доминика и Сары и, без сомнения, сделает для Эмили и для нее. Конечно, по очереди. Это не было то, о чем Шарлотта думала постоянно – все это ей представлялось в будущем. В настоящем был Доминик, этот дом, ее родители, Эмили, Сара и бабушка.
В настоящем была также тетушка Сюзанна, которая должна прийти к чаю через два часа. А еще она услышала удаляющиеся шаги в холле, что давало ей возможность заглянуть в газету.
Но через несколько минут вошла мама так тихо, что Шарлотта ее не услышала.
– Шарлотта.
Она не успела скрыть, что делала, поэтому опустила газету и посмотрела матери в лицо.
– Да, мама. – Это было признание вины.
– Ты знаешь, как относится отец к твоему пристрастию к газетам. – Мать посмотрела на сложенную газету в руках Шарлотты. – Я вообще не понимаю, почему ты делаешь это. Очень мало путного пишут; кроме того, папа пересказывает нам все самое интересное. Но если ты так уж хочешь прочесть сама, то делай это скрытно в кладовой у Мэддока, или пусть Доминик расскажет тебе.
Шарлотта почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она отвернулась. Ей не было известно, что мама знает о кладовке Мэддока и, тем более, о Доминике. Неужели он рассказал ей? Почему‑то эта мысль причинила ей боль, словно ее предали. Это было удивительно. У нее не было секретов с Домиником. Что мать себе воображает?
– Да, мама. Извини меня. – Шарлотта тихо положила газету обратно на столик. – Я не попадусь больше папе.
– Если ты хочешь читать, почему ты не читаешь книги? У нас в книжном шкафу есть что‑то мистера Диккенса, и я уверена, что ты еще не читала роман «Конингсби» мистера Дизраэли.
Странно, люди так часто говорят, что они уверены, когда имеют в виду, что они не уверены.
– Мистер Дизраэли умер вчера, – ответила Шарлотта. – Меня эта книга не развлекла бы. Не сейчас.
– Мистер Дизраэли? Дорогая моя, это такая потеря! Меня никогда не волновал мистер Гладстон, но не говори об этом отцу. Он напоминает мне нашего викария.
Шарлотта едва удерживалась от хихиканья.
– Тебе не нравится викарий, мама?
Мать тут же спохватилась и стала серьезной:
– Нет, почему же… Теперь, пожалуйста, пойди и подготовься к чаю. Ты забыла, что тетушка Сюзанна придет к нам на чай?
– Но не раньше, чем через полтора часа, – запротестовала Шарлотта.
– Тогда иди и займись рукоделием или продолжи рисовать картину, над которой ты трудилась вчера.
– Но классно не получается…
– Не используй жаргон, Шарлотта. Надо говорить «не получается хорошо»… Я понимаю. Тогда, может быть, ты доделаешь одеяла и отнесешь их завтра жене викария? Я обещала, что мы их ей доставим.
– Ты полагаешь, они действительно достаются бедным? – искренне удивилась Шарлотта.
– Я не знаю. – Лицо матери слегка расслабилось; сама мысль об этом пришла ей в голову впервые. – Я никогда не думала о жизни бедных. Но викарий уверяет нас, что они бедствуют, и мы должны полагать, что он знает это наверняка.
– Даже если он нам совершенно не нравится.
– Шарлотта, пожалуйста, не дерзи. – Но никакой строгости в ее голосе не звучало. Сама того не желая, Шарлотта попала в точку и поняла это. Мать не обиделась на нее, она рассердилась на себя.
Шарлотта послушно вышла из комнаты и отправилась наверх. Она решила закончить шить одеяла – когда‑нибудь это должно быть сделано.

Чай сервировала Дора, девушка из кухни, в одной из дальних комнат. Чаепитие было самой непредсказуемой процедурой. Оно всегда начиналось в четыре часа и всегда (когда они были дома) в той же комнате с бледно‑зеленой мебелью, с большими окнами с видом на газон. Сейчас окна были закрыты, несмотря на то что яркие косые лучи весеннего солнца освещали траву и последние желтые нарциссы. Это был крошечный сад – небольшой, несколько ярдов, газон, маленькая клумба с цветами и одинокая тонкая березка около стены. Больше всего Шарлотте нравились розы, которые цеплялись за старую кирпичную стену и карабкались вверх. Целое лето с июня по ноябрь было украшено ими, старыми розами. В грозу они раскидывали в беспорядке свои ветви, покрывая почву под собой ковром из листьев и лепестков.
Непредсказуемой была компания, которая собиралась к чаю. Либо они приглашали кого‑то и тогда усаживались вокруг гостя на неудобные стулья в другой удаленной комнате и вели какие‑то неуклюжие разговоры; или к кому‑то из домочадцев гости приезжали сами. Сара была знакома с одной супружеской парой, чьи разговоры Шарлотта находила неописуемо скучными. Друзья Эмили были немного лучше: они обсуждали всякие романтические дела, фасоны и кто за кем ухаживал.
Большинство маминых друзей были холодны, чопорны, говорили с полным осознанием своей правоты, но там было, по крайней мере, двое, чьи воспоминания Шарлотта любила слушать… воспоминания о старых обожателях, которые давно погибли в Крыму, Севастополе, Балаклаве в кавалерийских атаках, а также о тех немногих, которые возвратились с поля битвы. Также они рассказывали со смесью обожания и неодобрения о Флоренс Найтингейл, «такой неженственной, но вы должны уважать ее за смелость, моя дорогая. Не леди, но англичанка, которой мы все должны гордиться!».
Бабушкины друзья интересовали Шарлотту даже больше. Не то чтобы они нравились ей, разве что немногие. Это были необыкновенные, постоянно несогласные друг с другом старые леди. Но миссис Селби было уже за восемьдесят, и она могла помнить Трафальгарские события, смерть лорда Нельсона, черные ленты на улицах, рыдающих людей, черные рамки в газетах. Она утверждала, что все это помнит. Она часто говорила о Ватерлоо и великом герцоге, о скандалах императрицы Жозефины, о возвращении Наполеона с Эльбы и о его ста днях. Большую часть рассказов она подслушала в гостиных, таких же, как эта, может быть, более аскетичных, с меньшим количеством мебели, светлее, в стиле новой классики. Тем не менее это волновало Шарлотту острее, чем окружающая реальность.
Но сейчас был 1881 год, время, далекое от тех событий и наполненное иными событиями: смертью мистера Дизраэли, газовыми фонарями на улицах, женщинами, принятыми в Лондонский университет… Королева стала императрицей Индии, и ее империя распространялась во все уголки земли. Джеймс Вольф и равнины Авраама, Роберт Клайв и Уоррен Гастингс в Индии, Ливингстон в Африке и Зулусская война стали уже событиями истории. Альберт, принц‑консорт, умер от тифа уже двадцать лет назад, Гилберт и Салливан уже написали несколько опер, таких как «Фрегат ее величества „Пинафор“».
Сегодня навестить маму пришла миссис Винчестер. Она, конечно, скучная; зато здесь тетя Сюзанна, и это превосходно. Она была младшей папиной сестрой. На самом деле ей только тридцать шесть лет, она на девятнадцать лет моложе папы и лишь на десять лет старше Сары. Тетя Сюзанна больше была похожа на кузину. Они не виделись долгих три месяца. Ее не было в Лондоне, она уезжала в Йоркшир.
– Вы должны рассказать мне об этом, моя дорогая. – Миссис Винчестер наклонилась немного вперед, и на ее лице отразилось любопытство, а также высокомерная уверенность в том, что каждый должен рассказывать ей обо всем. – Кто такие Уиллисы? Вы должны рассказать мне… Я обнаружила, что моя память сейчас не так хороша, как я бы того хотела. – Она приняла выжидательную позу, подняв бровки.
Сюзанна была персоной постоянного интереса – ее приезды, отъезды, а особенно намеки на романтические истории или, еще лучше, на скандалы. Она обладала всеми необходимыми качествами для этого. Сюзанна вышла замуж в двадцать один год за джентльмена из хорошей семьи, и через год, в 1866‑м, он был убит во время бунта в Гайд‑парке, оставив ей солидное состояние в хорошо налаженном деле. Сюзанна была еще очень молода и необыкновенно красива, но до сих пор не вступила в новый брак, хотя, без сомнения, предложений было огромное количество. Мнения разделились. Одни считали, что она до сих пор горюет по убитому и, подобно королеве, никогда не оправится от своего горя; другие настаивали, что ее замужество было очень болезненно для Сюзанны, и у нее даже мысли не возникало о повторении этого опыта.
Шарлотта верила, что истина лежит где‑то посередине. Будучи однажды замужем, Сюзанна удовлетворила требования семьи и общества, и при этом у нее не было желания снова связывать себя – по крайней мере, до тех пор, пока она не почувствует истинной потребности в браке, чего, однако, еще не случилось.
– Миссис Уиллис – кузина со стороны моей матери, – ответила Сюзанна с легкой усмешкой.
– Конечно, – миссис Винчестер откинулась в кресле. – А что делает мистер Уиллис? Молится? Мне интересно знать.
– Он священник в деревенской церкви, – терпеливо ответила Сюзанна. Ее ироничный взгляд встретился с насмешливым взглядом Шарлотты.
– О! – Миссис Винчестер постаралась скрыть разочарование. – Как мило. Я полагаю, вы принимаете большое участие в делах вашего прихода? Мне кажется, наш дорогой викарий был бы очень рад услышать о вашей благочинности. И бедная миссис Абернази… Думаю, это отвлечет ее от грустных мыслей, когда она услышит о деревне и о бедных.
Шарлотта не понимала, почему деревня и бедняки могут успокоить кого‑либо и, в первую очередь, миссис Абернази.
– Да‑да, – оживилась мама. – Это великолепная идея.
– Вы должны принести ей варенье, – добавила бабушка, кивая головой. – Всегда приятно получать варенье. Значит, люди беспокоятся о тебе. А люди сейчас не такие внимательные, как были во времена моей молодости. Они стали жестокими, совершается много преступлений. И такая развязность… Женщины ведут себя, как мужчины. Хотят то, что им не положено. Скоро у нас и куры закукарекают.
– Бедная миссис Абернази, – согласилась миссис Винчестер.
– Она была больна? – спросила Сюзанна.
– Как же иначе! – воскликнула бабушка. – А чего ты ожидала, дитя мое? Вот что я постоянно говорю Шарлотте. – Она посмотрела на внучку, буквально пронзив ее взглядом. – Что ты, что Шарлотта – обе одинаковы! – На этот раз обвинение было нацелено на Сюзанну. – Я уже отчитала Кэролайн за Шарлотту. – Она отмахнулась от своей невестки пухлой маленькой ручкой. – Но, наверное, я вряд ли могу упрекать ее за тебя. Ты, должно быть, дитя времени. Твой отец был недостаточно строг с тобой. Но ты хотя бы не читаешь эти ужасные газеты, которые приходят в этот дом. Я родила тебя слишком поздно.
– Мама, я полагаю, что Шарлотта читает не так уж много газет, как ты думаешь, – вступилась за Шарлотту Сюзанна.
– Сколько раз нужно читать одно и то же бумагомарание, чтобы оно навредило? – спросила бабушка требовательным тоном.
– Мама, они все разные.
– Откуда ты знаешь? – Бабушка была быстрой, как фокстерьер.
Сюзанна продолжала оставаться хладнокровной, и только лицо ее сильно побледнело.
– Мама, они печатают новости, которые каждый день разные.
– Ерунда! Они пишут про преступления и скандалы. Грех не изменился с тех пор, как Господь Бог допустил его в Эдемском саду.
Казалось, что на этом разговор был закончен. На несколько минут установилось молчание.
– Скажи нам, тетя Сюзанна, – снова начала разговор Сара, – деревня в Йоркшире хорошая? Я никогда там не была. Может быть, Уиллисы позволят мне и Доминику… – Она деликатно оставила предложение незаконченным.
Сюзанна улыбнулась:
– Я уверена, они будут рады. Но я не представляю, что Доминику понравится деревенская жизнь. Он всегда казался мне человеком более… утонченных вкусов, для того чтобы общаться и чаевничать с деревенской беднотой.
– Звучит ужасно скучно, – сказала Шарлотта, не подумав.
Все взоры обратились на нее. Удивленные и неодобрительные.
– Именно в таком месте нуждается миссис Абернази, я не сомневаюсь, – сказала миссис Винчестер с умным видом. – Создайте для нее приятное окружение… Бедняжка.
– Йоркшир бывает очень холодным в апреле, – тихо произнесла Сюзанна, переводя взгляд с одного на другого. – Если миссис Абернази болела, то не считаете ли вы, что июнь или июль будет для нее лучше?
– Неважно, какая погода! – огрызнулась бабушка. – Укрепление организма очень полезно.
– Но это не поможет, если вы больны…
– Ты со мной споришь, Сюзанна?
– Я только говорю тебе, мама, что Йоркшир ранней весной – не идеальное место для тех, кто не очень здоров. Тамошний климат не укрепит ее, она может подхватить пневмонию.
– По крайней мере, это отвлечет ее от грустных мыслей, – отрезала бабушка.
– Несчастная душа, – добавила миссис Винчестер. – Даже Йоркшир для нее будет лучше, чем оставаться здесь. Улучшит ее настроение.
– А чем здесь плохо? – спросила Сюзанна, глядя на миссис Винчестер. Затем она перевела взгляд на Шарлотту. – Я всегда считала, что здесь очень приятное место. Все преимущества большого города – и в то же время без тесноты и без дороговизны густонаселенных и модных районов. Наши улицы такие же чистые, и мы на расстоянии недолгой поездки от большинства интересных мест и развлечений, не говоря уже о друзьях.
Миссис Винчестер повернулась к ней.
– Но вас здесь не было, – было сказано обвинительным тоном.
– Только два месяца! Что могло измениться так сильно за это время? – Вопрос прозвучал с иронией и даже с некоторым сарказмом.
– Много ли времени нужно для этого? – Миссис Винчестер театрально вздрогнула и закрыла глаза. – О! Несчастная миссис Абернази. Как невыносимо для нее думать об этом! Неудивительно, что бедняжка боится ложиться спать.
Теперь Сюзанна была полностью поставлена в тупик. Она посмотрела на Шарлотту за разъяснениями. Та решилась рассказать ей все, несмотря на последствия.
– Вы помните Хлою, дочку миссис Абернази? – Шарлотта не ждала ответа. – Она была убита около шести недель назад, задушена. С нее сорвали платье, и грудь была вся изранена.
– Шарлотта! – Кэролайн уставилась на дочь. – Мы не разговариваем на эту тему!
– Мы говорим уже об этом, так или иначе, все время, – запротестовала Шарлотта. Краем глаза она увидела Эмили, которая едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – Мы просто вуалируем это другими словами.
– Пусть лучше это будет завуалированным.
Миссис Винчестер вздрогнула снова.
– Я совершенно не могу думать об этом, воспоминания делают меня больной. Ее нашли на улице, скрючившейся на пешеходной дорожке. Как куча белья для стирки. Лицо было ужасным, как… как… я не знаю что. Глаза вытаращены, язык вывалился. Когда ее нашли, она лежала под дождем уже несколько часов. Всю ночь я не могла успокоиться.
– Не накручивайте себя! – прохрипела бабушка, глядя на возбужденное лицо миссис Винчестер.
Та быстро вспомнила, что она страдает, и запричитала – уже немного потише:
– О, это ужасно! Пожалуйста, миссис Эллисон, давайте не будем об этом больше говорить. Все это невыносимо. Бедная миссис Абернази. Я просто не понимаю, как она пережила такое!
– Что она может еще сделать, кроме как пережить, – тихо произнесла Шарлотта. – Это уже произошло. Теперь никто ничего не изменит.
– Насколько я знаю, такого еще никогда не бывало. – Сюзанна рассматривала свой чай. – Какой‑то сумасшедший, грабитель… Такое невозможно предвидеть. – Она подняла голову, нахмурилась. – Уверена, что она была не одна на улице после наступления темноты.
– Милая Сюзанна, – пояснила Кэролайн, – сейчас, в середине зимы, темнеет уже после четырех, особенно в дождливую погоду. Как можно быть уверенной, что ты будешь дома к четырем часам? Это означало бы, что ты не можешь пойти к соседям на чай!
– Где она была?
– Она намеревалась отнести старую одежду викарию, для бедных. – Лицо Кэролайн перекосилось от нахлынувшего на нее страдания. – Бедное дитя. Ей было только восемнадцать.
Вдруг всем стало ясно, что это не пустая сплетня, приятно щекочущая нервы, а настоящая смерть молодой девушки, такой же, как они сами.
Неожиданно раздались шаги в холле. У всех сжалось горло, ужас перехватил дыхание. Никто не говорил.
Вошедшая в комнату Дора нарушила молчание, и тогда заговорили все разом.

Шарлотта все еще была очень подавлена, когда, чуть позже шести, вернулся домой отец. Снаружи небо потемнело, и на дороге застучали брызги от первых тяжелых капель дождя, когда экипаж приблизился к дому. Эдвард Эллисон служил в городе, в промышленном банке. Это приносило ему вполне удовлетворительный доход и статус, по крайней мере, приемлемый для среднего класса. Дочери были воспитаны в осознании того, что их статус скорее выше среднего.
Эдвард вошел в дом, стряхивая капли дождя с пальто. Через несколько секунд появился Мэддок, помог ему раздеться и аккуратно положил его цилиндр на место.
– Добрый вечер, Шарлотта.
– Добрый вечер, папа.
– Думаю, ты много успела за день? – строго спросил он, потирая руки. – Погода сегодня, как и положено по сезону, отвратительная. Хорошо, что мы дома, в ожидании шторма. Атмосферное давление просто угнетающее.
– Миссис Винчестер приходила к чаю. – Девушка предупредила вопрос отца о том, как прошел вечер. Отец знает, что Шарлотта не любит эту женщину.
– О боже, – слегка улыбнулся он. Между ними существовало взаимопонимание, хотя он и не показывал этого так часто, как дочь того хотела бы. – Мне казалось, что вы ожидали Сюзанну?
– Она тоже пришла, но миссис Винчестер заняла весь вечер, либо расспрашивая ее об Уиллисах, либо рассказывая о Хлое Абернази.
Лицо Эдварда омрачилось. Шарлотта поняла, что она случайно выдала мать. Папа ожидал, что мама будет контролировать разговоры в доме, и был сильно недоволен, что она не сделала этого.
В это время в холл из комнаты вошла Сара. Свет, падающий сзади, создавал венчик вокруг ее золотых волос. Она была очень мила, больше похожа на бабушку, чем на Кэролайн, свою мать: такая же белая нежная кожа, такой же аккуратный ротик, такой же маленький приятный подбородок.
– Здравствуй, Сара, дорогая моя. – Эдвард слегка потрепал ее по плечу. – Ждешь Доминика?
– Я думала, ты и есть Доминик. – В ее голосе послышалась легкая нотка разочарования. – Хотелось бы, чтобы он успел приехать до грозы. Мне показалось, я слышала раскаты грома несколько минут назад.
Сара отступила назад. Эдвард сразу же направился в комнату с камином и встал к нему спиной, заблокировав почти все тепло. Эмили сидела за пианино и энергично листала ноты. Отец смотрел на своих дочерей, абсолютно довольный.
Раздался новый глуховатый раскат грома, от ветра резко со стуком захлопнулась дверь. Все в комнате автоматически повернули туда головы. Снаружи послышалось шарканье, затем звук голоса Мэддока, и в комнату вошел Доминик.
Шарлотта почувствовала, как у нее забилось сердце. В действительности она уже давно должна была «переболеть» это чувство. Просто глупо… Он был стройный и сильный, немного насмешливый. Первый взгляд его черных глаз был устремлен на Эдварда, как того требовали воспитание и манеры и как было заведено в патриархальном доме. Затем он посмотрел на Сару.
– Надеюсь, вы сегодня приятно провели время? – спросил Эдвард, продолжая стоять у камина. – Как хорошо, что вы успели вернуться до грозы. Приблизительно через полчаса она может превратиться в настоящую бурю. Я всегда боюсь, что лошади испугаются и может произойти несчастный случай. Вы знаете, что Бекет потерял ногу из‑за этого?
Разговор протекал мирно, Шарлотта отвлеклась и ничего не слышала. Шла обычная семейная беседа, более или менее бессмысленная, являвшаяся одним из ежедневных ритуалов, из которых состояла их жизнь. Неужели так будет всегда? Бесконечные дни, наполненные вышиванием, рисованием, домашними заботами, чаепитиями, возвращением домой папы и Доминика… Чем занимаются другие люди? Они женятся и растят детей, следят за домом. Конечно, бедняки работают, а люди из высшего сословия ходят на вечера, ездят верхом или в экипажах и, возможно, также имеют семьи.
Шарлотта никогда не встречала никого, с кем бы она могла представить себе свою дальнейшую жизнь… никого, кроме Доминика. Может быть, она должна быть как Эмили и иметь больше друзей – как, например, Люси Сандельсон или как сестры Хэйворд? У них постоянно либо начинаются, либо заканчиваются любовные романы. Но они все такие глупые!.. Бедный папа. Ему так тяжело иметь трех дочерей и ни одного сына.
– …ты могла бы или нет, Шарлотта?
Доминик смотрел на нее. Его брови были вопросительно подняты, на элегантном лице – привычная насмешка.
– Девушка мечтает, – прокомментировал Эдвард.
Доминик засмеялся.
– Ты могла бы действовать так, как миссис Винчестер? Играть по ее правилам? Могла бы? – повторил он.
Шарлотта не могла понять, о чем он говорит. Потеря нити разговора была очевидна.
– Просто надо быть такой же назойливо любопытной, как она, – терпеливо пояснил Доминик. – Если затрагивают тему, которую она не хочет обсуждать, то отвечает вопросом на вопрос.
Шарлотта всегда была слишком прямолинейной. Возможно, именно поэтому Доминик любил Сару.
– Ты не знаешь миссис Винчестер, – ответила она сразу. – Если она не хочет обсуждать что‑то, то просто будет вас игнорировать. Ее не интересует, будет ли ее ответ как‑то соответствовать вашему вопросу. Она будет продолжать говорить то, о чем думает в данный момент.
– Сегодня она думала о Сюзанне?
– Не совсем так. Сегодня это была несчастная миссис Абернази. Поездка Сюзанны была только поводом для того, чтобы обсудить, насколько хорошо для несчастной миссис Абернази поехать в Йоркшир.
– В апреле? – саркастически заметил Доминик. – Бедная женщина там окоченеет – не только от холода, но и от скуки.
В этот момент совершенно некстати в комнату вошла Кэролайн. Эдвард помрачнел.
– Кэролайн, – сказал он резко. – Шарлотта сказала мне, что сегодня вечером ты говорила о Хлое Абернази, хотя я ясно выразился… а если неясно, то сделаю это сейчас. Смерть бедняжки не должна быть темой для сплетен и обсуждений в нашем доме. Если вы можете чем‑то помочь несчастной миссис Абернази в ее тяжкой утрате, тогда сделайте все возможное для этого. В противном случае тема закрыта. Я полагаю, все поняли правильно, что я хочу сказать? Нет возражений?
– Нет, Эдвард. Конечно, нет. Но, боюсь, я не смогу контролировать миссис Винчестер. Она, кажется… – Кэролайн оборвала речь, поняв, что это бесполезно. Эдвард высказал то, что хотел, и уже думал о чем‑то другом.
Вошел Мэддок и объявил, что обед готов.

Гроза прошла, и на следующий день чистые улицы прямо‑таки сверкали от белого апрельского света; небо было словно выкрашено ярко‑голубой краской. Сад был весь в росе, каждая травинка блестела. Шарлотта и Эмили занимались обычными домашними делами. Сара пошла к портнихе. Кэролайн уединились с кухаркой, миссис Данфи, и проверяли кухонные расходы.
После полудня Шарлотта пошла к жене викария, чтобы отнести ей вязаные рукавицы. Обязанность эта была ей в тягость, потому что сегодня викарий, по всей вероятности, остался дома. Он был человеком, всегда вызывающим в ней гнетущее состояние. Но на этот раз не было никакой возможности увернуться от этой обязанности. Была очередь Шарлотты, и ни Сара, ни Эмили не имели никакого желания освободить ее от этого малоприятного визита.
Она пришла в дом священника около половины третьего. После грозы стояла теплая погода, и дорога была неутомительной, даже приятной. Весь путь составлял около двух миль, но Шарлотта привыкла к физическим упражнениям, да и рукавицы не были тяжелой ношей.
Служанка открыла ей дверь почти сразу же. Она была суровой угловатой женщиной неопределенного возраста, и Шарлотта никогда не могла вспомнить ее имя.
– Благодарю вас, – вежливо сказала она, входя в дом. – Я полагаю, миссис Преббл ожидает меня.
– Да, мэм. Пройдите сюда, пожалуйста.
Жена викария сидела в маленькой гостиной, сам викарий стоял спиной к черному коптящему камину. Сердце Шарлотты провалилось куда‑то, как только она увидела его.
– Доброго вам вечера, мисс Эллисон, – сказал он, слегка поклонившись, скорее даже, едва согнув спину. – Как приятно видеть, что вы уделяете часть своего времени, чтобы помочь нуждающимся людям.
– Очень небольшую часть, викарий. – Ей инстинктивно хотелось противоречить. – Моя мама и сестра связали всего несколько пар рукавиц. Я надеюсь, они будут… – Шарлотта прервала свою речь, поняв, что в действительности ничего существенного она не говорит – просто бормочет пустые слова, чтобы заполнить молчание.
Миссис Преббл взяла мешок. Это была красивая женщина – пышногрудая, энергичная, с сильными руками.
– Я уверена, в грядущую зиму найдутся те, кто будет очень благодарен за них. Я часто замечала, что если у вас руки замерзли, то и все ваше тело остудилось. Вы не замечали?
– Да‑да, я замечала.
Викарий пристально посмотрел на Шарлотту, и она быстро отвернулась от его холодного взгляда.
– Мне кажется, вы продрогли, мисс Эллисон, – произнес он, тщательно выговаривая слова. – Я уверен, миссис Преббл с радостью предложит вам чашечку горячего чая. – Это звучало настолько утвердительно, что невозможно было отказаться, не показавшись невежливой.
– Спасибо, – сказала Шарлотта совершенно без эмоций.
Марта Преббл взяла с каминной полки колокольчик и позвонила. Когда минутой позже вошла служанка, она попросила ее принести чай.
– Как поживает ваша мама? – спросил викарий, продолжая стоять спиной к камину и заслоняя поток тепла от всех. – Прекрасная женщина.
– Спасибо, хорошо. Я передам ей, что вы интересовались ее здоровьем.
Миссис Преббл оторвалась от шитья и посмотрела на Шарлотту:
– Я слышала, ваша тетя Сюзанна вернулась из Йоркшира. Надеюсь, смена обстановки помогла ей поправиться?
Миссис Винчестер зря времени не теряла!
– Да, она вернулась, но… Вы знаете, она не была больна.
– Ей, наверное, бывает тяжело временами, – задумчиво заметила Марта. – Одной.
– Я думаю, тетя Сюзанна не возражает, – сказала Шарлотта, немного подумав. – Я даже думаю, что она предпочитает такой образ жизни.
Викарий помрачнел.
Принесли чай. Очевидно, он уже был приготовлен, и все только ждали сигнала.
– Для женщины нехорошо быть одинокой, – заметил викарий. У него было большое квадратное лицо с жестко очерченными тонкими губами и большим тяжелым носом. Наверное, когда‑то он был очень приятным человеком. Шарлотте было стыдно от того, что он сильно ей не нравился. Никто не должен иметь такую неприязнь к служителю церкви. – Это делает ее уязвимой для всякого вида опасностей, – продолжал он.
– Сюзанна в полной безопасности, – твердо ответила Шарлотта. – У нее есть необходимые средства защиты, и она не выходит из дома одна по вечерам. А ночью, конечно, ее дом вполне безопасен. Я уверена, что мужская часть прислуги способна защитить ее и знает, как обращаться с оружием.
– Я не имею в виду насилие, мисс Эллисон. Я говорю о соблазнах. Одинокая женщина есть объект для искушения плоти, легкомысленности и развлечений, которые из‑за своей пустоты ведут к разного рода извращениям. Хорошая женщина должна следить за своим домом. Почитайте Библию, мисс Эллисон. Советую вам прочесть Книгу притчей Соломоновых.
– Сюзанна очень хорошо содержит свой дом. – Шарлотта чувствовала необходимость защитить тетю. – И она не занимается никакими легкомысленными развлечениями.
– Вы – одна из молодых любительниц поспорить. – Викарий изобразил на лице натянутую улыбку. – Это неприлично. Вы должны контролировать себя.
– Дорогой мой, она всего‑навсего предана своей кузине и поэтому защищает ее, – быстро сказала Марта, видя, как лицо Шарлотты заливается краской от гнева.
– Преданность – это не добродетель, Марта. Если ты, заблуждаясь, хвалишь то, что является происками дьявола, то это ведет к опасности. Достаточно вспомнить Хлою Абернази, несчастное дитя. И Сюзанна – ее тетя, а не кузина.
Внутри Шарлотты все еще пылало пламя.
– Что общего между Хлоей Абернази и Сюзанной? – спросила она.
– Плохая компания, мисс Эллисон, плохая компания. Мы все – беззащитные существа, и в плохой компании женщины, особенно молодые, легко становятся жертвой порока, подпадают под дьявольское влияние мужчин и заканчивают свою жизнь в нищете, в одиночестве.
– Хлоя вовсе не была такой.
– Вы, мисс Эллисон, очень мягкосердечны, как и подобает женщине. Вы не должны знать о таких вещах, и ваша мама заслуживает похвалы за то, что уберегла вас от этого. Но большие пороки начинаются с малого. Вот почему даже самая невинная из женщин нуждается в защите мужчин, которые замечают семена греха вовремя, чтобы не дать им прорасти. И плохая компания – это также семя греха, дитя мое. Не может быть сомнений в этом. Бедняжка Хлоя проводила много времени с дочерями Мэдисона незадолго до своей смерти. И, возможно, вы недостаточно правильно оцениваете их легкомыслие, фривольную косметику на их лицах, фасоны их платьев, направленные на то, чтобы привлечь внимание мужчин, их бесцельные визиты без сопровождения компаньонки… и все это при потворстве миссис Мэдисон. Но я уверен, что ваш отец знает об этом и не позволяет вам водить знакомство с такими людьми. Вы должны быть благодарны ему за то, что не лежите сейчас убитая на улице.
– Я знаю, они постоянно смеялись и хихикали, – медленно сказала Шарлотта. Она пыталась вспомнить сестер Мэдисон, увидеть в них зачатки греха, о котором говорил викарий. Ее память воспроизвела много всякой романтической чепухи – и ничего вредоносного. Пустое, бессмысленное, конечно, но ничего безнравственного, даже в зародыше. – Однако я не помню ничего зловредного в них.
– Не зловредного. – Викарий изобразил легкую покровительственную улыбку. – Грех – это не зло, мое дорогое дитя. Грех – это начало дороги к проклятию, к потаканию плотским желаниям, к прелюбодейству и к служению золотому тельцу! – Его голос крепчал, и Шарлотта инстинктивно поняла, что это начало проповеди. Она вся сжалась в отчаянии.
– Миссис Преббл, – она подалась вперед, притворившись, будто согласна, – пожалуйста, скажите мне, что вам хотелось бы, чтобы мы сделали. Что еще мы можем совершить, дабы содействовать облегчению жизни бедных? Я уверена, мама и сестры будут рады это знать.
Марта была немного напугана силой, вложенной в голос Шарлотты, но она также, казалось, была рада прекратить разговор о грехе.
– О, я уверена, любые одеяла, и особенно детская одежда. Вы знаете, у бедных всегда так много детей… Больше, чем у тех из нас, которые живут в более комфортных условиях.
– Естественно, – подал голос викарий, чье массивное лицо располагалось на широких плечах, как у гранитного монумента. – Потому что они не знают меры и рожают больше детей, чем могут содержать, из‑за чего и бедствуют. Они накладывают на нас обязанность заботиться об обеспечении их нужд. Я полагаю, все это происходит из‑за их терпеливости в несчастье, из‑за нашей христианской благотворительности и добродетели.
Шарлотта не стала отвечать на это. Она допила чай и встала:
– Спасибо за чай. Я согрелась и освежилась. Должна вернуться домой до вечера, пока не начало холодать. Я передам маме, что варежки вам понравились. Она будет очень рада, что мы можем сделать и другие вещи для бедных. Одежду для детишек, например… Я начну завтра. Мы все сделаем очень хорошо.
Миссис Преббл проводила ее до двери. В холле она взяла девушку за руку:
– Дорогая Шарлотта, не осуждайте моего мужа. Он желает нам блага и не хотел говорить так резко. Я уверена, что он так же, как и любой из нас, расстроен из‑за произошедшей трагедии.
– Конечно, я понимаю.
Шарлотта расслабилась, ничего, однако, не понимая. Она не могла хорошо думать о викарии, но ей было жаль Марту. Девушка не представляла себе, как можно жить с таким человеком. Хотя, возможно, он не сильно отличался от других мужчин, которые сурово осуждали сестер Мэдисон. По правде говоря, девицы были довольно скучными. Но не греховны… просто глупы.
Марта засмеялась:
– Вы очень добры, моя дорогая. Я знала, что вы поймете. – Стоя на крыльце, она наблюдала за тем, как Шарлотта уходит.

Два дня спустя они все сидели в одной из комнат и шили детскую одежду, которую заказала миссис Преббл. В это время Эдвард, как обычно, вернулся домой.
Они слышали, как закрылась входная дверь. Послышались неразборчивые голоса, когда Мэддок взял пальто и шляпу, но какое‑то время спустя в комнате у двери вместо Эдварда показался Мэддок.
– Мадам… – Он посмотрел на Кэролайн, его лицо горело.
– Да? – удивилась та, еще не предполагая ничего плохого. – В чем дело? Это был не мистер Эллисон?
– Да, мадам. Не будете ли вы так любезны выйти в холл?
Теперь Шарлотта, Эмили и Сара – все уставились на него. Кэролайн встала:
– Конечно.
Как только она вышла, девушки дружно переглянулись.
– Что случилось? – возбужденно спросила Эмили. – Думаете, папа пришел с кем‑то? Кто бы это мог быть?.. Возможно, богатый мужчина из города?
– Тогда почему он не входит? – спросила Шарлотта.
Сара нахмурилась и смотрела на потолок в раздражении:
– Ну, Шарлотта, он хочет вначале посоветоваться с мамой, представить его… Может быть, он считает, что мы не должны встречаться с ним. А может быть, это кто‑то в беде… кто‑то, кому нужна помощь.
– Как скучно, – вздохнула Эмили. – Ты думаешь, это какой‑нибудь нищий, в стесненных обстоятельствах?
– Я не знаю. Папа, может быть, оставит Мэддока позаботиться о нем, но, естественно, он должен сказать маме об этом.
Эмили встала и пошла к двери.
– Эмили! Ты не должна подслушивать.
Та прижала палец к губам, засмеялась и спросила:
– А ты не хочешь узнать?
Шарлотта вскочила на ноги, подошла к Эмили и прижалась к ней.
– Конечно же, хочу. Открой немножко дверь. Маленькую щелочку.
Эмили уже сделала это. Они сгрудились около щелки, и через мгновение Шарлотта почувствовала прямо за собой теплое дыхание Сары; ее вечернее платье из тафты чуть шуршало.
– Эдвард, ты должен уничтожить газеты, – говорит Кэролайн. – Скажешь, что потерял их.
– Мы не знаем, будет ли это в газетах.
– Конечно, будет! – Кэролайн была сердитой и расстроенной. Ее голос дрожал. – И ты знаешь, что…
Шарлотта затаила дыхание. Мама готова предать ее.
– …что газета может быть оставлена там, где одна из девочек может увидеть ее, – продолжала Кэролайн. – И слугам я тоже не позволю ее читать. Бедная миссис Данфи иногда пользуется газетой, чтобы завернуть кухонные остатки, а Лили употребляет их для чистки.
– Да, – согласился Эдвард. – Да, моя дорогая, ты права. Я прочитаю газету и уничтожу ее перед тем, как вернусь домой. Было бы еще хорошо, если бы мы могли сделать так, чтобы мама не услышала об этом. Это предохранит ее от ненужных переживаний.
Кэролайн согласилась, хотя и без уверенности, что это выполнимо.
Шарлотта тихо засмеялась, уткнувшись лицом в спину Эмили. Лично она была уверена, что бабушка была упрямее, чем турецкие солдаты в Крыму, о которых та всегда упоминала. Очевидно, Кэролайн думала так же. Но что же все‑таки случилось? От любопытства Шарлотта вся кипела.
– Была ли бедная девушка… – Кэролайн сглотнула комок в горле. Они слышали это, даже стоя за дверью. – …Задушена, как Хлоя Абернази?
– Едва ли как Хлоя Абернази, – поправил Эдвард, но его голос тоже дрожал, как будто бы реальность только что застала его врасплох. – Хлоя была респектабельной девушкой. Эта же служанка Хилтонов… ну… кажется, не принято говорить плохо о мертвых, особенно убитых таким ужасным способом, но она была особой сомнительной репутации. Для приличной девушки она имела слишком много ухажеров. Я смею сказать, что именно это и привело ее к такой ужасной смерти.
– Эдвард, ты говорил, что ее нашли на улице?
– Да, на Кейтер‑стрит, меньше чем за полмили от дома викария.
– Разве Хилтоны живут не на улице Расмор? Которая начинается от Кейтер‑стрит в ее дальнем конце? Я полагаю, она вышла встретить кого‑то, и это… это случилось.
– Тише, моя дорогая. Это ужасно, грязно… Давай больше не будем говорить об этом. Нам лучше пойти в комнату, а то дети начнут удивляться, почему нас нет. Я надеюсь, соседи не станут обсуждать это событие. Полагаю также, у Доминика будет достаточно здравого смысла промолчать… по крайней мере, о самых грязных, зверских сторонах преступления.
– Ты ведь случайно узнал об этом – только потому, что находился на Кейтер‑стрит в то же время, когда там работали полицейские. Иначе в темноте ты бы ничего не увидел.
– Я должен предупредить его, чтобы он не болтал. Мы же не хотим, чтобы девочки расстроились. И служанки тоже. Но я хотел бы переговорить с Мэддоком. Пусть он проследит, чтобы ни Дора, ни Лили не ходили одни, пока этот бандит не будет пойман. – Раздался звук шагов – папа пошел к двери в комнату.
Шарлотта почувствовала, как локоть Эмили вонзился ей под ребра, и девушки бросились на свои места. Они сидели довольно неловко, с плохо расправленными юбками, когда дверь открылась.
Лицо Эдварда было бледным, но он был абсолютно собран.
– Добрый вечер, мои дорогие. Надеюсь, вы хорошо провели день?
– Да, спасибо, папа, – сказала Шарлотта с придыханием. – Вполне хорошо. Спасибо.
Но ее мысли были далеко от этой комнаты. Они метались по темной улице, в каком‑то невообразимом кошмаре мрачных фигур, внезапной боли, задыхающихся звуков… и смерти.

Глава 2

Эмили была взволнована. Был один из тех дней, которые она любила даже больше, чем день, следующий за ним. Сегодня – день мечтаний, день подготовки, день последнего стежка, тщательной подборки нижнего белья, мытья головы и причесывания, щипцов для завивки волос, и затем, в самую последнюю минуту, множества деликатных прикосновений к лицу.
Сегодня вечером они идут на бал в доме полковника Деккера, его жены и, что более интересно, его сына и дочери. Эмили видела их только дважды, но слышала от Люси Сандельсон любопытные истории об их роскошном стиле жизни, их элегантности, их нарядах по последней моде. Особенно опьяняюще действует на сознание их круг знакомств – сплошь богатые и благородные. Этот бал обещал им, при определенном везении, удаче и умении вести себя, открытие бесчисленных дверей в мир, о котором они до сих пор могли только мечтать.
Сара собиралась пойти в голубом – мягкий бледно‑голубой цвет прекрасно ей шел. Он оттенял кожу, подчеркивая ее нежность и высвечивая голубые глаза девушки. Этот цвет очень хорошо подошел бы также и Эмили, дополняя теплые тона ее щек, подчеркивая цвет ее глаз и темный цвет волос. Но, конечно, это не украсило бы ни одну из них, если бы они носили платья одного и того же цвета. Они выглядели бы смешно. Саре, естественно, принадлежало право первого выбора.
Шарлотта выбрала роскошный вишнево‑розовый цвет, который также очень хорошо пошел бы и Эмили. Но, если честно, эти тона более подходили Шарлотте с ее каштановыми волосами и кожей цвета меда. Никто не назвал бы ее глаза голубыми, они были серыми при любом освещении.
Для Эмили оставались только желтые и зеленые цвета. В желтом она всегда выглядела усталой. Кстати, Сара в желтом тоже выглядела ужасно. Только Шарлотту красил желтый цвет. Так что, мрачно посмеявшись над этой ситуацией, Эмили остановилась на зеленом, очень легком, светлее, чем зеленые яблоки. Теперь, держа платье перед собой, она должна была признать, что этот вариант оказался весьма удачным. Платье действительно великолепно подходило ей. Эмили выглядела в нем утонченной и по‑весеннему юной, подобно некоему дикому цветку, распустившемуся на пустыре. Она смотрелась совершенно естественно, без всяких ухищрений. Если, одетая в это платье, она не вызовет восхищения и не привлечет внимания кого‑либо из друзей семьи Деккеров, она не заслуживает успеха.
Сара была замужем и поэтому не являлась ее конкуренткой. Сестры Мэдисон были непривлекательно смуглыми, и, если честно, обе довольно‑таки раздались в талии. Может, они переедают?.. Люси достаточно красива, но неуклюжа. И еще Эмили знала, что Шарлотта будет вне конкурса, потому что всегда портила прекрасное впечатление, производимое ею на окружающих, – стоило лишь ей открыть рот. Почему Шарлотта всегда должна говорить то, что думает, вместо того, чтобы – она была достаточно умна и знала это – говорить то, чего люди от нее ожидают?
Это зеленое платье действительно было великолепным. Эмили должна иметь другой наряд тех же оттенков для дневного времени… Где пропадает Лили? Она должна принести щипцы для завивки!
Эмили подошла к двери.
– Лили?
– Иду, мисс Эмили. Одну минуточку, я сейчас приду!
– Что ты делаешь?
– Последние стежки на платьях мисс Шарлотты и мисс Эмили.
– Щипцы остынут! – Действительно, порой Лили бывает такой глупой! Она хоть иногда думает?
– Они еще слишком горячие, мисс Эмили. Я уже иду.
На этот раз Лили выполнила свое обещание, и через полчаса Эмили была полностью довольна собой. Девушка медленно крутилась перед зеркалом. Отражение было великолепным; она ничего не могла придумать, что бы добавить или изменить. Лучшее отображение, которое Эмили могла представить, – юная, но не совсем наивная, неземная, но вполне достижимая.
Кэролайн вошла в комнату и стояла сзади.
– Эмили, ты крутишься перед зеркалом слишком долго. За это время можно запомнить каждую складку на платье. – Ее отражение в зеркале улыбнулось, встретившись со взглядом Эмили. – Радость моя, тщеславие – не самое привлекательное качество женщины. Даже если ты красавица – а ты достаточно хороша, но не красавица, – будет правильно, если ты притворишься, что тебе это безразлично.
Эмили подавила смех. Она была слишком возбуждена, чтобы обижаться.
– Но мне не хочется, чтобы все вокруг были безразличны к моей красоте… Ты готова, мама?
– Думаешь, я что‑то должна сделать еще? – Кэролайн усмехнулась.
Эмили покрутилась вокруг, взмахнув юбкой. Затем она оглядела мать критическим взглядом. На любой другой коричнево‑золотое платье выглядело бы мрачно, но с прекрасной кожей Кэролайн и ее волосами цвета красного дерева оно смотрелось великолепно. Эмили ничего не оставалось, кроме как одобрить ее наряд.
– Спасибо, – сказала Кэролайн с некоторой горечью в голосе. – Ты готова спуститься вниз? Все, кроме тебя, уже готовы ехать.
Эмили стала осторожно спускаться по лестнице, поддерживая платье. В экипаже она оказалась первой.
Всю дорогу девушка молчала. В ее голове мелькали – все быстрее и быстрее – образы красивых мужчин, разнообразные лица, еще не знакомые, неясные; все взоры были обращены на нее, на то, как она танцевала; музыка звенела в ее ушах, теле и ногах, а она порхала, едва касаясь поверхности. Эмили вообразила себе следующий день. Поклонники толпятся у ее дверей, приходит много писем, затем начинается борьба за ее внимание… Жалко, что с некоторых пор джентльмены не устраивают дуэлей. Конечно, все это должно быть на современном уровне. Может быть, один из них будет носить титул… Выйдет ли она за него замуж? Станет титулованной особой – леди Такая‑то? Сначала будет долгое страстное ухаживание. Его семья подберет для него кого‑то еще, кого‑то из его социального круга, наследницу, но он будет готов рискнуть всем ради Эмили… Сладость мечты!..
Все оказалось гораздо более буднично, когда они прибыли на место. Но Эмили осознавала разницу между мечтой и реальностью.
Они рассчитали отлично – наверняка время приезда планировала мама. Бал был уже в разгаре. Они услышали музыку, как только поднялись на лестницу перед парадным входом. У Эмили перехватило дыхание, от возбуждения она тяжело задышала. Более пятидесяти человек плавно и беспорядочно кружились, как цветы на ветру; краски женских нарядов смешивались друг с другом, перемежаясь черным строгим цветом костюмов мужчин. Музыка напоминала лето, вино и смех.
О них объявили. Папа и мама медленно пошли вниз по ступеням, за ними Доминик и Сара, затем Шарлотта. Эмили колебалась, набираясь смелости. Неужели все эти глаза смотрят на нее? О да, пожалуйста, пусть будет так, чтобы они смотрели на нее! Она деликатно приподняла юбку всего на дюйм или два и начала спуск по лестнице. Это был момент чрезвычайно новый для нее, вкусный, напоминающий первые ягоды клубники в году, одновременно сладкие и кисловатые, определяющий новый этап в жизни.
Ее формально представили молодому человеку, но большая часть этого представления прошла мимо Эмили. Она только узнала, что он сын семьи. Для нее это стало горьким разочарованием. Реальность разбила остатки мечты. Он был краснолицый, с маленьким носом и определенно слишком тучный для своего возраста.
Эмили сделала реверанс, как диктовали приличия, и, когда он пригласил ее на танец, приняла приглашение. Никакие правила хорошего тона не указывали, как вести себя иначе, и она послушно подчинилась правилам. Он танцевал плохо.
После танца Эмили присоединилась к группе молодых девушек, большинство из которых она знала раньше – по крайней мере, изредка встречала. Разговор едва теплился и был чрезвычайно глупым, потому что все мысли девушек были направлены на мужчин, которые либо кучковались в дальнем конце зала, либо танцевали с другими. Те редкие реплики, которые произносились, не были услышаны ни теми, кто их произносил, ни теми, кому они были адресованы.
Эмили видела Доминика и Сару рядом друг с другом и маму, танцующую с полковником Деккером. Шарлотта разговаривала, пытаясь заинтересовать молодого человека, который выглядел элегантно и несколько утомленно.
Прошло с полчаса, отыграли несколько танцев, когда молодой Деккер подошел к Эмили. Он привел с собой самого красивого молодого человека из всех, кого она когда‑либо видела. Тот был не выше среднего роста, курчавые темные волосы обрамляли его лицо, цвет которого был превосходен. Черты обыкновенные, ничем не выдающиеся, глаза большие; однако сильнее всего поразило Эмили другое – он излучал уверенность, что было необыкновенно красиво само по себе.
– Мисс Эмили Эллисон, – молодой Деккер слегка поклонился, – могу я представить вам лорда Джорджа Эшворда?
Эмили протянула руку и присела в реверансе, опустила вниз глазки, чтобы скрыть подбирающуюся к ее щекам краску возбуждения. Она должна вести себя так, словно встречает лордов каждый день и это совершенно ее не волнует.
Он говорил с ней. Эмили едва слышала слова, но отвечала на вопросы с изяществом.
Разговор шел формально, немного неестественно, но это вряд ли имело какое‑то значение. Деккер был ослом – достаточно было толики ее внимания, чтобы поддерживать разговор с ним, – но Эшворд был совершенно другим. Эмили чувствовала, как он разглядывал ее, и это было одновременно опасно и волнительно. Он был мужчиной, который мог добиться всего, чего хотел. И он достигал этого своей утонченностью, поскольку в нем не было ни особого нахальства, ни особой скромности. У Эмили побежали мурашки по телу, когда она почувствовала, что стала объектом его интереса.
В течение следующего часа она танцевала с ним дважды. Джордж не был настойчив. Двух раз было достаточно. Большее привлекло бы внимание, может быть, папино, что могло все испортить.
Эмили видела папу в другом конце комнаты, танцующего с Сарой, и маму, которая пыталась не выказывать открытого восхищения полковником Деккером и в то же время стараясь не обидеть его или не создать ситуацию, которая вызвала бы ревность других. В иное время Эмили с удовольствием взяла бы несколько уроков, наблюдая за мамой. Но в данный момент у нее было свое дело, которое требовало от нее хитрости и ума.
Она болтала с одной из сестер Мэдисон, и в то же время ее постоянно беспокоил взгляд лорда Эшворда, устремленный на нее с другого конца зала. Нужно стоять прямо. Отклонение назад было особенно неприличным, делало безобразной линию груди и не украшало подбородок. Нужно улыбаться, но улыбка не должна быть бессмысленной. Жесты должны быть красивыми. Она никогда не забудет, как некрасивые руки другой сестры Мэдисон, в общем‑то очаровательной женщины, неудачно продемонстрированные, лишили ее весьма многообещающего поклонника. Жестикуляция – это то, в чем не преуспела Сара. А вот Шарлотта, как ни странно, умела показать руки. Она была несдержанна на язык, но у нее были прелестные ручки. Теперь она танцевала с Домиником, ее головка откинулась вверх, глаза сияли. На самом деле Эмили иногда сомневалась, был ли у Шарлотты врожденный здравый смысл. Ну зачем ей Доминик? У него нет влиятельных друзей и, конечно, никаких связей. Действительно, устроился он великолепно, но это обстоятельство не имело никакого отношения к Шарлотте. Только дурак идет по дороге, которая ведет в никуда. Да, некоторых людей невозможно понять!
До полуночи Эмили танцевала с Джорджем Эшвордом еще два раза, но они не обсуждали дальнейшие встречи или его визиты к ней. Девушка уже начала беспокоиться, что не преуспела, как ей казалось вначале. Папа скоро решит, что пора идти домой. Она должна что‑то предпринять в оставшиеся несколько минут – или шанс будет упущен, а это будет ужасно. Эмили не могла так быстро потерять первого лорда, с которым разговаривала так раскованно и свободно, самого красивого из всех мужчин и, что ей особенно нравилось, такого умного и уверенного.
Эмили прекратила разговор с Люси Сандельсон, извинилась, сославшись на то, что здесь слишком жарко, и направилась в оранжерею. Там наверняка холодно, но на какие только неудобства не пойдешь ради достижения поставленной цели.
Она ждала там пять минут, которые показались ей вечностью, когда наконец‑то послышался звук шагов. Эмили не обернулась, притворившись, будто увлечена рассматриванием азалий.
– Я надеюсь, вы не замерзнете здесь окончательно и сумеете вернуться в зал раньше, чем я уйду.
Эмили почувствовала, как кровь прихлынула к лицу. Это был Эшворд.
– Конечно, – сказала она спокойно, насколько могла. – Я не знала, что вы видели, как я уходила. Я не хотела, чтобы это было очевидным. – Какая ложь. Если бы она не знала, что он наблюдает за ней, она бы вернулась и затем вышла бы опять. – В комнате стало жарко и немного душно. Столько людей…
– Вы не любите общество? Я так разочарован. – Он сказал именно это. – Я надеялся, что смогу пригласить вас и, может быть, мисс Деккер, сопровождать меня и одного‑двух моих друзей на скачки через неделю. Там будет много народу – весь светский Лондон. Вы станете украшением общества, особенно если наденете платье такого же прекрасного цвета, какое на вас сейчас. Оно напоминает мне о юности и весне.
Эмили задохнулась от волнения, настолько, что не могла говорить. Скачки! С лордом Эшвордом! Весь светский Лондон!.. Мечты мелькали в ее глазах в таком изобилии, что она не могла отделить их друг от друга. Может быть, даже принц Уэльский будет там. Он любит скачки. Она купит другое платье зеленого цвета, платье для скачек, такое шикарное, что все головы будут повернуты в ее сторону.
– Вы молчите, мисс Эллисон, – сказал Джордж, стоя за ее спиной. – Я буду ужасно разочарован, если вы не пойдете. Вы здесь самое очаровательное создание. И я обещаю, что толпа на скачках не будет такой плотной, как в этом зале. Все будет происходить на открытом воздухе, и если нам повезет, то будет солнечный день. Пожалуйста, скажите, что вы придете.
– Спасибо, лорд Эшворд. – Она должна сохранять голос спокойным, как будто ее часто приглашали на скачки лорды, и это не являлось причиной для ажитации. – Я буду очень рада пойти. Не сомневаюсь, это будет прекрасное событие, и мисс Деккер – очень приятная компания. Я так понимаю, она уже согласилась?
– Естественно. В противном случае я не был бы так настойчив, приглашая вас. – Это была ложь, но ей не нужно об этом знать.
Когда папа пришел сказать ей, что время возвращаться домой, Эмили послушно пошла за ним, улыбаясь. Голова кружилась от счастья.

Для скачек выдался прелестный денек – один из тех прохладных ослепительных солнечных дней поздней весны, когда кажется, что даже воздух сверкает. Эмили уговорила папу купить ей еще одно новое платье зеленого цвета. Самым решительным аргументом в уговорах было то, что наряд поможет ей успешно привлечь будущего мужа, – беспроигрышное оружие в разговорах с папой. Три дочери – серьезное испытание для любого состоятельного мужчины со связями, если он желает видеть их успешно выданными замуж. Сара уже устроена – если и не блестяще, то, по крайней мере, приемлемо. Доминик был представительным мужчиной с достаточными средствами. Он необычайно красив, обладает легким характером и хорошими привычками.
Шарлотта, конечно, абсолютно отличается от сестер. Эмили не могла представить себе ее удачно устроенной. По своей природе она была очень неуживчивой – мужчины не любят женщин, всегда готовых к спору, – и слишком непрактичной в своих желаниях. Шарлотта ценила в мужчине самые странные и абсолютно не пригодные для будущей жизни качества. Эмили пыталась разговаривать с ней на эту тему, указывая, что финансовые средства и социальный статус вместе с приемлемой внешностью и характером, к тому же еще и с хорошими манерами – то, к чему стоит стремиться, хотя, конечно, далеко не все девушки могли этого добиться. Но Шарлотта игнорировала эти рассуждения и не рассматривала их серьезно.
Однако сегодня все это не имело значения. Эмили была на скачках с лордом Джорджем Эшвордом, мисс Деккер и молодым человеком, которого она почти не замечала. Он определенно представлял гораздо меньше интереса, чем Эшворд, и поэтому в данный момент не принимался во внимание.
Первый заезд уже закончился, и Джордж выиграл довольно приличную сумму. Он сообщил, что знает хозяина лошади, и это придало их поездке еще большее значение. Эмили прогуливалась вдоль беговой дорожки с зонтиком от солнца в руке, наслаждаясь чувством своего превосходства. Она шла под руку с аристократом, к тому же необыкновенно красивым, выглядела модно и очень привлекательно, и знала это. Чего еще можно желать? Она входила в элиту!
Второй заезд был малоинтересен, но третий стал большим событием на ипподроме. В толпе, словно в развороченном улье пчел, воцарилось возбуждение. Люди стали хаотично двигаться, с яростью толкая друг друга локтями и пытаясь пробраться к букмекеру, который выкрикивал ожидаемые шансы каждой лошади, поднимая ставки. Мужчины в элегантных и щегольских костюмах громко хохотали, передавая горсти денег из рук в руки.
Вдруг, пока Эшворд обсуждал с кем‑то лошадиные ноги, качество сердца, умение жокея и другие вещи, в которых она совершенно ничего не понимала, Эмили стала свидетельницей инцидента, приковавшего ее внимание. Дородный джентльмен громко радовался своему везению, размахивая крупной купюрой в руке. Он сделал шаг или два в направлении болезненного вида господина в темном костюме, мрачного, как будто из похоронного бюро.
– Проиграл, старина? – спросил толстяк весело. – Никогда не унывай. Удача придет к тебе! Нельзя же проигрывать все время. Продолжай ставить. Это я тебе говорю. – И он опять громко захохотал.
Худой мужчина смотрел на него с вежливым унынием.
– Простите, сэр, вы со мной разговариваете? – Он говорил очень тихо. Если бы Эмили стояла не так близко к ним, она бы не расслышала слов.
– Вы выглядите, словно вас посетила неудача, – продолжал толстяк сочувственным тоном. – Это бывает даже с лучшими из нас. Попытайтесь снова, я советую.
– Конечно, сэр. Но я уверяю вас, что не проигрывал.
– А, – толстяк оскалился и подмигнул. – Не хотите признаться в этом, да?
– Я уверяю вас, сэр…
Толстяк засмеялся и похлопал собеседника по руке. В этот момент какой‑то прохожий поскользнулся и начал падать в сторону, толкнув толстяка. Тот в свою очередь упал вперед почти в руки угрюмого мужчины в похоронной одежде. Последний вытянул вперед обе руки, чтобы удержать тяжеленного собеседника или отодвинуть его от себя. Участники инцидента начали извиняться и отряхивать одежду.
Поскользнувшийся гражданин пробормотал что‑то, увидел в отдалении знакомого и, продолжая говорить, ушел. Тут откуда‑то материализовалась молодая женщина, подошла к худощавому мужчине и попросила его немедленно пройти с ней, чтобы быть свидетелем ее большого выигрыша. Тут же двое других парней, обсуждающих заслуги или недостатки какой‑то лошади, встали на их место.
Толстяк отряхнулся и тяжело вздохнул. Затем он неожиданно перестал перебирать руками и сунул их в карманы своего пиджака. И вытащил их пустыми.
– Часы! – Он застонал, как от сильной боли. – Деньги, где деньги? Печатки! У меня было три печатки на браслете от часов… Где они? Меня ограбили!
Эмили дернула Эшворда за рукав.
– Джордж! – настойчиво сказала она. – Я только что видела, как ограбили человека. У него забрали часы и печатки!
Эшворд обернулся. Легкая снисходительная улыбка была на его лице.
– Моя милая Эмили, на скачках это обычное явление.
– Но я видела это! Все было проделано очень умно. Этот мужчина толкнул его сзади и повалил на другого, тот обхватил его руками и, как фокусник, обчистил его карманы! Вы ничего не собираетесь делать?
– Что вы предлагаете? – Его брови поползли вверх. – Человек, который взял вещи, будет безосновательно обвинен, вещи уже переданы кому‑то, кого ни вы, ни жертва не видели…
– Но все это произошло только минуту назад! – запротестовала она.
– И где же вор?
Эмили посмотрела вокруг. Не было никого из тех, кого она видела раньше, за исключением жертвы и двух беседующих граждан. Она беспомощно посмотрела на Джорджа:
– Я его не вижу.
Тот широко улыбнулся:
– Конечно, нет, и даже если бы вы попыталась преследовать его, то на вашем пути стояли бы специально поставленные люди, которые блокировали бы дорогу. Вот так они работают. Это искусство, так же как искусством являются способы избегать карманников. Не думайте об этом. Просто не носите денег в карманах юбки. Эти типы чрезвычайно легко грабят и женщин тоже.
Эмили внимательно посмотрела на него. Теперь он заговорил серьезно:
– Не могли бы вы сделать небольшую ставку на лошадь Чарли? Могу уверить вас, что она займет по крайней мере третье место.
Эмили согласилась. Делать ставки очень волнительно, это пробуждает азарт, а так как деньги не ее, то она не могла ничего проиграть, а возможно, даже получилось бы что‑то выиграть. Но много важнее финансовой стороны процесса понимание, что она является частью этого нового блестящего мира, о котором мечтала с тех пор, как стала взрослеть.
Модные леди смеялись и шуршали юбками, прохаживаясь под руку с элегантными мужчинами, с титулованными денежными джентльменами, которые делали ставки на лошадей, на выпадающие карты или на падение игральной кости, с джентльменами, которые брали жизнь за глотку и выигрывали или проигрывали целые состояния за один день. Эмили слушала их разговоры, которые магическим образом становились воображаемыми картинами, несколько расплывчатыми, конечно, потому что она никогда не была в игральных домах, не видела собачьих или петушиных боев. Она никогда не видела мужских клубов и, уж если на то пошло, никогда не видела мужчину, более чем слегка навеселе.
Но в такой жизни таилась опасность, и эта опасность, риск были сутью судьбы. Эмили молода и красива, достаточно умна, и, самое главное, она верила, что обладает стилем – тем качеством, которое отделяет победителей от побежденных. И если ей суждено выиграть что‑то, шансом нужно пользоваться сейчас.

Эмили преуспела во всем, о чем только мечтала. Десять дней спустя она была приглашена посетить теннисный пикник, который очень развлек ее. Конечно, она не играла в теннис, но цель пикника была чисто светской, а в этом плане она многого добилась, включая приглашение для верховой езды в парке через несколько дней. Придется где‑то достать лошадь и костюм для верховой езды, но эта проблема легко разрешилась. Эшворд договорился насчет лошади для нее, а она могла легко одолжить костюм у своей тети Сюзанны. У них почти один размер, а то, что Сюзанна приблизительно на два дюйма выше, легко могло быть устранено подворачиванием юбки в области талии. Никто и не заметит.
Прогулка состоялась первого июля. День был ветреный и прохладный, но ясный; ослепительно сияли облака, вымытые дождем улицы блестели на солнце. Эмили присоединилась к мисс Деккер, которую она с каждым разом недолюбливала все сильнее, хотя великолепно скрывала это, к лорду Эшворду и мистеру Ламблингу, который был другом семьи Эшвордов и явно был увлечен мисс Деккер. Бог только знает почему!
Они ехали под зелеными деревьями Гайд‑парка все вместе по главной прогулочной гравийной дорожке Роттен Роу. Эмили чувствовала себя слегка напряженно в дамском седле. Она была не очень опытной наездницей, но тем не менее неплохо держала равновесие и даже изобразила некоторое щегольство, когда направила свою лошадь осторожно пробираться через группу детей, торжественно восседающих на жирных пони. Она выглядела очень хорошо; от группки мужчин, стоящих неподалеку, донеслись одобрительные восклицания. Костюм для верховой езды был немного тесен, плотно облегал фигуру Эмили и тем самым еще больше украшал ее. Шляпка для верховой езды, очень похожая на мужской цилиндр, была кокетливо сдвинута набок поверх блестящих волос. Темный цвет шляпки и белые кружевные воланы блузки превосходно оттеняли нежную кожу.
Спутники догнали Эмили и теперь двигались рядом. Они почти не разговаривали, перекидываясь лишь случайными репликами, пока не поравнялись с самой элегантной женщиной, какую Эмили когда‑либо видела. У нее были прекрасные серебристые волосы и красивое лицо, фигура затянута в костюм темно‑зеленого цвета изумительного покроя, с бархатным воротником. Лошадь ее выглядела очень резвой. Эмили даже застыла от восхищения. Когда‑нибудь она также профланирует по Ледис‑майл, самой элегантной дорожке Гайд‑парка, с таким же уверенным видом превосходства над всеми окружающими.
Женщина широко улыбнулась, когда они поравнялись с ней, чуть поправила шляпку, дотронувшись до нее одним пальчиком, слегка изменив угол наклона и сделав ее более завлекательной. Смотрела она в это время на Эшворда.
– Доброе утро, милорд, – сказала она с некоторой насмешкой.
Эшворд смотрел как бы сквозь нее долгим задумчивым взглядом, затем, повернувшись в седле к Эмили, заговорил с ней:
– Вы говорили мне, мисс Эллисон, о визите вашей тетушки в Йоркшир. Из вашего рассказа я понял, что это одна из самых приятных частей страны. Вы часто бываете там?
Все это выглядело поразительно грубо. Четверть часа тому назад Эмили лишь упомянула Йоркшир, и встреченная женщина не могла знать об этом разговоре. Эмили была слишком ошарашена, чтобы говорить.
– …хотя я удивлен, что она находит столь раннюю весну приятным временем года в таком северном месте, – продолжал он, все еще глядя на Эмили и отвернувшись от незнакомки.
Эмили смотрела на нее. Лицо женщины немного скривилось в гримасе. Затем незнакомка хлестнула лошадь кнутом и уехала.
– Она говорила с вами… – осмелилась сказать Эмили.
– Дорогая Эмили… – Рот Эшворда слегка брезгливо перекосился. – Джентльмен не отвечает каждой проститутке, которая назойливо домогается его, – заявил он со снисходительной усмешкой. – Особенно в таком публичном месте, как это. И, конечно, не в то время, когда ему случается быть в компании с леди.
– Проститутка? – Эмили начала заикаться. – Но она была… она была одета… я имею в виду…
– Разные бывают проститутки, так же как и все на свете – разное. Чем они дороже, тем благороднее выглядят и тем меньше похожи на проституток. Вот так! Вы должны научиться не быть такой наивной.
Эмили попыталась осмыслить сказанное, но воздержалась от того, чтобы спросить его, откуда он понял, какова профессия женщины. Очевидно, она сейчас входит в огромный мир, о котором ей еще предстоит узнать. Конечно, если только она успешно приспособится к этому миру и достигнет той цели, к которой стремится.
– Может быть, вы будете моим учителем? – спросила Эмили с улыбкой, которой попыталась скрыть свое замешательство. Пусть Джордж думает все, что пожелает. – Это область, с которой я абсолютно незнакома.
Джордж долго смотрел на нее, затем широко улыбнулся. У него были очень красивые зубы. Именно в этот момент Эмили решила, что она приложит все усилия, чтобы стать леди Эшворд… независимо от любых препятствий. Они, безусловно, будут на ее пути, но она встретит их достойно.
– Я не уверен, Эмили, достаточно ли вы созрели для этого. – Он все еще смотрел на нее.
Девушка сделала невинное лицо и встретила его взгляд самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна. Сначала она подумала, не пригласить ли его в гости, чтобы он познакомился с ее семьей и узнал ее поближе, но потом решила не делать этого. Подобное выглядело бы слишком прямолинейно, к тому же Эмили была уверена, что он и сам намеревается так поступить в любом случае.
Действительно, в середине июня Джордж Эшворд нанес визит в дом Эллисонов. Естественно, визит был тщательно запланирован. Даже Кэролайн безуспешно пыталась скрыть возбуждение. Без четверти четыре они все собрались в дальней комнате. Блестело солнце, отражаясь от пола, за окном были видны первые цветущие розы. Лорд Эшворд и мистер и мисс Деккер ожидались с минуты на минуту. Сара сидела за пианино, играя что‑то неописуемое. Эмили достаточно практиковалась в игре, чтобы понимать, что та играла плохо. Внутри Эмили все пело в предвкушении встречи. Кэролайн ожидала гостей в лучшем кресле, готовая разливать чай по чашкам, хотя он был еще не сервирован. Только Шарлотта выглядела совершенно спокойной. Она не владела свойством предчувствия важности надвигающегося события.
Эмили была очень собранной. Она уже сделала все, что могла, чтобы быть полностью подготовленной. Осталось только естественно разыгрывать каждую фразу, каждый жест, каждый взгляд.
Гости пришли точно вовремя. Их провели в холл, где они были представлены хозяевам. Затем расселись и начали обычный, ничего не значащий разговор. Джордж Эшворд выглядел совершенно непринужденным.
Возбужденная, раскрасневшаяся Дора внесла чайный поднос со сделанными миссис Данфи элегантными небольшими сэндвичами, крошечными пирожными и другими маленькими закусочками того же рода. Все это сервировалось с особой тщательностью.
– Эмили рассказывала нам о скачках, – сказала Кэролайн, предлагая сэндвичи Эшворду. – Звучит очень привлекательно. Сама я была на них только два раза. И оба раза это было давно, в Йоркшире. Я слышала, скачки в Лондоне самые модные. Расскажите нам о них побольше. Вы часто их посещаете?
Эмили надеялась, что Джордж будет благоразумен в своем рассказе, потому что она поведала матери о скачках очень мало, и даже это немногое было искажено: сильный акцент на модах и почти ничего о ставках, букмекерах, карманных ворах, подвыпивших мужчинах и тех женщинах, которые, как теперь она понимала, были той же профессии, что и элегантная леди в прекрасном костюме для верховой езды, встреченная ими на Роттен Роу. Ну, пожалуйста, ради бога, Джордж, имей чувство меры и выбирай слова ответственно…
Джордж улыбался.
– Я полагаю, миссис Эллисон, что на большинство скачек лучше совсем не ходить, а остальные можно посещать не более чем два‑три раза в месяц. Это не тот вид развлечений, который мне нравится, и, конечно, это не место для леди.
– Леди не посещают их совсем? – полюбопытствовала Сара. – Вы имеете в виду, что они только для мужчин?
– Совсем нет, миссис Кордэ. Я использовал слово «леди» для того, чтобы отличить их от других особей женского рода, которые посещают скачки по их собственным причинам.
Сара открыла рот, на ее лице отразился интерес, но затем она вспомнила о приличиях и закрыла его. Эмили поймала взгляд Шарлотты, выражающий удивление. Они обе знали, что Сара пунктуально придерживается светского этикета. Шарлотта высказалась за нее.
– Вы имеете в виду недобродетельных женщин? – напрямую спросила она. – Дамы полусвета – кажется, так их называют?
Улыбка на лице Джорджа стала еще шире.
– Конечно, так их тоже называют, наравне с множеством других именований, – согласился он. – Там собираются постоянные посетители скачек, те, которые ходят вместе с ними, их приятельницы… Торговцы лошадьми, игроки, а также, извините, воры.
Кэролайн нахмурилась:
– Дорогой мой, скачки не выглядят так привлекательно, как я себе представляла.
– Скачки так же разнообразны, как и люди, миссис Эллисон, – сказал Джордж, потянувшись еще за одним сэндвичем. – Я просто объяснил, почему не посещаю некоторые из них.
Кэролайн расслабилась.
– Конечно. Я беспокоюсь за Эмили. Кажется, в этом нет необходимости. Я надеюсь, вы понимаете?
– Вам едва ли станет легче, но могу уверить вас, что я не пригласил бы Эмили куда бы то ни было, где я не был бы счастлив видеть мою сестру.
– Я не знала, что у вас есть сестра. – Кэролайн неожиданно проявила интерес. Также, судя по их лицам, заинтересовались и Деккеры.
– Леди Карсон, – просто ответил Джордж.
– Мы были бы очень рады увидеть ее. Вы должны прийти с ней навестить нас, – быстро сказал мистер Деккер.
– К сожалению, она живет в Кумберленде. – Джордж явно хотел прекратить разговоры о сестре. – Она очень редко бывает в Лондоне.
– Карсон? – Деккер не хотел прекращать разговор на эту тему. – Мне кажется, я не знаю его.
– Вы знаете Кумберленд, мистер Деккер? – спросила Эмили. Ей не нравился этот тип, и она негодовала по поводу его любопытства.
Деккер выглядел несколько удивленным.
– Нет, мисс Эллисон. Это приятное место?
Эмили повернулась к Джорджу, вопросительно подняв брови.
– Очень красивое место, немного провинциальное, – ответил тот. – В нем отсутствуют прелести цивилизации.
– Нет газовых фонарей? – спросила Шарлотта. – Уверена, что там есть горячая вода и камины.
– Конечно, мисс Эллисон. Я лишь имел в виду мужские клубы, импортные вина, хороших портных, театры… В общем, ничего, кроме сельской жизни. Короче говоря, я имел в виду общество.
– Это, должно быть, больше всего огорчает вашу сестру, – заметила мисс Деккер без особого энтузиазма. – Я должна постараться выйти замуж так, чтобы мне не выпала судьба жить в Кумберленде.
– Тогда, если некий сельский джентльмен сделает вам предложение, вы будете вынуждены отказать ему, – с ехидцей сказала Шарлотта. Эмили скрыла улыбку. Очевидно, Шарлотте не нравилась мисс Деккер даже больше, чем ей. Но, пожалуйста, боже, пусть она не рубит сплеча! – Будем надеяться, что вам сделает предложение человек, который вам понравится, – закончила Шарлотта.
Мисс Деккер от досады вся покрылась красными пятнами.
– Я не сомневаюсь в этом, мисс Эллисон.
Джордж подался вперед, его красивое лицо потемнело, губы были плотно сжаты.
– Я сомневаюсь, что вы можете получить предложение лучше, чем от лорда Карсона, мисс Деккер. Для брака – точно!
В комнате наступила полная тишина. Для него было непростительно оскорбить женщину таким образом, как бы его ни провоцировали. Кэролайн лишилась дара речи.
Эмили должна была что‑то предпринять.
– Наши вкусы не во всем совпадают, и это даже хорошо, – поспешно промолвила она. – Но я хочу сказать, что поместья лорда Карсона очень приятны для жизни. Постоянно жить в этом месте – совсем не то, что ненадолго посещать его. Всегда найдется множество дел, если вы живете там. Появляются определенные обязанности…
– Как быстро вы схватываете суть, – согласился Джордж. – Поместья лорда Карсона чрезвычайно велики. Он разводит чистопородных лошадей, держит стадо призовых коров, и, конечно, там имеются угодья, пригодные для охоты и рыбной ловли. Имеются мельницы, а также… – Он неожиданно остановился, поняв, что говорит о владениях и деньгах в очень вульгарной манере. – …Юджиния всегда находит работу для себя, особенно имея трех детей.
– Безусловно, она должна быть очень занята, – заключила Кэролайн.
Разговор возобновился. Вечер продолжился. Эмили следила за тем, чтобы все протекало плавно, а Сара с успехом демонстрировала знание великосветских манер.
В конце Эмили и Шарлотта остались одни в комнате. Шарлотта открыла двери, чтобы позволить проникнуть внутрь заходящему вечернему солнцу.
– Ты не очень‑то помогала мне, – сказала Эмили несколько раздраженно. – Ты же поняла, какое манерное создание эта мисс Деккер.
– Я также поняла, какое он манерное создание, – ответила Шарлотта, уставившись на розы.
– Мистер Деккер? – удивленно спросила Эмили. – Он ничего из себя не представляет.
– Не Деккер. Твой лорд Эшворд… Эта желтая роза завтра распустится.
– Как это понимать? Шарлотта, я думаю, Джордж Эшворд сделает мне предложение, так что попридержи свой язык, когда он навещает нас.
– Тебе? Он? – Шарлотта повернулась к ней в изумлении.
– Ты меня слышала! Я хочу выйти замуж за него, так что веди себя вежливо, по крайней мере сейчас.
– Эмили! Ты не знаешь его!
– Я узнаю – к тому времени, когда это понадобится.
– Ты не можешь выйти замуж за него! Ты говоришь ерунду!
– Я в абсолютно здравом уме. Это ты можешь быть счастлива, потратив всю жизнь на мечтания, а я – нет. У меня нет никаких иллюзий по поводу того, что Джордж – совершенство…
– Совершенство? – проговорила Шарлотта скептически. – Он ужасный. Он пустой. Он игрок и, вероятно, распутник. Он не… не из твоего мира, Эмили! Даже если Джордж женится на тебе, он сделает тебя несчастной.
– Ты фантазерка, Шарлотта. Не найдется ни одного мужчины, который бы сделал тебя счастливой. Я думаю, у Джорджа есть чем компенсировать свои недостатки – во всяком случае, положительных качеств у него гораздо больше, чем у других мужчин, и я собираюсь за него замуж. Я не позволю тебе помешать мне.
Именно это Эмили имела в виду. Стоя в лучах заходящего солнца, глядя на лицо Шарлотты, на свет, играющий в ее густых волосах, она поняла, насколько основательно подразумевала именно это. То, что днем было просто идеей, сейчас стало окончательным решением.

Глава 3

Был конец июля. Кэролайн разбирала цветы в дальней комнате, одновременно думая о счетах, которые она должна оплатить сегодня. В этот момент в комнату без стука влетела Дора.
Кэролайн застыла, держа в руке белую маргаритку с длинным стеблем. Столь необычное поведение служанки было необходимо сразу же пресечь. Она повернулась, чтобы высказаться, затем посмотрела на лицо Доры.
– Дора? Что случилось? – Маргаритка выпала из ее руки.
– О, мэм! – Дора испустила длинный вопль. – О, мэм!
– Успокойся. А теперь скажи мне, что случилось. Опять мальчишка мясника? Я уже говорила тебе – докладывай Мэддоку, если он продолжает вести себя нахально. Если вскоре он не начнет выбирать выражения, достойные молодого человека, то потеряет работу. Мэддок позаботится об этом. Теперь перестань всхлипывать и возвращайся к своим делам. И, пожалуйста, не входи в эту комнату без стука. Ты прекрасно знаешь, что я запрещаю это. – Кэролайн подняла маргаритку и снова стала изучать вазу. На ее левой стороне было слишком много голубого.
– О нет, мэм! – Дора была еще здесь. – Это не имеет никакого отношения к мальчишке. Я научилась справляться с ним… Я пригрозила напустить на него собаку, учитывая, что он имеет дело с мясом.
– У нас нет собаки, Дора.
– Я знаю это, мэм, но он не знает.
– Нехорошо лгать, Дора. – В голосе Кэролайн не было упрека. Она просто рассматривала это как удачный ответ. Слова были сказаны по привычке – те слова, которые она должна была сказать, то, что ожидал от нее Эдвард. – Ну, так в чем же тогда дело, Дора?
Как только та вспомнила, зачем пришла, ее лицо снова скривилось, и она заплакала:
– О, мэм, убийца появился снова! Он нас всех задушит, как только мы выйдем за порог дома!
Немедленной реакцией Кэролайн было отрицание – лишь бы только Дора прекратила истерику:
– Чепуха! Ты в полной безопасности до тех пор, пока не станешь болтаться одна по улицам после наступления темноты. Порядочная девушка не должна этого делать в любом случае! Тебе нечего бояться.
– Но мэм, он пытался снова… – Дора зарыдала. – Он напал на Дейзи, служанку миссис Уотерман. Днем…
От страха дрожь пробежала по телу Кэролайн.
– О чем ты говоришь, Дора? Ты просто повторяешь глупые слухи. От кого ты это слышала? От каких‑то мальчишек?
– Нет, мэм. Дженкс, человек миссис Уотерман, говорил с Мэддоком.
– Это правда? Позови Мэддока ко мне.
– Прямо сейчас, мэм? – Дора стояла, как будто прикованная к месту.
– Да, сейчас.
Дора умчалась, а Кэролайн попыталась снова заняться цветами. Результат ее не удовлетворял.
Наконец раздался стук в дверь.
– Да, Мэддок, – сказала она холодно. – Дора сказала мне, что ты и… Дженкс, так, кажется, его зовут?., в ее присутствии говорили о двух девушках, которые были недавно убиты, и о недавнем нападении.
Мэддок застыл на месте. На его обычно невыразительном лице можно было прочесть удивление.
– Нет, мэм! Мистер Дженкс пришел, чтобы передать бутылку портвейна от мистера Уотермана для мистера Эллисона. Пока он был в моей комнатке, он посоветовал, чтобы я держал наших девушек внутри помещения, даже днем, и не посылал их с поручениями одних, потому что на их Дэйзи, или как там ее зовут, кто‑то напал на улице вчера. Очевидно, она сильная и находчивая девушка, и не упала в обморок. У нее в руке была банка соленых огурцов, и она ударила его по голове этой банкой. Она не пострадала и полностью контролировала себя, пока не пришла домой. Затем она поняла, чем могло закончиться это приключение, и разразилась слезами.
– Я поняла. – Кэролайн была довольна, что не ругала его слишком явно, теперь можно будет все спокойно обсудить. – А где была Дора?
– Я могу только предполагать, мэм, что она находилась в коридоре за дверью моей комнаты.
– Спасибо, Мэддок, – сказала Кэролайн, немного подумав. – Может быть, будет правильно не посылать девушек с поручениями из дома, как советовал Дженкс… по крайней мере, первое время. И лучше бы вы сказали мне об этом раньше.
– Я сказал хозяину, мэм. Он попросил меня не беспокоить вас этим.
– О! – Кэролайн искала причину, почему Эдвард поступил таким образом. Что бы случилось, если бы она или одна из девушек вышли из дома? Он думал, что нападают только на служанок? А как насчет Хлои Абернази?
– Благодарю вас, Мэддок. Пожалуйста, попытайтесь успокоить Дору и скажите ей, чтобы она прекратила подслушивать под дверью.
– Да, мэм, конечно. – Тот развернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Во второй половине дня Кэролайн намеревалась пойти навестить Марту Преббл. Не понимая почему, она всегда сочувствовала этой женщине, хотя та ей не нравилась. Может быть, это потому, что ей не нравился викарий… который просто глуп! Он, без сомнения, был очень хорошим человеком и, вероятно, подходил Марте также, как большинство мужчин подходят своим женам. Никто не мог бы ожидать романтических чувств от викария. Уже то, что он был честным, трезвым, обладал хорошими манерами, был уважаем в обществе, значило очень много. Требовать большего было бы безрассудным, а Марта слыла исключительно рассудительной женщиной. Даже если она не была такой в юности, она ею стала.
Кэролайн перешла к размышлениям об Эмили. Для нее было очень полезно принимать иногда приглашения от лорда Эшворда, но по нескольким репликам, оброненным Эмили, Кэролайн поняла, что та рассчитывает на постоянные отношения. Ради ее собственного благополучия дочь должна выбросить из головы такие романтические глупости. Иначе впоследствии она будет страдать не только из‑за крушения надежд в данном случае, но и боязнью провала в будущем. Другие молодые мужчины, не столь аристократичные, но практически вполне более достижимые для Эмили, потеряют интерес к ней… или их матери им отсоветуют.
Следуя предупреждению Мэддока, не стоило идти одной даже на столь короткое расстояние, как дорога до дома викария. Кэролайн взяла с собой Эмили, рассчитывая поговорить с ней наедине по пути. Для прогулки была отличная погода. Эмили была хорошим попутчиком, гораздо лучше, чем Шарлотта, которую она тоже подумывала взять с собой. Шарлотта недолюбливала викария и была неспособна или не желала это скрывать. Но тут возникла другая мысль. Нужно как‑то научить дочь не показывать свои чувства, маскировать их. Кроме всего прочего, она слишком эмоциональна для благородной леди. Кэролайн любила Шарлотту; та была отзывчивее, скорее всех выражала сострадание, и у нее было самое острое чувство юмора по сравнению с другими дочерями. Но она была до невозможности прямолинейной. Были времена, когда Кэролайн впадала в отчаяние от нее! Если бы она могла научить дочь быть более тактичной до того, как та разрушит свою репутацию в обществе какой‑нибудь непростительной оплошностью… Если бы она только немного подумала, перед тем как говорить… Какой мужчина возьмет такую в жены? Она практически не умеет вести себя в обществе, и временами это выглядит просто неприличным.
Кэролайн критически рассмотрела вазу с цветами и решила, что она находится в том состоянии, когда дальнейшие усилия сделают аранжировку только хуже. Лучше найти Эмили и сказать ей, что они собираются к викарию. По крайней мере, Шарлотта обрадуется!
Дорога к Кейтер‑стрит была очень приятной, заполненной солнечным светом, ветром и шумом листьев. Они отправились чуть после трех. Эмили поколебалась, но приняла предложение достаточно любезно.
Кэролайн решила, что она подойдет к нужной теме разговора издалека.
– Мэддок сказал мне, что на этой улице было еще одно нападение на девушку, – начала она разговор в деловой манере. Будет хорошо обсудить также и эту тему.
– О! – Эмили, казалось, заинтересовалась, но не так испугалась, как того ожидала Кэролайн. – Надеюсь, она не была сильно покалечена?
– Очевидно, нет, но это скорее дело везения, чем отсутствие намерения со стороны бандита, – резко ответила Кэролайн. Она должна сильно напугать Эмили, чтобы быть уверенной, что та не будет рисковать. Рисковать легко, но страдания после могут быть ужасными.
– Кто она? Мы ее знаем?
– Служанка миссис Уотерман. Но это неважно. Ты не должна выходить одна из дома. Никто из вас не должен, до тех пор пока этот лунатик не будет схвачен полицией.
– Но это может тянуться долго! – запротестовала Эмили. – Я хотела нанести визит мисс Деккер в пятницу вечером…
– Тебе же не нравится мисс Деккер.
– Нравится или не нравится – это не имеет значения, мама. Она дружит с людьми, с которыми я бы тоже хотела дружить или просто быть их знакомой.
– Тогда ты должна будешь взять с собой Шарлотту или Сару. Ты не должна выходить из дома одна, Эмили.
Дочь надулась.
– Сара не пойдет. Она собирается с Домиником в музей мадам Тюссо. Она уговаривала его целый месяц, чтобы он согласился пойти.
– Тогда возьми Шарлотту.
– Мама! – сказала Эмили капризным, полным отвращения тоном. – Ты знаешь так же, как и я, что Шарлотта все испортит. Даже если она не скажет ни слова, лицо выдаст ее.
– Я согласна, ей нет никакого дела до мисс Деккер, – заметила сухо Кэролайн.
– Шарлотта совсем непрактична.
Отличное начало для разговора, и Кэролайн немедленно воспользовалась моментом.
– Мне кажется, у тебя самой очень мало здравого смысла, моя дорогая. Твое преследование лорда Эшворда вряд ли приведет к какому‑то успеху. Ты привлекаешь к себе нежелательное внимание. Вот увидишь, люди будут говорить о тебе, как об эшвордовской… – Она колебалась, пытаясь найти правильное слово.
– Я хочу быть женой Эшворда, – сказала Эмили уверенно, с апломбом, и это ошеломило Кэролайн. – Что, мне кажется, чрезвычайно практично.
– Не смеши меня! – отрезала Кэролайн. – Лорд Эшворд не женится на девушке, которая не имеет ни семейных связей, ни денег. Даже если он не будет возражать, его родители, конечно, никогда не позволят ему.
Эмили смотрела прямо вперед и продолжала шествовать по улице.
– Отец его умер, и он решает все дела наравне с матерью. Не пытайтесь отговорить меня. Я уже приняла решение.
– И у тебя хватает смелости утверждать, что Шарлотта непрактична? – Кэролайн сказала это с тревогой в голосе – они как раз поворачивали на Кейтер‑стрит. – По крайней мере, держи язык за зубами и не говори ничего… окончательного… при викарии.
– У меня даже в мыслях нет говорить что бы то ни было при викарии, – резко произнесла Эмили. – Он не понимает таких вещей.
– Я уверена, мистер Преббл все понимает, но, так как он человек религии, ему это неинтересно. Все мужчины равны перед Богом.
Эмили взглянула на нее. Ее взгляд словно обнажал нелюбовь матери к викарию и заставлял ее чувствовать себя ханжой. Это было очень неприятное чувство, особенно потому, что было вызвано ее собственной дочерью.
– Если ты думаешь, что станешь леди, ты должна научиться показывать хорошие манеры даже перед теми, кого не любишь, – резко сказала Кэролайн, отлично понимая, что напоминание об этом так же относится к ней, как и к Эмили.
– Как, например, мисс Деккер. – Эмили повернулась к матери и улыбнулась.
Кэролайн не смогла придумать достойный ответ, но в этот момент они уже подошли к дверям дома Пребблов.
Через десять минут они уже были в задней гостиной. Марта приказала принести чай и села на диван лицом к ним. Невероятно, но Сара тоже была там, полностью погруженная в разговор. Казалось, она ни капельки не удивилась, увидев их. Марта извинилась за отсутствие викария таким тоном, что Кэролайн подумала: миссис Преббл так же, как и они, чувствует облегчение.
– Так мило с вашей стороны, что вы помогаете, – сказала Марта, подавшись вперед. – Я иногда думаю, как бы выжил этот приход, если бы не вы и ваши дочери. Только на прошлой неделе Сара была здесь, – она улыбнулась в сторону Сары, – помогала нам распределять благотворительную помощь сиротам. Такая приятная девушка…
Кэролайн улыбнулась. Сара никогда не приносила никаких огорчений, за исключением, разве, того момента, когда они с мужем решали, был ли Доминик правильным выбором для Сары. Но потом все чудесным образом разрешилось, и все были рады этому… кроме, может быть, Шарлотты. Иногда она думала…
Тут Марта Преббл заговорила снова:
– Конечно, мы должны помочь этим несчастным женщинам. Несмотря на то что говорит викарий, я чувствую, что некоторые из них являются жертвами обстоятельств.
– Бедные классы не имеют преимуществ соответствующего воспитания, такого, какое имеем мы, – кивнула Сара, соглашаясь.
Иногда она бывает очень напыщенной. Совсем как Эдвард. Кэролайн упустила начало разговора, но могла предположить, о чем шла речь. Они планировали провести вечернюю лекцию в пользу матерей‑одиночек, после которой должен быть чай, закуски и сбор денег. Это то, что Кэролайн упустила, пока предавалась размышлениям.
На секунду лицо Марты выразило растерянность, как будто она имела в виду что‑то совсем другое. Затем она собралась:
– Естественно. Но викарий говорит: наш долг помогать таким людям, каким бы ни было их положение. Однако они попали… в беду.
– Конечно.
Кэролайн обрадовалась, когда вошла служанка с чаем.
– Может быть, мы обсудим программу вечера? Кто, вы сказали, будет выступать? Вы, наверное, уже упомянули его, я, должно быть, забыла.
– Викарий, – сказала Марта. На этот раз ее лицо ничего не выражало. – В конце концов, он самый компетентный оратор на эти темы – о грехе и покаянии, слабостях тела и возмездии за грехи.
Кэролайн поморщилась от этой мысли и подумала, как предусмотрительно поступила, взяв с собой Эмили, а не Шарлотту. Одному богу известно, что бы та здесь наговорила.
– Очень подходящий, – сказала Кэролайн автоматически.
Она подумала, что это было абсолютно бесполезное занятие, интересное разве что для тех немногих, кто любил поговорить на данные темы. Бедная Марта. Временами, должно быть, очень трудно ужиться с человеком столь высокой нравственности. Кэролайн посмотрела на Сару. Случалось ли ей задумываться о таких вещах? Она выглядела такой простой, со всем согласной… Какие мысли бродили в ее милой головке? Кэролайн снова повернулась к Марте, которая внимательно вглядывалась в Сару. Была ли тоска в ее лице, неутолимый голод по дочери, которой она никогда не имела?
– О, я полностью согласна с вами, миссис Преббл, – сказала Сара тоном, полным энтузиазма. – И я уверена, что вся наша община рада иметь такого лидера, как вы. Я обещаю вам, что мы все будем там.
– Дорогая моя, ты можешь обещать за себя, – поспешно добавила Кэролайн, – не стоит говорить за других. Я, конечно, приду, но мы не можем говорить за Эмили или Шарлотту. Мне кажется, у Шарлотты что‑то уже назначено на это время. – А если нет, то Кэролайн что‑нибудь придумает для нее. Пусть вечер будет скучным и обойдется без бедствия, которое Шарлотта может вызвать несколькими своими невинными репликами.
Они все устремили взоры на Эмили, которая широко раскрыла глаза с невинным видом.
– Когда, вы сказали, произойдет это событие, миссис Преббл?
– В пятницу на следующей неделе, вечером, в церкви.
Лицо Эмили вытянулось.
– О, как жалко. Я обещала подруге, что навещу пожилую родственницу вместе с ней. Вы понимаете, конечно, что она не может выходить из дома одна. А визиты так много значат для пожилого человека… Особенно когда он не в лучшем состоянии здоровья.
«Эмили, ты врунья, – подумала Кэролайн. – Боюсь, как бы это не отразилось на твоем лице». Но она должна была признать, что, хотя это и была ложь, Эмили произнесла ее необычайно хорошо.
Визит продолжался. Скучный, зачастую бессмысленный разговор, прекрасный чай, горячий и ароматный, немного клейкие пирожные. И каждый надеялся, что викарий не придет.
Они возвращались домой вместе. Сара и Эмили болтали друг с другом; Сара больше, Эмили казалась какой‑то потерянной. Кэролайн шла на шаг или два позади них, продолжая думать о Марте Преббл. Каким характером должна обладать женщина, чтобы жить с викарием? Может быть, он был другим в дни своей молодости? Бог знает. Эдвард иногда достаточно занудлив; возможно, все мужчины такие. Но викарий, определенно, хуже. Кэролайн часто хотелось посмеяться над Эдвардом и даже над Домиником, но ей не хватало смелости. Марта тоже хочет смеяться? Она не могла представить себе лицо Марты смеющимся. Фактически, чем больше она думала об этом, тем больше представляла себе это лицо страдальческим. Крепкие, выдающиеся скулы, выражающее глубокие чувства неспокойное, немирное лицо…

Месяц спустя после этих событий остались только неприятные, раздражающие воспоминания. Шарлотта была довольна тем, что ее отстранили от посещений дома Пребблов; она сознавала, что могла бы сказать нечто, способное вызвать неприятные чувства у окружающих… конечно, не намеренно.
Вечером было холодно и ветрено, что необычно для августа. Мама, Сара и Эмили ушли в церковь помогать миссис Преббл в делах благотворительности. Так как Марта немного приболела – ее мучила летняя простуда, – необходимо, чтобы такие прихожане, как мама, способные организовать людей, проследили за приготовлением пищи, чтобы все было сделано аккуратно и вовремя. И снова Шарлотту оставили дома по причине вполне натуральной головной боли.
Девушка решила, что головная боль вызвана давящей штормовой погодой, и открыла двери в сад, дабы позволить свежему воздуху войти внутрь. Это сработало на удивление хорошо, и к девяти часам она чувствовала себя много лучше.
В десять Шарлотта закрыла двери, потому что стало темно. По мере того как темнота вторгалась в комнату, она чувствовала себя все более уязвимой, вспоминая, что сад отделяет от улицы только тонкая стена из роз. Она читала книгу, которую папа никогда не позволил бы ей читать, но сейчас для этого была отличная возможность, поскольку и папа, и Доминик отсутствовали.
Уже было пол‑одиннадцатого, и на улице почти стемнело, когда раздался стук в дверь комнаты. Шарлотта выглянула.
– Да?
Вошла миссис Данфи. Ее волосы были всклокочены, в руке она держала смятый фартук. Изумленная Шарлотта уставилась на нее.
– В чем дело, миссис Данфи?
– Может быть, я не должна беспокоить вас, мисс Шарлотта, но я совсем не знаю, что мне делать.
– Вы о чем, миссис Данфи? Это не может подождать до завтра?
– О нет, мисс Шарлотта. Это Лили… – Миссис Данфи выглядела ужасно. – Она снова ушла с Джеком Броди и не вернулась. Она ушла в десять минут десятого, мисс Шарлотта, а ей нужно вставать в шесть утра…
– Перестаньте волноваться о ней, – немного резко сказала Шарлотта. Она не была склонна разбираться в домашних дрязгах. – Если Лили завтра будет чувствовать себя ужасно, то, может быть, в будущем научится не оставаться так поздно.
Миссис Данфи задохнулась от гнева:
– Вы не понимаете, мисс Шарлотта! Уже пол‑одиннадцатого, а она еще не вернулась домой! Мне никогда не нравился этот Джек Броди. Мистер Мэддок говорил много раз, что он нехороший, и Лили должна была сказать ему, чтобы он не приставал к ней.
Шарлотта еще раньше заметила, что Мэддок оказывал знаки внимания Лили, и это предрасполагало его неодобрительно относиться к Джеку Броди и не любить каждого, с кем она общалась.
– Я бы не принимала взгляды Мэддока всерьез, миссис Данфи. Он, по‑видимому, довольно безвредный.
– Мисс Шарлотта, уже скорее одиннадцать, чем десять, и на улице полная темень, а Лили где‑то вне дома с мужчиной, у которого плохая репутация!.. Мистер Мэддок вышел искать ее. Он сейчас ищет, но я думаю, вы тоже должны что‑то сделать.
В первый раз Шарлотта ясно поняла, чего боялась миссис Данфи.
– Не говорите глупостей. – Она взорвалась не потому, что это было глупо, а потому, что теперь сама боялась. – Лили сейчас вернется, и вы сможете послать ее сюда, ко мне. И я твердо скажу ей, что если она повторит это еще раз, то будет немедленно уволена. Вы лучше скажите это Мэддоку, когда он придет назад, а затем идите спать. Мэддок будет ждать ее.
– Да, мисс Шарлотта. Вы… Вы думаете, с ней ничего не случится?
– Нет, если она не будет делать этого снова. Теперь идите назад на кухню и не беспокойтесь об этом.
Через полчаса, уже после одиннадцати, вернулся Мэддок.
Шарлотта отложила книгу в сторону. Она как раз сама собиралась идти спать. Не было смысла ждать остальных. Обычно дела в церкви заканчивались к десяти. Возможно, там было много работы, и после этого им еще нужно было найти карету, чтобы доехать до дома. Папа сейчас в своем клубе, и она не могла вспомнить, куда собирался пойти Доминик.
– Ну, что, Мэддок?
– Уже двенадцатый час, мисс Шарлотта, а Лили все еще нет дома. С вашего позволения, я думаю, мы должны связаться с полицией.
– С полицией? Почему? Мы не можем вызывать полицию лишь потому, что наша служанка ушла с неприятным нам мужчиной! Мы станем посмешищем для всех соседей. Папа никогда не простит нам. Даже если она… – Шарлотта искала подходящее слово, – потеряет себя и останется на всю ночь.
Лицо Мэддока напряглось.
– Она не из таких, мисс Шарлотта. Здесь что‑то не так.
– Хорошо, тогда, если не из таких, значит, она глупа и безрассудна.
Теперь Шарлотта действительно испугалась. Ей хотелось, чтобы здесь был папа или Доминик. Они бы знали, что делать. Была ли Лили действительно в опасности? Должны ли они обратиться в полицию? Сама мысль о разговоре с полицейским представлялась пугающей. Уважающие себя люди не должны звать полицию. Если она сделает это, будет ли папа сердиться? В ее голове проносились различные варианты: унизительные разговоры соседей, красное от гнева лицо папы – и Лили, лежащая где‑то в придорожной канаве…
– Хорошо, может быть, будет лучше, если ты вызовешь их, – сказала Шарлотта очень тихо.
– Да, мэм. Я пойду сам, заприте за мной дверь. И не волнуйтесь, мисс Шарлотта. Вы будете в абсолютной безопасности здесь, вместе с миссис Данфи и Дорой. Просто никого не впускайте в дом.
– Да, Мэддок. Спасибо.
Девушка сидела и ждала. Вдруг комната показалась ей холодной и неуютной. Шарлотта обложилась диванными подушками. Правильно ли она поступила? Не было ли это истерикой – посылать Мэддока за полицией просто потому, что Лили была хуже, чем она должна быть? Папа рассердится. Пойдут разговоры. Мама будет очень расстроена. Это отразится на настроении всего дома.
Шарлотта встала, чтобы позвать Мэддока обратно, но затем поняла, что делать это уже поздно. Она снова села на диван, дрожа всем телом. Внезапно передняя дверь открылась и закрылась. Она замерла.
Затем послышался ясный голос Сары:
– В жизни я так не уставала! Неужели миссис Преббл делает всю эту работу сама?
– Нет, конечно, нет, – устало сказала Кэролайн. – Просто она больна и не смогла пригласить людей, которые обычно ей помогают.
Дверь в комнату, где находилась Шарлотта, открылась.
– Шарлотта, почему ты сидишь, свернувшись калачиком, как маленький ребенок, в полутьме? Ты больна? – Кэролайн быстро подошла к ней.
Шарлотта была так рада видеть ее, что почувствовала покалывание слез в глазах. Это было нелепо, но у нее комок застрял в горле.
– Мама, Лили не вернулась домой. Мэддок пошел вызвать полицию.
Кэролайн застыла на месте.
– Полицию! – выкрикнула Эмили, не веря, а затем ее изумление перешло в гнев. – О чем ты думаешь, Шарлотта? Ты, должно быть, сошла с ума!
– Что скажут соседи? – поддержала ее Сара. – Мы не можем вызывать сюда полицию только потому, что наша служанка с кем‑то сбежала! Где Доминик? – Она посмотрела вокруг, словно ожидая, что он может материализоваться.
– Здесь его нет, конечно, – парировала Шарлотта. – Ты думаешь, если бы он был здесь, он пошел бы спать?
– Никогда нельзя оставлять Шарлотту одну, – сказала Эмили. Ее тон был полон гнева.
– А может быть, мама не знала, что Лили собирается выбрать именно сегодняшний вечер, чтобы не вернуться домой… – Шарлотта услышала, как дрожит ее голос. Она представила себе, как Лили лежит на улице. – Она, возможно, мертва, а вы думаете о каких‑то глупостях!
Прежде чем кто‑то смог что‑нибудь ответить, открылась дверь, и в комнату вошел Эдвард.
– В чем дело? – спросил он немедленно. – Кэролайн?
– Шарлотта послала за полицией, потому что Лили убежала, – сердито доложила Сара. – Полагаю, завтра о нас будет говорить вся улица.
Эдвард стоял ошеломленный и требовательно смотрел на дочь:
– Шарлотта?
– Да, папа. – Она не могла смотреть ему в лицо.
– Что должно было произойти, чтобы ты сделала такую глупую вещь?
– Она испугалась чего‑то… – начала Кэролайн.
– Замолчи, Кэролайн, – резко оборвал он.
Шарлотта почувствовала, что ее слезы высохли от возмущения. Она смотрела на отца так же сердито, как и он на нее.
– Если вся улица собирается говорить о нас, – четко выговорила она, – я бы предпочла, чтобы эти разговоры были о том, что мы напрасно беспокоились, чем о том, что мы недостаточно позаботились о ней, и она лежит где‑то раненая или даже убитая!
– Шарлотта, иди в свою комнату.
Не говоря ни слова, высоко подняв голову, девушка вышла и двинулась вверх по лестнице. В спальне было холодно и темно, но она могла думать только о том, что на улице сейчас было еще холоднее и темнее.

Шарлотта проснулась утром усталая, с тяжелой головой. Вспомнился прошлый вечер. Папа определенно все еще сердится, а бедняжка Лили получает худшее из наказаний; может быть, ее даже уволят. Мэддок, вероятно, дома, и тоже в неприятном положении. Она должна постараться не ухудшать его положение и не проболтаться, что это он предложил вызвать полицию.
И, конечно, если Лили будет уволена, то это расстроит все домашние дела, до тех пор пока ей не найдется замена. Миссис Данфи будет особенно огорчена. Дора станет беспорядочно суетиться. Мама снова поймет, как трудно найти добропорядочную, понятливую девушку и, тем более, как трудно ее обучить.
Было еще рано, но нет смысла валяться в постели. Так или иначе, лучше встать и все узнать, чем лежать и бояться, раздувая в мыслях события до немыслимых пропорций.
Она успела спуститься по лестнице в гостиную, когда увидела Дору.
– О, мисс Шарлотта!
– В чем дело, Дора? Выглядишь ужасно. Ты больна?
– По правде говоря, нет. Я не больна. Но разве это не ужасно, мисс?
Сердце Шарлотты куда‑то провалилось. Ясно, что папа не привел Лили домой с улицы среди ночи.
– Что случилось, Дора? Я пошла спать раньше, чем Лили вернулась.
– О, мисс Шарлотта… – Дора сглотнула комок в горле, ее глаза округлились. – Она не вернулась. Наверное, лежит убитая где‑то на улице, а мы все спим в своих кроватях, как будто нам нет до нее никакого дела…
– С ней не должно случиться ничего такого! – Шарлотта сказала это резко, пытаясь убедить саму себя. – Она, наверное, тоже лежит в кровати в какой‑нибудь грязной комнате с Джеком или как там его зовут.
– О нет, мисс. Как вы можете говорить так… – Дора вся покрылась красными пятнами. – Я извиняюсь, но вы не должны говорить так. Лили была хорошей девушкой. Она бы этого никогда не сделала. К тому же уйти, даже не предупредив…
Шарлотта изменила тему разговора:
– Полиция приходила, ты знаешь? Я имею в виду, что Мэддок ходил за ними.
– Да, мисс, приходил констебль, но он, кажется, был того мнения, что Лили хуже, чем она есть и что она просто сбежала. Но я тоже всегда считала полицейских хуже, чем они есть. Они ведь имеют дело с людьми низкого положения. А с кем поведешься, от того и наберешься. Правильно, не так ли?
– Не знаю, Дора. Я никогда не знала ни одного полицейского.
Завтрак был очень мрачным. Даже Доминик выглядел необыкновенно угрюмым. Он и папа уехали на целый день сразу же после завтрака, а мама и Эмили пошли к портнихе что‑то починить. Сара была в своей комнате, писала письма. Шарлотта всегда удивлялась тому, какую громадную переписку та вела. Сама Шарлотта могла едва ли насчитать двух‑трех человек, которым она писала письма раз в месяц.
В полдвенадцатого Шарлотта занималась живописью, и, несмотря на мрачное настроение, в котором она пребывала, у нее получалось очень хорошо. В это время Мэддок постучал в дверь и вошел.
– В чем дело, Мэддок? – Шарлотта не отрывалась от палитры. Она смешивала светло‑коричневые краски для листьев на дальнем плане и пыталась получить абсолютно правильный тон. Ее увлекало занятие живописью, а в это утро оно действовало особенно успокаивающе.
– Человек пришел. Хочет видеть миссис Эллисон, но так как миссис Эллисон отсутствует, он настаивает на том, чтобы видеть кого‑нибудь.
Она отложила палитру:
– Что вы подразумеваете под словом «человек», Мэддок? Что за человек?
– Человек из полиции, мисс Шарлотта.
Волна страха накрыла ее. Вот теперь это была реальность. Или, возможно, они пришли, чтобы пожаловаться, что их побеспокоили из‑за ерунды, из‑за домашних скандалов…
– Тогда проведи его сюда.
– Вы хотите, чтобы я остался, мисс, на случай, если он станет слишком назойлив? Вы можете не разговаривать с людьми из полиции. Они привыкли работать в других районах, с населением более низкого социального уровня.
Шарлотте очень понравилось его желание оказать ей моральную поддержку.
– Нет, благодарю вас, Мэддок. Но, пожалуйста, оставайтесь в гостиной, так, чтобы я легко могла позвать вас.
– Хорошо, мисс.
Через минуту дверь открылась снова.
– Инспектор Питт, мэм.
Вошедший мужчина был высокого роста, очень неопрятный и из‑за этого казался огромным. Волосы были растрепаны, пиджак распахнут. Его лицо было простым, несколько семитского типа, хотя глаза были светлыми, а волосы не темнее каштановых. Он выглядел смышленым. Когда инспектор заговорил, его голос оказался необычайно приятным, не соответствуя в общем‑то неряшливому виду. Он рассматривал Шарлотту снизу доверху изучающим взглядом, раздражая ее этим.
– Прошу меня простить, но я вынужден сказать вам кое‑что, несмотря на то что вы одна, потому что мы не можем тратить время зря. Возможно, будет лучше, если вы присядете.
Шарлотта инстинктивно отказалась.
– Нет, благодарю вас. – Слова давались ей с трудом. – Что вы хотите?
– Я очень сожалею, но у меня плохие новости. Мы нашли вашу служанку Лили Митчелл.
Шарлотта пыталась стоять спокойно, хотя ноги подкашивались. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу.
– Где? – Ее голос изменился на писк. Этот ужасный мужчина продолжал рассматривать ее. Шарлотта обычно не испытывала неприязни к людям с первого взгляда… Нет, возможно, не совсем так… но этот человек определенно внушал ей отвращение. – Ну? – спросила она, стараясь говорить нормальным голосом.
– На Кейтер‑стрит. Может быть, вам все‑таки лучше сесть?
– Со мной все в порядке, спасибо. – Шарлотта пыталась пригвоздить его к месту взглядом, но инспектор, кажется, совершенно не обращал внимания на ее старания. Сильной хваткой он взял ее за руку и усадил в одно из кресел.
– Позвольте мне позвать одну из ваших служанок? – предложил он.
Это рассердило Шарлотту. Она не была настолько слабой, чтобы быть не в состоянии вести себя достойно – даже перед лицом столь шокирующих новостей.
– Что такого вы должны делать, что не может подождать? – спросила она, сохраняя контроль над собой.
Инспектор медленно обошел комнату. Определенно, этот человек совсем не умел себя прилично вести. Ну еще бы, что можно ожидать от полицейского? Ему, наверное, негде было этому научиться.
– Ваш дворецкий сообщил нам вчера ночью, что она пошла прогуляться с мужчиной по имени Джек Броди, клерком. В котором часу вы требуете от нее быть дома?
– Думаю, в половине одиннадцатого. Впрочем, не уверена. Может быть, в десять. Мэддок может сказать вам.
– С вашего разрешения, я должен буду расспросить его. – Это прозвучало скорее как утверждение, чем как просьба. – Сколько времени она у вас работала?
Все это звучало так, словно было в далеком прошлом.
– Четыре года. Около того. Ей было только девятнадцать. – Шарлотта услышала, как ее голос сник, и почему‑то с грустью вспомнила об Эмили. Вспомнила ее ребенком, как та училась ходить. Это было нелепо. Эмили не имела ничего общего с Лили, за исключением того, что им обеим по девятнадцать лет.
Этот ужасный полицейский продолжал рассматривать ее:
– Вы, должно быть, знали ее очень хорошо.
– Полагаю, что так. – Шарлотта вдруг поняла, как мало знала Лили. Та была просто лицом в доме, к которому она привыкла. Она не знала о девушке абсолютно ничего: что скрывалось за ее обликом, что ее беспокоило, чего она боялась…
– Она когда‑нибудь оставалась на ночь вне дома?
– Что? – Шарлотта вдруг забыла об инспекторе.
Он повторил вопрос.
– Нет. Никогда, мистер… – Его имя она тоже забыла.
– Питт. Инспектор Питт.
– Инспектор Питт, была ли она… она была задушена, как другие?
– Удавлена, мисс Эллисон, прочной проволокой. Да, в точности как другие.
– И… была ли она, как другие… изувечена?
– Да. Я очень сожалею.
– О! – Шарлотта почувствовала ошеломляющую слабость, ужас и жалость.
Питт наблюдал за ней. Очевидно, он не видел ничего, кроме ее молчания.
– С вашего позволения, я пойду поговорю с другими слугами. Они, вероятно, знали ее лучше, чем вы. – Что‑то в его словах намекало на то, что Шарлотте все было безразлично. Это заставило ее рассердиться и… почувствовать себя виноватой.
– Мы не вмешиваемся в жизнь наших слуг, мистер Питт! Но если вы думаете, что мы не заботимся о них, то это я послала Мэддока прошлой ночью за полицией. – Она покраснела от гнева, едва сказав это. С какой стати она пытается оправдаться перед этим человеком? – К сожалению, вы были не способны найти ее тогда! – закончила она на резкой ноте.
Питт принял ее упрек молча и через некоторое время ушел.
Шарлотта стояла, рассматривая мольберт. Картина, которая еще четверть часа назад казалась такой изящной, наводящей на приятные воспоминания, теперь показалась ей беспорядочным набором серых и коричневых мазков на бумаге. Ее голова была заполнена какими‑то расплывающимися образами, темными улицами, звуками шагов, открытыми ртами, ищущими глотка воздуха, но больше всего – страхом и картинами ужасных, пугающих нападений.
Шарлотта все еще смотрела на мольберт, когда вошла мама. Голос Эмили доносился из гостиной:
– Если она оставит его таким же свободным, как оно есть сейчас, я уверена, это будет выглядеть ужасно. Я буду казаться в нем очень толстой! Это так немодно!
Кэролайн резко остановилась. Она смотрела на дочь:
– Шарлотта, дорогая моя, в чем дело?
Шарлотта вдруг обнаружила, что ее глаза заполнены слезами. В поисках утешения она бросилась к матери и чуть не уронила ее, крепко обняв и прижавшись.
– Лили… Мама, она была задушена, как и другие. Они нашли ее на Кейтер‑стрит. Сюда приходил этот ужасный полицейский, только что! Он сейчас говорит с Мэддоком и со слугами.
Кэролайн осторожно притронулась к ее волосам. Этот жест очень успокаивал.
– Дорогая моя, – мягко сказала она. – Я так этого боялась. Ни одной минуты я не верила, что Лили убежала. Мне хотелось так думать, потому что это все‑таки лучше. Ваш папа будет очень сердиться на то, что полицейские здесь. Сара знает?
– Нет. Она наверху.
Кэролайн мягко отстранила Шарлотту от себя:
– Тогда давайте приведем себя в порядок и приготовимся встретить невзгоды лицом к лицу. Я должна написать письмо родителям Лили. Будет правильным, если они узнают об этом от членов семьи, от тех, кто знал ее. Мы были ответственны за нее. Теперь иди наверх и умойся. И расскажи об этом Саре. Где, ты говоришь, этот полицейский?

Инспектор Питт вернулся вечером, когда Эдвард и Доминик были дома, и настоял на том, чтобы все члены семьи собрались вместе. Он был очень настойчив.
– Никогда не слышал о такой глупости! – рассерженно сказал Эдвард, когда Мэддок пришел, чтобы объявить ему об этом. – Парень ведет себя слишком нагло. Я поговорю с его начальством. Я не хочу вовлекать женщин в это грязное дело. Буду говорить с ним один на один. Кэролайн, девочки, пожалуйста, уйдите, пока я не пришлю за вами Мэддока.
Женщины послушно встали, но прежде чем они приблизились к двери, огромный, небрежно одетый Питт широким властным шагом вошел в комнату.
– Добрый вечер, мэм, – он поклонился Кэролайн. – Добрый вечер, – сказал он и поклонился каждому, задержав свой взгляд на Шарлотте, чем вызвал ее беспокойство. Сара повернулась и посмотрела на сестру с негодованием, как будто та ответственна за то, что это огромное создание вошло в их комнату.
– Леди сейчас уходят, – твердо сказал Эдвард. – Не будете ли вы так добры отойти в сторону, чтобы освободить проход?
– Как жалко, – приветливо улыбнулся Питт. – Я надеялся поговорить с ними в вашем присутствии… для моральной поддержки, если она понадобится. Но если вы предпочитаете иное, я поговорю с ними наедине. Потом, конечно…
– Я предпочитаю, чтобы вы не говорили с ними вообще! Все равно они не знают ничего об этом деле, и я не желаю их расстраивать.
– Конечно, мы будем благодарны за все, что вы расскажете об этом, сэр…
– Я тоже ничего не знаю. Меня совершенно не интересуют романтические дела наших служанок, – отмахнулся Эдвард. – Но я могу рассказать вам все, что семья знает о Лили. Я могу рассказать вам о ее работе, о людях, которые ее рекомендовали, где живет ее семья и тому подобное. Я полагаю, вы захотите узнать все это.
– Да, хотя это не обязательно будет иметь значение для расследования. Однако я все‑таки требую вашего разрешения поговорить с вашей женой и дочерьми. Женщины очень наблюдательны, как вам известно. И женщины наблюдают за другими женщинами. Вы будете удивлены, узнав, как много событий и явлений проходят незамеченными мимо ваших или моих глаз – но не их.
– У моей жены и дочерей есть много вещей, которые интересуют их, но только не любовные похождения Лили Митчелл. – Лицо Эдварда становилось все краснее, руки сжимались в кулаки.
Сара подвинулась поближе к Эдварду.
– Действительно, мистер… – она опустила имя полицейского. – Уверяю вас, я ничего не знаю об этом. Вам лучше расспросить миссис Данфи или Дору. Если Лили и доверялась кому‑то, то это будет одна из них. Найдите этого ужасного мужчину, с которым она гуляла вчера.
– О, миссис Кордэ, мы уже нашли его. Он говорит, что оставил Лили без десяти десять в конце улицы, в зоне видимости этого дома. Он сам должен был вернуться домой не позже десяти, иначе дом оказался бы заперт.
– У вас есть только его слова, – заговорил Доминик в первый раз за весь вечер. Он сидел, откинувшись в кресле. Он немного раскраснелся, но тем не менее выглядел самым собранным из них. Сердце Шарлотты екнуло, когда она повернулась к нему. Доминик казался таким спокойным. Папа смотрелся нелепо рядом с ним.
– Он был в своей ночлежке в десять часов, – ответил Питт, глядя прямо на Доминика, нахмурив брови.
– Да, но он мог убить ее до десяти часов, – настаивал Доминик.
– Это так. Но зачем бы он сделал это?
– Я не знаю. – Доминик скрестил ноги. – Это ваша задача – узнать. Зачем убивает кто бы то ни было?
– Это правильно. – Сара подвинулась поближе к Доминику, демонстрируя всем свое согласие с ним. – Вы должны быть там, а не здесь.
– По крайней мере, у него хватило благоразумия не приходить в дневное время, – шепнула Эмили Шарлотте. – Бедная Сара крутится, как уж на сковородке.
– He будь язвой, – прошептала Шарлотта в ответ, хотя она была согласна с Эмили и знала, что Эмили знает об этом.
– Вы действительно верите, что это был он, миссис Кордэ? – Питт поднял брови.
– Конечно, кто же еще.
– Действительно, кто?
– Я думаю, это абсолютно очевидно, – снова вступил в разговор Эдвард. – Между ними произошло нечто вроде любовной ссоры, он потерял терпение и задушил ее. Мы, конечно, организуем достойные похороны. Но я не думаю, что вы должны беспокоить нас снова. Мэддок может сказать вам все, что необходимо для практических целей.
– Не задушил, сэр, а удавил. – Питт поднял руки вверх и затянул невидимую проволоку. – Проволокой, которую, так уж случилось, он принес с собой. Подумать только, в дело закралась такая случайность…
Эдвард побелел.
– Я буду вынужден сообщить вашему начальству о вашей наглости!
Шарлотта почувствовала идиотское желание хихикнуть. Без сомнения, это была истерика.
– Он также убил Хлою Абернази? – спросил Питт. – И служанку Хилтонов тоже? Или мы имеем дело с двумя убийцами с Кейтер‑стрит, разгуливающими на свободе?
Все замолчали и уставились на него. Инспектор был нелепой фигурой в их тихой комнате… с нелепыми, безобразными и пугающими предположениями.
Шарлотта почувствовала, как рука Эмили тихо прокралась в ее руку, и она была рада держать ее ладонь в своей.
Никто не ответил Питту.

Глава 4

Следующий день был одним из худших, которые Шарлотта могла припомнить в своей жизни. Все в семье чувствовали себя очень неуютно, хотя каждый выражал это по‑разному. Папа был раздражительнее, чем обычно, и требовал от всех подчинения. Мама все время занималась мелкими домашними делами, как будто порядок на кухне и в комнатах мог изменить ход событий. Сара беспрерывно бубнила что‑то о своих знакомых; в итоге Шарлотте это надоело, и она прикрикнула, чтобы сестра замолчала. Доминик вел себя тихо, то есть абсолютно замолк. На Эмили последние события совсем не влияли, ее мысли были заняты другими вещами. Единственное, что сглаживало обстановку: бабушка все еще гостила у Сюзанны и не имела физической возможности выдать свои комментарии.
Была суббота, никто не уходил на службу, и никто не имел желания выходить из дома по какому‑либо поводу.
Викарий прислал с посыльным небольшую записку, в которой выражал свои сожаления.
– Очень учтиво с его стороны, – сказала Сара, заглядывая в записку, пока папа читал ее.
– Это самое малое, что он мог сделать, – заметила Шарлотта раздраженно. Одной мысли о викарии было достаточно, чтобы заставить ее презрительно фыркать.
– Ты же не ожидаешь, что он придет персонально из‑за служанки? – Сара тоже начала горячиться. – Кроме того, он действительно ничего не может здесь поделать.
Шарлотта искала ответ – и не могла найти. Она увидела насмешливый взгляд Доминика, поняла, что он следил за ней, и кровь прихлынула к ее лицу. Если бы только она могла остановить происходящее! Шарлотта чувствовала себя беспомощной.
В этот момент вошла Кэролайн; ее лицо раскраснелось от спешки, волосы растрепались. Эдвард посмотрел на жену:
– Чем ты занимаешься, моя дорогая? Ты выглядишь, как… Что‑то прилипло у тебя к носу.
Она машинально смахнула это «что‑то», но получилось еще хуже. Шарлотта взяла носовой платок и удалила пятно с ее носа. Это была мука.
– Ты стряпала? – спросил Эдвард, болезненно сморщившись. – А что случилось с миссис Данфи?
– У нее разболелась голова. Мне кажется, все эти события в доме сильно отразились на ней. Ты знаешь, она очень любила Лили. Так или иначе, я люблю готовить. Я пришла потому, что секунду назад вспомнила – я обещала миссис Хардинг рецепт овощного супа. И я хотела спросить, не могут ли двое из вас сегодня отнести ей этот рецепт вместо меня?
Шарлотте нравилась миссис Хардинг. Это была старая леди, острая на язык и с хорошей памятью. Она постоянно вспоминала разных людей, которых встречала в дни своей бурной молодости до того, как вышла замуж за человека высокого положения и стала богатой и респектабельной. Шарлотта сомневалась в правдивости ее рассказов, но, по крайней мере, ее истории были очень развлекательными.
– Я с удовольствием пойду, мама, – быстро предложила она.
– Ты должна взять с собой Сару или Эмили. – Кэролайн посмотрела на дочерей.
– Я занята, – ответила Эмили. – Так как у нас стало одной служанкой меньше, мне нужно починить постельное белье.
– И так как миссис Данфи больна, – добавила Сара, – я должна остаться дома и выяснить, в чем я могу ее заменить. Может, смогу поговорить с ней и отвлечь ее от грустных мыслей.
Шарлотта бросила на нее испепеляющий взгляд. Она отлично знала, что причина нежелания идти самой была не в том, что необходимо успокоить миссис Данфи. Сара считала миссис Хардинг старой сплетницей с сомнительной репутацией, и она не желала общаться с ней. Хотя, по слухам, ее истории были довольно правдивы и могли бы найти более широкую аудиторию, если бы были более актуальными.
– Шарлотта не нуждается в сопровождении, – сухо произнес Эдвард. – Здесь менее двух миль ходу. Иди прямо туда, Шарлотта, и будь там столько, сколько позволяют приличия. Я сомневаюсь, что там будет нечто требующее пояснений. Думаю, что все наши соседи уже в курсе последних новостей. И не сплетничай! Старая миссис Хардинг – всем известная болтушка. Передай ей рецепт, пожелай хорошего здоровья и сразу же иди домой.
– Я не позволю девочкам ходить по улицам одним, – твердо сказала Кэролайн. – Или кто‑то пойдет с ней, или миссис Хардинг придется подождать. Улицы слишком опасны.
– Ерунда, Кэролайн! Она будет в полной безопасности. – Эдвард сел поудобнее. – Еще светло.
– На служанку миссис Уотерман напали днем! – возразила Кэролайн. – Меня удивляет, почему ты не рассказал нам об этом. Мы, так же, как и служанки, должны были быть предупреждены.
– Моя дорогая Кэролайн, куда делось твое чувство меры? Этот лунатик, кем бы он ни был, нападает на служанок, девушек низких моральных устоев. Никто не примет Шарлотту за такое создание.
– А что насчет Хлои Абернази? Она не была служанкой!
– Да, я сам был удивлен насчет нее. Я всегда рассматривал ее как серьезную девушку, может быть, иногда легкомысленную. Это показывает, как человек может быть введен в заблуждение.
– Потому что она была убита? – Кэролайн произнесла это, и в ее голосе проскользнуло удивление.
– Точно.
«Спор зациклился», – подумала Шарлотта, забывшись настолько, что посмела высказаться.
– Вы говорите, что она была убита, потому что была аморальной, или что она была аморальной, потому что была убита? – громко спросила она.
– Я говорю, что она была убита, потому что водилась с аморальной компанией. – Эдвард взглянул на нее, поморщившись. – И тот факт, что она была убита, доказывает это. Ты боишься идти одна? – На этот раз в его голосе сквозило беспокойство. Он не был совсем бесчувственным.
– Да, – честно сказала Шарлотта. – Я предпочла бы не ходить.
Доминик вытянул ноги, а затем быстро встал:
– Если не возражаешь, я могу пойти с тобой. Сильно сомневаюсь, что от меня есть какая‑то польза – что с простынями, что с миссис Данфи, что, конечно, на кухне.

Прогулка с Домиником была чудесной, несмотря на потоки раскаленного воздуха, подымающегося от тротуара под лучами августовского солнца. Миссис Хардинг была рада видеть их, хотя на этот раз сплетен не было – ни одной. Возможно, это случилось из‑за присутствия мужчины, Доминика. Она предложила им освежиться, и они с удовольствием выпили лимонаду перед обратной дорогой. Хозяйка понимала причину их спешки, хотя и сожалела, что они уходят. По крайней мере, так она сказала; но Шарлотта чувствовала, что присутствие Доминика явно стесняло ее, хотя он ей очень понравился… а какой женщине он не нравился?
По дороге домой Доминик казался обескураженным молчаливостью миссис Хардинг. Он сказал, что слышал, якобы она была самой лучшей сплетницей в округе, и что она его очень разочаровала. Шарлотта попыталась объяснить ему, что именно, как ей казалось, являлось причиной этого, и закончила объяснения, угощая его лучшими историями, какие только могла вспомнить, к его огромному удовольствию. Доминик хохотал как ребенок, а Шарлотта была на седьмом небе от счастья.
Дома они обнаружили пребывающую в ярости Сару. Папа был белый, ни единой кровинки в лице, Эмили молчала, а мама ушла на кухню.
Счастье сразу же испарилось, как будто дверь для него с треском захлопнулась. Хотя Доминик продолжал улыбаться, словно не видя изменений.
– Что случилось? – спросил он, проходя через комнату, чтобы открыть большие окна. – Вам нужен свежий воздух. Сегодня великолепный день. – Затем он обернулся, его взгляд затуманился. – Вы все еще думаете о Лили? Уверен, она не хочет, чтобы мы горевали весь остаток лета.
– Остаток лета здесь ни при чем, Доминик, – мрачно сказала Сара. – И это не имеет никакого отношения к Лили. По крайней мере, в том смысле, который ты имеешь в виду. Этот мерзкий полицейский снова был здесь.
Шарлотта рассердилась. Затем она посмотрела на лицо папы. Он был не просто в гневе, он был по‑настоящему расстроен.
– Почему, папа? Разве мы не сказали ему все, что знали?
Он нахмурился и отвернулся от нее.
– Выглядит так, как будто они не согласны, что это был тот парень, с которым Лили вышла прогуляться. Но если это был не он, тогда какой‑то другой сумасшедший.
– Но они же не могут представить себе, что мы имеем какое‑то отношение к этому убийству, – недоверчиво произнес Доминик.
– Я не знаю, что они там себе представляют, – резко ответил Эдвард. – Лично я думаю, они используют нас, прикрываясь расследованием, чтобы удовлетворить свое любопытство.
– О чем они спрашивали? – Взгляд Шарлотты метался от одного к другому. – Если они вели себя нахально, мы не обязаны отвечать, так? Выгоните их из дома.
– Тебе хорошо говорить! – вскрикнула Сара. – Тебя не было дома.
– Тебя тоже могло не быть, если бы ты пошла со мной. – Шарлотта старалась говорить мягко. Она была довольна, что вместо Сары пошел Доминик, но осадок от чувства обиды за испорченный вечер еще оставался.
– Не беспокойся, ты ничего не пропустила. – Сара потрясла головой. – Он вернется, чтобы видеть тебя…
– Но я ничего не знаю!
– …и Доминика.
Шарлотта повернулась к Эдварду:
– Папа, что я могу ему сказать? Насколько помню, я даже не видела Лили в этот день. – Она вдруг почувствовала острый приступ стыда. – И я никогда не знала ее хорошо.
– Я не знаю, что он хочет. – Тревога Эдварда снова стала заметнее, чем его гнев. Он задавал много странных вопросов – и обо мне, и о Мэддоке – и очень хотел поговорить с Домиником.
Доминик нахмурился, и вспышка беспокойства отразилась на его лице.
– Насчет других жертв?.. Не Лили?
– Не будь дураком! – рассердилась Сара. – Полиция никак не может связать тебя с этим делом. Но, может, ты видел что‑то, каких‑нибудь странных людей, шатающихся по улице… В конце концов, ты ходишь по этой улице почти каждый день.
Новая, отвратительная мысль пришла в голову Шарлотте. Могут ли полицейские быть настолько идиотски глупыми, настолько слепыми, чтобы подумать, что это один из них?.. Доминик и папа довольно часто уходили из дома, ходили через Кейтер‑стрит…
Сара прочла эти мысли на ее лице.
– Я быстро смогу разубедить их в этом идиотизме, – сказала она с яростью. – Я знаю Доминика слишком хорошо. Он не из тех мужчин, которые заглядываются на служанок, тем более пристают к ним. Он не из тех, кто не может контролировать страсти, обуревающие их. Он приличный, порядочный мужчина, и такие недостойные вещи не могут прийти ему в голову.
Шарлотта повернулась к Доминику и уловила мгновенно промелькнувшие на его лице боль и досаду, как будто он упустил что‑то бесценное. Она не поняла тогда, было ли это видение страсти – или опасности.
Прошло немногим более часа, когда вернулся Питт. На этот раз он привел с собой человека, которого Шарлотта никогда раньше не видела. Тот был очень кратко представлен ей как сержант Флэк. Сержант был худой, среднего роста, но рядом с Питтом казался еще меньше. Он оставался молчаливым, хотя его оценивающий взгляд все время блуждал по комнате.
– Добрый вечер, мистер Питт, – ровным тоном сказала Шарлотта. Она решила, что не будет раздражаться и постарается отпустить его как можно скорее, насколько это будет возможно. – Я очень сожалею, что вы обеспокоили себя, решив вернуться сюда, так как я вполне уверена, что ничем больше помочь вам не могу. Однако, конечно, я отвечу на любые ваши вопросы. – Возможно, это было несколько опрометчиво. Она не должна позволять ему быть нахальным.
– Вы будете удивлены, узнав, что можете быть полезной для нас, – ответил Питт.
Он повернулся к сержанту и приказал ему идти на кухню опрашивать Мэддока, миссис Данфи и Дору. Затем снова посмотрел на Шарлотту. Инспектор казался полностью спокойным, что само по себе раздражало. Он должен был быть немного… впечатлен. В конце концов, Питт, простой полицейский, находился в доме тех, кто гораздо выше его по социальному статусу.
– Что бы вы желали знать? – холодно спросила Шарлотта.
Питт очаровательно улыбнулся.
– Имя и все подробности о сумасшедшем, который убивал молодых женщин на улице, соседней с вашей, – ответил он. – Конечно, предполагая, что это был один и тот же человек и что это не было копией преступления, совершенного другим человеком.
Шарлотте было несколько странно смотреть на него, встречать его взгляд.
– Что вы имеете в виду?
– Что иногда люди слышат о преступлении, особенно если оно особо отвратительно, и это подает им мысль решить свои собственные проблемы тем же способом. Избавиться от кого‑либо, кто стоит на их пути, от чьей смерти они могут выиграть финансово или как‑то иначе, и… – Он щелкнул пальцами. – И вот мы получаем второе убийство, или третье, или что‑нибудь в этом роде. Второй убийца ожидает, что вся вина падет на первого.
– В ваших устах это звучит так прозаично, – сказала Шарлотта с отвращением.
– Это проза, мисс Эллисон. Так это или не так, но я должен опрашивать людей до тех пор, пока не исчерпаю некоторые из наиболее очевидных версий.
– Какие версии вы имеете в виду? – спросила Шарлотта и тут же пожалела об этом. Ей не хотелось поощрять инспектора, и, если быть честной, она немного боялась его ответа.
– Три молодые женщины были удавлены проволокой в этом районе в течение нескольких последних месяцев. Первое, что приходит в голову, – это работа какого‑то маньяка.
– Я бы подумала, что это и есть ответ, – сказала Шарлотта с облегчением. – Почему вы должны придумывать какие‑то другие версии? Почему бы вам не перенести ваши опросы в места, где обитают такие люди?.. Я имею в виду таких людей, которые способны… – Она нащупывала точное определение. – Преступный мир.
– Вы подразумеваете так называемое дно общества, или «преисподнюю»? – Питт улыбнулся слегка иронически. В его голосе слышались горькая насмешка и нотки легкого превосходства. – Как вы представляете себе эту «преисподнюю», мисс Эллисон? Что‑то, куда можно попасть, открыв люк канализационной трубы?
– Нет, конечно, нет, – резко перебила Шарлотта. – Я, конечно, имею очень смутное представление об этом мире. Он вряд ли пересекается с моим. Но я знаю очень хорошо, что существует особый мир преступных элементов, чьи стандарты абсолютно отличны от… – Она смотрела на него испепеляющим взглядом. – По крайней мере, от моих.
– О, абсолютно отличны, мисс Эллисон, – согласился инспектор, все еще улыбаясь, но в его взгляде появилась жесткость. – Хотя вы не уточнили, имели ли вы в виду моральные стандарты или же стандарты жизненные. Впрочем, это неважно, они не так уж далеки друг от друга, как предполагают эти слова. Размышляя над этим, я пришел к выводу, что между ними существует симбиоз.
– Симбиоз? – не поверила она.
Питт неправильно понял ее, решив, что она не знает значения этого слова.
– Они зависят друг от друга, мисс Эллисон. Сосуществование. Они кормят друг друга, живут друг за счет друга.
– Я знаю, что это слово значит. – Шарлотта рассердилась. – Просто мне странно, что вы выбрали его при данных обстоятельствах. Нищета не обязательно ведет к преступлению. Есть много бедных людей, которые также честны, как и я.
На лице инспектора появилась широкая улыбка.
– Вы находите это развлекательным, мистер Питт? – холодно спросила девушка. – Я сказала так потому, что забыла: вы не знаете меня достаточно хорошо, чтобы судить о моих стандартах. Но, по крайней мере, вы знаете, что я не затягивала петлю вокруг шеи молодых женщин на улице!
Питт посмотрел на нее, на ее тонкую талию, худые руки и запястья.
– Да, – согласился он. – Я сомневаюсь, что у вас достаточно сил для этого.
– Ваше чувство юмора оскорбительно, мистер Питт. – Шарлотта пыталась взглядом унизить его, но так как он был выше шести футов, а она на добрых полфута ниже, ей это не удалось. – И ни капельки это не смешно, – закончила она.
– Я не пытался рассмешить вас, мисс Эллисон, равно как не пытался быть остроумным. – Он снова стал серьезным. – И я сильно сомневаюсь в том, что вы когда‑нибудь в своей жизни видели настоящую нищету.
– Я видела.
– Видели? – Его неверие было очевидным. – Вы видели детей шести или семи лет, собирающих милостыню или ворующих пищу для того, чтобы выжить? Спящих в сточных канавах или на обочинах дорог, до нитки промокших под дождем, не имеющих ничего, кроме каких‑то рваных тряпок, в которые они укутаны? Как вы полагаете, что случилось с ними? Сколько времени, вы думаете, пройдет, прежде чем они, недокормленные, шести лет от роду, одинокие на улицах, умрут от голода и холода? Маленький бродяга не обучен ничему, кроме как выживать; он не умеет ни читать, ни писать, он передается от одного человека к другому до тех пор, пока оказывается никому не нужным. Что, вы думаете, скорее всего, случится с ним? Либо он умрет… и поверьте мне, я видел много этих маленьких телец, лежащих на задворках улиц, умерших от холода и голода… либо ему повезет и какой‑нибудь трубочист или воспитатель возьмет его в свои руки.
Вопреки собственным намерениям Шарлотта позволила своей жалости преодолеть гнев.
– При чем здесь воспитатель?
– Так в преступном мире называют того, кто подбирает бедных детей с улицы, – продолжал Питт, – кормит их, дает им крышу над головой и как‑то обеспечивает их безопасность. В общем, предоставляет им место. Затем постепенно, пользуясь их благодарностью, он учит их воровству, учит искусству кражи. Сначала они выходят с одним из старших мальчиков и наблюдают за его работой – что‑то очень простое, с чего можно начинать. Это могут быть шелковые носовые платки, например. Затем они учатся воровать что‑то более существенное. Наиболее умные достигают успеха, вытаскивая из карманов цепочки от часов или печатки. По‑настоящему первоклассный учитель имеет свою школу. Он развешивает старые пальто вдоль комнаты, шелковые платки выглядывают из каждого кармана, и мальчики вытаскивают их один за одним, тренируясь в своем мастерстве. Или он использует манекен в пальто с пришитыми к нему колокольчиками в разных местах, которые звенят при самом легком покачивании. Или он сам стоит спиной к мальчикам. Те, кто успешно вытащит платок, хорошо награждаются; те же, кто не сумел этого сделать, наказываются. Смелый и инициативный воспитанник с проворными пальцами приносит себе и своему хозяину неплохой доход – до тех пор, пока он не вырастет или не потеряет ловкость рук.
Шарлотта ужаснулась от таких страданий детей и была зла на полицейского за то, что он заставил ее взглянуть на такие вещи.
– Что случается с ним потом? Он голодает? – Ей не хотелось знать это, но в то же время она не могла не спросить.
– Возможно, после окончания школы он станет грабителем или, если он достаточно умен, присоединится к группе карманников, шикарной шайке…
– Что?
– Шикарная шайка – вершина карьеры карманника. Они прилично одеты, снимают комнаты в районах для среднего класса. Имеют любовниц, которых они заводят, еще когда им тринадцать‑четырнадцать лет… почти всегда девочек постарше их. Странно, но они обычно верны друг другу и рассматривают это сожительство как брак. Они работают группами от трех до шести человек. Каждый принимает участие в подготовке и выполнении грабежа. Очень часто они грабят женщин.
– Откуда вы все это знаете? И раз вы знаете об этом, то почему не арестуете их, чтобы предотвратить грабеж?
– Мы их арестовываем, – пробурчал Питт. – Почти все из них провели какое‑то время в тюрьме.
Шарлотту трясло.
– Что за ужасная жизнь… Уж лучше быть трубочистом. Вы упомянули что‑то о трубочистах? Это, по крайней мере, честная работа.
– Дорогая мисс Эллисон, найти честного трубочиста очень трудно. Более умная и значительно более опытная, чем вы, женщина, возможно, найдет такого… Вы когда‑нибудь бывали в каминной трубе?
Шарлотта подняла брови, глядя на него презрительным, холодным взглядом:
– У вас странные представления о занятиях приличной женщины, мистер Питт. Но если вам нужен ответ – тогда нет, я никогда не лазила внутрь камина.
– Нет. – Его совершенно не смущал ее тон. Он снова осмотрел ее снизу доверху, и Шарлотта вдруг обнаружила, что покраснела от его взгляда. – Вы не подходите, – сказал он. – Вы слишком высокая и слишком большая.
Это разглядывание начало ее бесить.
– О, у вас великолепная талия, но, – его взгляд остановился на плечах и груди, затем пошел вниз, – все остальное определенно застрянет в каминной трубе; коленная чашечка сломается; сажа набьется в рот, нос, глаза, легкие…
– Звучит ужасно, но не бесчестно, если речь не идет о трубочисте, который имеет помощника, выполняющего всю работу. И, как вы указали, они вряд ли будут воровать сами.
– Мисс Эллисон, ни один профессиональный взломщик не грабит дом прежде, чем получит информацию о доме, расположении комнат и о том, где находятся ценные вещи. Можете ли вы придумать лучший способ получения этой информации, чем проникновение в дом через каминную систему?
– Вы имеете в виду… Но это же ужасно!
– Конечно, это ужасно, мисс Эллисон. Все ужасно! – Питт начал злиться. – Нищета и преступления, одиночество, грязь, хроническая болезнь, пьянство, проституция, попрошайничество… Люди крадут, подделывают деньги и письма, занимаются мошенничеством и проституцией, но редко убивают, если только их не подтолкнут к этому. Я не вижу никакой выгоды в убийстве трех беспомощных девушек на Кейтер‑стрит. Их даже не ограбили.
Шарлотта не могла оторвать от него взгляд. Она ощущала смесь восхищения и ужаса. Девушка мысленно отталкивала его от себя, и то, что он говорил, пугало ее.
– Что вы имеете в виду? Что вы предлагаете? Их же убили!
– О да. Я говорю, что убийца, о котором вы думаете – из «преисподней», из преступного мира, – убивает ради выгоды. Он не будет рисковать своей шеей ради развлечения. Он может убить, чтобы его не поймали, и только если это будет необходимо. Гораздо лучше для него будет просто оглушить свою жертву, лишить ее подвижности. Он сначала выслеживает добычу, выбирая тех людей, у кого есть деньги.
– Тогда почему?.. – Новый мир открылся перед Шарлоттой, грязный и непонятный, все перепутавший, вторгшийся в ее безопасную жизнь, изменивший понятия, которые она считала устойчивыми.
Питт смотрел на нее с еле заметной легкой улыбкой, как будто между ними уже установилось взаимопонимание.
– Если бы я знал почему, то, возможно, уже догадался бы, кто убийца. Но его причина – не простая и не такая ясная, как грабеж или мщение. Что‑то более сложное, схороненное глубоко в душе.
Шарлотта была напутана. Питт не нравился ей, не нравилась его фамильярность, его вторжение в ее эмоции. Ей не нравилось, что он заставил ее узнать то, что она узнавать не хотела.
– Я думаю, вам лучше уйти, мистер Питт. Не знаю, что я могла бы вам рассказать. Помнится, вы хотели увидеть мистера Кордэ, хотя, я уверена, он тоже ничего не знает. Возможно, вам стоит обратить внимание на других девушек… которые были убиты. – Она глубоко вдохнула и попыталась успокоиться.
– Я буду обращать внимание на все, мисс Эллисон. Да, я хотел бы видеть мистера Кордэ. Может быть, вы будете так любезны и скажете Мэддоку, чтобы тот нашел его?

Вечер не был приятным. Доминик не рассказывал никому, о чем его спрашивал Питт, хотя Эдвард давил на него как мог, насколько позволяла его вежливость. Доминик оставался молчаливым, что само по себе вызывало беспокойство, поскольку это было не в его характере. Шарлотта даже думать об этом боялась. Она гнала от себя мысли о том, что Питт обнаружил что‑то, что тревожило Доминика; что‑то, чего он стыдился. Конечно, это никак не могло быть связано со смертью Лили или других девушек. Но каждый знал, что мужчины, даже лучшие из них, иногда занимались делами, о которых никому не было известно. Такова природа мужчин; все об этом знали, но никогда не обсуждали, чтобы не расстраиваться.
Шарлотта нарочно болтала о всякой всячине, понимая, что иногда несет полную чушь; но лучше чушь, чем длинные остановки в разговоре, когда в голову лезут совсем другие мысли.
Несмотря на усталость, ночью она спала плохо, проснулась поздно и вынуждена была торопиться, чтобы подготовиться к походу в церковь. Она никогда не любила церковь, считая ее слишком формальной и напыщенной, пропитанной атмосферой строгой правильности. Даже вежливые приветствия, которыми обменивались прихожане, были скорее ритуальными, чем дружественными. Церковная служба всегда строилась по одному и тому же формату; Шарлотта однажды обнаружила, что она повторяет слова молитв и псалмы, как попугай. Она могла прочитать всю службу автоматически, если только не задумывалась о чем‑либо. Как только девушка останавливалась, то вынуждена была лезть в книгу за словами и продолжать снова автоматически петь.
И, конечно, викарий читал проповедь. Обычно она была о грехе и о необходимости раскаяния. Его любимым сюжетом была женщина, пойманная на измене мужу, и он всегда выводил из своего рассказа не ту мораль, что выводила для себя Шарлотта. Почему мужчин никогда не ловят на измене? Во всех притчах, которые она слышала, именно женщины совершали измену, а мужчины их ловили и обвиняли! А как насчет мужчин, которые были с ними? Почему женщины не забрасывают их камнями? Много лет назад она спросила об этом папу. Тот удивился и ответил, чтобы она не смешила людей.
Сегодня викарий произносил свою обычную проповедь. Фактически она оказалась даже хуже, чем обычно. Ее название было «Благословен тот, кто чист сердцем», но по содержанию следовало скорее «Благословен тот, кто чист в делах своих». Викарий долго осуждал грязные дела. И чем больше он говорил о проститутках и гулящих женщинах, тем больше мысли Шарлотты отвлекались на бедных детей, о которых ей говорил этот ужасный Питт. Детей, которые были выброшены на произвол судьбы и оставлены на улице голодать в том возрасте, когда она и ее сестры учились читать и писать под руководством мисс Симс в школьных классах. Она думала о молодых женщинах, брошенных на произвол судьбы с маленькими детьми. Как еще они могли жить?
Конечно, бранные слова не были в ее обиходе, но в это утро Шарлотта готова была послать мистера Питта ко всем чертям за то, что он заставил ее узнать о таких вещах. Она сидела на жесткой церковной скамейке и смотрела на викария. От всего того, что он говорил, ее мутило. Шарлотта никогда не любила его, а к концу утренней проповеди ненавидела со всей страстностью. Это угнетало и пугало ее. Она всегда была уверена, что это очень не по‑христиански и не по‑женски – ненавидеть кого бы то ни было так сильно; и, тем не менее, это чувство жило в ней. И она считала его справедливым.
Шарлотта посмотрела вверх на место для органиста и увидела бледное лицо Марты Преббл, когда та играла заключительный гимн. Видно было, что ей тоже скучно и грустно.
Воскресный обед не удался. Остаток дня был проведен словно по инерции. Завтра бабушка возвращается от Сюзанны, что тоже не обещало большого удовольствия.

Понедельник оказался еще хуже, чем воскресенье. В десять часов приехала бабушка, бормоча жуткие предсказания о падении нравственности в квартале, в среднем классе и во всем мире. Мораль катится вниз с огромной скоростью, и всех ожидают жуткие катастрофы.
Едва успели распаковать вещи и устроить бабушку в ее комнату на верхнем этаже, как снова появился инспектор Питт, и с ним молчаливый сержант Флэк. Сара отсутствовала – ей нужно было заниматься благотворительностью или чем‑то в этом роде. Эмили отправилась к портнихе – нужно было что‑то подправить в одежде для новой встречи с Джорджем Эшвордом. В действительности ей надо бы иметь больше здравого смысла. Эмили уже должна была понять, что он игрок, донжуан или того хуже, и все это могло принести разве то, что ее репутация будет разрушена. И как раз в это время мама была наверху, пытаясь привести бабушку в спокойное состояние и оставить ее одну, пока она не испортила жизнь остальным членам семьи.
Меньше всего Шарлотте хотелось видеть инспектора Питта.
Он вошел в комнату для утренних приемов, заполнив собой дверной проем. Пальто нараспашку, волосы, как всегда, торчат в разные стороны. Его приветливость раздражала Шарлотту сверх всякой меры.
– Что вы хотите, мистер Питт?
Правильнее было бы сказать «инспектор Питт», но его это не беспокоило, и он ее не поправил. Шарлотта же собиралась показать таким обращением свое неуважение к нему.
– Доброе утро, мисс Эллисон. Великолепный летний день. Ваш отец дома?
– Конечно, нет. Сегодня же понедельник. Как и большинство других уважаемых людей, он в городе. То, что мы не относимся к рабочему классу, еще не означает, что мы не работаем.
Инспектор широко улыбнулся, обнажив здоровые зубы:
– Что за удовольствие говорить с вами, мисс Эллисон. Я здесь тоже по работе, но если ваш отец отсутствует, я вынужден буду задать несколько вопросов вам.
– Ну, если вы должны…
– Я не расследую убийства ради удовольствия. – Улыбка исчезла, хотя юмор остался. В его голосе послышались гневные и печальные ноты. – В этом мало радости, но дело есть дело.
– Я уже говорила, как мало я знаю, – с раздражением сказала Шарлотта. – Несколько раз. Если вы не можете раскрыть преступление, то, возможно, вам стоит сдаться и передать это дело кому‑то еще. Тому, кто сможет.
Питт проигнорировал ее грубость.
– Она была красивой, Лили Митчелл?
– Разве вы ее не видели? – удивилась Шарлотта.
Он грустно улыбнулся, как будто пожалел ее:
– Да, мисс Эллисон, я видел ее, но тогда она не была красивой. Ее лицо опухло и посинело, вся она была искалечена, ее язык…
– Остановитесь! – Шарлотта вдруг услышала собственный голос, больше походивший на ор.
– Тогда будьте любезны, пожалуйста, поступитесь своей гордостью, – Питт говорил тихо, спокойно, – и помогите мне найти того, кто так изувечил ее, до того, как он изувечит кого‑то еще.
Шарлотта рассердилась на него и на себя, ей было обидно и стыдно.
– Да, конечно, – быстро сказала она и отвернулась, чтобы инспектор не мог видеть ее лицо и, более того, чтобы самой не видеть Питта. – Да, Лили была очень красивой, у нее была очень нежная кожа. – Шарлотта дрожала и чувствовала, что заболевает, когда пытается представить себе эту вздувшуюся от синяков кожу. Она заставила себя выбросить этот ужас из головы. – У нее не было пятен на теле, и она не выглядела болезненной. Приятный мягкий голос… Мне кажется, она приехала откуда‑то.
– Дербишир.
– О!
– Она дружила с другими слугами?
– Да. Мне кажется, что так. Мы никогда не слышали о вражде между ними.
– С Мэддоком?
Шарлотта обернулась, чтобы посмотреть на него. Мысли, обозначившиеся на ее лице, возникли слишком быстро, чтобы скрыть их.
– Вы имеете в виду?..
– Именно. Мэддок любил ее? Желал ее?
Шарлотта никогда не раздумывала о том, что Мэддок может питать к кому‑либо такие чувства. Власть над слугами – возможно, но желание… Ревность…
Мэддок был вежливым дворецким, носил ливрею, нес ответственность за дом. Но он был мужчиной и – она в первый раз подумала об этом – в возрасте, вероятно, не более тридцати пяти, немногим старше Доминика. Что за абсурдная мысль! Думать о нем и сравнивать с Домиником…
Питт ждал, наблюдая за ее лицом.
– Я вижу, эта мысль нова для вас, но после ее обдумывания она становится не чуждой вам.
Было бессмысленно лгать ему.
– Нет. Я помню, кто что говорил. Миссис Данфи… в ночь, когда Лили… пропала. Она сказала, что Мэддок… любил Лили, что он не одобряет Джека Броди за то, что тот пригласил Лили. Но это могло значить только одно: он боялся потерять хорошую исполнительницу. Требуется много времени, чтобы обучить новую служанку, вы знаете… – Шарлотта не хотела навредить Мэддоку. Она не могла вообразить себе, что Мэддок преследовал девушку и потом сделал это с ней. А может, могла?
– Но Мэддок выходил в тот вечер на улицу? – продолжал спрашивать Питт.
– Ну конечно! Вы же знаете это. Он пошел искать ее, потому что она опаздывала. Любой хороший дворецкий сделал бы то же самое.
– В какое время?
– Я не уверена… Почему бы вам не спросить его? – Шарлотта поняла в тот же самый момент, когда задавала этот вопрос, что это глупо. Если Мэддок был в чем‑то виновен… нет, конечно, он не был, но если бы и был, то вряд ли он сказал бы Питту правду об этом. – Извините. – Почему она должна извиняться перед этим полицейским? – Спросите миссис Данфи, – с трудом продолжила Шарлотта. – Мне кажется, было немногим больше десяти, но меня не было на кухне, и я ничего не видела.
– Я уже спрашивал миссис Данфи, – ответил Питт, – но я люблю получать подтверждения из разных источников. К тому же ее память, по ее собственному утверждению, не очень надежна. Она очень расстроена всеми этими событиями.
– А вы думаете, я не расстроена? Потому, что не рыдаю при всех подряд? Намек на то, что я не забочусь так сильно, как должна бы?
– Я вряд ли могу ожидать от вас такой любви к служанке, как от кухарки. – Питт говорил, почти не открывая рта, как будто у него внутри пряталась улыбка. – И я бы предположил, что ваша натура скорее приведет вас к гневу, чем к слезам.
– Вы считаете меня легко раздражимой? – спросила Шарлотта и тут же снова пожалела об этом. Как будто ей небезразлично, что он думает о ней. Конечно, это абсурд.
– Вы скорее не заботитесь о том, чтобы скрывать свои чувства, – рассмеялся Питт. – Не такое уж непривлекательное качество, и не так уж необычно в женщинах, особенно благородного происхождения.
Она залилась румянцем смущения и вскрикнула:
– Вы наглец!
Его широкая улыбка стала еще шире. Он смотрел прямо на нее:
– Если вы не желаете знать, что я о вас думаю, почему же спрашиваете?
Шарлотта не смогла придумать ответ на этот вопрос. Вместо этого она собралась с духом и открыто посмотрела ему в лицо.
– Хорошо, я могу поверить, что Мэддок любил Лили. Но вы же не можете утверждать, что он испытывал такие же чувства к служанке Хилтонов и, что еще менее вероятно, к Хлое Абернази? Поэтому ошибочно предполагать, что он мог убить их всех, тем более если вы приписываете ему мотив любви. Если же нет, тогда вы не имеете мотива вовсе. Я считаю, вам лучше начать все расследование снова – на базе более точных предположений. – Она хотела избавиться от него.
Инспектор не сдвинулся с места.
– Вы были одна дома в то время? – спросил он.
– Если не считать миссис Данфи и Доры. А что?
– Ваши мама и сестры были в церкви. Где были ваш отец и мистер Кордэ?
– Спросите их.
– Вы не знаете?
– Нет, не знаю.
– Но они шли домой вблизи Кейтер‑стрит, и даже, возможно, по этой улице?
– Если они видели что‑то, я уверена, они бы сказали вам.
– Возможно.
– Конечно, они бы сказали. Почему нет? – Ужасная мысль пришла Шарлотте в голову. – Вы не можете… Вы не можете думать, что один из них…
– Я могу думать обо всем, мисс Эллисон, и ничему не верить – до тех пор, пока нет доказательств. Но я признаю, что нет никакой причины полагать… – Питт оставил фразу незаконченной. – Однако кто‑то же сделал это. Я хотел бы еще раз поговорить с Мэддоком… наедине.

Вечером все были дома, даже Эмили. Открытые большие французские окна выходили на газон и на заходящее солнце в саду. Но ароматный вечерний воздух никого не радовал; все были подавлены происходящим.
Почему‑то именно Сара подвела итог тому, о чем все они думали.
– Ну, я совершенно не волнуюсь, – она приподняла голову. – Инспектор Питт кажется мне очень порядочным человеком. Вскоре он убедится, что Мэддок совершенно невиновен, как и все мы. Я даже думаю, он решит это завтра.
Шарлотта высказалась, как обычно, даже не подумав:
– Я совсем не доверяю его здравому смыслу. Он не такой, как мы.
– Мы все знаем, что инспектор – человек из другого класса, – поторопилась сказать Сара. – Но он привык иметь дело с преступниками. Он должен знать разницу между абсолютно честными слугами – такими, как Мэддок, – и головорезами, которые разгуливают по улицам и душат девочек.
– Удавливают, – поправила Шарлотта. – И существует огромная разница между головорезами, как ты их назвала, которые нападают и грабят людей, и человеком, который давит проволокой женщин, особенно служанок, у которых совершенно нечего украсть.
Доминик громко рассмеялся:
– Откуда ты знаешь, Шарлотта? Ты стала экспертом по преступлениям на почве взаимной симпатии?
– Она не знает! – загорячился Эдвард. – Она просто противоречит всем и вся, как обычно.
– О, я не согласен, – посмеивался Доминик. – Шарлотта не противоречит. Она говорит то, что знает. Она недавно провела много времени с этим полицейским парнем. Может, и научилась чему‑то.
– Она вряд ли могла научиться чему‑нибудь ценному или нужному для леди от этого человека. – Эдвард нахмурился и повернулся к ней: – Шарлотта, это правда? Ты виделась с инспектором?
Девушка покраснела от стыда и гнева.
– Только когда он приходил сюда по своим полицейским делам, папа. К сожалению, он дважды приходил в то время, когда никого не было дома.
– И что ты говорила ему?
– Отвечала на его вопросы, конечно. Мы почти не говорили с ним на другие темы.
– Не дерзи! Я имею в виду, что он тебя спрашивал?
– Ничего особенного. – Теперь, когда Шарлотта начала думать об этом, то поняла, что их разговор не имел непосредственного отношения к его расследованию. – Он расспрашивал меня немного о Лили, о Мэддоке…
– Он абсолютно ужасный человек. – Сара говорила с дрожью в голосе. – Действительно невыносимо, что мы должны терпеть его в доме. И я думаю, мы должны быть очень осторожны и не позволять Шарлотте беседовать с ним. Никогда не знаешь, что она может наговорить.
– Так ты хочешь, чтобы мы стояли на улице и отвечали на его вопросы? – Шарлотта полностью вышла из себя. – Если ты не позволишь ему говорить со мной, то он решит, что я знаю что‑то позорное о нашей семье и могу проболтаться.
– Шарлотта! – Голос Кэролайн был негромким, но в нем слышалась твердость, что и принесло желаемый эффект.
– Я не думаю, что он ужасный, – спокойно произнес Доминик. – Фактически он мне даже нравится.
– Тебе… что? – не поверила Сара.
– Он мне нравится, – повторил Доминик. – У него есть чувство юмора, что, должно быть, редкость при такой работе. Или, возможно, это единственный способ сохранить здравый смысл…
– У тебя странный вкус в подборе друзей, Доминик, – съязвила Эмили. – Я буду тебе очень признательна, если ты не будешь приглашать его в дом.
– В настоящее время это кажется излишним, – сказал тот приятным голосом. – Выглядит так, что ему нравится Шарлотта. Сомневаюсь, что у него есть время на двоих.
Шарлотта хотела ответить, но поняла, что он дразнит ее. Она вся зарделась от смущения. Ее сердце сильно забилось, и она стала беспокоиться, не заметил ли это кто‑нибудь еще.
– Доминик, сейчас неподходящее время для шуток, – упрекнула его Кэролайн. – Кажется, этот полицейский думает, что Мэддок может быть причастен к убийствам.
– Более чем просто причастен. – Эдвард был сейчас серьезен. – Я полагаю, он действительно считает, что Мэддок мог убить Лили.
– Но это нелепо! – Сара пока еще не сильно беспокоилась. Ее больше волновали разговоры в обществе, связанные с этим неудобством, позор, который нужно будет пережить. – Он не мог этого сделать.
Эмили нахмурилась, тяжело задумавшись.
Эдвард скрестил руки на груди и смотрел на них.
– Почему нет? – наконец спросил он.
Сара испуганно смотрела вверх. Никто не решался заговорить.
– Хотим мы того или нет, – продолжил Эдвард, – но убийство кем‑то совершено. Вполне вероятно, что этот кто‑то живет в нашем районе. Тут обычно нет таких преступников, которые нападают на людей на улицах, нет грабителей и им подобных. И ни один грабитель не станет нападать на служанку, такую как Лили. Бедное дитя, у нее не было с собой ничего стоящего… Возможно, Мэддок был до безумия влюблен в нее, и, когда она отвергла его, предпочтя молодого Броди, он потерял разум. Мы должны учитывать, что такое возможно, как бы это ни было неприятно.
– Папа, как ты можешь?! – взорвалась Сара. – Мэддок – наш дворецкий! Он работает у нас много лет! Мы знаем его…
– Тем не менее, он человек, моя дорогая, – Эдвард говорил, не повышая голоса, – и подвержен человеческим страстям и слабостям. Мы должны повернуться лицом к действительности. Отрицание ничего не изменит и никому не поможет, даже Мэддоку. А мы должны заботиться о безопасности других, особенно Доры и миссис Данфи.
Сара опустила голову:
– Ты же не думаешь о…
– Я не знаю, моя дорогая. Решать – дело полиции, не наше.
– Не нужно делать окончательного заключения. – Было очевидно, что Кэролайн расстроена. – Но мы должны быть готовы принять истину, когда она станет неизбежной.
Шарлотта не могла больше молчать.
– Мы не знаем, какова правда? Лили была удавлена, а не задушена. Удавлена проволокой. Если Мэддок вдруг потерял рассудок, зачем он носил проволоку с собой? Он же не носит ее с собой все время!
– Моя дорогая, возможно, он потерял рассудок перед тем, как вышел из дома. – Эдвард говорил очень тихо. – Мы не можем не рассматривать такую вероятность.
– Какую вероятность? – требовательно спросила Шарлотта. – Что Мэддок мог убить Лили? Конечно, он мог! Он был на улице в то время. Но также был и ты, папа. Также был и Доминик. Также там были сотни других мужчин, три четверти из которых нам не знакомы. Любой из них мог убить ее.
– Не будь глупой, Шарлотта, – резко сказал Эдвард. – Я уверен, что в других домах знают, где были их слуги в соответствующее время. И абсолютно нет причин полагать, что они были знакомы с бедняжкой Лили.
– И что… служанку Хилтонов тоже Мэддок прикончил? – Шарлотта уже забыла об уважении к старшим.
Кэролайн нахмурилась.
– Шарлотта, твое поведение становится неприличным. – Лицо Эдварда посуровело. Было видно, что он хочет закончить этот неприятный разговор. – Мы понимаем, ты предпочла бы, чтобы это был кто‑то, кого мы не знаем, бродяга из какого‑нибудь бедного района; но, как ты сама указала, мотив грабежа здесь не подходит. А теперь давай считать обсуждение законченным.
– Ты не можешь просто сказать, что Мэддок убил Лили, и закончить на этом обсуждение! – Шарлотта знала: она рискует тем, что отец будет очень сердит на нее, но негодование внутри ее не позволяло ей замолчать.
Эдвард открыл рот, но перед тем как он смог подобрать слова для ответа, в разговор ворвалась Эмили:
– Ты знаешь, папа, Шарлотта в чем‑то права. Мэддок, возможно, и убил Лили… хотя это кажется бредом, в случае если он любил ее. Как говорится, самому же хуже, так? Но зачем он убил служанку Хилтонов и Хлою Абернази? А они были убиты первыми, до Лили. Не видно никакого смысла.
Шарлотта почувствовала прилив уважения к Эмили. Она надеялась, что та знала об этом.
– Убийство само по себе редко бывает осмысленным, Эмили. – Эдвард сердился, и это было видно по цвету его лица. Спорить с Шарлоттой было обычным делом, вошло в привычку, но когда к спору присоединяется Эмили, разговор становится невыносимым. – Это зверское преступление. Преступление, совершенное на почве животной страсти, совершенно беспричинное.
– Ты говоришь, что он сумасшедший? – Шарлотта посмотрела на отца. – Что Мэддок – бешеное животное или что он помешался на почве страсти и ничего не соображает?
– Нет, конечно! – воскликнул Эдвард. – Я не специалист по криминальным помешательствам, так же как и вы. Но я полагаю, что инспектор Питт – специалист. Это его работа, и он верит, что Мэддок виновен. Я запрещаю обсуждать эту тему в дальнейшем. Понятно?
Шарлотта вновь посмотрела на него. Взгляд его был тверд, и – могло ли такое случиться? – он тоже был испуган.
– Да, папа, – послушно сказала она.
Шарлотта привыкла к послушанию, оно было привычным. Но ее мозг восставал, путаясь от новых мыслей, бесплотные страхи обретали форму. Надвигалось что‑то совершенно ужасное.

Глава 5

Мерзкий полицейский появился снова на следующий день. Сначала он допрашивал Мэддока, затем – Кэролайн и только после этого наконец‑то спросил, не может ли он увидеть Шарлотту.
– Зачем? – В это утро Шарлотта была уставшей и глубоко несчастной от страха и от чувства реальности смерти, которое овладело ею. Первый шок прошел. Вчера она пошла спать во время ужасной трагедии, а сегодня проснулась и обнаружила, что трагедия все еще с ней.
– Я не знаю, дорогая, – отвечала Кэролайн, стоя в дверном проеме. Она придерживала дверь открытой для дочери. – Но он просил, чтобы ты зашла. Мне кажется, он думает, ты можешь помочь ему чем‑нибудь.
Шарлотта встала и медленно двинулась из комнаты. Мать ласково тронула ее руку:
– Пожалуйста, будь осторожна; подумай, прежде чем сказать, дорогая. У нас сейчас большая трагедия. Не позволяй себе, поддавшись своим переживаниям или озабоченности о судьбе Мэддока, говорить то, о чем ты могла бы пожалеть позднее, что может привести к непредвиденным последствиям. Не забывай, этот тип – полицейский. Он запомнит все, что ты скажешь, и попытается вычислить, что за этим стоит.
– Шарлотта никогда в своей жизни не думала, перед тем как сказать, – сердито сказала Сара. – Она начнет кипятиться. Я не могу винить ее за это, он довольно мерзкий тип. Но все, что можно сделать, – это вести себя как леди и говорить настолько мало, насколько то возможно.
Эмили сидела за пианино.
– Мне кажется, он обожает Шарлотту, – сказала она, перебирая клавиши.
– Эмили, сейчас не время для легкомысленных разговоров! – оборвала ее Кэролайн.
– Ты когда‑нибудь о чем‑то думаешь, кроме романтики? – рассвирепела Сара.
Эмили улыбнулась одними уголками губ.
– Как ты считаешь, Сара, полицейские бывают романтиками? Мне кажется, инспектор Питт чрезвычайно плоский человек, и он должен быть таковым, иначе не стал бы полицейским. Но у него очень красивый голос. Он обволакивает, словно теплой патокой, а его дикция и грамматика превосходны. Я полагаю, он занимается саморазвитием.
– Эмили, Лили мертва, – заскрипела зубами Кэролайн.
– Я знаю это, мама, но он, должно быть, привык к таким вещам, и это не должно помешать ему обожать Шарлотту. – Она повернулась к сестре и осмотрела ее. – Кстати, Шарлотта очень красивая, и я подозреваю, что ему нравится ее острый язычок. Он, наверное, привык к бестактности.
Шарлотта почувствовала, что ее лицо горит. Мысль об инспекторе Питте, даже в таком преломлении, была невыносима.
– Попридержи свой язык, Эмили. – Шарлотта кипела от злости. – У инспектора Питта не больше шансов добиться моего внимания… чем у тебя выйти замуж за Джорджа Эшворда. И это одинаково хорошо, потому что Эшворд – игрок и хам! – Она прошествовала мимо Кэролайн и вышла в холл.
Питт ждал в маленькой задней комнате.
– Доброе утро, мисс Эллисон, – широко улыбнулся он. Его улыбка была по‑прежнему очаровательна.
– Доброе утро, мистер Питт, – сказала она холодно. – Я не понимаю, почему вы позвали меня снова. Но если уж сделали это, то скажите, что вы от меня хотите?
Она смотрела на него, пытаясь смутить его, но вместо этого вдруг с испугом увидела то, о чем говорила Эмили, – обожание в его глазах. Это было невыносимо.
– Не стойте, как дурак, уставившись на меня! – разъярилась она. – Что вы хотите?
Улыбка исчезла.
– Вы, кажется, чем‑то расстроены, мисс Эллисон? Случилось что‑то такое, что беспокоит вас? Событие? Подозрение? Вы что‑то вспомнили? – Его светлый, умный взгляд был устремлен на нее. Он ждал.
– Вы подозреваете нашего дворецкого, – ответила она ледяным тоном. – Что, естественно, расстраивает меня по двум причинам: потому что вы обвиняете кого‑то из моего дома и, без сомнения, арестуете его и посадите в тюрьму, а также потому, что я абсолютно уверена, что он не совершал этого убийства. Тот, кто сделал это, до сих пор не пойман. Я считаю, такая ситуация расстроит кого угодно, даже совершенно бесчувственного человека.
– Вы делаете заключения слишком рано, мисс Эллисон, – усмехнулся Питт. – Во‑первых, мы часто арестовываем людей, но мы ведем их в суд, а не сажаем в тюрьму. Во‑вторых, вы можете быть уверены, что он невиновен – и я склонен согласиться с вами, – но ни вы, ни я не имеем права выбросить кого‑либо из рассмотрения до тех пор, пока не будет доказано или отвергнуто его участие в этом деле. И последнее. Вы не правы в том, что если я говорю с Мэддоком, то отказываюсь расследовать в других местах.
– Я не нуждаюсь в лекции по полицейским процедурам, мистер Питт. – Шарлотта понимала его точку зрения и даже видела, что он прав, но ничто не могло повлиять на ее поведение.
– Я думал, это вас успокоит.
– Что вы хотите, мистер Питт?
– В ту ночь, когда Лили была убита… когда вы видели Мэддока в последний раз перед тем, как он пошел ее искать?
– Не имею представления.
– Что вы делали в этот вечер?
– Я читала. Какое это имеет значение для вашего расследования?
– Что? – Его брови поползли вверх. Он улыбнулся. – Что вы читали?
Она почувствовала, как краснеет от волнения, потому что папа не одобрил бы ее чтение. Леди не должна знать о таких книгах, а тем более читать их.
– Это вас не касается, мистер Питт.
Казалось, ее ответ развлек его. Шарлотте вдруг пришло в голову, что он может подумать, будто это какой‑нибудь любовный роман или старые любовные письма.
– Я читала книгу о войне в Крыму, – сказала она сердито.
Он посмотрел на нее с удивлением:
– Необычный выбор для леди.
– Возможно. Какое отношение это имеет к убийству Лили, которым, как мне сказали, вы здесь занимаетесь?
– Мне кажется, вы воспользовались удобным случаем, потому что отец не одобрил бы ваш интерес к столь кровавым и неженским темам.
– Это не ваше дело.
– Таким образом, вы читали одна. Вы не звали Мэддока или Дору, чтобы они принесли вам воды или добавили газа в лампе, или заперли двери?
– Я не хотела пить, и я вполне способна сама прибавить или убавить газ в лампе, а также запереть двери.
– Значит, вы совсем не видели Мэддока?
Наконец‑то Шарлотта поняла, что он хочет узнать, и была раздосадована, что не поняла это раньше.
– Нет.
– Так что он мог выйти в любое время вечера, насколько вы знаете?
– Миссис Данфи сказала, что Мэддок говорил с ней. Он ушел, когда Лили стала опаздывать, и… и начал беспокоиться.
– Так он говорит. Но миссис Данфи была одна на кухне. В действительности он мог выйти раньше.
– Нет, не мог. Если бы я позвала его за чем‑нибудь, я бы заметила его отсутствие.
– Но вы читали книгу, которую ваш отец не одобряет. – Питт пристально смотрел на нее. Его взгляд был очень откровенен, как будто стена недоверия между ними исчезла.
– Он не знал об этом! – Но как только она сказала это, неприятная мысль пришла ей в голову. Возможно, Мэддок знал. Она взяла книгу из кабинета отца. Мэддок знал книги в кабинете достаточно хорошо, чтобы заметить, какая книга отсутствует, и он знал ее привычки. Она повернулась и посмотрела Питту в лицо.
Инспектор просто смеялся.
– Однако… – продолжил он, закончив разговор о книге легким взмахом руки. Фактически он был самым неопрятным созданием в этой жизни и разительно отличался от Доминика. Он выглядел, как длинноногая птица, хлопающая крыльями. – …Я не могу понять, что он имел против мисс Абернази. – Питт повысил голос. – Вы дружили с мисс Абернази?
– Не особенно.
– Нет, – сказал он задумчиво. – Из того, что мне говорили, она вряд ли была вхожа в вашу компанию. Довольно ветреная девушка, часто смешливая и скорее фривольного поведения. Бедное дитя…
Шарлотта посмотрела на него. Инспектор был мрачен. Разве он до сих пор не привык к смертям на своей работе, разве это еще трогает его?
– Она не была аморальной девушкой, – сказала она очень тихо, – просто молодая и еще немного глупая.
– Ну конечно. – Жалость отразилась на его лице. – Маловероятно, чтобы она имела связь с чьим‑то дворецким. Я полагаю, ее стремления были направлены более высоко. Ее вряд ли продолжали бы принимать в том обществе, которого она искала, если бы она связалась со слугой, даже если бы тот был высокого ранга.
– Вы насмехаетесь, мистер Питт?
– Так оно и есть, мисс Эллисон. Я не всегда следую правилам высшего общества, но я знаю, что они собой представляют.
– Вы меня удивляете, – сказала она зло.
– Вам не нравится мой насмешливый тон, мисс Эллисон?
Она вспыхнула. Это уже была настоящая наглость.
– Я нахожу, что вы стали вести себя нахально, мистер Питт. Если вы хотите задать мне какие‑нибудь вопросы, связанные с вашей деятельностью, то, пожалуйста, задавайте. В противном случае позвольте мне позвать Мэддока, чтобы он указал вам дорогу отсюда.
К ее удивлению, он тоже засмущался и отвернулся от нее.
– Извините меня, мисс Эллисон. Последнее, чего бы я хотел, это обидеть вас.
Теперь смущена была Шарлотта. Питт выглядел несчастным, как будто она действительно оскорбила его. Это была ее вина, и она знала это. Она была невыносимо грубой, и он настолько забылся, что ответил ей тем же. Шарлотта использовала свое социальное превосходство и нанесла последний удар. Это не то, чем можно гордиться. Фактически, это злоупотребление положением, и это должно быть исправлено.
Она тоже не смотрела на него.
– Извините меня, мистер Питт. Я говорила необдуманно. Я не сержусь на вас, но я немного расстроена… обстоятельствами, вот и позволила себе… Пожалуйста, извините меня за мою грубость.
Инспектор говорил тихо. Эмили была права, у него очень красивый голос.
– Я ценю вас за это, мисс Эллисон.
И снова Шарлотта почувствовала себя очень неловко, зная, что он внимательно за ней наблюдает.
– И не нужно переживать за Мэддока. У меня нет никаких причин, чтобы арестовывать его. И скажу вам честно, я думаю, очень маловероятно, что он как‑то причастен к этому делу.
Ей захотелось посмотреть ему в глаза, чтобы удостовериться, что Питт говорит искренне.
– Мне бы хотелось, чтобы у меня было бы хоть какое‑то предположение, кто бы это мог быть, – продолжил он серьезно. – Это должен быть человек, который не остановится на двух или трех убийствах. Пожалуйста, будьте очень осторожны. Не выходите из дома одна, даже недалеко.
Шарлотта почувствовала, как ужас и смятение пронизали ее. Ужас при мысли, что какой‑то безымянный сумасшедший бродит по улицам, где‑то близко, за темными окнами, – и смятение от того, что она увидела в глубине глаз Питта. Ей это не показалось, он действительно… Нет, конечно, нет! Это был просто глупый язык Эмили. Он полицейский. Самый обычный. У него наверняка где‑то есть жена и дети. Какой он большой, высокий, сильный, но не толстый… Шарлотте хотелось, чтобы Питт не смотрел так на нее. Кажется, он может заглянуть в ее мысли.
– Нет, – сказала она, проглотив слюну. – Я уверяю вас, что не намерена выходить из дома одна. И никто из наших не будет. Теперь, когда я ничего больше не могу сказать, вы должны продолжать свое расследование… в других местах. До свидания, мистер Питт.
Он открыл дверь и придержал для нее:
– До свидания, мисс Эллисон.

Во второй половине дня Шарлотта находилась в саду, обрывая увядшие розы, когда к ней подошел Доминик.
– Как красиво! – Он осмотрел розовые кусты, которые она обработала. – Интересно, я никогда не думал, что ты такая… организованная. Такое занятие больше подошло бы Саре – украшать природу. От тебя я ожидал бы, что ты оставишь все как есть.
Она не смотрела на него. Не хотела нарушать душевное равновесие, встретившись с ним взглядом. И, как всегда, сказала не подумав:
– Я делаю это не для того, чтобы было красиво. Срезать мертвые цветы нужно, чтобы растение не тратило свою энергию на них. Это помогает им цвести снова.
– Как практично. Ты говоришь, как Эмили. – Доминик срезал пару увядших головок и бросил их к ней в ведро. – Чего хотел Питт? Мне бы хотелось, чтобы он уже закончил опрашивать нас обо всех возможных обстоятельствах.
– Не уверена. Он был очень нахальным. – Тут Шарлотта подумала, что не должна бы говорить это. Может, он и был нахальным, но она тоже была резкой, и для нее это менее простительно. Но это, возможно, способ… заманивания людей, чтобы те разоткровенничались.
– Я думаю, с тобой это излишне. – Доминик засмеялся.
Ее сердце забилось сильнее. Привычка, фамильярность – все исчезло, как будто бы она повстречала его снова и была очарована им. Он был таким же, как и раньше, – смеющимся, мужественным, романтичным. Почему, ну почему она не была Сарой!..
Шарлотта опустила взгляд на розы, чтобы Доминик не мог прочитать эти мысли в ее глазах – она знала, что те ее выдают, – и стала лихорадочно искать слова для ответа.
– Он продолжал спрашивать о Мэддоке? – спросил он.
– Да.
Доминик срезал еще одну увядшую головку и бросил в ведро.
– Он действительно думает, что этот дуралей был так одурманен Лили, что, когда та выбрала Броди вместо него, последовал за ней и убил ее на улице?
– Конечно, нет! Он не так уж глуп, – ответила она быстро.
– Так ли это глупо, Шарлотта? Страсть может быть очень сильной. Если она смеялась над ним, издевалась…
– Мэддок? Доминик! – Она инстинктивно повернулась к нему. – Ты же не думаешь, что это он убил?
Его черные глаза оставались загадочными.
– Мне трудно в это поверить – как и в то, что кто‑то может удавить женщину проволокой. Однако кто‑то же сделал это. Мэддок известен нам только с одной стороны. Мы всегда видим его холодным и выдержанным: «Да, сэр», «Нет, мэм»… Мы не знаем, что он чувствует, какие мысли в его голове.
– Ты так думаешь?
– Не знаю. Но мы должны учитывать и это.
– Мы не должны! Питт, может, и должен, но мы знаем лучше.
– Нет, мы не знаем, Шарлотта. Мы совсем ничего не знаем. А Питт, должно быть, хороший работник, иначе он не был бы инспектором.
– Он тоже допускает ошибки… Но в любом случае инспектор сказал, что не думает, будто Мэддок вовлечен в это дело. Он просто должен перебрать все возможные варианты.
– Он сказал это?
– Да.
– Тогда, если он думает, что это не Мэддок, почему он продолжает приходить сюда?
– Я полагаю, потому что Лили работала здесь.
– Как насчет других? Хлои и служанки Хилтонов?
– Я думаю, туда он тоже ходит. Я не спрашивала его.
Доминик, нахмурившись, смотрел на траву. Шарлотта хотела сказать что‑то умное, но в голову ничего не приходило – голова была занята лишь обуревавшими ее чувствами.
Доминик срезал последнюю розу, взял ведро и произнес:
– Ну, я думаю, он либо арестует кого ни попадя, либо заявит, что это неразрешимый случай. И то и другое скверно. Я бы предпочел что‑нибудь другое. – И пошел назад в дом.
Шарлотта медленно поплелась за ним. Папа, Сара и Эмили были в гостиной, и, когда она вошла вслед за Домиником, через другую дверь вошла и мама. Она увидела ведро с увядшими головками роз.
– Очень хорошо. Спасибо, Доминик. – Она забрала у него ведро.
Эдвард поднял голову от газеты, которую читал.
– Что полицейский спрашивал у тебя утром, Шарлотта? – спросил он.
– Очень немногое, – ответила она.
В действительности девушка могла ясно вспомнить лишь то, какой резкой она была, а также облегчение, которое почувствовала, когда поняла, что он не подозревает Мэддока всерьез.
– Ты была там довольно долго, – заметила Эмили. – Если он не задавал тебе вопросы, что же вы там делали?
– Эмили, не дури! – резко оборвал ее Эдвард. – Твои комментарии вульгарны. Шарлотта, пожалуйста, ответь более подробно. Мы обеспокоены.
– В самом деле, папа. Он, кажется, снова задает те же самые вопросы: о Мэддоке, в какое время он вышел, что сказала миссис Данфи… Но инспектор признал, что не верит, будто Мэддок виновен. Он просто проверяет все возможные версии.
– О!
Шарлотта ожидала, что все почувствуют облегчение, даже радость. Она не понимала, почему воцарилось молчание.
– Папа?
– Да, моя дорогая.
– Ты не рад? Полиция не подозревает Мэддока. Это все, что сказал инспектор Питт.
– Тогда кого они подозревают? – спросила Сара. – Или они не сказали тебе этого?
– Конечно, они не сказали! – Эдвард нахмурился. – Я вообще удивляюсь, как мало они ей сообщили. Ты уверена, что поняла его правильно? Может быть, ты приняла желаемое за действительное?
Все выглядело так, будто бы они не хотели ей верить.
– Нет, я не ошиблась. Он сказал это абсолютно ясно.
– Повтори в точности, что он сказал, – тихо попросила Кэролайн.
– Я не помню точно, но не ошибаюсь в том, что он имел в виду. В этом я совершенно уверена.
– Какое облегчение. – Сара отложила в сторону вышивание. Вышивала она великолепно. Шарлотта всегда завидовала ей. – Теперь, может быть, полиция не вернется.
Эмили улыбнулась:
– Нет. Они вернутся.
– Зачем, если они не подозревают Мэддока?
– Чтобы увидеть Шарлотту, конечно. Инспектор Питт обожает нашу Шарлотту.
Эдвард раздраженно вздохнул:
– Эмили, сейчас не время для легкомыслия. И нас никак не должно волновать, что там навоображают себе полицейские. Вне сомнения, многим мужчинам обычного происхождения нравятся женщины высшего класса, но люди со здравым смыслом не позволяют себе показывать это.
– Но у полиции нет реальных причин возвращаться, – пыталась убедить всех Сара.
– Это и есть самая реальная причина. – Эмили было непросто остановить. – Преступления приходят и уходят, а любовь продолжается.
– Так и есть, – мрачно хмыкнул Доминик.
– Ну, очевидно, это кто‑то из преступного мира, – сказала Сара, игнорируя их обоих. – Я не понимаю, почему они вообще рассматривают вариант, что это может быть иначе. Мне даже кажется, с их стороны явно просматривается некомпетентность.
– Нет, – ворвалась в разговор Шарлотта. – Это не так.
– Что не так, моя дорогая?
– В том‑то и дело, что это не кто‑то из преступного мира. Они убивают, только когда у них нет другого выхода, или для того, чтобы убежать, или ради мщения, либо что‑то в том же роде. Если они нападают на людей, которых не знают, то только для того, чтобы их ограбить. А Лили не была ограблена.
– Откуда ты все это знаешь?
Шарлотта осознавала, что все смотрят на нее.
– Инспектор Питт сказал мне. И это имеет смысл.
– Я не знаю, почему ты ожидаешь здравого смысла от преступника. – Саре не терпелось высказаться. – Значит, это был какой‑то безумец, кто‑то, кто абсолютно растлен и не понимает, что творит. – Она дрожала.
– Бедняга, – с чувством проговорил Доминик, и Шарлотту это удивило. Почему он жалеет чудовище, которое совершило ужасное убийство уже три раза?
– Оставь свое огорчение для Лили, Хлои и служанки Хилтонов, – прохрипел Эдвард.
Доминик обернулся:
– Почему? Они мертвы. А это бедное животное еще живо… по крайней мере, я так предполагаю.
– Прекрати! – выкрикнул Эдвард. – Ты пугаешь девочек.
Доминик пристально посмотрел на них:
– Прошу прощения. Хотя я думаю, что сейчас такое время, когда немного страха может спасти вашу жизнь. – Он повернулся к Шарлотте: – Итак, Питт не думает, что это какой‑то негодяй из преступного мира. Что же он думает?
– Он вынужден полагать, что это кто‑то, кто живет здесь, где‑то в районе Кейтер‑стрит.
– Чепуха! – Эдвард резко привстал. – Я жил здесь всю свою жизнь. Я знаю каждого… на мили вокруг. В нашем округе нет сумасшедших в столь ужасных пропорциях. Боже милостивый, если бы они были, мы бы знали их. Такие личности вряд ли прошли бы незамеченными! Он бы не смог притворяться, что он такой же, как и мы.
Не смог бы? Шарлотта посмотрела на него, затем исподтишка на Доминика. Насколько характер человека отражен на его лице? Догадывается ли кто‑то из них о ее кошмарных подозрениях? Пожалуйста, Боже, нет! Если такое безумное существо испытывает столь мучительную ненависть, почему тогда этот человек уже не выдал себя чем‑нибудь? Кто‑то же должен был обнаружить его… семья, жена, друзья… О чем они думают, если они знают? Могли бы выведать что‑то подобное о ком‑нибудь и никому не говорить? Или вы отказались бы верить этому, отвернулись от очевидного? Придумали бы какое‑нибудь оправдательное объяснение?
Что бы она сделала… если бы любила кого‑то? Если бы это был Доминик, разве она не защитила бы его от всего? Умерла бы, если нужно, чтобы сделать это…
Какая ужасная, чудовищная мысль! Как может кто‑то, даже отдаленно напоминающий Доминика, быть вовлечен в насилие, в безумный гнев, который заставлял бы его вселять ужас в сердца людей и уничтожать их, скрываться в тени заборов, удовлетворяя свое желание вызывать страх?!
Каким человеком он был? Шарлотта могла представить его только как черную тень в тумане. Видела ли Лили его лицо? Видели ли другие? Если она разглядела его, было ли это лицо, которое она знала… ночной кошмар или добрый знакомый?
Разговор вокруг Шарлотты меж тем тек своим чередом. Она потеряла его нить. Почему они так легко согласились, что это мог быть Мэддок? Все выглядело так, будто они благодарны судьбе за какую‑никакую развязку. Для них такая развязка лучше, чем никакая…

У Эмили не было никаких подозрений. И к следующему дню все это грязное дело уменьшилось до размеров простого неудобства. Конечно, ей жаль Лили, но ей уже нельзя помочь, а рыдания по этому поводу не принесли бы никакой пользы. Эмили никогда не понимала траурных церемоний. Особенностью этого действа являлось то, что в него были вовлечены самые набожные люди – те, которые должны были бы радоваться: ведь они же благословляли вечную жизнь… Несомненно, траурная церемония – самое большое оскорбление для мертвого.
Лили была обычной девушкой, в ней не было ничего плохого; и никто не сомневался, что она попала в лучшее место на небесах. Какие бы грехи она ни совершила, а те могли быть только очень незначительными, они с легкостью искуплялись самим ее существованием.
Так что все это дело могло бы быть забыто, если бы не одна неприятная его сторона – расследование. Кто же ее убил? Это дело полиции. Все, что она, Эмили, и ее семья могли сделать, – это принять соответствующие меры, чтобы не встретиться с безумцем и его удавкой.
От горестных мыслей она переключилась на практические и очень важные для нее материи. Нужно узнать, что женщины будут носить на званом вечере, устраиваемом мэром и миссис Уинтер, куда она пойдет в сопровождении Джорджа Эшворда. Будет очень неприятно, если она обнаружит, что ее платье такое же, как у кого‑то еще. Эмили предпочитала создавать новую моду, а не следовать моде устоявшейся; но делать это нужно со вкусом, чтобы не оказаться слишком эксцентричной. Ей необходимо проконсультироваться с сестрами Мэдисон и мисс Деккер, но, конечно, так, чтобы они даже не догадались ни о чем.
Полиция не появлялась несколько дней. Очевидно, они проводили расследование в других местах, вероятно, обратившись к более ранним смертям, разговаривали с Абернази и Хилтонами. Эта страшная тема перестала открыто дискутироваться, хотя время от времени в семье высказывали какие‑то мысли, относящиеся к запретной теме. Это было в основном выражение облегчения по поводу того, что полиция не появлялась в их доме и что они перенаправили ее непрошеное присутствие с сопутствующими подозрениями и сплетнями куда‑то еще. Другое чувство, которое вызывало у всех постоянное беспокойство, – что же произойдет в следующий раз и где может находиться этот бандит, если принять тот тезис, что он живет где‑то по соседству – чей‑то слуга или какой‑нибудь мелкий торговец.
Наконец Эмили получила великолепное бледно‑лиловое платье с аккуратной серебряной отделкой. Она была в отличной форме, здорова, с хорошим цветом лица, гораздо лучшим, чем у старшей мисс Мэдисон, ее глаза сияли. Волосы были чудесного цвета и производили тот эффект, которого она добивалась.
Эшворд заехал за ней в своем экипаже. Естественно, перед тем как уехать, он отдал дань уважения семье. Мама была очень вежлива. Папа – даже еще более вежлив, но Шарлотта, как обычно, была непреклонна.
– Я думаю, ваша сестра недолюбливает меня, – заметил Эшворд, как только они остались одни. – Жаль. Она красивая девушка.
Эмили знала, что ей нечего опасаться Шарлотты, но, тем не менее, не стоило оставлять ее слишком доступной для Эшворда. Вполне возможно, его больше увлекала погоня, чем приз.
– Конечно, она красива, – согласилась она, – и не вы один заметили это.
– Надо полагать… – Затем он посмотрел на нее, улыбаясь: – Вы подозреваете кого‑то в частности? Может быть, вы слышали последние сплетни?
– Только то, что нашему полицейскому инспектору нравится буйный, неуправляемый характер Шарлотты. Он увлечен ею.
Эшворд громко рассмеялся:
– И насколько я знаю вас, вы не преминули это отметить… Бедная Шарлотта, это должно очень раздражать – быть обожаемой полицейским, неважно какого ранга…
Их прибытие было встречено так, как хотелось Эмили, и, конечно, как она планировала. После этого по крайней мере два часа все шло хорошо, но затем она заметила, что внимание Эшворда занято не только стойкой бара и игровыми столами, но также некоей Хетти Госфилд, известной не столько своими чарами, сколько влиятельными родителями и, хуже того, деньгами. Эмили всегда знала, что Эшворду нравятся красивые женщины, и не рассчитывала, что всегда сможет удерживать все его внимание или большую часть его без значительных усилий. Но эта Госфилд представляет собой угрозу.
Эмили видела, как Эшворд в дальнем конце комнаты улыбается Хетти, и та смеется ему в ответ. Когда она посмотрела на них через четверть часа, ситуация оставалась точно такой же.
Эмили глубоко вздохнула и задумалась. Меньше всего на свете она хотела устраивать сцены. Эшворд считал неприемлемой любую вульгарную склоку, если только она исходила не от него. Даже если он находил ее забавной, то все равно презирал человека, устроившего ее. Она должна действовать хитрее, утонченнее для того, чтобы убрать Госфилд со своего пути.
Потребовалось некоторое время, чтобы выработать линию поведения, так как внимание Эмили было поделено между разговором с мистером Деккером – постоянно приходилось следить за тем, чтобы не сказать очевидной глупости, – и одновременной подготовкой удовлетворяющего ее плана действий.
Наконец, Эмили приняла решение и приступила к его исполнению. Она немного знала одного из молодых друзей Эшворда, достопочтенного Вильяма Фоксворфи – пустоголового, богатого, имеющего больше денег, чем хорошего вкуса, и склонного к самолюбованию. Было нетрудно привлечь его внимание. Он сидел за карточным столом и заметил, что Эмили наблюдает за ним. Она ждала до тех пор, пока он не выиграл.
– Превосходно, мистер Фоксворфи! – поаплодировала она ему. – Вы очень искусны. Я никогда не видела никого умнее – за исключением лорда Эшворда, конечно.
Он посмотрел на нее:
– Эшворд? Вы думаете, он умнее меня?
Эмили приятно улыбнулась:
– Только в картах. Я уверена, без сомнения, вы превосходите его во многих других вещах.
– Я не знаю о других вещах, мисс Эллисон, но уверяю вас, что я лучше его умею играть в карты.
Она одарила его мягким взглядом, полным терпения и недоверия.
– Я докажу вам! – Он встал с карточной колодой в руке.
– О боже, не утруждайте себя, – быстро сказала Эмили. Все шло очень хорошо. Точно как она и планировала. – Я уверена, вы более способный.
– Не «способный», мисс Эллисон. – Теперь он был тверд и полон непреклонной гордости. – Это подразумевает некоторую неопределенность. Я лучше, чем Эшворд. Я докажу это.
– О, пожалуйста, я не хотела вмешиваться в вашу игру, – протестовала она. В ее голосе все еще проскальзывало недоверие.
– Вы сомневаетесь во мне?
– Хотите честно?
– Тогда вы не оставляете мне выбора, кроме как обыграть Эшворда и заставить вас поверить мне! – Он пошел через всю комнату к Эшворду, который все еще флиртовал с Хетти Госфилд. – Джордж!
– О, пожалуйста, – жалобно произнесла Эмили, но не последовала за ним. Просто сделала несколько маленьких шажков. Ее не должны видеть подстрекающей к этому спору, иначе все, что было задумано, будет разрушено.
Все сработало великолепным образом. Фоксворфи разрушил флирт, требуя доказать свое превосходство. Эшворд не смог сопротивляться. Хетти Госфилд сначала пыталась спорить, но Эшворду она уже надоела своей суетой и вульгарной крикливостью. В результате девушка надулась и уехала с кем‑то еще.
После того как все было закончено, Эмили снова оказалась с Эшвордом.
– Я выиграл у него, – сказал он с удовлетворением.
– Никто не сомневался. – Эмили засмеялась. Джордж, очевидно, так и не понял, что все происшедшее не имело никакого отношения к его искусству игры в карты. – Я полагала, что вы выиграете.
– Не выношу вульгарности, – продолжал он с обидой в голосе. – Женщина не должна выставлять себя напоказ. Это плохой вкус.
Эмили опять согласилась, хотя про себя подумала, что это плохо не только для женщины, но и для мужчины. Но общество смотрело на это иначе, а она знала правила поведения в обществе достаточно хорошо, чтобы следовать им, и слишком хорошо, чтобы понимать, что иногда можно эти правила нарушить и выиграть.
И только когда Эмили вернулась домой, она подвела итоги вечера, лежа в постели и рассматривая причудливые картинки на потолке, созданные отсветом от уличных газовых фонарей. В ее голове не возникало вопроса о намерении выйти замуж за Джорджа Эшворда, но необходимо взвесить его недостатки, подумать, какие из них могут быть разумно изменены, с какими она должна научиться жить и как должна измениться сама.
Возможно, это слишком много – ожидать от здорового родовитого мужчины, чтобы он был верным, но она, конечно, будет требовать, чтобы он был осмотрителен в своих связях. Он никогда не должен делать ее объектом жалости. Когда будет удобное время, она выскажет это ему очень ясно.
Еще он может проигрывать свои деньги. Столько, сколько пожелает, но никогда – основной капитал, который она рассматривает как способ обеспечить ей хорошую жизнь, другими словами – дом, оплату слуг, экипаж с хорошими лошадьми и ее расходы на соответствующую одежду, позволяющую ей появляться в свете как леди.
Эмили уснула, продолжая раздумывать о практических деталях.

В следующий четверг она пошла с Сарой к викарию и миссис Преббл на чай, чтобы обсудить предстоящий церковный базар.
– Но что, если погода будет плохой? – спросила Сара, переводя взгляд с одного лица на другое.
– Мы должны верить в Божью милость, – ответил викарий. – И потом, сентябрь – зачастую самый приятный месяц года. Даже если пойдет дождь, то необязательно будет холодно. Я не сомневаюсь, что наши верные прихожане встретят это испытание с хорошим настроем.
Эмили глубоко сомневалась в этом и была рада, что здесь нет Шарлотты, чтобы выразить свое мнение.
– Можно ли приготовить какое‑нибудь укрытие на случай непогоды? – спросила она. – Я сомневаюсь, что Бог своими милостями отделит нас от остальных.
– Нас от остальных, мисс Эллисон? Боюсь, я не ухватил смысл вашей фразы.
– Ну, может, кто‑то попросит дождь, – объяснила она. – Фермеры, например.
Викарий холодно посмотрел на нее:
– Мы выполняем веление Бога, мисс Эллисон.
Она не смогла придумать вежливый ответ на это.
– Наверное, укрытия довольно легко организовать. Одолжим несколько тентов, – задумчиво сказала Марта. – Мне кажется, в церкви Святого Петра они есть. Не сомневаюсь, что там будут счастливы одолжить их нам.
– Это будет общественное событие, – отметила Сара. – Многие люди придут в своей лучшей одежде.
– Это церковный базар, мисс Эллисон, сбор средств для бедных, а не место развлечений для женщин. – Викарий говорил очень холодно, с очевидным неодобрением.
Сара от смущения вся покраснела. Эмили же повела себя в стиле Шарлотты.
– Конечно, появиться на богоугодном событии нужно во всем самом лучшем, викарий, – вежливо сказала она. – Мы должны соблюдать этикет. Мы проводим базар в церкви, где вы не ожидаете увидеть нас одетыми кое‑как, в фигли‑мигли.
Странное выражение промелькнуло на лице Марты – триумф и страх одновременно, а также скрытый юмор. Выражение исчезло до того, как его разглядели.
– Правильно, мисс Эллисон, – благочестиво согласился викарий. – Будем надеяться, что у каждого есть такое же чувство долга и полезности. Мы должны показать всем пример.
– Мы должны также надеяться, что люди будут в хорошем настроении, – предложила Марта. – Они вряд ли захотят расстаться со своими деньгами, если будут чувствовать себя несчастными.
Эмили взглянула на викария.
– Мы не увеселительное заведение, – сказал он ледяным тоном.
Эмили подумала, что нет ничего менее увеселительного, чем физиономия викария.
– Конечно, мы сможем быть счастливы, – сказала она с издевкой, – если даже отдаленно не будем напоминать увеселительное заведение. – Как будто бы Шарлотта толкнула ее под локоть, и она продолжила: – Само знание того, что мы на службе у Господа, есть источник радости для нас.
Если бы викарий понял сарказм ее слов… Однако никаких признаков этого не отразилось на его лице. Но Эмили бросила взгляд на Марту и подумала, что, может быть, та сама хотела сказать то же самое.
– Я боюсь, вы не понимаете, как устроен этот мир, – сказал викарий, глядя на нее, – конечно, как и подобает женщине. Но я должен сказать вам, что люди не так счастливы, выполняя работу для Бога, как должны были бы. Иначе мир стал бы лучшим местом, а не скопищем грехов и моральной неустойчивости. Увы, слаба плоть, хотя душа, наоборот, призывает к лучшему.
Никто ему не ответил. Эмили вернулась к практическим делам. По крайней мере, в них она чрезвычайно полезна, хотя эти дела ее совершенно не интересовали. Но было бы несправедливо оставлять все их Саре.
По пути домой обе долгое время молчали, пока не оказались в полумиле от их дома. Сара завязала накидку покрепче.
– Стало холоднее. – Ее била дрожь. – Раньше было тепло.
– Ты устала, – Эмили искала очевидное объяснение, – ты много работала на этом… мероприятии. – Она решила не произносить прилагательное, которое вертелось у нее на языке.
– Я не могу оставить беднягу миссис Преббл делать всю работу. Ты не представляешь, как много сил и труда она в нее вкладывает. – Сара пошла побыстрее.
Она была права. Эмили не представляла себе, что Марта Преббл могла делать в свободное время. Она никогда об этом не думала, это ее не интересовало.
– Много сил? Для чего?
– Собирает деньги на церковь, посещает больных и бедных, управляет сиротским домом… Кто, ты думаешь, устроил поход на природу для них в прошлом месяце? Кто, ты думаешь, выходил старушку миссис Джанер? У нее не было семьи, и она была бедна, как церковная крыса.
– Марта Преббл? – удивилась Эмили.
– Да. Иногда другие помогают, но только тогда, когда им хочется, когда их это устраивает или когда кто‑то за ними наблюдает и будет хвалить их за это.
– Я этого не знала.
Сара закуталась в шаль поуютнее:
– Думаю, поэтому мама иногда мирится с ее довольно странным поведением и с присутствием викария тоже. Я должна признать, они временами невыносимы, но нужно принимать во внимание работу, которую они выполняют.
Эмили подумала о сказанном. Такие поступки должны вызывать уважение, несмотря на ее неприятие викария, а заодно и Марты. Люди полны курьезных черт характера.

Кэролайн тоже думала о викарии и Марте Преббл. Ей было известно о работе Марты, особенно с сиротами, довольно давно. Так что сама по себе новость ценности не имела. Кэролайн также понимала, что Марта одинока, не имеет собственных детей и вынуждена в силу семейного положения и обстоятельств работать для чужих детей. Зачастую это была никому не известная неблагодарная работа.
Но мало кого из них, особенно викария, можно терпеть долгое время.
– Очень стоящая женщина, – похвалила ее бабушка. – Блестящий пример для других прихожан. Жаль, конечно, что так мало людей следуют ее примеру. Ты должна быть довольна Сарой. Хорошая девочка получилась.
Кэролайн подумала, что это звучало так, как будто бы свекровь говорила о пирожном или пудинге, но она знала, что та не любит иронии на свой счет.
– Да, – согласилась Кэролайн, не отвлекаясь от шитья. Кажется, стало больше белья для починки, чем раньше. Но уже прошло много времени с тех пор, как им стало не хватать еще одной служанки. Наверное, еще до того, как Сара вышла замуж.
– Жаль, что ты ничего не можешь поделать с Шарлоттой, – продолжила бабушка. – Я не представляю, как ты сможешь выдать ее замуж. Да, по‑моему, она и не стремится к этому!
Кэролайн продела новую нитку в иголку. Она знала, почему Шарлотта не стремится, но бабушке это знать было необязательно.
– Шарлотта, конечно, отличается от Эмили. И вкусы у них разные, – сказала она уклончиво. – И планы – тоже. Почему они должны быть одинаковы?
– Ты должна поговорить с ней, – настаивала бабушка. – Укажи ей на практичность замужества. Что с ней будет, если никто не возьмет ее замуж? Ты думала об этом?
– Да, но если идти против ее воли, это не приведет ни к чему хорошему. Даже если Шарлотта не выйдет замуж, она выживет. Лучше остаться одинокой, чем связать свою жизнь с человеком неуважаемым или беспутным, или с тем, кто не сможет обеспечить ей достойное существование.
– Дорогая Кэролайн, – сказала бабушка, раздражаясь. – Твой долг как матери – не допустить этого! И также твой долг – следить за порядком в этом доме. Когда ты собираешься нанять другую служанку?
– Я сделала запросы, и миссис Данфи уже встречалась с двумя, но они не подошли.
– В чем дело?
– Одна слишком молодая, неопытная, у другой плохая репутация.
– Возможно, если бы ты проверяла Лили более внимательно, она не была бы сейчас убита! Такие вещи не происходят в нормальном доме.
– Это не произошло в доме! – Кэролайн наконец‑то рассердилась. – Это случилось на Кейтер‑стрит. И с вашей стороны абсолютно безответственно полагать – даже просто намекая на это, – что Лили сама навлекла подобное на себя или что она была аморальна. И я не желаю, чтобы об этом велись разговоры в моем доме.
– В самом деле! – Бабушка встала. Губы были поджаты, лицо пылало. – Неудивительно, что Шарлотта не умеет вежливо разговаривать в обществе, а Эмили гоняется за бездельником просто потому, что у него есть титул. Она ничего не добьется, кроме того, что превратит себя в посмешище, и ты будешь в этом виновата. Я говорила Эдварду, когда он женился на тебе, что он совершает большую ошибку, но, конечно, он был очарован тобой и никого не слушал. Теперь Шарлотта и Эмили должны расплачиваться за это. Так что не говори потом, что я не предупреждала тебя!
– И не собираюсь! Будете обедать наверху или успокоитесь ко времени обеда и спуститесь?
– Я не больна, Кэролайн. Я просто очень разочарована, хотя и не удивлена.
– С разочарованием также можно смириться, – сухо ответила Кэролайн.
– Ты наглая, Кэролайн, и неженственная. Неудивительно, что Шарлотта так назойлива. Если бы ты была моей дочкой, я бы позаботилась, чтобы вырастить из тебя леди. – И, не оставив Кэролайн шансов на ответ, бабушка вышла и захлопнула за собой дверь с резким стуком.
Кэролайн вздохнула. Было много работы, много беспокойства, а тут еще свекровь со своим желанием изображать из себя примадонну… Она должна бы уже привыкнуть к этому, но ее возмутила критика Шарлотты. Злословие по поводу Лили было болезненным, но воспринималось совершенно по‑другому.
Каким должен быть человек, чтобы убить безвредную бедную девушку, такую как Лили Митчелл? Только сумасшедшим. Отчаявшимся из бедных районов или безумцем, который выглядит так же, как один из них, – но только не ночью, когда он встречает одинокую девушку на улице… Возможно, она сама даже его видела?
Ее размышления прервал вошедший Эдвард.
– Добрый вечер, моя дорогая. – Он поцеловал ее в щеку. – Как прошел день? – Посмотрел на кучу белья и нахмурился: – Все еще не нашли замены для Лили? Мне казалось, ты видела одну или двух сегодня.
– Я видела. Ничего подходящего.
– Где девочки? И мама? – Он сидел удобно, расслабившись.
– Ты хочешь что‑нибудь освежающее перед обедом?
– Нет, спасибо. Я задержался в клубе.
– Я думала, ты будешь немного позднее, – сказала она, посмотрев на часы.
– Где они? – повторил он.
– Сара и Доминик обедают у Лессингов…
– Кто такие?
– Лессинги, пономарь и его семья.
– Хорошо. А остальные?
– Эмили снова с Джорджем Эшвордом. Я хотела бы, чтобы ты поговорил с ней, Эдвард. Мне кажется, она меня не слушает.
– Боюсь, дорогая, ей придется извлечь уроки из собственного горького опыта. Я сомневаюсь, что она послушается кого бы то ни было. Я могу запретить ей, конечно, но они будут встречаться на званых вечерах в других домах, а это подогреет их роман и приведет к любовной связи, которая только украсит его в ее глазах. В конце концов, запрет не достигнет своей цели.
Кэролайн засмеялась. Она вовсе не ожидала от мужа подобного проникновения в ситуацию и сделала свое предположение исключительно для того, чтобы обезопасить себя в дальнейшем.
– Ты прав, – согласилась она. – Вероятно, это пройдет само собой, со временем.
– А Шарлотта и мама?
– Шарлотта будет обедать у молодой Аттли. А мама наверху, сердится на меня за то, что я не позволила ей говорить, что Лили была аморальна.
Эдвард вздохнул:
– Мы не должны говорить так, хотя, боюсь, так оно и есть.
– Почему? Потому что она была убита? Если ты этому веришь, тогда как насчет Хлои Абернази?
– Дорогая моя, есть много дорог в мире, о которых ты не знаешь, и лучше тебе не знать их. Более чем вероятно, что Хлоя навлекла на себя свою смерть. К несчастью, – муж колебался, – даже благородные девушки попадают в любовные сети… – Он не закончил предложение. – Никто не знает… может быть, ревность, отмщение… Лучше нам не обсуждать это.
И Кэролайн вынуждена была согласиться с этим, хотя не могла заставить себя поверить в это без размышлений.

Глава 6

Только через неделю Кэролайн наконец смогла нанять новую работницу на место Лили. Это было нелегко, хотя многие девушки искали хорошую позицию. Однако они были либо неопытны, либо их репутация и рекомендации были неудовлетворительны. И, конечно, так как смерть Лили и обстоятельства, вызвавшие ее, были широко известны, то это было не очень приятное место для уважающей себя девушки.
Тем не менее, Милли Симпкинс казалась лучшей из рассматриваемых кандидаток, а ситуация становилась все более затруднительной без новой служанки. Могло даже случиться так, что миссис Данфи использовала бы отсутствие помощницы как причину для своего ухода.
Милли была привлекательной девушкой шестнадцати лет, услужливая, чистая и вполне аккуратная. У нее не имелось большого опыта, это всего лишь ее вторая работа, но то и хорошо. Без укоренившихся привычек она может легко обучиться и приноровиться к порядкам в этом доме. И самое важное было то, что миссис Данфи сразу же приняла ее.
Была среда, утро, когда Милли постучалась в дверь задней комнаты.
– Войдите, – ответила Кэролайн.
Милли вошла и присела в легком, немного смешном реверансе. Через руку у нее было переброшено что‑то вроде пальто.
– Да, Милли, что это? – Кэролайн улыбнулась ей.
Бедная девочка нервничала.
– Пожалуйста, мэм, этот пиджак… видно, он испорчен, мэм. Я не знаю, как его починить. Извините, мэм.
Кэролайн взяла его и поднесла к глазам. Это был один из пиджаков Эдварда – модных, официальных, с бархатным воротником. Только через минуту или две она нашла повреждение. Оказался порван рукав в нижней задней части. Странная прореха… Кэролайн прощупала пальцами место разрыва, сложила куски вместе. Такое ощущение, будто дернули острым когтем. Разрыв почти два дюйма.
– Неудивительно, – согласилась Кэролайн. – Не беспокойся об этом, Милли. Я подумаю, что можно сделать с этим. Возможно, нам придется отнести его к портному и вставить новый кусок.
– Да, мэм. – Милли успокоилась, хотя и с трудом.
Кэролайн улыбнулась ей.
– Ты поступила правильно, что принесла пиджак мне. Теперь возвращайся и приступай к починке постельного белья. И, мне кажется, там еще есть разорванная нижняя юбка мисс Эмили.
– Да, мэм. – Служанка присела в еще одном неуклюжем реверансе. – Спасибо, мэм.
После того, как Милли ушла, Кэролайн осмотрела пиджак снова. Она не могла вспомнить, когда Эдвард носил его. Давно, несколько недель тому назад… Где он мог так его порвать? Очевидно, он не мог носить его с такой дырой. Почему же муж не попросил ее сразу же что‑нибудь сделать? Он не мог не заметить этого. Это был пиджак, который Эдвард часто надевал в клуб. Он носил его в ночь… когда Лили была убита. Кэролайн могла вспомнить вполне отчетливо, как он пришел и как был рассержен на Шарлотту за то, что та вызвала полицию. Картина появилась в ее голове: газовые фонари на стене тихо шипят, бросая желтые пятна на бархат кроваво‑красного цвета… Они все были слишком заняты страхом и гневом, чтобы думать об одежде… Может быть, поэтому муж забыл об этом.
Почти всю вторую половину дня Кэролайн зашивала порванный рукав. Ей пришлось вытягивать нитки из шва, чтобы штопка стала незаметной, но даже при этом она не была полностью удовлетворена. Эдвард пришел домой рано, и она упомянула об этом сразу же извиняющимся тоном.
– Боюсь, шов еще заметен. Но только если ты посмотришь на него внимательно, на свету… Чего, конечно, ты делать не будешь, потому что шов на задней части рукава. Как только ты сумел порвать его так?
Он нахмурился и отвернулся:
– Я не уверен, что могу вспомнить. Это, должно быть, произошло очень давно.
– Почему ты не упомянул об этом тогда? Я бы давным‑давно его починила. Даже еще легче – Лили бы это сделала. Она была чрезвычайно искусной в таких вещах.
– Ну, это, вероятно, случилось после смерти Лили. Как я понимаю, без служанки у тебя было много работы и без моего пиджака. В конце концов, у меня достаточно одежды.
– Я не видела тебя в нем с того вечера, как убили Лили. – Кэролайн не знала, зачем сказала это.
– Может быть, это был последний раз, когда я носил его. Думаю, это полностью объясняет, почему я забыл об этом. Это было совершенно неважно по сравнению со смертью Лили и с тем, что полиция присутствует в доме.
– Да, конечно. – Она перекинула пиджак через руку, намереваясь приказать Милли отнести его наверх. – Как ты это сделал?
– Что?
– Разорвал его?
– Я действительно не помню, дорогая. Какое это имеет значение?
– Я подумала, что ты был в клубе весь вечер. И что же там происходило, что ты пришел так поздно?
– Я был в клубе. – Его голос стал немного резче. – Мне жаль, что новая служанка не может выполнить такой простой работы, но Кэролайн, милая, не стоит из этого делать трагедию, я не собираюсь обсуждать этот вопрос весь вечер.
Она протянула руку и открыла дверь:
– Нет, конечно, нет. Просто мне было интересно, как это произошло. Такой большой разрыв… – И она вышла в холл позвать Милли. Будет хорошая работа для нее – прогладить пиджак.

Доминик нарушил спокойствие Кэролайн и привел ее в такое смятение духа, от которого она еще долго не могла оправиться. Он пришел к ней пару дней спустя и принес жилетку на пальце, просунутом через дыру в кармане.
– Как тебя угораздило это сделать? – Кэролайн взяла жилетку, чтобы рассмотреть поближе.
– Слишком глубоко сунул руку в карман. – Он засмеялся. – Чистая глупость. Вы можете починить его? Я видел, какую чудесную работу вы проделали с пиджаком тестя.
Кэролайн обрадовалась, что он так сказал, поскольку сама не была полностью удовлетворена.
– Спасибо. Починю, конечно. Постараюсь этим же вечером.
– Если вы залатали то, я уверен, вы справитесь и с этим.
Когда он уже повернулся, чтобы уйти, неожиданная мысль пришла ей в голову:
– Когда ты это видел?
– Что? – Он обернулся.
– Когда ты видел рваный пиджак Эдварда?
Он слегка нахмурился:
– В ночь, когда Лили была убита.
– Как ты наблюдателен. Я никогда бы не подумала, что во всей этой суматохе ты смог разглядеть, что рукав разорван. А может, ты увидел это еще в клубе? Там, где он его порвал?
Доминик слегка покачал головой:
– Думаю, вы что‑то не поняли. Я был в клубе, а Эдвард ушел очень рано, и его пиджак тогда не был порван. Я помню это очень отчетливо. Белтон, гардеробщик, подавал ему шляпу и трость. Он бы заметил, не смог бы не заметить.
– Ты, должно быть, думаешь о другой ночи?
– Нет, я обедал с Реджи Хафтом. Он подвез меня до Кейтер‑стрит, и я шел оттуда пешком приблизительно с полмили. Я видел тестя, идущего с противоположного конца Кейтер‑стрит, и окликнул его, но он меня не слышал. Он вошел в дом немного раньше меня.
– Да… – Это был глупый ответ, но она была слишком ошарашена, чтобы говорить четко. Эдвард лгал ей в чем‑то совершенно тривиальном… Но в ночь, когда Лили была убита… Почему? Почему он не сказал ей правду? Было ли это что‑то, чего он стыдился или боялся?
О чем она думает? Это же абсурдно! Он, наверное, зашел к какому‑нибудь другу и забыл об этом… Точно, так и было. Это все объясняет. Позже она будет стыдиться этих мыслей, которые появились у нее в голове.
Когда они наконец остались одни, наступило время идти спать. Кэролайн сидела перед зеркалом, распустив волосы и расчесывая их. Эдвард вошел из смежной комнаты, уже одетый ко сну.
– К кому ты заходил вечером, когда Лили была убита? – Она спросила спокойно, стараясь, чтобы прозвучало так, как будто бы это неважно.
Она видела его лицо, отраженное в зеркале. Он нахмурился:
– К кому я… что?
Она повторила вопрос. Сердце сильно билось, ее взгляд избегал его.
– Ни к кому, – сказал Эдвард резко. – Я уже сказал тебе, Кэролайн, я был в своем клубе! Я пришел домой прямо оттуда. Не понимаю, почему ты продолжаешь обсуждать этот вопрос. Ты подозреваешь, что я выслеживал на Кейтер‑стрит свою служанку? – Сейчас он действительно сердился.
– Нет, конечно, нет, – сказала она тихо. – Не говори глупости.
Лицо Эдварда побелело от гнева – состояние, которое она слишком хорошо знала. Кэролайн глубоко обидела его, сказав слово «глупости». Или он просто притворился, что это было так, чтобы не говорить правду или придумать другую ложь.
Она, по‑видимому, переутомилась: ее мозг совершенно не работал, допускал нелепости. Лучше попытаться отложить это и идти в постель. Эдвард по‑прежнему хранил ледяное молчание. В какой‑то момент ей захотелось извиниться, но затем что‑то внутри нее решило, что она должна хорошенько все обдумать, заново рассмотреть ситуацию и не спешить с преждевременными извинениями.
Они оба легли в кровать не разговаривая. Эдвард лежал совершенно тихо, его дыхание было ровным. Кэролайн не знала, то ли он спит, то ли пытается уснуть, то ли притворяется спящим, чтобы избежать дальнейших объяснений.
Почему такие мысли приходят ей в голову? Она знала Эдварда, знала, что по какой бы причине он ни лгал ей, это не могло быть связано с тем, что случилось на Кейтер‑стрит. Она знала это. Муж, наверное, делает что‑то такое, о чем не хочет говорить? Что именно? Верно, ничего хорошего, иначе он рассказал бы ей всю правду, или, по крайней мере, поведал, с кем был, даже не раскрывая причины. Где Эдвард мог быть, если он возвращался с дальнего конца Кейтер‑стрит? О чем он желал умолчать?
Кэролайн попыталась думать о его образе жизни, о том, что он делал ежедневно, кого он знал, о местах, которые он посещал. Чем больше она думала об этом, тем больше понимала, как мало знала мужа. В домашней обстановке Кэролайн знала его очень хорошо, зачастую могла предугадать, что он собирается сказать, как оценит то или иное событие, кого он любит или не любит. Но когда Эдвард уезжал в город, то уходил в другую часть своей жизни, и она действительно не знала об этом ничего, кроме того, что он рассказывал ей.
Кэролайн уснула глубоко несчастной.

Следующий день был ужасным. Кэролайн проснулась с тупой головной болью и чувствовала себя подавленной, полной страха, говорила через силу и только если была необходимость. Она стояла у бельевого шкафа, проверяла работу Милли, когда пришла Дора и сказала, что снова появился инспектор Питт из полиции и спрашивает, может ли она его принять.
Кэролайн уставилась на кучу наволочек, сердце ее сильно колотилось, рот пересох. Питт был в клубе и узнал, что Эдвард лгал? Невозможно, чтобы муж убил Лили… но он что‑то скрывает. Она должна попытаться защитить его в любом случае. Если бы только знать правду!..
– Мэм? – Дора все еще ждала ответа.
– Да, Дора. Скажи ему, что я приду через пять минут. Проводи его в гостиную.
– Да, мэм.
Питт стоял и смотрел в окно, когда она открыла дверь. Он резко повернулся к ней:
– Доброе утро, миссис Эллисон. Мне очень жаль беспокоить вас снова, но я обязан проверять все.
– Мне кажется, вы проверяете нас слишком подробно. Полагаю, остальных вы проверяете так же тщательно?
– Конечно, мэм.
Что за странный мужчина? Такой неэлегантный… Его присутствие заполняло комнату целиком. Или она чувствовала так, потому что боялась его?
– Что вы желаете знать на этот раз, мистер Питт? – Лучше покончить с этим сразу же.
– Ваш муж пришел домой необычно поздно в тот день, когда Лили была убита. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. Как будто он хочет убедиться в чем‑то, что уже знает.
– Да. – Звучал ли ее голос также напряженно, как она чувствовала себя?
– Где он был?
Что она должна сказать? Должна ли повторить то, что Эдвард сказал ей? Или правду, которая соскользнула с языка Доминика? Кэролайн вдруг поняла, что создала для себя проблему. Она не усомнилась и не проверила слова Доминика! Если она скажет, что Эдвард был в клубе весь вечер, тем самым она даст понять, что Эдвард лгал ей. И ему будет труднее выпутываться из этой лжи. Но если она скажет, что он был где‑то, то ему придется объяснять что‑то, чего он не хотел или не мог объяснить…
Питт продолжал смотреть на нее своими светлыми проницательными глазами. Она чувствовала себя, как ребенок, застигнутый в кладовке со сладостями.
– Насколько я помню, он сказал, что был в своем клубе, – она говорила медленно, заставляя себя выговаривать каждое слово, – хотя собирался ли он обедать с друзьями после этого, я не помню.
– И он не говорил вам об этом? – Вопрос был произнесен вежливым тоном.
Было ли это необычно? Неужели эта ложь отразилась на ее лице?
– Когда мы вернулись домой, то увидели… Шарлотту, пославшую за полицией. Страдания, наши страхи… Я никогда не думала об этом снова. В то время было абсолютно неважно, кто когда пришел.
– Естественно. Однако я не могу исключить возможность того, что мистер Эллисон проходил где‑то вблизи от места преступления в соответствующее время. – Питт улыбнулся, его глаза блестели. – И, возможно, он видел что‑то, что может нам помочь.
Кэролайн судорожно сглотнула.
– Да, конечно… Но боюсь, что я не знаю.
– Конечно, нет, миссис Эллисон. Я уже знаю, что вы проезжали в экипаже вдоль Кейтер‑стрит в компании со своими дочерями, и я уже говорил со всеми вами.
– Но вы также говорили с моим мужем. О чем еще говорить? – Могла ли она попробовать убедить его не беседовать с Эдвардом совсем? Возможно, там и спрашивать не о чем. Если только он что‑то подозревает, зная, что Эдвард лгал… – Конечно, мистер Питт, вы можете не сомневаться: если бы мой муж что‑то видел, он бы вам сказал.
– Если бы он знал, что это было важно… Но, возможно, он видел какую‑нибудь странную вещь, маленькую деталь, которая выскользнула из его памяти. И время имеет значение. Вы знаете, что указание точного времени, до минуты, может установить чье‑то алиби или же, напротив, разбить его.
– Алиби?
– Свидетельство о том, где человек находился во время преступления, может доказать его или ее непричастность.
– Я знаю, что означает это слово, мистер Питт. Я только не поняла… Вы… исключаете людей… по невозможности… – Она остановилась, побоявшись, как бы не сказать чего‑нибудь лишнего, и смутилась.
– Ну, когда у нас появляются подозреваемые, миссис Эллисон, мы можем отсеять, отбросить тех, кто не причастен к преступлению.
Больше всего Кэролайн желала сейчас, чтобы инспектор ушел. Он был полицейским, почти такого же статуса, что и торговец. Было сплошным идиотизмом позволять ему доминировать над ней. Эмили была права – у него чудесный голос, мягкий, красиво звучащий. Его произношение совершенно.
– Я понимаю, но моего мужа сейчас нет дома, и я ничем не могу помочь вам.
Питт мягко улыбнулся:
– Я вернусь вечером. Мистер Эллисон будет дома сегодня вечером?
– Да, он должен быть к обеду.
Инспектор слегка поклонился и пошел к двери.

Когда Эдвард пришел домой в шесть пятнадцать, она рассказала ему о визите Питта и о том, что он собирается вернуться.
Он тихо встал и посмотрел на нее:
– Он придет сегодня вечером?
– Да.
– Ты не должна была ему говорить, что я буду здесь, Кэролайн. – Выражение его лица было суровым. – Я должен уйти снова.
– Ты сказал сегодня утром… – Она замолчала, страх сдавил горло. Он избегает Питта, потому что лгал ему.
– Я договорился о встрече после этого, – сказал он резко. – Все равно это бессмысленно. Я не знаю ничего нового, того, чего я уже не говорил ему. Ты можешь сказать ему об этом, или пусть Мэддок скажет.
– Ты думаешь… – нерешительно начала она.
– Боже мой, Кэролайн, он полицейский и не из тех, кого принимают в обществе. Пусть Мэддок скажет ему, что у меня раньше была назначена деловая встреча и что я не знаю ничего, что мог бы добавить к его расследованию. Если он ничего не нашел до сих пор, после всех расспросов и после всего того времени, которое он потратил, то либо это преступление нераскрываемо, либо он некомпетентен.

Но Питт вернулся снова на следующий вечер и был проведен в гостиную, где сидели Кэролайн и Эдвард вместе с Шарлоттой и бабушкой. Все остальные члены семейства были на концерте. Мэддок отворил дверь, чтобы объявить о его приходе, и прежде чем кто‑то успел ответить, Питт собственной персоной прошел мимо него в комнату.
– В доме джентльмена, мистер Питт, – едко проговорил Эдвард, – принято подождать, пока вы будете приглашены, прежде чем входить.
Кэролайн почувствовала, как она покраснела от его грубости и как вся похолодела, чувствуя его страх. Он, должно быть, очень напуган, если позволил себе отойти так далеко от своих обычных хороших манер… Обычных? Знала ли она его так хорошо, как ей это казалось? Зачем, ради бога, он был в тот вечер на Кейтер‑стрит?
Питт, казалось, совсем не смутился. Он вошел в комнату, Мэддок удалился.
– Простите меня. Убийства нечасто позволяют мне бывать в домах джентльменов. Но даже тогда они не расположены говорить со мной, и я должен преодолевать их нежелание всеми доступными мне средствами. Я уверен, что вам так же, как и мне, хочется, чтобы убийца был найден и арестован.
– Конечно. – Эдвард смотрел на него холодным взглядом. – Однако я уже сказал вам все, что знаю… более чем один раз. Мне нечего добавить. Я не вижу, как повторение сказанного может помочь вам.
– Вы удивитесь, но зачастую добавляются детали, вспоминаются мелкие вещи…
– Я не вспомнил ничего.
– Где вы были в тот вечер, мистер Эллисон?
Эдвард нахмурился.
– Я уже говорил вам, что был в клубе, который довольно далеко от Кейтер‑стрит.
– Весь вечер, мистер Эллисон?
Кэролайн посмотрела на Эдварда. Тот побледнел. Ей показалось, она явственно видит борьбу, которая происходит в его голове. Сможет ли муж продолжать лгать? Боже милостивый, что же он скрывает? Она повернулась к Питту. Его умный взгляд был направлен не на Эдварда – инспектор наблюдал за ней. Кэролайн вдруг ужаснулась тому, что он видит ее страх. Что знание о лжи отразилось на ее лице. Она отвернулась в сторону и обнаружила, что Шарлотта тоже наблюдает за ней. Она задыхалась в этой комнате, ужас почти остановил дыхание.
– Весь вечер, мистер Эллисон? – вкрадчиво переспросил Питт.
– Э… нет. – Голос Эдварда звучал очень напряженно и был довольно скрипучим.
– Куда вы ходили? – Питт был абсолютно вежлив. Если он и удивлен, то сумел скрыть это.
Он уже знал? Сердце Кэролайн сжалось. Он знал, где был Эдвард?
– Я навещал друга, – ответил Эдвард, глядя Питту в глаза.
– Понятно. – Питт улыбнулся. – Какого друга, мистер Эллисон?
Тот колебался.
Бабушка выпрямилась в своем кресле.
– Молодой человек! – произнесла она строго. – Помните ваше место – и здесь, в этом доме, и вообще в обществе. Мистер Эллисон сказал вам: он навещал друга. Этого вполне достаточно для ваших целей. Мы ценим то, что вы выполняете свой долг. Выполняете ревностно, как это необходимо для правосудия и для безопасности общества. И, конечно, мы будем помогать вам, насколько сможем, но не думайте, что наша добрая воля позволит вам переступать границы дозволенного.
Брови Питта поползли вверх, что скорее выражало юмор, чем досаду.
– Мэм, к сожалению, преступление не уважает ни личностей, ни различия в социальном статусе. Убийца должен быть найден, или следующей жертвой может оказаться одна из ваших внучек.
– Ерунда, – разъярилась бабушка. – Мои внучки – женщины высоких моральных принципов и приличного поведения. Я принимаю во внимание, что вы, возможно, не знакомы с такими женщинами, и поэтому прощаю вам оскорбление, нанесенное из‑за вашего невежества, а не из желания оскорбить.
Питт глубоко вздохнул.
– Мэм, у нас нет причин думать, что этот преступник ненавидит исключительно аморальных женщин или склонных к этому. Мисс Абернази была немного фривольна, но не более того. Лили Митчелл имела безупречную репутацию, и мы не имеем права порочить ее. Даже ее отношения с Броди, как мы выяснили, абсолютно не были предосудительными.
Бабушка уставилась на него, слегка раздувая ноздри.
– Что допустимо для служанки или полицейского, недопустимо для леди, – сказала она осуждающе.
Питт сделал легкий поклон:
– Прошу прощения, мэм. Я верю, что мораль универсальна. Положение в обществе может изменить степень вины, но безнравственное поведение все равно остается таковым.
Бабушка набрала воздух, собираясь осудить его безрассудство, затем рассмотрела его аргументы и решила не высказываться.
Кэролайн взглянула на Эдварда, который продолжал молчать, затем на Шарлотту. Та смотрела на Питта с удивлением и некоторым уважением.
Инспектор вновь обратился к Эдварду:
– Мистер Эллисон, будьте добры назвать имя и адрес вашего друга. Уверяю вас, что это необходимо. А также и то, насколько точно вы можете сказать время вашего ухода из его дома.
Снова в течение какого‑то времени царило молчание. Для Кэролайн это была вечность, как если бы она ожидала сообщения о надвигающемся бедствии.
– Боюсь, что не смогу вам сказать, в какое время я ушел, – ответил Эдвард. – В то время, конечно, я не знал, что это будет так важно.
– Возможно, ваш друг вспомнит. – Питт казался невозмутимым.
– Нет, – быстро сказал Эдвард. – Мой друг… болен. Вот почему я зашел к нему. Э… он уже почти засыпал, когда я уходил… поэтому я не смотрел на время. Боюсь, ни один из нас не может быть ценным помощником для вас. Извините.
– Но вы шли домой с дальнего конца Кейтер‑стрит? – Питта нелегко было обескуражить.
– Я уже говорил вам, – ответил Эдвард уже более спокойно.
– Вы видели там кого‑нибудь еще?
– Нет, насколько я помню. Но я думал о дороге домой и не смотрел по сторонам.
– Естественно. Однако вы заметили бы бегущего человека или двух борющихся людей? Или услышали бы тревожный крик или любой громкий голос?
– Конечно, я бы заметил. Если там и было что‑то, это не было чем‑то подозрительным. Поздний прохожий вроде меня или что‑то в этом роде… В действительности я не помню совсем ничего.
– Адрес?
– Прошу прощения.
– Адрес, откуда вы пришли?
– Я не вижу, каким образом это относится к убийству. Мой друг болен и страдает. Я бы не хотел, чтобы вы приходили к нему. Ваш приход сильно обеспокоит его и только ухудшит течение болезни.
– Понятно. – Питт стоял неподвижно. – Тем не менее я хотел бы это узнать. Он может вспомнить время.
– Что нового вам это даст?
– Если мы установим, когда преступление точно не совершалось, то методом исключения мы сможем вычислить его время довольно точно.
Недолго думая Кэролайн влезла в разговор.
– Одно может быть установлено довольно точно. – Она сразу же привлекла внимание Питта. – Муж пришел сюда сразу после нас, меньше чем пять минут. Если вы пройдетесь пешком отсюда до Кейтер‑стрит, то легко вычислите нужное вам время. – Она ожидала с замиранием сердца, примет ли он это.
Питт слегка улыбнулся.
– Точно. Спасибо. – Он взглянул на Шарлотту, затем кивнул головой, давая понять, что уходит. – Всего хорошего.
Инспектор сам открыл дверь и вышел. Они услышали голос Мэддока в холле, а затем – звук закрывающейся передней двери.
– Что за вульгарный молодой человек, – с шумом выдохнула бабушка.
– Настойчивый, – сказала Кэролайн, не подумав. – Но не вульгарный. Если бы его можно было обескуражить уклончивыми ответами, то он никогда бы не раскрыл ни одного дела.
– Кэролайн, я никогда не рассматривала тебя как специалиста по вульгарности, – заявила бабушка с нарастающим гневом. – Но я шокирована тем, что ты можешь рассматривать возможность того, что Эдвард что‑то знает о преступлении. Ты позволяешь себе сомневаться в нем!
– Конечно, я не сомневаюсь. – Кэролайн лгала, ее лицо горело. – Я говорила о полиции, не о себе. Вы не можете думать, что у мистера Питта такие же взгляды, как и у меня.
– Я и не думаю. Но также я не думала до сих пор, что у тебя такое же мнение, как и у мистера Питта!
– У нее не такое, бабушка, – перебила Шарлотта. – Она просто указала, что…
– Замолчи, Шарлотта! – сурово приказал Эдвард. – Я запрещаю всем в дальнейшем обсуждать это грязное дело. Подобным разговорам не место в нашем доме… за исключением оказания помощи следствию, что уже было сделано. Шарлотта, если ты не можешь контролировать себя, то должна удалиться в свою комнату.
Шарлотта ничего не сказала. Бабушка снова начала оплакивать общее падение нравов, рост преступности и аморальности.
Кэролайн сидела, рассматривала довольно безобразную фотографию их свадьбы и задавала себе вопрос, почему Эдвард не сказал Питту, где он был. Внутри нее нарастал страх.

В тот день ничего больше не было сказано. Но на следующее утро Кэролайн просматривала счета, сидя за своим рабочим столом в задней комнате, когда в комнату вошла бабушка.
– Кэролайн, что ты подразумеваешь под всем этим?.. Хотя, думаю, я знаю. В конце концов, я имею на это право.
Кэролайн, защищаясь, уклонилась от ответа:
– Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите. – Она только об этом и думала, но сейчас делала вид, что ее мысли заняты лежавшим перед ней счетом от торговца рыбой.
– Тогда ты еще более бессердечна, чем я предполагала. Я говорю об этом полицейском и его непростительном поведении вчера вечером. В мои дни полицейские знали свое место.
– Место инспектора там, где произошло преступление. – Кэролайн устала. Она понимала, что ей не удастся избежать конфронтации, но инстинктивно уходила от нее, подобно тому, как любой человек старается избежать боли.
– В этом доме не было преступления, Кэролайн, за исключением того, что ты предала доброе имя своего мужа.
– То, что вы говорите, – это злобное и абсолютно несправедливое обвинение! – Кэролайн развернулась от стола, продолжая держать карандаш в руке, но держала она его так, как держат нож. – И вы не посмели бы сказать так, если бы мы были не одни и если бы вы не знали, что я не желаю с вами ссориться. На этот раз вы ошиблись! Я определенно пойду на раздор с вами, если вы будете говорить заведомую ложь. Вы слышите меня?
– Ты сердишься потому, что тебя мучает совесть, – злорадствовала бабушка. – Я обязательно скажу это снова, и скажу это перед Эдвардом. Тогда мы посмотрим, кто с кем будет в раздоре.
– Вам это очень нравится? – Кэролайн подалась вперед. – Вам очень хочется расстроить Эдварда и перевернуть его дом вверх дном? Ну что ж, на этот раз я не уступлю вашему шантажу. Вы можете сказать Эдварду все, что хотите. Но я видела, что это не вы защищали его, когда он не захотел сказать полиции, где был! Вы ничего не сделали, кроме того, что обозлили Питта своей никому не нужной грубостью. Как вы думаете, к чему это приведет? Думаете, что напугали его? Вы живете иллюзиями! Это лишь сделает его более подозрительным.
– Подозрительным по отношению к кому? – Бабушка продолжала стоять. Ее тело раскачивалось взад и вперед от ярости. – Ты думаешь, Кэролайн, что Эдвард совершил это? Ты думаешь, он преследовал служанку и задушил ее? Вот о чем ты думаешь? Эдвард знает, о чем ты думаешь?
– Нет, до тех пор, пока вы не скажете ему! И это меня не удивит. И будет причиной еще больших несчастий, которыми мы и так сыты по горло! Неужели смерти Лили вам не достаточно?
– Мне не достаточно?! Мне? Что, ты думаешь, я получу от смерти жалкой, мерзкой служанки? Я всегда ненавидела распущенность, но Бог ей судья.
– Вы старая ханжа! – взорвалась Кэролайн. – Нет ничего более аморального в мире, чем радоваться боли и несчастьям других!
– Ты сама источник всех своих несчастий, Кэролайн. Я не могу освободить тебя от них… хочу я этого или нет. – И, высоко подняв голову, бабушка выплыла из комнаты до того, как Кэролайн смогла ей ответить. Хотя та все равно не могла придумать достойного ответа.
Кэролайн села за стол и сквозь слезы смотрела на счет от торговца рыбой. Она ненавидела раздоры, но эта ссора зрела в ней годами. Ненависть росла в обеих женщинах. Но взрыва, возможно, никогда бы не случилось, если бы не смерть Лили и связанный с этим ужас. Теперь все было сказано и никогда не будет забыто – и, конечно, никогда не будет прощения… со стороны свекрови… даже если сама Кэролайн простит ее.
Хуже всего то, что бабушка, намекая на ссору всем в доме, будет требовать от слушателей принять ту или иную сторону. Начнутся многозначительные взгляды, умалчивания, зашифрованные намеки, пока любопытство не заставит кого‑нибудь спросить, что же произошло на самом деле. Эдвард ненавидел такое поведение. Он любил их обеих и более всего желал, чтобы они поддерживали мир в его доме. Как и большинство мужчин, он не выносил ссор в доме, предпочитая не знать о них, насколько это возможно. Доминик довольно часто был зачинщиком этих ссор, хотя и не намеренно. Он не знал бабушку так долго, как остальные, чтобы чувствовать изменения в ее поведении и игнорировать их.
Будет ужасно! Плохо то, что бабушка по большей части права. Кэролайн действительно подозревала, с болезненным страхом, что Эдвард совершил что‑то бесчестное. Она чувствовала комок в горле, ей стоило больших усилий не зарыдать, но если она опускала голову, слезы лились сами.
– Мама?
Это была Шарлотта. Кэролайн даже не слышала, как она вошла.
Кэролайн громко вдохнула:
– Да. В чем дело? Я занята счетами.
Шарлотта обняла ее и поцеловала:
– Я знаю, я слышала вас.
Кэролайн было очень приятно услышать это. Такое облегчение после того, как она чувствовала себя такой одинокой!.. Было очень тяжело контролировать себя, но она привыкла за годы практики.
– Извини меня, я и не заметила, что мы кричали друг на друга.
Шарлотта поправила заколку на ее голове и предупредительно отступила в сторону, позволяя ей привести себя в порядок. Было странно видеть, что иногда Шарлотта бывает тактичной, тогда как в другое время она откровенно резка.
Дочь стояла и смотрела в окно.
– Не беспокойся насчет бабушки. Если она что‑то скажет папе, он будет очень сердит на нее и ей же станет хуже.
Кэролайн не могла скрыть свое удивление. Она развернулась в кресле и посмотрела в спину Шарлотты:
– Почему ты так думаешь?
Та продолжала смотреть в окно:
– Потому что папа где‑то был, и он не желает говорить об этом. Мы должны это понимать. Поэтому он будет сердит на каждого, кто упомянет об этом снова.
– О чем ты говоришь, Шарлотта? – Кэролайн слышала, как дрожал ее голос. – Что ты имеешь в виду? Ты не можешь подозревать своего отца в… в…
– Я не знаю. Может быть, он играл в азартные игры или пил, или общался с людьми, которых мы не любим. Но он не хочет, чтобы мистер Питт или мы знали об этом. Бесполезно изворачиваться друг перед другом. Мы не можем притворяться перед самими собой. Не беспокойся, мама, он не мог никак обидеть Лили, если только ты этого боишься.
– Шарлотта… – Кэролайн не могла придумать, что сказать. Как она может стоять там и так спокойно произносить эти слова?!
– Я думаю, это очень глупо, – продолжала дочь. На этот раз Кэролайн уловила дрожь в ее голосе и поняла, что ей стоит огромных усилий контролировать себя. – Потому что я думаю, мистер Питт все равно обо всем узнает.
– Ты так думаешь?
– Да. И тогда будет хуже. Лучше бы папа сказал об этом сам.
– Тогда… может быть, мы сумеем убедить его…
Но Кэролайн знала, что у нее не хватит смелости на это. Эдвард разозлится и погрузится в горькую и холодную отчужденность. Она уже проходила через такое несколько раз… например, когда противостояла ему по поводу Джералда Хапвида. Это было много лет назад и сейчас выглядит немного глупо, но то давнишнее охлаждение в отношениях трудно забыть.
Кроме того, Кэролайн боялась того, что он хотел скрыть от нее. Может быть, Питт не узнает?

Но он узнал. Инспектор Питт вернулся через два дня вечером – и, возможно, для того, чтобы застать Эдварда врасплох, не зашел утром, чтобы предупредить их. Они все были дома.
– Это уже становится неудобным, мистер Питт. – Эдвард встретил его прохладно. – Что случилось на этот раз?
– Мы установили, что вы шли вдоль Кейтер‑стрит от без пяти одиннадцать до нескольких минут после одиннадцати.
– Не было никакой нужды приходить ко мне, чтобы сказать мне это. – Эдвард был резок. – Так как я пришел домой в одиннадцать пятнадцать, то это вполне очевидно.
Кажется, ничто не могло расстроить Питта.
– Вам это очевидно, потому что вы знаете, что делали, а мы, вынужденные верить вашим словам, были удовлетворены, лишь получив необходимые доказательства. Если бы убийцы могли быть пойманы на основании их собственных слов, наша работа была бы не нужна.
Эдвард весь напрягся:
– На что вы намекаете, мистер Питт?
– Мы установили, что вы ушли от миссис Этвуд без четверти одиннадцать. Вам нужно около получаса спокойной ходьбы, чтобы дойти до вашего дома, и, таким образом, вы шли вдоль Кейтер‑стрит от без пяти одиннадцать в течение десяти минут.
Эдвард весь побелел.
– Вы не имеете права!..
– Было бы много легче, сэр, и намного быстрее, если бы вы дали нам адрес миссис Этвуд раньше. Теперь, может быть, вы будете так добры и скажете мне, где были в ночь, когда была убита Хлоя Абернази?
– Если вы знаете, где я был в ночь, когда была убита Лили, то должны понимать, что никакого отношения к этим убийствам я не имею, – процедил Эдвард сквозь зубы. Впервые он выглядел действительно напуганным. – Что, вы думаете, я могу сказать вам о Хлое Абернази?
– Только то, где вы были. – Питт широко улыбнулся. – И, если возможно, с кем.
– Я был с Аланом Гутбертсоном у него дома. Мы обсуждали деловые вопросы.
Улыбка Питта стала еще шире:
– Прекрасно! Он говорит то же самое. Но так как он очень хороший знакомый мисс Абернази, мы должны были удостовериться в том, что он был с нами абсолютно честен. Благодарю вас, мистер Эллисон, вы оказали большую помощь полиции, а также мистеру Гутбертсону. Я вам очень благодарен. Мэм, – он слегка поклонился, – желаю вам всего наилучшего.
– Кто такая миссис Этвуд, папа? – сразу же спросила Сара. – Я не припоминаю, чтобы ты упоминал о ней.
– Я сомневаюсь, что упоминал. – Эдвард отвернулся. – Она довольно скучная особа, всегда зависела от человека, который когда‑то помог мне. Затем он умер. Она заболела, и я иногда оказываю ей посильную помощь. Она не прикована к постели, но близка к этому, редко выходит из дома… Если вы хотите, то можете посетить ее сами, но я предупреждаю вас: она довольно скучна и у нее не все в порядке с головой. Миссис Этвуд путает обрывки воспоминаний с фантазиями, хотя в другое время изъясняется довольно ясно. Я не сомневаюсь, это происходит оттого, что она много времени проводит одна и читает дешевые любовные романы.
Облегчение было огромным, но позднее ночью Кэролайн проснулась и начала думать. Сначала она раздумывала, почему Эдвард так старался скрыть свой визит к этой миссис Этвуд. Действительно ли он хотел защитить больную женщину? Или она была слишком простой, слишком шумной, из низкого сословия, и он не желал быть связанным с ней?
Затем более сильное беспокойство охватило ее, и от него никак нельзя было избавиться. Кэролайн мучил один вопрос. Она боялась, что Эдвард имеет какое‑то отношение к смерти Лили. Сейчас он лежал рядом с ней и спал. Они были замужем более тридцати лет. Как она могла даже допустить такую мысль, что он убил девушку на улице? Какой она должна быть женой, чтобы рассматривать эту мысль, пусть всего лишь одну секунду? Кэролайн всегда думала, что любила Эдварда – не страстно, конечно, но достаточно сильно. Она знала его хорошо… или думала так до этой недели. Теперь она поняла, что в нем было нечто такое, чего она совсем не знала.
Кэролайн жила с ним в одном доме, спала в той же постели более тридцати лет и родила ему троих детей. Четверых, если считать сына, который умер, когда ему было несколько дней отроду. И при этом она действительно может думать, что он мог удавить девушку… Чего тогда стоит ее многолетнее родство с ним? Что подумал бы или почувствовал Эдвард, если бы мог проникнуть в ее мысли? Она полностью запуталась, стыдилась собственных мыслей, и ей было очень страшно.

Глава 7

На следующей неделе в начале сентября, когда стояла жаркая безветренная погода, Милли прибежала к Шарлотте в сад. Ее лицо было бледным, девушка выглядела сильно взволнованной. Она держала в руке листок бумаги.
Шарлотта отложила в сторону мотыгу, которой разрыхляла почву вокруг цветов. Ей нравилось это занятие; кроме того, оно служило отговоркой, чтобы не следить за варкой варенья, которое Сара должна будет потом разложить по банкам. Но Сара ушла с Домиником на какое‑то собрание, Эмили была на теннисном пикнике в компании группы из высшего света, включая Джорджа Эшворда, а мама навещала Сюзанну.
– Что это, Милли?
– Будьте добры, мисс Шарлотта… Утром я нашла это письмо. Целый день думала, что с ним делать. – Она протянула листок бумаги.
Шарлотта взяла его и прочитала.

«Лили, душка,
Я ни буд придуприжатъ тибя болше. Либа ты зделаш как тибе сказан либа тибе будит хуже».

Письмо не было подписано.
– Где ты его нашла? – спросила Шарлотта.
– В ящике, в моей комнате, мисс. Где раньше жила Лили.
– Понятно.
– Я правильно поступила, мисс?
– Да, Милли, правильно. Определенно. Было бы очень неправильно не принести его мне. Это письмо… оно может оказаться очень важным.
– Вы думаете, его написал убийца, мисс?
– Я не знаю, Милли. Вероятно, нет, но мы должны передать его полиции.
– Да, мэм, но Мэддок сейчас занят. Он распаковывает ящики с вином, хозяин велел ему сделать это немедленно.
– Ничего, Милли. Я передам сама.
– Но, мисс Шарлотта, вы не можете выходить из дома одна…
Шарлотта глянула на нее:
– Хорошо, Милли, ты должна будешь пойти со мной.
– Я, мисс Шарлотта? – Служанка застыла в ужасе, широко раскрыв глаза.
– Да, ты, Милли. Иди и накинь пальто. Скажи миссис Данфи, что ты пойдешь со мной по очень важному делу. Ступай же.
Через сорок пять минут Милли сидела в комнате ожидания полицейского участка, а Шарлотта была проведена в маленькую комнатку мистера Питта и там ждала его возвращения. Комната была скучной, казенной и слегка запыленной; в ней были три кресла, одно из них на колесиках, стол с закрытыми ящиками и конторка, тоже закрытая. Пол в комнатке был покрыт коричневой краской, довольно истертой, с отпечатками ног, идущих от двери к столу и обратно.
Шарлотта пробыла там около десяти минут, когда дверь открылась и в комнату заглянул некто маленького росточка, но разодетый сверх всякой меры. От удивления его лицо вытянулось:
– Эй, мисс! Вы уверены, что вы в правильной комнате?
– Я думаю, что да. Я жду мистера Питта.
Он внимательно осмотрел ее снизу доверху:
– Вы не похожи на «нос».
– Извините?
– Вы не выглядите, как «нос». – Он вошел и плотно закрыл за собой дверь. – Информаторы, шпики для легавых.
– Для кого? – Она нахмурилась, пытаясь понять его.
– Для полиции! Вы сказали, что хотите видеть мистера Питта?
– Да.
Он неожиданно оскалился, показав поломанные зубы:
– Вы его знакомая?
– Я пришла по делу, которое, простите за откровенность, вас не касается. – Шарлотта не хотела быть грубой. Мужчина выглядел безвредным и, похоже, был настроен миролюбиво.
– По делу? Вы не выглядите так, будто у вас есть какие‑то дела с легавыми. – Он сел в кресло напротив, глядя на нее с дружеским любопытством.
– Вы здесь работаете? – спросила Шарлотта с сомнением.
– О да! – Он снова оскалился. – У меня тоже дело.
– Действительно?
– Важное, – кивнул он, его глаза заблестели. – Делаю очень много для мистера Питта. Не знаю, как бы он управлялся без меня.
– Должна вам сказать, он как‑то обходится, – сказала Шарлотта, улыбнувшись.
Он не обиделся.
– Ах, мисс, это потому, что вы не разбираетесь, прошу прощения.
– В чем?
– В работе, мисс. В том, как дела делаются. Могу поспорить, вы даже не знаете, как разбить барабан или как крестить вещи и огородить их в конце концов…
Шарлотта была полностью растеряна, но, несмотря на это, заинтересовалась.
– Нет, – призналась она. – Я даже не знаю, о чем вы говорите.
– А‑а… – Он уселся поудобнее. – Но вы увидите, я знаю все. Это у меня в крови. Рожденный в трущобах, я вырос там. Мать умерла, когда мне было около трех. Так мне сказали. Я был очень маленьким. Мне посчастливилось, что…
– Посчастливилось? Вы имеете в виду, кто‑то пригрел вас?
Он бросил на нее презрительный, но в то же время дружелюбный взгляд:
– Я имею в виду, они разглядели мои возможности… что если я останусь маленьким, то могу быть им полезен.
Шарлотта вспомнила о том, что Питт рассказывал ей о маленьких мальчиках и каминных трубах. Дрожь пробежала по ее телу.
– У вас не было семьи? Где ваш отец? Как насчет дедушек и бабушек?
– Папашка вздернулся в сорок втором, когда я родился, а дедуля уплыл. Так мне сказали. У мамочки был брат, отличный щипач, но он не хотел возиться с малышом. Никакой пользы от малютки. Кроме того, щипачество – не то искусство, которое нуждается в детях.
– Что такое «вздернулся»? – спросила Шарлотта.
Он провел рукой по горлу, затем поднял ее вверх, изображая веревку.
Шарлотта зарделась от смущения:
– О, я соболезную… я…
– Не принимайте близко к сердцу, – оборвал он. – Мне бы все равно лучше не стало.
– Ваш дедушка ушел в море… он вернулся?
– Благослови вас Господь, мисс! Вы действительно из другого мира. Он не ушел в море, мисс, он был сослан в Австралию.
– О! – Шарлотта не знала, что ответить на это. – А ваш дядя?
– Щипач – тот, кто крадет из карманов, мисс. Очень деликатное искусство. Детей для этого не пользуют, как и для некоторых других дел. Я был ему без пользы, понятно? Так что отдали меня воспитателю, который научил меня святому искусству хапанья, по‑вашему – воровству шелковых платочков из дамских карманов, мисс. Чтобы отработать свое содержание, так сказать. Затем, когда я стал старше, но не сильно вырос, он продал меня первоклассному грабителю. Я мог пролезть сквозь любую решетку. Сложиться и проползти, как змея. Они находят жило, я вхожу, открываю дверь для них и выхожу.
– Что такое «жило»? – Шарлотта знала, что отец бы очень рассердился, если бы узнал об этом экстраординарном разговоре, но это был мир, который интересовал и пугал ее так, что она была не в силах отвернуться от него. Этот мир притягивал ее, как притягивает ребенка заживающая ранка, которую он постоянно расчесывает.
– Богатый дом. Может быть, такой, в каком вы живете. – Он, казалось, не испытывал к ней никакой враждебности, скорее даже находил ее интересной.
– Я не думаю, что у нас есть что‑то стоящее для кражи, – честно призналась Шарлотта. – Что случилось с вами затем?
– Ну, наступило время, когда я стал слишком большим для воспитателя. Правда, перед этим его поймали, и я больше никогда его не видел. Но он научил меня множеству вещей. Например, как пользоваться его инструментами, как найти место, чтобы зазвездить окно…
– Застеклить окно? – уточнила она неуверенно.
Он взорвался звонким громким смехом.
– Дай вам бог всякого хорошего. Вы очень забавны. Зазвездить окно… Смотрите. – Он встал со своего места и подошел к окну. – Скажем, вы хотите пройти через этот кусок стекла. Значит, вы опираетесь о него… – Он продемонстрировал это. – Прикладываете сюда нож, около края, и давите сильно, но мягко, аккуратно, пока стекло не треснет. Не так сильно – чтобы стекло не выпало, соображаете? Затем кладете коричневый бумажный пластырь на это место так, чтобы оно склеилось, и вот… Вы можете вынуть стекло абсолютно без шума. Просуньте руку в дыру и откройте задвижку на двери. – Он обернулся и посмотрел на нее с триумфом.
– Я поняла. Вас когда‑нибудь ловили?
– Конечно, но ты всегда ожидаешь чего‑то подобного.
– Вы не подумывали найти… э… постоянную работу? – Шарлотта не хотела сказать «честную» работу. По какой‑то непонятной причине она не могла обидеть этого человека.
– У меня есть готовая к работе команда, мои инструменты, хорошая ворона, самая красивая канарейка в Лондоне; я живу на хазе, приятной и удобной. Есть несколько кукольных лавочек на случай, если для нас наступят плохие времена… Что мне еще нужно? Чтобы я пошел горбатиться на завод за несколько пенсов в день?
– А птицы для чего?
– Птицы? – Он поморщился. – Какие птицы?
– Ворона и канарейка.
Он захохотал от неподдельной радости.
– С вами приятно говорить, мисс. Вы – сама свежесть… Ворона – это лепила, человек от медицины; а в данном случае это парень, который стоит на шухере и подает сигналы, если покажется кто‑то подозрительный – например, прохожий или легавый, или кто‑нибудь еще. А канарейка – это тот, кто носит ваши инструменты. Если вы классный грабитель, вы не носите свои инструменты сами. Идете на место, внимательно осматриваете все вокруг, и только затем, если все чисто, ваша канарейка приносит вам их. Обычно это женщина. Так лучше. Бесси была красива, как летний день…
– Что с ней случилось?
– Она умерла от холеры в шестидесятом, за год до Американской войны. Бедняжка.
– Сколько ей было?
– Восемнадцать, как и мне.
Моложе Эмили, моложе Лили Митчелл… Она жила в трущобах, носила инструменты грабителю и умерла от болезни в восемнадцать лет. Это было существование, по сравнению с которым чистая, аккуратная жизнь Шарлотты с ее мелкими трудностями казалась скучной и неинтересной. Единственными крупными событиями, которые произошли в ее жизни, были любовь к Доминику и смерть Лили. Все остальное было удобно и скучно. Все ли постельное белье мы починили? Какое варенье варить, сливовое или абрикосовое? Что надеть на званый вечер в пятницу? Мне действительно нужно быть вежливой с викарием? И всё. В то время как есть люди, такие, как этот маленький смешной человечек, которые должны бороться за кусок хлеба. Некоторые из них проигрывали. Самые маленькие и слабенькие – самые уязвимые.
– Мне очень жаль. – Это было все, что она могла сказать.
Он пристально посмотрел на нее и произнес:
– Вы забавное создание.
Не успела Шарлотта отреагировать на эти слова, двери в комнату открылись, и вошел Питт. Его лицо вытянулось от удивления, когда он увидел ее. Очевидно, что люди на входе не предупредили его.
– Мисс Эллисон! Что вы здесь делаете?
– Она ждет вас! – Человечек вскочил со своего места, сильно возбужденный. – Она сидит здесь уже полчаса. – Он вытащил из кармана изящные золотые часы.
Питт внимательно посмотрел на них.
– Где ты их взял, Уилли?
– У вас какие‑то нехорошие мысли обо мне, мистер Питт.
– У меня и характер нехороший тоже. Где ты взял их, Уилли?
– Я купил их, мистер Питт. – В его возмущении не было слышно гнева, звучали только нотки невиновности.
– У кого? В одной из твоих кукольных лавочек?
– Мистер Питт! Это настоящее золото, это качество.
– Тогда ломбард.
– Нехорошо, мистер Питт! Я купил их в респектабельном месте.
– Хорошо, Уилли. Выйди и попытайся уговорить сержанта, пока я поговорю с мисс Эллисон.
Уилли приподнял шляпу и очень старательно поклонился.
– Вон, Уилли!
– Да, мистер Питт. Доброго вечера, мэм.
Питт закрыл за ним дверь и показал Шарлотте на кресло. Теперь, когда инспектор остался с ней один на один, он казался не таким уверенным, стесняясь обшарпанной обстановки. Шарлотте хотелось помочь ему быть раскованнее, и она сразу же протянула ему письмо.
– Наша новая служанка Милли дала мне его около часа назад. Она нашла его утром в своей комнате. Должна пояснить, что в этой комнате раньше жила Лили.
Питт взял письмо и развернул его. Прочел, поднял и посмотрел на свет:
– Не выглядит старым, и вряд ли это настоящий почерк. Я думаю, мы можем предположить, что она получила его незадолго до того, как была убита.
– Это угроза? – Шарлотта подвинулась немного ближе, чтобы самой взглянуть на письмо.
– Трудно рассматривать его как что‑то другое. Хотя, конечно, в любом случае это не может быть смертельной угрозой.
Мир, полный страхов, открылся в воображении Шарлотты. Бедная Лили! Кто угрожал ей и почему она не чувствовала, что может обратиться к ним за помощью? Какая невидимая борьба происходила под наглаженной черно‑белой формой прислуги в их доме?
– Как вы думаете, что они хотели от нее? – спросила она. – Кто написал письмо? Вы сможете найти их и наказать?
– Они, может быть, не убивали ее.
– Мне неважно! Они напугали ее! Они пытались заставить ее сделать что‑то, а она не хотела! Разве это не преступление?
Инспектор смотрел на нее с удивлением. Он понимал ее гнев, негодование, чувство жалости и, возможно, вины, потому что все произошло у нее под носом, а она ничего не заметила.
– Да, это преступление… если только мы сможем доказать его. Но мы не знаем, кто написал письмо и что хотел от нее. А бедняжка мертва и не может написать жалобу.
– Вы собираетесь искать его? – настаивала Шарлотта.
Питт протянул руку, чтобы дотронуться до нее, затем опомнился и отдернул ладонь:
– Мы попытаемся. Но я сомневаюсь, что человек, который написал письмо, ее и убил. Она была удавлена сзади проволокой, точно таким же способом, как Хлоя Абернази и служанка Хилтонов. Взломщик мог угрожать двум служанкам, но он никогда бы не подумал угрожать такой особе, как Хлоя Абернази. – Его глаза открылись шире оттого, что ему пришла новая мысль. – Если только он не принял ее за Лили… Они были одинакового роста, и цвет волос у них совпадал. Возможно, в темноте…
– Почему он угрожал им? Я имею в виду двух служанок.
– Почему? Грабители часто используют служанок, чтобы те посмотрели и потом рассказали им, где находятся ценности в доме. Может быть, она отказалась и… – Он вздохнул. – Но, мне кажется, этот метод используется редко и совсем не обязателен. Грабитель может узнать достаточно много от служанок, которые работают в доме и много болтают.
– Почему она не пришла к нам?
– Вероятно, потому, что это был вовсе не грабитель, а воздыхатель, – ответил Питт. – Что‑то, что, как она считала, вам знать необязательно. То, что, она думала, вы не одобрите. Я думаю, мы никогда не узнаем об этом.
– Но вы попытаетесь узнать?
– Да, мы попытаемся. И вы поступили совершенно правильно, принеся письмо сюда. Спасибо.
Шарлотте стало очень неуютно под его взглядом, и она снова осознала обшарпанность комнаты, в которой находилась. Что заставило его стать полицейским? Она поняла, как мало знает о нем. И, как обычно это случалось ранее, ее мысли вылились в слова.
– Вы всегда были полицейским, мистер Питт? – спросила она.
Вопрос удивил инспектора, но тут же в его глазах мелькнула искра удовлетворения, которую в любое другое время она сочла бы оскорбительной.
– Да, с семнадцати лет.
– Почему? Почему вы захотели стать полицейским? Здесь вам приходится иметь дело с таким количеством… – Она не могла найти точных слов для всего того убожества и нищеты, которые себе представляла.
– Я вырос в деревне. Мои родители состояли на службе – мать кухаркой, отец лесничим. – Он скривился, как бы вспомнив о разнице их положений. – Они состояли на службе у знатного богатого человека. У него были дети, один сын – примерно моего возраста. Мне было позволено сидеть в классной комнате во время уроков. Мы играли вместе. Я знал о деревне больше, чем он. У меня были друзья среди охотников, браконьеров и цыган. Все это было захватывающе интересно для сынка из господского дома с множеством сестер и бесконечными уроками. Однажды из поместья были украдены фазаны. Обвинили моего отца. Его судил выездной судья и признал виновным. Отец был сослан в Австралию на десять лет. Естественно, в душе я был уверен, что он не делал этого. Я потратил много времени, чтобы доказать это, но не преуспел. Вот тогда я и решил…
Шарлотта представила себе ребенка, полного заботы и отчаяния, смятенного и мучающегося от несправедливости. Она почувствовала нежность к нему, и это напугало ее. Девушка быстро встала и вздохнула.
– Я поняла. И вы оказались в Лондоне. Как интересно. Спасибо за то, что вы мне рассказали. Сейчас я должна возвращаться домой, а то домашние будут волноваться.
– Вы не должны идти домой одна, – нахмурился он. – Я пошлю с вами сержанта.
– Я думала, что, возможно, вы захотите поговорить с Милли, и взяла ее с собой.
– Я не вижу причин, почему я должен говорить с ней сейчас. Но я рад, что вы догадались взять ее с собой. – Он улыбнулся и помахал рукой. – Прошу прощения за мои сомнения в вашем здравом смысле.
– До свидания, мистер Питт. – Шарлотта пошла к двери.
– До свидания, мисс Эллисон.
Она знала, что он стоит в дверях, наблюдая за ней, и из‑за этого была жутко неловкой. Она чуть не упала, переступая через порог; ей пришлось схватить Милли за руку, чтобы не потерять равновесие. Почему самый обычный полицейский заставляет ее чувствовать себя такой… такой растерянной?

Через три дня Шарлотта посетила дом Абернази. Она была там одна, потому что Сара и мама находились буквально за углом, у викария.
– Хотите еще чаю, мисс Эллисон? Так благородно с вашей стороны посетить нас.
– Благодарю вас. – Шарлотта подвинула свою чашку. – Приятно видеть, что вы выглядите намного лучше.
Миссис Абернази мило улыбнулась.
– Когда снова видишь в доме молодых людей, это помогает. После смерти Хлои так долго никто не заходил… По крайней мере, мне так казалось. Никто, особенно молодые люди, не хочет посещать дом в трауре. Слишком чувствительное напоминание о смерти, когда каждый хочет думать о жизни.
Шарлотта хотела успокоить ее, дабы та не полагала, что друзья Хлои оказались бездушными и думали больше о своих развлечениях, чем о ее горе.
Она подалась немного вперед:
– Может быть, они не хотят вторгаться? Когда кто‑то глубоко шокирован, он не знает, что сказать. Невозможно поправить положение, и каждый боится быть неуклюжим, боится ухудшить положение, сказав что‑нибудь глупое…
– Вы очень добры, моя дорогая Шарлотта. Я хотела бы, чтобы бедняжка Хлоя искала таких друзей, как вы, а не таких безголовых, какие у нее были. Все началось с этого ужасного Джорджа Эшворда…
– Что? – Шарлотта так удивилась, что забыла о всякой вежливости.
Миссис Абернази посмотрела на нее с легким недоумением:
– Я не хотела, чтобы Хлоя была так дружна с лордом Эшвордом. Я знаю, что он джентльмен, но иногда знатные особы имеют такие странные привычки, которые даже мы, люди не из высшего круга, не одобряем и себе не позволяем.
– Я не знала, что Хлоя была знакома с лордом Эшвордом. – Теперь Шарлотта действительно была встревожена. Она представила себе личико Эмили. – Она хорошо его знала?
– Много лучше, чем хотели бы ее отец и я. Но он обворожил ее, и он имел титул. Вы не можете указывать молодой девушке… – Она заморгала.
Шарлотта хотела бы сменить тему разговора – она знала, что это может только усилить боль там, где она уже и так была слишком глубока, – но ради Эмили она должна знать.
– Вы думаете, он плохо обращался с Хлоей? Что он был недостаточно открыт с ней?
– Мистер Абернази очень рассердится на меня за то, что я вам это говорю, – ее лицо осунулось, – но я думаю, что, если бы Хлоя не знала этого человека, она бы сейчас была жива.
Шарлотта почувствовала, будто входит в темный коридор и какие‑то тени надвигаются на нее.
– Что вы имеете в виду, миссис Абернази?
Женщина подалась вперед, вцепилась в руку Шарлотты:
– О, пожалуйста, не спрашивайте об этом! Мистер Абернази говорит, что у меня могут быть жуткие неприятности, если я буду болтать об этом слишком много.
Шарлотта положила другую руку поверх руки миссис Абернази, и та крепко вцепилась в руку девушки.
– Конечно, не буду, но мне хотелось бы знать, почему вы считаете, что Джордж Эшворд так плохо влиял на нее. Я встречала его, и хотя он мне безразличен, я бы не судила его так строго, как вы.
– Он обольщал Хлою, заставляя ее верить в такие вещи, которые недостойны девушки ее положения. Он водил ее в места, где были женщины низкой нравственности.
– Откуда вы знаете? Хлоя говорила вам об этом?
– Она с нами мало разговаривала. Но я слышала от тех, кто видел их там. Один джентльмен, друг мистера Абернази, говорил ему, что он видел Хлою там, где не ожидал увидеть девушку из уважаемой семьи.
– И этому другу можно доверять? Может быть, он ошибался или преувеличивал? У него не было злобы на вашу семью? Не было желания испортить репутацию Хлои?
– О, вовсе нет. Самый честный из мужчин! Боже мой…
– Тогда простите меня, но что он делал в таком месте, которое вы мне описали?
Миссис Абернази растерялась на миг:
– Моя дорогая Шарлотта, для мужчин все по‑другому! Им можно посещать места, абсолютно неприемлемые для женщин высоких моральных качеств. Мы все должны принимать такие вещи.
Шарлотте совсем не хотелось принимать такие вещи, но ситуация не позволяла начинать спор на данную тему.
– Я понимаю. И вы чувствуете, что именно лорд Эшворд ввел Хлою в нежелательную компанию и даже уговорил ее делать нечто, неприемлемое не только для нее, но для любой девушки благородного воспитания?
– Да, я так думаю. Хлоя не принадлежала к его миру. И я думаю, она умерла потому, что он пытался ввести ее в свой мир.
– Позвольте мне правильно понять вас, миссис Абернази. Вы говорите, что думаете, будто лорд Эшворд или кто‑то из его круга убил Хлою?
– Да, Шарлотта, я верю в это. Но вы обещали не говорить никому, что я так думаю. Ничто не может вернуть Хлою, и мы не можем мстить таким людям.
– Кто‑то должен не допустить повторения этого. – Шарлотта начала сердиться. – Фактически, это чья‑то обязанность.
– Но Шарлотта, пожалуйста, я ничего не знаю! Это все мои глупые фантазии. Может быть, я совершенно не права, и я, возможно, несправедлива… – Она встала, очень обеспокоенная, и всплеснула руками. – Вы мне обещали!
– Миссис Абернази, моя родная сестра – близкая знакомая лорда Эшворда. Если то, что вы сказали, – правда, как я могу не проявлять интереса к вашим чувствам, правильные они или нет? Я обещаю, что ничего не скажу, если только не увижу, что Эмили в опасности. Тогда я не смогу молчать.
– Моя дорогая! – Миссис Абернази почти упала в кресло. – О, моя дорогая Шарлотта!.. Что мы можем сделать?
– Я не знаю, – честно призналась девушка. – Вы рассказали мне все, что знали и в чем уверены, или у вас есть причины подозревать?
– Я знаю, что он пьет слишком много, но благородные господа часто пьют. Я знаю, что он увлекается азартными играми, но мне кажется, он может себе это позволить. Я знаю, что бедняжка Хлоя была очарована им, что он буквально обворожил ее и она видела в нем всех героев своих романтических грез. Я знаю, что он ввел ее в свой социальный мир, где стандарты сильно отличаются от наших и где делают ужасные вещи ради развлечения. И я верю, что если бы она оставалась в своем мире, в мире господ среднего достатка из уважаемых семей, она бы сейчас была жива. – Слезы текли по лицу миссис Абернази, когда она наконец‑то остановилась. – Простите меня. – Она взяла носовой платок и начала тихо всхлипывать.
Шарлотта обняла ее и крепко прижала к себе. Она чувствовала жалость к ней, потому что ничего не могла для нее сделать, и вину, потому что разбередила ее рану, заставляя ее говорить. Шарлотта держала ее, немножко покачиваясь, как будто миссис Абернази была малым ребенком, а не женщиной возраста ее матери.

По дороге домой девушка не могла решить, говорить ли ей с мамой или с Сарой, но они были слишком заняты своими делами и ничего не заметили. Весь вечер она сидела молча, изредка и машинально отвечая на вопросы. Доминик сделал пару замечаний по поводу ее рассеянности, но даже ради него она не могла перестать беспокоиться.
Если миссис Абернази права, то Джордж Эшворд не просто повеса и распутник, он становится опасным и, может быть, даже замешан в убийстве. Было бы невероятным предположить существование нескольких убийц на Кейтер‑стрит, поэтому выходило, что он убил также и Лили, и служанку Хилтонов. Если, конечно, был замешан в этом. Может быть, несколько его дружков в сильном подпитии подкараулили… Какая ужасная мысль!
Но самые грустные размышления касались Эмили. Неужели та не подозревала, даже не догадывалась, о его вине? А если она выдала свои подозрения в его присутствии, то тоже, возможно, будет найдена мертвой на улице?
У Шарлотты не было никаких доказательств. Может, это все существовало только в искаженном горем воображении миссис Абернази, отчаянно нуждающейся в том, чтобы найти кого‑то виновного, и предпочитающей неизвестности какое‑то решение? И если Шарлотта скажет Эмили о своих подозрениях, без доказательств, та наверняка не поверит, и будет очень разгневана. Она может даже – назло Шарлотте – рассказать обо всем этом Джорджу Эшворду, чтобы выказать свое доверие к нему, тем самым приблизив свою смерть…
Что же делать? Шарлотта обвела глазами лица родных, когда все сидели в гостиной после обеда. У кого спрашивать совета? Папа с мрачным видом просматривает газету; вероятно, читает последние новости с биржи. Он будет сердит за то, что его прервали, и вообще он склонен одобрять Эшворда.
Мама вышивает. Выглядит бледной. Бабушка все еще не простила ее за подозрения насчет папы и за его визиты к миссис… как же ее имя? В последние дни она почти не разговаривала, отделываясь мелкими колкими замечаниями. В любом случае абсолютно бесполезно спрашивать совета у бабушки. Она либо скажет об этом каждому в комнате, либо замучает ее своими инсинуациями.
Эмили музицирует на фортепьяно, сидящая рядом с ней Сара играет в карты с Домиником. Может ли Шарлотта посоветоваться с Сарой? Конечно, ей очень хотелось поговорить с Домиником, поделиться с ним своими мыслями, спросить его совета. Но внутри росло сопротивление. Она боялась, что Доминик даст ей не мудрый и серьезный совет, в котором она нуждалась, а такой, который его ни к чему не обяжет.
У нее также не было большого доверия к Саре, но никого, кроме нее, больше не оставалось. Возможность поговорить с сестрой появилась, когда все расходились по комнатам.
– Сара?
Та остановилась, удивившись:
– Я думала, ты уже пошла спать.
– Я хочу поговорить с тобой.
– Ты не можешь подождать до утра?
– Нет. Пожалуйста, пойдем в мою спальню.
Когда дверь закрылась, Шарлотта встала напротив нее, а Сара села на кровать.
– Я ходила навестить миссис Абернази сегодня.
– Я знаю.
– Знаешь ли ты, что Джордж Эшворд был близко знаком с Хлоей?
Сара нахмурилась:
– Нет, я не знала. Уверена, что Эмили тоже об этом не знает.
– И я не знала. Миссис Абернази думает, что он водил Хлою в места, не достойные приличной женщины, и что именно через него она, возможно, встретилась с тем, кто убил ее. По крайней мере, эта связь могла быть причиной…
– Ты вполне понимаешь, что говоришь, Шарлотта? Я знаю, ты недолюбливаешь лорда Эшворда. Может быть, свое предубеждение стоит держать при себе?
– Я так не думаю. Что я должна сказать Эмили?
– Ничего. Все равно она тебе не поверит.
– Но я должна предупредить ее!
– О чем? Все, что ты можешь ей сказать, – это то, что Эшворд ухаживал за Хлоей, перед тем как познакомился с Эмили. Это никому не поможет. И почему он не должен был с ней встречаться? Хлоя была очень милой. Бедняжка… Я не сомневаюсь, ему нравились очень многие девушки и еще многие будут нравиться.
– Но что, если это касается Эмили? – настаивала Шарлотта. – Что, если он действительно имеет какое‑то отношение к смерти Хлои? Эмили может узнать об этом – и станет следующей!
– Не будь истеричкой, Шарлотта! – возмутилась Сара. – Миссис Абернази очень старомодная и очень узко мыслящая в шорах своих представлений о нравственности. То, что ей кажется слишком смелым и аморальным, для нас будет не более чем обычное хорошее настроение. Я слышала, как она выражала недовольство по поводу вальса. Как скучно и сварливо это звучало! Даже королева танцует вальс… или танцевала до того, как постарела.
– Миссис Абернази говорила об убийстве, а не о вальсировании.
– Для нас это два противоположных полюса, а для нее они не так уж противоположны. Для миссис Абернази человек, преуспевший в одном, может с такой же легкостью сотворить и другое.
– Я не знала, что у тебя такое чувство юмора, – огорчилась Шарлотта. – Но сейчас не время демонстрировать его. Что мне сказать Эмили? Я не могу сидеть сложа руки.
– По крайней мере, ты еще не сказала своему ужасному полицейскому…
– Конечно, я не сказала. И твои намеки абсолютно бесполезны!
– Извини. Может, нам лучше позвать Эмили сюда и сообщить ей… Я не знаю точно что. Я полагаю, правду? – Говоря это, она встала и пошла к двери.
Шарлотта согласилась. Это хорошая мысль, и она благодарна Саре за поддержку. Она сделала шаг в сторону, позволяя Саре выйти.
Через несколько минут сестры собрались в спальне Шарлотты. Дверь закрыли.
– Ну? – спросила Эмили.
– Сегодня Шарлотта слышала нечто такое, что, мы думаем, ты должна знать, – ответила Сара. – Это в твоих интересах.
– Когда люди так говорят, это всегда оказывается чем‑то неприятным. – Эмили посмотрела на Шарлотту: – Хорошо, что это?
Та глубоко вздохнула, зная, что Эмили будет очень сердиться.
– Джордж Эшворд был близко знаком с Хлоей – незадолго до того, как ее убили. Он брал ее с собой в различные места.
Брови у Эмили поползли вверх:
– Вы полагаете, я не знала этого?
Шарлотта была удивлена:
– Да, я так думала. Но, может, ты не знаешь, что это были за места? Очевидно, что те, куда приличные женщины не ходят.
– Ты имеешь в виду бордель?
– Эмили, будь добра! – оскорбилась Сара. – Я понимаю твой гнев, но не надо быть грубой.
– Нет, я не имею в виду… бордель! – возмутилась Шарлотта. – По крайней мере, я так не думаю. Но к этому не надо относиться столь легкомысленно. Помните, что Хлоя мертва, и вспомните, как она умерла. Миссис Абернази уверена, что именно ее связь с Джорджем Эшвордом привела к ее смерти прямо или косвенно.
Эмили побледнела.
– Ты уже говорила мне, что не любишь Джорджа, хотя, возможно, ты просто завидуешь мне, но это злобное заявление недостойно тебя! Видит бог, я очень сожалею о смерти Хлои, но эта трагедия не имеет никакого отношения к Джорджу!
– Откуда ты знаешь?
– Потому что только ты со своей злобой можешь вообразить такое! Я знаю Джорджа, а ты – нет. Зачем он будет делать такие вещи?
– Я не знаю. Но я говорю тебе это не из злости, и с твоей стороны совершенно несправедливо упрекать меня! Я говорю тебе, потому что не смогу вынести, если с тобой случится то же, что с Хлоей, если через Джорджа Эшворда ты встретишь кого‑то, кто…
Эмили вздохнула от нетерпения и перебила ее:
– Если Хлоя попала в дурную компанию, то это случилось потому, что она была недостаточно умна, чтобы понять это. Я надеюсь, вы не относите меня к той же категории?
– Я действительно не знаю, Эмили, – честно призналась Шарлотта. – Иногда ты меня удивляешь.
Эмили снова начала защищаться:
– Так что ты собираешься делать? Сказать папе?
– Для чего? Он может запретить тебе встречаться с Джорджем, но ты же все равно будешь делать все, что хочешь… Только тайно, и это будет еще хуже. Просто… просто будь поосторожнее.
Эмили расслабилась:
– Конечно, я буду осторожной. Я думаю, ты желаешь мне добра. Но иногда ты бываешь такой… занудливой и такой щепетильной. Я просто в отчаянии… Ладно, я уже устала стоять здесь. Спокойной ночи!
Когда Эмили вышла, Шарлотта посмотрела на Сару.
– Больше ты ничего не сможешь сделать, – тихо произнесла та. – А если честно, я не думаю, что Эшворд как‑то замешан в этом деле. Просто у миссис Абернази разыгралось воображение. Не беспокойся об этом. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Сара. И спасибо.

Глава 8

Второго октября, когда осенние дожди поливали улицы, Мэддок постучал в дверь гостиной после обеда и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату. Его одежда была в каплях дождя, лицо посерело.
Эдвард открыл было рот, чтобы отчитать его за такую дерзость, затем пригляделся и резко встал:
– Мэддок! Что случилось? Ты заболел?
Мэддок оцепенел, тихо переминаясь с ноги на ногу.
– Нет, сэр. Мы можем поговорить с вами наедине?
– Что такое, Мэддок? – В голосе Эдварда звучала тревога.
В комнате все затихли. Шарлотта пристально смотрела на них, внутри у нее все похолодело.
– Могу я поговорить с вами конфиденциально, сэр? – снова спросил Мэддок.
– Эдвард, – заметила Кэролайн, – если что‑то случилось, мы должны знать. Мэддок с таким же успехом может рассказать нам всем.
Мэддок посмотрел на Эдварда.
– Хорошо, – кивнул тот. – Что случилось?
– Случилось еще одно убийство, сэр. На аллее около Кейтер‑стрит.
– О, боже мой! – Эдвард стал белым, как лист бумаги, и бессильно упал в кресло.
Сара глухо застонала.
– Кто убит? – Кэролайн спросила так тихо, что ее было едва слышно.
– Верити Лессинг, мэм, дочь пономаря, – ответил ей Мэддок. – Только что приходил констебль из полиции, чтобы сказать нам, и предупредил, чтобы мы оставались дома и не позволяли служанкам выходить на улицу, даже недалеко.
– Нет, конечно, нет. – Эдвард выглядел подавленным, смотрел вокруг себя каким‑то невидящим взглядом. – Убийство было таким же?..
– Да, сэр, удавление проволокой… как и все другие.
– Боже!
– Может быть, мне лучше пойти и проверить все двери еще раз, сэр? И закрыть ставни на окнах? Это успокоит женщин.
– Да, – рассеянно согласился Эдвард. – Да, сделай это, пожалуйста.
– Мэддок, – позвала его Кэролайн, когда он повернулся, чтобы выйти.
– Да, мэм?
– Перед тем как вы уйдете, принесите нам, пожалуйста, бутылку бренди и несколько стаканов. Думаю, это нам немного поможет.
– Да, мэм. Конечно.
Сразу же после того, как Мэддок принес бренди и ушел, они услышали шум за дверьми. Это пришел Доминик, стряхивая капли дождя с пиджака.
– Нужно было надеть пальто, – сказал он, разглядывая свои мокрые руки. – Не ожидал ливня. Подумать только, улица полна народу… – Потом обвел взглядом всех присутствующих, заметил бренди на столе и снова посмотрел на их лица. – Что случилось? Вы выглядите ужасно! Мама? – Он нахмурился, вглядываясь в Кэролайн. – Бабушка заболела?
– Нет, – ответил Эдвард за жену. – Случилось еще одно убийство. Тебе лучше сесть и налить себе бренди.
Доминик уставился на него, лицо его побледнело.
– Боже! – выдохнул он. – Кто?
– Верити Лессинг.
Доминик сел.
– Дочь пономаря?
– Да. – Эдвард налил бренди и передал ему стакан.
– Что произошло? – Доминик был озадачен. – Ее нашли также на Кейтер‑стрит?
– На аллее поблизости, – ответил Эдвард. – Мне кажется, уже всем понятно: кто бы ни был этот сумасшедший, он живет где‑то здесь, около Кейтер‑стрит, или работает рядом и приходит сюда регулярно.
Никто ему не ответил. Шарлотта следила за его лицом. Она почувствовала необычайное облегчение. Отец весь вечер был дома, и когда придет Питт – а она не сомневалась, что он придет, – вопросов к папе не будет.
– Мне очень жаль, – продолжал Эдвард. – Мы больше не можем предполагать, что это какой‑то бродяга из трущоб, вторгшийся к нам по несчастной случайности.
– Папа, – обратилась Эмили, явно нервничая, – ты не можешь предположить, что это может быть… мог действительно быть кто‑то, кого мы знаем?
– Конечно, нет, – сказала Сара резко. – Это может быть только сумасшедший!
– Это не означает, что мы его не знаем. – Шарлотта высказала мучившую ее мысль, которая зрела у нее в голове. – В конце концов, кто‑то должен знать его!
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – рассердилась на нее Сара. – Я не знаю никаких сумасшедших.
– Откуда ты знаешь, что ты не знаешь?
– Конечно же, нет!
– Что ты пытаешься сказать, Шарлотта? – повернулся к ней Доминик. – Что мы можем не знать, что кто‑то из тех, с кем мы знакомы, сумасшедший?
– Ну, ты бы узнал? – Шарлотта взглянула на него. – Если бы это было так легко увидеть, разве те, кто знает его, не сказали бы что‑то, не сделали бы что‑то к этому времени? Кто‑то должен знать его… Торговцы, слуги, соседи… Даже если у него нет семьи.
– О, но как это ужасно, – Эмили пристально посмотрела на нее, – быть чьим‑то слугой или соседом – и знать, что он сумасшедший, что он убил женщин…
– Именно это я и пытаюсь сказать! – Шарлотта поворачивалась от одного к другому, ожидая ответа. – Я не думаю, что кто‑нибудь из нас знает это, иначе преступник давно был бы пойман. Полиция разговаривала с разными людьми. Если кто‑то ведал или подозревал это в ком‑либо, об этом уже стало бы известно.
– Есть, по крайней мере, несколько человек, о которых я могу думать, что они совсем не такие внутри, какими представляются на поверхности, – в первый раз вдруг заговорила бабушка. – Я всегда говорила, что невозможно определить, сколько злобы скрывается под гладким фасадом хороших манер. Святоши оказываются дьяволами внутри.
– А некоторые из тех, кто представляется дьяволами, и есть дьяволы, вне зависимости от того, насколько глубоко вы смотрите, – инстинктивно сказала Шарлотта.
– Твое замечание должно что‑то значить? – с упреком спросила бабушка. – Ты уже достигла того возраста, когда должна контролировать свой язык! В мои молодые годы девушки знали, как себя вести.
– В ваши годы у вас не было четырех убийств на улице, где вы жили. – Кэролайн пришла на помощь Шарлотте, а заодно и самой себе. – Так вы нам часто говорили.
– Может быть, именно поэтому и не было, – огрызнулась бабушка.
– Почему это? – вмешалась Сара. – Мы все знаем, что язык у Шарлотты хорошо подвешен и она говорит не думая, но вы полагаете, именно это ее качество привело к убийству Верити Лессинг вблизи от Кейтер‑стрит сегодня вечером?
– Ты дерзишь, Сара – сказала бабушка. – И это совсем не похоже на тебя.
– Я думаю, вы несправедливы, бабушка, – улыбнулся ей Доминик. Обычно он умел польстить, знал об этом и часто этим пользовался. – Мы все шокированы – как тем, что убит кто‑то, кого мы знали, так и той мыслью, что убийцей может быть человек, которого мы все знаем или, по крайней мере, у кого‑то встречали.
– Да, мама, – Эдвард встал, – пожалуй, вам пора спать. Кэролайн проследит, чтобы вам принесли что‑нибудь выпить перед сном.
Бабушка внимательно и довольно воинственно посмотрела на него:
– Я не желаю идти спать. И не хочу, чтобы меня прогоняли!
– Так будет лучше. – Эдвард твердо стоял на своем.
Бабушка села на свое место, но Эдвард не уступал, и через несколько минут она позволила ему помочь ей встать и с болезненной гримасой на лице удалилась.
– Слава богу, – устало произнесла Кэролайн. – Это уже слишком.
– Тем не менее, – проворчал Доминик, – мы не можем избежать правды, которая заключается в том, что, как сказала Шарлотта, это может быть любой… даже тот, с кем мы разговариваем, тот, с кем мы всегда чувствовали себя в полной безопасности…
– Остановись, Доминик! – Сара выпрямилась в кресле. – Ты заставишь нас подозревать наших соседей, даже наших друзей. Будет невозможно вести обычный разговор с кем‑либо без того, чтобы не думать: «А может, это он?»
– Наверное, это было бы даже хорошо, – задумчиво сказала Эмили, – пока его не поймают.
– Эмили! Как ты можешь говорить такие вещи даже в шутку? Сейчас плохое время для юмора любого сорта.
– Эмили не шутит, – вступился за нее Доминик. – Она в высшей степени практична, как всегда. И в некоторой степени права. Если бы Верити Лессинг была более подозрительной, она, вероятно, была бы сейчас жива.
Новая мысль пришла в голову Шарлотте:
– Ты так думаешь, Доминик? Ты считаешь, что никто не слышал криков о помощи… потому что тот, кто делал это, был знаком каждой жертве и они не боялись его до тех пор, пока не становилось слишком поздно?
Доминик побледнел. Очевидно, он не думал об этом. Его мысли следовали за его словами, но не наоборот. Его воображение сильно запаздывало.
Шарлотта была удивлена. Она думала, что он пришел к такому выводу раньше ее.
– Тогда все становится понятным, – с грустью сказала она.
– Такой же результат будет, если на тебя внезапно нападут сзади, – отметила Сара.
– Я думаю, этот разговор бесполезен, – перебил Эдвард. – Мы не можем защитить себя, обвиняя всех наших знакомых, это может быть очень несправедливо по отношению к ним. В результате мы будем напуганы больше, чем сейчас.
– Легко сказать. – Кэролайн рассматривала свой стакан с бренди. – Но будет очень трудно сделать. С сегодняшнего дня я буду думать о людях по‑другому. Буду думать, как мало я действительно знаю о них, и они будут так же думать обо мне или, по крайней мере, о моей семье.
Сара вгляделась в нее, нахмурив брови:
– Ты имеешь в виду, что они могут подозревать папу?
– Почему нет? Или Доминика. Они не знают их так, как знаем мы.
Тут же новая мысль пришла Шарлотте в голову, и она со стыдом вспомнила тот ужасный час, как они с мамой допускали возможность папиного участия в этом деле. Она не смотрела на маму. Было бы гораздо лучше, если бы она могла забыть об этом.
– Чего я боюсь, – честно призналась она, – так это того, что однажды я могу встретить кого‑то, и мои подозрения отразятся на моем лице… и на этот раз они будут оправданы. И когда он увидит мои подозрения, а я увижу по его лицу, что была права, мы посмотрим друг на друга, и он поймет, что я знаю. И он должен будет меня убить… быстро, до того, как я успею заговорить или закричать…
– Шарлотта! – Эдвард встал и стукнул кулаком по столу, затем постучал снова. – Перестань! Ты абсолютно глупо пугаешь всех. Это совершенно необязательно. Никто из вас не столкнется с этим человеком один на один.
– Мы не знаем, кто он, – не останавливалась Шарлотта. – Это может быть кто‑то, кого мы считаем другом, который безопасен, будучи одним из нас! Это может быть викарий, мальчик от мясника или мистер Абернази…
– Не говори глупостей! Это будет кто‑то, с кем мы едва знакомы или совсем незнакомы. Мы, пожалуй, не способны правильно определить характер по лицу, но уж настолько ошибаться относительно близких знакомых мы не можем.
– Не можем? – Шарлотта рассматривала белое пятно на стене. – Мне интересно, насколько характер человека лежит на поверхности, насколько хорошо мы знаем кого‑либо. На самом деле мы мало знаем друг о друге, не говоря уже о просто знакомых.
Доминик все еще не отводил взгляд от нее, на его лице было написано удивление:
– Я полагал, мы знаем друг друга очень хорошо.
– Ты знаешь? – Она обернулась к нему, встретила взгляд его черных горящих глаз. На этот раз ее интересовала только суть разговора, ее сердце не выпрыгивало из груди. – Ты все еще так думаешь?
– Возможно, нет. – Он отвернулся и пошел к графину с бренди, чтобы налить себе. – Кто‑нибудь хочет еще выпить?
Эдвард встал:
– Думаю, нам всем лучше всего пойти спать пораньше. После сна мы отдохнем и будем способны обсудить наши проблемы… с практической стороны. Я подумаю об этом и утром дам вам знать, что я решил. Как нам нужно вести себя до того, как убийца будет пойман.

На следующий день их ожидали обычные малоприятные обязанности, которые, тем не менее, необходимо было выполнять. Рано утром пришел констебль из полиции, официально проинформировал их об убийстве и спросил, имеют ли они какую‑нибудь дополнительную информацию. Шарлотту интересовало, придет ли Питт, и она одновременно почувствовала облегчение и разочарование от того, что он не пришел.
Обед, состоявший из холодного мяса и овощей, прошел более или менее молчаливо, как деловое мероприятие. После обеда все четверо пошли к Лессингам, чтобы выразить соболезнования. Там они предложили свою помощь. Хотя, конечно, ничто не могло снять шок или облегчить боль родителей. Тем не менее, этот визит необходимо было нанести. Если бы вежливость не была соблюдена, это принесло бы дополнительную боль.
Они все носили одежду темных оттенков. Мама была в черном. Шарлотта посмотрелась в зеркало перед уходом и посчитала, что одета абсолютно безвкусно. Она была в темно‑зеленом с черной оторочкой платье и в черной шляпке. Наряд этот не украшал ее, особенно под осенним солнцем.
Они шли пешком, было недалеко. В доме Лессингов все шторы на окнах были задернуты, на улице около дома ходил констебль. Он выглядел солидно и мрачно. Шарлотта вдруг подумала, что, возможно, он и привык к смерти, даже насильственной, но не к горю тех, кто любил умершего. Наверное, это тяжкая обязанность – наблюдать горе тех, кому не можешь помочь. Ей было любопытно, чувствовал ли Питт себя беспомощным, или он слишком занят, складывая вместе кусочки данных, – кто где был, кто кого любил, кто кого ненавидел, причины… Шарлотта вдруг поняла, насколько глубоко она терпеть бы не могла эту работу, насколько пугала бы ее ответственность. Все вокруг искали в нем спасителя от их страхов, он должен был найти этого бандита, доказать, что это не тот, кого они любят. Этого хотел от него каждый из них со своими родными и близкими, со своими тайными подозрениями и с ужасными, невысказанными страхами. Они ждали от него чуда? Он не мог изменить правду. Пожалуй, он даже не мог найти эту правду…
У двери их встретила очень нервная служанка с заплаканными глазами. Миссис Лессинг находилась в передней гостиной, затемненной в знак уважения к погибшей, газовые лампы на стенах тихо шипели. Она оделась в черное, ее лицо было совершенно бледным; волосы растрепаны, не ухожены, как будто она распустила их на ночь, а утром стянула назад гребнем и заколками.
Кэролайн пошла прямо к ней, обняла ее, поцеловала в щеку. Верити была единственным ребенком в семье Лессингов.
– Дорогая моя, я так вам сочувствую, – сказала она со скорбью в голосе. – Можем ли мы чем‑нибудь помочь? Может, вы хотите, чтобы одна из нас осталась с вами ненадолго? Небольшая помощь…
Миссис Лессинг не могла говорить. Ее глаза широко раскрылись от удивления, затем в них мелькнула надежда. Она разрыдалась и уткнула лицо в плечо Кэролайн. Та обняла ее, прижала крепче к себе и держала, трогая выбившиеся из прически пряди, приглаживала их, как будто это имело какое‑то значение.
Шарлотта чувствовала, что вот‑вот заплачет от жалости. Она вспомнила, когда в последний раз видела Верити. Шарлотта была тогда слишком резка с ней и собиралась извиниться. Теперь это будет невозможно.
– Я хотела бы остаться с вами, миссис Лессинг, – сказала она. – Я очень любила Верити. Пожалуйста, позвольте мне помочь. У вас будет много дел. Вы не должны делать это одна. И я знаю, у мистера Лессинга много… обязанностей, которые нельзя оставить невыполненными.
Только через несколько минут миссис Лессинг смогла контролировать себя. Она повернулась к Шарлотте, все еще борясь с собой, чтобы сдержать слезы и не плакать, но не стыдясь своего горя.
– Спасибо, Шарлотта. Пожалуйста… пожалуйста, останься!
Уже все было сказано между ними. Шарлотта не хотела оставлять миссис Лессинг одну ни на минуту, и осталась, когда все уехали. Было обговорено, что через час или два Мэддок привезет ей коробку с платьями и туалетными принадлежностями.
Был очень тяжелый день. Так как мистер Лессинг служил пономарем в церкви, у него были обязанности, которые удерживали его вне дома большую часть времени, и поэтому Шарлотта, оставшись с миссис Лессинг, должна была встречать визитеров, приходивших, чтобы выразить соболезнования. Разговоры были недолгими; повторялись одни и те же слова, выражающие шок и сострадание. Все говорили о том, как они любили Верити, и все приходили в ужас от того, что может произойти дальше.
Естественно, пришел викарий – то, чего Шарлотта опасалась, но знала, что это неизбежно. Очевидно, он был тут вчера вечером, когда новость услышали в первый раз, и сегодня вечером он пришел опять, приведя с собой Марту. Служанка открыла дверь, Шарлотта приняла их в гостиной. Миссис Лессинг наконец‑то согласилась немного отдохнуть и уснула в своей спальне.
– Ах, мисс Эллисон! – Викарий посмотрел на нее с удивлением. – Вы тоже нанесли визит бедной миссис Лессинг? Это очень хорошо с вашей стороны. Теперь вы спокойно можете уйти. Мы здесь, чтобы направить и успокоить ее в этот трудный час. Бог дает, и Бог отбирает.
– Нет, я не наношу визит миссис Лессинг, – ответила Шарлотта несколько резко. – Я остаюсь здесь, чтобы помочь ей, насколько смогу. Тут должно быть сделано много работы…
– Я уверен, мы справимся с ней. – Было очевидно, что викарий не одобряет ее, возможно, из‑за ее тона. – Я больше привык к таким условиям, чем вы в ваши юные годы. Это мое призвание в жизни – успокаивать страждущих и скорбеть со скорбящими.
– Я сомневаюсь, что у вас останется время на домашние заботы, викарий. – Шарлотта не уступала своих позиций. – Как вы сказали, вы будете заняты устройством похорон. И так как это ваше призвание – успокаивать страждущих, у вас есть другие прихожане, которые нуждаются в вашем времени. Я думаю, что миссис Абернази все еще нуждается.
Краешком глаза она видела белое лицо Марты, еще более бледное из‑за контраста с черными, глубоко запавшими глазами и такими же черными бровями. Бедная женщина, казалось, готова упасть в обморок, несмотря на широкие плечи и солидное телосложение.
– Пожалуйста, сядьте. – Шарлотта подтолкнула к ней кресло. – Вы, должно быть, ужасно устали. Вы не спали всю ночь?
Марта кивнула и утонула в кресле.
– Вы очень добрая женщина, – сказала она слегка дрожащим голосом. – Слишком много всего нужно предусмотреть. Надо приготовить обед для всех, написать письма, приготовить черные накидки… И дома должен быть порядок, нужно проинструктировать служанок… Миссис Лессинг спит?
– Да, и я меньше всего хочу будить ее, если только это действительно не будет необходимо, – твердо сказала Шарлотта, предназначая это для ушей викария, хотя продолжала смотреть на Марту.
Викарий проворчал:
– Я надеялся оказать духовную помощь бедной женщине, но если, как вы говорите, она спит, то, полагаю, я навещу ее в другой раз.
– Очень хорошо. – Шарлотта не хотела предлагать им угощение, но усталое лицо Марты вызвало у нее жалость. – Могу я предложить чашечку чая? Это нетрудно.
Марта открыла рот, чтобы согласиться, затем сомнения, смешанные с беспокойством, появились на ее лице. Она еще немного поколебалась, затем решительно встала и отклонила предложение.
После того как они ушли, Шарлотта пошла на кухню, чтобы убедиться, что все приготовлено для легкого ужина и что все необходимое из еды на следующий день имеется в наличии. От этих обязанностей ее отвлекла служанка, которая сообщила, что пришла полиция. Она ожидала их визита, думала об этом с самого начала, и, тем не менее, их приход застал ее врасплох.
Конечно, это был Питт. Странно, но Шарлотта смутилась при мысли, что он увидит ее здесь, что она вызвалась помогать.
– Добрый вечер, мисс Эллисон. – Он не выразил своего удивления, увидев ее, однако брови вопросительно поднялись. – Как себя чувствует миссис Лессинг? Достаточно ли хорошо, чтобы поговорить со мной? Я знаю, что мистер Лессинг в церкви.
– Я думаю, она побеседует с вами, – сказала Шарлотта. Она говорила мягким тоном, чтобы не показаться резкой. – Возможно, лучше поговорить с ней как можно скорее. Все равно нет никакой возможности избежать разговора. Если вы подождете, я поднимусь наверх и разбужу ее. Если это потребует немного времени, пожалуйста, извините меня.
– Конечно. – Поколебавшись, он позвал ее: – Шарлотта!
Она обернулась.
Он стоял нахмурившись:
– Если она больна или очень расстроена, то у меня нет к ней таких вопросов, которые не могли бы подождать до завтра. Просто я сильно сомневаюсь, что завтра будет легче. После того как мы закончим, она даже, пожалуй, будет лучше спать.
Шарлотта улыбнулась.
– Думаю, так и случится. Могу я присутствовать, если она захочет?
– Я бы предпочел, чтобы вы присутствовали.
Потребовалось несколько минут, чтобы поднять миссис Лессинг и уверить ее, что она выглядит вполне приемлемо и не опозорит себя перед столь низким существом, как полицейский; что он будет очень вежлив и ей нечего бояться, так как она ни в чем не виновата, и что ей станет гораздо легче после того, как вся процедура будет закончена. У Шарлотты не хватило смелости сказать ей, что это только первый визит из многих последующих. Одного потрясения на сегодня достаточно.
Питт был очень мягок с ней, но задавал неизбежные вопросы. Кто были друзья Верити? С кем она недавно познакомилась? Кому из мужчин она нравилась? Боялась ли она кого‑либо? Насколько хорошо она знала Хлою Абернази? Гостила ли она у Хилтонов или Эллисонов, так чтобы могла знать их служанок? Знали ли они ее? Располагали ли они какой‑либо информацией, которая могла объединять их?
Миссис Лессинг не знала ничего, что могло бы помочь. Она все еще страдала от шока и отвечала на вопросы какими‑то ставящими в тупик бессмыслицами. Как будто бы она не понимала цели этих вопросов.
Наконец Питт сдался и поднялся, чтобы уйти. Миссис Лессинг медленно вышла в холл и закрыла за собой дверь.
– Вы остаетесь, Шарлотта?
Ей не пришло в голову упрекнуть его за наглость, за то, что он назвал ее по имени.
– Да, здесь много работы, а мистер Лессинг еще занят в церкви. Он не очень практичный человек, не привык вести домашнее хозяйство.
– Хорошо бы позволить ей делать какую‑то домашнюю работу самой. Занятость не может вылечить, но может облегчить страдания. От безделья появляется время задуматься.
– Хорошо, я… я найду какую‑нибудь домашнюю работу, которая отвлечет ее от горестных мыслей. Но я сама буду заниматься всеми приготовлениями к похоронам, оповещать людей и тому подобное.
Питт засмеялся:
– По работе мне приходится часто видеть трагедии, горе и жестокость, но я вижу также и много доброты. Доброго вечера. – Он повернулся к двери. – Не забудьте: не ходите одна по улицам ни при каких обстоятельствах. Даже если потребуется пойти за доктором. Лучше попросите мистера Лессинга или зайдите к соседям. Они поймут.
– Мистер Питт!
– Да?
– Вы знаете что‑нибудь еще? Я имею в виду, что это за человек? Из какого… он сословия? – Она думала о Джордже и Эмили.
– Вы знаете что‑то, о чем мне не говорили? – Инспектор снова смотрел на нее так, словно видел ее насквозь, словно хорошо знал ее – как равный, а не как полицейский.
– Нет! Конечно, нет! Если бы я знала что‑то, я бы вам сказала.
– Сказали бы? – В его голосе слышалось легкое недоверие. – Даже если это было бы не более чем подозрение? Вы бы не побоялись обидеть кого‑то… может быть, того, кого вы любите?
На кончике ее языка уже вертелись сердитые слова, что она не любит никого, кто бы мог быть связан с таким преступлением. Затем что‑то в нем заставило ее быть честной… может, его ум или его порядочность.
– Да, конечно, я должна бояться обидеть кого‑то, если это всего лишь пустые подозрения. Но я думаю, вы не делаете окончательных заключений только потому, что кто‑то что‑то говорит вам? – Это был вопрос; она хотела, чтобы Питт заверил ее.
– Нет, иначе мы ловили бы десять преступников по каждому преступлению. – Он засмеялся, снова показывая свои блестящие белые зубы. – Так о чем вы не хотите мне рассказать?
– Вы уже сделали заключение! – горячилась Шарлотта. – Я не говорила, что я что‑то знаю.
– Вы не сказали это прямо, но ваша отговорка заставляет меня думать, что вы что‑то скрываете от меня.
Девушка отвернулась, настраивая себя на то, чтобы ничего не говорить ему.
– Вы ошибаетесь. Я хотела бы знать что‑нибудь, что могло бы по‑настоящему помочь, но я не знаю. Очень сожалею, что сказала что‑то, что создало ложное впечатление.
– Шарлотта!
– Вы стали сверхфамильярны, инспектор Питт, – очень тихо сказала она.
Он подошел к ней сзади. Шарлотта точно знала, где он. Слова Эмили об обожании промелькнули в голове девушки, и она вся покраснела от смущения и от внезапного ужасного понимания того, что это было правдой. Она словно приросла к месту.
– Шарлотта, – сказал Питт очень мягко. – Этот человек уже убил четырех женщин. Нет причин думать, что он остановится. Очень возможно, что он не в состоянии помочь себе сам. Лучше уж пусть невинный подозревается несправедливо, очень недолгое время… он будет одним из многих, чем умрет еще одна женщина. Сколько лет было Лили? Девятнадцать? Верити Лессинг было только двадцать. Хлое Абернази было немногим больше. А служанке Хилтонов? Я даже не могу вспомнить ее имя… Если вы сомневаетесь в чудовищности этого, пойдите наверх и снова взгляните на миссис Лессинг…
– Я знаю! – с яростью выкрикнула Шарлотта. – Вы не должны напоминать мне! Я здесь уже почти сутки.
– Тогда скажите мне, о чем вы думали, что видели или слышали… Что бы это ни было. Если это ошибка, я узнаю. Никто не будет преследоваться напрасно. Рано или поздно убийца будет пойман, но лучше, если это случится теперь, до того, как он убил снова.
Шарлотта повернулась к нему, хотя и не желала смотреть на него:
– Вы думаете, он убьет снова?
– А вы так не думаете?
Она закрыла глаза, чтобы не смотреть ему в лицо.
– Что здесь произошло? Это был тихий, спокойный квартал. Самыми значительными происшествиями были несколько несчастливых любовных романов и горсточка ничего не значащих сплетен. Теперь вдруг погибают люди. Мы смотрим друг на друга – и подозреваем! Я! Я смотрю на знакомых и даже родных, которым доверяла годами, и думаю: «А может, это он?» Думаю о них такое, что заставляет меня краснеть от стыда. Я могу видеть в их лицах, что они знают: я подозреваю их! В этом заключена самая отвратительная часть всего произошедшего. Они знают, что я не уверена в них. Что они должны чувствовать? Как человек должен себя чувствовать, глядя на жену или дочь и видя в их глазах, что, несмотря на их слова, они продолжают быть не уверены, что это не он? Что в их мозгу уже засела мысль, что это возможно… Сможете ли вы после всех этих мыслей вернуться к прежним отношениям? Сможет ли любовь пережить это? Пусть не любовь, но доверие, вера в кого‑то, ощущение, что вы знаете их настолько хорошо, что не можете даже допустить подобных мыслей?
Она продолжала держать глаза закрытыми.
– Я поняла, как мало знаю людей, которых, как мне казалось, я люблю. И я увидела это в других тоже. Во всех людях, которые приходили сюда. Они говорили, и я обязана была их слушать. Они смотрят вокруг. Каждый пытается указать на кого‑то другого, на кого‑то, чья вина их меньше всего огорчит. Начинаются сплетни, подозрения и тихие, шепотом, обвинения. Пострадали не только те, кого убили, и даже не только те, кто их любил.
– Тогда помогите мне, Шарлотта. Что вы знаете или думаете, что знаете?
– Джордж Эшворд. Лорд Джордж Эшворд. Он очень близко общался с Хлоей Абернази незадолго до того, как она была убита. Он брал ее в очень… неприличные места. Во всяком случае, так сказала миссис Абернази. И, несмотря на то, что говорит папа, Хлоя не была безнравственной. Ни в коем случае! Просто глупой…
– Я знаю.
Шарлотта открыла глаза.
– Эшворд ухаживает за Эмили. Пожалуйста, проверьте, что он… что он не замешан…
Питт грустно поморщился:
– Я осторожно проверю последние события, связанные с именем лорда Джорджа Эшворда. Мы знаем его; по крайней мере, у него не лучшая репутация.
– Вы имеете в виду…
– Я имею в виду, что он джентльмен, чей вкус слегка… грубоват и чей кошелек и статус позволяют ему совершать поступки, за которые другой был бы наказан. Полагаю, разговор с Эмили не дал никакого результата?
– Совсем никакого. Я поговорила с ней, и если бы она приняла это иначе, я бы не беспокоила вас.
Инспектор улыбнулся:
– Конечно. Не волнуйтесь. – Он протянул руку для рукопожатия, но затем неловко ее отдернул. – Я прослежу за лордом Эшвордом. Осторожно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Эмили не пострадала, хотя я не могу защитить ее от того, что она будет серьезно напугана.
– Это ей совсем не повредит, – заметила Шарлотта, совершенно успокаиваясь. – Благодарю вас, инспектор. Я… я рада… вашей помощи.
Питт немного покраснел и повернулся, чтобы уйти.
– Вы собираетесь оставаться с миссис Лессинг до похорон?
– Да. А что?
– Нет, просто так. Спокойной ночи, мисс Эллисон. Благодарю вас за помощь.
– Спокойной ночи, инспектор Питт.

Шарлотта вернулась от Лессингов через неделю после того, как прошли похороны. Ей запретил ходить одной не только Питт, но также и папа. Она очень обрадовалась, когда Доминик приехал на извозчике, чтобы забрать ее.
Даже похороны и их окончание, черные одежды и душераздирающее горе миссис Лессинг не смогли омрачить удовольствия от встречи с Домиником, удовольствия быть наедине с ним. Когда их взгляды встречались, Шарлотте казалось, будто он физически прикасается к ней. Его улыбка согревала ее, растапливая холодный страх и безнадежность. Она сидела в экипаже рядом с ним, и на какой‑то момент все вокруг исчезло; не было ни прошлого, ни будущего.
Они вели тривиальный разговор, но это ее не волновало. Быть с ним – вот что было важным, как и то, что все его внимание обращено только на нее.
Извозчик разгрузил коробку, Мэддок отнес ее в дом. Шарлотта последовала за ним под руку с Домиником. Это было изумительное чувство.
Но чувство это рухнуло, как только они вошли в гостиную. Сара посмотрела на них с дивана, на котором она сидела и шила. Ее лицо потемнело, едва она увидела их.
– Ты входишь не на бал, Шарлотта, – сказала она мрачным тоном. – Тебе не нужна такая поддержка, если только ты не собираешься падать в обморок!
Эмили сидела за пианино и смотрела на свои руки. Ее лицо постепенно становилось красным от неловкости положения.
Шарлотта онемела, замерла. Ее рука, несмотря на теплоту и близость Доминика, вдруг похолодела и потеряла чувствительность.
Возможно, она держалась слишком близко к нему… она не могла отрицать этого, так как делала это бессознательно. Теперь Шарлотта чувствовала себя очень неловко и виновато. Она попыталась освободить руку, но Доминик продолжал крепко держать ее.
– Сара, – нахмурился он, – Шарлотта только что вернулась домой после утомительных благотворительных обязанностей. Неужели ты не хотела бы, чтобы я оказал ей поддержку?
– Я бы хотела, чтобы ты приветствовал ее подобающе. – Сара сердилась, и ее голос звучал громко и уверенно. – Но не входить в дом, прижимаясь друг к другу!
Шарлотта осторожно высвободилась, ее лицо горело.
– Я извиняюсь за то, что обидела тебя, Сара, но это было не более чем радостное чувство возвращения домой. До того, как ты заговорила об этом.
– А после того, как я заговорила, чем это стало? – резко спросила Сара.
– Ты определенно испортила мне эту радость. – Теперь и Шарлотта начала сердиться. Это несправедливо. Ее, может быть, даже легкомысленное поведение не заслуживало такой критики, особенно высказанной публично.
– Ты была всего лишь за углом, – заметила Сара. – Не в Австралии.
– Она оставалась с миссис Лессинг, чтобы помочь ей пройти через труднейшие испытания. Это был акт величайшего благородства. – Доминик тоже начал сердиться. – Это не могло быть легким или приятным при данных обстоятельствах.
Сара зло смотрела на него.
– Я отлично знаю, где она была. И не нужно так ханжески рассуждать об этом. Это благородно, конечно, но едва ли она такая святая, как ты нам хочешь представить.
Шарлотта не могла ничего понять. Она посмотрела на лицо Сары. На нем отражалась ненависть. Она отвернулась, чувствуя боль и потрясение. Эмили не встречалась с ней взглядом. Шарлотта снова повернулась к Доминику.
– Правильно! – Сара встала. – Смотри на Доминика! Именно этого я и ожидала, только ты делала это за моей спиной!
Шарлотта почувствовала, как кровь приливает к ее щекам, даже к бровям, потому что она любила Доминика, всегда любила его… но она покраснела из‑за своих мыслей, не из‑за дел. Обвинение было совершенно несправедливым.
– Сара, я не знаю, что ты тут без меня придумала, но если это что‑то неподобающее… если ты думаешь, я повела себя нечестно или несправедливо по отношению к тебе, то ты не права и твои обвинения не делают тебе чести. Это неправда, и ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы верить мне, прежде чем бросаться обвинениями.
– Я думала, что знала! Но только теперь поняла, как слепа была раньше, пока ты занималась благотворительностью для миссис Лессинг… Ты настоящая ханжа, Шарлотта! Я даже никогда не подозревала…
– И ты была права. – Шарлотта услышала свой собственный голос, как бы приходящий издалека. – Нечего подозревать. Ты именно сейчас не права, не раньше.
Она почувствовала, как Доминик взял ее за руку снова, захотела освободить ладонь, но он держал ее крепко.
– Сара, – тихо сказал он, – я не знаю, что ты тут навоображала, и не желаю знать. Но ты должна извиниться перед Шарлоттой за свои подозрения и за то, что ты высказала их вслух здесь.
Она открыто посмотрела ему в лицо, губы искривились в отвращении:
– Не лги мне, Доминик. Я знаю, а не предполагаю.
Его лицо ничего не выражало, кроме удивления.
– Знаешь что? Здесь нечего знать!
– Я знаю, Доминик. Эмили сказала мне.
В первый раз в жизни Шарлотта увидела Доминика по‑настоящему сердитым. Эмили испугалась. Испугалась до такой степени, что не могла двигаться.
– Эмили?
– Ни к чему обращаться к ней или пытаться запугать ее, – заступилась Сара за сестру.
– Запугать Эмили? – Доминика это развлекло, его брови от удивления поползли вверх. – Никто никогда не мог испугать ее! Это невозможно.
– Не пытайся шутить, – парировала Сара.
Шарлотту они больше не интересовали. Она смотрела на Эмили. Та приподняла подбородок.
– Ты рассказала инспектору Питту о Джордже и Хлое Абернази, – сказала она слегка дрожащим голосом.
– Потому что я боялась за тебя! – защищалась Шарлотта, хотя и чувствовала себя виноватой. Она знала, что Эмили рассматривала это как предательство, и как бы мало это ни значило для Шарлотты, чувство вины оставалось.
– Боялась чего? Что я могу выйти замуж за Джорджа и оставлю тебя здесь одну‑единственную незамужнюю? – Эмили закрыла глаза, лицо было абсолютно белым. – Прости меня… Этого не стоило говорить…
– Я подумала, что он, возможно, убил Хлою, ты однажды скажешь ему об этом, и тогда он должен будет убить тебя, – сказала Шарлотта. Сейчас для нее ничто не имело значения – ни любовь к Доминику, ни то, что здесь говорилось.
– Ты не права, – тихо сказала Эмили. Ее глаза еще были закрыты. – У Джорджа есть недостатки. Недостатки, с которыми ты, наверное, не ужилась бы, но не те, которые ты себе вообразила. Ты полагаешь, я могла бы выйти замуж за человека, способного на убийство?
– Нет. Я думала, ты бы узнала об этом позже, и по этой причине он бы убил тебя тоже.
– Ты его настолько ненавидишь?
– Мне нет до него дела! – сказала Шарлотта раздраженным тоном, почти крича. – Я думала о тебе.
Эмили ничего не ответила.
Доминик все еще сердился:
– Так ты рассердилась на Шарлотту и наговорила на нее Саре, чтобы отомстить?
Лицо Эмили напряглось. Она выглядела очень юно, а теперь еще и очень пристыженно.
– Я не должна была говорить ей, – призналась она, глядя на Доминика.
– Тогда извинись, и забудем об этом, – потребовал он.
Эмили расслабилась.
– Я не должна была говорить этого, но это не означает, что это неправда. Шарлотта влюблена в Доминика. Она полюбила его, как только он появился в доме. А Доминик польщен этим. Он рад этому. Я не знаю, насколько сильно… – Она оставила это под вопросом, открытым для предположений и очень болезненным.
– Эмили! – взмолилась Шарлотта.
Та повернулась к ней:
– Ты можешь взять назад слова, что сказала инспектору Питту? Ты можешь заставить его забыть это? Тогда почему ты ожидаешь того же от меня? Ты должна будешь жить с этим… так же, как буду жить я. – И она, оттолкнув их со своего пути, выбежала из гостиной.
Шарлотта посмотрела на Сару.
– Если ты ждешь от меня извинений, то напрасно, – процедила Сара сквозь зубы. – Теперь, быть может, ты будешь достаточно добра и пойдешь к себе наверх распаковываться? Я бы предпочла поговорить с моим мужем наедине. Тебя не должно удивлять, что я хочу задать ему несколько вопросов.
Шарлотта колебалась, но больше говорить было не о чем. Ничего такого, что не сделало бы положение только хуже. Она отодвинулась от Доминика и повернулась, чтобы уйти. Возможно, завтра будут извинения, а возможно, и нет. Но что бы ни было сказано, этот день не будет стерт из памяти. Чувства не будут такими же, как раньше. То, что она сказала Питту, было правдой. Все это похоже на рябь на пруду от брошенного в воду камня, и, возможно, эти круги никогда не остановятся.

Глава 9

На следующий день Доминик, как обычно, отправился в город. По возвращении домой он должен был встретиться и пообедать с отставным бригадным генералом и его женой. Это было событие, которого Сара с нетерпением ожидала, но когда он вернулся домой, то не обнаружил в ее настроении того возбуждения и удовольствия, которые ожидал увидеть. Она казалась какой‑то отстраненной, не просто чем‑то занятой, но определенно оскорбленной его присутствием. Он испробовал все возможные приемы. Похвалил ее платье, сказал ей все, что знал о жене генерала, какие у нее широкие связи в обществе, заверил ее, что ее наряд вполне соответствует событию. Осторожно поцеловал, боясь нарушить ее прическу или платье. Ничто не произвело эффекта – Сара по‑прежнему отстранялась от его прикосновений и избегала его взгляда.
Не представлялось случая спросить, что беспокоит ее. Два или три раза в течение вечера Доминик пытался заговорить с ней, но каждый раз их либо прерывали, либо она меняла тему разговора, привлекая кого‑нибудь к их беседе.
В экипаже по пути домой они остались одни в первый раз за вечер.
– Сара?
– Да? – Она не смотрела на него.
– В чем дело, Сара? Ты вела себя, как… как чужая весь вечер. Нет, не так. У чужой хотя бы манеры лучше.
– Мне жаль, что ты находишь мои манеры неадекватными.
– Перестань кривляться, Сара. Если я в чем‑то виноват, скажи мне.
– «В чем‑то виноват»! – Она повернулась к нему. Ее глаза сверкали в отблесках уличных газовых фонарей. – Да, ты в чем‑то виноват, и если ты не знаешь, в чем, твоя нравственность заслуживает презрения. Мне действительно нечего сказать тебе.
– Какая нравственность? О, ради бога! Ты действительно развела весь этот шум из‑за того, что я взял Шарлотту под руку, когда она пришла домой вчера? Это совершенно нелепо, и ты знаешь это. Ты просто ищешь причину для ссоры. По крайней мере, будь честной.
– Я ищу?.. Мне не надо долго искать, не так ли? Ты обожаешь мою сестру, держишь ее под руку, шепчешься с ней о чем‑то и бог знает что еще! И ты думаешь, я должна искать что‑то, чтобы поссориться с тобой? – Она снова отвернулась, ее голос прервался.
Доминик обнял жену, но та не замечала его прикосновений.
– Сара! Не глупи. У меня нет никакого интереса к Шарлотте, кроме того, что она твоя сестра. Она мне нравится, и ничего больше. Ради бога, я знаю Шарлотту с тех пор, как женился на тебе. Если бы я хотел ее, я бы спрашивал ее согласия, а не твоего.
– Это было шесть лет назад! Люди меняются! – Сара шмыгала носом, и было заметно, что она рассердилась на себя, так как считала такое поведение вульгарным.
Доминик был огорчен, не хотел обидеть ее, но все это казалось ему абсурдным. Он не мог избавиться от раздражения за испорченный вечер… а теперь еще и этот глупый разговор, когда они оба так устали!
– Сара, это глупо. Я не изменился, и, мне кажется, ты тоже. И, насколько я могу видеть, Шарлотта тоже не изменилась. Но она здесь совсем ни при чем. Конечно, ты можешь понять, что Эмили все это наговорила просто потому, что она любит Джорджа Эшворда, а Шарлотта сказала полицейскому… как его там… что Эшворд знал Хлою гораздо ближе, чем он им сказал. У тебя должно хватить ума, чтобы это понять и выбросить весь этот мусор из головы.
– Почему ты так кипятишься, если не виноват? – спокойно спросила она.
– Потому что это чертовски глупо! – взорвался он в гневе.
– Я только что узнала, что ты влюблен в мою сестру, а она – в тебя, и я при этом глупая потому, что мне это не нравится?
– О, Сара, ради бога, прекрати, – сказал он устало. – Это неправда, и ты знаешь это. Меня никогда, даже отдаленно, не интересовала Шарлотта – только как твоя сестра. Она умная, с чувством юмора и имеет свою точку зрения. Все эти качества не очень женственны… и ты была первой, кто указал мне на это.
– Инспектор Питт, кажется, не возражает. – Сара говорила обвинительным тоном. – Он влюбился в нее. Каждый видит это!
– Боже милостивый, Сара! Что общего у меня с этим ужасным полицейским? И я представляю себе, что Шарлотта сама стесняется всего этого, если только это правда. Он… рабочий класс! Он по статусу не выше торговца! И почему бы ему не обожать Шарлотту, пока он помнит свое место? Она очень красивая женщина…
– Ты так думаешь? – В ее голосе снова зазвучали обвинительные нотки, почти триумфальные.
– Да. Я так думаю! – Его собственный голос звучал гневно. Конечно, она вела себя глупо, и это очень утомительно. Из‑за этого Доминик устал, его настроение было окончательно испорчено. Весь вечер он был терпелив, но его терпение быстро подходило к концу. – Теперь, пожалуйста, не продолжай больше. Я не совершил ничего такого, что требует извинения или заслуживает твоей критики.
Сара не ответила, но когда они приехали домой, то сразу же пошла наверх. Когда Доминик поговорил в кабинете с Эдвардом и последовал за ней, она уже была в постели, повернувшись к нему спиной. Он подумал, не поговорить ли с ней снова. Но у него уже не осталось ни теплых слов, ни желания. И, честно говоря, он слишком устал, сил для лицемерия не было. Он разделся и пошел спать, ничего не сказав.

На следующее утро Доминик проснулся, забыв весь этот глупый разговор, но ему напомнили о нем. Когда он вернулся домой вечером, лучше не стало. К этому добавилось еще некоторое охлаждение отношений между Эмили и Шарлоттой, но казалось, что никому до этого нет никакого дела. Разговор был необычно сдержан. Кэролайн говорила о незначительных соседских новостях, Эдвард добавлял то, что знал сам. Только бабушка много болтала. Она была полна сведений обо всех семейных тайнах вблизи Кейтер‑стрит, особенно касающихся мужчин. Наконец Эдвард раздраженно велел ей помолчать.
Следующий день был не лучше, а еще через вечер Доминик решил остаться и поужинать в клубе. Раньше или позже Сара перестанет дуться на него, а пока что она просто невыносима. Он совершенно не понимал ее поведения. Доминик никогда не относился к Шарлотте иначе, чем по‑дружески. Сара должна была знать об этом. Женщины часто совершают странные, необъяснимые поступки. Обычно это непонятный способ привлечения внимания, и после небольшой лести они возвращаются к своему обычному состоянию. Однако Сара на этот раз переборщила. От всего этого он заскучал и разозлился.
Через два вечера Доминик снова ужинал в клубе. Когда он остался в клубе в третий раз, то присоединился к разговору четверых мужчин, которые жили на расстоянии одной или двух миль от Кейтер‑стрит. Сначала он просто прислушивался к разговору, но когда они начали обсуждать убийства, он заинтересовался.
– …эта жалкая полиция повсюду, и они, кажется, не продвинулись ни на шаг! – пожаловался один из мужчин.
– Бедняги так же растеряны, как и мы, – возразил кто‑то.
– Они растеряны больше! Они даже не принадлежат к нашему обществу, совершенно другой социальный статус. Они понимают нас не больше, чем мы их.
– Ты же не можешь предположить, что этот безумец – джентльмен? – В голосе второго звучала насмешка, неверие и даже гнев.
– Почему нет?
– О боже! – Мужчина был ошеломлен.
– Хорошо, мы должны согласиться с тем, что, если бы это был незнакомец, к настоящему времени он был бы замечен. – Мужчина подался вперед. – Боже милостивый, неужели вы полагаете, что при том состоянии, в котором мы все находимся, чужак оставался бы незамеченным? Каждый все время оглядывается по сторонам, женщины не ходят поодиночке даже в соседний дом, мужчины наблюдают и ждут. Мальчики‑разносчики отмечают время ухода и прихода; они хотят, чтобы всегда было отмечено, где они были и когда. Даже извозчики не желают ездить в район Кейтер‑стрит. На прошлой неделе двое были задержаны констеблями, потому что они оказались незнакомцами из другого района.
– Вы знаете, – мужчина напротив него нахмурился, – до меня только что дошло, о чем этот старый дурень Бленкинсон говорил мне недавно! В то время я подумал, что он просто бормочет какую‑то чепуху, но теперь я понял: он намекал на то, что подозревает меня!
– Не смешно! Это самая ужасная вещь, которая может произойти. Люди начинают на тебя странно смотреть, не говорят ничего конкретного, но ты чертовски хорошо знаешь, что происходит в их умах. Даже мальчишки на побегушках много начали себе позволять. Тоже подозревают…
– Вы не один, старина! Я тут отдал свой экипаж жене, а сам остался допоздна. Должен был взять другой экипаж, чтобы ехать домой. Этот гнусный извозчик спросил меня, куда ехать. Я сказал, и паршивый мужик имел наглость отказать мне. «Не поеду на Кейтер‑стрит», – сказал он. Каково?
Один из мужчин заметил Доминика в своем поле зрения:
– А, Кордэ! Вы, конечно, знаете, о чем мы говорим. Ужасные дела, не так ли? Вся округа перевернулась вверх тормашками. Эта тварь, должно быть, сумасшедший.
– К сожалению, это не очевидно, – ответил Доминик, садясь в предложенное кресло.
– Не очевидно? О чем вы говорите? Я бы спросил, что может быть более очевидным, чем бегать по улицам и душить беспомощных женщин?
– Я имею в виду, что это незаметно в его поведении в другое время, – объяснил Доминик. – В его лице, его поступках или в чем‑нибудь еще. Он выглядит точно так, как любой другой большую часть времени. – Он вспомнил слова Шарлотты. – Судя по тому, что мы знаем о нем, он мог бы быть теперь здесь, – любой из этих чрезвычайно уважаемых джентльменов.
– Мне не нравится ваше чувство юмора, Кордэ. Неправильное место для этого. Плохой вкус, я бы так сказал.
– Шутить об убийстве – действительно плохой вкус. Но я не шучу, я абсолютно серьезен. Даже если вы не верите в умственные способности полиции, при всеобщей бдительности любой из нас с явно странным поведением был бы давно замечен.
Мужчина внимательно посмотрел на него, его лицо покраснело, затем побледнело.
– Боже праведный! Шокирующая мысль. Не очень приятно, если сосед думает…
– Ваш ум никогда не посещала мысль о ком‑то еще?
– Я признаю, это случалось со мной. Гатлинг вел себя немного странно. Я поймал его, когда он приставал на днях к моей жене. Держал руки там, где не следовало. Помогал ей надеть шаль. Я сказал ему что‑то тогда. Никогда не думал об этом раньше… Может быть, поэтому он так оскорбился… Подумал, что я имею в виду… Ну хорошо, теперь это все в прошлом.
– Хотя и дьявольски неприятно. Чувствуешь себя так, словно никто не говорит тебе, что он имеет в виду. Разгадываешь один смысл внутри другого. Вы понимаете меня?
– Вещь, которую я не понимаю, – это когда служанки смотрят на тебя, как будто бы ты…
И все в таком же духе. Доминик слушал одни и те же разговоры, снова и снова. Смущение, замешательство, гнев… и, хуже того, почти неизбежное чувство, что где‑то близко с кем‑то, кого они хорошо знали, это случится опять.
Он хотел забыть об этом, вернуться назад – хотя бы на несколько часов, – к тому состоянию, которое было до первого убийства.
Несколько недель спустя Доминик обрадовался, когда встретил Джорджа Эшворда, одетого очень официально, очевидно, готового провести вечер в ресторане.
– А, Кордэ! – Эшворд хлопнул его ладонью по спине. – Пойдешь на ночное развлечение? Ты не скажешь Саре! – Он засмеялся, подразумевая это как шутку. Конечно, немыслимо, чтобы Доминик рассказал об этом кому бы то ни было. Никто не упоминает о таких вещах при женщине – при любой женщине, за исключением проститутки.
Доминик согласился мгновенно:
– Точно! То, что нужно. Конечно, я пойду. Куда мы направляемся?
Эшворд широко улыбнулся:
– Мы закончим у Бесси Мулане. А перед этим еще одно или два места. Ты уже ел?
– Нет.
– Чудесненько. Я знаю местечко, тебе понравится. Оно маленькое, но там великолепная пища и самая развлекательная группа.
Так оно и оказалось. Конечно, это был маленький бордель, но Доминик никогда не ел такого чудесного, вкусно приготовленного мясного блюда и не ублажал себя таким прекрасным вином. Постепенно он забыл о Кейтер‑стрит и обо всех тех, кто жил там… и кто умер там. Даже глупое поведение Сары перестало занимать его голову, уступив место отличному настроению и веселью.
Заведение Бесси Мулане оказалось чрезвычайно комфортабельным публичным домом, где их радушно приветствовали. Эшворд был здесь не только известен, но и по‑настоящему любим. Не прошло и получаса их пребывания там, как к ним присоединился молодой человек, шикарно и экстравагантно одетый, слегка пьяный, но пока еще не вызывающий возражений.
– Джордж! – воскликнул он с очевидным удовольствием. – Не видел вас уже несколько недель! – Он скользнул в мягкое кресло позади него. – Добрый вечер, сэр, – наклонил он голову по направлению к Доминику. – Вы не видели Джервиса? Думал отвлечь его немного. Но не могу найти его…
– Что с ним случилось? – светским тоном спросил Эшворд. – Кстати, – он указал на Доминика, – Доминик Кордэ, Чарльз Дэнли.
Дэнли кивнул.
– Дурень проигрался в карты. Проиграл довольно много.
– Не должно проигрывать больше, чем можешь себе позволить, – сказал Эшворд без всякого сочувствия. – Играй с игроками своего уровня.
– Я думал, он так и делал. – Дэнли скривил губы, выказывая недовольство. – Один из игроков жульничал. Я мог бы сказать заранее, что так и будет.
– Мне казалось, Джервис достаточно состоятелен? – Эшворд широко открыл глаза, чтобы показать, что это был вопрос. – Он это легко переживет. Должен успокоиться и прекратить подобные развлечения на время.
– Не в этом дело! По своей глупости он начал обвинять подонка в жульничестве.
Эшворд ухмыльнулся:
– Что случилось? Он вызвал шулера на дуэль? Он должен был бы подумать. После этого скандала пятилетней давности между лордом Черчиллем и принцем Уэльским ему следовало бы держаться в стороне от подобных дел.
– Нет, конечно, он не вызвал! Вероятно, жульничество было столь явным, что он без особых усилий показал это всем… и это было абсолютно идиотским мероприятием.
– Почему идиотским? – Доминик прервал его из простого любопытства. – Я бы подумал, что, если мужчина жульничает в картах и делает это плохо, он заслуживает того, чтобы об этом знали все.
– Естественно! Но этот парень с исключительно скверным характером и в некотором роде довольно влиятельный. Его репутация будет разрушена, конечно. Самый тяжкий грех – плохо мошенничать! Показывает, что вы настолько не уважаете своих партнеров, чтобы делать это хорошо. Но он чертовски уверен, что сможет обвинить в том же Джервиса.
Эшворд нахмурился:
– Не понимаю. Джервис не жульничал, не так ли? А даже если и жульничал, то не был пойман. И это главное. В конце концов, все мошенничают. Обвинение будет выглядеть простой злобой.
– Дело вовсе не в мошенничестве, дорогой друг. Дело в том, что этот мужчина женат на кузине Джервиса, которую тот очень любил… Джервис, я имею в виду.
– Так что?
– Кажется, у нее был любовник. Что, собственно, дело обычное и само по себе не имеет значения. Сделал ей пять детей, и стало ему скучно с ней, а ей – с ним. Все понятно. Все очень хорошо до тех пор, пока это держится в тайне. Но, кажется, ей удержать это в тайне не удалось. В один из дней она не заперла дверь в деревенском доме. Кто‑то вошел, перепутав двери – и увидел ее с неким другом или, может быть, с другим другом. Развязка происшествия в том, что этот мошенник угрожал ей разводом.
Эшворд прикрыл глаза:
– О, мой боже, ее репутация будет полностью разрушена.
– Конечно. Расстройству бедняги Джервиса нет конца. Он очень любил ее, но кроме этого, имя семьи и все в таком роде… Стремительно меняется его положение в обществе. Как же, разведенная кузина!
– И ваш жульничающий друг выходит из дела сухим из воды, безнаказанно.
– Абсолютно верно! Вдвойне доволен: он женится снова, когда захочет. А она, бедняга, выгнана на улицу. Так что, господа хорошие, закрывайте ваши двери.
– Он сам ее не поймал?
– А зачем? Нет. Он в это время валялся в постели с Долли Лаутон‑Смит, очень известной особой в нашем обществе. Но это не имеет значения. Для мужчин все иначе, конечно.
– Как насчет Долли? Думаю, что ничего хорошего.
– Нет, ей это не повредило. Каждый знает все обо всех, но считается только то, что на виду. Считается неприличным быть пойманным. Тот, кого застукали, выглядит смешно. В то же время развод никак не отражается на репутации мужчины, но окончательно разрушает репутацию женщины. В конце концов, ты можешь немного поразвлечься, но будешь выглядеть полным идиотом, если станет известно, что твоя жена предпочитает другого.
– А как же муж Долли?
– Мне кажется, между ними существует полюбовное соглашение. Он, конечно, не разведется с ней, если вы это имеете в виду. Почему он должен? Никто пока еще не поймал его в том, что он мухлюет, играя в карты!
– Бедняга Джервис, – вздохнул Эшворд. – Жизнь, полная опасностей.
– Кстати, об опасности. Что слышно об этом скверном деле на Кейтер‑стрит? Четыре убийства! Должно быть, сумасшедший. Чертовски рад, что я не живу там. – Дэнли внезапно нахмурился. – Вы бываете там довольно часто, не правда ли? Эта милая малютка, с которой я видел вас в Актоне… Вы, кажется, сказали мне, что она живет там? Она мне понравилась. Душевная девушка. Не голубых кровей, но очень хороша.
Доминик открыл было рот, чтобы высказаться, но затем решил послушать еще. Ему нравилась Эмили, но вне зависимости от этого была еще лояльность семье.
– Голубая кровь надоедает, в конце концов, – медленно высказался Эшворд, совершенно не обращая внимания на Доминика. – Все строгого воспитания, ищут равную себе пару. Я должен жениться на деньгах или, по крайней мере, на ожидании их в будущем. Но большинство богатых молодых женщин так скучны…
Доминик вспомнил личико Эмили, полное определенной решимости. Какой бы она ни была – а иногда она бывала чрезвычайно раздраженной, – но скучной ее назвать нельзя. Так же как и Шарлотта. Но Эмили по‑своему упряма. И даже более хитрая.
– Ну и ради бога, Джордж. – Дэнли отклонился назад и просигналил женщине, подняв свой пустой стакан. – Женись на женщине голубых кровей с деньгами, но держи другую в качестве любовницы. Кажется, такой ответ очевиден.
Эшворд глянул в сторону на Доминика и усмехнулся:
– Чертовски хороший совет, Чарли, но не перед лицом мужа ее сестры.
– Что? – Данли растерялся, затем краска залила его щеки. – Мне надоело ваше чувство юмора, Джордж. – Он притянул одну из проходящих девушек к себе на колени, не обращая внимания на ее хихиканье. – Какой вы невежливый!
Доминик посмотрел на него.
– Мисс Эллисон – сестра моей жены, – сказал он с явным удовольствием. – И я не могу представить ее в качестве любовницы кого бы то ни было, даже такого выдающегося человека, как Джордж. Однако вы можете пытаться, конечно.
Эшворд громко рассмеялся. Он был на редкость красивый мужчина.
– Развлечение заключается в преследовании. Для более щедрого угощения вы можете всегда прийти сюда. Эмили предлагает нечто большее – с ней интересно. Использует ум и мастерство, не так ли?

Сара всегда была дома, когда Доминик возвращался после ночных похождений. Она больше не проявляла к нему холодности и не упоминала о его отношениях с Шарлоттой. Но он видел по ее поведению и некоторой скрытности, что она этого не забыла. С этим Доминик ничего поделать не мог. Да он и не рассматривал давешнее охлаждение всерьез и ничего не собирался делать. Тем не менее, было неприятно. Ушли теплота и ощущение счастья, к которым он привык.
Полиция продолжала задавать вопросы людям. Страх все еще витал в воздухе, хотя первый ужас после преступления прошел. Верити Лессинг была похоронена, и все вокруг постепенно возвращались к нормальной жизни. Предположительно, люди бессознательно продолжали подозревать друг друга, но истерия поутихла.
Был октябрь, и быстро темнело, когда Доминик в кафе случайно наткнулся на инспектора Питта. Доминик был один. Питт остановился у его столика. Действительно, он был совершенно не воспитан. Никто не принял бы его за человека из общества.
– Добрый вечер, мистер Кордэ, – бодро сказал Питт. – Вы один?
– Добрый вечер, мистер Питт. Да, мой компаньон ушел.
– Могу я присоединиться к вам? – Питт положил руку на спинку стула напротив.
Доминик не ожидал такого обращения. Он не привык вести неофициальные разговоры с полицейским, особенно на публике. Этот парень, по‑видимому, совсем не чувствовал разницы в их положении.
– Если желаете, – ответил он неохотно.
Питт широко улыбнулся, подвинул кресло и удобно в нем расположился:
– Благодарю вас. Здесь кофе свежий?
– Да. Пожалуйста, наливайте. Вы хотите со мной поговорить о чем‑то? – Конечно, не подошел же парень к нему только для того, чтобы просто поболтать о пустяках? Надо быть начеку.
– Спасибо. – Питт налил себе из кофейника и пил, деликатно раздувая ноздри. – Как вы поживаете? Как ваша семья?
Вероятно, он имел в виду Шарлотту. Скорее всего, Эмили преувеличивала, но, без сомнения, Питт был увлечен Шарлоттой.
– Я думаю, хорошо, спасибо. Конечно, трагедии на Кейтер‑стрит не обошли нас стороной. Я полагаю, вы не приблизились к разгадке?
Питт скорчил гримаску; у него были изумительно подвижные, выразительные черты лица.
– До сих пор мы сумели отбросить много версий. Я рассматриваю это как некоторого вида прогресс.
– Негусто. – Доминик был не в настроении щадить его чувства. – Вы сдались? Я смотрю, вы нас больше не беспокоите.
– Я не могу придумать, о чем еще вас спрашивать, – резонно заметил Питт.
– Я не заметил, чтобы вы особенно беспокоились об этом в прошлом. – Черт бы побрал этого молодчика. Если он не может раскрыть это преступление, ему нужно попросить помощи у начальства. – Почему бы вам не передать это дело своему руководству или запросить у него помощника?
Питт встретился с ним взглядом. Доминик почувствовал себя несколько некомфортно и неуютно, разглядев острый ум в его глазах.
– Я сделал это, мистер Кордэ. Сейчас каждый в Скотланд‑Ярде пытается раскрыть это преступление, уверяю вас в этом. Но в Лондоне в то же время совершаются другие преступления, вы знаете? Грабежи, подделка ценных бумаг, растраты, развращение, воровство и даже другие убийства.
Доминик был уязвлен. Неужели этот тип вздумал учить его?
– Конечно, есть и другие. Я ни минуты не предполагал, что наши – это единственные преступления в Лондоне. Но я уверен, что вы рассматриваете преступления на Кейтер‑стрит как самые серьезные.
Улыбка исчезла с лица Питта.
– Конечно. Серийные убийства считаются самыми ужасными преступлениями из всех – потому что они будут повторены снова. Что, вы предполагаете, мы должны делать?
Доминик был ошарашен явной наглостью вопроса.
– Откуда я могу знать! Я не полицейский. Но я бы подумал, что если будет больше более опытных сыщиков, может быть…
– Что нам делать? – Брови Питта поднялись. – Задавать больше вопросов? Мы откопали несчетное количество примеров эксцентричности, безнравственности, мелкой нечестности и жестокости, но никаких ключей к убийству или чего‑то такого, что можно было бы признать за таковые. – Его лицо стало очень мрачным. – Мы имеем дело с безумием, мистер Кордэ. Бесполезно искать причины или примеры, которые известны вам или мне.
Доминик испуганно уставился на него. Этот скверный человек говорит о чем‑то ужасном, о чем‑то дьявольском, непонятном, и это напутало его.
– Мужчину какого типа мы ищем? – продолжал Питт. – Выбирает ли он свои жертвы по какой‑то особенной причине? Или его выбор произволен? Оказались ли эти женщины случайно в неудачном месте и в неудачное время? Знает ли он вообще, кто они такие? Что у них общего? Они все молоды, все достаточно приятно выглядят, но это все, что мы знаем. Две служанки – и две дочери из уважаемых семейств. Служанка Хилтонов оказалась девушкой свободных нравов, но Лили Митчелл была самого пристойного поведения. Хлоя Абернази была немного глуповата, но не более. Верити Лессинг была вхожа в высшее общество. Вы мне можете сказать, что между ними было общего, не считая того, что все они были молоды и жили на Кейтер‑стрит или вблизи от нее?
– Он, должно быть, сумасшедший, – сказал Доминик, не думая.
Питт невесело улыбнулся.
– Мы уже это рассматривали.
– Грабеж? – предложил Доминик, хотя понял еще до того, как дождался ответа, что вопрос глупый.
– Кого грабить? Служанку, которая вечером вышла из дома?
– Были ли они?.. – Доминику не хотелось использовать это слово.
Питт не был таким стеснительным.
– Изнасилованы? Нет. Платье Верити Лессинг было порвано и на груди были глубокие царапины, но ничего больше.
– Почему? – вскрикнул Доминик, забыв о людях за другими столиками, повернувшими головы в его сторону. – Он, должно быть, буйный!.. А… А… – Он не мог найти слов. Его гнев истощился. – Это совершенно не имеет никакого смысла, – сказал он беспомощно.
– Да, – согласился Питт. – И пока мы пытаемся понять это, пытаемся разглядеть какую‑то складную картину в свидетельствах, мы в то же время должны работать над другими преступлениями.
– Да, конечно. – Доминик рассматривал свою пустую чашку из‑под кофе. – Вы не можете оставить эту работу своим сержантам или кому‑то еще? Обитатели улицы в ужасном состоянии, люди боятся друг друга… – Он подумал о Саре. – Это отражается даже в том, как мы думаем друг о друге.
– Так и будет, – согласился Питт. – Ничто так не обнажает душу, как страх. Мы видим в нас самих и в других то, что до сих пор не знали. Мой сержант сейчас в госпитале.
– Он заболел? – Доминика совсем не интересовала судьба сержанта, но нужно было что‑то сказать.
– Нет, он ранен. Мы ходили в квартал трущоб за фальшивомонетчиком.
– И он атаковал сержанта?
– Нет. – Питт сделал кислую мину. – Воры и фальшивомонетчики обычно предпочитают бежать, нежели драться. Вам никогда не приходилось бывать в перенаселенных районах, где обычно живут и работают эти люди, иначе вы бы не спрашивали. Здания понатыканы так близко друг к другу, что почти неразличимы. Каждый отдельный ряд имеет дюжины входов и выходов. Около них обычно стоят люди типа наблюдателей – ребенок, старуха или нищий, кто угодно, и они готовят ловушки. Мы уже привыкли к ловушкам, когда под вами вдруг открывается крышка люка и вы проваливаетесь в подземелье, в дыру, возможно, пятнадцать или двадцать футов глубиной, иногда даже с нечистотами. Но на этот раз было по‑другому. Парень ушел от нас на крышу, а мы гнались за ним по лестницам. Меня остановили два негодяя, и я был занят борьбой с ними. Бедняга Флэк бежал вверх по лестнице, когда мошенник внезапно исчез прямо перед ним, уйдя через дверь‑ловушку внизу напротив лестницы. Дверь эта была вся в острых чугунных шипах, один из которых и воткнулся в плечо Флэка, а другой чуть не разорвал ему лицо.
– О боже, – ужаснулся Доминик.
В его голове проплывали картины, заполненные темными, грязными пещерами и ходами, полными отбросов и бегающих крыс. Его тошнило от мысли, что он должен войти туда. Доминик представил себе потолок, падающий перед ним и закрывающий проход, чугунные острые шипы, пронзающие его тело, боль и кровь. В какой‑то момент он решил, что заболевает.
– Он, вероятно, потеряет руку, но, если не будет гангрены, то останется жив, – говорил Питт, позабыв про свой кофе. – Как видите, случаются и другие преступления, мистер Кордэ.
– Вы поймали его? – Доминик вдруг обнаружил, что он говорит скрипучим голосом. – Его нужно повесить!
– Да, мы поймали его на следующий день. И он будет выслан на двадцать пять или тридцать лет. Судя по тому, что я слышал, это ничуть не лучше, чем смертная казнь. Хотя, возможно, он будет полезен кому‑нибудь там, в Австралии.
– Я продолжаю настаивать на том, что он должен быть повешен!
– Легко судить, мистер Кордэ, если ваш отец был джентльменом, и вам не приходилось беспокоиться об одежде на ваших плечах и хлебе насущном на вашей тарелке. Отец Вильямса был воскреситель…
– Работал в церкви? – Доминик был шокирован.
Питт рассмеялся сардоническим смехом:
– Нет, мистер Кордэ, это человек, который зарабатывает на жизнь, выкапывая трупы из могил и продавая их в медицинские школы. До того как закон был изменен в тридцатые годы…
– Боже милостивый!
– Около притонов было полно никому не нужных трупов – район трущоб тех лет. Это было преступление, конечно, и оно требовало большого умения и нервов, чтобы тайно протащить трупы от места, где они были украдены, к месту их продажи. Иногда их одевали и сажали в экипаж, чтобы они выглядели, как живые пассажиры…
– Хватит! – Доминик встал. – Я понял, что вы имеете в виду. Этот негодяй, возможно, и не знал лучшей жизни. Но я не желаю слушать об этом. Это не извиняет его и не поможет вашему сержанту. Что для целого Лондона значат несколько гиней? Но найдите нашего удавителя!
Питт продолжал сидеть.
– Несколько гиней ничего не значат для вас, мистер Кордэ, но для женщины с ребенком это может стать разницей между пищей и голодом. А если вы можете сказать мне, что еще я должен сделать для того, чтобы поймать «вашего удавителя», я обязательно сделаю это.
Доминик ушел из кафе полностью разбитым, смущенным и очень злым. Питт не имел права говорить с ним таким тоном. Доминик ничего не мог поделать с этим, но очень несправедливо, что он был вынужден это выслушивать.
Ему не стало лучше, когда он пришел домой. Сара встретила его в холле. Он поцеловал ее, обнял, но она не расслабилась от этого. В раздражении он резко отодвинул ее от себя:
– Сара, с меня достаточно твоего детского отношения ко мне. Ты ведешь себя глупо, и уже пришло время прекратить это.
– Ты знаешь, сколько вечеров тебя не было дома в этом месяце? – возразила она.
– Нет, я не знаю. А ты знаешь?
– Да, тринадцать за последние три недели.
– Один, без тебя. А если бы ты вела себя с достоинством и как взрослая женщина, вместо того чтобы вести себя, как невоспитанный ребенок, я бы брал тебя с собой.
– Вряд ли я оценила бы места, которые ты посещаешь.
Доминик глубоко вздохнул, чтобы сказать, что он поменял бы места, но затем его гнев усилился, и он решил не говорить этого. Бесполезно вести словесную перепалку. В расчет берутся только чувства, и пока она чувствует себя подобным образом, спорить бессмысленно. Он повернулся и вышел в гостиную. Сара вернулась на кухню.
Шарлотта была в гостиной, она стояла у открытого окна и рисовала.
– Это гостиная, Шарлотта, а не студия, – сказал Доминик язвительно.
Она выглядела удивленной и немного обиженной.
– Извини, но здесь никого нет. Все либо вне дома, либо заняты, и я не ожидала увидеть тебя дома так рано. Иначе я отложила бы рисование. – Однако она не сделала движения, чтобы закрыть коробку с красками.
– Я встретил твоего чертова полицейского.
– Мистера Питта?
– У тебя есть другой?
– У меня нет никакого.
– Не будь скромницей, Шарлотта. – Доминик раздраженно уселся. – Ты отлично знаешь, он увлечен тобой; конечно, он влюблен в тебя. Если ты не замечаешь этого сама, то Эмили определенно уже сказала тебе об этом.
Шарлотта от смущения вся зарделась:
– Эмили говорит так, чтобы подразнить меня. И ты должен знать: она может сказать такое, что потом вызовет неприятности.
Доминик, остывая, повернулся к ней. Он был несправедлив. Весь свой гнев от разговора с Питтом и с Сарой перенес на Шарлотту…
– Извини меня, – сказал он мирно. – У Эмили язык без костей, хотя я думаю, в чем‑то права она относительно Питта. В конце концов, почему он не должен увлечься тобой? Ты чрезвычайно красивая женщина, добрая и душевная, вполне способная привлечь его.
Доминик был удивлен, увидев, что Шарлотта еще больше покраснела. Он хотел успокоить ее, а не смутить. Она была самым искренним человеком из тех, кого он встречал когда‑либо, и, парадоксально, в то же время она была самым жестким человеком в его понимании. Очевидно, никто не хотел бы привлечь внимание такого типа, как Питт. Это должно вызвать не более чем раздражение, которое следовало забыть.
– Где ты его встретил? – спросила Шарлотта, все еще продолжая рассеянно играть с палитрой.
– В кафе. Я не знал, что полицейские посещают такие места. У него хватило смелости войти туда и сесть за мой столик!
Его гнев усилился, когда он вспомнил об этом.
– Что он хотел? – Она выглядела обеспокоенной.
Доминик попытался вспомнить, но не смог. Питт не спрашивал его ни о чем существенном.
– Не знаю, может, просто хотел поговорить…
– Зачем? – Шарлотта слегка пожала плечами.
– Он говорил о фальшивомонетчиках и воскресителях.
– Воскресителях? Кто это такие? Религиозные шарлатаны?
– Нет. Это люди, которые выкапывают тела мертвецов, чтобы продать их студентам‑медикам.
– Как жалко…
– Жалко? Это отвратительно!
– Жалко то, что людей унижают до такого уровня.
– Ты уверена, что они не унизили сами себя?
– Если и так, то это даже хуже.
Что за странная женщина. Сара никогда бы не рассматривала данный вопрос таким образом. Была в Шарлотте какая‑то невинность, доброта, направленная на необычных людей, но, тем не менее, это в ней притягивало. Странно. Доминик всегда думал, что именно Сара была доброй, а Шарлотта, в которой всегда чувствовалось сопротивление, была в некотором роде неженственна. Сейчас он наблюдал за тем, как она стояла с кистью в руке. Она не такая привлекательная, как Сара, ей не хватало маленьких штрихов – прелестного ожерелья, маленьких сережек, изящных завитков на затылке, – и, тем не менее, она была красивее. Через тридцать лет, когда Сара станет пухлой, линия ее подбородка расплывется, а волосы поблекнут, лицо Шарлотты будет оставаться красивым.
– Это громадная ответственность, – медленно сказала она. – Мы все ожидаем, что Питт обнаружит убийц и вернет нас к той жизни, которую мы вели до этих событий.
«Она всегда будет высказывать то, что приходит ей в голову, – иронично подумал Доминик. – Она никогда не научится тем маленьким хитростям, которые делают женщину таинственной, женственной и помогают им выжить рядом с нами».
Но Шарлотта не будет дуться по поводу воображаемых проблем. Она скорее станет свирепо ссориться. В будущем это может оказаться даже лучше, с этим можно ужиться.
– По крайней мере, он не должен так часто находиться в нашем доме. Никто не подозревает его, – вернулся к прежнему разговору Доминик.
– Нет, но мы все будем упрекать его, если он не найдет убийцу.
Доминик даже не думал об этом. Теперь, когда она указала ему на это, он ощутил сочувствие к Питту. И пожалел, что так высокомерно вел себя в кафе.
Шарлотта рассматривала свою картину на мольберте.
– Интересно, подозревает ли он кого‑то или боится так же, как и мы?
– Конечно, нет! Если бы он подозревал кого‑то, он бы арестовал его.
– Не Питт. Убийца, кто бы он ни был. Ты думаешь, он помнит? Он знает? Или он так же боится и так же озадачен, как и мы все?
– О боже! Что за отвратительная мысль! Кто только вложил ее в твою голову?.. Мне не хочется так думать. Я не должен так думать. Если это так, то им может быть… может быть любой!
Шарлотта смотрела на него мрачно, взгляд ее серых глаз был тверд.
– Да, любой.
– Шарлотта, остановись! Ради бога, давай молиться, чтобы Питт нашел его. Перестань думать об этом. Мы ничего не можем сделать, кроме того, что не станем выходить из дома поодиночке ни при никаких обстоятельствах. – Доминик дрожал. – Выходи из дома, только если ты должна, да и тогда возьми с собой Мэддока, или папу… или я пойду с тобой.
Шарлотта усмехнулась. Загадочное небольшое изменение линии губ… и она снова вернулась к своей картине.
– Спасибо, Доминик.
Он посмотрел на нее. Странно, он всегда думал, что она открыта, очевидна. Теперь Шарлотта казалась ему более таинственной, чем Сара.
Кто‑нибудь когда‑нибудь научится понимать женщин?

Пару дней спустя Доминик имел новые причины порассуждать о том, как думают женщины. Они все сидели в гостиной после обеда, даже Эмили была дома. Бабушка вязала. Иногда она прищуривалась, чтобы посмотреть на свою работу. Большую часть времени бабушка работала вслепую – пальцы, подчиняющиеся долгой привычке, двигались автоматически.
– Я заходила к викарию этим вечером, – сказала она немного резко. – Сара взяла меня.
– Что? – Кэролайн взглянула на нее. – Как они? Хорошо?
– Не особенно. Викарий выглядит достаточно неплохо, я полагаю, а Марта была очень напряженной. Я тогда подумала, что женщина никогда не должна позволять себе выглядеть так. Она становится похожей на загнанную лошадь.
– Она очень много работает, – попыталась защитить ее Сара.
– Одно к другому не имеет отношения, моя дорогая, – неодобрительно сказала бабушка. – Как бы напряженно кто ни работал, он всегда должен следить за своим видом. Это очень много значит.
Эмили взглянула на них:
– Сомневаюсь, что это имеет какое‑то значение для викария. Я буду очень удивлена, если он вообще замечает что‑либо вокруг.
– Не в этом дело. – Бабушку было трудно остановить. – Женщина обязана делать так для себя. Это дело долга.
– Я уверена: все, что делается в силу обязанности, понравилось бы викарию, – заметила Шарлотта. – Особенно если это неприятная работа.
– Шарлотта, мы все знаем, что ты не любишь викария. Для всех это давно очевидно. – Бабушка смотрела на нее свысока. – Однако комментарии вроде тех, что ты высказала, бесполезны и не делают тебе чести. Викарий – очень важный мужчина, и, как человек церкви, он не одобряет легкомыслия, косметики и всего того, что ведет к разврату.
– Даже при самом диком воображении я не могу представить, что Марта Преббл ведет кого‑нибудь к разврату, – нисколько не смутилась Шарлотта. – Разве что примером от противного…
Кэролайн даже выронила наволочку:
– Шарлотта! О чем ты говоришь?
– О том, что при виде бледного лица Марты и при мысли о жизни с кем‑то, таким ворчливым и самодовольным, как викарий, каждый начнет обдумывать альтернативу этому, в том числе и разврат, – сказала Шарлотта с разрушительной откровенностью.
– Я могу только надеяться, – сказала бабушка ледяным тоном, – что ты лишь воображаешь свои слова забавными. Когда я вижу, какие манеры имеет молодежь в наши дни, я впадаю в отчаяние. То, что сейчас выдается за остроумие, выглядит просто вульгарным!
– Думаю, ты немного злишься, Шарлотта, – очень мягко заговорила Кэролайн. – Викарий – трудный человек, я признаю, и не очень симпатичный, но он выполняет много нужной работы, а бедная Марта неутомимо трудится вместе с ним.
– Я не думаю, что вы осознаете, как много она делает, – вставила Сара. – Что она глубоко страдает от всех этих убийств. Марта очень любила и Хлою, и Верити, вы знаете?
– Нет, я не знала, – удивилась Шарлотта. – Верити – да, но что она была знакома с Хлоей… Я никогда бы не подумала, что у них было много общих интересов.
– Думаю, она пыталась помочь Хлое… твердо стоять на земле. Бедняжка была немного глуповатой, но очень доброй, вы знаете.
Слушая ее, Доминик внезапно почувствовал растущее в нем чувство жалости. Он совершенно не беспокоился о Хлое, когда она была жива. Фактически он находил ее надоедливой. Теперь Доминик чувствовал что‑то похожее на любовь, и к этому примешивалась боль.
Он взглянул на Шарлотту. Она часто моргала, слеза выкатилась на ее щеку. Кэролайн снова взялась за наволочку. Эмили ничего не делала, а бабушка уставилась на Шарлотту с отвращением.
О чем они думают?
Бабушка осуждает каждого за падение нравов. Кэролайн сконцентрирована на шитье. Эмили тоже думает о чем‑то практичном. Сара защищала Хлою, а Шарлотта плакала о ней.
Насколько хорошо он знал любую из них?

Доминик продолжал выходить в клуб и в другие места, чтобы пообедать и развлечься. Несколько раз он встречал там Джорджа Эшворда, находя его легким и приятным собеседником.
Он ожидал, что Сара полностью забудет их глупые разговоры с Эмили и те обвинения, которые она выдвинула против него и Шарлотты; но жена, очевидно, не забыла об этом. Она ничего не говорила на эту тему, однако холодность оставалась. Дистанция между ними становилась все больше.
Стоял пронзительно холодный ноябрьский вечер, туман висел вдоль улицы и окутывал ряды газовых фонарей мелким моросящим дождиком. Было промозгло и ужасно холодно, и Доминик обрадовался, когда экипаж завернул с Кейтер‑стрит на его улицу и вскоре остановился. Он вышел, расплатился, послушал, как конские копыта застучали по булыжнику, удаляясь и затихая в поглощающем звуки густом тумане. Доминик как будто был высажен на необитаемом островке, освещенном единственным газовым фонарем. Все остальное вокруг утопало в кромешной тьме. Следующий фонарь казался очень далеким.
Доминик провел изумительный вечер с хорошим вином и теплой компанией. Сейчас, стоя в одиночестве, окруженный густым туманом, он не мог думать ни о чем, кроме как об одиноких женщинах, возможно даже, со знакомыми лицами и голосами, – и о звуках шагов позади них. Затем они почувствуют режущую боль в горле – и темнота, взрыв в легких и смерть… Безмолвное тело будет найдено на мокрых камнях случайным прохожим следующим утром, затем будет отвезено в полицию…
Холод пробирал Доминика до костей, проникал в душу. Он поспешил вверх по ступенькам и сильно постучал в дверь. Казалось, прошел целый век, прежде чем Мэддок открыл ее и Доминик смог пройти мимо него туда, где тепло и светло. Он непроизвольно выдохнул, когда дверь закрылась за ним, отделяя его от улицы с ее туманом, темнотой и бог знает какими отвратительными существами.
– Миссис Сара ушла спать, сэр, – сказал Мэддок, стоя за его спиной, – но не очень давно. Мистер Эллисон в своем кабинете, читает и курит. В гостиной никого нет, могу принести вам что‑нибудь, если пожелаете. Вы предпочтете горячий напиток, сэр, или бренди?
– Ничего. Спасибо, Мэддок. Думаю, я пойду спать. На улице сегодня адски холодно и очень густой туман.
– Очень неприятно, сэр. Хотите, чтобы я сделал вам ванну?
– Нет, все нормально, спасибо. Я просто хочу лечь в постель. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сэр.
Наверху было тихо. Только маленький ночничок горел на площадке. Доминик зашел в раздевалку и переоделся. Через десять минут он открыл дверь в спальню.
– Ни к чему подкрадываться, – холодно сказала Сара.
– Я подумал, что ты, может быть, уже спишь.
– Ты имеешь в виду – надеялся, что я уже сплю.
Он не понял.
– Почему я должен беспокоиться об этом? Я просто не хотел тревожить тебя, если ты спишь.
– Где ты был?
– В своем клубе. – Это было не совсем точно, но достаточно близко. Не было такой лжи, которая имела сейчас какое‑либо значение.
Сара подняла брови в сарказме:
– Весь вечер?
Она никогда раньше не задавала ему вопросов. Доминик был слишком удивлен, чтобы обижаться.
– Нет, я посетил несколько других клубов. Почему тебя это интересует?
– Один?
– Хорошо, я точно не был там с Шарлоттой, если ты это имеешь в виду, – огрызнулся он.
– Я не способна представить, что могу встретить Шарлотту в подобного рода местах. Даже с тобой. – Она смотрела на него ледяным взглядом.
– Что с тобой случилось? Какого черта? Я был с Джорджем Эшвордом, и мне кажется, что ты уже оправдываешь его!
Она отвернулась.
– Сегодня я ходила навестить миссис Лессинг.
– О! – Доминик сел на подставку для белья. Его совсем не интересовало, кого она навещала, но было очевидно, что она вела весь этот разговор к какой‑то цели.
– До сих пор я не понимала, насколько хорошо ты знал Верити, – продолжила она. – Я знала, что ты был хорошо знаком с Хлоей, но Верити была для меня полным сюрпризом.
– Какое это имеет значение? Я только поговорил с ней несколько раз. Я даже думаю, что понравился ей. Но бедняжка мертва… Однако, ради бога, Сара, ты не можешь ревновать меня к мертвой девушке. Подумай, где она сейчас.
– Я не забыла о том, где она, и о том, что Хлоя там же.
– И Лили, и Бесси… Или ты ревнуешь и к служанкам тоже? – Доминик по‑настоящему разгневался. Он смотрел на Шарлотту всего лишь как на сестру – и этого было достаточно, чтобы Сара обвинила его в связи с ней… Но ЭТО было смехотворно и грязно.
Сара сидела в кровати.
– Кто такая Бесси? Служанка Хилтонов? Я даже не знала ее имени. Как ты узнал его?
– Я не знаю. И что это значит, черт возьми? Она мертва!
– Я знаю это, Доминик. Они все мертвы.
Он взглянул на жену. Сара смотрела на него широко раскрытыми глазами, как будто он был чужим для нее, и она видела его в первый раз, как если бы он вышел из тумана с проволокой в руках.
Почему Доминик начал думать об ужасном? Потому что это было на лице жены. Она боялась его. Она вся сжалась, сидя на кровати, сгорбив плечи. Он видел, как напряглись мускулы горла, ее шея.
– Сара!
Ее лицо было словно заморожено.
– Сара! Ради бога! – Доминик подвинулся к ней, сел на кровать, наклонился вперед, чтобы поддержать ее за оголенные плечи, и почувствовал, как она вся напряжена. – Ты не можешь думать… Сара! Ты же знаешь меня! Ты не можешь думать, что я мог… – Он отклонился назад. У него пропал голос.
Она не отвечала.
Доминик отодвинулся от жены. Ему вдруг расхотелось дотрагиваться до нее. Внутри него словно все оледенело. Как будто его ранили, и он мог видеть весь ужас этой раны, но от шока все онемело, и он не чувствовал боли. Боль придет позднее, может быть, завтра.
Он встал.
– Я буду спать в соседней комнате. Спокойной ночи, Сара. Запри дверь, если ты будешь чувствовать себя в большей безопасности.
Доминик услышал, как она произнесла его имя, очень тихо, хрипло, но он закрыл дверь за собой не оборачиваясь. Он хотел остаться один, переварить все это – и уснуть.

Глава 10

Конечно, Шарлотта ничего не знала о переживаниях Доминика, как и о том, что произошло между ним и Сарой, когда он вернулся из клуба. Но на следующий день она не могла не заметить напряжения между ними, более глубокого, чем было раньше, когда Сара обвинила Доминика и Шарлотту в неподобающем поведении.
Однако позже вся эта история улетучилась из ее головы, когда она, оказавшись дома одна, переписывала рецепты для миссис Лессинг. С тревогой посмотрела в окно на собирающиеся облака. Остальные члены семьи наносили визиты, и Шарлотта подумала, что они сильно промокнут… В это время раздался негромкий, робкий, но настойчивый стук в дверь.
– Войдите, – сказала она рассеянно. Было еще слишком рано для чаепития. Должно быть, какая‑то проблема с подготовкой к обеду.
Это была Милли, новая служанка, и выглядела она ужасно. У Шарлотты мелькнула первая мысль, что Милли послали за чем‑то вне дома, недалеко, может быть, куда‑то в окрестности района, и там к ней кто‑то пристал или она увидела что‑то или кого‑то, кто навеял ей мысли об убийце.
– Войди, Милли, – снова сказала Шарлотта. – Присядь, пожалуйста. Ты выглядишь очень плохо. В чем дело?
– О, мисс Шарлотта! – Бедная девочка вся тряслась, как в лихорадке. – Я так рада, что это вы…
– Сядь, Милли, и скажи мне, что случилось, – потребовала Шарлотта.
Ноги у Милли, казалось, окаменели, а пальцы рук непроизвольно переплетались друг с другом.
Она лишилась дара речи и выглядела так, будто хотела убежать.
– Ради всех святых, – вздохнула Шарлотта, беря Милли за талию и заталкивая ее в кресло. – Теперь объясни, что случилось. Тебя посылали куда‑то далеко? Или в этом квартале?
– О нет, мисс Шарлотта! – Она выглядела удивленной.
– Ну что тогда? Где же ты была?
– Наверху в моей комнате, мисс. Миссис Данфи сказала мне, что я могу уйти.
В замешательстве Шарлотта отступила на шаг. Она была уверена, что бледность Милли и ее поведение связаны с убийцей. Теперь оказалось, что это не так.
– Так в чем дело, Милли? Ты больна?
– Нет, мисс. – Милли смотрела на свои руки, продолжая тереть их. Шарлотта последовала взглядом за ее глазами и только сейчас заметила, что Милли что‑то держит.
– Что это у тебя, Милли?
– О! – Глаза Милли наполнились слезами. – Я бы не принесла это, мисс, но я боялась за свое имя… – Она громко засопела. – Я так рада, что это вы, мисс. – Она начала плакать с полной безнадежностью.
Шарлотта была озадачена. Ей было не столько жалко Милли, сколько она сама была очень напугана.
– Что это, Милли? – Она протянула руку. – Дай мне.
Побелевшие пальчики Милли медленно разжались и показали смятый мужской галстук. Это совершенно ни о чем не говорило Шарлотте. Она не могла понять, почему Милли принесла его ей или почему он должен возбудить какие бы то ни было чувства. И уж совсем непонятно, почему он вызвал такой парализующий страх у Милли.
Шарлотта взяла галстук и подняла его вверх. Милли смотрела на него широко открытыми огромными глазами.
– Это галстук, – произнесла Шарлотта. – Что в нем необычного? – Затем к ней пришла другая мысль: – Милли, не думаешь ли ты, что кто‑то был задушен этим галстуком? – Огромное чувство облегчения охватило всю ее с головы до внезапно ослабевших коленок. Ей хотелось смеяться над своими страхами. – Это был не галстук, Милли! Он душил проволокой. Галстук ни при чем. Забери его, и пусть Мэддок позаботится о нем. Он грязный!
– Да, мисс Шарлотта. – Милли не двинулась с места. Страх еще делал ее бледной и неподвижной.
– Иди, Милли!
– Это галстук мистера Доминика, мисс Шарлотта. Я знаю это, потому что собираю белье в стирку. Галстук хозяина сделан из другого материала. Их всегда можно различить. Когда я разбираю постиранное белье, мне стоит только взглянуть, и я уже знаю, чей это галстук.
Шарлотта почувствовала, что страх снова вернулся к ней, хотя причины для того не было. Какое значение имело то, что Доминик потерял свой галстук?
– Ну так это галстук Доминика, – сказала она, проглотив комок в горле. – Он грязный. Положи его снова в грязное белье.
Милли очень медленно встала, крепко зажав галстук в руках и продолжая комкать его.
– Я тут ни при чем, мисс Шарлотта. Клянусь вам в этом. Бог мне судья, мисс. Я клянусь! – Ее всю трясло от ужаса и от страстного желания, чтобы ей поверили.
Шарлотта не могла больше вынести это. У нее все похолодело внутри. Оставался только один вопрос, который имел значение, и она задала его.
– Где ты нашла его, Милли?
– В моей спальне, мисс. – Ее лицо болезненно покраснело. – Он лежал под матрасом на кровати. Когда я переворачивала матрас, он выпал на пол, мисс. Вот почему он весь помятый и в пыли. Он был там еще до того, как я пришла, мисс. Я клянусь!
Мир в голове Шарлотты взорвался. Внутренний голос нашептывал ей, что она должна была этого ожидать. В наступившем хаосе она пыталась найти что‑то стоящее, с чего можно было начать перестраивать мир. В течение многих лет это была комната Лили. Сара там никогда не спала, и Доминику не было никакой причины заходить туда. Могла ли Лили взять белье для стирки в комнату? Могла ли она взять туда галстук для починки? Эту вероятность можно было исключить по простой причине – галстук был в хорошем состоянии и нигде не порван. Могла ли Милли солгать? Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы отбросить это предположение.
– Мне очень жаль, мисс, – шептала Милли в отчаянии. – Я поступила неправильно?
Шарлотта похлопала скрещенные руки девочки:
– Нет, Милли, ты поступила правильно, и не нужно бояться. Но на всякий случай, чтобы кто‑то не понял неправильно, не повторяй это больше никому, только если… – Она не закончила фразу.
– Только если что, мисс? – Милли смотрела на нее. Благодарность светилась в глазах. – Что должна я сказать, если меня спросят?
– Я не вижу причины, почему тебя должны спросить, но если это произойдет, тогда скажи правду, Милли. Все, что знаешь, и никаких предположений. Ты понимаешь?
– Да, мисс Шарлотта. И… благодарю вас.
– Хорошо, Милли. Хорошо бы постирать его и положить вместе с остальным постиранным бельем. Пожалуйста, сделай все сама. И не говори об этом Саре.
Милли побледнела.
– Мисс Шарлотта, вы думаете…
– Я ничего не думаю, Милли. И я не хочу, чтобы Сара тоже думала об этом. А теперь иди и делай, как тебе сказано.
– Хорошо, мисс. – Милли неуклюже присела в реверансе и чуть не споткнулась, убегая.
Как только она ушла, Шарлотта упала в стоящее позади нее кресло. У нее тряслись ноги, в кончиках пальцев ощущалась дрожь.
Доминик и Лили! Доминик в кровати Лили! Доминик снимает галстук, рубашку, может быть, что‑то еще, и затем надевает их в такой спешке, что забывает галстук… Ее подташнивало. Лили… малютка Лили Митчелл…
Шарлотта любила Доминика от всего сердца, не требуя ничего взамен, а он спутался с Лили, служанкой… Что‑то неправильное происходило с ним, как и со всеми прочими мужчинами? Или с ней? Или с ее языком? Она была неженственной? Другим она обычно нравилась, но только этот ужасный Питт обожал ее, был влюблен в нее, потому что она была женщиной…
Это смехотворно. Жалость к себе еще никому никогда не помогала. Она должна отвлечься, думать о чем‑то еще. Лили мертва. Любила ли она Доминика, или это был просто… Нет, не смей думать об этом! Доминик красивый, обаятельный мужчина… Сердце Шарлотты упало. Почему бы всем женщинам не обожать его? Верити обожала его, и в глазах Хлои она тоже замечала это. И они обе теперь мертвы…
Шарлотта сидела словно окоченевшая. Этого не могло быть! Доминик видел папу на Кейтер‑стрит в ночь, когда Лили была убита. Это означает, что он сам там был. Они забыли об этом. Они думали только о папе. Ей никогда не приходило в голову, что Доминик…
О чем она говорит? Она любит Доминика. Она всегда любила его, с тех пор, как повзрослела. Как только это могло прийти ей в голову?
Тогда что это за любовь, которую она чувствует к нему? Чего стоит вся эта любовь, если она знает его так мало, что даже не может понять, способен ли он совершить такое? Могла ли она полюбить кого‑то, кого знала так мало? До этого вечера она даже не могла подумать о том, что он спит с Лили! А теперь, меньше чем за час, она приняла это. Было ли ее чувство немногим больше увлечения, любовью ради любви; любовью к кому‑то, кто был создан ее воображением; любовью к его лицу, его улыбке, его глазам, его волосам? Знала ли она, что у него внутри, любила ли его за это? Думал ли он о чем‑то, что не имеет никакого отношения к ней или даже к Саре? Возможно ли было, что он любил Лили или Верити… или он ненавидел их?
Чем больше Шарлотта думала об этом, тем сильнее запутывалась и сомневалась в себе и в своей любви, столь сильной все эти годы.
Она продолжала сидеть, не обращая внимания ни на комнату, ни на дом, и, конечно, забыв о времени, – когда раздался стук в дверь. Это была Дора, доложившая, что пришла жена викария. Она спросила, не надо ли подавать чай, потому что время приближается к четырем часам.
Шарлотта пришла в себя с большим трудом. У нее не было абсолютно никакого желания видеть кого бы то ни было, и меньше всего – Марту Преббл.
– Конечно, Дора, – сказала она автоматически. – И проводи миссис Преббл сюда.
Марта выглядела не такой усталой, как тогда, когда Шарлотта видела ее в последний раз. Она как будто воспрянула духом, и у нее снова появилась какая‑то цель.
Марта прошла вперед с протянутыми для приветствия руками и слегка нахмурилась:
– Моя дорогая Шарлотта, вы выглядите очень бледной. Как вы себя чувствуете?
– Благодарю вас, миссис Преббл. – Затем девушка подумала, что нужно как‑то объяснить, почему она так выглядит. – Может быть, немного устала. Я очень плохо спала прошлой ночью. Не надо беспокоиться об этом. Садитесь, пожалуйста. – Она указала ей на новое кресло, зная, что оно очень удобное.
Марта села.
– Вам надо следить за собой. Вы так много помогли бедной миссис Лессинг… Больше не переутомляйтесь.
Шарлотта заставила себя улыбнуться:
– Вы должны быть последним человеком, который дает такой совет. Мне кажется, вы помогаете всем и всегда. – Новая мысль пришла к ней. – А теперь вы здесь одна… Вы шли по этим улицам одна? Вы не должны этого делать! Обратно я пошлю с вами Мэддока. Уже стемнеет, когда вы соберетесь уходить. Будет опасно!
– С вашей стороны это очень благородно, но, боюсь, я не смогу привыкнуть ходить по этим улицам с эскортом.
– Тогда вы должны оставаться дома, по крайней мере… по крайней мере до тех пор…
Марта подалась вперед, слабая улыбка появилась на ее суровом лице.
– До тех пор, пока… что, моя дорогая? Пока полиция не поймает убийцу? И сколько времени, вы полагаете, это займет? Я не могу остановить мою работу в церкви. Я нужна многим несчастным. Судьба не ко всем благосклонна, вы же знаете. Есть одинокие, старые, возможно, больные женщины, чьи мужья умерли или покинули их; женщины, которые должны растить детей в одиночку… Более устроенные прихожане не хотят знать о них, но они находятся здесь, рядом.
– В нашем приходе? – Шарлотта была удивлена. Она думала, что все в районе Кейтер‑стрит были, по крайней мере, удовлетворены, имели все необходимое для жизни и даже некоторые удобства. Она никогда не видела никаких бедняков, которые жили бы здесь.
– О, они очень приличны… на поверхности. – Взгляд Марты устремился к окну. – Есть скрытая бедность. Белье все в заплатах, одежда штопаная и перештопаная… Может быть, только одна пара обуви, может быть, еда один раз в день. Внешний вид, чувство собственного достоинства – это все, что у них осталось.
– О, как ужасно!
Для Шарлотты это не было пустой банальной фразой; это и в самом деле ужасно. И больно. Это не та тяжелая голодная бедность, про которую ей говорил инспектор Питт, но все равно больно – постоянно, гнетуще. Шарлотта никогда в своей жизни не была по‑настоящему голодна, никогда не задумывалась над вопросом, может ли она позволить себе ту или иную вещь. Действительно, ей иногда нравились платья, которые, она знала, не сможет иметь, но, тем не менее, у нее было все необходимое, и даже более того.
– Я очень сожалею. Могу я помочь?
Марта улыбнулась и потрепала Шарлотту за колено:
– Вы очень хорошая девушка. Вы похожи на вашу матушку. Я уверена, что работа найдется. Большая трагедия, что не все молодые женщины в приходе ведут себя так, как вы.
Ее прервала Дора, принеся чай. После того как она ушла и Шарлотта разлила чай и подала ей чашку, Марта продолжила:
– Молодежь такая легкомысленная, только и ищет для себя развлечений.
Шарлотта неохотно подумала об Эмили. Как бы нежно ни любила она сестру, не могла вспомнить случая, чтобы Эмили стремилась к чему‑то иному, кроме как к достижению своих собственных целей.
– Боюсь, так оно и есть, – согласилась она. – Но, возможно, это только по незнанию?
– Незнание, конечно, может служить оправданием, но не полностью. Мы часто не обращаем внимания на многие вещи, потому что иначе будем обязаны как‑то реагировать на них.
Несомненно, это была правда, и Шарлотта ощутила некоторое чувство вины. Ненамеренно она подумала о Питте. Он заставлял ее видеть то, что она предпочитала не видеть, то, что раздражало ее, разрушало ее размеренную, спокойную жизнь, ее комфорт. И она очень не любила его за это.
– Я пыталась научить Верити видеть все вот таким образом, – говорила Марта, ее взгляд был обращен на Шарлотту. – У нее было так много хороших качеств, у бедной Верити…
– И, насколько я знаю, Хлою вы тоже знали достаточно хорошо. – В то мгновение, когда Шарлотта произнесла это, она поняла, что лучше бы ей промолчать. Это было жестокое напоминание, все равно как разбередить рану. Она увидела, как Марта напряглась, и спазм прошел по мышцам ее лица.
– Бедная Хлоя. – Она сказала это таким тоном, который Шарлотта не могла понять. – Такая легкомысленная, такая веселая… Смеялась, когда не нужно было. Стремилась попасть в общество. Я боюсь, что иногда в ее голове появлялись греховные мысли. Мысли о… – Она задыхалась. – Но давайте не будем говорить плохо о мертвых. Она заплатила за свой грех, и все, что было испорчено в ней, ушло.
Шарлотта посмотрела на Марту. Сильное честное лицо было полно смятения и тоски.
– Давайте поговорим о чем‑нибудь еще. – Девушка твердо решила направить разговор в другую сторону. – Я скопировала несколько рецептов. Уверена, вас заинтересует по крайней мере один из них, потому что, я помню, Сара говорила, что вы просили рецепт фрикандо из телятины со шпинатом. Я слышала, у миссис Хилтон очень хорошая кухарка? Во всяком случае, так Данфи сказала маме.
– Да, конечно. И такая старательная, – согласилась Марта. – Она делает для церковных праздников и других подобных мероприятий великолепные пирожные. Не каждая кухарка может делать хорошее слоеное тесто, вы знаете. Они слишком долго его месят. А должно быть легко и быстро. Она также хорошо делает варенье и цукаты. Всегда посылала свою служанку разносить… – Марта осеклась, лицо побледнело, глаза снова наполнились страданием.
Шарлотта инстинктивно протянула ей руку:
– Я понимаю. Давайте не думать об этом. Мы уже не можем ничего изменить. Я сейчас найду рецепт фрикандо. – Она быстро встала. Марта последовала за ней.
Шарлотта обошла стол с другой стороны. Ей хотелось закончить разговор. Было трудно продолжать его. Она плохо вела эту необычную беседу, ей было глубоко жаль Марту по двум причинам: потому что она так сильно переживала смерть девушек, и за ее трудную жизнь с викарием, за ее судьбу, которая сейчас казалась ей такой же невыносимой, как все то, о чем раньше рассказывал ей Питт.
– Вот, – она протянула полоску бумаги. – Я уже сделала копию. Легко могу сделать другую. Пожалуйста, возьмите. И я настаиваю, чтобы Мэддок проводил вас до дома.
– Это необязательно, – Марта взяла рецепт, не глядя в него, – уверяю вас.
– Я отказываюсь разрешить вам уйти из моего дома одной, – твердо сказала Шарлотта. Она потянула за веревочку от колокольчика. – Я буду чувствовать себя виноватой весь вечер. Я заболею от беспокойства!
У Марты не оставалось другого выбора, кроме как принять предложение, и через десять минут она ушла, сопровождаемая Мэддоком, который покорно плелся сзади.

Шарлотте не удалось провести тихий, спокойный вечер, чтобы разобраться в своих спутанных чувствах. Возвратилась из гостей Эмили с потрясшим всех сообщением, что она пригласила на обед Джорджа Эшворда и ожидает его вскоре после семи часов.
Это известие привело всех обитателей дома в невообразимую панику. Только бабушка сумела извлечь из этого удовольствие. Она радовалась, наблюдая суматоху, и произнесла длинный монолог на тему, как нужно следить за домом, чтобы даже неожиданный визит членов королевской семьи был встречен достойно и соответствующим столом.
Эмили была слишком возбуждена, Кэролайн – слишком обеспокоена, Шарлотта – слишком переполнена собственными проблемами, чтобы отвечать бабушке. В конце концов Сара резко сказала ей, чтобы та держала язык за зубами, чем вызвала у бабушки приступ праведного гнева, такого сильного, что та была вынуждена пойти наверх и лечь.
– Здорово! – лаконично похвалила Шарлотта. Сара одарила ее улыбкой, первой улыбкой за несколько недель.
Все успокоились – по крайней мере, внешне – лишь за пять минут до появления Джорджа Эшворда. Семья сидела в гостиной. Эмили была одета в ярко‑розовое платье, которое очень ей шло, несмотря на то, что расходы на новый наряд совсем не порадовали папу. Сара была одета в зеленое, которое тоже ей очень шло, а Шарлотта была в синевато‑сером. Этот цвет она не любила до тех пор, пока не увидела свое отражение в зеркале и не поняла, как он подходит к ее глазам и к теплым тонам ее кожи и волос.
Она вспыхнула от неожиданности, когда Эшворд склонился над ее рукой и его одобрительный взгляд задержался на ней. Она не любила Джорджа, считала, что он относится к Эмили несерьезно, и ответила ему формально, без особой теплоты, не более мягко, чем того требовала вежливость.
В течение вечера, однако, Шарлотта была вынуждена пересмотреть в некоторой степени свое мнение о нем. Джордж вел себя без заметных промахов. Фактически, если бы не боязнь навредить чувствам Эмили, она могла бы вполне искренне полюбить его. Он был остроумен и откровенен, хотя, без сомнения, при своем социальном статусе мог открыто высказать все, что угодно, не боясь последствий. Он даже польстил бабушке, что было нетрудно, потому что ей нравился этот красивый мужчина, а еще более – его титул.
Шарлотта взглянула на Эмили. На лице сестры играла легкая улыбка. Было очевидно, что ей нравится его поведение. И снова Шарлотта начала сердиться. Зачем Джордж играет с Эмили? Она – дитя в этом мире по сравнению с ним.
Шарлотта вела с ним светскую беседу, но ее голос звучал прохладно. Она видела Доминика, который смотрел на нее с недоумением, но была слишком сердита, чтобы разбираться с ним. А затем все ее старые подозрения насчет Доминика вдруг вернулись. Раньше она любила его. А теперь щемящее чувство в сердце убеждало ее защитить его от… от кого? От Питта или от самого себя?
Казалось, этот вечер тянулся бесконечно долго. Однако было всего одиннадцать часов, когда Джордж Эшворд ушел, и Шарлотта, извинившись и поблагодарив всех, удалилась спать. Она ожидала, что не сможет заснуть от обуревающих ее мыслей всю ночь, но не успела примостить голову на подушку, как дневная усталость пересилила ее, и она уснула.

На следующий день ее ожидало нечто бесконечно худшее. Еще не было и десяти утра, когда заявился Мэддок и сказал, что инспектор Питт находится в гостиной и хочет видеть ее.
– Меня? – Она бессознательно пыталась отдалить его от себя, надеясь, что он хочет видеть кого‑то еще. Возможно, он даже пришел увидеть папу или предупредить, чтобы тот был здесь вечером.
– Да, мэм, – сказал Мэддок твердо. – Он специально просил пригласить вас.
– Ты уверен, что он не хочет видеть хозяина дома сегодня вечером, Мэддок?
– Да, мэм.
Мэддок повернулся, чтобы уйти, и в тот момент, когда он был у двери, Питт сам открыл ее и вошел внутрь.
– Инспектор Питт! – резко сказала Шарлотта, намереваясь отчитать его и заставить удалиться.
Он был последним человеком, которого она хотела видеть сейчас. Очертания галстука Доминика так крепко застряли в ее мозгу, что ей казалось, что Питт должен говорить только с Милли, идти на кухню или в прачечную. И этот галстук… Больше всего Шарлотта боялась, что может случайно проболтаться. Она полностью сконцентрировалась на том, чтобы не упомянуть о злополучной находке, и эта задача занимала все ее мысли.
– Доброе утро, мисс Эллисон. – Инспектор подождал, пока Мэддок исчезнет из гостиной, и закрыл за ним дверь. – Шарлотта, я пришел сказать вам о Джордже Эшворде.
Облегчение пронизало все ее тело. Значит, ничего связанного с Домиником.
– Вы знаете? – спросил он с удивлением. Какое необычное у него лицо, все чувства на нем отражаются, даже слегка преувеличенно.
Она смутилась.
– Нет. Что насчет него? Вы что‑то раскрыли?
Она снова испугалась, подумав об Эмили. Может, это был Эшворд? По крайней мере, это означало бы то, что он больше не сможет обидеть сестру, унизить, оставив и найдя себе другую. Эта мысль, однако, соседствовала с глубоким сожалением, что было нелепо.
Питт наблюдал за ней.
– Он вам нравится? – И улыбнулся. У него такой нежный взгляд.
– Он мне очень не нравится! – сказала Шарлотта с нарочитой резкостью.
– Почему? Потому что вы боитесь за Эмили? Боитесь, что он убьет ее? Или что ему станет скучно с ней и он найдет кого‑то еще; может быть, кого‑то с деньгами или титулом?
Ее возмутила верность его суждений, равно как и навязывание им своих мыслей. Унижать и оскорблять Эмили было не в его праве.
– Думаю, вряд ли он убьет ее. Так что вы хотели сказать мне, мистер Питт?
Он, проигнорировав ее резкость, все еще улыбался.
– Что он, вероятно, даже не знает служанку Хилтонов и что он, конечно, не убивал Лили Митчелл. Его действия в этот день хорошо известны.
Шарлотта была довольна, очень довольна, хотя это не имело смысла. Это означало, что Эшворд останется на свободе, чтобы унижать Эмили, и она очень не хотела, чтобы это произошло.
– Итак, вы убрали из списка подозреваемых еще одного человека, – промолвила Шарлотта, подыскивая слова, чтобы нарушить молчание и чтобы избежать его взгляда, все время наблюдающего за ней, отмечающего каждое выражение, каждую мысль на ее лице, избежать его улыбки.
– Да, – согласился Питт. – Не лучший метод поиска преступника.
– И это все, что вы можете сделать? – Это был просто вопрос, не упрек.
Инспектор кисло улыбнулся.
– Не только. Я пытаюсь нарисовать в голове образ человека, которого мы ищем. Тип человека, движимого желанием совершать подобные действия.
Бессознательно Шарлотта высказала ту же мысль, которая так напугала Доминика:
– Вы думаете, это человек… который не осознает, что он делает, не знает, почему делает, и даже не помнит об этом впоследствии? Тогда он точно так же несведущ и точно так же боязлив, как и все остальные из нас?
– Да, – ответил Питт просто.
Это не утешало. Шарлотте хотелось, чтобы он сказал «нет». Его ответ приблизил к ней этого человека – удавителя. Убрал преграду между ними. Преступником мог быть любой из них. Один бог знает, как он будет чувствовать себя, когда будет раскрыт…
– Мне очень жаль, Шарлотта, – тихо сказал инспектор. – Меня это тоже пугает. Он должен быть найден, но я не продвинулся в поисках.
Девушка не могла придумать, что сказать. Мысленно она видела только черный галстук Доминика, такой огромный, что им можно было удавить весь мир. Она хотела, чтобы Питт ушел до того, как эта навязчивая мысль в ее голове заставит ее язык сболтнуть лишнее.
– Я видел мужа вашей сестры вчера, – продолжал инспектор.
Шарлотта вся напряглась. К счастью, она стояла спиной к нему, и он не мог видеть ужас на ее лице. Она пыталась заговорить нормальным голосом, но ничего не получалось. Было ли это то, из‑за чего он действительно пришел? Он уже что‑то знал или предполагал?
– В кафе, – продолжал Питт.
– Да? – наконец‑то смогла вымолвить Шарлотта.
Он не ответил. Она знала, что он смотрит на нее, и не смогла вынести молчание.
– Мне непонятно, что вы могли обсуждать с ним.
– Убийцу, конечно. Но недолго. Кроме того, несколько других преступлений… Он, кажется, полагает, что убийства на Кейтер‑стрит – самые значительные из них.
– А разве нет? – Шарлотта повернулась, чтобы взглянуть на него и понять по выражению его лица, что он имеет в виду.
– Да, конечно, они очень важны, но есть много других преступлений. Мой сержант, к примеру, потерял руку неделю назад…
– Потерял руку! – ужаснулась она. – Как? Что случилось? – Она живо представила того маленького человека. Как мог произойти с ним столь ужасный случай?
– Гангрена, – просто ответил он, но она увидела гнев в его взгляде и на какой‑то момент забыла о Доминике. – Железный шип проткнул ему руку, – продолжал он, – когда мы гонялись в трущобах за фальшивомонетчиком. – И он рассказал ей, что случилось.
– Это ужасно, – сказала Шарлотта с болью в голосе. – Такого рода вещи случаются со… со многими из вас?
Она увидела искру надежды в его лице, но затем он стал ироничен, поскольку всегда немного подсмеивался над собственными чувствами. Эмили – по крайней мере, частично – была права. Его беспокоило, что Шарлотта думает о нем.
– Нет, не со многими, – ответил Питт. – Разные случаи бывают – трагические, печальные и даже смешные, так же как и страшные. Большинство преступников предпочитают отсидеть свой срок наказания и остаться живыми. Наказание за преступление слишком сурово, чтобы воспринимать это легко. Наказание за убийство – повешение.
– Смешные? – недоверчиво уточнила она.
Инспектор присел на подлокотник одного из кресел.
– Как, вы полагаете, могут люди жить в трущобах без чувства юмора? Без смеха – пусть и с горьким привкусом, – без остроумия они бы не выжили там. Вы не знаете, конечно, ни одного уличного торговца, проститутки, хозяина пивной, но если бы вы знали их, вы бы поняли, что они бывают иногда смешными, но и грубыми; они не дадут вам ни пенса, но и не станут ожидать чего‑либо от вас; они изобретательные, они жадные – но зачастую также и смешные. Таков мир, в котором они живут. Слабые и неприспособленные умирают.
– Как же насчет больных, сирот, старых? – спросила Шарлотта. – Как вы можете относиться к этому с юмором?
– Они умирают точно так же, как и в вашем обществе, – ответил он. – Их смерть выглядит по‑другому – и это все. Но что случается в вашем мире с разведенной женщиной, или с женщиной, которая имеет незаконнорожденного ребенка, или с женщиной, чей муж умер или не может платить по счетам? Ваш мир вежливо подталкивает их к полному краху или к самоубийству. Насколько вам известно, их падение начинается со дня их позора. Вы перестаете видеть их на улицах. Вы больше не наносите им послеобеденных визитов. Им невозможно найти работу. Их дочерям невозможно выйти замуж. Торговцы перестают давать им товары в долг. Это другой вид смерти, но мы обычно видим, что конец у всего этого такой же.
Шарлотта не могла возразить. Ей хотелось бы ненавидеть его, возражать ему во всем или оправдывать сложившийся порядок, но в глубине души она знала, что он прав. Разрозненные кусочки памяти напоминали ей о людях, чьи имена нельзя было произносить, о людях, которых переставали замечать.
Пит коснулся руки Шарлотты и нежно погладил ее. Она почувствовала теплоту, исходящую от него.
– Я сожалею, Шарлотта. Я не имел права говорить так, как будто это ваша вина, как будто вы являетесь частью этого, осознавая и одобряя существующий порядок вещей.
– Хотя это ничего не меняет, не так ли? – уныло заметила она.
– Нет.
– Расскажите мне о смешных случаях. Мне хотелось бы услышать о них.
Питт отклонился назад, убирая свою руку. Шарлотта почувствовала некоторый холодок в этом движении. Она ожидала, что его прикосновения будут оскорбительны для нее, и ее удивило, что это не так.
Инспектор невесело улыбнулся.
– Вы встречали Уилли в полицейском участке?
Шарлотта тоже невольно улыбнулась. Она вспомнила это узкое лицо, смесь дружелюбного интереса и добродушного презрения к ее невежеству.
– Да‑да, я полагаю, он мог бы рассказать несколько забавных историй.
– Сотни! Некоторые из них даже правдивые. Я помню одну долгую, занимательную историю, которую он рассказал мне. О семье уличного торговца и мести монетчику…
– Кто такой монетчик?
– Тот, кто реализует фальшивые деньги. И Бэлла… я собирался сказать, что вам бы понравилась Бэлла, но она была проституткой…
– Все равно она могла бы мне понравиться, – ответила Шарлотта. Про себя она подумала, не слишком ли поспешно поддалась его влиянию, и добавила: – Может быть…
Питта это позабавило.
– Бэлла родом из Борнмута. Ее родители были уважаемыми, но чрезвычайно бедными людьми; ходили на службу, жили в доме среднего класса. Бэллу соблазнил – я полагаю, скорее силой, чем уговорами, – сын хозяина, и потом он же отверг ее. С тех пор она была мечена, как порченый товар. Естественно, никто никогда не считал, что этот парень обязан жениться на ней. Бэлла приехала в Лондон и обнаружила, что беременна. Она начала работать швеей, обшивала рубашки – пришивала воротнички и манжеты, делала шесть петель для пуговиц, прошивала четыре ряда сверху донизу. За каждую рубашку она получала два с половиной пенса. Вы шьете, Шарлотта? Вы знаете, сколько времени требуется, чтобы сделать рубашку? А домашние счета ведете? Знаете, что можно купить на два с половиной пенса?..
Она пыталась найти работу через работный дом, но ее отвергли, потому что у нее не было официального приглашения. В этот момент ей сделал предложение некий джентльмен, недостаточно старый и богатый, чтобы найти себе хорошую партию, но с большими личными амбициями. Денег, которые она от него получала, ей хватало, чтобы кормить ребенка и купить ему теплое одеяльце.
Новый мир открылся перед ней. Она писала своим родителям каждую неделю… она и сейчас делает это и посылает им деньги. Те считают, что Бэлла зарабатывает шитьем. А что хорошего, если они узнают правду? Они не знают, сколько зарабатывает швея в Лондоне.
Бэлла нашла хозяина публичного дома, который защищал ее, но затем каждый раз стал требовать с нее больше денег. В это время у нее уже были друзья… разные люди, не только клиенты. Она красивая девушка, практичная, но не жадная. Я редко видел, когда бы она не смеялась над чем‑нибудь.
– Как она сейчас? – поинтересовалась Шарлотта.
– Она имеет постоянного любовника – форджера, который подделывает письма, фальшивые сертификаты, рекомендательные письма и тому подобные документы. У него есть дядя, который содержит притон для детей. Он подговаривал своих маленьких воспитанников подшучивать над хозяином борделя каждый раз, когда тот выходил из дома. Они украли у него часы, печать, деньги… Но они разыгрывали и своего воспитателя – прикрепляли записки ему на спину и превращали его в шута горохового.
Что‑то заставило Шарлотту спросить:
– Если его ограбили, почему он не обратился в полицию? Особенно если он видел, кто это сделал?
– А он и обратился. Откуда же я все это, по‑вашему, знаю?
– Вы арестовали их? – Она была напугана и сильно разгневана.
В ответ Питт засмеялся, открыто встретив ее взгляд:
– К несчастью, как раз в этот момент у меня онемела нога, и я не мог бежать достаточно быстро, чтобы схватить кого‑нибудь из них. Сержанту Флэку что‑то попало в глаз, и он должен был остановиться, чтобы его прочистить. К тому времени, как он начал нормально видеть, беглецы уже испарились.
Шарлотта испытала большое облегчение.
– А Бэлла?
– Она теперь платит нормальную цену за квартиру и откладывает остаток заработка.
– И она продолжает работать как… как… проститутка?
– А что ж еще ей остается? Вернуться строчить рубашки по два с половиной пенса за штуку?
– Нет, конечно. Глупый вопрос. Эта история помогает понять, как мне повезло, что я родилась там, где родилась. Я всегда считала, что очень несправедливо, когда грехи отцов переносятся на детей в третьем и четвертом поколении. Но это не так, верно? Это просто факт жизни. Мы пожинаем то, что посеяли наши родители.
Шарлотта подняла глаза и увидела глаза Питта. Нежность его взгляда смутила ее, и она отвернулась.
– Так что об убийце? Вы думаете, он… не понимает, что творит?
– Я думаю, он даже не полностью осознает это. Вот, может быть, почему даже самые близкие к нему люди тоже этого не знают, – ответил он.
Черный галстук снова возник в памяти Шарлотты, принеся с собой холодный ужас. На некоторое время она забыла о нем, как забыла и про Питта как угрозу себе, и думала о нем, только как… нет, это было совсем нелепо!
Шарлотта встала, несколько напряженная:
– Благодарю вас за то, что пришли рассказать мне о лорде Эшворде. Это было чрезвычайно любезно с вашей стороны. По крайней мере, избавило меня от самых худших страхов.
Инспектор тоже встал, понимая, что разговор закончен, но на его лице читалось разочарование. Шарлотте было жаль его, он не заслуживал этого. Но она так боялась позволить ему остаться… Он обладал способностью читать Шарлотту как книгу, предугадывать ее мысли. Его сочувствие, его интеллект приведут ее к предательству самой себя и Доминика.
Он продолжал смотреть на нее, черт побери!.. Неужели она закончила разговор слишком поспешно, и он почувствовал ее страх? Может быть, слишком быстро после того, как было упомянуто, что убийца, возможно, не осознает собственных поступков? Возможно, Питт предположил, что она что‑то знает. Она должна исправить положение.
– Я очень сожалею, мистер Питт, я не хотела показаться резкой. Я даже не предложила вам угощение. – Шарлотта заставила себя встретить его взгляд и через силу улыбнулась. Наверное, она выглядела очень странно. – Могу я приказать принести что‑нибудь для вас?
– Нет, спасибо. – Инспектор пошел к двери, затем повернулся и нахмурился. – Шарлотта, чего или кого вы боитесь?
У нее пересохло в горле. Она глубоко вздохнула. Прошло какое‑то время, прежде чем она смогла спросить:
– Почему вы спрашиваете? Убийцу, конечно. Кого же еще.
– Да, – тихо проговорил он. – Возможно даже, что настоящего убийцу.
Комната заходила ходуном вокруг Шарлотты. Так чувствуешь себя при землетрясении. Это было нелепо. Она не должна падать в обморок. Доминик, вероятно, был слаб, дал волю своим желаниям, но тогда мы должны принять тот факт, что все джентльмены такие же, как он. Но Доминик определенно не имел ничего общего с убийцей, с проволокой, затянутой вокруг задыхающихся белокожих шей… На улице… Она должна быть сумасшедшей, слабой, предательницей, чтобы позволить таким подозрениям прийти ей в голову.
– Да, – согласилась Шарлотта. – И вы должны схватить его в любом случае, ради всех вокруг. – Она специально повысила голос, придав ему пафосный оттенок, как будто это касалось всех окружающих, а не ее лично.
Питт грустно улыбнулся уголками губ, сделал нечто вроде поклона, развернулся и вышел из комнаты. Шарлотта слышала, как Мэддок открыл и закрыл входную дверь.
У нее подогнулись колени, и она шлепнулась на диван. Слезы бежали по ее лицу.

Когда Доминик вернулся вечером домой, Шарлотта не могла смотреть ему в глаза. Во время обеда Сара также сидела молча. Эмили развлекалась где‑то с Джорджем Эшвордом и его друзьями. Бабушка произносила очередной монолог о падении нравов. Эдвард и Кэролайн поддерживали остатки прежнего разговора, который никто не слушал.
В конце концов Сара сказала, что у нее разболелась голова, и ушла к себе в спальню. Мама проводила бабушку наверх, чтобы почитать ей, а папа отправился в кабинет курить и писать письма. В гостиной остались лишь Доминик и Шарлотта. Наступила ситуация, которой Шарлотта опасалась, но которая также предоставляла возможность обсудить проблемы с глазу на глаз. Реальность, возможно, не так плоха, как ее рисуют страхи.
Она подождала несколько минут после того, как все ушли. Затем посмотрела на Доминика, беспокоясь, что, если она сейчас не заговорит, он тоже может уйти.
– Доминик…
Он повернулся и взглянул на нее.
Они остались наедине. Все его внимание сосредоточено на ней. Взгляд темных глаз, немного обеспокоенный, был обращен к ней. Он переворачивал ее сердце. Но все, о чем она могла думать, – это Лили Митчелл… и Сара, там, наверху, переживающая из‑за всяких пустяков, когда было нечто, о чем она даже не предполагала… Или предполагала? И Питт… Мысленно Шарлотта представила себе его лицо, светлые проникновенные глаза… Она встряхнулась. Мысль была абсурдной.
– Да? – отозвался Доминик.
Шарлотте всегда не хватало такта. Она не умела достигать цели окольным путем. Мама разбиралась в этом гораздо лучше.
– Тебе нравилась Лили? – спросила она.
Доминик поморщился от удивления:
– Служанка Лили? Лили Митчелл?
– Да.
– Нравилась ли она мне? – повторил он недоверчиво.
– Да, нравилась ли она тебе? Пожалуйста, ответь мне честно. Это важно.
Это было действительно важно, хотя Шарлотта не знала, какой ответ хотела бы получить. Мысль о том, что Доминик был неравнодушен к Лили, была слишком болезненной, а подозрение, что он просто использовал ее, – еще хуже. Это гнуснее, подлее и во многом гораздо оскорбительнее.
Лицо его побледнело.
– Да, она мне нравилась, достаточно сильно. Она была смешным маленьким созданием. Рассказывала о деревне, где она выросла… Почему ты спрашиваешь? Ты хочешь что‑то сделать для нее? Она была сиротой, ты знаешь? Думаю, незаконнорожденной. У нее не осталось семьи.
– Нет, я не собиралась ничего делать, – сказала Шарлотта довольно резко. Она не знала, что Лили была сиротой. Девушка жила в их доме все эти годы, и, несмотря на то, что Шарлотту интересовало буквально все вокруг, Лили для нее как бы не существовала. Был ли Доминик хуже нее? – Я хотела знать из‑за тебя.
– Из‑за меня?
Она ошибалась или цвет его лица действительно изменился?
– Да.
Теперь уже нет причины лгать, пытаться увильнуть. Доминик внимательно смотрел на нее. Почему ей так хотелось дотронуться до него теперь? Чтобы увериться в том, что это тот же человек, Доминик, которого она любила всю свою взрослую жизнь? Или она чувствовала что‑то вроде жалости?
– Я не понимаю тебя, – медленно сказал он.
Шарлотта открыто посмотрела ему в глаза, о чем не могла даже помыслить еще месяц назад. В первый раз она заглянула в них без сердцебиения и без учащения пульса. Она смотрела на человека, забыв о мужчине, красоте, возбуждении.
– Понимаешь, Милли принесла мне галстук, который она нашла в своей кровати, когда переворачивала матрас. Твой галстук.
Кажется, он никогда раньше не лгал. Краска прилила к его лицу, но он не отвернулся.
– Да, она мне нравилась. Она была такой… простой. Сара иногда бывает невыносимо капризной.
– Ты тоже бываешь, – жестко сказала Шарлотта, к своему собственному удивлению. Новая, недобрая мысль пришла ей в голову, и поскольку она была в ее голове, то тут же оказалась на языке: – Что бы ты чувствовал, если бы Сара завела интригу с Мэддоком?
На лице Доминика отразилось удивление.
– Не смеши меня.
– Что же в этом смешного? – холодно спросила Шарлотта. – Ты же валяешься в кровати со служанкой, не так ли? Лили даже не горничная. Простая служанка.
– Саре никогда не придет это в голову, она не публичная девка. Сказать такое даже в шутку – необычно и унизительно для тебя.
– Последнее, что я намеревалась делать, – это шутить! Почему тебя оскорбило, когда я сказала, даже гипотетически, такую вещь о Саре, и в то же время ты признаешь это в себе, нисколько не стыдясь?
Краска снова прилила к его лицу, и в первый раз он отвернулся от нее.
– Я не горжусь этим.
– Из‑за Сары? Или потому что Лили мертва? – Почему Шарлотта вдруг увидела его с такой ясностью? Это было больно, подобно солнечному лучу утром, высветившему все изъяны на коже.
– Ты не понимаешь, – сказал он раздраженным тоном. – Когда выйдешь замуж, то поймешь.
– Пойму что?
– Что… – Доминик встал. – Что мужчины… мужчины иногда ходят… – Он остановился, неспособный закончить фразу деликатно.
Она язвительно закончила за него:
– Что вы имеете один свод правил для себя и другой – для нас. – У нее щекотало в горле, как будто бы она хотела заплакать. – Вы требуете полной верности от нас, а сами чувствуете себя свободными любить кого вам нравится…
– Это не любовь, – взорвался Доминик. – Ради бога, Шарлотта…
– А что? Похоть?
– Ты не поймешь.
– Тогда объясни мне.
– Не будь наивной. Ты не мужчина. Если бы ты была замужем, то, возможно, поняла бы, что мужчины другие. Ты не можешь применять женские чувства, женские правила к мужчинам.
– Я могу применять правила верности и чести к кому угодно.
Теперь Доминик рассердился:
– Это не имеет ничего общего с верностью или честью! Я люблю Сару! Во всяком случае, помоги мне боже, любил до тех пор, пока она, – вдруг лицо его стало совершенно белым, – не начала думать, что я убийца. – Он смотрел на нее, и она видела беспомощность и боль в его глазах.
Шарлотта тоже встала и не задумываясь взяла его за руку. Доминик вцепился в нее:
– Шарлотта, она так думает! Она ясно сказала это!
– Она поверила Эмили, – прошептала Шарлотта. – Возможно, она знает и про Лили тоже.
– Но, ради бога, это не то же самое, что убить четырех беспомощных девушек и бросить их тела на улице!..
– Если она знает о Лили и предполагает что‑то обо мне, тогда ты оскорбил ее, причинил ей боль. Может, она просто хотела ответить тебе тем же.
– Но это же абсурд! Она не может быть так оскорблена… что…
Шарлотта смотрела на него с серьезным видом.
– Я была бы сильно оскорблена. Если бы я отдала тебе всю свою любовь, свое сердце и тело, и была бы верна тебе, не думала ни о ком другом, – я была бы оскорблена до глубины души. Если бы я узнала, что ты спишь с моей служанкой, и если бы я предполагала, что ты ухаживаешь за моей сестрой, я могла бы оскорбить тебя так глубоко, насколько это было бы в моих силах. Если бы ты предал меня так, убийство показалось бы тебе немногим хуже.
– Шарлотта! – Его голос, вначале хриплый, сорвался на высокие ноты. – Шарлотта, ты не можешь так думать! О, пожалуйста, боже! Я имею в виду, что я… никого никогда не оскорблял! – Он снова схватил ее руки и держал их так крепко, что чуть не сломал ей пальцы.
Она не пыталась освободиться от его хватки.
– За исключением Сары и, может быть, Лили? Она любила тебя, или служанки тоже дают волю своей прихоти, как мужчины?
– Шарлотта, ради бога, не будь такой злой! Помоги мне!
– Я не знаю как. – В ответ на его пожатие она тоже пожала ему руку. – Я не могу заставить Сару чувствовать по‑другому. Я не могу изменить то, что она сказала, или заставить тебя забыть то, что она говорила.
Доминик долго стоял неподвижно, очень близко к ней, глядя в ее глаза, на ее лицо.
– Нет, – сказал он наконец и смежил веки. – Ты не можешь сделать так, – он говорил очень мягко, – чтобы я был абсолютно уверен, что не совершал этого преступления. Этот гнусный полицейский сказал, будто такой человек, убийца, может не знать, что он творит. Это означает, что этим человеком могу быть я. Я мог совершить преступление – и не знать об этом. Я видел твоего отца на улице. Никто еще, кажется, не понял, что это означает, что я тоже там был. И я знал всех четырех девушек… и меня не было дома, когда каждая из них была убита…
На все на это она могла сказать лишь одно, что могло успокоить его и в то же время было правдой:
– Если бы Питт думал, что ты мог сделать это, он снова пришел бы сюда, чтобы допросить тебя. Он не исключил бы тебя из списка подозреваемых только потому, что ты джентльмен.
– Думаешь, у него есть какая‑нибудь идея? – нетерпеливо спросил Доминик. Было видно, насколько сильно он желал верить ей и как тяжело это для него.
– Я знаю, он тебе не нравится, но как тебе кажется, сколько времени ты мог бы вводить его в заблуждение?
Доминик скорчил гримасу:
– Я не думаю, что он мне не нравится. Я думаю, что побаиваюсь его.
– Потому что он умен?
– Да. – Он вздохнул. – Спасибо, Шарлотта. Да, я полагаю, Питт допросил нас достаточно тщательно. Может, если бы это был один из нас, он бы уже закрыл следствие. Ты так не думаешь?
Острый страх вернулся к ней снова. На этот раз она солгала, как если бы желала защитить ребенка:
– Думаю.
Доминик с шумом выдохнул и сел.
– Как Сара могла подумать, что я мог совершить такое? Та, которая знает меня… Ты сказала, она любит меня. Как можно любить кого‑то и так о нем думать?
– Потому что любить кого‑то не означает знать его, – произнесла Шарлотта слова, которые повторяла про себя снова и снова. Но значат ли они так же много для Доминика, как и для нее?
– Она действительно не любит меня, – медленно произнес он, – иначе бы она так не подумала обо мне.
– Ты сам о себе так подумал.
– Это иное. Я себя знаю, но я никогда не думал плохо о ней, ни при каких обстоятельствах.
– Выходит, ты знаешь ее не больше, чем она – тебя. – Шарлотта осознала свои мысли лишь сейчас, когда озвучила их.
– Что ты имеешь в виду?
– У нас у всех есть недостатки… у Сары тоже. Если ты ожидаешь от нее, что она будет совершенством, то ты так же чудовищно несправедлив по отношению к ней, как и она по отношению к тебе.
– Я не понимаю тебя, Шарлотта, – нахмурился он. – Иногда мне кажется, ты сама не понимаешь, что говоришь.
– Нет… – Ей было очень досадно. Она увидела, что он действительно не понял ее. – Я так и думала, что ты не поймешь. – Глубокие чувства обуревали ее. – Я пойду наверх, посмотрю, как там Сара.
– Сара? – удивился Доминик.
Она обернулась от двери:
– Да.
Он смотрел ей вслед, наморщив брови.
Внутри у нее все болело: от гортани до самого желудка. Ей хотелось обнять его, успокоить, прогнать страх, который, она знала, был в нем, но ее любовь к нему была совершенно другой; она уже не была таинственной, романтической, от которой бурлит кровь. Шарлотта чувствовала себя гораздо старше и сильнее его.
– Шарлотта…
Она знала, что хотел сказать Доминик. Он хотел сказать: «Помоги мне», но не знал, как это сделать.
Она улыбнулась.
– Я не собираюсь ничего ей говорить. И каждый мужчина из района Кейтер‑стрит, который умеет мыслить, должен бояться так же, как и ты.
Доминик выдохнул и попытался улыбнуться:
– Спасибо, Шарлотта. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Наверху она нашла Сару сидящей на кровати, ее взгляд был обращен на стену. Рядом на одеяле лежала обложкой вверх раскрытая книга.
– Как ты? – спросила Шарлотта.
– Что ты хочешь? – Сара холодно посмотрела на нее.
– Могу я принести тебе что‑нибудь? Горячий чай?
– Нет, спасибо. В чем дело? Доминик не хочет говорить с тобой? – В ее голосе слышалась горькая обида, на грани слез.
Шарлотта села на край кровати:
– Он говорил со мной немного.
– В самом деле? – Сара изобразила безразличие. – О чем?
– Об убийце.
– Как отвратительно. Это распаляет твои мечтания.
Шарлотта протянула руку и взяла ладонь Сары.
– Сара, ты не должна позволять ему думать, что подозреваешь его…
– Он жаловался, плакался тебе в плечо?
– По тебе сразу видно, о чем ты думаешь… – Сестра пыталась освободить свою руку, но Шарлотта держала ее крепко. – Даже если ты так думаешь, ты можешь проявить милосердие или сочувствие и не позволять ему знать об этом. Если он виноват, еще придет время, когда отрицать это станет невозможно. Если же он не виновен, и ты подозреваешь его зря, тогда ты понапрасну возвела барьер между вами, который будет очень трудно преодолеть впоследствии.
Слезы заполнили глаза Сары до краев.
– Я не подозревала его. – Слезы уже лились потоком. – Во всяком случае, по‑настоящему. Просто в какой‑то момент пришло в голову… Неужели трудно понять? Я не могла отогнать эту мысль. Он приходил домой так поздно. Он почти не замечал меня. Вы любите друг друга, Шарлотта? Скажи мне честно. Я хочу знать это.
– Нет, – покачала головой Шарлотта и улыбнулась. – Я любила его, и Эмили заметила это. Но он никогда даже не замечал меня.
Слезы струились по лицу Сары:
– О, Шарлотта, извини меня! Я не знала…
– Я не хотела, чтобы ты знала. – Шарлотта снова заставила себя улыбнуться. Ее собственные чувства вдруг стали абсолютно прозрачными. Ей было ужасно, до боли, жаль Сару, потому что сестра ранила Доминика и непоправимо навредила сама себе. И теперь она не понимала, как исправить создавшееся положение и возможно ли это вообще.
Сара тоскливо сквозь слезы смотрела на нее.
– Теперь все хорошо, – весело произнесла Шарлотта. – Я больше не люблю его. Он мне очень нравится, но и только.
Сара засмеялась и презрительно фыркнула:
– Из‑за твоего полицейского?
Шарлотта была шокирована:
– Боже, ни в коем случае!
Сара засмеялась еще громче.
Шарлотта слегка наклонилась к ней. Больше всего она хотела помочь Саре и защитить ее, вернуть все в прошлое время, когда все было хорошо.
– Сара, скажи Доминику, что ты больше не подозреваешь его, что это была мимолетная мысль о том, как это было бы ужасно. Даже лги, если необходимо. Но не позволяй ему отойти от тебя в своих мыслях.
– Он не придет ко мне.
– Тогда ты пойди к нему!
– Нет. – Сара покачала головой.
– Сара!
– Я не могу.
Больше Шарлотте нечего было сказать. Молча она потрепала волосы сестры, убрала прядь с ее глаз, затем встала и медленно пошла к двери. Она слишком устала, слишком была потрясена этим переворотом в ее жизни, чтобы что‑то чувствовать сегодня вечером. Завтра все страхи и сожаления вернутся.

Глава 11

Сара обдумала слова Шарлотты, но не могла заставить себя пойти к Доминику. Он был таким холодным в последнее время, таким неприступным… Она боялась очередного отказа. И если он действительно оскорблен…
Или там было нечто большее, чем оскорбленность? Не могло ли быть дело в ощущении вины, которое он испытывал в связи с чем‑то другим? Сара вспомнила мимолетные, самодовольные взгляды Лили и ее смешки. В то время она не придавала этому никакого значения, хотя уже знала женщин достаточно хорошо, чтобы перестать быть наивной. Ей казалось, все это закончилось, и ради своего спокойствия она научилась забывать о таких вещах. Теперь все это всплыло в памяти во всей своей гнусности. Может быть, смерть Лили напомнила ей об этом?
Но муж должен был спросить ее, хотя бы один раз. Сара сразу ответила бы ему так, чтобы он понял: она никогда не могла даже подумать, будто он убийца. Это был абсурдный мимолетный страх, причина которого улетучилась, едва она поняла это.
Но он не пришел к ней, и она не говорила с ним об этом.
Изменилось только отношение Сары к Шарлотте. Ее признание объясняло очень многое. Теперь она поняла, почему Шарлотта не была заинтересована в знакомствах с подходящими женихами, которых мама ей приводила. По‑новому она теперь вспоминала малозначительные странные случаи, слова, взгляды, поведение и необъяснимые слезы. Она не могла понять, как Шарлотте удавалось держать все это в тайне от нее… Из‑за ее, Сары, полной нечувствительности или из‑за того, что она была замужем за Домиником. Как она могла быть такой слепой? Сара принимала собственное счастье как должное и никогда не задумывалась о Шарлотте. Эмили увидела, что происходит, и в момент раздражения сказала об этом. Такое трудно простить.
По крайней мере, все это закончилось. Шарлотта полюбит снова. Может быть, она увлечена этим ужасным полицейским? Наверняка нет! Но если кто‑то и способен на такой социальный идиотизм, то это только Шарлотта…
Да‑а, время начинать беспокоиться, если все действительно так. Без сомнения, папа вычислит это достаточно быстро, хотя он, кажется, ничего не собирается делать относительно Эмили и этого модника Эшворда. Сара должна напомнить ему. Иначе Эмили не просто будет обижена, но и вся ее дальнейшая жизнь будет разрушена. В этот момент Сара считала, что она оказывает услугу Эмили за то, что та рассказала ей о Шарлотте. Но, возможно, судьба не навредит ей достаточно сильно и без вмешательства семьи.
Двумя днями позднее Сара навестила Марту Преббл по делам прихода. И тогда была упомянута миссис Этвуд – больная женщина, которую посетил папа в тот вечер, когда была убита Лили Митчелл.
– Бедняга, – сказала Марта с легким вздохом. – Вот уж действительно испытание.
Сара вспомнила, что говорил папа.
– Я слышала, она склонна к преувеличениям и путает реальные события с воображаемыми. Немного мечтательная, может быть?
Марта удивилась, ее брови поползли вверх.
– Я не знала этого. Когда я видела ее, она говорила безостановочно и все время о своих прошлых успехах; хотя, должна признаться, я не слушала ее достаточно внимательно, чтобы судить, правдивы ее истории или нет. Мне кажется, бедняжка просто одинока.
– Ее никто не посещает? – спросила Сара, чувствуя внезапный приступ угрызений совести наряду с нежеланием делать это самой.
– Почти никто. Как я сказала, это маленькая пытка – слушать ее.
– Кажется, она больна и привязана к дому?
Сара почувствовала себя обязанной проверить это. Она будет чувствовать себя виноватой, если эта женщина нуждается в чем‑то, а она не обратила на это внимания. Особенно если ее муж в прошлом действительно оказал какую‑то услугу папе.
– Ничуть, – твердо заявила Марта. – У нее лишь обычные небольшие возрастные проблемы.
– И она не прикована к постели? – Сара нахмурилась. Могла ли она неправильно понять папу? Она попыталась вспомнить точно, что он сказал, и не смогла.
– Нет, совсем нет. Но я уверена, что она будет очень благодарна, если вы нанесете ей визит. Просто так, поболтать.
– Она в чем‑то нуждается? Я имею в виду финансовые трудности. – Сара предпочла бы оказать ей практическую помощь, чем тратить свое время.
– Моя милая Сара! Какая вы щедрая! Так хорошо, что вы хотите помочь. Всегда думаете о нуждах других людей… Но она не бедная, уверяю вас. Может быть, душевно… Ей нужны друзья, – сказала она, немного поколебавшись, ее руки на плечах у Сары сжались, – и немного теплоты.
Ее голос неожиданно стал хриплым, как будто она была под воздействием сильного эмоционального стресса. Это смутило Сару на мгновение, затем она вспомнила ледяную праведность викария и попыталась поставить себя на место Марты. Странно, но недавняя холодность Доминика помогла ей. Сара освободилась от цепкой хватки Марты и дотронулась до нее в ответ.
– Конечно, – промолвила она тихо, – мы все поможем ей. Я нанесу ей визит после обеда. Я ничего не могу принести в этот раз, просто навещу ее, пока у меня есть возможность пользоваться экипажем. Но в другой раз я, возможно, приду с Шарлоттой или с мамой и принесу что‑нибудь, как подарок на память.
Марта смотрела на нее, не отрывая взгляда.
– Вы не думаете, что это хорошая идея? – спросила Сара, глядя на ее бледное лицо. – Думаете, я не должна идти, пока меня не представят?
Взгляд Марты прояснился.
– Конечно, – сказала она, отдышавшись. – Вы должны пойти. Да. Идите сегодня.
– Миссис Преббл, как вы себя чувствуете?
Сара теперь начала беспокоиться за Марту – та выглядела очень напряженной и несколько переутомленной. Сказала ли Сара что‑то, что огорчило ее? Или это было неожиданное воспоминание из ее эмоционально бессодержательной жизни?
Сара обняла Марту и крепко сжала объятия. Затем, почувствовав, что мышцы пожилой женщины напряглись, она наклонилась вперед и нежно поцеловала ее в щеку и после этого двинулась к двери.
– Я скажу ей, что вы просили за нее. Уверена, она это оценит. Вы сделали так много хорошего для стольких людей. Едва ли найдется дом в этом приходе, который не знает о вашей доброте.
И еще до того, как Марта придумала, что ответить, Сара извинилась и ушла.

Сара не знала точно, чего ожидать, но женщина, которая открыла ей дверь, так удивила ее, что она могла только стоять, не двигаясь, и смотреть на нее.
– Слушаю вас. – Женщина вопросительно подняла брови.
Сара проглотила комок в горле и опомнилась:
– Меня зовут Сара Кордэ. Я не имела удовольствия встречать вас раньше, но миссис Преббл говорила о вас так хорошо, что я решила, если вы не будете возражать, познакомиться с вами.
Лицо миссис Этвуд сразу же засветилось радостью. Это была дама приятной наружности; лет двадцать пять назад она наверняка считалась красавицей. Остатки красоты еще были видны в ее фигуре, в элегантной укладке волос, слегка поблекших, но еще не поредевших. Однако ничего вызывающего жалость в ней не было, и если она и была одинокой, то этого не было заметно.
– Пожалуйста, входите, – пригласила миссис Этвуд и повернулась к Саре так, чтобы та могла принять приглашение.
Маленькая гостиная была обставлена с необычной простотой, но у Сары сложилось впечатление, что это скорее дело вкуса, а не бедности. Она нашла, что эффект, производимый этой комнатой, удивительно приятный, более спокойный, чем тот, который обычно производят обставленные под потолок помещения, к которым она привыкла, – с дюжинами фотографий и картин, набитые чучелами птиц, орнаментами из сухих цветов и предметами мебели почти в каждом доступном месте. Здесь дышалось легче, атмосфера была не такой давящей.
– Спасибо. – Сара села в предложенное кресло. Она была очень рада, что не принесла с собой ни подарка, ни пищи. Это казалось излишним здесь, возможно, даже оскорбительным.
– Со стороны миссис Преббл было очень благородно сказать хорошие слова обо мне, – улыбнулась женщина. – Боюсь, я не знаю ее так хорошо, как хотела бы. Я нахожу церковные дела… – Она остановилась, очевидно, вспомнив, что Сара, вероятно, тоже принимала в них участие, и теперь не знала, что сказать.
Сара засмеялась.
– Утомительными, – закончила она за нее.
Лицо женщины расслабилось.
– Благодарю вас за вашу открытость. Да. Мне кажется, так и есть. Марта проделывает огромную работу, но она должна быть святой, чтобы выдержать все эти бесконечные пустые разговоры, слухи и сплетни. И, дорогая, это даже неинтересные сплетни!
– Разве сплетни кому‑нибудь интересны, за исключением тех, кто их распространяет?
– Ну почему же! Некоторые сплетни очень даже остроумны, и бывает, что их питает настоящий скандал. Я не слышала о настоящих скандалах уже несколько лет. Но ко мне нынче редко кто заходит. Я выросла в респектабельном доме… Какая ужасная эпитафия.
Любопытство Сары усилилось. Кто эта женщина? До сих пор она не казалась таким уж жалким и заблудшим созданием, как ее описывал папа. Наоборот, она была занимательной и вполне контролирующей себя особой.
– Не рано ли для эпитафии? – спросила Сара с усмешкой. – Вы еще не умерли.
– Могла бы и умереть с таким же успехом. Сижу здесь в комнате на Кейтер‑стрит, наблюдаю, как за окном проходит жизнь… И никто не приходит выслушать меня, даже если я могу сказать что‑то стоящее… Это ужасно, моя дорогая, – иметь мозги и не найти никого, на ком можно было бы их потренировать. Я могу предложить вам угощение… чай, может быть? У меня нет слуг, как вы уже заметили, но я могу достаточно легко приготовить чай сама, если позволите.
– Нет, пожалуйста, – Сара вытянула руку, чтобы остановить ее. – Я только что пила чай с миссис Преббл. – Это была ложь, но она не хотела прерывать беседу. – Если только вы не хотите чаю для себя. В этом случае позвольте мне приготовить его и принести вам.
– Деточка, вы так любезны. Очень хорошо. Так приятно, когда кто‑то обслуживает тебя. Вы все найдете на кухне. Если чего‑то нет на расстоянии вытянутой руки, пожалуйста, спросите меня.
Через пятнадцать минут Сара вернулась с большим подносом и чайным сервизом на двоих. Она сама разлила чай, и они вернулись к разговору.
– Сколько времени вы живете на Кейтер‑стрит? – спросила Сара.
Женщина рассмеялась.
– С тех пор, как умер мой муж и милый Эдвард нашел мне это место, – ответила она.
– Эдвард? Это ваш сын?
Элегантные брови женщины изогнулись от удивления.
– Нет! Это был мой любовник. Давно – наверное, лет двадцать пять тому назад. Мне тогда было сорок, а ему – немногим больше тридцати.
– Вы тогда не вышли за него замуж?
Она громко рассмеялась:
– Конечно, я не вышла за него. Он был женат на очень красивой женщине, как я слышала, и у них уже была дочь… Дорогая, в чем дело? Вы выглядите очень бледной. Съели что‑то плохое?
Сара была ошеломлена. Невыразимая мысль пришла ей в голову. Она всмотрелась в лицо женщины, пытаясь представить себе, как та выглядела двадцать пять лет назад. Была ли это причина папиного пребывания здесь? Не поэтому ли он сначала лгал, что был весь вечер в клубе, пока Доминик не возразил ему? Не поэтому ли он отказался называть Питту имя женщины и ее адрес?
Чем больше Сара искала возможность избежать логического заключения, тем более неотвратимо эта мысль вторгалась в ее мозг. Она слышала свой голос, задающий вопросы, как будто источник его находился вне ее.
– Полагаю, это был в некотором роде прощальный подарок, чтобы быть уверенным, что с вами все в порядке?
– Как это романтично. – Женщина улыбнулась. – Щедрое прощание, скрытые слезы и воспоминания, которые останутся навсегда… Подарок, завернутый в цветную бумагу и перевязанный разноцветными лентами… Он не умер, моя дорогая, и не эмигрировал. Он совершенно здоров, и мы остаемся относительно хорошими друзьями, насколько позволяют время и осторожность. Ничего такого романтического, как вы себе представляете. Просто старая любовная связь, которая переросла в дружбу, а затем в нечто большее, чем знакомство с приятными общими воспоминаниями.
– Тогда он должен жить где‑то поблизости? – Сара заставила себя продолжать, все еще надеясь, что что‑то может развеять ее страхи. С каждым новым фактом еще оставался шанс, что папа здесь ни при чем.
Женщина рассмеялась. Ее взгляд радостно сиял.
– Конечно, – согласилась она. – Возможно, с моей стороны будет неосторожностью рассказывать про него что‑либо еще. Вы можете его знать…
– Да, я полагаю, что это так, – механически ответила Сара.
Ее разговор продолжал быть вежливо‑светским, но в мыслях царил полный хаос. Разум пытался прорваться сквозь фрагменты различных воспоминаний о папе, о Доминике. Мама знала об этом? Всегда ли она знала и готова была смотреть на это сквозь пальцы? Или это было одним из качеств отца, которые она принимала как должную часть мужской натуры? Но ее отец… или муж… были не такие, как другие мужчины… Или такие же?!
Сара не принимала и не могла принять это. Сама она даже в мыслях не могла представить рядом с собой другого мужчину, помимо Доминика, и ее понятия о любви не позволяли ей думать, что она могла бы быть с кем‑то еще. Любовь включала в себя верность. Человек дает обещания – и выполняет их. Человек иногда может быть эгоистичным, безрассудным, раздражительным. Он может быть неаккуратным или расточительным. Но он не должен лгать ни словами, ни поступками.
Сара пробыла в гостях еще недолго, ведя беседу, хотя абсолютно не понимала, о чем говорила… Вежливая ерунда, шаблонные фразы, которые говорит каждый и не слушает никто. Затем она попрощалась и села в экипаж, чтобы вернуться домой.

Кэролайн сидела одна в своей спальне. Сара только что покинула ее комнату и закрыла за собой дверь.
Она оцепенела; ее мозг отказывался работать, зациклившись на одной мысли, прокручивая ее снова и снова, как будто это могло помочь ей как‑то держаться. У Эдварда была любовная связь с другой женщиной, и в течение двадцати пяти лет он поддерживал знакомство с ней, навещая ее даже сейчас. Была ли это любовь? Тлеющие угольки прошлого увлечения? Или некоторый вид долга, который невозможно выплатить до конца? Может быть, жалость?
Бедная Сара! Она пришла к матери, чтобы та дала совет и уверила дочь, что она не единственная, кого предали. Кэролайн ничего не могла сказать ей в утешение. Сара была смущена и шокирована, когда узнала, что Кэролайн совсем ничего об этом не знает. Она умудрилась, сама того не желая, нарушить тридцатилетний мир в доме за тридцать минут.
Кэролайн рассматривала себя в зеркале. Дело не в том, что она стала старше, – другая женщина была старше ее. Что такого Эдвард видел в ней, чего не было в Кэролайн? Красоту, теплоту, остроумие, изощренность? Или это была просто любовь, любовь без причины?
Почему он ушел от своей любовницы? Чтобы избежать скандала? Из‑за детей? Может быть, причиной стала такая земная вещь, как финансы? Она никогда об этом не узнает – что бы он ни сказал, ей будет неизвестно, правда ли это.
И тогда возникает другой вопрос. Должна ли Кэролайн сказать ему, что знает обо всем? Теперь в этом нет необходимости, но, с другой стороны, сможет ли она это скрывать? Возможно, ее чувства к нему изменятся. Годы совместной жизни принесли близкие, дружеские отношения и некоторое презрение к общепринятым нормам семейного уклада. Они не обращали внимания на мелкие промахи и слабости друг друга. Но всегда было доверие, знание того, что недостатки были незначительными.
Мысли Кэролайн обратились к той женщине. Какой она была? Любила ли она Эдварда, готова ли была отдать ему всю себя? Или он был обычным пристрастием, чем‑то между выигрышем и проигрышем, в какой‑то степени – вопросом престижности, в какой‑то – деньгами или надежностью, а в какой‑то – развлечением? Что эта женщина дала ему, чего не могла дать Кэролайн?
Она попыталась вернуться назад к своим чувствам в их первые годы. Сара, очевидно, была маленьким ребенком, Шарлотта – новорожденной. Об Эмили они еще не думали. Случилось ли это тогда? Была ли она слишком занята детьми? Игнорировала ли его? Наверняка нет. Она думала, что она может вспомнить многие часы, проведенные вместе, долгие вечера дома, походы в рестораны, на балы, даже на концерты. Или все это было позднее? Времена смещались, удалялись, путались.
Любил ли он эту, другую, женщину, или она была просто отдушиной, средством заполнить пустоту? Было ли все прошлое ложью?
Мысль о том, что Эдвард любил миссис Этвуд, была ужасной, глубоко оскорбительной, сотрясала мир, разрушала нечто нежное и доверительное. А если это было простое желание, было бы это лучше?
Кэролайн задрожала. Вдруг она почувствовала себя грязной, словно нечто нечистое вошло в нее, и она не могла избавиться от этого. Память об их близости стала оскорбительной, чем‑то, что она хотела бы забыть, потому что не могла изменить ситуацию.
Кэролайн встала, автоматически привела волосы в порядок и оправила платье. Она должна спуститься вниз и предстать перед семьей, как‑то скрыв страдание и беспорядок, которые царили внутри ее.

Бабушка видела, что с Сарой и Кэролайн происходит что‑то нехорошее. Сначала она предполагала, что они поссорились, и, естественно, хотела знать, в чем дело. На следующее утро Сара находилась в дальней комнате; бабушка вошла под предлогом необходимости узнать о подготовке к вечернему чаю и выяснить, кого из посетителей следует ожидать. Но в действительности она хотела выведать, в чем причина ссоры.
– Доброе утро, Сара, радость моя, – сказала она.
– Доброе утро, бабушка, – ответила та, не отрываясь от письма, которое писала.
– Ты выглядишь немного бледной. Ты не спала? – продолжила бабушка, присаживаясь на диван.
– Все хорошо, благодарю вас.
– Ты уверена? Ты кажешься мне немного взволнованной.
– Я совершенно в порядке. Не беспокойтесь насчет меня.
Бабушка немедленно зацепилась за это предложение.
– А я беспокоюсь, моя дорогая. Я не могу не беспокоиться, когда вижу, что ты и твоя мама выглядите усталыми и расстроенными. Если вы в чем‑то не сошлись, может быть, я сумею помочь вам разобраться в этом…
Если бы на месте Сары была Шарлотта, она бы грубовато ответила, что бабушка скорее подольет масла в огонь, чем разберется. Но Сара оставалась вежливой – по крайней мере, внешне.
– Нет никакой ссоры, бабушка. Мы очень близки. – Она улыбнулась с нескрываемой горечью. – Фактически мы друзья по несчастью.
– Несчастье? Какое несчастье? Что‑то случилось?
– Вы ни о чем не знали, это случилось двадцать пять лет назад.
– Что ты имеешь в виду? – требовательно спросила бабушка. – Что случилось двадцать пять лет назад?
Сара отмахнулась:
– Ничего такого, что касалось бы вас. Это все теперь уже закончилось.
– Если это до сих пор беспокоит тебя и твою маму, то не все еще закончено! – резко сказала бабушка. – Что случилось, Сара?
– Мужчины, – ответила Сара. – Жизнь. Возможно, такое случалось с вами однажды. – Она выдавила из себя еле заметную улыбку. – Я не удивлюсь. Я совсем не удивлюсь.
– О чем ты говоришь? Какие мужчины?
– Все они пустые, неверные и ханжи! – промолвила Сара с вызовом. – Они говорят одно, а поступают совершенно по‑другому. Они следуют одному своду правил, а от нас требуют, чтобы мы придерживались совсем другого.
– Некоторые мужчины, конечно, такие. Так было всегда. Но не все же. Встречаются честные и порядочные мужчины. Твой папа – один из них, и мне очень жаль, если твой муж не таков.
– Папа! – не сдержавшись, Сара плюнула. – Вы попросту слепы. Он хуже их всех. Доминик, может, и бросает взгляды куда не следует, но он никогда не заведет себе любовницу и не будет содержать ее двадцать пять лет!
Эти слова не сразу дошли до сознания бабушки. Это абсурд, ложь. Сара, должно быть, сошла с ума. Временное помешательство оттого, что она обнаружила недостойное поведение Доминика… Конечно, брак с таким красавцем, как этот, рано или поздно должен был привести к беде. Она знала это с самого начала. Попробовала бы она сказать такое Кэролайн! Но, разумеется, ей она этого не скажет…
– Ерунда! – рассердилась бабушка. – Сказать такое – глупое ребячество и полная нелепость. На первый раз я тебя прощаю, потому что ты заметно расстроена и у тебя произошло затмение рассудка, когда ты раскрыла о своем муже такое, о чем я тебя предупреждала в самом начале. И, конечно, я предупреждала и твою мать. Но если ты повторишь такую отвратительную клевету о своем отце за пределами этой комнаты или в присутствии других, я… – Она колебалась, не зная, чем таким ужасным может угрожать Саре.
– Что вы сделаете? – грубо спросила Сара. – Докажете, что это неправда? Вы не сможете! Когда у вас выдастся свободное время после обеда, я возьму вас с собой, чтобы вы с ней познакомились. Она старая, старше папы, но еще очень красивая. В то время она, наверное, была настоящей красавицей…
– Сара! Это недостойно. Я приказываю тебе: возьми себя в руки. Если ты не можешь, то пойди наверх, ляг и лежи до тех пор, пока не надоест. Возьми немного нюхательной соли и обмой лицо холодной водой.
– Холодной водой! Папа держит любовницу, а вы предлагаете мне умыть лицо холодной водой! – Голос Сары поднялся до невыносимого крика. – Предложите ли вы нюхательную соль маме? Это то, чем вы пользовались? Дедушка тоже где‑нибудь держал любовницу?
Старые неприятные воспоминания вернулись.
– Сара, ты стала истеричкой! – огрызнулась бабушка. – Выйди из комнаты. Ты ведешь себя, как служанка. Возьми себя в руки и веди себя достойно. Лучше всего тебе полежать до тех пор, пока ты не почувствуешь себя нормально. – Так как Сара не двигалась, гнев ее разгорался все сильнее. – Немедленно! – Она уже кричала. – Я пожалуюсь твоей матери, что ты вела себя недостойно. Я не желаю, чтобы ты выставляла себя напоказ, и я думаю, что ты тоже этого не хочешь. Что, если одна из служанок войдет сюда? Хочешь ли ты, чтобы твое поведение обсуждалось слугами? И, без сомнения, всей улицей?
С выражением глубокого злорадства на лице Сара покинула помещение.
Бабушка продолжала сидеть. Какое ужасное утро! Какое чувство должно было охватить Сару, чтобы она сделала такое шокирующее обвинение? Она, вероятно, совершенно утратила контроль над собой.
Эдвард, похоже, совершил какой‑то неблагоразумный поступок, но ничто не дает оснований обвинять его в бесчестности! Ожидать от мужчины, чтобы он вел себя порядочно, без проступков, в течение тридцати лет брака, – это слишком. Любая женщина знает это, принимает такие отклонения от нормы и стойко переносит их, иногда даже с достоинством.
Но содержать любовницу, устроить ей квартиру и снабжать ее регулярной финансовой помощью – абсолютно другое дело. Это непростительно. Как смела Сара предположить такое! Неважно, что она там узнала о Доминике, но чернить имя отца таким манером – этого извинить нельзя. Такое не может иметь под собой никакого основания.
А если может?..
Бабушка все еще рассматривала невозможность подобного поведения Эдварда, когда в комнату вошла Шарлотта, тоже мрачная и напряженная. Все же она своеобразная девушка, непрактичная и часто предающаяся странным настроениям. Возможно, она тоже разочарована в Доминике. Ее страстное увлечение им выглядит очень глупо. Она должна была уже вырасти из своей детской влюбленности.
– Что с тобой, Шарлотта? – спросила бабушка. – Я уверена, что ты не слушаешь глупую болтовню Сары.
Шарлотта резко повернулась к ней. Бабушка глубоко вздохнула:
– Она, естественно, сильно расстроилась, когда узнала, что Доминик ей изменяет, но она переживет это, если ты поможешь ей, вместо того чтобы болтаться вокруг с видом героини из трагедии. Возьми себя в руки и перестань быть эгоисткой.
– А мама? – с горечью спросила Шарлотта. – Она тоже возьмет себя в руки и переживет все это?
– Там нечего переживать! – вскрикнула бабушка. – Я удивляюсь, что ты такая глупая и такая доверчивая, если веришь Саре. Разве ты не видишь, что она расстроена?
– Конечно, она расстроена. Я тоже. Если же вы не расстроены этим, то я могу только предположить, что ваши моральные принципы отличны от моих.
Это уже слишком! Бабушка чувствовала, как возмущение растет в ней до такой степени, что она не может дышать. Дерзость Шарлотты была выше всяких границ, она не могла этого вытерпеть.
– Разумеется, мои стандарты отличны от твоих! – гневно произнесла она. – Я не влюблялась в мужа своей сестры!
– Я абсолютно уверена, что вы никогда никого не любили, – сказала Шарлотта ледяным тоном.
– Я никогда не теряла контроль над собой, – ответила бабушка со злостью, – если это то, что ты подразумеваешь под любовью. Я не считаю эмоциональный всплеск оправданием аморального поведения. И если бы ты была правильно воспитана, ты бы тоже так не считала.
Именно такого шанса ждала Шарлотта. Ее лицо залилось неистовством триумфа.
– Вы наступили на вами же поставленную мину, бабушка. Если во всем винить воспитание, то что же произошло с папой? Как это вы не объяснили ему, что человек не должен предавать свою жену и детей, имея постоянную любовницу на протяжении двадцати пяти лет?
Бабушка почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. Голова закружилась от ярости, страха… и от того, что ее выдержка близится к концу.
– Как ты смеешь повторять такую злобную, безответственную ложь?! Иди в свою комнату! Если бы это не было столь унизительным и пагубным для Эдварда, я бы потребовала, чтобы ты извинилась перед ним.
– Я уверена, это было бы унизительным для вас обоих. – Шарлотта цинично улыбнулась. – Вы поняли бы по выражению его лица, что он виноват, и тогда вы были бы обязаны взять свои слова обратно.
– Чепуха! – воскликнула бабушка. Она не желала, чтобы ее Эдварда критиковал этот наглый ребенок. Как посмела Сара распространить везде этот гнусный поклеп? Это непростительно. – Я могу сказать, что ваш отец мог позволить себе некоторые развлечения… джентльмены так иногда поступают… но ничего бесчестного или позорного, как вы предполагаете. Разговоры о предательстве смехотворны.
Губы Шарлотты скривились от омерзения:
– Я обожала Доминика, хотя ничего от этого не получила; я даже никогда не говорила об этом – и, тем не менее, я аморальна. Папа же содержит любовницу двадцать пять лет, покупает ей дом и поддерживает ее – и он всего лишь ведет себя, как многие другие джентльмены, и в этом нет ничего позорного… Вы ханжа! Я знаю, стандарты для мужчин и женщин разнятся, но даже вы не сможете натянуть этот стандарт на такой случай, как этот. Почему это непростительный грех для женщины – предать мужчину, а для мужчины… нечего поднимать бровки… это вполне объяснимое развлечение? Я уверена, что грех есть грех, кто бы его ни совершил. Но можно ли простить некоторые проступки, совершенные из‑за невежества или из‑за слабости? Разве это не оправдание для мужчины – слабость? Они всегда говорили, что это мы слабые, или они имели в виду физическую слабость? Предполагается, что мы должны быть морально сильнее?
– Не говори чепухи, Шарлотта!
Но ее ответ уже не жалил. Бабушка вспомнила лицо Кэролайн за завтраком. Если только она не сильно ошибалась, на нем были заметны следы слез, тщательно запудренные. Бабушкины глаза были еще достаточно хороши, чтобы разглядеть их сквозь слой пудры.
Кэролайн поверила этому. Возможно ли, чтобы Эдвард содержал другую женщину все эти годы? Кто же это?
Она посмотрела на лицо Шарлотты. Суровое, враждебное лицо.
Шарлотта заметила ее колебания, увидела сомнения. Презрение мелькнуло в ее взгляде.
Бабушка почувствовала, как холодок разочарования сочится тонкой струйкой в голове, заставляя ее с большой неохотой признать, что хотя бы небольшая доля правды во всей этой истории имеется. Она всегда любила Эдварда, видела в нем образ его отца, и он напоминал ей в некотором роде ее юность и все, что в ней было хорошего. Она видела в Эдварде суть того, что прекрасно и обожаемо в мужчине. Он взял от своего отца все лучшее, что было в нем, не взяв при этом худшего.
Теперь бабушка стояла перед фактом – она видела его таким, потому что смотрела на него издалека, с некоторой дистанции. Посмотри она на него поближе, как должна смотреть Кэролайн, она бы обнаружила в нем множество недостатков. Тогда бы это не было таким ударом для нее. Пострадала не только вера в сына, но также вера в себя. В эту минуту старые ценности были похоронены навсегда, и не было ничего иного, что можно поставить на их место. Она чувствовала себя старой и очень одинокой. Мир, к которому она принадлежала, умер, а его остатки в лице Эдварда предали ее.
Она невзлюбила Шарлотту за то, что та открыла ей правду.
– Ты сама не сильна морально, Шарлотта, – зло сказала она в ответ на вопрос. – Ты жесткая. Вот почему Доминик выбрал Сару, а не тебя. – Она искала что‑то еще, что могло бы обидеть сильнее. – Ни один мужчина никогда не полюбит тебя. Ты абсолютно неженственна. Даже этот ужасный полицейский влюблен в тебя потому, что он вульгарен и не знает, какими качествами должна обладать настоящая леди. Он воображает, что может подняться на более высокий уровень через тебя. И, конечно, даже если ты примешь его – а это может быть единственное предложение, которое ты получишь, – ты не сможешь поднять его до своего социального уровня. И останешься на том уровне, которого достойна!
Лицо Шарлотты стало белым.
– Вы злая безобразная старуха, – тихо произнесла она. – Я не удивлюсь, если узнаю, что дедушка тоже держал любовницу, чтобы отвлечься от вас. Возможно, она была немного добрее. Возможно, вот откуда папа научился этому. Его нельзя всерьез упрекать за это. Вот чему я научилась от вашего вульгарного, как вы выразились, полицейского: мы такие же, какими были наши родители, и они влияют не только на наше образование, наше финансовое положение, наш социальный статус, но также и на наши убеждения. Когда я гляжу на вас, то понимаю, что папа не так уж и виноват, как я думала.
С этими словами Шарлотта повернулась и вышла из комнаты. У бабушки перехватило горло, она не могла дышать и чувствовала себя так, будто в нее вонзили нож. Она позвала на помощь, инстинктивно надеясь вызвать жалость, но Шарлотта захлопнула за собой дверь.

Обед проходил в ужасной атмосфере. Все ели молча, и каждый, пообедав, по разным причинам стремился уйти из‑за стола как можно быстрее. Эмили сказала, что собирается пойти к портнихе, и мама будет сопровождать ее, чтобы та не ходила по улице одна. Бабушка злобно посмотрела на Шарлотту и сказала, что отправляется наверх, так как чувствует себя отвратительно. Сара выразила желание посетить Марту Преббл, симпатичную и добродетельную женщину. Дом викария, пожалуй, чересчур праведный, зато без плотских мыслей и грехов, что начинает привлекать ее все больше и больше.
– Сара, ты не должна ходить одна, – быстро сказала Шарлотта. – Хочешь, чтобы я пошла с тобой?
Ей совсем не хотелось идти, но с недавнего времени она чувствовала себя ближе к Саре, чем за все те годы с тех пор, как Доминик появился в их доме, когда она была почти ребенком. Она болезненно переживала за Сару, ощущая ее чувство потери, шок и разочарованность. Шарлотта сама чувствовала то же самое, потому что тоже любила Доминика. Но для нее ее привязанность была другой, и она удивлялась, что так быстро оправилась от этой любви. Она испугалась, что ее чувство не было таким сильным, как она себе воображала, – любовь, основанная не на знании человека, а на пустой фантазии. Для сестры это было иначе – потеря близости, общих воспоминаний, фактов…
Сара смотрела на нее.
– Нет, спасибо, – сказала она с самой милой улыбкой, которую смогла изобразить. – Я знаю, как ты не любишь викария, а он может оказаться дома. А если его не будет дома, я бы хотела поговорить с Мартой наедине.
– Я пойду и оставлю тебя у двери, если хочешь, – продолжала уговаривать Шарлотта.
– Не говори глупостей! Тогда ты должна будешь пойти домой одна. Я в полной безопасности. Вообще, думаю, этот сумасшедший уже покинул наши места. Ведь давно ничего не происходило. Вероятно, он пришел из трущоб и теперь ушел обратно.
– Инспектор Питт так не думает. – Шарлотта привстала.
– Ты носишься с ним так же, как он с тобой. – Эмили вздернула брови. – Он не безупречен, ты знаешь.
– Я пойду прямо к викарию, затем от двери к двери до церковного прихода, – твердо заявила Сара. – И Марта будет сопровождать меня. Это абсолютно безопасно! Не тревожьтесь. Итак, до вечера. Пока!
Остальные тоже ушли, и Шарлотта осталась одна. Особых дел у нее не было. Она искала себе занятие, чтобы освободить голову от мыслей о папе и Доминике, о той боли, какую принесло разочарование в них. Но прежде всего нужно было освободиться от страха перед этим убийцей, потому что, несмотря на слова Сары и Эмили, Шарлотта ни на секунду не сомневалась в том, что он пришел не из каких‑то там трущоб – он был местным, с Кейтер‑стрит или ее ближайших окрестностей. Она чувствовала это сердцем.
Было без двадцати три. Шарлотта писала письма дальним родственникам, которым давно должна была ответить, но каждый раз откладывала из‑за домашних дел. В этот момент вошел Мэддок и сообщил, что у дверей ждет инспектор Питт и хочет ее видеть.
Беспричинная радость охватила Шарлотту, словно он мог освободить ее от разбитых иллюзий. Но в то же время она боялась его. Все домочадцы уже знали о поведении папы, хотя это никогда не обсуждалось в общем разговоре – только один на один. Казалось, сам дом об этом знал, и Питту было достаточно просто зайти внутрь, чтобы тоже узнать их. Однако если папа был способен на такой обман длительностью в двадцать пять лет, что еще он мог скрывать от них? Эта другая жизнь, о которой они ничего не знали, могла таить в себе любое преступление. Возможно, даже он сам о том не ведал. Эта дьявольская мысль часами ворочалась в подсознании Шарлотты. Сейчас она вышла наружу. Может ли человек вести себя подобным образом? Мог ли он иметь еще других любовниц? Может быть, он пытался ухаживать за другими девушками? А затем, чтобы никто об этом не узнал, он убивал их? Наверняка нет! Папа?.. О чем она думает! Шарлотта знает папу всю свою жизнь. Он держал ее на коленях, играл с ней, когда она была ребенком. Она вспоминала дни рождения, рождественские праздники, игрушки, которые он дарил ей.
Но все это время он был близок с той, другой, женщиной, живущей меньше чем в полумиле отсюда. И бедная мама ничего не знала об этом…
– Мисс Шарлотта? – вернул ее к действительности Мэддок.
– О да, Мэддок, попроси его войти сюда.
– Желаете, чтобы я принес какие‑нибудь угощения, мисс?
– Не надо. – Она сказала это немного резко. – Я сомневаюсь, что он пробудет здесь более получаса. Самое большее.
– Да, мэм.
Мэддок удалился, а чуть позже в комнату вошел Питт. Он был, как всегда, неряшлив и блистал своей широкой улыбкой.
– Добрый день, Шарлотта, – сказал он приветливо.
Девушка нахмурилась, чтобы показать, что ее задела его фамильярность, но, кажется, на него это не подействовало.
– Добрый день, мистер Питт. Можем ли мы еще чем‑то помочь в вашем расследовании? Есть ли какие‑то успехи?
– О да, мы исключили уже многих, которые имели возможность совершить эти преступления. – Он продолжал улыбаться. Могло ли что‑то преодолеть его толстокожесть?
– Я рада слышать это. Скажите мне, сколько народу вы собираетесь просеять через сито расследования?
Питт приподнял брови.
– Вы чем‑то расстроены. – Это было утверждение, хотя и с вопросительной ноткой.
– Некоторые вещи расстраивают меня, но ни одна из них вас не касается, – холодно ответила она. – Они не имеют отношения к убийствам.
– Если они расстраивают вас, тогда это касается меня.
Шарлотта обернулась и увидела, что он снова смотрит на нее с выражением нежности во взгляде – и еще чем‑то большим, чем просто нежность. Она никогда прежде не видела такого взгляда у мужчин. Это очень сильно взволновало ее. Шарлотта почувствовала, как кровь приливает к лицу и как непривычная теплота охватывает всю ее изнутри. Она быстро отвернулась, смутившись, и сказала:
– Очень мило с вашей стороны, но это семейные дела, и со временем они будут решены.
– Вы все еще беспокоитесь об Эмили и Джордже Эшворде?
Шарлотта полностью забыла о них, но это казалось очевидным выходом из положения, тем более что Питт сам предложил его.
– Да, – солгала она. – Я беспокоюсь, что он навредит ей. У них разный социальный уровень. Он сначала устанет от Эмили, затем она обнаружит, что ее репутация разрушена и у нее ничего не осталось, кроме глубоко оскорбленных чувств.
– Вы верите, что он никогда не будет рассматривать женитьбу на ней по причине своего более высокого социального статуса? – спросил инспектор.
Этот вопрос показался Шарлотте глупым. Она даже была немного раздосадована за то, что он спросил.
– Конечно же, не будет! – сказала она резко. – Мужчины его круга женятся либо из‑за положения в обществе, либо из‑за денег. Эмили не обладает ни тем, ни другим.
– Вам это нравится?
Шарлотта развернулась к Питту.
– Разумеется, нет! Я это презираю, но так уж устроена жизнь.
Затем она увидела улыбку на его лице и что‑то еще. Могла ли это быть зарождающаяся надежда? Шарлотта почувствовала, что все ее тело горит. Это было нелепо. Она глубоко вздохнула и попыталась контролировать себя.
Питт продолжал смотреть на нее, но в выражении его лица стала заметна самоирония. Он очень мягко помог ей справиться со смущением.
– Мне кажется, вы излишне беспокоитесь об Эмили. Она практичнее, чем вы думаете. Эшворд считает, что сам решает, что ему делать, но, я думаю, именно Эмили будет решать, женится он на ней или нет. Жена, подобная Эмили, может принести большую пользу человеку в положении лорда Эшворда. Хотя бы потому, что она умнее, чем он, и достаточно мудра, чтобы успешно скрывать это. Так что он, хотя и подозревая подобное, никогда не сможет быть уверен в этом и не сможет ощущать себя выше. Она будет права, но всегда сможет убедить его, что это была его идея.
– Вы представляете ее уж очень… хитрой.
– Она хитрая. – Питт засмеялся. – Она во всем противоположна вам. Там, где вы идете напролом, Эмили обходит препятствие с тыла и неожиданно нападает.
– А меня вы сейчас описываете глупой!
Его улыбка стала еще шире и превратилась в смех.
– Совсем нет. Вы не можете заполучить Эшворда, но у вас достаточно здравого смысла не хотеть этого.
Шарлотта расслабилась.
– Само собой, я не хочу. Зачем вы пришли, мистер Питт? Наверняка не для того, чтобы болтать об Эмили и Эшворде? Вы действительно не приблизились к убийце?
– Я не уверен, – честно сказал инспектор. – Дважды я думал, что мы очень близко к нему, но затем оказывалось, что я не прав. Если бы мы просто знали, зачем он делает это, почему выбрал именно этих девушек… Почему не любую из сотен других? Неужели это не более чем случайность?
– Но, – пробормотала Шарлотта, – если это только случайность… Как вы найдете его? Это может быть кто угодно!
– Я знаю. – Питт не подавал ей ложной надежды, не успокаивал, и за это Шарлотта уважала его и в то же время была разочарована. Она хотела, чтобы ее успокаивали, но также хотела и честности. Но как получить то и другое одновременно?
– Нет связующего звена, нет человека, которого мы все знали бы и который мог бы…
– Мы еще ищем. Вот почему я пришел сегодня. Я хотел бы поговорить с Дорой, если можно, а также с миссис Данфи. Я слышал, Дора была дружна со служанкой Хилтонов, гораздо более дружна, чем она нам рассказала. Возможно, девушка умолчала об этом из страха. Многие люди скрывают информацию, потому что понимают: убийство – это скандал, и знать что‑то об убийстве значит вляпаться в скандальную историю. Виновен, потому что знаешь. – Уголки его губ опустились.
– А миссис Данфи? Она что‑то недоговаривает – что, ненавидит скандалы?
– Я уверен в этом. Никто из хороших слуг не любит скандалов, даже больше, чем их хозяева. Но в действительности миссис Данфи нужна мне для подкрепления. В ее присутствии Дора не сможет увиливать. Она может солгать мне, но если Дора такая же, как и другие служанки, то она не посмеет лгать кухарке.
Шарлотта засмеялась. Это была совершенная правда.
Затем другая мысль пришла ей в голову. Было ли это все, о чем он хотел спросить? И даже если так, то выдадут ли ему Дора или миссис Данфи, пусть и случайно, все те душевные тайны, которыми наполнен дом в данный момент? Было ошибкой полагать, что слуги не знают о ссорах и слезах на верхних этажах. У них есть глаза и уши, а также любопытство. Слухи будут секретными и никогда не выйдут из дома, преданность и верность семье очень сильны, но они все равно будут знать.
– Вы хотите, чтобы я позвала ее сюда? – спросила Шарлотта, надеясь, что сможет контролировать ситуацию, если вдруг произойдет случайная обмолвка. – Мне она тоже не будет лгать.
Питт посмотрел на нее, его глаза слегка сузились:
– Пожалуйста, не затрудняйте себя. Кроме того, я думаю, она может быть сдержанной при вас. Я не хочу расспрашивать ее и в присутствии миссис Данфи. Просто надо вначале выяснить кое‑что у миссис Данфи, а затем, пользуясь этой информацией, надавить на Дору. Если она делала что‑то, что вы не одобряете, она не скажет этого при вас, но она может сказать мне наедине.
Шарлотта хотела возразить, найти какую‑нибудь причину, чтобы присутствовать при разговоре, но не смогла найти ничего, что звучало бы убедительно. Тем не менее, она не должна допустить, чтобы Питт узнал о папе и той женщине. Она считала, что инспектор, также как и она, почувствует, что это было предательство, моральное бесчестие, которое если и можно простить, то забыть – никогда. Уважение ушло, доверия больше нет.
Это было глупо. Питт – мужчина, и, без сомнения, он будет думать, как думал бы любой другой его собрат, что такие вещи вполне обычны и приемлемы для мужчин, но недопустимы для женщин.
– Как ваш сержант? – спросила Шарлотта, делая очередную попытку задержать его, пока не придумает причину, чтобы не позволить ему допрашивать Дору наедине.
– Ему лучше, спасибо. – Возможно, Питт и был удивлен вопросом, но не показал этого.
– У вас теперь другой сержант? – продолжила она.
– Да. – Питт засмеялся. – Он бы вам понравился. У него веселый характер. Вроде Уилли.
– Да? – Проявленный ею интерес был вполне искренним, и это давало еще несколько минут отсрочки. – Не могу представить Уилли в роли полицейского.
– Вначале с Диконом было нелегко – нужда заставила его начать работать в очень раннем возрасте, и, естественно, он понял, что найти нечестную работу в этом мире гораздо легче. Дикон приобрел обширные знания о преступном мире, но затем, чудом избегнув наказания, решил, что выгоднее использовать свои знания, находясь на стороне закона, чем выступая против него. – Инспектор широко улыбался. – Он серьезно влюбился в девушку, которая была выше его по социальному положению. И обещал ей стать уважаемым гражданином, если она выйдет за него замуж. До сего момента он держит свое обещание.
– А почему он должен был пойти на работу таким молодым? – Шарлотту заинтересовала эта история, а также возможность подержать Питта подальше от кухни. Образ Уилли ясно рисовался в ее памяти, таким же она представляла и Дикона.
– Его отец был убит при повешении в сорок седьмом или сорок восьмом, и его мать осталась одна с пятью детьми, из которых Дикон был младшим, а остальные четыре были девочки.
– Это ужасно! Однако она смогла выжить… Как безответственно со стороны ее мужа было совершать преступление, за которое он был повешен! – Шарлотта могла думать только о бедной женщине, которая должна кормить пятерых детей.
– Он не был повешен, – поправил ее Питт. – Он был убит при повешении. В те времена повешение исполнялось публично и рассматривалось как увеселительное мероприятие.
Она ему не верила.
– Повешение? Не смешите меня. Каким должен быть человек, чтобы смотреть, как жалкое создание приводят на виселицу и вешают? – Шарлотта с трудом дышала и раздувала ноздри от возмущения.
– Много людей приходило, – серьезно ответил Питт. – Это было красочное зрелище. Сотни людей были зрителями, а другие в это время занимались делом – шарили по карманам, делали ставки, продавали пончики и устриц, а зимой – жареные каштаны. И, конечно, дрались, чтобы разогреться. Бедные собирались на площади, а джентльмены арендовали комнаты в прилежащих домах с окнами, выходящими на виселицу…
– Это грязно, непотребно! – с яростью выпалила Шарлотта. – Это гадко!
– Комнаты сдавались за большие деньги, – спокойно продолжал Питт, как будто бы она ничего не говорила. – К несчастью, возбуждение при виде казни часто накрывало толпу, и начинались драки. Отец Дикона был забит до смерти в одной из таких драк.
Инспектор мрачно посмеивался над тем, как она ужасалась его словам.
– Сейчас нет публичных повешений. Теперь позвольте мне поговорить с Дорой. Я не знаю, открою ли я то, чего вы так боитесь, но я попытаюсь.
У Шарлотты снова встал комок в горле.
– Я не знаю, что вы имеете в виду. Спрашивайте Дору обо всем, о чем пожелаете. Я ничего не боюсь, за исключением самого убийцы; мы все боимся его.
– Но вы боитесь, что он – кто‑то из тех, кого вы знаете, не так ли, Шарлотта?
– Неужели он один из тех, кого мы все знаем? – Она требовала ответа от него. Больше не было смысла лгать. – По крайней мере, я не боюсь, что это я – в какой‑то черной, ужасной, другой ипостаси себя, о которой ничего не знаю. Но любой мужчина, который имеет хоть каплю воображения, должен бояться этого, хотя бы однажды, в темные ночные часы.
– И вы задумывались об этом за них, – мягко закончил Питт. – Ваш отец, Доминик, Джордж Эшворд, Мэддок, вероятно, викарий и также пономарь. За кого из них вы боитесь сейчас, Шарлотта?
Девушка открыла рот, чтобы возразить, но тут же поняла, что не стоит этого делать. Она может выдать себя.
Питт слегка дотронулся до ее руки и вышел в гостиную, а затем на кухню – искать Дору.

Глава 12

Так как Питт не собирался расспрашивать Дору в присутствии Шарлотты, девушка вернулась к своим письмам. Она не знала, намеревается ли он поговорить с ней снова перед уходом, расскажет ли ей, что поведала ему Дора и представляет ли это какую‑то ценность для расследования. В течение первых пятнадцати минут Шарлотта могла думать только о том, что может быть сказано сейчас на кухне. Будет ли Питт расспрашивать о чем‑то еще, кроме как о служанке Хилтонов? Не наткнется ли он – возможно, случайно – на информацию о папе и той женщине с Кейтер‑стрит?
Когда Шарлотта наконец устроилась за столом и начала писать, она заметила, что письма получались какие‑то бессвязные, отрывочные, полные повторений и не относящихся к делу деталей. Но, тем не менее, это занятие отвлекало ее от мыслей о том, что происходило на кухне.
К четырем часам на улице стемнело. Туман поднимался с реки и зависал вокруг газовых фонарей.
Через несколько минут вернулись мама и Эмили, замерзшие и недовольные платьем. Они немедленно потребовали чаю и спросили, не пришла ли уже Сара.
– Нет, – ответила Шарлотта, слегка поморщившись. – Здесь был инспектор Питт. Я не уверена, ушел ли он уже.
Мама посмотрела встревоженно.
– Зачем он был здесь? – спросила она с волнением в голосе.
Не пытается ли она скрыть тот же страх, который пыталась скрыть Шарлотта? Не боится ли, что каким‑то способом Питт узнает о папе и той женщине?
– Что‑то касаемо того, что Дора знала о служанке Хилтонов и не сказала об этом раньше, – ответила Шарлотта.
– Почему Дора должна лгать? – поинтересовалась Эмили, ставя чашку с чаем, еще не тронутую, назад на стол: слишком горячо. – Думаю, ничего незаконного в этом нет, даже если она и солгала.
– Страх, я полагаю, – сказала Шарлотта. – Скандал и все такое. Не хотела быть замешана в делах с полицией. Легче просто все отрицать.
– Возможно, Дора не знала ее, и Питт просто ошибся, – предположила Эмили. – В любом случае это вряд ли относится к делу… Знаете, на улице уже темно. Наверняка Сара не может столько часов таскаться за Мартой Преббл, выполняя приходские работы.
Кэролайн встала и подошла к окну. Там ничего не было видно, кроме густого тумана и темноты.
– Если все в порядке, я очень строго поговорю с ней, когда она вернется. Если только никто не заболел, то нет никакой причины оставаться вне дома так поздно, особенно в такую ужасную погоду. Нужно послать за ней Мэддока. Она не может идти одна в таком тумане.
– Викарий будет сопровождать ее, – заметила Эмили спокойно. – Мне совершенно нет дела до викария, так же как и Шарлотте, – она посмотрела на сестру, – но есть же у него какие‑то манеры или воспитание, чтобы не позволить Саре идти домой одной после наступления темноты.
– Конечно. – Кэролайн отошла от окна и села, делая определенное усилие, чтобы взять себя в руки. – Я вела себя глупо. Не знаю, почему я должна бояться. Мы знаем, где она находится, и, без сомнения, все будет хорошо. Ни смерть, ни рождение не выбирают удобной погоды или времени дня. Так же и болезнь. Я слышала, миссис Петридж, пожилая женщина, очень тяжело больна. Может быть, Сара сидит с ней?
– Да, возможно, – быстро согласилась Шарлотта. Она пыталась придумать другую тему для разговора, достаточно интересную, чтобы привлечь их внимание. – Вы думаете, сэр Нигель женится на мисс Деккер? Она очень старается для этого.
– Вероятно, – сухо сказала Эмили. – Он очень глуп.
Они поддерживали этот разговор приблизительно около часа, перемежая его мелкими делами, пока не вернулся Эдвард – почти сразу же после пяти.
– Где Сара? – спросил он немедленно.
– С викарием и миссис Преббл, – ответила Кэролайн, инстинктивно взглянув в окно.
– В это время? – Брови Эдварда поползли вверх. – Была какая‑нибудь срочность? В такую темень они вряд ли будут делать что‑то для прихода. Вы хоть знаете, какая сейчас погода?
– Конечно, я знаю, – резко ответила Кэролайн. – Я была на улице; кроме того, у меня есть глаза, чтобы посмотреть в окно.
– Да, моя радость. Прости, – нежно произнес Эдвард. – Это был глупый вопрос. Я немного тревожусь о Саре. Она уделяет слишком много времени этой работе. Я полностью поддерживаю благотворительность, но это дело требует слишком многого от нее в данный момент. Она изнашивает себя. А при такой погоде можно еще и простудиться.
Эдвард ничего не сказал об убийце, только о сыром тумане, и Шарлотта вдруг почувствовала прилив нежности к нему за это. Может быть, та, другая, женщина была его временным увлечением, с которым он не смог так просто развязаться? Шарлотта встала и быстро поцеловала его в щеку. Он был слишком удивлен, чтобы ответить. Девушка повернулась к двери и поймала его взгляд. Смогла ли она разглядеть там благодарность?
Шарлотта собралась пойти на кухню узнать, что Дора сказала Питту.
– Я собираюсь проверить, как идет подготовка к обеду, – объявила она. – Не думаю, что Дора расстроена, но нужно выяснить.
– Почему Дора должна быть расстроена? – услышала она вопрос Эдварда, уже закрыв за собой дверь.
Оказалось, расспрос Доры выявил очень мало и касался в основном ее дружбы со служанкой Хилтонов. Узнав это, Шарлотта вернулась в общую комнату полностью удовлетворенной.
Было без двадцати шесть, когда дверь в гостиную открылась и на пороге появился Питт с абсолютно серым лицом. Мэддока нигде не было видно.
Эдвард, увидев, кто это, привстал и собирался было потребовать объяснений по поводу того, что Питт вошел необъявленным, но тут он увидел лицо инспектора. Оно всегда было зеркалом его чувств; сейчас оно выражало шок и горе. Никогда раньше они не видели инспектора в таком виде. Его взгляд метался от Шарлотты к Эдварду.
– Ради бога, что произошло? – Эдвард встал. – Вы больны?
Питт пытался пройти вперед. Выглядел он ужасно и, казалось, не видел их.
Шарлотта почувствовала леденящий ужас внутри.
– Сара, – сказала она тихо. – Это Сара?
Питт кивнул и закрыл глаза.
– Мне очень жаль.
Эдвард, казалось, не понял.
– Что Сара? Что с ней? С ней случилось несчастье? – Его пошатывало.
Шарлотта встала, подошла к отцу, вложила свои руки в его, крепко сжала и посмотрела на Питта. Ее сердце билось где‑то в горле, пальцы онемели, дрожь распространялась по рукам. Она знала ответ до того, как спросила.
– Убийца?
Шарлотта не хотела спрашивать, надругались ли над Сарой. Это было выше ее сил.
– Да. – Лицо инспектора почернело от страдания и вины.
– Этого не может быть! – растерянно крутя головой, не понимая, не в силах поверить воскликнул Эдвард. – Почему Сара? Почему кто‑то хотел обидеть Сару? – Его голос дрожал, и он с трудом продолжил: – Она была такой… – Он остановился, слезы текли по его лицу.
Позади них Эмили подвинулась, чтобы сесть рядом с матерью; вцепилась в нее, прижавшись к ней лицом. Кэролайн рыдала громко и мучительно, сотрясаясь от горя.
– Я не знаю, – ответил Питт. – Боже, я не знаю.
– Нужно ли что‑то делать? – спросила Шарлотта охрипшим голосом. Мурашки уже доползли до локтя, а лицо Питта словно плавало в воздухе где‑то вдалеке.
– Нет, – покачал головой инспектор.
– Где Мэддок?
– Боюсь, что он… ему нехорошо. Он воспринял это очень тяжело. Я послал его принести бренди и нюхательную соль, в случае если… – Питт осекся, не зная, что еще сказать.
Шарлотта ухватилась за отца еще крепче:
– Папа, тебе лучше сесть. Тут нечего делать. Дела будут завтра, а сейчас все кончено.
Эдвард послушно опустился в свое кресло, и его ноги, казалось, автоматически подогнулись под ним.
Чуть позднее вошел Мэддок с подносом, на котором стоял графин с бренди и стаканы. Он смотрел в пол, ничего не говоря. Эмили и Кэролайн не видели его. Мэддок неуклюже поставил поднос на стол и уже уходил, когда Шарлотта заговорила:
– Мэддок, отмени обед и попроси миссис Данфи приготовить что‑нибудь холодное к восьми часам. Сделай это, пожалуйста.
Он удивленно посмотрел на нее. Шарлотта догадывалась, что он считал ее невероятно бессердечной, словно все происходящее ее не касалось. Она не могла объяснить ему, насколько скверно ей было сейчас; она могла лишь заставить себя думать о чем‑то другом. Делать что‑то для других, переживающих горе, было более приемлемо, чем переживать самой. Шарлотта повернулась к Питту и снова увидела в нем нежность, которая так смущала ее раньше; но сейчас в его взгляде была еще и особая теплота. Шарлотта знала: он понимал, что она делает и почему. Она быстро отвернулась, слезы душили ее. Было тяжело мириться с этим.
– Спасибо, инспектор Питт. – Шарлотта пыталась сдержать дрожь в голосе и четко произносить слова. – Может быть, вы можете отложить все вопросы до завтра? Мы мало что можем сказать сегодня – кроме того, что Сара ушла из дома сразу же после полудня навестить миссис Преббл и, мы предполагаем, чтобы помочь ей по делам в приходе. Если вы спросите миссис Преббл, она, без сомнения, скажет вам… в какое время… – Шарлотта вдруг обнаружила, что не способна закончить. Облик Сары возник в ее голове. Усилием воли она заставила изображение исчезнуть. Шарлотта хотела, чтобы Питт ушел до того, как она потеряет контроль над ситуацией. – Завтра мы будем в силах ответить на любые ваши вопросы.
– Конечно, – быстро согласился инспектор. – Тогда сегодня я поговорю с викарием и миссис Преббл. – Питт снова повернулся к Эдварду; казалось, что он не может смотреть в сторону Кэролайн. – Я… я очень сожалею. – Он заикался.
Эдвард поднялся.
– Да‑да, – кивнул он. – Я уверен, вы сделали все, что могли. Разумные люди всегда проигрывают, когда встречаются с неразумными. Благодарю вас за то, что вы лично пришли известить нас. Доброй ночи, инспектор.
Наступило молчание. После того как Питт ушел, говорить стало не о чем. Ни у кого не было вопросов, за исключением одного, на который не было ответа: почему Сара?
Долгое время никто не двигался, а затем Эдвард пошел на кухню, чтобы официально объявить слугам о том, что произошло. Эмили увела Кэролайн наверх. Ужин подавался холодным в задней комнате. Все, за исключением Кэролайн, с трудом что‑то поели. В девять часов Эдвард отправил Эмили и Шарлотту наверх спать, а сам остался в одиночестве дожидаться Доминика.
Шарлотта была рада уйти. Ее самоконтроль улетучивался по мере того, как надвигался вечер. Она вдруг почувствовала себя очень усталой, и усилия, чтобы остановить слезы, давались ей все труднее.
В своей комнате она разделась, развесила на вешалки одежду, умыла лицо горячей водой, затем холодной, распустила волосы и расчесала их, затем легла в постель – и наконец расплакалась от всего сердца. И продолжала плакать до тех пор, пока не закончились силы.

Следующее утро было мрачным и холодным. Шарлотта проснулась, и в течение нескольких минут все было как всегда. Но затем вернулись воспоминания о вчерашнем дне. Сара была мертва. Шарлотта должна была произнести это несколько раз. На память пришло утро после замужества Сары, когда она перестала быть ее сестрой, став женой Доминика. Шарлотта смотрела назад, на годы своего детства. Именно Сара научила ее завязывать шнурки на обуви, с Сарой она играла в куклы, донашивала платья Сары; Сара научила ее читать, с Сарой она делилась своими первыми влюбленностями и разочарованиями. Что‑то ушло из ее жизни, когда Сара вышла замуж и перестала принадлежать ей. Но все это было естественной частью взросления; Шарлотта всегда знала, что это когда‑то произойдет. Сейчас же было другое. Это было неестественно. Это было ужасно. И на этот раз царило ужасное, щемящее чувство потери.
Знала ли Сара убийцу, видела ли его лицо? Чувствовала ли она удушающий, разрывающий сердце страх? Боже, надеюсь, ты сделал так, чтобы это было быстро!..
Нельзя сейчас лежать и думать об этом. Лучше встать и заняться каким‑нибудь делом. Для мамы все гораздо хуже. Это ужасно, за пределами понимания – потерять ребенка, кому ты дал жизнь из своего собственного тела.
Внизу все уже встали, оделись и тоже искали, чем бы заняться.
Завтрак проходил почти в полном молчании. Доминик выглядел бледным, не поднимал головы, ни с кем не встречался взглядом. Шарлотта немного за ним последила. Затем, боясь, что он заметит, уставилась на свою тарелку. Поглощение пищи стало излишне подчеркнутым – нужно же что‑то делать, чтобы занять голову.
Где Доминик был в прошлую ночь? Пошла бы Сара куда‑то, если бы он был дома или если бы она ожидала его возвращения? Или убийца ждал ее? И если не вчера, то, возможно, при следующей возможности…
Был ли это какой‑то сумасшедший из поглощенных туманом трущоб, движимый желанием вырваться из грязи и нищеты, кто думал лишь о том, чтобы убить кого‑нибудь? Или это был некто с Кейтер‑стрит, кто знал их всех, кто наблюдал и ждал своего шанса, кто шел рядом и, может быть, даже говорил с ними, а затем вдруг вытаскивал проволоку и…
Она не должна думать о Саре. Это уже в прошлом. Какую бы боль это ни вызывало.
Знала ли она его? Что он чувствовал сегодня утром? Позавтракал ли он где‑то? Был ли голоден? Находился ли он один в какой‑нибудь грязной комнате или сидел за полированным обеденным столом в окружении семьи? Ел ли он яйца с почками и с поджаренным тостом? Разговаривал ли он с другими, может быть, даже с детьми? И о чем? Имела ли его семья хотя бы смутное представление о том, кто он был, где он был? Прошли ли они через те же этапы – первоначальное закравшееся подозрение, чувство вины за подобные мысли, затем через проверку незначительных деталей прошлого, сравнение их с фактами и, наконец, борьбу с нарождающимся страхом?
А что думал он сам? Или он не знает? Сидит ли он где‑то и задает те же вопросы, что и Шарлотта; может быть, даже, терзаемый теми же мыслями, смотрит на других, на отца, на брата, боится за них?
Она снова посмотрела на Доминика. Где он был в прошлую ночь? Знал ли он… точно? Питт спросил бы его.
Завтрак закончился, и каждый занялся поисками какого‑нибудь дела до прихода полиции и до того, как они начнут задавать свои вопросы.
Слава богу, они не заставили себя долго ждать. Питт и его сержант появились, когда еще не было девяти. Инспектор выглядел очень усталым, будто не спал всю ночь… И необычайно опрятным. Странно, но от этого он выглядел так, словно ему было очень неудобно, как будто он готовился к суровому испытанию.
– Доброе утро, – строго сказал он. – Я очень сожалею, но это необходимая процедура.
Каждый из присутствующих желал, чтобы все это поскорее закончилось. Все остались сидеть, за исключением Доминика, который продолжал стоять и ждал, пока Питт начнет.
– Вас вчера не было, мистер Кордэ?
– Да. – Доминик покраснел.
Наблюдая за ним, Шарлотта почувствовала: он тоже думал о том, что, если бы остался дома, Сара, наверное, не ушла бы.
– Где?
– Что? – Доминик, казалось, был очень растерян.
– Где вы были? – повторил Питт.
– В клубе.
– Был ли кто‑то с вами?
Кровь отхлынула от лица Доминика, как будто до него дошло, что Питт подозревает его. И хотя Сара была его женой, он не исключался из числа подозреваемых.
– Да… да… – Доминик начал заикаться, – несколько человек. Я не могу вспомнить их имена. В‑вам они нужны?
– Лучше бы мне их знать, мистер Кордэ. До того, как вы их окончательно не забыли…
Доминик уже собрался запротестовать, но передумал и быстро назвал с полдюжины имен.
– Я… я думаю, что это так. Мне кажется, все они были там прошлым вечером. Вы должны понимать, что я не проводил время с каждым из них персонально.
– Без сомнения, мы сможем составить полную картину. Почему вы пробыли в вашем клубе всю ночь, мистер Кордэ? Была ли какая‑нибудь особая необходимость в этом?
Доминик удивился, затем смутился, когда понял, что Питт имеет в виду. Почему он не был дома?
– Э… нет, ничего особого.
Питт не стал уточнять дальше. Он повернулся к Кэролайн, затем передумал и заговорил с Шарлоттой:
– Миссис Кордэ ушла сразу же после полудня, чтобы навестить жену викария?
– Да, почти сразу после ланча.
– Одна?
– Да. – Шарлотта опустила голову. Она вспомнила с чувством боли, а теперь и вины, такую недавнюю сцену. Было совершенно непонятно, как может за такое короткое время измениться жизнь.
– Почему?
– Я предложила ей свою компанию, но Сара предпочла идти одна. Она хотела поговорить с Мартой Преббл наедине, а затем, может быть, пойти навестить приход.
Шарлотта почувствовала, как трудно ей говорить, как болело ее горло, и остановилась.
– Она выполняла много работы в приходе, – подключилась к разговору Эмили.
– Работы в приходе? Вы имеете в виду, что она посещает бедных, больных? – Бессознательно Питт использовал настоящее время.
– Да.
– Знаете ли вы, кого она намеревалась навестить вчера?
– Нет. А что говорит Марта… миссис Преббл?
– Что Сара упомянула нескольких человек, но что она ушла из дома викария довольно поздно, не сказав точно, кого хотела посетить и в каком порядке. Сама миссис Преббл чувствовала себя нехорошо и сказала, что советовала Саре не ходить одной, однако та ее не послушала. Очевидно, там было несколько больных… – Его голос прервался.
– Вы думаете… – начала Шарлотта, – это простая случайность?
– Не знаю. Может быть. Возможно, он просто ждал первого попавшегося…
– Тогда скажите мне ради бога, как вы его найдете? – Эдвард уже кричал. – Вы вряд ли сможете держать полицейских на улице до тех пор, пока он снова не решит убить. Он будет просто ждать, пока вы уйдете. Он может ходить мимо вас, говорить с вами, снимать перед вами шляпу, и вы даже не отличите его от… от викария или одного из ваших людей!
Никто ему не ответил.
– Вы сказали, она в последнее время выполняла много работы для прихода? – Питт начал все сначала. – Она делала это в обычное время и всегда ходила к одним и тем же людям?
Доминик пристально посмотрел на него.
– Вы думаете, он хотел… убить Сару? Я имею в виду, именно Сару?
– Я не знаю, мистер Кордэ. Вы знаете кого‑нибудь, кто любил ее – или, напротив, не любил ее – достаточно сильно, чтобы совершить такое?
– Любил… – недоверчиво сказал Доминик. – Боже! Вы имеете в виду, что это я?
В первый раз кто‑то произнес это вслух. Шарлотта посмотрела на лица присутствующих, пытаясь понять, кто задумывался об этом и раньше. Выглядело так, что только папа оставался в стороне. Она выжидательно посмотрела на Питта.
– Я не знаю, кого иметь в виду, мистер Кордэ, иначе наши поиски были бы уже закончены.
– Но это мог быть я! – Голос Доминика поднялся до истерики. – Хотя на сей раз это была Сара, вы все еще думаете, что это мог быть я!
– А вы уверены, что это не так?
Доминик смотрел на него молча несколько минут.
– Если только я не полностью сумасшедший, способный стать другим человеком, о котором я ничего не знаю, я не мог обидеть Сару. Я не знаю, насколько сильно я любил ее, насколько сильно я любил кого бы то ни было, но достаточно сильно, чтобы не обидеть намеренно… Бывали ссоры… случайные… из‑за нашего обоюдного упрямства… но ничего, подобного этому…
Шарлотта не могла сдержать слез. Если бы только Сара могла услышать… Почему люди не говорят подобные вещи, пока у них есть время?
Сейчас она всех расстроит своими рыданиями. Шарлотта встала.
– Извините меня, – быстро сказала она и вышла. Бежать нельзя, это ясно дало бы понять всем, что она не может больше сдерживаться.

Эмили была убеждена, что Доминик невиновен и что виновен ее отец. Она никогда не замечала темных сторон в своем девере. Он был таким, каким выглядел в действительности, – красивым, добродушным, слегка избалованным, остроумным, когда он хотел этого, и часто добрым, но без особого воображения. Занятно, что Шарлотта влюбилась в него. Доминик был совершенно не для нее и сделал бы ее ужасно несчастной. Он никогда бы не сравнился с ней по глубине чувств, и она бы потратила всю свою жизнь в поисках чего‑то, чего в нем не было.
Но папа был совершенно другим. В нем, очевидно, кипели сильные страсти, которые никто из них не признавал раньше. И он либо не желал, либо был неспособен противиться этим страстям.
Была ли женщина с Кейтер‑стрит единственной любовницей отца? Теперь она уже была немолодой, как сказала Сара. Когда папа закончил с ней, кто заменил ее? Эта мысль не приходила в голову другим.
Но вечером она пришла в голову Эмили, когда та сидела за шитьем, и теперь девушка размышляла, подумает ли об этом Питт, когда узнает о папином увлечении, – а он обязательно узнает: или из разговоров соседей о Саре, или из случайной обмолвки кого‑то из слуг, или, возможно, даже от Шарлотты. Она была такой прозрачной, как вода! Или, может быть, Питт сам поговорит с этой женщиной… Инспектор, возможно, не очень элегантен и невысокого происхождения, но он далеко не глуп.
Так или иначе, думала Эмили, ей лучше привыкнуть принимать его всерьез, потому что, без сомнения, у Питта достанет смелости сделать Шарлотте предложение, и она может принять его, если у нее тоже достанет смелости и здравого смысла. Папа будет хмыкать и бурчать, бабушку хватит удар, но это ничего не значит.
Если только папа действительно не совершил чего‑то более серьезного, чем содержание любовницы или даже целого ряда любовниц. В таком случае семья потерпит крушение, и вопрос о замужестве кого бы то ни было станет спорным. Эмили не могла поверить в подобное, но не могла также и выбросить эту мысль из головы – до тех пор, пока сама не опровергнет свои подозрения. Она знала, что отец сейчас один в библиотеке. Этот противный викарий, будучи связан долгом, зайдет сегодня или завтра. Полиция ушла – по крайней мере, на какое‑то время. Лучше всего попробовать сейчас…
Эдвард с удивлением посмотрел на дочь, когда та вошла в библиотеку:
– Эмили? Ты ищешь что‑то почитать?
– Нет. – Она села в большое кожаное кресло напротив него.
– Что тогда? Ты не хочешь быть одна? Признаюсь, я тоже рад, что ты пришла.
Эмили слегка улыбнулась. Разговор может стать гораздо тяжелее, чем она надеялась.
– Папа…
– Да, моя дорогая. – Как устало он выглядит. Она забыла о том, как он постарел.
– Папа, эта женщина с Кейтер‑стрит… сколько времени прошло с тех пор, как она была твоей любовницей? – Лучше идти напрямую. Эмили могла хитрить с большинством людей, но ей никогда не удавалось успешно обманывать отца.
– Временами ты похожа на Шарлотту. – Он невесело усмехнулся, и она инстинктивно поняла, что он думает сейчас не о ней, не о Шарлотте, а о Саре.
– Сколько времени? – повторила девушка. Если связь уже закончилась, то говорить о ней – только продлевать боль.
Эдвард смотрел на нее. Прикидывал ли он, сколько она знает? Или даже теперь он собирался лгать, увиливать?
– Мы знаем про нее, – сказала Эмили жестко, – Сара ходила навестить ее. Эта женщина раскрыла правду. Пожалуйста, папа, не ухудшай ситуацию. – Ее голос дрожал. Ей самой был ужасно неприятен этот допрос, но недоговорки навредят еще больше. Подозрение было раковой опухолью, более болезненной, чем чистое знание. Эмили не должна позволять отцу лгать, унижая себя.
Эдвард продолжал смотреть на нее. Девушке хотелось закрыть глаза, закончить разговор. Но она знала, что уже слишком поздно.
Наконец Эдвард сдался.
– Давно это было, – ответил он, тихо вздохнув. – Вначале – очень короткая связь. Она закончилась через год или два после того, как ты родилась. Но эта женщина продолжала мне нравиться. Твоя мать была часто занята… собой. Ты не знала ее тогдашнюю. Она была немного похожа на Сару. Немного упрямая, всегда думала, она что знает все лучше всех…
Неожиданно глаза отца наполнились слезами. Эмили отвернулась, чтобы не смущать его. Она встала и подошла к окну, чтобы дать ему время взять себя в руки.
– Была ли другая женщина после нее? – спросила она наконец. Лучше узнать все с первой попытки.
– Нет, – ответил он удивленно. – Нет! Конечно, нет! Почему ты спрашиваешь, Эмили?
Девушка хотела быстро придумать какую‑нибудь ложь, чтобы он даже не догадался, в чем она его подозревала. Глупо, но теперь ей хотелось защитить его. Эмили думала, что никогда не простит ему, что он обидел маму, но сейчас ей почему‑то хотелось защитить его, как будто это он пострадал. Это было новое ощущение для нее, причем не совсем неприятное.
– Для мамы, конечно, – ответила Эмили. – Можно простить одну ошибку, особенно если она совершена много лет назад. Но нельзя простить что‑то, что повторяется снова и снова.
– Ты думаешь, мама будет того же мнения? – Его голос звучал душераздирающе, разве что не жалобно.
Эмили это немного смутило.
– Я должна спросить ее, – быстро сказала она. – Мне кажется, она сейчас лежит внизу. Горюет о Саре.
Отец встал.
– Да, я знаю. Я понял, как много она значила для меня.
Он обнял дочь и нежно поцеловал в лоб. Она вдруг прижалась к нему и заплакала – о Саре, о себе и о каждом из семьи…
Поздним вечером зашел Джордж Эшворд, чтобы выразить свои соболезнования. Естественно, они были выражены всей семье, и поэтому он был приглашен Эдвардом в комнату для приемов. Чтобы соблюсти правила, был предложен чай – и, также согласно правилам, Эшворд от него отказался. После этого он спросил, может ли поговорить с Эмили.
Она пригласила его в библиотеку. Эшворд закрыл за собой дверь.
– Эмили, я очень сожалею. Может быть, я не должен был приходить так скоро, но мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, что меня не тронуло ваше горе. Я понимаю, глупо спрашивать об этом, но могу ли я вам чем‑то помочь?
Эмили была тронута и удивлена такими чувствами, которые оказались глубже, чем если бы Джордж был движим только хорошими манерами. Она желала – и, конечно, планировала – выйти за него замуж в свое время. Она по‑настоящему любила его, но не предполагала в нем такой чувствительности. Это было приятное открытие; оно несколько пригасило в ней ту настороженность к людям, которую она с некоторых пор стала в себе ощущать.
– Спасибо, – сказала Эмили и продолжила, осторожно подбирая слова: – Очень благородно с вашей стороны предложить это, но здесь действительно ничего не поделаешь. Мы просто должны пережить эту утрату, прежде чем почувствуем, что можем снова воспринимать мир.
– Я полагаю, полиция еще не знает, кто убийца?
– Думаю, что так. Я начинаю сомневаться, что они когда‑нибудь узнают. Фактически, я слышала, как какой‑то глупый слуга недавно предположил, что это был не человек, а какое‑то сверхъестественное создание – вампир или демон…
Она издала короткий звук, который должен был изображать презрительный смех, но тут же смолкла.
– Вам не понравилась эта мысль? – неловко спросил Эшворд. – Не так ли?
– Конечно, нет! – ответила Эмили с неприязнью. – Это кто‑то с Кейтер‑стрит или с соседней улицы. Кто‑то, кто страдает ужасной формой сумасшествия, заставляющего убивать. Я не знаю, делает ли он это по какой‑то особой причине, или же просто потому, что несчастные женщины просто находились рядом с ним, когда у него был приступ безумия. Но он человек, в этом я уверена.
– Почему вы так уверены, Эмили? – Джордж облокотился на спинку одного из кресел.
Она посмотрела на него с любопытством. Это был мужчина, за которого она намеревалась выйти замуж, чтобы провести с ним остаток жизни, довериться ему. Джордж был необыкновенно красив; более того, он нравился ей, а сегодня – особенно, потому что, неожиданно для нее, действительно беспокоился о ней.
– Потому что я не верю в монстров, – заявила она. – Дьявольски злой человек – возможно, и безумец, но не монстр. Я думаю, он хочет, чтобы мы поверили, что он таков, потому что тогда мы перестанем искать его среди нас. Может быть, даже вовсе перестанем искать его.
– Какое вы практичное создание, Эмили, – сказал с улыбкой Джордж. – Вы когда‑нибудь делаете что‑то глупое?
– Нечасто, – сказала она и тоже улыбнулась. – Вы бы предпочли, чтобы я делала это чаще?
– Бог мой, нет, конечно! Вы идеальное создание. Вы выглядите женственной и очень хрупкой; вы знаете, когда говорить, а когда лучше промолчать. И, кроме того, у вас имеется безусловный здравый смысл, не хуже чем у мужчин.
– Благодарю вас, – сказала Эмили, покраснев от удовольствия.
– На самом деле, – Джордж посмотрел вниз, затем снова на нее, – если бы я обладал здравым смыслом, я должен был бы жениться на вас.
У Эмили на секунду перехватило дыхание.
– И он у вас есть? – спросила она очень осторожно.
Его улыбка стала шире.
– Не всегда. Но я думаю, что на этот раз он у меня есть.
– Вы делаете мне предложение, Джордж? – Она внимательно всмотрелась в него.
– А вы не догадываетесь?
– Мне бы хотелось увериться в этом. Было бы очень глупо ошибиться в столь важном деле.
– Я делаю вам предложение? – Эшворд превратил это в вопрос выражением глаз. Казалось, он очень волнуется и ее ответ очень важен для него.
Он нравился ей даже больше, чем она думала.
– Для меня это будет большая честь, – сказала Эмили. – И я принимаю ваше предложение. Вам лучше поговорить с папой через несколько недель. Когда настанет более подходящее для этого время.
– Конечно, я поговорю с ним. – Джордж встал. – И постараюсь, чтобы он нашел мое предложение приемлемым. Теперь мне лучше уйти, чтобы соблюсти приличия. Спокойной ночи, Эмили. Моя дорогая…

Глава 13

В этот вечер Эдвард решил, что не будет больше требовать от Кэролайн пытаться умиротворять бабушку или подстраиваться под ее капризный характер и плохое настроение. Мэддок отправился к Сюзанне с посланием, что при первой возможности бабушка со всей необходимой одеждой и аксессуарами будет отправлена к ней. И они не ожидают ее возвращения до тех пор, пока не оправятся после тяжелой утраты. Конечно, для Сюзанны приезд бабушки не будет большим удовольствием, однако это одна из неизбежных тягот семейной жизни, и она должна помогать своим близким.
Бабушка жаловалась на свою горькую судьбу и даже пыталась падать в обморок, но никому не было до нее никакого дела. Эмили пребывала в своем собственном мире. Эдвард и Кэролайн, казалось, наконец‑то пришли к согласию относительно миссис Этвуд. В один из предыдущих вечеров они долго беседовали, и Кэролайн узнала много нового не только об Эдварде, но также об одиночестве, о чувстве исключенности из круга близких людей, а также о себе. Между ними снова возникло взаимопонимание, а также много новых тем для разговора.
Доминик впервые не прибегал к обычной дипломатии, а Шарлотта не была намерена церемониться. Поэтому на следующее утро Кэролайн и Эмили помогли бабушке упаковаться и в десять часов посадили ее в экипаж для переезда к Сюзанне.
Шарлотта была одна в доме, когда пришли викарий и Марта Преббл, чтобы формально выразить печаль и глубокое сожаление по поводу утраты Сары. Дора провела их в дом.
– Моя дорогая мисс Эллисон, – начал викарий торжественно, – я с трудом нахожу слова, чтобы выразить наше сочувствие вам.
Шарлотта не собиралась ему помогать, надеясь, что он так и не найдет слова, но ее надежды не оправдались.
– Какой ужасный дьявол ходит среди нас, – продолжал он, взяв ее за руку. – Он может лишить жизни такую прекрасную женщину, как ваша сестра, в самом расцвете лет, оставив горевать мужа и всю ее семью. Я уверяю вас, что все верующие из нашего прихода присоединятся ко мне в выражении наших глубочайших соболезнований вам и вашей бедной матери.
– Благодарю вас. – Шарлотта выдернула руку. – Полностью принимаю ваши соболезнования и передам их моим родителям, сестре и, конечно, мужу Сары. Вы очень добры.
– Это наш долг, – ответил викарий, очевидно, не подозревая, что в глазах Шарлотты эта реплика лишает смысла весь его визит.
– Можем ли мы чем‑то помочь? – предложила Марта.
Шарлотта с облегчением повернулась к ней, но облегчение продолжалось очень недолго. Лицо Марты было изможденным – более, чем когда‑либо раньше. Ее глаза глубоко запали в глазницы, волосы, словно проволочные струны, закрутились вокруг ушных раковин.
– Ваше соболезнование – самая большая помощь, – сказала Шарлотта, движимая глубокой жалостью к женщине.
Конечно, жить с таким постоянно озабоченным приходскими делами человеком, как викарий, должно быть, выше человеческих сил. Какая женщина могла вынести это?
– Когда будет удобно вашему отцу проконсультироваться со мной об… э… организации… – продолжал викарий, не обращая внимания на Марту. – Такие вещи, как вы знаете, должны быть устроены согласно установленному порядку. Мы возвращаемся в прах, из которого вышли, а наши души улетают на суд Божий…
На это у Шарлотты не было ответа, и поэтому она вернулась к вопросу о похоронах.
– Я совершенно не знаю, но думаю, что будет правильным поговорить с мужем Сары; во всяком случае, можно начать с него. – Она была довольна тем, что улучила момент, когда можно было прервать его. – Если же он почувствует, что это выше его сил, тогда, конечно, я уверена, этим делом будет заниматься папа.
Викарий попытался скрыть раздражение. Он улыбнулся, обнажив зубы, но щеки его оставались бледными, а веки – опухшими.
– Конечно, – согласился он. – Я думал, может быть… более старший… отец… такое горе…
– Возможно, так оно и будет. – Шарлотта не собиралась давать викарию ни малейшего шанса. Она тоже улыбалась, как и он, – холодно. – Но если не посоветоваться с мужем, это будет выглядеть бестактностью, как мне кажется.
Мышцы на лице викария напряглись.
– Продвинулась ли полиция хотя бы немного на пути к поимке преступника, совершившего это жесточайшее преступление? Насколько я знаю, вы… в некоторой степени… близки к одному… из полицейских. – Последнее слово он произнес таким брезгливым тоном, как будто речь шла о крысолове или мусорщике. В его глазах блеснула искорка удовольствия.
– Я не знаю, кого вы слушаете, викарий, что у вас сложилось такое впечатление. – Шарлотта смотрела прямо ему в лицо. – Служанки вам наговорили?
Его лицо стало абсолютно бесцветным от гнева.
– Я никогда не слушаю слуг, мисс Эллисон! И мне совершенно не нравится, что вы могли даже предположить такое. Я не какая‑нибудь болтливая женщина!
– Я не намеревалась оскорбить вас. – Шарлотта лгала без малейших угрызений совести. – Так как я сама женщина, то не стала бы использовать эти слова для того, чтобы унизить кого‑либо.
– Нет, конечно, – сказал он кисло. – Бог создал женщину, так же как Он создал мужчину. Более слабое существо, конечно, но, тем не менее, это создание Всемогущего.
– Я и раньше понимала, что все вокруг есть Божье творение. – Шарлотта решила расставить все точки над «i». – Но, конечно, успокаивает, когда тебе постоянно напоминают об этом. Кстати, отвечаю на ваш вопрос: я не знаю, продвинулась ли полиция в своем расследовании. Разумеется, в их обязанности не входит докладывать мне каждый раз, когда они что‑то узнают.
– Вижу, что случившееся полностью завладело вашими мыслями. – Викарий изменил тон разговора на нравоучительный. – Вполне естественно. Это слишком тяжелая ноша для вашей деликатной души. Вы должны опираться на церковь и верить, что Всемогущий Господь поможет вам преодолеть этот кризис. Читайте Библию каждый день. Вы найдете в ней огромное успокоение. Прилежно соблюдайте Его заповеди, и это принесет радость вашей душе даже в самые мрачные дни пребывания в этой юдоли слез.
– Спасибо, – сухо сказала Шарлотта. До сих пор она с удовольствием читала Библию, но на этот раз наставлений викария было вполне достаточно, чтобы вызвать отвращение к Священному Писанию. – Я передам семье ваши советы. Уверена, мы все извлечем пользу из них.
– И не надо бояться, что этот безумец не понесет наказания. Если он избежит правосудия в этом мире, его настигнет Божья кара, и он будет гореть в вечном огне. Плата за грех есть смерть. Искушение сладострастием кладет душу грешника на вечный огонь, и никто не избежит этого. Нет, даже малейшая мысль о вожделении плоти не пройдет незамеченной на Божьем суде.
Шарлотта вздрогнула. В рамках такой философии идея успокоения выглядела для нее ужасной. У нее в голове постоянно витали мысли, которых она стыдилась, – страсти, желания, мечты… она не хотела, чтобы кто‑то знал о них. И так как она сама нуждалась в прощении, то всегда была готова простить других.
– Но если это только мысли, которые контролируются человеком, – она не была уверена в том, что говорит, – а не дела, выросшие из этих мыслей…
Неожиданно Марта подняла голову. Ее лицо было абсолютно белым, челюсти сжаты. Когда она заговорила, голос был хриплый, как будто он не был полностью подвластен ей.
– Всякий грех есть грех, моя дорогая. Мысль ведет к желанию, а желание – к действию. Поэтому сама мысль греховна и должна быть выкорчевана, как ядовитый сорняк, который вырастет и задушит семена слова Господнего в вас. Если твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его. Лучше отрубить конечность, чем все тело будет заражено и сгорит в геенне огненной.
– Я… я не думала об этом таким образом.
Шарлотта заикалась. Ее смущал накал в голосе Марты, страсть, которую она почувствовала в ее словах. Она почти осязаемо ощущала некую затаенную боль, которая заполнила комнату. Это было что‑то за пределами ее опыта. Шарлотта испугалась, потому что не знала, как успокоить Марту.
– Вы должны, – убежденно сказала миссис Преббл. – Вот так и есть. Грех, когда‑либо совершенный, проникает глубоко в наши сердца и умы. Дьявол пытается забрать нас к себе, ищет уязвимые места в нас, чтобы управлять нами. Он умнее, чем мы, и он никогда не спит. Запомните это, Шарлотта! Всегда будьте начеку. Молитесь постоянно за спасительное благоволение нашего Избавителя, чтобы показал он нам дьявола при ярком свете, чтобы вы могли узнавать его и изгонять его из вашего тела, уничтожать его влияние и оставаться чистой. – Она вдруг остановилась и стала рассматривать свои руки, лежащие у нее на коленях. – Я благословлена Божьим человеком в моем доме. Бог был чрезвычайно милостив ко мне, Он указал мне путь к спасению и избавлению от всех моих слабостей. Я не уверена, что заслуживаю такой благодати…
– Будет, будет, моя дорогая. – Викарий положил руку ей на плечо. – Я уверен, в конечном счете мы все получим благословение соответственно нашим заслугам. Не терзайте себя. Бог создал женщин для того, чтобы они прислуживали Его слугам, и вы отлично исполняли свой долг. Вы никогда не прекращали трудиться для бедных и несчастных. Я уверен, это не останется незамеченным на небесах.
– Это не останется незамеченным и на земле тоже, – быстро сказала Шарлотта. – Сара всегда говорила, какое замечательное дело вы делаете. – Она снова почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза при упоминании имени Сары. Больше всего ей не хотелось разрыдаться перед викарием.
– Сара…
Выражение лица Марты на мгновение неописуемо изменилось. Казалось, она борется с какой‑то внутренней мукой. Было видно, какие усилия ей требовались, чтобы контролировать себя. Невыносимая жалость охватила Шарлотту в эти мгновения.
– Я уверена, она сейчас покоится в лучшем мире. – Девушка обняла Марту, забыв о своем собственном горе и пытаясь успокоить другую женщину. – Если все, что нам говорили о небесах, правда, то мы не должны горевать о ней, а только о себе, потому что нам ее очень не хватает.
– Небеса? – повторила Марта. – Боже, будь милостив и прости все грехи ее, и помни только благодеяния ее, и очисти ее в крови Христовой.
– Аминь, – громко и высокопарно произнес викарий. – Теперь, моя дорогая мисс Эллисон, мы вынуждены оставить вас в раздумьях и уединенности, которая, несомненно, вам потребуется. Пожалуйста, передайте мужу вашей сестры, что я к его услугам – в любое время, когда ему будет удобно. Пойдем, Марта, дорогая моя, у нас есть другие обязанности. До свидания, мисс Эллисон.
– До свидания, викарий. – Шарлотта протянула руку Марте: – До свидания, миссис Преббл. Я уверена, мама будет очень тронута вашим соболезнованием.
Викарий и Марта ушли, а Шарлотта уселась поудобнее в мягком кресле, неожиданно почувствовав себя озябшей и до боли несчастной.

Когда мама и Эмили вернулись домой на ланч, Шарлотта рассказала им о визите викария. За исключением выражения вежливой благодарности никаких комментариев не последовало.
Мама пошла в свою комнату, чтобы написать необходимые письма, извещающие других членов семьи, крестных родителей, двоюродных братьев и сестер о смерти Сары. Эмили нашла какие‑то занятия на кухне. Шарлотта занялась починкой одежды. Хотя это была работа Милли, но девушка хотела заняться чем‑то, что спасло бы ее от безделья. А Милли вполне может повторно погладить постельное белье.
Было около трех часов, когда снова пришел Питт. В первый раз она легко призналась себе, что его приход ее обрадовал.
– Шарлотта… – Он нежно взял ее за руку.
Его прикосновение было приятным, и она не стала отстраняться. На самом деле, в мыслях, она желала большего.
– Добрый вечер, инспектор, – сказала она суховато; нужно удерживаться от фамильярности. – Что вы собираетесь делать на этот раз? Придумали ли вы какие‑нибудь новые вопросы?
– Нет, – усмехнулся он с печалью в голосе. – Я ничего не могу придумать. Я просто зашел, чтобы увидеть вас. Надеюсь, мне не нужно повода для этого.
Шарлотта засмущалась и не смогла ему ответить. Это было глупо. Ни один мужчина не приводил ее в замешательство, кроме Доминика. Но с Домиником это было простое, ни к чему не обязывающее смущение. А на этот раз она с замиранием сердца ожидала, к чему же это может привести.
Шарлотта убрала руку.
– И все‑таки мне хотелось бы знать, есть ли у вас какие‑нибудь новые известия? Может быть, подозрения?
– Какие‑то есть. – Инспектор посмотрел на кресло, молчаливо спрашивая, может ли он присесть. Шарлотта кивнула, и он опустился в кресло, расслабившись и продолжая наблюдать за ней. – Но все это не более чем смутное соображение. Я не могу разглядеть его ясно, и, может быть, оно окажется «пустышкой».
Шарлотта хотела рассказать ему о том сострадании, которое она испытывала к Марте Преббл, о чувстве сильнейшей боли, которое заполнило комнату, о ее беспомощности перед чем‑то, что, как ей казалось, она видела, но не понимала.
– Шарлотта, что гнетет вас? Что произошло с тех пор, как я был здесь в прошлый раз?
Шарлотта повернулась, чтобы взглянуть на него. Сначала не могла найти слов, чтобы выразить свои чувства, чего раньше с ней никогда не случалось. Если бы она рассказала о чувстве подавленности после визита Пребблов, то могла бы показаться глупой или слишком впечатлительной. Тем не менее, ей хотелось рассказать ему об этом; она успокоилась бы, если бы Питт ее понял. Возможно даже, он помог бы ей выбросить это из головы, развеять ее фантазии.
Инспектор еще ждал, очевидно, понимая, что она подыскивает слова.
– Этим утром сюда приходили викарий и миссис Преббл, – начала Шарлотта.
– Вполне естественно. Викарий должен был прийти. Я знаю, вы не любите его. Должен вам сказать, я сам с большим трудом могу говорить с ним вежливо. – Он усмехнулся. – Думаю, для вас это еще труднее.
Шарлотта посмотрела на Питта; на миг ей показалось, что он смеется над ней. Инспектор все‑таки слегка поддразнивал ее, но на его лице были написаны нежность и умиротворение. Под действием душевной теплоты, исходящей от Питта, образ Марты Преббл улетучился из головы Шарлотты.
– Почему это должно расстраивать вас? – Он вернул ее к действительности.
Она отвернулась, так чтобы его взгляд не беспокоил ее.
– У меня всегда были противоречивые чувства по отношению к Марте. – Теперь Шарлотта говорила серьезно, пытаясь высказать свои пока неясные мысли. – Ее высказывания о грехе настолько угнетают… Она, как викарий, видит дьявола там, где, мне кажется, есть только невинная глупость, которая пройдет со временем и воздействием чувства ответственности. Такие люди, как викарий, всегда портят состояние радости, как будто радость сама по себе противоречит Господу. Я могу понять, что она может быть греховной – например, когда люди радуются обману, но…
– Может быть, он рассматривает это как свой долг? – предположил Питт. – Ясно, что клеймить грехи легче, чем проповедовать благодетель, и, конечно, легче, чем воплощать ее в дела.
– Полагаю, что так. И если бы я долгое время жила с кем‑то таким же, как он, я бы чувствовала то же самое, что и Марта Преббл. Может быть, ее отец тоже был викарием… Я никогда раньше об этом не думала.
– И какое же ваше другое чувство? – спросил Питт. – Вы сказали, что у вас противоречивые чувства по отношению к миссис Преббл.
– Конечно, жалость. И, я думаю, некоторое уважение тоже. Вы знаете, она действительно пытается жить так, как учит этот ужасный человек. И даже больше того. Она всегда всех навещает, заботится о больных и одиноких… Мне интересно, насколько сильно она сама верит в то, что говорит о грехе. Или она говорит все это только потому, что должна повторять вслед за мужем?
– Я могу добавить, что она не знает себя. Но это не все, Шарлотта. Почему они вдруг стали так беспокоить вас именно сегодня? Они всегда были такими? Или вы ожидали от них чего‑то другого?
Что тревожило Шарлотту? Она хотела рассказать об этом Питту, ей нужно было поделиться с ним.
– Марта говорила о необходимости наказания, даже о том, что если твой глаз соблазняет тебя, вырви его, или отрежь ногу или другие конечности… Это звучало так… так страшно, как будто она была напугана этим. Я даже запаниковала. Она говорила об омовении кровью Христовой и обо всем подобном. И она говорила о Саре, как будто бы в ней сидел дьявол. Я имею в виду не обычную слабость, как у всех нас, но как будто бы она знала что‑то. Думаю, именно это расстроило меня – Марта говорила так, будто знает что‑то, чего не знаю я.
Питт нахмурился.
– Шарлотта, – медленно начал он, – пожалуйста, не сердитесь на меня, но не знаете ли вы, случайно, о чем‑нибудь, что Сара скрывала от вас, о чем она не говорила с вами? Такое было возможно?
Эта мысль обидела Шарлотту, однако она вспомнила, что Сара хотела видеть Марту наедине, что она доверяла Марте. Иногда хочется поговорить с кем‑то не из своей семьи…
– Может быть, – призналась она неохотно. – Я так не думаю. Не знаю, какие секреты могла иметь Сара… Но это возможно…
Инспектор встал и подошел вплотную к ней. Шарлотта чувствовала тепло его тела. Ей не хотелось отодвигаться. Если бы приличия позволяли дотронуться до него…
– Это могло быть что‑то очень простое, – сказал он мягко. – Что‑то, не имевшее особой важности… но, в глазах Марты Преббл и викария, грех нуждается в прощении. И ради бога, не путайте викария с Богом. Господь никоим образом не похож на этого самоуверенного…
Несмотря на свое мрачное состояние, Шарлотта улыбнулась:
– Не смешите меня. Бог – это любовь, а я уверена, что викарий не любил никого в своей жизни. Включая Марту. – Она глубоко вздохнула. – Бедная Марта всегда в состоянии отчаяния, отсюда и ее увлечение работой, и осуждение ею греха. Никем не любима, никого не любит…
Питт слегка дотронулся до ее руки:
– А вы, Шарлотта? Вы все еще любите Доминика?
Она почувствовала, как краска прилила к лицу, и устыдилась того, что это выглядит слишком очевидно.
– Почему вы думаете… что я…
– Я знал. – В его голосе прозвучали болезненные нотки. – Я ведь люблю вас. Как же я мог не знать, что вы любите кого‑то еще?
– О!
– Вы не ответили мне. Вы все еще любите его?
– Разве вы не знаете, что я больше не люблю его? Или для вас теперь это не имеет значения? – Шарлотта точно знала, какой будет ответ, но ей было нужно, чтобы он прозвучал.
Питт развернул ее за руку так, чтобы она смотрела ему в лицо.
– Для меня это очень важно, я не хочу быть вторым. – Его голос зазвучал громче.
Очень долго Шарлотта рассматривала его лицо, сначала немного побаиваясь, смущенная его сильными чувствами, а также глубиной и свежестью собственных эмоций. Затем она решилась.
– Вы – не второй. – Шарлотта осторожно потрогала его щеку, сначала очень застенчиво. – Доминик был только сном. Сейчас я проснулась. Вы – первый.
Он взял ее руку и приложил к лицу, к губам:
– И у вас хватит смелости выйти замуж за обычного полицейского, Шарлотта?
– Вы сомневаетесь в моей смелости, мистер Питт? Во всяком случае, вы не можете сомневаться в моем упрямстве.
Он начал улыбаться, и его улыбка становилась все шире и шире, пока не превратилась в заразительный смех.
– Тогда я должен подготовиться к битве с вашим отцом. – Питт снова посерьезнел. – Но я подожду, пока не закончу это дело, и не наступит удобный момент.
– Вы сможете закончить его? – с сомнением спросила Шарлотта.
– Я думаю, что да. Чует мое сердце: ответ очень близок, совсем рядом. Мне привиделось что‑то нереальное, о чем мы совсем не думали раньше. Я не могу ухватить суть, но она рядом. Я чувствую, как меня касаются темень и боль…
Шарлотта вздрогнула.
– Будьте осторожны! Он не убивал мужчин до сих пор, но если его собственная жизнь окажется в опасности…
– Я буду осторожен. Теперь же я должен уйти. Мне нужно ответить на несколько вопросов, которые помогут прояснить дело, выхватить лицо из тени. Все так близко, стоит еще немного поразмыслить…
Черную тень убийцы в голове Шарлотты постепенно заслонило светлое, поющее счастье. Она сама проводила Питта до двери.

На следующий день приготовления к похоронам Сары были в полном разгаре, когда вошла Милли с сообщением, что Марта Преббл заболела и прикована к постели.
– Дорогая, это уже слишком! – сказала Кэролайн в раздражении. – Она вызвалась сделать столь многое по подготовке к похоронам, особенно в церкви… А я даже не знаю, что она уже сделала! – Она устало села в деревянное кресло, стоящее рядом с ней. – Я напишу список вопросов и пошлю одного из слуг к ней. Это, конечно, бессердечно, если бедняжка больна, но что я могу поделать. Вдобавок ко всему идет дождь…
– Мы не должны посылать слуг, мама, – произнесла Шарлотта усталым голосом. – Самое меньшее, что мы можем для нее сделать, – пойти самим. Марта навещает всех больных в церкви, приносит им необходимые вещи, даже сидит с ними по ночам, если они одиноки. Будет непростительно, если теперь, когда она больна, мы пошлем служанку с запиской, чтобы узнать, как далеко она продвинулась в приготовлениях по нашим же делам. Один из нас должен пойти и отнести ей что‑нибудь.
– Ей многие что‑нибудь принесут, – заметила Эмили. – Мы не единственные, кто знает об этом. Весь церковный приход будет в курсе. Вы же знаете, как быстро расходятся слухи.
– И вполне возможно, все будут рассуждать так же, как и ты: что придет кто‑то другой, – возразила Шарлотта. – Нет, это не выход.
– Каков же выход?
– Мы должны отнести ей подарок – даже если ее дом ломится от таких подарков, – чтобы выказать наше внимание.
Брови Эмили поползли вверх.
– Я не думала, что ты такая заботливая… В действительности я считала, что ты совершенно безразлична к Марте и совсем не любишь викария.
– Это так. И именно поэтому нужно помочь, когда ей нужна наша помощь. Это не ее вина, что она никому не нравится. И ты бы не нравилась, если была бы всю жизнь замужем за викарием.
– Я бы не просто не нравилась, – резко сказала Эмили, – я бы сошла с ума к этому времени. Викарий – ужасно отталкивающее создание.
– Эмили, будь добра! – Кэролайн была близка к тому, чтобы заплакать. – У меня нет времени выслушивать вас. Проверь, всех ли мы пригласили, кого должны. Возьми мой список и проверь его еще раз. Затем пойди на кухню и выясни у миссис Данфи, достаточно ли угощений. Шарлотта, найди на кухне что‑нибудь в подарок Марте, раз ты настаиваешь. И ради бога, узнай – только тактично, как ты умеешь, – насколько далеко продвинулись приготовления в церкви. И пожалуйста, не забудь узнать точно, в чем дело. Если это удобно. Я должна знать, иначе я могу показаться бессердечной.
– Да, мама. Что мне взять для нее?
– Так как мы не знаем, чем она больна, то трудно сказать. Посмотри, осталось ли у миссис Данфи немного яичного крема. Она делает его очень хорошо; между тем, я знаю, что у кухарки Марты руки растут не из того места.
У миссис Данфи крема не осталось совсем, так что пришлось ждать, пока она его приготовит. Было уже послеобеденное время, когда она сообщила Шарлотте, что крем готов.
Шарлотта надела плащ и шляпку, затем пошла вниз на кухню забрать крем.
– А, мисс Шарлотта. – Миссис Данфи дала ей аккуратно упакованную корзинку со сложенной салфеточкой сверху. – Яичный крем там, в миске; кроме того, я положила маленькую кастрюльку с бульоном и немного варенья. Бедняжка… Надеюсь, вскоре она почувствует себя лучше. Слишком много испытаний для нее. Такая трагедия! Она знала всех этих девочек. И она так много старается для бедных и для всех вокруг… Ни секунды передышки. Пришло время, чтобы кто‑то проявил к ней хоть немного доброты.
– Да, миссис Данфи. Спасибо. – Шарлотта взяла корзинку. – Я знаю, она будет очень благодарна.
– Передайте ей мои наилучшие пожелания. Хорошо, мисс Шарлотта?
– Обязательно.
Девушка повернулась, чтобы уйти, и неожиданно почувствовала ледяной страх. Она увидела на краю стола длинную тонкую проволоку с ручкой на одном конце. Холодная дрожь пронзила ее тело, словно еще недавно кто‑то держал эту вещь в руках, затягивая ее на чьем‑то горле…
– Миссис Данфи, – она заикалась, – к‑к‑ак… это… ради бога… называется?
Миссис Данфи проследила за ее взглядом.
– О, мисс Шарлотта, – сказала она, улыбаясь. – Что случилось? Это обычная проволока для резки сыра. Боже, благослови меня! Если бы вы любили готовить, вы бы знали это. А вы что подумали?.. О, матерь всех святых! Вы подумали, что это проволока душителя? О, боже мой! – Она с шумом уселась. – Почти в каждой кухне есть такая штука. Нарезает сыр аккуратно и чисто, лучше, чем нож. Нож прилипает к сыру. Мисс Шарлотта, вы собираетесь идти одна? Через час или два уже будет темно.
– Я должна идти, миссис Данфи. Миссис Преббл больна, и, кроме этого, мы хотим узнать о приготовлениях к похоронам миссис Сары.
Лицо миссис Данфи вытянулось. Шарлотта испугалась, что собирается расплакаться, поэтому она похлопала ее по плечу и быстро ушла.
На улице было холодно и влажно, и Шарлотта старалась идти быстро, насколько могла. Плащ ее был плотно запахнут, воротник – поднят, чтобы прикрыть горло. Дождь прекратился, как только Шарлотта повернула за угол на Кейтер‑стрит, но небо по‑прежнему было затянуто тяжелыми тучами.
Когда Шарлотта подошла к дому Пребблов, служанка впустила ее и сразу же провела в спальню Марты. В комнате было темно, она оказалась вся заставлена мебелью. Очень неуютная, комната выглядела полной противоположностью ее собственной, с картинками и украшениями на стенах, с множеством книг с рисунками, воспоминаниями детства.
Марта сидела в кровати, опираясь на трактат проповедей Джона Нокса. Ее лицо осунулось; она выглядела так, будто только что очнулась от кошмарных снов. Когда Марта увидела Шарлотту, то улыбнулась, хотя это стоило ей больших усилий.
Шарлотта присела на кровать и поставила корзинку рядом с миссис Преббл.
– Я с большим сожалением узнала, что вы больны, – искренне сказала она. – Я принесла вам немного угощений. Надеюсь, они вам понравятся. – Она вынула салфетку из корзинки, чтобы показать, что было внутри. – Мама и Эмили передают вам наилучшие пожелания, и миссис Данфи – вы знаете, наша кухарка – говорила, как много вы делаете для всех вокруг.
– Очень благородно с вашей стороны. – Марта снова попыталась улыбнуться. – Пожалуйста, поблагодарите ее за меня и, конечно, вашу матушку и Эмили.
– Могу ли я что‑то сделать для вас? – предложила Шарлотта. – Вы хотите что‑нибудь? Может быть, нужно написать письма? Любое небольшое дело, в котором я могу вам помочь.
– Ничего не могу придумать.
– Вы позвали доктора? Вы выглядите очень бледной.
– Нет, мне не хочется его беспокоить.
– Вы должны. Я уверена, он отнесется к этому не как к беспокойству, а скорее как к своему долгу.
– Обещаю вам, если я вскоре не поправлюсь, то пошлю за ним.
Шарлотта переставила корзинку на пол.
– Мне не хотелось бы упоминать об этом – вы и так сделали очень много для нас, – но мама хотела бы узнать, какие еще приготовления к похоронам Сары должны быть сделаны со стороны церкви.
Лицо Марты неописуемо исказилось, и Шарлотту пронзило чувство, что она нечаянно затронула какой‑то глубокий болезненный нерв.
– Не беспокойтесь. Пожалуйста, скажите вашей матушке, что все сделано. К счастью, я не была больна до тех пор, пока не закончила все дела.
– Вы уверены? Мне кажется, нужно было проделать очень многое. Надеюсь, вы заболели не потому, что так трудились для нас.
– Не думаю. Но это было самое меньшее, что я могла сделать. Нам следует… хорошо… – ее голос напрягся, она облизала губы, – заботиться об ушедших. Они уже в другом мире. Там забываются требования плоти, они поднимаются на справедливый суд и, омытые кровью Христа, будут возлежать избранными у ног Бога вечно. Грехи будут прощены.
Шарлотта была растеряна. Она не знала, что ответить, хотя казалось, что Марта говорит скорее сама с собой, чем с Шарлоттой.
– И это наш долг – вычистить весь мусор, который остался после них, – продолжала Марта. Ее пустые глаза уставились куда‑то в стену над плечом Шарлотты. – Все, что разлагается и гниет, должно быть выметено, похоронено в земле, и слова очищения должны быть произнесены над ними. Это наш долг, долг перед ушедшими и перед живыми.
– Да, конечно. – Шарлотта встала. – Возможно, вам нужен отдых? Вы слишком взволнованы. – Она наклонилась и потрогала лоб Марты; он был горячим и влажным. Шарлотта аккуратно поправила прядь волос. – Вы немного разгорячились, могу я принести что‑нибудь попить? Может быть, бульон? Или вы предпочитаете воду?
– Нет‑нет, спасибо. – Голос Марты становился все громче. Она качалась из стороны в сторону, натягивая на себя простыни и одеяло.
Шарлотта посмотрела на кровать – та была не убрана и, похоже, очень неудобна. Подушки невзбитые, посередине почти плоские.
– Позвольте мне, – предложила она, – привести в порядок вашу кровать. Должно быть, очень трудно отдыхать в постели, которая так измята.
И, не дожидаясь ответа, потому что она должна была сделать что‑то полезное, а затем извиниться и уйти, девушка склонилась к кровати и начала приглаживать постель вокруг Марты. Она помогла ей привстать, чтобы расправить простыню под ней, взбила подушки, затем обняла ее и аккуратно уложила. После этого обошла вокруг кровати, расправила одеяло и подоткнула его под больную.
– Надеюсь, так будет удобнее, – сказала она, осмотрев кровать критическим взглядом. Марта выглядела теперь немного лучше, к щекам прилила кровь, хотя глаза еще лихорадочно блестели. Шарлотта очень беспокоилась за нее.
– Вы выглядите очень плохо, – сказала она и снова положила руку на лоб Марты, наклонившись вперед. – У вас есть одеколон? – спросила она и осмотрелась. Флакон стоял на маленьком столике у окна. Шарлотта пересекла комнату и взяла бутылочку; в другой руке у нее был носовой платок. – Позвольте мне немного причесать вам волосы, а затем постарайтесь уснуть. Я всегда знала, что если я не здорова, то сон – это самое эффективное лекарство.
Марта ничего не ответила, а Шарлотта всячески избегала ее взгляда, потому что не могла придумать, о чем с ней говорить.
Через пятнадцать минут Шарлотта снова была на улице. Когда она уходила, Марта снова сидела в кровати: глаза запавшие, вспотевшее лицо покрыто пятнами. Если к завтрашнему дню ей не станет лучше, то следует надеяться, что викарий утром пошлет за доктором.
На улице стало холоднее, уже собирался плотный туман. Звуки ее шагов замирали на мокрых камнях, а свет от газовых фонарей размазывался в тумане, отчего фонари походили на множество желтых лун. Дрожа, Шарлотта запахнула плащ так плотно, насколько могла. Премерзкая погода.
Кейтер‑стрит казалась длинной‑предлинной. Надо бы думать о чем‑то хорошем, чтобы расстояние казалась короче, а погода – потеплее. Шарлотта сразу же улыбнулась. Питт… его образ возник у нее в голове. Конечно, папа будет не очень доволен перспективой отдать дочь за человека, который по социальному уровню ниже ее. Но с другой стороны, он должен быть доволен, что вообще получил предложение выдать ее замуж. Как бы то ни было, что бы ни сказал папа, Шарлотта все равно выйдет замуж за мистера Питта. Она была в этом уверена, как никогда ранее в своей жизни. Сама мысль об этом разлила тепло по ее телу и рассеяла туман и холод ноябрьской непогоды…
Могут ли это быть звуки шагов за ее спиной?
Ерунда! В чем дело? Время еще не позднее. Должны же быть другие прохожие на Кейтер‑стрит. Не может же она быть одна на этой улице.
Тем не менее, Шарлотта прибавила шагу. Было глупо и совершенно неразумно воображать, что шаги каким‑то образом относятся к ней. Они звучали на небольшом расстоянии позади нее и звучали скорее как женские, чем как мужские.
Она пошла немного быстрее.
А что, если это был мужчина? Шарлотта знала почти всех мужчин, которые жили в этом районе. Это мог быть только друг или знакомый. Возможно даже, они жили в соседних домах.
Густой туман клубился, складываясь в причудливые венки или гирлянды. Почему она теперь должна думать о венках?.. Это достаточно естественно, ведь Сару похоронят через несколько дней… Бедная Сара…
О боже! Спешила ли Сара вдоль улицы, убегая от звуков шагов позади нее, когда вдруг…
Не будь глупой! Совершенно незачем так думать. Она, Шарлотта, будет выглядеть абсолютной дурой, если начнет бежать… Какое это имеет значение, если она будет дурой?
Она снова ускорила шаг. Шаги звучали теперь очень близко. Шарлотта все еще держала корзинку в руке. Было ли в ней что‑то, что она могла использовать как оружие? Стекло, что‑нибудь тяжелое? Нет. В ее руках не было ничего.
По крайней мере, она посмотрит на него – если только это был он… Она увидит его лицо и будет кричать, кричать изо всех сил, выкрикивать его имя так, чтобы в каждом доме на Кейтер‑стрит было слышно…
Дом! Конечно, она пойдет в ближайший дом; надо только пройти мимо этого забора, огораживающего сад, и колотить в дверь до тех пор, пока кто‑нибудь не впустит ее. Какое это имеет значение, если они подумают, что она глупая истеричка? Кто‑то впустит ее в дом. Потом они скажут, что это было глупо, но какое это имеет значение?
Звуки шагов раздавались близко, за ее спиной. Шарлотта не будет застигнута врасплох. Она резко развернулась, чтобы увидеть его лицо.
Он стоял прямо перед ней, такого же роста, как и она, не больше, но шире, много шире. Свет газового фонаря упал на его голову, когда он придвинулся.
Не сходи с ума. Это была Марта, всего лишь Марта Преббл.
– Марта! – воскликнула Шарлотта в порыве облегчения. – Почему вы не в кровати? Вы же больны! Вы нуждаетесь в помощи? Позвольте мне…
Но лицо Марты было искажено до неузнаваемости, ее глаза блестели, губы были плотно сжаты. Она подняла свои сильные руки, и газовый свет отразил тонкую проволоку для нарезки сыра.
Шарлотта была парализована.
– Ты развратница! – прошипела Марта, не разжимая сомкнутых зубов. На ее губах появилась слюна, она дрожала. – Ты создание дьявола! Ты совращала меня своими белыми руками и своей плотью, но ты не победишь! Господь сказал: было бы лучше, если бы ты не была рождена вовсе, чем ты развратила и привела к разрушению детей моих, привела их к греху. Будет лучше, если положить тебе камень на шею и бросить в море. Я уничтожу тебя, но еще много раз ты будешь возвращаться со своей нежной речью и с греховными прикосновениями. Я не паду! Я знаю, как сгорает твоя плоть, я знаю твою тайную похоть, но я уничтожу тебя всю, пока ты не оставишь меня с миром. Сатана никогда не победит!
Шарлотта едва понимала, что происходит в голове Марты, – какой‑то мучительный туман из любви и одиночества, из извращенных желаний, подавляемых в течение многих лет и выброшенных наружу в виде насилия, которое уже невозможно стало отрицать.
– О нет, Марта! – Ее страх смешался с жалостью. – О, Марта, вы не поняли, вы – бедное создание…
Но миссис Преббл подняла проволоку, натянула ее за ручки и подошла ближе.
Шарлотта вышла из оцепенения. Она закричала во всю мощь своих легких, выкрикивая имя Марты снова и снова. Она швырнула в нее корзинку, прямо ей в лицо, надеясь напугать, ослепить ее на мгновение, ударить посильнее.
Казалось, прошла вечность с тех пор, как руки Марты, крепкие, словно сталь, схватили плечи Шарлотты, когда из тумана вынырнула могучая фигура Питта, а секундой позже появились два констебля. Они схватили Марту, оттаскивая ее и заламывая ей руки за спину.
Шарлотта привалилась к забору; казалось, ноги больше не держат ее. Руки дрожали, их свело судорогой, по всему телу бегали мурашки.
Питт наклонился к ней и очень нежно взял ее лицо в свои руки.
– Вы просто идиотка! – Он задыхался от волнения. – Какого черта вы пошли в одиночку? Вы понимаете, что, если бы я не пришел к вам сегодня снова и мне бы не сказали, куда вы пошли, вы бы лежали на этом камне мертвая, как Сара и все остальные?
Шарлотта кивнула и всхлипнула, по ее лицу покатились слезы.
– Да.
– Вы… Вы… – Питт не мог найти достаточно сильных слов.
В этот момент раздались звуки тяжелых шагов по тротуару, а вскоре из тумана материализовалась солидная фигура викария.
– Что происходит? – спросил он. – Что случилось? Кто пострадал?
Питт повернулся к нему с отвращением на лице.
– Никто не пострадал, мистер Преббл… так, как вы это понимаете.
– Я не знаю, что вы имеете в виду. Объяснитесь! Марта… Что эти полицейские делают с Мартой? Она должна быть дома в кровати. Она больна. Я не обнаружил ее дома, вот почему я вышел сюда. Вы можете отпустить ее теперь. Я возьму ее домой.
– Нет, мистер Преббл, не возьмете. Миссис Преббл арестована и останется с нами.
– Арестована? – Лицо викария дернулось. – Вы сумасшедшие? Марта не могла совершить ничего преступного. Она хорошая женщина. Если она сделала какую‑нибудь глупость… – Его голос стал громче и раздражительнее, как будто его кто‑то прерывал. – Она нездорова.
Питт остановил его:
– Нет, мистер Преббл, она здорова. Она так здорова, что убила и изувечила пять женщин.
Викарий уставился на инспектора; выражение его лица менялось, будто бы в нем шла борьба между неверием и яростью. Он повернулся к Марте. Та осела на руках поддерживающих ее полицейских; глаза были дикие, пена собралась на губах и подбородке. Викарий снова повернулся к Питту и яростно закричал:
– Одержимая! Грех! – Его голос крепчал. – О, слабость! Имя тебе – женщина!
Лицо Питта окаменело от гнева.
– Слабость? – спросил он. – Потому что она заботится, а вы – нет? Потому что она способна любить, а вы – нет? Потому что она имеет слабости, желания и сострадание, а вы никогда о них не слыхали? Уходите, мистер Преббл, и молитесь, если знаете как.
Туман тут же поглотил викария.
– Мне жалко ее, – тихо произнесла Шарлотта и всхлипнула. – Мне все равно ее жалко. Я даже не знаю, может ли женщина чувствовать нечто… к другой женщине… Пожалуйста, не сердитесь на меня.
– Шарлотта… Я… Встаньте. Вы простудитесь, сидя на камне. Сыро. – Питт помог ей встать, заметил слезы, бегущие по ее щекам, затем обнял ее и держал в своих объятьях так крепко, как только мог. – Я знаю, что вам ее жаль. Боже, мне тоже жаль…