Энн Перри 
Грехи волка

Уильям Монк – 5

Энн Перри
Грехи волка
  
     Кимберли Хоуви – за ее помощь и дружбу 
  
Глава 1
   
   Эстер Лэттерли сидела, выпрямившись, у окна вагона и глядела на проплывавшие мимо картины Шотландского предгорья.
   Стояли первые дни октября. Шел девятый час утра, и солнце поднималось из дымки над горизонтом. Убранные поля еще были окутаны туманом, и огромные деревья, казалось, плыли над этим маревом, лишенные корней. Листва на их причудливо изогнутых ветвях лишь местами начинала приобретать бронзовый оттенок.
   Дома, которые Эстер удавалось разглядеть, были сложены из плотного камня и словно вырастали из земли. Все это совсем не походило на мягкие по колориту пейзажи юга. Здесь не попадалось ни соломенных крыш, ни обмазанных глиной стен. Зато вверх тянулись дымящиеся трубы очагов, четко вырисовывались на фоне неба высокие фронтоны, увенчанные вороньими гнездами, и поблескивали на утреннем солнце широкие окна.
   Мисс Лэттерли возвратилась в Англию около полутора лет назад, когда в конце Крымской войны умерли ее родители. Она намеревалась до последней горькой минуты оставаться при армии в Скутари, но семейная трагедия потребовала ее присутствия дома. На родине девушка попыталась применить новые методы ухода за больными, освоенные ею в столь трудных условиях, и даже больше – реформировать старомодные английские представления о больничной гигиене в духе идей мисс Флоренс Найтингейл. Но, к огромному сожалению сестры милосердия, ее вскоре уволили из больницы как особу чересчур упрямую и неуправляемую. Защититься от этих обвинений было невозможно, ибо они были справедливы.
   Отец Эстер умер, лишившись перед смертью положения и денег, и не оставил никаких средств ни ей, ни ее брату Чарльзу. Брат, конечно, мог бы содержать ее на свое жалование. Но сама мысль о том, чтобы сделаться иждивенкой при нем и его жене, представлялась девушке непереносимой. Вскоре она нашла место частной сиделки, а когда ее пациент поправился, перешла к другому. Заработок ее временами бывал достаточно большим, иногда – поменьше, но ни разу она не оставалась без места дольше недели, что обеспечивало ей независимость.
   Этим летом, по настоятельной просьбе леди Калландры Дэвьет – друга и постоянного покровителя Эстер, – ее ненадолго приняли в другую больницу, когда в связи со смертью работавшей там сиделки Пруденс Бэрримор было выдвинуто обвинение против доктора Кристиана Бека. Когда же его оправдали, Лэттерли нашла новое место. Но теперь и эта работа близилась к концу, и ей вновь предстояли поиски.
   Тут на глаза медсестре попалось объявление в лондонской газете. Почтенное эдинбургское семейство подыскивало молодую женщину из приличной среды, имеющую некоторый опыт ухода за больными, чтобы сопровождать миссис Фэррелайн – пожилую даму, не больную, но слабого здоровья, – желающую совершить путешествие в Лондон и вернуться обратно дней через шесть. Предпочтителен был кто-либо из служивших под началом мисс Найтингейл. Разумеется, все расходы по поездке семейство брало на себя. Оно же готово было предоставить необходимые инструкции по возлагаемым на сиделку обязанностям. Обращаться нужно было к миссис Байярд Макайвор, жившей в доме номер 17 по Эйнслай-плейс, в Эдинбурге.
   Эстер никогда прежде не бывала в этом городе, да и вообще в Шотландии, и мысль о поездке туда в такое время года показалась ей весьма заманчивой. Она написала миссис Макайвор, сообщила требуемые сведения о своем опыте и квалификации и выразила желание взяться за эту работу.
   Ответ пришел через четыре дня. В письмо, извещавшее, что миссис Макайвор устраивает кандидатура мисс Лэттерли, был вложен билет второго класса до Эдинбурга на ближайший вторник – на ночной поезд, отправляющийся из Лондона в 9:15 вечера и прибывающий в Эдинбург в 8:35 следующего утра. Сообщалось, что на Веверлейском вокзале будет ждать экипаж, который доставит сиделку в дом Фэррелайнов, где ей предстоит провести день и познакомиться со своей пациенткой. В тот же вечер их с миссис Фэррелайн посадят на лондонский поезд.
   В предвкушении поездки Эстер разузнала кое-что об Эдинбурге, хотя и понимала, что, по крайней мере, в первый приезд туда у нее совершенно не будет свободного времени. Зато когда она привезет свою подопечную обратно, то, возможно, сумеет задержаться там на день-другой, чтобы хоть немного познакомиться с городом. Девушка выяснила, что, хотя Эдинбург и является столицей Шотландии, он значительно меньше Лондона – в нем проживает всего сто семьдесят тысяч жителей против лондонских почти трех миллионов. Тем не менее это замечательный город – «Северные Афины», – славящийся своей ученостью, особенно в области медицины и права.
   Поезд, громыхая колесами, сделал крутой поворот. Туман уже рассеялся, и Эстер увидела вдали темные городские крыши, вознесенный над ними силуэт Замка на массивной скале и за всем этим – бледное сияние моря. Без всякой видимой причины медсестру охватило волнение, как будто ей предстояло какое-то необычное приключение, а не единственный день в незнакомом доме перед выполнением обычной профессиональной работы.
   Путешествие в людном и тесном вагоне второго класса оказалось долгим и утомительным. Всю ночь Лэттерли просидела на лавке, лишь время от времени ненадолго погружаясь в дремоту, и теперь ощущала ломоту во всем теле. Она поднялась, поправила одежду и, насколько возможно, привела в порядок прическу.
   Поезд наконец достиг вокзала. Кругом клубился пар, стучали колеса, хлопали двери, стоял гул голосов… Молодая пассажирка подхватила свою единственную поклажу – небольшой саквояж, вмещавший лишь смену одежды и туалетные принадлежности, – и вышла на перрон. От холодного воздуха у нее перехватило дыхание. Здесь царили шум и суета: кричали пассажиры, подзывая носильщиков, вопили мальчишки-газетчики, грохотали дрезины и багажные тележки. В воздухе висела паровозная гарь – любой белый воротничок тут же, казалось, становился серым от сажи.
   Заразившись всеобщим возбуждением, Эстер стала энергично пробираться к выходу. Какая-то чопорная дама в черном платье и широкополой шляпе взглянула на нее с откровенным раздражением и, обратившись к своему спутнику, громко заявила, что просто не понимает, до чего дошла теперь молодежь. Ни малейшего представления о приличиях! Ведут себя явно вызывающе. Каждый считает, что имеет право на собственное мнение. А уж о молодых женщинах и говорить нечего – у них в головах такое, что и вообразить невоз-можно!
   – Да-да, милая, – машинально проговорил мужчина, продолжая оглядываться в поисках носильщика, чтобы препоручить ему свой весьма внушительный багаж. – Да, совершенно верно, – добавил он, заметив, что жена намерена продолжить тираду.
   – Право, Александр, мне иногда кажется, что ты меня вовсе не слушаешь! – обиженно воскликнула дама.
   – Слушаю, милая, слушаю, – ответил ее супруг, поворачиваясь к ней спиной, и призывно замахал носильщику.
   Улыбнувшись про себя, Лэттерли направилась к выходу, предъявила билет и вышла на площадь. Найти присланный за нею экипаж было делом минуты: его возница был единственным, чей взгляд, скользивший по лицам прибывших, задержался в сомнении на какой-то молодой женщине в сером костюме и с одной только сумкой в руке. Обогнав ее, Эстер обратилась к этому мужчине:
   – Простите, вы не от миссис Макайвор?
   – Да, мисс, от нее самой. А вы – мисс Лэттерли, приехавшая из Лондона за нашей хозяйкой? – отозвался тот.
   – Да, это я.
   – Тогда вам стоит поспешить к завтраку. Не знаю, подают ли что-нибудь в этих поездах, но у наших хозяев уж точно кормят получше. Позвольте, я возьму вашу поклажу.
   Девушка попыталась уверить его, что ей не тяжело, но возница все же забрал у нее саквояж, помог сесть в экипаж и закрыл дверцу.
   Поездка оказалась настолько короткой, что ей не удалось рассмотреть город. Они лишь добрались по мосту до Принсес-стрит, а потом двинулись по этой улице, проехав ее почти всю от начала до конца. По правую руку от экипажа тянулись нарядные фасады домов и лавок, а слева на склоне зеленел парк, стоял памятник Скотту и позади над всем этим виднелся Замок. Свернув направо, в сторону нового города, они быстро миновали несколько кварталов, застроенных в георгианском стиле, и оказались на Эйнслай-плейс. Дом, к которому подъехала молодая сиделка, как две капли воды походил на соседние: со строго симметричным фасадом, четырехэтажный, с широкими окнами, уменьшающимися от этажа к этажу. Его легкие и стройные пропорции напоминали об эпохе Регентства.
   Эстер подвезли к заднему входу – все же она была скорее служанкой, чем гостьей. Она вышла из экипажа, и кучер, отогнав упряжку к конюшне, проводил свою пассажирку до дверей, отворившихся прежде, чем она успела позвонить. Слуга уставился на нее с любопыт-ством.
   – Я – Эстер Лэттерли, сиделка, которая будет сопровождать миссис Фэррелайн в путешествии, – представилась девушка.
   – О да, мисс! Входите, а я доложу мистеру Мактиру. – Не дожидаясь ответа, мужчина повел ее через кухню в коридор, где чуть было не налетел на дворецкого, на чьем худом лице застыло выражение глубокой скорби.
   – Так это вы – сиделка, приехавшая, чтобы сопровождать хозяйку в Лондон? – спросил дворецкий, причем последнее слово он произнес таким тоном, как будто речь шла о путешествии на кладбище. – Что ж, входите. Ваши вещи слуга, само собой, отнесет. А вам, полагаю, перед встречей с миссис Макайвор следует слегка подкрепиться. – Он критически оглядел ее. – А также умыться и причесаться.
   – Благодарю. – Медсестра понимала, что выглядит с дороги не слишком опрятно, но теперь ощутила это с особой остротой.
   – Тогда пройдите на кухню, вам подадут завтрак, а когда миссис Макайвор сможет вас принять, за вами придут.
   – Пойдемте, мисс! – Слуга энергично развернулся на каблуках, готовый сопровождать ее. – А как там, в этих поездах? В жизни на них не ездил!
   – Занимайся своим делом, Томми, – сурово приказал домоправитель. – Поезда тебя не касаются. Ты почистил башмаки мистера Элестера?
   – Да, мистер Мактир, я все сделал.
   – Сейчас я найду тебе другую работу…
   Эстер подали прекрасный завтрак на уголке огромного кухонного стола, а затем проводили в небольшую спальню, куда уже принесли ее саквояж. Она умылась и вновь причесалась.
   Ждать, пока за ней придут, пришлось недолго. Скорбный Мактир провел мисс Лэттерли через обтянутую зеленой тканью дверь в большой холл, пол которого был выложен черными и белыми плитками наподобие шахматной доски. Стены здесь были отделаны деревянными панелями и увешаны охотничьими трофеями – головами различных зверей, по большей части благородных оленей. Однако внимание Эстер сразу привлек висевший прямо против входа мужской портрет в натуральный рост. Он притягивал к себе взгляд не столько качеством живописи, по-настоящему замечательной, сколько какими-то необычными чертами лица изображенного на нем человека. У того было узкое лицо с большими ярко-синими глазами, длинный тонкий нос с горбинкой и широкий, странно бесформенный рот. Прядь прекрасных волос, спадающая на лоб, выделялась ярким пятном среди темных дубовых панелей и остекленевших взглядов давно подстреленных оленей.
   Дворецкий провел свою спутницу через холл и по коридору, миновал несколько дверей и, остановившись у одной из комнат, коротко постучал. Отступив на шаг, он пропустил Эстер вперед:
   – Мисс Лэттерли, мэм, сиделка из Лондона.
   – Спасибо, Мактир. Входите, мисс Лэттерли. – Голос хозяйки дома был мягкий, с легкими модуляциями и едва заметным повышением интонации в соответствующих местах фразы – типичный ровный выговор эдинбургского общества.
   В убранстве комнаты преобладал голубой тон. Стены и занавеси украшал узор из причудливых цветов. Широкие окна выходили в небольшой сад, и казалось, оттуда вместе с утренним светом проникает холод, хотя в камине горел огонь. В комнате находилась лишь стройная женщина, которой на вид было лет под сорок. С первого взгляда Эстер поняла, что изображенный на портрете в холле мужчина приходится ей родственником. У миссис Макайвор было то же длинное лицо, тонкий нос и широкий рот. Но ее красивые губы были четко очерчены, а глаза смотрели прямо и твердо. Модная прическа была очень строгой, но оттенок прекрасных волос придавал ей очарование, которого она была бы лишена, будь их цвет не столь ярким. И все же эту женщину нельзя было назвать красивой. У нее было лицо человека властного и не скрывающего своей проницательности.
   – Входите, мисс Лэттерли, – повторила женщина. – Я – Уна Макайвор. Это я писала вам по поводу своей матери, миссис Фэррелайн. Надеюсь, ваше путешествие из Лондона было не слишком утомительным?
   – Благодарю вас, миссис Макайвор, оно было приятным, а когда рассвело, то просто замечательным, – заверила ее медсестра.
   – Я рада. – Уна улыбнулась с неожиданной теплотой, и лицо ее сразу изменилось. – От поездок на поезде порой так устаешь, и там так грязно… Но вы, наверное, хотите познакомиться с вашей пациенткой. Должна вас предупредить, мисс Лэттерли: моя мать выглядит совершенно здоровой, однако это только видимость. Она очень быстро утомляется, и ее состояние, а быть может, и жизнь зависят от своевременного приема лекарства. – Дама говорила совершенно спокойно, но за ее словами чувствовалась настойчивость, подчеркивающая важность сказанного. – Выполнять предписания не составляет никакого труда, – продолжала она. – Небольшая доза лекарства – оно, правда, неприятно на вкус, но, чтобы это устранить, достаточно маленькой конфетки. – Женщина подняла глаза на стоящую Эстер. – Но дело в том, что мама зачастую забывает его принимать, если чувствует себя нормально. А к тому времени, когда ей из-за этого становится нехорошо, исправить оплошность уже не так легко без серьезного ущерба для ее общего состояния. Вы, разумеется, это понимаете. – Формально последняя фраза прозвучала как утверждение, но во взгляде миссис Макайвор читался вопрос.
   – Конечно, – поспешно отозвалась Лэттерли. – Очень многие предпочитают обходиться без лекарств, переоценивая возможности своего организма. Это так объяснимо!
   – Прекрасно. – Уна поднялась. Она была одного роста с Эстер, стройная, но не худая, и двигалась очень изящ-но, несмотря на широкий кринолин.
   Они прошли через холл, и сиделка не удержалась, чтобы вновь не взглянуть на привлекший ее внимание портрет. Это лицо притягивало ее, оставляя какое-то двойственное впечатление. Девушка сама не понимала, нравится оно ей или нет, но забыть его было невозможно.
   Улыбнувшись, Уна замедлила шаг.
   – Мой отец, – сказала она, хотя Эстер уже поняла это сама. Она уловила в голосе своей спутницы некоторую напряженность – сильное, но хорошо сдерживаемое чувство. Так, по ее представлениям, женщины подобного типа и должны держаться при незнакомых людях или при слугах.
   – Его звали Хэмиш Фэррелайн, – продолжала миссис Макайвор. – Он умер восемь лет назад. С тех пор его дело ведет мой муж.
   Удивленная мисс Лэттерли хотела что-то сказать, но, сочтя любые вопросы неуместными, промолчала. Однако Уна заметила это. Слегка вскинув голову, она с улыбкой пояснила:
   – Мой брат Элестер – казначей. Он старается бывать в фирме как можно чаще, но должность отнимает у него слишком много времени. – Уловив недоумение во взгляде медсестры, женщина пояснила: – Казначей-прокуратор. – Улыбка ее стала шире. – Что-то вроде королевского прокурора у вас в Англии.
   – Ах, вот как! – Услышанное невольно произвело на Эстер впечатление. Ее общение с миром юстиции ограничивалось Оливером Рэтбоуном, блестящим адвокатом, с которым она познакомилась благодаря своим друзьям Калландре и Монку и к которому испытывала смешанное чувство. – Понимаю. Вы, наверное, очень им гордитесь.
   – Конечно. – Хозяйка направилась к лестнице и, подождав, пока девушка поравняется с ней, начала подниматься. – Муж моей младшей сестры тоже служит в компании. Он весьма искушен во всех тонкостях типографского дела. Нам очень повезло, что он решил к нам присоединиться. Все-таки лучше, когда старинные фирмы, вроде компании Фэррелайнов, остаются семейным делом.
   – А что вы печатаете? – поинтересовалась мисс Лэттерли.
   – Книги. Самые разнообразные книги.
   Поднявшись по лестнице, Уна прошла по обтянутой ярко-красной тканью галерее и остановилась у одной из многочисленных дверей. Постучавшись, она отворила ее и вошла. Это помещение было совсем не похоже на голубую комнату нижнего этажа. Здесь преобладали желтый и бронзовый тона, отчего создавалось ощущение яркого солнечного дня, хотя небо за оконными шторами было пасмурно-серым. По стенам были развешаны небольшие пейзажи в золоченых рамках, а с потолка свисал абажур с золотой бахромой. Но рассматривать все это у Эстер не было времени. Ее внимание сразу привлекла женщина, сидевшая к ней лицом в одном из трех больших кресел с пестрой обивкой. Высокая – возможно, даже выше Уны, – она к тому же держалась подчеркнуто прямо, сидя с высоко поднятой головой. У нее были седые волосы, а на лице отражался ум и затаенное чувство юмора. Нельзя сказать, чтобы эта дама была хороша собой. Наверное, и в молодости она не выглядела красавицей – нос у нее был великоват, а подбородок слишком мал – но выражение ее лица заставляло забыть об этом.
   – Вы, должно быть, мисс Лэттерли, – заговорила она чистым четким голосом прежде, чем дочь успела представить ей Эстер. – Я – Мэри Фэррелайн. Пожалуйста, входите и садитесь. Насколько я понимаю, это вы должны сопровождать меня в Лондон и следить, чтобы я вела себя так, как угодно моему семейству.
   По лицу Уны пробежала тень.
   – Мама, мы лишь заботимся о вашем здоровье, – быстро заговорила она. – Вы иногда забываете принимать лекарство…
   – Чепуха! – прервала ее Мэри. – Я не забываю. Я просто в нем не нуждаюсь. – Она улыбнулась сиделке и иронически заметила: – Моя семья напрасно суетится. К несчастью, когда начинаешь терять силы, люди вокруг воображают, что ты теряешь и разум.
   Миссис Макайвор, сидевшая рядом с терпеливым выражением на лице, украдкой бросила взгляд в сторону Эстер.
   – Охотно верю, что моя помощь может и не потребоваться, – с улыбкой проговорила та. – И все же на-деюсь, что смогу немного облегчить ваше путешествие – ну, хотя бы что-нибудь принести или проследить, чтобы у вас было все необходимое.
   Казалось, с плеч Уны свалился тяжелый груз.
   – Но для этого вовсе не нужен человек из команды Флоренс Найтингейл, – покачала головой пожилая дама. – Однако должна признать, что вы кажетесь мне наилучшим из возможных спутников. Уна говорила, что вы были в Крыму. Это правда?
   – Да, миссис Фэррелайн.
   – Да сядьте же! Что вы стоите передо мной, как горничная! – Старая хозяйка указала на кресло напротив и, когда Лэттерли повиновалась, продолжила: – Значит, вы отправились туда в качестве медицинской сестры? Почему?
   Сразу ответить на этот вопрос захваченная врасплох Эстер не могла. Ей не задавали его с того самого дня, когда старший брат Чарльз потребовал, чтобы она объяснила ему свое столь необычное и чреватое опасностями решение. Конечно, это было еще до того, как слава Флоренс Найтингейл превратила подобную деятельность едва ли не в респектабельную. Сейчас, через полтора года после окончания войны, по части всеобщего уважения и восхищения мисс Найтингейл уступала лишь королеве.
   – Ну же! – с лукавой улыбкой настаивала Мэри. – Должна же была быть какая-то причина! Молодые леди не отправляются ни с того ни с сего, бросив семью и друзей, в чужие края, да еще в такие опасные.
   – Мама, быть может, это что-то очень личное, – запротестовала Уна.
   Сиделка громко рассмеялась.
   – О нет, – обратилась она к обеим женщинам, – любовь здесь ни при чем. Просто мне захотелось быть чем-то полезной, а не сидеть дома, занимаясь вышиванием или рисованием – а я и то и другое делаю плохо – и слушая рассказы моего младшего брата, служившего в армии, о тех ужасных условиях, в которых он там находился. Мне… Я думаю, это решение объясняется моим характером.
   – Я так и представляла, – кивнула миссис Фэррелайн. – В женщинах обычно так мало честолюбия! Большинство из нас предпочитают сидеть дома и поддерживать огонь в очаге – в прямом и переносном смысле. – Она обернулась к дочери. – Благодарю тебя, дорогая. С твоей стороны было очень мило найти мне спутницу, не только страстную и склонную к приключениям, но и имеющую мужество следовать своим склонностям. Уверена, что мое путешествие до Лондона будет приятным.
   – Надеюсь, что так, – спокойно откликнулась миссис Макайвор. – Не сомневаюсь, что мисс Лэттерли будет хорошо о вас заботиться и составит вам приятную компанию. А теперь, я полагаю, нужно, чтобы Нора показала ей вашу аптечку и объяснила все о дозировке лекарства.
   – Если ты считаешь это необходимым… – пожала плечами Мэри. – Спасибо, что зашли, мисс Лэттерли. Встретимся за ланчем, а потом, конечно, за обедом, который сегодня подадут пораньше. Наш поезд отправляется, кажется, в четверть десятого, а нам нужно приехать, по крайней мере, за полчаса. Мы должны выехать из дома в восемь пятнадцать. Конечно, так рано обедать не принято, но сегодня придется.
   Они попрощались, и Уна отвела Эстер в гардеробную миссис Фэррелайн, где познакомила ее с горничной Норой, смуглой, худой и очень серьезной женщиной.
   – Здравствуйте, мисс, – любезно обратилась та к медсестре, не выказывая при этом ни малейшей ревности или обиды.
   Миссис Макайвор оставила их одних, и служанка принялась показывать мисс Лэттерли аптечку, пользоваться которой, как и говорила ее госпожа, было очень просто. В ней лежала дюжина флакончиков с микстурой – по одному на каждый утренний и вечерний прием. Этого должно было хватить на все время их путешествия. Лекарство было уже поделено на порции – его даже не требовалось отмерять. Нужно было лишь налить его в приготовленный заранее стакан и проследить, чтобы миссис Фэррелайн нечаянно его не пролила или – что гораздо важнее – не забыла, что уже принимала его, и не выпила вторую дозу. Это, как подчеркивала Уна, могло иметь весьма серьезные и даже фатальные последствия.
   – Вот вам ключ. – Нора заперла аптечку и протянула Эстер маленький ключик на красной ленточке. – Пожалуйста, повесьте его себе на шею, чтобы не потерять.
   – Конечно. – Девушка надела ленточку на шею и опустила ключ за вырез корсажа. – Прекрасная мысль.
   Она сидела у стены на единственном в гардеробной стуле, а служанка стояла ближе к шкафам. Раскрытые чемоданы еще оставались на тех самых местах, где горничная укладывала их. На каждый из туалетов было употреблено такое количество ткани, что полдюжины платьев заняли невероятно много места. Даме, имеющей намерение переодеваться хотя бы трижды в день, в путешествии необходимы по меньшей мере три чемодана, а скорее всего, даже больше. Одних нижних юбок, корсетов, белья, обуви и туалетных мелочей наберется на целый чемодан!
   – Вам не придется возиться с одеждой, – с законной гордостью проговорила Нора. – Я обо всем позаботилась. Вот тут – список всех вещей, а в доме у мисс Гризельды кто-нибудь их распакует. От вас, быть может, потребуется только причесывать миссис Фэррелайн по утрам. Вы сумеете это делать?
   – Разумеется, – ответила Лэттерли.
   – Ну, и хорошо. Тогда больше мне вам и объяснять нечего. – По лицу горничной пробежала легкая тень.
   – Вас что-то тревожит? – спросила Эстер.
   – Да нет, – покачала головой Нора. – Просто не хочется мне, чтобы она уезжала. Терпеть не могу путешествий. Незачем ей ехать. Я понимаю: мисс Гризельда недавно замужем, ждет первенца и чем-то, бедняжка, ужасно встревожена. В каждом письме об этом пишет. Но так уж водится у женщин в ее положении. Все у нее будет в порядке. И нечего хозяйке там делать.
   – У мисс Гризельды слабое здоровье? – поинтересовалась сиделка.
   – Слава богу, нет. Просто вбила себе что-то в голову, вот места и не находит. Все у нее хорошо было, пока не вышла за этого мистера Мердока с его фокусами. – Служанка прикусила губу. – Ох, не следовало мне так говорить! Уверена я, человек он хороший.
   – Наверное, да, – не слишком убежденно откликнулась Эстер.
   Собеседница взглянула на нее с улыбкой:
   – Думаю, вам неплохо бы выпить чашку чая. Уже почти одиннадцать. Если хотите, в столовой что-нибудь найдется.
   – Спасибо. Я бы не отказалась.
   За большим дубовым столом сидела в одиночестве миниатюрная темноволосая женщина лет, как показалось мисс Лэттерли, двадцати с небольшим. На щеках у нее играл такой румянец, как будто она только что вернулась домой после длительной прогулки. И хотя это противоречило моде – по крайней мере, лондонской, – сиделке было приятно глядеть на эту девушку после привычных бледных лиц. На первый взгляд она казалась просто хорошенькой, но, присмотревшись, можно было заметить, что она еще и умна и проницательна. Пожалуй, и лет ей было не двадцать, а больше, возможно, уже за тридцать…
   – Доброе утро, – обратилась к ней медсестра. – Вы – миссис Фэррелайн?
   Женщина взглянула на нее с некоторым испугом, но тут же улыбнулась, успокоенная.
   – Да. А вы кто? – В ее голосе прозвучал не вызов, а только живой интерес, словно приход незнакомки явился для нее приятным сюрпризом.
   – Эстер Лэттерли. Я – сиделка, которую пригласили сопровождать миссис Фэррелайн в Лондон.
   – А, понятно. Присаживайтесь. Не хотите ли чаю? Или вы предпочитаете какао? Какое печенье – овсяное или песочное?
   – Пожалуй, я выпью чаю с песочным печеньем, – ответила медсестра, присаживаясь напротив.
   Женщина налила чай и, подав его Эстер, пододвинула к ней тарелку с печеньем.
   – Матушка у себя наверху, – продолжала она. – Мужчины все, конечно, на службе, а Айлиш еще не вставала. Она никогда так рано не поднимается.
   – Она… нездорова? – Едва задав этот вопрос, Лэттерли тут же спохватилась, что делать этого не следовало. Если кто-либо из членов семейства предпочитает оставаться в постели до полудня, не ее дело выяснять, что тому причиной.
   – Боже упаси! – воскликнула она и вдруг спохватилась: – Ох, извините, я же не представилась! Это совершенно непростительно. Я – Дейрдра Фэррелайн, жена Элестера. – Она вопросительно глянула на Эстер, пытаясь понять, говорит ли той что-нибудь это имя. Увидев по ее лицу, что ей уже известно, о ком речь, она продолжила: – А еще в нашей семье есть Уна – миссис Макайвор, та, что писала вам, и Кеннет и Айлиш – то есть миссис Файф, только я никогда ее так про себя не называю, не знаю, почему, и наконец, Гризельда – та, что теперь живет в Лондоне.
   – Понятно. Благодарю вас. – Сиделка отпила глоток чаю и откусила печенья. На вкус это лакомство было даже лучше, чем на вид, очень мягкое и рассыпчатое – оно просто таяло на языке.
   – Об Айлиш беспокоиться нечего, – доверительно продолжала Дейрдра, – просто она никогда не встает в положенное время, хотя совершенно здорова. Чтобы в этом убедиться, достаточно на нее взглянуть. Очаровательное создание, быть может, даже самая привлекательная женщина во всем Эдинбурге. Но зато и самая ленивая. Не поймите меня превратно, я очень ее люблю, – тут же прибавила она, – но знаю все ее недостатки.
   Эстер улыбнулась:
   – Если искать совершенства, рискуешь остаться в полном одиночестве.
   – Полностью с вами согласна. Вы прежде бывали в Эдинбурге?
   – Нет. Я вообще не бывала в Шотландии.
   – Вот как! Вы всегда жили в Лондоне?
   – Нет, некоторое время я провела в Крыму.
   – О господи! – Миссис Фэррелайн удивленно вскинула брови. – Ах да! Ну конечно же! На войне. Уна что-то говорила о поисках для матушки сиделки из людей мисс Найтингейл. Не знаю, зачем ей это понадобилось. Чтобы следить за своевременным приемом лекарств, не требуется фронтовая медицинская сестра. Вы добирались туда морем? Это же, наверное, целая вечность! – Наморщив брови, она потянулась за очередным печеньем. – Вот если бы люди умели летать! Тогда можно было бы не огибать Африку, а просто пересечь Европу и Азию.
   – Чтобы попасть в Крым, не нужно огибать Африку, – мягко уточнила Лэттерли. – Это на Черном море. Плывешь по Средиземному морю, а потом через Босфор.
   Дейрдра энергично махнула маленькой ручкой:
   – Зато Африку приходится огибать, чтобы добраться до Индии или Китая. В принципе, это одно и то же.
   Не найдя подходящего ответа, медсестра вновь принялась за чай.
   – Вам после Крыма не кажется все здесь ужасно… пресным, что ли? – с любопытством спросила ее новая знакомая.
   Этот вопрос можно было бы счесть просто вежливой попыткой поддержать беседу, если бы в тот момент Эстер не видела напряженного лица собеседницы и ее проницательного взгляда. Что ей ответить? Работа медицинской сестры была, как правило, утомительной и монотонной при всем разнообразии ранений, с которыми приходилось иметь дело. Сейчас вместе с опасностями и риском, которыми была полна жизнь мисс Лэттерли в Крыму, ушло в прошлое и крымское чувство товарищества. Правда, вместе с ним ушли голод и холод, страх, гнев и скорбь… И на смену всему этому пришло эмоциональное напряжение от совместной работы с Уильямом Монком. Эстер познакомилась с ним, когда тот в качестве полицейского инспектора расследовал дело Грея, а чуть позже, при посредничестве Калландры, сотрудничала с ним в деле Мюидора. Тогда Уилья-ма вышвырнули из полиции и вынудили заниматься частным сыском. А потом девушке вновь пришлось прибегнуть к его помощи, когда в связи с убийством генерала Кэрлайена нависла опасность над ее подругой Эдит Собелл. И еще раз, когда было найдено тело сиделки Бэрримор, они с сыщиком вели расследование вместе… Именно тогда Эстер лучше всех справилась с работой в больнице.
   Но ее отношения с Монком были слишком запутанными, чтобы попытаться объяснить их, и совсем не могли служить рекомендацией в глазах такого почтенного семейства, как Фэррелайны.
   Дейрдра ждала ответа, не сводя с нее глаз.
   – Иногда, пожалуй, кажется, – призналась сиделка. – Я без сожаленья рассталась с теми условиями жизни. Но одновременно я потеряла и тамошних друзей, а это грустно.
   – А риск? – настаивала миссис Фэррелайн, перегнувшись к ней через стол. – Разве стремление совершить что-то невероятно трудное не замечательно?
   – Но не в тех случаях, когда нет ни малейшего шанса на успех, а цена неудачи – чужие страдания.
   Дейрдра смутилась:
   – Конечно же, нет. Простите, я, наверное, показалась вам бессердечной. Я имела в виду совсем не то. Я говорила о рискованной идее, изобретательности, внутреннем стремлении. Я… – Она вдруг замолкла, поскольку дверь отворилась и появилась Уна. Скользнув взглядом по лицам обеих женщин, она улыбнулась:
   – Надеюсь, мисс Лэттерли, о вас позаботились? Удобно ли вы устроились?
   – О да, благодарю вас, – ответила Эстер.
   – Я расспрашивала мисс Лэттерли кое о чем из того, что ей довелось пережить, – с энтузиазмом воскликнула ее собеседница. – Это так увлекательно!
   Миссис Макайвор присела к столу и налила себе чаю. Задумчиво глядя на Эстер, она спросила:
   – Не чувствуете ли вы себя порой в Англии чересчур стесненной после крымской свободы?
   Этот вопрос был не из тех, которые задают, чтобы заполнить паузу. За ним чувствовалось напряженное размышление. Медичка медлила с ответом, и Уна попыталась пояснить свою мысль:
   – Я имею в виду ту ответственность, которая там лежала на вас – если, конечно, во всем, что я об этом читала, есть хотя бы доля правды. Вы, должно быть, очень многое испытали, насмотрелись на страдания, которых порой можно было и избежать. И, я думаю, не всегда рядом с вами оказывался кто-то из старших по должности – офицер или врач, – чтобы взять решение на себя.
   – О, разумеется, нет! – быстро отозвалась Эстер, удивленная остротой собственной реакции на эти слова. Сидя в этой уютной столовой, обставленной прекрасной мебелью, она вдруг четко поняла, как не хватает ей сейчас того доверия, ответственности и права действовать на свой страх, которые определяли ее жизнь в Крыму. Сегодня большинство принимаемых ею решений касались вещей совершенно обыденных, банальных. О чем же должна думать женщина, подобная Уне Макайвор, чьи обязанности ограничиваются по преимуществу домашними делами? Что заказать кухарке на обед? Как рассудить ссору судомойки с прачкой? Пригласить того-то и того-то к обеду на этой неделе вместе со Смитами или на следующей с Джонсами? Надеть в воскресенье голубое платье или зеленое? Судя по умному и решительному лицу Уны, она не из тех женщин, кто тратит все свои душевные силы на подобные проблемы, мелкие даже с точки зрения сиюминутной, и уж тем более мелкими для того, чтобы быть смыслом всей жизни. Не звучал ли в ее вопросе легкий оттенок зависти?
   – Вы очень проницательны, – проговорила Лэттерли, глядя прямо в глаза собеседницы. – Думаю, я сама никогда бы не выразила это так точно. Должна признаться, что временами меня угнетала необходимость ждать приказа, когда требовалось что-то сделать и не к кому было обратиться, а обстоятельства не позволяли медлить.
   Дейрдра не отрывала от нее глаз, забыв про чай. Миссис Макайвор улыбнулась. Казалось, ей почему-то было приятно услышать сказанное.
   – Вы, должно быть, видели столько жертв, столько мучений… – заметила она. – Конечно, со смертью сталкивается каждый, кто посвятил себя медицине, но это не сравнить с тем, что происходит в военных госпиталях. Не черствеет ли человек, видя столько мертвых?
   Эстер чуть помедлила с ответом. Ей совсем не хотелось отделаться несколькими общими словами.
   – Не то чтобы черствеет, – сказала она задумчиво. – Скорее обретает способность управлять своими чувствами или даже подавлять их. Если позволишь себе прислушиваться к ним, станешь настолько слабым, что лишишься возможности помогать живым. И хотя жалость – чувство вполне естественное, ты не успеваешь ей поддаваться, когда вокруг столько работы. Слезами не извлечь пулю из живота и не перевязать перебитую ногу.
   В глазах Уны промелькнул холодок, как будто она приняла какое-то решение. Не допив чай, она поднялась и расправила юбку:
   – Теперь я убеждена, что вы – как раз тот человек, кому можно доверить заботу о маме на время путешествия. Вы будете ей надежной поддержкой и идеальным спутником. Благодарю вас за откровенность, мисс Лэттерли. Вы меня совершенно успокоили. – Она взглянула на часики, приколотые у нее на груди. – До ланча еще есть время. Может быть, вы предпочитаете провести его в библиотеке? Там тепло, а если вы захотите что-нибудь почитать, вам никто не будет мешать. – С этими словами дама бросила взгляд в сторону Дейрдры.
   – Да, конечно. – Миссис Фэррелайн тоже встала. – Пожалуй, мне пора проверить счета с миссис Лэф-ферти.
   – Это я уже сделала, – спокойно отозвалась Уна. – А вот обсудить с кухаркой завтрашнее меню не успела. Можешь этим заняться.
   Если Дейрдра и была недовольна вторжением золовки в ведение хозяйственных дел, она не подала вида, что это так.
   – Вот спасибо! Ненавижу цифры – они всегда одинаковы и так скучны! Разумеется, я поговорю с кухаркой, – ответила она, после чего послала сиделке очаровательную улыбку и вышла.
   – Я и в самом деле с удовольствием почитала бы, – согласилась Эстер.
   Это было сказано не вполне искренне, но больше заняться девушке было нечем. Ее отвели в прекрасную библиотеку, где вдоль трех стен стояли сплошные ряды книг, среди которых многие были в кожаных переплетах с золотым тиснением. Она отметила, что некоторые из наиболее роскошных томов и значительная часть книг в обычных переплетах фирмы «Фэррелайн и Компания». Это были книги самой разной тематики – справочники, романы, стихи… Среди них попадались произведения знаменитых авторов – как нынешних, так и давно умерших.
   Медсестра выбрала книжку стихов и устроилась в одном из нескольких больших кресел, собравшись заняться чтением. В комнате стояла тишина. Домашние шумы не проникали сквозь тяжелые двери, и было слышно лишь потрескивание дров в камине да шорох опавших листьев, которые ветер время от времени швырял в оконное стекло.
   Время текло незаметно. В какой-то момент, подняв глаза от страницы, Эстер вздрогнула, увидев стоящую перед ней молодую женщину. Ни звука шагов, ни скрипа двери она не слышала.
   – Простите, я не хотела вас напугать, – извинилась незнакомка. Она была очень стройной и высокой, но все достоинства ее фигуры меркли перед ее лицом. За всю свою жизнь мисс Лэттерли не видела столь очаровательного создания. Черты лица этой дамы были нежными и одновременно страстными, а кожа, казалось, излучала сияние. Волосы цвета осенних листьев окружали голову буйным венцом.
   – Мисс Лэттерли? – уточнила красавица.
   – Да. – Сиделка оправилась от испуга и отложила книгу.
   – Я – Айлиш Файф, – представилась женщина. – Я зашла сказать, что ланч подан. Надеюсь, вы присоединитесь к нам?
   – С удовольствием. – Эстер направилась к двери, но спохватилась, вспомнив, что не убрала книгу. Айлиш нетерпеливо махнула рукой:
   – Оставьте. Дженни уберет ее. Читать она, конечно, не умеет, но найдет место, откуда книга была взята.
   – Дженни?
   – Служанка.
   – А я подумала, что это… – Лэттерли запнулась.
   Ее новая знакомая рассмеялась:
   – Ребенок? Нет. То есть, на мой взгляд, в каком-то смысле – да. Это всего лишь одна из служанок. По ее словам, ей пятнадцать. Но она учится читать. – Молодая дама тряхнула головой, как бы покончив с этой темой, а потом ослепительно улыбнулась. – Дети – это Маргарет, и Катриона, и Роберт.
   – Это дети миссис Макайвор?
   – Нет, Элестера. Это мой старший брат, казначей. – Миссис Файф состроила мину, призванную изобразить благоговение. Эстер прекрасно поняла ее чувства, вспомнив своего старшего брата Чарльза, всегда мелочно-требовательного и совершенно не понимающего, насколько нелепо он при этом выглядит. – А Алек и Фергюс сейчас в школе. Это сыновья Уны. Скоро туда же отправят Роберта. – Айлиш открыла дверь, ведущую из библиотеки в залу. О своих детях она не упомянула, из чего медсестра заключила, что у нее их еще нет. Может быть, она лишь недавно вышла замуж.
   Все находившиеся дома члены семьи уже были в сборе, когда Айлиш ввела Эстер в столовую и указала предназначенное ей место за столом. Во главе его поместилась Мэри Фэррелайн, а напротив нее – Уна. Рядом с Дейрдрой, устроившейся у дальнего конца, сидел пожилой мужчина, настолько похожий на портрет в холле, что мисс Лэттерли на секунду застыла в изумлении. Но сходство это было лишь внешним: те же прекрасные волосы, хотя и сильно поредевшие, красивая кожа, правильной формы нос и чувственный рот. Внутренне же это был совершенно другой человек. В нем ощущался душевный надлом, но он не произвел на Эстер того двойственного впечатления, которое оставлял портрет. Этот человек был побежден судьбой и сам осознавал это. Взгляд его синих, глубоко запавших глаз блуждал, ни на ком не задерживаясь. Его представили сиделке как майора Гектора Фэррелайна, а присутствующие называли его дядей Гектором.
   Эстер уселась на свое место. Подали первое блюдо. Завязался вежливый и бессодержательный разговор, призванный поддержать атмосферу дружелюбия и вместе с тем не отвлекать от еды. Время от времени медсестра посматривала на лица присутствующих, такие похожие от природы и одновременно отражающие большое разнообразие характеров и жизненного опыта. Из всех присутствующих лишь Дейрдра и Мэри не были урожденными Фэррелайнами. Все остальные были стройными, красивыми и высокими, а супруга Элестера – маленькой, смуглой и склонной к полноте. Но в ее лице была решительность, внутренняя сосредоточенность и сдерживаемая энергия, что придавало ей живость, которой не хватало остальным. Когда того требовало приличие, она изредка вставляла реплики в беседу, но сама ее не поддерживала, поглощенная собственными мыслями.
   Айлиш тоже вступала в разговор лишь время от времени, по долгу вежливости отрываясь от своих размышлений. Эстер поймала себя на том, что снова и снова смотрит в сторону этой женщины, привлеченная не только ее красотой, что было бы вполне естественно, но и какой-то грустью, заметной под внешней маской доброжелательного внимания.
   Поддерживать общий разговор, подыскивая для него все новые темы, приходилось Уне и Мэри.
   – Сколько времени вы будете в пути, матушка? – спросила Дейрдра, обернувшись к старой миссис Фэррелайн, когда подали новое блюдо.
   – Часов двенадцать, – отвечала та. – Впрочем, основную часть дороги я просплю, поэтому она покажется значительно короче. На мой взгляд, это прекрасный способ путешествовать. Не так ли, мисс Лэттерли?
   – Разумеется, – согласилась Эстер. – Хотя мне и жаль, что по пути сюда мне почти не удалось посмотреть Шотландию. Она показалась мне прекрасной, особенно в это время года.
   – Когда в следующий раз вы будете возвращаться в Лондон, вам нужно ехать дневным поездом, – предложила Мэри. – Если нет дождя, это и в самом деле приятное зрелище.
   – Не понимаю, зачем тебе понадобилась эта поездка, – заговорил вдруг молчавший до сих пор Гектор Фэррелайн. У него был прекрасный голос, богатого тембра, и хотя некоторые слова он проглатывал, было ясно, что, когда этот человек трезв, у него великолепная дикция, а речь обладает легкой напевностью, характерной для шотландцев Севера и столь отличной от ровного эдинбургского выговора Мэри.
   – Ее позвала Гризельда, дядя Гектор, – терпеливо объяснила Уна. – Когда женщина ждет первенца, она очень возбудима и часто тревожится по пустякам.
   – Тревожится? – Фэррелайн выглядел растерянным. – Из-за чего? Неужели о ней не могут как следует позаботиться? Мне казалось, что они – люди приличные, с положением. Так мне говорил молодой Коннел.
   – С положением? Мердоки? – насмешливо проговорила жена его брата, вскинув седые брови, что придало ее лицу удивленное выражение. – Не говори чепухи, дорогой! Они же из Глазго! Ни один серьезный человек о них и не слыхал.
   – В Глазго их знают, – тут же откликнулась Дейрдра. – Элестер говорит, что они люди известные и очень богаты.
   Айлиш с улыбкой взглянула на Гектора и вновь опустила глаза.
   – Мама сказала: ни один серьезный человек, – спокойно заметила она. – Очевидно, жители Глазго к ним не относятся. Не так ли, мама?
   Мэри вспыхнула, но не уступила:
   – Большинство из них, хотя, быть может, и не все. Думаю, в северных районах там встречаются вполне приличные люди.
   – Конечно, – улыбнулась миссис Файф, не поднимая глаз от тарелки.
   Майор же нахмурился:
   – Почему бы в таком случае ей не приехать рожать сюда? Тогда все мы могли бы о ней заботиться. Если в Глазго нет серьезных людей, что ей делать в Лондоне? – Продемонстрировав этот образчик оригинальной логики, он обернулся к своей невестке, расстроенный и чуть ли не сердитый. – Ты бы осталась дома, а Гризельда приехала сюда. По крайней мере, ее ребенок родился бы в Шотландии. Почему этот… как его… – Наморщив лоб, он обернулся к Уне. – Как зовут этого?..
   – Коннел Мердок, – подсказала та.
   – Вот-вот, – согласился ее дядя, – правильно. Почему этот Колин Мердок…
   – Коннел, дядя Гектор, – вновь поправила его миссис Макайвор.
   – Что? – Фэррелайн окончательно запутался. – Что ты хочешь сказать? Почему все меня постоянно перебивают, а сами повторяют то же, что говорил я?!
   – Выпей воды. – Уна пододвинула ему стакан. Но майор, даже не взглянув на него, снова отхлебнул глоток вина. Продолжать разговор он не стал, и у Эстер создалось впечатление, будто пожилой джентльмен просто забыл, что намеревался сказать.
   – Квинлен говорит, что собираются возобновить дело Гэлбрейта, – в полной тишине произнесла Дейрдра, но тут же умолкла, словно решив сменить тему.
   – Квинлен – это муж Айлиш, – пояснила Уна, обращаясь к мисс Лэттерли. – Но он никак не связан с юриспруденцией, поэтому я не знаю, насколько достоверны его сведения. Скорее всего, это просто слухи.
   Эстер ожидала, что миссис Файф заступится за мужа – будет настаивать на его правоте или опровергать его причастность к распространению слухов. Но та молчала.
   Гектор покачал головой:
   – Элестеру будет неприятно, – мрачно заметил он.
   – Всем будет неприятно. – Мэри нахмурилась, явно расстроенная. – Я полагала, с этим покончено.
   – Надеюсь, так и есть, – уверенно заявила миссис Макайвор. – Не думайте об этом, мама. Все это – досужая болтовня. Ничего из этого не выйдет, и все утихнет само собой.
   Старая леди угрюмо взглянула на нее, но ничего не сказала.
   – Мне все-таки хотелось бы, чтобы ты не ездила в Лондон, – проговорил Гектор как бы в пространство. Вид у него был расстроенный, словно речь шла об обиде, нанесенной лично ему.
   – Это же всего на несколько дней, дорогой, – с неожиданной мягкостью обратилась к нему Мэри. – Ей нужна поддержка. Знаешь, она действительно очень обеспокоена.
   – Не понимаю, чем, – покачал головой ее деверь. – Полная чепуха! Кто такие эти Манроу? Разве они не в состоянии о ней позаботиться? Неужели Колин Манроу не может найти врача?
   – Мердок. – Уна нетерпеливо скривила губы. – Коннел Мердок. Конечно, он может найти и врача, и акушерок. Но речь идет о желании Гризельды. И уезжает мама всего на неделю.
   Гектор налил себе еще вина и ничего не ответил.
   – В деле Гэлбрейта появились какие-нибудь новые данные? – нахмурившись, обернулась Мэри к Дейрдре.
   – Элестер мне об этом ничего не говорил. – Молодая женщина, казалось, была удивлена. – Или говорил, а я забыла. Мне помнится, он считал, что в деле нет достаточных доказательств, и потому прекратил его. Не так ли?
   – Так и было, – уверенно отозвалась миссис Макайвор. – Об этом болтают, потому что, если бы такого человека, как Гэлбрейт, посадили в тюрьму, был бы грандиозный скандал. Всегда найдутся люди, завидующие человеку с таким положением. Вот они и чешут языки, даже когда для этого нет никаких оснований. Бедняге пришлось уехать из Эдинбурга. Казалось бы, хватит и этого!
   Мать взглянула на нее, словно собираясь что-то сказать, но раздумала и вновь опустила глаза. Никто не прибавил ни слова. До конца трапезы разговор ограничивался лишь случайными репликами. Когда ланч был окончен, Уна предложила Эстер отдохнуть несколько часов перед отправлением в обратный путь – подняться в отведенную ей спальню, если она пожелает.
   Лэттерли с признательностью приняла это предложение. На лестнице она вновь столкнулась с Гектором Фэррелайном, который стоял, грузно привалившись к перилам. Лицо у него было печальным и в то же время сердитым. Он не отрывал глаз от висящего на противоположной стене портрета. Медичка остановилась на площадке у него за спиной.
   – Очень хорош, не правда ли? – поделилась она своим впечатлением.
   – Хорош? – Майор резко обернулся. – О да, очень хорош! Он был красавец, наш Хэмиш. Воображал себя идеальным мужчиной. – С тем же выражением лица и не двигаясь с места, он лишь сильнее навалился на перила, наполовину перевесившись через них.
   – Я имела в виду портрет, – уточнила девушка. – Самого мистера Фэррелайна я, конечно, не знала и судить о нем не могу.
   – Хэмиша? Моего братца Хэмиша? Разумеется, не знали. Он уже восемь лет как умер. Впрочем, пока эта штука тут висит, он вроде как бы все еще жив. Превратился в мумию и всегда с нами. Я бы воздвиг над ним пирамиду. Великолепная мысль! Миллион тонн гранита! Надгробная гора! – Старый джентльмен медленно сполз по перилам и уселся на ступеньку, вытянув ноги поперек лестницы и загородив Эстер дорогу. Потом он усмехнулся. – Нет, два миллиона! Как выглядит миллион тонн камней, мисс… мисс… – Он взглянул на нее широко открытыми мутными глазами.
   – Лэттерли, – подсказала она. Мужчина помотал головой:
   – Что вы хотите этим сказать, барышня? Миллион тонн – всегда миллион тонн. Летом ли, зимой ли… в любое время года. – Он подмигнул ей.
   – Меня зовут Эстер Лэттерли, – внятно проговорила сиделка.
   – Очень приятно. А я – Гектор Фэррелайн. – Старик сделал попытку поклониться и сполз еще на ступеньку ниже, при этом стукнув собеседницу по щиколотке.
   – Очень приятно, мистер Фэррелайн. – Она отступила на шаг.
   – Видели когда-нибудь египетские пирамиды?
   – Нет. Я никогда не бывала в Египте.
   – Надо съездить. Там очень интересно. – Гектор несколько раз покивал головой, и сиделка испугалась, что он сползет еще ниже.
   – Непременно съезжу, если представится возможность, – заверила она.
   – Вроде бы Уна говорила, что вы там бывали. – Наморщив лоб, майор усиленно пытался сосредоточиться. – Уна никогда не ошибается. Никогда. Железная женщина. Никогда не возражайте Уне. Читает ваши мысли, как другой читает книгу.
   – Я была в Крыму. – Эстер отступила еще на одну ступеньку. Ей не хотелось, чтобы пьяный хозяин дома сбил ее с ног, если он снова потеряет равновесие, а такая опасность была вполне реальной.
   – В Крыму? – удивился он. – Чего ради?
   – На войне.
   – А!
   – Позвольте… – Девушка собиралась попросить его дать ей возможность пройти, когда услышала за своей спиной осторожные шаги дворецкого Мактира.
   – С чего это вы отправились на войну? – Гектору требовалась полная ясность. – Вы женщина! Вы же не можете сражаться! – Эта мысль его рассмешила.
   – Ну, мистер Фэррелайн, сэр, – строго проговорил Мактир, – идите в свою комнату и немного полежите. Не сидеть же вам тут весь день. Нужно освободить лестницу.
   Пожилой мужчина нетерпеливо отмахнулся:
   – Уходите, вы! У вас физиономия могильщика! Причем на собственных похоронах!
   – Извините, мисс, – обратился домоправитель к Эстер. – Он совершенно несносен, но безвреден. Только много болтает, но другого беспокойства вам не причинит. – Он подхватил Гектора под руки и приподнял. – Пойдемте. Не хотите же вы, чтобы мисс Мэри увидела, как по-дурацки вы себя ведете?
   Упоминание Мэри подействовало на Фэррелайна магически. Он бросил последний злобный взгляд на портрет в зале, а потом позволил Мактиру поставить себя на ноги. Вдвоем они стали медленно подниматься по лестнице, дав мисс Лэттерли возможность беспрепятственно последовать за ними.
   
   Сама того не желая, Эстер заснула, а когда проснулась, обнаружила, что пора собираться к раннему обеду. Свой саквояж и плащ она снесла в залу, чтобы сразу быть готовой отправляться на станцию.
   Обед подали в той же столовой, но на этот раз стол был накрыт на десятерых, а во главе его сидел Элестер Фэррелайн. Это был представительный мужчина, и медсестра сразу узнала его благодаря семейному сходству. У него было то же длинное узкое лицо, прекрасные волосы, длинный нос с горбинкой и широкий рот. Телосложением он скорее напоминал свою мать, чем мужчину с портрета, а когда заговорил, оказалось, что у этого человека глубокий выразительный голос. Пожалуй, это была самая заметная его особенность.
   – Здравствуйте, мисс Лэттерли. Садитесь, пожалуйста. – Элестер указал на единственное остававшееся свободным место. – Я очень признателен, что вы согласились сопровождать маму в Лондон. Теперь мы можем быть за нее совершенно спокойны.
   – Благодарю вас, мистер Фэррелайн. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы облегчить ей путешествие. – Сев на свое место, девушка улыбнулась собравшимся за столом. Мэри сидела напротив Элестера, а слева от нее располагался мужчина лет сорока, столь же не похожий на Фэррелайнов, как и Дейрдра. У него была вытянутая к затылку голова, покрытая густыми, почти черными волосами, которые слегка курчавились, глубоко посаженные глаза под темными бровями и прямой длинный нос. Форма его рта выдавала страстную и сильную натуру. Эстер никогда прежде не видела столь интересного лица.
   Мэри перехватила ее взгляд.
   – Мой зять, Байярд Макайвор, – представила она этого мужчину с довольной улыбкой, а затем обернулась к молодому человеку, сидящему рядом с Уной. О его принадлежности к семье неопровержимо свидетельствовали та же неопределенность черт и цвет волос. В его лице читалась некоторая ироничность и одновременно ранимость. – Мой сын Кеннет, – представила его пожилая дама. – А это – другой мой зять, Квинлен Файф. – Она взглянула на мужчину, сидящего напротив – единственного, еще не знакомого медсестре. Он тоже был красив, но волосы у него были светлыми, почти серебристого цвета, плотно прилегающими к голове, лицо – вытянутым, нос – прямым и непропорционально большим, а рот – маленьким и четко очерченным. Это было умное и проницательное лицо человека, который знает больше, чем говорит.
   – Здравствуйте, – вежливо обратилась к собравшимся Лэттерли. Все поздоровались с ней. Пока подавали первое блюдо, разговор не клеился и постоянно прерывался. Сиделку спросили, как прошло путешествие из Лондона, она ответила, что оно было прекрасным, и поблагодарила за внимание.
   Элестер, нахмурившись, взглянул на младшего брата, который, казалось, торопился поскорее покончить с едой:
   – У нас еще масса времени, Кеннет. Поезд отправляется только в четверть десятого.
   Но тот продолжал есть, даже не взглянув в его сторону:
   – Я не поеду на вокзал. Попрощаюсь с мамой дома.
   На мгновение все замолкли. Уна тоже оторвалась от еды и повернулась к брату.
   – Мне нужно уйти, – добавил он вызывающим тоном.
   Элестера это объяснение не устроило:
   – Куда это ты собрался, если обедаешь дома, а проводить маму не можешь?
   – Какая разница, попрощаюсь я с ней здесь или на вокзале? – запротестовал Кеннет. – А обедаю я дома, чтобы побыть с мамой подольше. Поэтому я и не ушел еще до обеда. – Он улыбнулся, довольный убедительностью своего объяснения.
   Его старший брат поджал губы, но ничего больше не сказал. Младший же Фэррелайн продолжал так же торопливо есть.
   Время от времени Эстер бросала изучающий взгляд на присутствующих. Кеннет явно был поглощен какими-то своими мыслями. Он ел, не глядя по сторонам, а покончив с очередным блюдом, откидывался на стуле, нетерпеливо ожидая, когда ему подадут следующее. Два раза он резко вскидывал голову, словно собираясь что-то сказать, и сиделка догадалась, что этот мужчина хотел попросить принести ему порцию раньше других, но не решился.
   Гектор ел очень мало, но дважды опорожнил свой бокал с вином. Прежде чем наполнить его в третий раз, Мактир оглянулся и поймал взгляд Уны. Та едва заметно покачала головой. Эстер уловила этот жест лишь потому, что в этот момент смотрела прямо на нее. Дворецкий убрал бутылку со стола, что Гектор никак не прокомментировал.
   Дейрдра упомянула о каком-то предстоящем важном обеде, куда она рассчитывала быть приглашенной.
   – И для этого тебе, без сомнения, понадобится новый туалет? – сухо заметил Элестер.
   – Это было бы неплохо, – согласилась молодая женщина. – Посуди сам, дорогой, нужно ли, чтобы люди обсуждали, чем же занята жена казначея от одного приема до другого?
   – Такое маловероятно, – с улыбкой заметил Квинлен. – Насколько я помню, у тебя за этот год прибавилось уже по крайней мере шесть туалетов. – В его голосе звучало не раздражение, а только легкая насмешка.
   – Как жена казначея она должна ходить на приемы гораздо чаще, чем большинство из нас, – уточнила Мэри и как бы про себя добавила: – И слава богу!
   Байярд Макайвор взглянул на нее с улыбкой:
   – Вы не слишком любите званые обеды, матушка?
   Он спрашивал таким тоном, словно уже заранее знал ответ, а в его темных глазах читалась нарочитая наивность, за которой пряталась улыбка.
   – Не люблю, – согласилась пожилая дама, блеснув глазами. – Масса людей, озабоченных исключительно собственной важностью, сидят за роскошным столом и изрекают суждения обо всем и обо всех! У меня иногда создается ощущение, что если бы кто-то из них решился пошутить, он был бы немедленно изгнан.
   – Вы преувеличиваете, мама, – покачал головой Элестер. – Судья Кэмпбелл весьма свиреп, его жена чересчур важничает, а судья Росс постоянно клюет носом, но большинство все же вполне терпимы.
   – Миссис Кэмпбелл? – Мэри с явной неприязнью вскинула седые брови. – Я ниодаа у жизнии не суышаа ничеоо подообноо, – произнесла она с нарочито чудовищным акцентом. – Кодаа я быаа деушкоой, мы не мооли и подуумать…
   Айлиш фыркнула и взглянула на Эстер. Очевидно, это была какая-то старая семейная шутка.
   – Когда она была девушкой, ее дед торговал рыбой в доках Лита, а ее мать была на побегушках у старого Маквея, – скривился Элестер.
   – Не может быть! – недоверчиво воскликнула Уна. – Миссис Кэмпбелл?
   – Ну да, – заверил ее брат. – Тогда ее звали Дженни Робертсон. У нее были два хвостика на затылке и дырявые башмаки.
   Дейрдра с интересом взглянула на него:
   – Я это припомню, когда она в следующий раз попробует смерить меня насмешливым взглядом с головы до ног.
   – Старик утонул, – продолжал Элестер, ободренный общим вниманием. – Чересчур много пил и однажды декабрьской ночью свалился в воду в районе доков. Насколько я помню, это было в двадцать седьмом году. Да, в восемьсот двадцать седьмом.
   Нетерпение Кеннета наконец победило его осторожность, и он попросил Мактира принести ему десерт, не дожидаясь остальных. Мэри нахмурилась. Элестер открыл было рот, собираясь что-то сказать, но перехватил взгляд матери и передумал.
   Уна высказала какое-то замечание о спектакле, который недавно давали в городе. Квинлен согласился с ней, и ему тут же возразил Байярд. Предмет спора был совершенно ничтожен, но Лэттерли послышалась в голосах обоих мужчин такая враждебность, словно речь шла о чем-то необычайно важном для каждого из них. Она посмотрела на Файфа и увидела, что губы его сжаты, а мрачный взгляд устремлен на противоположную сторону стола. Там, прямо напротив, нахмурив брови и стиснув руки, сидел Макайвор. Вид у него был такой, словно он страдал от какой-то внутренней боли.
   Айлиш, ни на кого не глядя, склонилась к тарелке, но не прикасалась к еде и даже отложила вилку. Остальные, казалось, ничего не заметили.
   Мэри обратилась к Элестеру:
   – Дейрдра говорит, что собираются возобновить дело Гэлбрейта. Это правда?
   Ее сын медленно поднял голову, и лицо его выразило тревогу и настороженность.
   – Сплетни, – проговорил он сквозь зубы, а потом взглянул через стол на жену. – Как раз такие разговоры и дают несведущим людям пищу для домыслов, губящих чужую репутацию. Жаль, что ты не нашла лучшего занятия.
   Лицо его матери потемнело от обиды, но она ничего не сказала. Щеки Дейрдры вспыхнули, и на шее молодой дамы задрожала жилка.
   – Я не сказала никому ни слова за пределами этой комнаты! – гневно отозвалась она. – И едва ли мисс Лэттерли поспешит оповестить об этом весь Лондон. Там никто и не слыхал о Гэлбрейте! Но все же это правда? Собираются возобновлять дело?
   – Разумеется, нет, – сердито ответил Элестер. – Для этого нет никаких оснований. Если бы они были, я не прекратил бы его в тот раз.
   – А новых доказательств нет? – настаивала Мэри.
   – Там вообще нет доказательств, ни старых, ни новых, – поставил точку ее сын, глядя ей прямо в глаза.
   Кеннет встал из-за стола:
   – Извините, мне надо идти, не то я опоздаю. – Подойдя к матери, он чмокнул ее в щеку. – Счастливого пути, мама, и передай мои лучшие пожелания Гризельде. – Затем он повернулся к Эстер. – До свидания, мисс Лэттерли. Я очень благодарен вам за помощь и за то, что мама будет в таких надежных руках. Всего хорошего. – С этими словами мужчина, помахав рукой, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
   – Куда он пошел? – раздраженно спросил Элес-тер, окидывая взглядом стол и останавливаясь на сестре. – Уна?
   – Понятия не имею, – ответила та.
   – К женщине, наверное, – предположил Квинлен с едва заметной улыбкой. – Этого следовало ожидать.
   – А почему мы о ней ничего не знаем? – продолжал допытываться Элестер. – Если он за ней ухаживает, мы должны знать, кто она такая. – Он взглянул на зятя. – Ты не знаешь, Квин?
   Тот вытаращил глаза от изумления:
   – Разумеется, нет! Я просто высказал догадку, основанную на жизненном опыте. Возможно, я и ошибаюсь. Может быть, он отправился играть в карты? Или в театр?
   – Для театра уже слишком поздно, – вмешался Байяр-д.
   – Он же говорил, что опаздывает! – огрызнулся Файф.
   – Ничего подобного. Он говорил, что опоздает, если будет дожидаться конца обеда, – возразил Макайвор.
   – Сейчас всего без десяти восемь, – уточнила Уна. – Может быть, он пошел как раз в театр.
   – Один? – усомнился Элестер.
   – Возможно, он встретится с кем-нибудь там. А в чем, собственно, дело? – спросила Айлиш. – Если он за кем-то ухаживает, но без успеха, то ничего нам и не скажет…
   – Я хочу знать, кто она такая, прежде чем пойдет речь о каком-либо «успехе», – бросил ей брат. – Тогда уже будет слишком поздно.
   – Прекратите пугать себя тем, что еще не случилось, – резко проговорила мать семейства. – Ну, Мактир, подавайте десерт, и постараемся закончить обед по-хорошему. А потом вы проводите нас с мисс Лэттерли на вокзал. Сегодня прекрасный вечер, и у нас впереди приятное путешествие. Гектор, дорогой, будь так любезен, передай мне сливки. Уверена, сливки сюда подойдут, хотя и не знаю, что это за блюдо.
   Деверь с улыбкой выполнил ее просьбу. Конец обеда прошел в легкой болтовне, пока не стало ясно, что пора вставать из-за стола, прощаться и, захватив одежду и багаж, выходить к ждущему их экипажу.
  
         Глава 2
   
   – Пойдемте, мама. – Элестер взял Мэри под руку и повел сквозь толпу к лондонскому поезду, громоздящемуся в блеске своих огней около перрона. Сверкающие медными ручками двери вагона были распахнуты, а его полированные стены возвышались над подошедшими пассажирами. Паровоз исторг очередную струю пара.
   – Не волнуйтесь, у нас еще целых полчаса, – заверил всех сын пожилой леди. – А где Уна?
   – Думаю, пошла узнать, вовремя ли отправляется поезд, – ответила Дейрдра, придвигаясь к нему поближе, чтобы освободить дорогу носильщику, толкнувшему ее сзади своей тележкой, груженной пятью чемода-нами.
   – Здрассте, мисс, – приподнял тот фуражку. – Здрассте, сэр, мэм.
   – Здравствуйте, – сдержанно отозвались члены большого семейства. Они были довольны, что носильщик проявил вежливость, и все же это нарушило их разговор. Гектор, подняв воротник пальто, словно спасаясь от холода, не сводил глаз с лица Мэри, хотя та смотрела в другую сторону. Айлиш, не сдержав любопытства, направилась к открытым дверям вагона. Байярд охранял три чемодана тещи, а Квинлен переминался с ноги на ногу, нетерпеливо ожидая, когда закончится церемония прощания.
   Уна на мгновение остановилась, заколебавшись, и взглянула на брата, а потом на мать. Затем, словно приняв какое-то решение, она взяла Мэри за руку, и они вместе пошли вдоль перрона к тому вагону, в котором пожилой леди предстояло ехать. Сиделка последовала за ними, немного приотстав. Хотя Мэри уезжала всего на неделю, постороннему человеку и к тому же наемному служащему не стоило навязывать ей и ее родным свое присутствие в такой момент. Работа медсестры еще не началась.
   Внутри вагон первого класса был совсем не похож на тот, в котором Эстер приехала в Эдинбург. Вместо обширного помещения, занятого жесткими сиденьями, там было несколько отдельных купе, и в каждом – всего по два покрытых чехлами дивана, один напротив другого. На таком диване могли бы удобно усесться в ряд три человека, и даже – о, чудо! – можно было свернуться, поджав под себя ноги, и поспать почти с комфортом. Туда не мог вторгнуться никто посторонний. Они зашли в купе, судя по всему, предназначенное для миссис Мэри Фэррелайн и ее компаньонки. Настроение медсестры сразу улучшилось. Эта поездка будет так не похожа на долгое изматывающее путешествие из Лондона, когда ей удалось лишь урывками немного подремать! Она поймала себя на том, что улыбается в предвкушении грядущего блаженства.
   Мэри, войдя, лишь бегло огляделась. Скорее всего, ей не раз приходилось ездить первым классом, и обстановка в купе не вызвала у нее интереса.
   – Вещи в багажном вагоне, – сообщил появившийся в дверях Байярд, глядя в лицо тещи с той прямотой, которая, казалось, не была ему свойственна при общении со всеми остальными. – В Лондоне вам их выгрузят. До тех пор можете о них забыть. – И он положил на багажную полку чемоданчик с туалетными принадлежностями и аптечкой.
   Элестер раздраженно взглянул на него, но ничего не сказал, как бы давая понять, насколько неуместно в такой момент суетиться из-за пустяков. Все его внимание было приковано к матери. Выглядел он расстроенным и встревоженным.
   – По-моему, мама, у вас есть все необходимое. На-деюсь, путешествие обойдется без приключений, – сказал сын Мэри, даже не взглянув на Эстер, однако смысл его слов был очевиден. Затем Элестер нагнулся, как бы собираясь поцеловать мать в щеку, но раздумал и снова выпрямился. – Гризельда, конечно, придет вас встречать.
   – А мы встретим вас при возвращении, – с улыбкой добавила Айлиш.
   – Вряд ли, дорогая, – тон Квинлена был достаточно красноречив. – Это будет в половине девятого утра! Когда это ты вставала так рано?
   – Я встану… если меня кто-нибудь разбудит, – попыталась защититься его супруга.
   Байярд хотел что-то сказать, но передумал. Уна нахмурилась.
   – Конечно, встанешь, если сильно захочешь, – хмыкнула она и повернулась к Мэри: – У вас есть все, что нужно, мама? Где у них тут ножные грелки?
   Женщина взглянула на пол, и Эстер последовала ее примеру. Ножные грелки! Это же мечта! Вчера в поезде ноги у нее застыли настолько, что почти потеряли чувствительность.
   – Надо послать за ними, – поднял брови Файф. – Должны быть.
   – Есть. – Миссис Макайвор нагнулась и достала большой каменный сосуд, похожий на бутылку, наполненный горячей водой. В нее были добавлены какие-то химические вещества, чтобы сосуд, который за ночь, понятно, остынет, опять немного нагрелся, если его хорошенько встряхнуть. – Ну вот, мама, она достаточно теплая. Подложите ее под ноги. Байярд, где дорожный плед?
   Муж послушно протянул плед Уне, и та помогла Мэри устроиться поудобнее, укутав ее одним пледом, а другой такой же положив на второе сиденье. Никто из членов семьи не обращал внимания на мисс Лэттерли, которая, впрочем, и не собиралась до их ухода приступать к исполнению своих обязанностей. Она подвинула свой саквояж, чтобы он не мешал проходу, и присела в ожидании на диван напротив.
   Наконец, все слова прощания были сказаны, и родственники пожилой путешественницы стали выходить друг за другом в коридор, пока в купе не осталась одна Уна.
   – До свиданья, мама, – сказала она спокойным голосом. – Я обо всем позабочусь, пока вы будете в отъезде, и все буду делать по-вашему.
   – О чем ты говоришь! – улыбнулась миссис Фэррелайн. – Ты и так ведешь весь дом. Мне иногда даже кажется, что так было всегда. И, уверяю тебя, меня это ничуть не огорчает.
   Дочь тепло поцеловала ее и, обернувшись, посмотрела в лицо Эстер прямым открытым взглядом:
   – До свиданья, мисс Лэттерли.
   Затем она, не задерживаясь, вышла из купе.
   Мэри уселась поудобнее. В окно она не смотрела – в отличие от сиделки, всегда проявлявшей в путешествии большой интерес к тем местам, по которым проезжала.
   По лицу пожилой дамы скользнула усмешка, словно последняя сказанная ею фраза показалась ей забавной.
   – Вы чем-то огорчены? – заботливо спросила Эстер. Новая подопечная вызывала у нее глубокую симпатию, и девушка уже относилась к ней не только как к пациентке.
   Мэри пожала плечами:
   – Да нет, пожалуй. У меня нет причин огорчаться. Вам не холодно, дорогая? Возьмите вторую грелку. Куда Уна ее подевала? Ее же принесли специально для вас. – Она досадливо поморщилась. – А вообще нам вполне хватит и одной. Садитесь прямо напротив меня и поставьте на нее ноги с другой стороны. И не спорьте! Я не буду спокойна, зная, что вы тут дрожите от холода. Я достаточно часто ездила эдинбургским поездом и представляю все его неудобства.
   – Вы много путешествовали? – спросила медсестра, устраиваясь так, как приказала Мэри, и нащупывая уже застывшими ногами теплую грелку.
   Снаружи хлопнула дверь, и что-то прокричал проводник, но его голос заглушили свист и шипение пара. Поезд дернулся, тронулся с места и стал медленно набирать скорость. Перрон кончился, и их обступила темнота пригорода.
   – Случалось, – отозвалась миссис Фэррелайн, и по ее лицу скользнула тень воспоминаний. – Я бывала в самых разных местах – в Лондоне, Париже, Брюсселе, Риме… Однажды я даже ездила в Неаполь и в Венецию. Италия так прекрасна! – Она улыбнулась собственным мыслям. – Каждому нужно съездить туда хоть раз в жизни. Лучше всего – когда тебе лет тридцать. Тогда уже можешь оценить ее красоту, почувствовать аромат прошлого, а это позволяет глубже ощущать настоящее. И вместе с тем ты еще достаточно молод, впереди у тебя долгая жизнь, и вся она будет окрашена полученными впечатлениями. – Вагон тряхнуло, и поезд пошел быстрее. – По-моему, стыдно чересчур поспешно развенчивать мечты, которыми жил в молодости. Ужасно, если все твои надежды остались в прошлом.
   Мысль эта настолько глубоко отозвалась в душе Эстер, что она не смогла ничего ответить.
   – Но вы ведь тоже путешествовали. – Глаза Мэри блеснули. – И это было гораздо интереснее моих поездок. Во всяком случае, большинства из них. Если для вас это не слишком тяжело, мне бы очень хотелось послушать о чем-нибудь из пережитого вами. Я просто разрываюсь от вопросов, по большей части совершенно неуместных. Понимаю, что неприлично быть такой назойливой, но я уже в том возрасте, когда простительно не думать о приличиях.
   Девушка часто сталкивалась с достаточно нелепыми вопросами – ведь большинство англичан не представляли, что такое война, и знали о ней лишь из газет. Хотя в последнее время пресса получила гораздо больше возможностей для критики или высказывания собственных суждений, газеты все еще давали очень слабое представление об ужасах реальности.
   – Я пробудила в вас тяжелые воспоминания? – извиняющимся голосом спросила старая леди.
   – Нет-нет, – больше из вежливости, чем искренне, возразила Эстер. Ее воспоминания оставались живыми и яркими, но у нее не часто появлялось желание возвращаться к ним. – Боюсь, что все это достаточно скучно. Я так много пережила, что постоянно вспоминаю о плохом и совершенно не думаю о тех мелочах, которые могли бы сделать мой рассказ занимательным.
   – Мне не нужен продуманный бесстрастный репортаж, который можно найти в газете, – решительно тряхнула головой ее собеседница. – Расскажите мне о ваших впечатлениях. Что вас больше всего поразило? Самое хорошее и самое плохое? Я имею в виду, конечно, не людские страдания, а ваши собственные переживания.
   Вагон равномерно постукивал на рельсах, и в этом ритме было что-то успокаивающее.
   – Крысы, – без колебаний откликнулась Лэттерли. – Звук падающих со стен на пол крыс. И когда просыпаешься от холода. – Вспыхнувшее при этих словах яркое воспоминание было острее живых впечатлений настоящего, оно заглушило ощущение тепла, идущего от грелки в ногах. – Если, поднявшись, начинаешь двигаться и занята делом, то еще ничего, но когда просыпаешься среди ночи и не можешь опять заснуть из-за холода, какой бы усталой ты ни была… Вот это запомнилось мне больше всего. – Она улыбнулась. – Проснуться в тепле, на белых простынях, слушать шум дождя снаружи и знать, что ты одна в комнате, – это замечательно.
   Мэри радостно рассмеялась:
   – До чего же необъяснимая вещь – память! Достаточно какой-то мелочи, чтобы перенести тебя в прошлое, казалось бы, давно забытое. – Она откинулась на диване, лицо ее прояснилось, а взгляд начал блуждать где-то далеко. – Знаете, я ведь родилась через год после падения Бастилии.
   – Падения Бастилии? – удивилась сиделка. Миссис Фэррелайн не смотрела на нее, погруженная в воскресшие перед ней видения:
   – Французская революция. Людовик Шестнадцатый, Мария-Антуанетта, Робеспьер…
   – А! Ну да, конечно…
   Но Мэри по-прежнему была занята своими мыслями:
   – Какое это было время! Император держал под пятой всю Европу. – Голос ее прерывался и был едва слышен сквозь стук колес по рельсам. – Он был всего в двадцати милях, за проливом, и только флот отделял его войска от Англии – ну и, конечно, от Шотландии. – Ее губы тронула улыбка, а лицо, несмотря на морщины и седину, просветлело, словно прошедшие годы вдруг исчезли и в старом теле внезапно воскресла молодая женщина. – Помню наше тогдашнее настроение. Мы со дня на день ожидали вторжения. Все взоры были устремлены на восток. Мы все дежурили на береговом обрыве, готовые зажечь сигнальные огни, как только первый француз ступит на берег. Мужчины, женщины, дети по всему побережью были на страже, держа под рукой самодельное оружие. Мы все сражались бы до последнего, отражая вторжение.
   Эстер сидела молча. На протяжении всей ее жизни Англии ничто не угрожало. Она могла представить, каково это – жить в страхе, что вражеские солдаты будут топтать твои улицы, жечь дома, разорять поля и фермы, но это была лишь воображаемая картина, не имеющая ничего общего с реальностью. Даже в самые худшие дни в Крыму, когда союзная армия терпела поражения, девушка знала, что сама Англия в безопасности, недосягаема и, если не считать небольших лишений, преимущественно бытовых, войной не затронута.
   – Газеты печатали на него ужасные карикатуры. – Пожилая дама на мгновение улыбнулась шире, но сразу стала серьезной и даже вздрогнула. – Матери пугали непослушных детей тем, что их заберет «Бони». Они говорили, что он ест маленьких детей, а на картинках его изображали с огромным ртом, с ножом и вилкой в руках, с Европой на тарелке.
   Поезд резко замедлил ход, преодолевая крутой подъем. Мужской голос прокричал что-то неразборчивое. Послышался свисток.
   – Позже, когда у меня уже были собственные дети, – продолжала Мэри, – шаловливых ребятишек пугали рассказами о Берке и Хэйре. Странно, не правда ли, насколько более зловещими эти истории выглядят теперь? Двое ирландцев, начавших с продажи врачу трупов, на которых он обучал студентов анатомии, потом занявшихся разорением могил и кончивших убийством…
   Поезд вновь начал набирать скорость. Миссис Фэррелайн с любопытством взглянула на Эстер:
   – Почему убийство с целью расчленения трупов потрясает гораздо больше, чем убийство ради ограбления? Когда в двадцать девятом году все это открылось, Берка повесили. А Хэйра, представьте – нет! Насколько мне известно, он жив до сих пор! – Она вздрогнула. – Помню, много позже у нас таинственным образом исчезла служанка. Мы так никогда и не узнали, куда она девалась – скорее всего, удрала с каким-то дружком. Но все слуги были, конечно, убеждены, что ее похитили Берк и Хэйр и где-то разрезали на куски.
   Женщина поплотнее завернулась в шаль, хотя в вагоне не стало холоднее, а ноги обеих путешественниц, уютно укрытые одеялами, покоились на грелке.
   – Элестеру тогда было лет двенадцать. – Старая леди прикусила губу. – А Уне – семь. В этом возрасте дети охотно прислушиваются ко всяким страшным рассказам и уже понимают их смысл. Однажды поздним зимним вечером была ужасная буря. Я услышала гром и поднялась, чтобы взглянуть, все ли в порядке. Я нашла их обоих в комнате Уны, сидящими под одеялом, с горящей свечой. Мне сразу стало понятно, что произошло. У Элестера иногда случались кошмары. И он пришел к сестре в комнату, будто бы для того, чтобы проверить, не случилось ли с ней чего-либо, а на самом деле потому, что ему самому было спокойнее рядом с ней. Она тоже была напугана. Я до сих пор помню ее лицо, бледное, с широко открытыми глазами. И все же она, чтобы успокоить брата, объясняла ему, что Берка повесили и что он, без сомнения, мертв. – Мэри издала короткий сухой смешок. – Дочка описывала все в деталях – это она умела!
   Медичка живо представила себе эту картину. Двое детей, сидящих рядом – причем каждый из них старается успокоить другого – и еле слышным шепотом рассказывающих страшные истории о похитителях трупов, о разорителях могил, о тайных убийствах в темной чаще и об окровавленном столе, на котором совершается расчленение. Такие воспоминания таятся в глубине, быть может, в подсознании, но они обладают живостью, которой лишены впечатления более поздние. У нее с братом Чарльзом таких моментов не было. Сколько Эстер себя помнила, он всегда был зазнайкой. Вот с Джеймсом у них были общие секреты и общие проделки. Но Джеймс погиб в Крыму.
   – Простите, – прозвучал тихий голос миссис Фэррелайн, прервавший размышления девушки. – Я сказала что-то, что расстроило вас. – Это был не вопрос, а утверждение.
   Мисс Лэттерли удивилась. Она не представляла, что Мэри так хорошо улавливает ее чувства и настроение.
   – Наверное, не стоило начинать разговор о раскопанных могилах, – грустно проговорила пожилая леди.
   – Вовсе нет! – заверила ее Эстер. – Просто рассказ о двух детях напомнил мне моего младшего брата. Старший с детства немного заносчив, а Джеймс был очень славным…
   – Вы говорите о нем в прошедшем времени. Его… уже нет? – Тон Мэри вдруг стал мягким. Видимо, она хорошо знала цену потерям.
   – Да. Он погиб в Крыму, – ответила Эстер.
   – Простите. Нелепо говорить, что мне понятны ваши чувства, но это именно так. У меня брат был убит при Ватерлоо. – Миссис Фэррелайн четко выговорила это название, словно произнесла некое заклинание. В том поколении, к которому принадлежала ее сиделка, оно было мало кому известно, но мисс Лэттерли слишком часто слышала разговоры солдат об этом событии, и для нее название «Ватерлоо» прозвучало как выстрел. Это было величайшее сражение в истории Европы, конец империи, крушение мечты, начало нынешней эпохи… Люди всех наций сражались там до изнеможения, пока поле не покрылось ранеными и убитыми. Армии всей Европы, как писал лорд Байрон, «в одну кровавую сошли могилу».
   Эстер подняла глаза и улыбнулась своей пациентке, чтобы показать, что хотя бы отчасти понимает безмерность этого события.
   – Я тогда была в Брюсселе, – губы Мэри слегка дрогнули. – Мой муж служил в армии. Он был майором Королевских Серых…
   Конца фразы девушка не расслышала. Сквозь грохот колес можно было уловить лишь отдельные слова, а в ее памяти сразу возник образ мужчины с портрета, яркая прядь волос и лицо, такое выразительное, производящее двойственное впечатление силы и уязвимости… Нетрудно было представить его: высокий, стройный, дьявольски элегантный в мундире, ночь напролет танцующий на каком-то брюссельском балу и прекрасно понимающий, что наутро он помчится в битву, где будут вершиться судьбы народов и откуда тысячи людей не вернутся, а еще большее число придет изувеченными. Медсестра вспомнила виденную где-то картину – Королевские Серые Шотландцы при Ватерлоо: ожесточенная схватка, ослепительно-белые кони с развевающимися гривами, пригнувшиеся к седлам окровавленные всадники, пыль и пороховой дым сражения, застилающие задний план.
   – Он, должно быть, был очень красив! – возбужденно воскликнула она.
   На лице Мэри отразилось удивление:
   – Хэмиш? – Она негромко вздохнула. – О да! Да, он был красив. Кажется, это было в другой жизни, давным-давно – Ватерлоо. Я уже много лет не вспоминала об этом.
   – Он вернулся из сражения невредимым? – без опаски спросила Эстер, зная, что муж ее подопечной всего восемь лет как умер, а сражение при Ватерлоо было сорок два года назад.
   – Он получил несколько порезов и ушибов, но ни одной настоящей раны, – ответила миссис Фэррелайн. – А Гектору из мушкета ранили плечо и саблей рассекли ногу, но он довольно быстро оправился.
   – Гектору? – переспросила Лэттерли. Хотя стоило ли так удивляться? Сорок два года назад Гектор Фэррелайн, естественно, был совсем не похож на того пьяницу, в которого он превратился теперь.
   Грустный и ласковый взгляд Мэри блуждал где-то далеко, среди оживленных памятью картин.
   – О да, Гектор был тогда капитаном, – кивнула она. – Из него получился лучший воин, чем из Хэмиша. Но он был младшим, и их отец сумел купить ему только чин капитана. Гектор не обладал таким изяществом и таким обаянием, как мой муж. Когда же война кончилась, именно Хэмиш проявил изобретательность и настойчивость. Это он основал Печатную компанию Фэррелайнов. – Излишне было добавлять, что, будучи старшим, он унаследовал и все семейное состояние. Это разумелось само собой.
   – Его смерть была для вас большой потерей, – сказала Эстер.
   Взгляд ее подопечной потух, и на лице появилось то официальное выражение, с каким принимают традиционные соболезнования.
   – Да, конечно, – ответила она и выпрямилась. – Я тронута вашими словами. Но мы слишком увлеклись далеким прошлым. Мне бы хотелось послушать о том, что пришлось пережить вам. Вы когда-нибудь встречались с мисс Найтингейл? О ней тогда так много писали… Иногда создавалось впечатление, что ей уделяют больше внимания, чем самой королеве. Она и правда такая замечательная?
   Почти на протяжении получаса Лэттерли, насколько могла красочно, описывала свою фронтовую жизнь. Она рассказывала Мэри о переживаниях и утратах, о своей неопытности и постоянном страхе, о мучительных зимних холодах и тяготах осады… Старая женщина внимательно слушала ее, прерывая только ради того, чтобы уточнить подробности, а иногда просто утвердительно кивала. Эстер описала жару и сиянье летнего дня, белые лодки в бухте, великолепие офицеров и их жен, сверкающие на солнце галуны, усталость, товарищество и шутки, она рассказала, как иногда не позволяла себе плакать, а порой не могла сдержать слез. А потом, ободряемая расспросами Мэри, девушка с юмором припомнила встреченных там людей – привлекательных и заслуживающих презрения, тех, кого любила и к кому испытывала отвращение. И все это время миссис Фэррелайн не сводила с нее внимательных ясных глаз, а поезд грохотал и трясся, сбавляя ход на подъемах и вновь набирая скорость. Они были совсем одни в маленьком освещенном лампой мирке, который под ритмичное постукивание колес мчался сквозь тьму, подступившую к самым окнам вагона. Им было тепло под мягкими пледами, их ноги на каменной грелке почти соприкасались…
   Один раз поезд остановился, и сиделка со своей подопечной вместе вышли на пронзительный ночной воздух, не столько чтобы размять ноги, хотя и это было не лишним, сколько для того, чтобы воспользоваться станционными удобствами. Вернувшись в вагон, когда прозвучал свисток и паровоз выпустил струю пара, они опять закутались в пледы, и Мэри попросила Эстер продолжить рассказ.
   Медсестра повиновалась. Сама того не желая, она теперь с увлечением заговорила о замыслах, кипевших в ней сразу после возвращения, о своем страстном желании реформировать больничное дело в Англии, исходя из полученного опыта. Пожилая дама улыбнулась, заинтересованная:
   – Если вы скажете, что вам это удалось, я перестану вам верить.
   – И правильно сделаете! Боюсь, я потерпела неудачу, потому что была слишком самоуверенной и действовала без разрешения. – Девушка не собиралась распространяться на эту тему. Не стоило так откровенничать с пациенткой, но эта женщина уже стала для нее больше, чем пациенткой, и слова сорвались с языка сами собо-й.
   Миссис Фэррелайн весело рассмеялась:
   – Браво! Если бы мы всегда дожидались разрешения, человек до сих пор не изобрел бы колесо. И что же вы предприняли?
   – Предприняла?
   Склонив голову немного набок, Мэри вопросительно взглянула на Эстер:
   – Не будете же вы уверять меня, что восприняли поражение, как послушная девочка, и покорно отошли в сторонку? Неужели вы не пытались так или иначе бороться?
   – Я… нет, – вздохнула мисс Лэттерли и заметила, что по лицу ее собеседницы пробежала тень разочарования. – Не пыталась, потому что мне пришлось вмешаться в другую борьбу, – поспешно добавила она. – За… справедливость другого рода.
   В глазах Мэри вновь блеснул интерес:
   – Да?
   – Видите ли… Мне… – Почему ей так трудно рассказывать о том, как она помогала Монку? Ведь в сотрудничестве с полицией нет ничего позорного. – Я познакомилась с полицейским инспектором, который расследовал дело об убийстве одного армейского офицера, и казалось, что вот-вот произойдет ужасная судебная ошибка…
   – И вы смогли предотвратить ее? – предположила старая леди. – А позже вы не возвращались к вопросу о больничной реформе?
   – Я… – Эстер почувствовала, что мучительно краснеет. Перед ее глазами так отчетливо встало лицо Уильяма – скуластое, с темными глазами, – словно он сидел напротив.
   – Позже возникли всякие другие дела, почти сразу, – пробормотала она. – И опять существовала угроза несправедливого приговора. Я помогала…
   Легкая улыбка тронула губы Мэри:
   – Понимаю. По крайней мере, догадываюсь. А потом еще одно дело, и еще? Каков он из себя, этот ваш полицейский?
   – Он вовсе не мой! – с излишней горячностью воскликнула девушка.
   – Не ваш? – не поверила миссис Фэррелайн, и в ее голосе прозвучала насмешка. – А разве вы не влюблены в него, моя дорогая? Расскажите мне, сколько ему лет, как он выглядит?
   Медичка на мгновение усомнилась, стоит ли говорить, что Монк сам не знает своего возраста. В дорожной катастрофе он потерял память, которая стала понемногу возвращаться к нему лишь через много месяцев, почти через год. Это была слишком долгая история, и к тому же Лэттерли не была уверена, имеет ли право ее рассказывать.
   – Я точно не знаю, – уклонилась она от ответа.
   Мэри кивнула:
   – А его внешность, манеры?
   Эстер попыталась быть честной и беспристрастной, но это оказалось труднее, чем она ожидала. Уильям всегда вызывал в ней сложное чувство: она восхищалась его острым умом, смелостью и преданностью истине, но терпеть не могла его злости по отношению к тем, кого он подозревал в преступлении, и к товарищам по службе, если они оказывались чуть медлительнее его самого, не такими сообразительными или менее склонными к риску.
   – Он достаточно грузный, – начала сиделка задумчиво, – пожалуй, высокий. Держится очень прямо и потому выглядит…
   – Элегантным? – подсказала ее подопечная.
   – Нет… то есть, пожалуй, да, но я не то хотела сказать. – До чего же глупо так спотыкаться на каждом слове! – Пожалуй, точнее всего назвать его гибким. Он некрасив. Лицо у него правильное, но настолько жесткое, что кажется… Я чуть не сказала: едва ли не высокомерным, но это неточно. Оно именно высокомерно. – Девушка глубоко вздохнула и продолжила прежде, чем Мэри успела перебить ее: – Манеры у него чудовищные. Он прекрасно одевается и тратит уйму денег на туалеты, потому что тщеславен. Говорит что думает, нисколько не заботясь о том, позволительно это или нет. А еще он нетерпим и не уважает авторитеты, как и тех, кто хоть немного менее талантлив, чем он сам. Но он не прощает несправедливости и добивается правды, чего бы это ему ни стоило.
   – Совершенно исключительный человек, не так ли? – с интересом спросила миссис Фэррелайн. – И, кажется, вы неплохо его знаете. Он догадывается об этом?
   – Монк? – удивилась Эстер. – Понятия не имею! Думаю, да. Мы не слишком церемонимся друг с другом.
   – Как интересно! – В голосе Мэри не было ни малейшего сарказма, а только искренняя увлеченность. – А он влюблен в вас, этот Монк?
   Медичка вспыхнула.
   – Конечно, нет! – горячо возразила она, чувствуя, как у нее от этих слов перехватывает горло. В какой-то дурацкий момент ей показалось, что она сейчас заплачет. Вот было бы стыдно! И ужасно глупо. Она должна рассеять заблуждение, в котором, совершенно очевидно, пребывает ее старая пациентка.
   – Мы иногда действовали как товарищи, потому что нас объединяла общая вера в справедливость и мы оба были готовы воевать с тем, что считали неправильным, – сказала мисс Лэттерли твердым голосом. – А если говорить о любви, то его не интересуют женщины вроде меня. Он предпочитает… – Она запнулась, поскольку воспоминание причинило ей боль… – женщин вроде моей невестки, Имоджен. Та и в самом деле очень хорошенькая, очень мягкая и умеет очаровывать, не прибегая к неуклюжей лести. Имоджен вызывает желание защитить ее. Правда, она не слишком умна.
   – Понятно, – кивнула Мэри. – Каждая из нас хоть изредка встречала таких женщин. Стоит им улыбнуться мужчине, как тот сразу начинает казаться себе лучше, красивее и смелее, чем прежде.
   – Верно!
   – Значит, в том, что касается женщин, ваш Монк – дурак, – констатировала пожилая леди.
   Эстер не нашлась, что ответить.
   – Сама я предпочитаю людей вроде Оливера Рэтбоуна, – продолжала она, не вполне уверенная, насколько искренни ее слова. – Это замечательный адвокат…
   – Без сомнения, хорошо воспитанный, – равнодушно подсказала Мэри. – Он респектабелен?
   – Не слишком, насколько я могу судить, – попыталась защититься девушка. – Но его отец – один из самых милых людей, каких я когда-либо встречала. Мне приятно просто вспоминать его лицо.
   Миссис Фэррелайн уставилась на нее:
   – В самом деле? Ничего не понимаю! Значит, мистер Рэтбоун вас несколько занимает? Ну-ка, расскажите мне о нем!
   – Он тоже необычайно умен, но только по-другому. Очень уверен в себе, и у него холодный юмор. С ним никогда не скучно, и я не уверена, что всегда знаю, что он на самом деле думает, но убеждена, это не всегда совпадает с тем, что он говорит.
   – И он в вас влюблен? Или этого вы тоже не знаете?
   Эстер улыбнулась про себя, отчетливо вспомнив тот случившийся у них мимолетный поцелуй, словно это было не год, а всего неделю назад.
   – Пожалуй, это слишком сильно сказано, но у меня есть основания подозревать, что он не считает меня непривлекательной, – ответила она.
   – Великолепно! – с явным удовольствием проговорила Мэри. – И, я полагаю, два эти джентльмена терпеть не могут друг друга?
   – Абсолютно, – согласилась мисс Лэттерли с неожиданным для нее самой удовлетворением. – Не думаю, однако, чтобы это было как-то связано со мной. Разве что в самой малой степени, – добавила она.
   – Действительно, захватывающая история, – радостно заявила ее пациентка. – Как жаль, что наше знакомство будет таким кратким и я не узнаю ее окон-чания!
   Эстер опять почувствовала, что краснеет. Ее ум был в смятении. Она рассказывала о собственных чувствах, как о каком-то романе. Хотелось бы ей, чтобы так было на самом деле? Глупо создавать сложности на пустом месте. Она не могла бы выйти замуж за Монка, даже если бы тот сделал ей предложение, о чем, впрочем, не было и речи. Они бы постоянно ссорились. Слишком многое в нем ей по-настоящему не нравилось. Она не стала говорить этого Мэри – это было бы непорядочно – но в Уильяме чувствовалась какая-то отталкивающая ее жестокость. В его характере были неприятные черты, вспышки, вызывающие у медсестры недоверие. Она не представляла, чтобы такой человек мог стать для нее не только товарищем.
   А согласилась бы она выйти за Оливера Рэтбоуна, поддайся он чувствам до такой степени, чтобы сделать ей предложение? В этом случае следовало бы согласиться. Это была бы партия, о какой любая женщина может только мечтать, особенно женщина ее возраста. Господи, ей ведь уже почти тридцать! В такие годы рассчитывать на брак может лишь наследница крупного состояния! А ей наследства ждать неоткуда, и она вынуждена сама зарабатывать себе на жизнь. Почему бы в таком случае не попытаться поймать свой шанс?
   Миссис Фэррелайн продолжала следить за ней насмешливым взглядом. Эстер открыла было рот, сама еще точно не зная, что собирается сказать, и смех в глазах ее собеседницы погас.
   – Постарайтесь разобраться, дорогая, кому из них вы отдаете предпочтение, – посоветовала она девушке. – Если вы сделаете ошибочный выбор, то будете раскаиваться всю оставшуюся жизнь.
   – Тут нет и речи ни о каком выборе! – с излишней поспешностью отозвалась Лэттерли.
   Мэри ничего не сказала, но на лице ее отразилось понимание, смешанное с недоверием. Поезд вновь начал тормозить, а потом с грохотом остановился. Двери открылись, и чей-то голос прокричал что-то неразборчивое. По платформе прошел начальник вокзала, выкрикивая у каждого вагона название станции. Эстер поплотнее запахнула на коленях плед. Снаружи, в колеблющейся тьме, раздался удар гонга, и паровоз вновь тронулся, выпустив струю пара.
   Было уже половина одиннадцатого. Сиделка все острее ощущала усталость, накопившуюся с прошлой ночи, проведенной в пути, но в глазах Мэри не было и следа сонливости. По словам Уны, лекарство ее матери следовало давать не позже одиннадцати часов, в крайнем случае – в четверть двенадцатого. Очевидно, старая дама редко ложилась рано.
   – Вы не устали? – поинтересовалась медсестра. На самом деле ей было приятно находиться в обществе этой женщины, а рассчитывать на продолжение разговора утром не приходилось. Поезд прибывает в самом начале десятого, после чего потребуется время, чтобы выгрузиться, получить багаж и отыскать Гризельду и мистера Мердока.
   – Нисколько, – бодро отозвалась Мэри, хотя перед этим уже раз или два подавила зевок. – Уна, без сомнения, объяснила вам, что я должна быть в постели не позже одиннадцати? Я так и думала. Из Уны получилась бы великолепная сиделка. Она исключительно сообразительна и трудолюбива. Самая практичная из моих детей. Но главное, она умеет заставить людей поступать так, как от них требуется, с твердой уверенностью, что они делают это по собственной воле. – Миссис Фэррелайн состроила легкую гримасу. – Знаете, ведь это настоящее искусство. Мне иногда очень хочется обладать им. А как она рассудительна! Я была поражена, насколько быстро она сумела заставить Квинлена считаться с собой. Мужчина с его характером редко испытывает такое уважение к женщине, да еще ровеснице. Причем совершенно искреннее. Это совсем не то вежливое внимание, которое этот человек проявляет ко мне.
   Эстер нетрудно было этому поверить. Она уловила в лице мистера Файфа силу и решительность, а в остром взгляде его голубых глаз – проницательность. Он мог найти друга в Уне скорее, чем в любом другом члене семьи. Байярд испытывал к нему откровенную неприязнь, Дейрдра, занятая собственными делами, была равнодушна, а Элестер, судя по рассказу Мэри, с самого детства во всем полагался на Уну.
   – Да, наверное, сиделка вышла бы неплохая, – согласилась мисс Лэттерли. – Но рассудительность и дипломатичность не лишние в любой большой семье. Они – залог счастья в доме.
   – Вы совершенно правы, – кивнула ее старая собеседница. – Но не каждый, наверное, способен их оценить.
   Медичка улыбнулась. Она вовсе не имела намерения демонстрировать собственную проницательность.
   – Как вы собираетесь проводить время в Лондоне? – спросила она. – Удастся ли вам сходить в гости или в театр?
   Прежде чем ответить, Мэри минуту размышляла.
   – Не уверена, – сказала она задумчиво. – Я не слишком хорошо знаю Коннела Мердока и его семейство. Он достаточно чопорный молодой человек, очень чувствительный к чужому мнению. Гризельда, возможно, не захочет выезжать. Если же мы все-таки отправимся в театр, то уж, боюсь, на что-нибудь сугубо положительное, не вызывающее никаких споров.
   – Он, наверное, постарается понравиться вам, – предположила Эстер. – Все-таки вы – его теща, и ему небезразлично ваше о нем мнение.
   – Ох, милочка! – Миссис Фэррелайн со вздохом прикусила губу. – Правильно. Конечно, постарается. Помню, когда Байярд только-только женился на Уне, он держался до боли робко. Он был тогда так влюблен! – Она опять глубоко вздохнула. – Конечно, когда лучше узнаешь друг друга, страсть проходит. Исчезает налет тайны, восхищение сменяется пониманием… Обожание и преклонение сохраняются очень недолго.
   – Но на смену приходит дружба, и взаимная симпатия, и… – Голос сиделки прервался. Слова эти ей самой показались наивными. Она почувствовала, как вспыхнули ее щеки.
   – Дай-то бог! – мягко проговорила Мэри. – Счастлив тот, кому удается навсегда сохранить нежность и взаимопонимание, так же как и светлые воспоминания. – Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, на то, что оживало в ее воображении.
   Лэттерли вновь вспомнила человека на портрете, столь прекрасного в те годы, когда этот портрет был написан, и попыталась представить, как менялся он с течением времени, как с годами его очарование превращалось в обыкновенность. Это ей не удалось. Лицо покойного Фэррелайна оставалось для нее все таким же непостижимым, а его чувства – недоступными. Сумела ли Мэри разгадать их и все же сохранить свою любовь к нему? Этого Эстер никогда не узнать. Вот и Монк такой же. Он не перестает удивлять своими неожиданными вспышками, проявлениями чувств и убеждений, которых никто в нем и не предполагал.
   – Идеализм – плохой спутник в семейной жизни, – неожиданно произнесла пожилая леди. – Мне необходимо поговорить об этом с бедняжкой Гризельдой, а еще больше – с этим типом, ее мужем. Можно мечтать о прекрасном принце, за которым готов следовать на край света, но наутро все равно просыпаешься рядом с простым смертным. А поскольку мы сами – тоже всего лишь простые смертные, то это, без сомнения, не так уж и плохо.
   Сиделка невольно улыбнулась и собралась встать:
   – Уже поздно, миссис Фэррелайн. Наверное, мне пора приготовить вам лекарство?
   – Приготовить? – подняла брови Мэри. – Наверное. Но я еще не собираюсь его принимать. Да, так вот, о вашем неожиданном вопросе. Думаю, я все-таки пойду в театр. Я буду на этом настаивать. У меня с собой на такой случай несколько подходящих туалетов. К сожалению, мне не удалось взять мое любимое шелковое платье, поскольку я посадила на него пятно.
   – Его можно отчистить? – с сочувствием спросила Эстер.
   – Разумеется. Просто не успели до отъезда. Уверена, что Нора позаботится об этом за время моего отсутствия. Помимо того, что это платье я очень люблю, оно – единственное, к которому подходит моя брошка с серым жемчугом. Она исключительно хороша, но серый жемчуг нельзя носить с чем попало. Мне не нравится, как он выглядит на цветных платьях или с чем-нибудь блестящим. Ну да неважно! В моем распоряжении всего неделя, и вряд ли будет случай надеть ее. Я ведь еду, чтобы повидать Гризельду, а не вращаться в лондонском свете.
   – Она, наверное, очень ждет своего первенца?
   – Пока нет, – с легкой гримасой ответила миссис Фэррелайн. – Но со временем это придет. Боюсь, она чересчур обеспокоена своим здоровьем. Хотя серьезных оснований для этого нет. – Мэри наконец встала, и сиделка поднялась, чтобы помочь ей. – Спасибо, милочка, – поблагодарила та. – Дочка тревожится из-за любой ерунды, воображая, что все это может плохо сказаться на ребенке, приведет к неизлечимым дефектам. Весьма скверная привычка, да и мужчин это очень раздражает. Если, конечно, у них у самих все в порядке! – Она стояла в дверях купе, стройная и прямая, с улыбкой на губах. – Я отучу Гризельду от нее. И постараюсь внушить ей, что причин для волнения нет. С ее ребенком все будет в порядке.
   Поезд опять замедлил ход, и когда он достиг станции, обе дамы вышли из вагона по естественной надобности. Эстер вернулась первой. Она привела в порядок диваны, расстелила для своей подопечной плед и встряхнула ножную грелку. Стало уже достаточно прохладно. Темное окно было усеяно снаружи крапинками дождя. Девушка достала аптечку и открыла ее. Флакончики лежали плотно в ряд, и первый из них был вскрыт и пуст. В Эдинбурге, рассматривая их, Эстер этого не заметила. Впрочем, сквозь темное стекло флакона микстуру было плохо видно. Должно быть, Нора использовала его еще в утренний прием. Глупо. Теперь у них на одну порцию меньше. Если бы мисс Лэттерли вовремя обратила на это внимание, его нетрудно было бы заменить.
   Эстер с трудом сдерживала зевоту. Все-таки она очень устала. Уже тридцать шесть часов она по-настоящему не спала. Сегодня ей, по крайней мере, удастся нормально вытянуть ноги и расслабиться вместо того, чтобы сидеть стиснутой между двумя другими пассажирами.
   – А, вы достали аптечку, – раздался в дверях голос пожилой дамы. – Наверное, вы правы. Уже скоро утро. – Она вошла, слегка покачнувшись, поскольку поезд в этот момент резко дернулся, трогаясь с места. Сиделка протянула руку, чтобы поддержать ее, и Мэри присела. В дверях появился кондуктор в вычищенной форме с блестящими пуговицами.
   – Добрый вечер, сударыни. У вас все в порядке? – Он дотронулся до козырька фуражки.
   Пожилая пассажирка смотрела в окно, хотя разглядеть там что-нибудь, кроме темноты и капель дождя, было невозможно. Она резко обернулась. Лицо ее на мгновение побледнело, но тут же вновь обрело прежнее спокойное выражение.
   – Да, спасибо. – Он судорожно вздохнула. – Да, все в порядке.
   – Прекрасно, мэм. В таком случае, спокойной ночи. В Лондоне будем в четверть десятого.
   – Спасибо. Спокойной ночи.
   – Спокойной ночи, – откликнулась и Эстер, и он поспешно удалился, тщетно пытаясь сохранить равновесие при движении по трясущемуся вагону. – Вам нехорошо? – повернулась девушка к пациентке. – Он вас напугал? Боюсь, мы пропустили время приема лекарства. Мне нужно было настоять, чтобы вы его выпили. Вы побледнели.
   Мэри укрылась пледом, и мисс Лэттерли тщательно подоткнула его края.
   – Со мной все в полном порядке, – проворчала старая дама. – Просто этот тип на минуту кое-кого мне напомнил. Тот же длинный нос и карие глаза – вылитый Арчи Фрэзер!
   – Кто-то, кто вам неприятен? – Медичка откупорила флакончик и вылила микстуру в приготовленный стакан.
   – Я с ним лично не знакома. – Миссис Фэррелайн слегка скривила губы. – Он выступал свидетелем по делу Гэлбрейта, вернее, по тому, что стало бы делом Гэлбрейта, если бы дошло до суда. Но следствие прекратили. По словам Элестера, за отсутствием серьезных улик.
   Эстер протянула пациентке стакан, и та выпила его, поморщившись. Уна уложила в аптечку несколько конфеток, чтобы заедать неприятное лекарство, и сейчас девушка достала одну из них. Мэри, поблагодарив, взяла ее.
   – Так этот мистер Фрэзер – заметная фигура? – Заговорив на эту тему, мисс Лэттерли надеялась отвлечь собеседницу от вкуса лекарства. Она уложила стаканчик на место и, закрыв аптечку, вернула ее на багажную полку.
   – Более или менее. – Старая леди улеглась и начала устраиваться поудобнее. Сиделка плотнее укрыла ее пледом.
   – Однажды вечером он явился к нам домой, – продолжала Мэри. – Этакий хорек в человеческом обличье, вынюхивающий все вокруг наподобие зловредной ночной зверюшки. Я его только в тот раз и видела – тоже при свете лампы, как и этого несчастного кондуктора. Конечно, к кондуктору я была несправедлива. – Она улыбнулась. – Наверное, и к Фрэзеру тоже. – Но на этот раз в ее голосе не было полной уверенности. – Ну, а теперь ложитесь-ка спать. Я же вижу, что вы едва держитесь. Нас разбудят достаточно рано, чтобы мы успели привести себя в порядок до прибытия в Лондон.
   Эстер взглянула на единственную масляную лампу, освещавшую купе мягким желтоватым светом. Потушить ее было нельзя. Вряд ли, впрочем, это помешает кому-нибудь из них заснуть. Девушка поудобнее свернулась на диване и уже через несколько минут блаженно спала, убаюканная ритмичным постукиванием колес.
   За ночь она несколько раз просыпалась, но лишь для того, чтобы улечься поудобнее и пожалеть, что в вагоне не слишком тепло. Во сне ее тревожили воспоминания о крымской жизни с ее холодом, усталостью и постоянной готовностью вскочить ради помощи кому-то, чьи страдания неизмеримо сильнее.
   Наконец она проснулась. В дверях, доброжелательно улыбаясь, стоял кондуктор.
   – Через полчаса Лондон, мэм. С добрым утром! – поприветствовал он пассажирку и исчез.
   Мисс Лэттерли очень замерзла, и все ее тело затекло. Она медленно поднялась на ноги. Волосы у нее растрепались, и она потеряла несколько шпилек, но это было не столь важно. Следовало разбудить Мэри, которая спала, уткнувшись лицом в стенку, в той же позе, в какой медсестра оставила ее вечером. Казалось, она ни разу не пошевелилась. Укрывавший ее плед не был смят.
   – Миссис Фэррелайн, – как можно деликатнее окликнула ее Эстер, – скоро Лондон. Хорошо ли вам спалось?
   Мэри не шевельнулась.
   – Миссис Фэррелайн! – повторила девушка чуть громче.
   Никакого движения. Лэттерли тронула ее за плечо и осторожно потрясла. Старики порой спят очень крепко.
   – Миссис Фэррелайн!
   Плечо оставалось неподвижным. Казалось, оно окаменело, и сиделка начала всерьез беспокоиться.
   – Миссис Фэррелайн! Вставайте! Мы уже почти приехали! – с растущей тревогой проговорила она.
   Пожилая леди не двигалась, и тогда Эстер схватила ее и перевернула. Глаза у пациентки были закрыты, а лицо оказалось белым и совершенно холодным на ощупь. Уже несколько часов, как Мэри Фэррелайн была мертва.
  
         Глава 3
   
   Первым чувством Эстер было ощущение тяжкой потери. В прежние времена она бы просто отказалась поверить, что Мэри умерла. Но с тех пор ей пришлось слишком часто видеть смерть, чтобы не узнать ее, даже если все произошло совершенно неожиданно. Еще вечером старая леди выглядела абсолютно здоровой и бодрой, и тем не менее было очевидно, что она умерла в самом начале ночи. Тело было холодным и так окостенело, что не оставалось сомнений: смерть наступила часа четыре, если не шесть, назад.
   Сиделка накрыла ее простыней, бережно прикрыв лицо, и выпрямилась. Поезд уже замедлял ход, и за покрытым сеткой дождя окном в сером свете раннего утра показались первые строения.
   Теперь пришло ощущение вины. Мэри была ее пациенткой, доверенной ее попечению, и вот прошло всего несколько часов, а она мертва. Почему?! Что Эстер сделала не так? Какую страшную ошибку она допустила, что миссис Фэррелайн умерла, не издав ни звука, не вскрикнув, не захрипев? Или медсестра спала так крепко, что ничего этого не слыхала? Или все заглушил стук колес?
   Продолжать бездействовать, глядя на укрытое пледом неподвижное тело, было невозможно. Следовало позвать кого-нибудь – для начала хотя бы кондуктора или начальника поезда. Конечно, потом, когда они доберутся до станции, нужно будет известить начальника вокзала и, очевидно, полицию. И, что самое худшее, ей придется сообщить обо всем Гризельде Мердок. Мысль об этом заставила Эстер вздрогнуть.
   Нужно с чего-то начать. Сколько здесь ни стой, ничего уже не изменишь, а эта картина лишь усиливает боль. Неверным шагом девушка вышла из купе, стукнувшись при этом локтем о деревянную перегородку. Она довольно сильно ушиблась, но не ощутила боли. Все в ней словно окаменело. Куда направиться? Все равно. Безразлично. Лишь бы что-то делать, а не стоять тут в нерешительности. Она пошла налево, в голову вагона.
   – Кондуктор! – позвала мисс Лэттерли. – Кондуктор! Где вы?
   Из ближайших дверей выглянул усатый военный и уставился на нее. Он хотел что-то сказать, но испуганная пассажирка пробежала мимо.
   – Кондуктор! – кричала она.
   Очень худая седая женщина недовольно обратилась к ней:
   – Господи, барышня, в чем дело? Зачем же так шуметь?
   – Вы не видели кондуктора? – задыхаясь, спросила у нее Эстер.
   – Нет, не видела. Но, бога ради, не кричите так. – И не сказав больше ни слова, дама скрылась в своем куп-е.
   – Чем могу служить, мисс? – услышала медсестра мужской голос за спиной.
   Она резко обернулась. Вот, наконец, и кондуктор! На лице – предупредительность. Он и не подозревает, какую ужасную новость она должна ему сообщить. Наверное, привык к истерикам пассажирок. Она постаралась, чтобы голос ее звучал спокойнее:
   – Кажется, произошло большое несчастье… – Почему она так дрожит? Разве мало видела она мертвых тел?
   – Да, мисс? Что случилось? – Служащий был вежлив и внимателен, но с места не двигался.
   – Боюсь, что миссис Фэррелайн – та дама, что ехала со мной, – умерла ночью.
   – Может быть, просто спит, мисс? У некоторых сон очень крепкий…
   – Я – сиделка, – огрызнулась Эстер, – и сумею отличить мертвого от спящего.
   Теперь ее собеседник действительно встревожился:
   – О господи! Вы уверены? Та пожилая леди? Должно быть, сердце? Ей было плохо? Нужно было позвать меня. – Он недовольно взглянул на девушку.
   В другое время можно было поинтересоваться, что бы он в таком случае предпринял, но Лэттерли была слишком удручена, чтобы затевать перепалку.
   – Нет… Она за всю ночь не издала ни звука. Я обнаружила это только сейчас, когда стала ее будить. – Голос ее опять задрожал, губы не слушались. – Не знаю, что произошло. Наверное, сердце. Она принимала сердечные капли.
   – Забыла их выпить, да? – Кондуктор бросил на Эстер подозрительный взгляд.
   – Да нет же! Я сама ей их давала. Видимо, нужно сообщить начальнику поезда?
   – Всему свое время, мисс. Лучше пройдем в ваше купе и посмотрим. Может быть, она всего лишь без сознания? – предположил мужчина. Сам он явно уже на это не надеялся, а просто как мог оттягивал неприятный момент.
   Медсестра послушно повернулась и пошла обратно. В дверях она остановилась, пропуская кондуктора вперед. Он приподнял простыню, мельком взглянул на лицо Мэри и осторожно прикрыл его снова.
   – Да, мисс. Боюсь, вы правы. Бедная леди скончалась. Я сообщу начальнику. Оставайтесь здесь и ничего не трогайте. Понятно?
   – Да.
   – Ну и хорошо. Только вам бы лучше присесть. А то еще упадете в обморок.
   Эстер хотела было сказать, что в обморок не упадет, но ноги у нее и в самом деле дрожали, и она поспешила сесть.
   В купе было холодно и, казалось, странно тихо, несмотря на грохот колес. Мэри лежала на диване напротив, но уже не в той уютной позе, в какой заснула накануне, поскольку сиделке пришлось повернуть ее. Кондуктор видел ее уже в этом положении. Нелепо было сейчас думать о таких вещах, но мисс Лэттерли с трудом удержалась от порыва уложить ее поудобнее. Эта старая женщина понравилась ей с самого первого момента их знакомства. Она была на редкость живой и искренней, и Эстер успела едва ли не полюбить ее.
   Ее мысли прервало появление начальника поезда. Это был невысокий мужчина с пышными усами и мрачным взглядом. Грудь его форменной куртки была обсыпана табаком.
   – Печально, – проговорил он грустно. – Весьма печально. Такая милая дама… Ну, теперь уж ей, бедняжке, ничем не поможешь. Куда вы ее везли?
   – К дочери и зятю, – ответила медсестра. – Они будут встречать ее на вокзале…
   – Так, так. Ну, делать нечего. – Усатый мужчина покачал головой. – Мы сперва дадим возможность всем пассажирам выйти и пошлем за начальником вокзала. Он, конечно, найдет эту дочь. Как ее зовут? Вы знаете ее имя, мисс?
   – Миссис Гризельда Мердок. А ее мужа зовут мистер Коннел Мердок.
   – Прекрасно. К сожалению, поезд переполнен, и я не могу предложить вам до прибытия посидеть в другом купе. Но до Лондона осталось всего несколько минут. Вы уж потерпите. – Начальник поезда обернулся к кондуктору: – У вас найдется какое-нибудь лекарство для юной леди?
   Тот вскинул мохнатые брови:
   – Вы имеете в виду, сэр, нет ли у меня какой-нибудь выпивки?
   – Вовсе нет, – возразил его начальник. – Это же противоречит правилам нашей компании! Но если бы вдруг у вас оказалась какая-нибудь микстура на случай холода, или ушиба, или еще чего-нибудь?.. Иногда, знаете ли, пассажирам требуется…
   – Что ж… – Кондуктор взглянул на белое лицо Эстер. – Пожалуй, поищу. Может, что-то и найдется. Что-нибудь вроде…
   – Вот и великолепно. Постарайтесь поискать, Джейк. А найдете – дайте глоток этой бедняжке. Поняли?
   – Да, сэр! Понял!
   Кондуктор в самом деле постарался. «Найдя» запретный бренди, он принес девушке основательную порцию, после чего оставил ее одну, пробормотав что-то маловразумительное о неотложных делах. Следующие четверть часа Эстер просидела, дрожа от холода и все отчетливее осознавая происшедшее. Наконец, в дверях купе появился начальник вокзала, человек с вкрадчивым любопытным лицом, каштановыми волосами и в данный момент – с сильным насморком.
   – Ну, мисс, – произнес он и громко чихнул, – расскажите-ка нам поподробнее, что произошло с бедной леди. Кто она такая? А заодно и кто вы?
   – Ее имя – миссис Мэри Фэррелайн, она из Эдинбурга, – ответила сиделка. – А я – Эстер Лэттерли. Меня наняли сопровождать ее из Эдинбурга в Лондон, чтобы я давала ей лекарство и заботилась о ней. – Сейчас это звучало бессмысленно, почти абсурдно.
   – Понятно. А что за лекарство, мисс?
   – Думаю, сердечное. Мне не объяснили подробно, только велели давать его регулярно, указав, сколько и когда.
   – И вы давали его, мисс? – Мужчина нахмурился. – Уверены, что давали?
   – Совершенно уверена. – Девушка поднялась, достала аптечку, открыла ее и показала ему пустые флакончики.
   – Здесь два использованных, – заметил начальник вокзала.
   – Правильно. Один я дала ей вчера вечером, примерно без четверти одиннадцать, а второй, очевидно, использовали утром.
   – Но вы сели в поезд только вчера вечером, – вмешался кондуктор из-за спины начальника. – Это точно. Мы раньше вечера не отправляемся.
   – Это я знаю, – терпеливо отозвалась Эстер. – Может быть, у них дома не хватило лекарства, или служанка, поленившись, воспользовалась тем, что это оказалось под рукой, уже готовое. Не могу сказать. Но я дала ей вторую порцию, вот отсюда. – Она указала на лежащий в коробке флакончик. – Вчера вечером.
   – А как она себя чувствовала? Плохо? – продолжил расспросы начальник вокзала.
   – О нет! На вид все было в полном прядке, – искренне ответила мисс Лэттерли.
   – Понятно. Теперь пускай этим делом займутся власти. Нужно установить, не была ли она… – мужчина запнулся, – …установить, что с ней случилось. А вам лучше поискать среди встречающих дочь несчастной леди. – Нахмурившись, он вновь взглянул на Эстер. – Вы уверены, что ночью она не звала на помощь? Вы были здесь? Я имею в виду – всю ночь?
   – Всю ночь, – твердо ответила та. Начальник вокзала опять посмотрел на нее с сомнением, а потом оглушительно чихнул и высморкался. Какое-то время он внимательно глядел на сиделку. Он отметил про себя стройность ее фигуры, прикинул ее возраст и в конце концов решил, что, скорее всего, она говорит правду.
   – Я не знаю мистера и миссис Мердок в лицо, – осторожно заметила Лэттерли. – Чтобы найти их, лучше сделать какое-нибудь объявление.
   – Обо всем этом мы позаботимся. А вы, мисс, уж постарайтесь собраться с силами, чтобы сообщить этим беднягам, что их мать скончалась. – Мужчина посмотрел на нее критическим взглядом. – Сумеете?
   – Да, конечно. Спасибо за заботу.
   Девушка проследовала за начальником вокзала к выходу. В дверях вагона он пропустил ее вперед. В лицо ей ударил холодный воздух, пахнущий паром и сажей. Крыша перрона не спасала от пронизывающего ветра. В ушах гулко отдавался шум, в котором сливались голоса пассажиров, хлопанье дверей, лязг колес и грохот багажных тележек. Пробившись вместе со своим провожатым сквозь густую толпу, Эстер добралась до дверей его конторы.
   – Они… здесь? – У нее вдруг перехватило горло.
   – Да, мисс. Найти их было нетрудно. Молодая леди и джентльмен искали кого-то возле поезда. Достаточно было спросить их, – объяснил начальник.
   – Им еще не сказали?
   – Нет, мисс. Решили: лучше, если они узнают это от вас. Ведь вы знаете семью и были знакомы с самой леди.
   – Вот как!..
   Начальник вокзала отворил дверь и отступил в сторону.
   Мисс Лэттерли вошла. Первой, кого она увидела, была молодая женщина с роскошными каштановыми волосами, вьющимися, как у Айлиш, но не такими яркими – не цвета осенней листвы, а скорее песочными. Ее округлое лицо было миловидным, но не столь прекрасным и страстным, как у сестры. И хотя она была хороша собой, Эстер, после того как познакомилась с Айлиш, смогла увидеть в этой даме всего лишь тень сестры, ее бледное отражение. Если бы не нынешнее положение Гризельды и не терзающие ее тревоги, она, пожалуй, скорее, походила бы на Уну, только выглядела более живой и доверчивой.
   Заговорила, однако, не она, а сопровождавший ее мужчина. Он был дюйма на три-четыре выше Гризельды, с худым лицом, глубоко посаженными глазами и привычкой кривить губы, отчего внимание первым делом привлекал его гладко выбритый рот.
   – Вы – сиделка, которой поручили заботиться о миссис Фэррелайн в дороге? – осведомился он. – Прекрасно. В таком случае не объясните ли вы нам, что все это значит? Где миссис Фэррелайн? Почему нам приходится ждать здесь?
   Медичка бросила взгляд в его сторону, дав тем самым понять, что расслышала вопрос, и обернулась к Гризельде:
   – Я – Эстер Лэттерли, меня наняли сопровождать миссис Фэррелайн. К глубокому сожалению, мне приходится сообщить вам очень тяжелую весть. Вчера вечером она была в прекрасном настроении и казалась совершенно здоровой, но ночью во сне скончалась. Думаю, что она не страдала, поскольку даже не вскрикнула…
   Миссис Мердок уставилась на нее непонимающим взглядом.
   – Мама? – Она помотала головой. – Не понимаю, о чем вы говорите. Она ехала в Лондон, чтобы объяснить мне… Не знаю, что именно! Но она утверждала, что все будет хорошо! Это ее слова! Она же мне обещала! – Гризельда беспомощно взглянула на мужа.
   Тот, не отвечая, опять обернулся к Эстер:
   – Что вы такое говорите? Это не объяснение! Если вчера вечером миссис Фэррелайн была совершенно здорова, она просто не могла… – Он запнулся, подыскивая слово помягче. – Не может быть, чтобы ее не стало. Без всякой… О господи, я думал, вы – сиделка! Стоило нанимать сиделку, чтобы такое случилось! Вы хуже чем бесполезны!
   – Минуточку, сэр, – рассудительно заговорил начальник вокзала. – Если досточтимая леди была уже в годах и у нее было больное сердце, она могла скончаться в любой момент. Слава богу, что ей не пришлось мучиться!
   – Что значит – не пришлось мучиться? Она же мертва! – взорвался Коннел Мердок.
   Его жена закрыла лицо руками и упала на стоявший рядом стул:
   – Она не могла умереть! Она собиралась объяснить мне… Я этого не вынесу! Она обещала!
   Коннел посмотрел на нее со смешанным выражением растерянности, гнева и беспомощности, а потом попытался ухватиться за спасительную соломинку:
   – Пойдем, милая! Это, правда, так неожиданно, но нам и в самом деле остается благодарить бога, что она не страдала. Ничего не поделаешь!
   Гризельда подняла на него полные ужаса глаза:
   – Но ведь она не… И даже письма не оставила! Это же так важно! Я так никогда и не… Это ужасно! – Она опять закрыла лицо и разрыдалась.
   Ее муж, словно не замечая мисс Лэттерли, обратился к начальнику вокзала:
   – Понимаете, жена была так привязана к матери… Для нее это страшный удар.
   – Вполне естественно, сэр, – согласился тот. – Как же иначе? Это каждому нелегко, тем более – такой чувствительной молодой леди.
   Миссис Мердок внезапно поднялась.
   – Я хочу ее видеть! – потребовала она, направляясь к дверям.
   – Но, милая! – запротестовал супруг, схватив ее за плечо. – Это вовсе ни к чему! Тебе необходимо отдохнуть. В твоем положении…
   – Но я должна! – Вырвавшись, женщина обернулась к Эстер, такая бледная, что веснушки у нее на щеках казались пятнышками грязи. Глаза ее горели:
   – Что она вам сказала? Она должна была что-то передать мне! Что-то такое, из-за чего она собралась приехать! Что-то насчет меня! Она что-нибудь говорила?
   – Только то, что намерена убедить вас в отсутствии каких-либо причин для беспокойства, – мягко ответила сиделка. – Она была в этом совершенно уверена. Вам совершенно не о чем волноваться.
   – Но почему? Почему? – воскликнула Гризельда. Она протянула вперед руки, словно намеревалась схватить ее за плечи и встряхнуть, но не посмела. – Вы не ошибаетесь? Нет, она так не считала! Я знаю, она просто меня щадила…
   – Не думаю, – убежденно отозвалась медсестра. – Насколько я успела узнать миссис Фэррелайн, она была не из тех людей, кто говорит что-либо только ради чьего-то спокойствия. Чем говорить неправду, она предпочла бы просто промолчать. Я в самом деле уверена, что, как бы вам сейчас ни было трудно, причин для беспокойства у вас нет.
   – Вы уверены? – горячо воскликнула молодая дама. – Вы полагаете, мисс…
   – Лэттерли. Да, полагаю.
   – Пойдем, милая, – вмешался Коннел. – Сейчас не до этого. У нас так много дел. А тебе еще нужно написать домашним в Эдинбург. Нам предстоит столько хлопот…
   Гризельда взглянула на него так, словно он заговорил на каком-то незнакомом языке:
   – Что?
   – Не волнуйся, дорогая. Я все сделаю сам. Я сейчас же им напишу и подробно расскажу все, что нам известно. Если отправить письмо сегодня, оно уйдет с вечерним поездом и завтра утром уже будет в Эдинбурге. Я постараюсь объяснить им, что все произошло внезапно и что она почти ничего не почувствовала. – Мужчина покачал головой. – Какой тяжелый для тебя день! Поедем домой, там мама о тебе позаботится. – При мысли о столь прекрасном выходе из трудного положения в его тоне послышалось облегчение. – Ты не должна забывать о своем… о своем здоровье. Тебе необходимо отдохнуть. Уверяю тебя, здесь нам больше делать нечего.
   – Совершенно справедливо, мэм, – поспешно отозвался начальник вокзала. – Поезжайте с мужем. Он абсолютно прав, мэм.
   Гризельда в сомнении жалобно взглянула на Эстер, но подчинилась.
   Лэттерли проводила ее глазами и с болезненной грустью вспомнила слова Мэри о беспричинных тревогах дочери. Она словно вновь услыхала ее слегка ироничный голос. Сама миссис Фэррелайн, наверное, сумела бы убедительнее поговорить с этой нервной особой. Та, кажется, была больше потрясена тем, что некому теперь успокоить ее страхи о состоянии будущего ребенка, чем смертью матери. Или, быть может, этот страх был просто заметнее ее горя? В том положении, когда многие люди впадают в гнев – Эстер не раз приходилось сталкиваться с этим, – Гризельду обуял ужас. Беременность, особенно первая, часто сопровождается всякими причудливыми опасениями, обычно человеку несвойственными.
   Но теперь миссис Мердок уже вышла, и добавлять что-либо ей в утешение было поздно. Может быть, потом мужу удастся найти подходящие слова…
   Еще не меньше часа заняли пустые вопросы и столь же бессмысленные ответы, и лишь потом Эстер наконец позволили покинуть вокзал. Она по несколько раз пересказывала точные наставления, полученные ею в Эдинбурге, объясняла, как выглядела Мэри накануне вечером, уверяла, что никаких признаков плохого самочувствия заметно не было, – напротив, старая леди казалась весьма бодрой. Нет, сиделка не слышала ночью ничего необычного, и к тому же стук колес почти полностью заглушал все звуки. Да, без сомнения, она дала миссис Фэррелайн лекарство, одну дозу, как и было предписано. Другой флакончик уже был пуст.
   Нет, она не знает причины смерти миссис Фэррелайн. Скорее всего, это болезнь сердца, которой она страдала. Нет, истории заболевания ей не рассказывали. Она не ухаживала за ней прежде, а лишь сопровождала ее в поездке и следила, чтобы та вовремя приняла лекарство или не выпила двойную дозу. Могло ли такое случиться? Нет, миссис Фэррелайн сама аптечку не открывала, она оставалась на том же месте, куда Эстер ее положила. К тому же Мэри не страдала ни слабоумием, ни старческим маразмом.
   Наконец измученную переживаниями медсестру отпустили. Выйдя на улицу, она окликнула кэб и дала кучеру адрес Калландры Дэвьет. Девушка не раздумывала, удобно ли являться в дом в столь ранний час не-званой и в таком подавленном состоянии. Неодолимое желание очутиться в тепле и безопасности и услышать родной голос оказалось сильнее заботы о приличиях. Впрочем, Калландра уделяла им не особо много внимания, но все же эксцентричность и невоспитанность – вещи разные…
   День был серый, дождливый и ветреный, но Эстер не замечала ничего вокруг. Ни мрачные улицы с закопченными стенами и мокрыми мостовыми, ни нарядные площади, усыпанные осенней листвой и полыхающие осенними красками, не трогали ее сознания.
   – Приехали, мисс, – проговорил наконец кучер, заглядывая в окошко кэба.
   – Что? – вздрогнула пассажирка.
   – Приехали, говорю. Вылезать собираетесь или так и будете сидеть? Решайте. Мне работать надо.
   – Разумеется, я не собираюсь здесь сидеть, – с горечью откликнулась мисс Лэттерли, пытаясь одной рукой открыть дверцу экипажа, а другой подхватывая свой саквояж. Выбравшись наружу, она поставила его на землю и, расплатившись с возницей, пожелала ему удачи. Кэб отъехал. Дождь припустил сильнее, и в выбоинах мостовой уже образовались лужи. Девушка взяла саквояж и поднялась на крыльцо. Господи, только бы Калландра оказалась дома, а не убежала куда-нибудь, по своему обыкновению! До этой минуты Эстер старалась не думать о такой возможности, но теперь это показалось ей настолько вероятным, что она даже замешкалась на ступеньках. Обувь ее промокла, подол был запачкан землей. Однако терять уже было нечего. Она нажала кнопку звонка и стала ждать.
   Дверь отворилась. Дворецкий не сразу узнал гостью, но потом лицо его прояснилось:
   – Доброе утро, мисс Лэттерли. – Он хотел сказать еще что-то, но передумал.
   – Доброе утро. Леди Калландра дома?
   – Да, мэм. Прошу вас. Я доложу о вашем приходе. – Мужчина отступил, пропуская сиделку в дом, и с изумлением взглянул на ее грязную одежду. Потом он взял у нее саквояж, но тут же осторожно опустил его и, извинившись, вышел. Эстер замерла у порога, с ее платья на натертый пол стекала вода.
   Калландра появилась с выражением крайнего любопытства на длинноносом лице. Ее волосы, как всегда, выбивались из прически, несмотря на удерживающие их шпильки, словно в полете, а зеленое платье было скорее удобным, чем элегантным. Она предпочитала широкие юбки еще в те годы, когда была моложе и стройнее. Теперь же такие юбки уже не могли скрыть слишком полные бедра, а только заставляли ее казаться более низкорослой, чем на самом деле. И все же осанка леди Дэвьет была по-прежнему великолепна, а юмор и острота ее ума с лихвой восполняли недостаток красоты.
   – Дорогая, ты ужасно выглядишь! – воскликнула леди. – Что случилось? Я думала, что ты уехала в Эдинбург. Поездка сорвалась? – Она не сразу заметила забрызганную юбку подруги, мятое платье и волосы, растрепанные не меньше, чем у нее самой.
   При виде Калландры Эстер широко улыбнулась. Ей стало тепло – и отнюдь не только физически! – как при возвращении домой после долгого путешествия в одиночестве.
   – Я ездила в Эдинбург, – ответила девушка. – Вернулась ночным поездом. Моя пациентка умерла.
   – О боже! Какая жалость! – отозвалась хозяйка дома. – До твоего приезда? Вот досада! И что же… – Тут она заметила выражение лица Лэттерли и осеклась. – Ты хочешь сказать… Это произошло при тебе?
   – Да…
   – Не следовало поручать тебе настолько больную женщину, – решительно заявила Калландра. – Бедняжка! Умереть не дома, да к тому же в поезде… Ты, должно быть, так расстроилась! По тебе видно. – Она тронула Эстер за руку. – Проходи и садись. Ты насквозь промокла. Ни одно из моих платьев тебе, конечно, не годится. Оно с тебя просто свалится. Надо взять что-нибудь у горничной. Вполне подойдет, пока просохнет твоя одежда. Не то еще…
   – …умру, – со слабой улыбкой закончила медсестра. – Спасибо.
   – Дэйзи! – громко позвала хозяйка служанку. – Дэйзи, пойди, пожалуйста, сюда!
   В тот же миг в дверях столовой появилась изящная смуглая большеглазая девушка в кружевной наколке и с метелкой в руке:
   – Да, сударыня?
   – Ты примерно той же комплекции, что и мисс Лэттерли. Не одолжишь ли ты ей какое-нибудь платье, пока ее одежда не просохнет? Не представляю, как ей удалось так промокнуть, но с нее уже натекло целое озеро. Должно быть, замерзла, как в рождественскую ночь. И, пожалуйста, подбери ей какую-нибудь обувь. А заодно по пути попроси кухарку прислать в зеленую гостиную горячего шоколада.
   – Хорошо, сударыня. – Горничная сделала легкий реверанс, бросив взгляд на Эстер, чтобы убедиться, что поняла все правильно, и пригласила ее следовать за собой.
   Минут через десять медсестра уже была облачена в серое шерстяное платье, которое оказалось ей совершенно впору и лишь чуть коротковато, так что были видны чулки и башмаки, тоже одолженные у Дэйзи.
   Они с леди Дэвьет сидели у камина, друг против друга, в одной из наиболее любимых хозяйкой комнат, оформленной в зеленых и белых тонах, с белыми дверьми и оконными переплетами. Прекрасная мебель розового дерева была обтянута кремовой парчой, а на столе стоял букет белых хризантем. Ладони Эстер приятно согревала чашка с горячим шоколадом, который она с удовольствием прихлебывала. Поразительно, как она умудрилась настолько замерзнуть! Ведь сейчас не зима и на дворе не так уж холодно… И все же она дрожала.
   – Это от потрясения, – дружелюбно заметила Калландра. – Пей. Тебе станет лучше.
   Лэттерли сделала еще один глоток и ощутила, как разливается по телу тепло.
   – Еще вчера вечером все было в порядке! – воскликнула она. – Мы сидели и беседовали обо всем на свете. Ей хотелось поговорить еще, но ее дочь велела, чтобы она была в постели не позже четверти двенадцатого.
   – Если она была здорова до последнего в своей жизни вечера, ей повезло, – отозвалась леди Дэвьет. – Большинство людей перед смертью болеют, часто неделями. Конечно, это удар, и все же о такой смерти можно только мечтать.
   – Наверное, – задумчиво сказала Эстер. Умом она понимала, что подруга совершенно права, но чувство вины и сожаления не оставляло ее. – Мне она очень понравилась, – добавила девушка вслух.
   – Тем более, благодари судьбу, что она не страдала.
   – Я оказалась такой невнимательной, такой бесполезной! – возразила мисс Лэттерли. – Ничем не помочь ей в трудную минуту! Даже не проснуться! С тем же успехом я могла вообще остаться дома!
   – Если она умерла во сне, моя дорогая, твоя забота ей попросту не понадобилась, – заметила Калландра.
   – Может быть, вы и правы…
   – Наверное, тебе пришлось кому-то сообщить об этом? Семейству?
   – Да. Ее дочь и зять приезжали встречать ее. Дочь была потрясена.
   – Естественно. Впрочем, бывает, что внезапное несчастье повергает людей в гнев и делает их совершенно невменяемыми. Она сердилась на тебя?
   – Вовсе нет. Она была очень любезна, – горько усмехнулась сиделка. – Ни в чем меня не упрекнула, хотя могла бы. Кажется, больше всего ее расстроила невозможность выяснить, что хотела сказать ей мать. Бедняжка ждет ребенка, первенца. Она очень тревожится о его здоровье, и миссис Фэррелайн надеялась ее успокоить. Она была совершенно убита тем, что никогда не узнает, о чем же мать собиралась ей сообщить.
   – Да, положение невеселое, – сочувственно согласилась Дэвьет. – Но ничьей вины здесь нет, разве что самой миссис Фэррелайн. Предпринимать такое путешествие, обладая столь слабым здоровьем… Лучше бы написала дочери подробное письмо. Ну, да мы все умны задним числом!
   – Еще ни разу у меня не было пациента, к которому я привязалась бы так быстро и так крепко, – с болью проговорила Эстер. – Она была очень прямой и честной. Рассказывала мне, как танцевала на балу в канун битвы при Ватерлоо. По ее словам, в ту ночь там собралась вся Европа. Они с отчаянием предавались веселью, спешили жить, зная, что может принести им следующее утро. – На какое-то мгновение возникшая перед ее глазами картина освещенного лампой купе и живое умное лицо Мэри показались девушке более реальными, чем эта зеленая гостиная с камином.
   – А утром они расставались, – продолжала она. – Мужчины в мундирах с галунами, хрипящие кони, уже учуявшие дым сражения, звон сабель, несмолкающий цокот копыт… – Чашка Лэттерли была уже пуста, но она продолжала сжимать ее в руке. – Там в холле висит портрет ее мужа. У него необыкновенное лицо, такое выразительное и в то же время необъяснимое. Все время пытаешься его разгадать. Понимаете, что я хочу сказать? – Она вопросительно взглянула на хозяйку дома. – Рот у него страстный, а взгляд какой-то неопределенный. Невозможно понять, что он на самом деле думает.
   – Очевидно, непростая личность, – кивнула Калландра. – А талантливый художник сумел в нем это разглядеть.
   – Ее муж основал семейную печатную фирму.
   – Любопытно.
   – Он умер восемь лет назад…
   Еще с полчаса леди Дэвьет слушала рассказ гостьи о семье Фэррелайнов – о том немногом, что та успела повидать в Эдинбурге, и о предстоящих ей поисках нового места. Потом, поднявшись, хозяйка предложила Эстер перед завтраком привести в порядок растрепанные волосы, в которых к тому же не хватало шпилек.
   – Да-да, конечно, – быстро согласилась девушка, лишь сейчас сообразив, как много времени отняла она у подруги. – Простите… Мне следовало…
   Калландра остановила ее взглядом.
   – Хорошо. – Мисс Лэттерли послушно поднялась. – Пойду поищу шпильки. К тому же, наверное, пора вернуть Дэйзи ее платье. Она была очень добра, одолжив его мне.
   – Вряд ли твоя одежда уже высохла, – возразила Дэвьет. – Но у нас еще будет масса времени после завтрака.
   Эстер без дальнейших возражений поднялась в спальню и, открыв свой саквояж, принесенный горничной, стала рыться в нем в поисках гребенки и шпилек. Гребенка все никак не попадалась ей на глаза. Наконец, запустив руку на самое дно, девушка нащупала ее. Найти шпильки оказалось труднее. Она помнила, что завернула их в обрывок бумаги, но обнаружить этот сверток ей никак не удавалось. В нетерпении медсестра вывернула все содержимое саквояжа на кровать. Шпилек не было. Она вытащила рубашку, которую сменила, когда отдыхала в доме миссис Фэррелайн. Трудно представить, что это было только вчера! Эстер встряхнула ее, и на пол со стуком выпал какой-то предмет. Наверное, пакетик шпилек. Как раз такого размера и веса. Она обошла кровать и нагнулась, чтобы поднять его. Куда же он девался? Она стала шарить по ковру.
   Вот же он! Рядом с ножкой кровати. Мисс Лэттерли подняла его и в тот же миг поняла, что ошиблась. Это был не бумажный сверток и не пропавшие шпильки, а какой-то металлический предмет необычно сложной формы. Эстер взглянула на него и почувствовала, как упало ее сердце и пересохло во рту. Она держала в руке изящную брошь, украшенную бриллиантами и крупными серыми жемчужинами. Девушка никогда прежде не видела ее, но сразу узнала по описанию. Любимая брошка Мэри Фэррелайн, та самая, которую та не взяла с собой, потому что посадила пятно на подходящее к ней платье…
   По-прежнему растрепанная, сиделка бросилась назад, в зеленую гостиную, непослушной рукой сжимая брошь.
   – Ну что? – подняла голову Калландра. Одного взгляда на лицо гостьи ей хватило, чтобы понять, что произошло что-то ужасное. – Что случилось?
   Эстер протянула ей брошку.
   – Это вещь Мэри Фэррелайн, – хрипло проговорила она. – Я нашла ее в своем саквояже.
   – Ну-ка сядь, – жестко распорядилась леди. Девушка без возражений опустилась на стул – ноги отказывались служить ей. Калландра взяла брошь и долго вертела ее в руке, рассматривая жемчужины и клеймо на внутренней стороне.
   – Похоже, вещица безумно дорогая, – проговорила она задумчиво. – Не меньше девяноста фунтов, а то и все сто. – Нахмурившись, она взглянула на подругу. – Ты, судя по всему, понятия не имеешь, как она попала в твой саквояж?
   – Совершенно не представляю. Миссис Фэррелайн говорила, что не стала брать ее с собой, поскольку запачкала платье, с которым обычно эту брошку надевала.
   – Значит, горничная была недостаточно внимательна к ее указаниям. – Дэвьет прикусила губу. – И к тому же… Что-то здесь нечисто. Вряд ли это могло произойти случайно. Эстер, все это очень серьезно, но понять, в чем дело, я не могу. Нам необходима помощь. Думаю, тебе следует обратиться к Уильяму… – Мисс Лэттерли замерла, – … и попросить у него совета, – договорила Калландра. – Самим нам тут не разобраться. Даже пытаться не стоит. Дорогая, история явно очень скверная. Несчастная женщина мертва. Конечно, не исключено, что это украшение оказалось среди твоих вещей по какой-то нелепой ошибке, но, честно говоря, я в это не верю.
   – Вы думаете, что… – начала Эстер в ужасе от одной мысли, что придется обращаться за помощью к Монку. Ей это представлялось совершенно бесполезным, а кроме того, она была слишком измучена и ошеломлена, чтобы выдержать то эмоциональное напряжение, которого потребует общение с ним.
   – Да, думаю, – без колебаний прервала ее леди Дэвьет. – Иначе не стала бы предлагать. Мне не хотелось бы давить на тебя, но я убеждена, что этот совет нам необходим, и притом незамедлительно.
   Лэттерли медлила, пытаясь найти объяснение, почему ей не стоит идти к Монку и насколько бесплодным будет такой шаг. Однако убедительных объяснений у девушки не было.
   Калландра молча ждала, понимая, что, перебрав все аргументы, Эстер, в конце концов будет вынуждена согласиться с ней.
   – Хорошо, – тихо проговорила девушка. – Вы правы. Поднимусь наверх поискать шпильки, а потом постараюсь разыскать Монка.
   – Возьми мой экипаж, – предложила ее подруга.
   Медичка слабо улыбнулась:
   – Вы не верите, что я в самом деле отправлюсь к нему-?
   Но ответа она не ждала: обе женщины понимали, что это – единственное разумное решение.
   
   Уильям Монк смотрел на нее, нахмурившись. Они сидели в небольшой гостиной, где он, как полагала Эстер, обычно принимал будущих клиентов. Здесь его посетители должны были чувствовать себя уютнее, чем в строгой конторе, столь пугающе официальной. Хватало и той тревоги, которую гости испытывали при виде самого Монка с его узким бритым лицом и немигающим взглядом.
   Он стоял у камина и, услышав, как отворилась входная дверь, тут же вышел навстречу. При виде мисс Лэттерли на лице сыщика отразилась смесь радости и разочарования. Очевидно, он надеялся, что пришел клиент, и поэтому теперь с раздражением рассматривал безыскусную одежду своей гостьи, позаимствованную у горничной Калландры, ее бледные щеки и небрежную прическу.
   – Что случилось? Вы ужасно выглядите, – заметил Уильям. Это было сказано с явным неодобрением, но потом в глазах мелькнуло беспокойство. – Вы не больны? – Голос стал сердитым: если его знакомая и в самом деле была больна, это сулило ему лишнее беспокойство. Или он просто испугался?
   – Нет, не больна, – резко ответила Эстер. – Я вернулась из Эдинбурга ночным поездом, вместе с пациенткой. – Она постаралась, чтобы ответ прозвучал достаточно холодно и сдержанно. Если бы только у нее была возможность обратиться к кому-то другому, кто не хуже этого человека мог бы оценить грозящую ей опасность и дать дельный совет!
   Монк уже приготовился отпустить какую-то ответную колкость, но, зная медсестру достаточно хорошо, понял, что произошло что-то действительно серьезное. Внимательно глядя на нее, он молчал, ожидая продолжения.
   – Моей пациенткой была пожилая состоятельная дама из Эдинбурга. – Теперь Лэттерли говорила спокойнее, без излишней резкости. – Некая миссис Мэри Фэррелайн. Мне поручили дать ей вечернюю дозу лекарства. В сущности, это было моей единственной обязанностью. Ну, и кроме того, наверное, ей хотелось, чтобы я просто составила ей компанию.
   Детектив слушал не перебивая. Эстер горько усмехнулась: несколько месяцев назад он бы сделал это непременно. Служа полицейским инспектором, этот человек был представителем власти и мог позволить себе это. Но теперь необходимость самому искать клиентов, чтобы заработать на жизнь, научила его если не смирению, то, по крайней мере, умению изображать заинтересованность.
   Жестом он предложил ей сесть и сам уселся напротив – по-прежнему весь внимание. Сиделка с трудом заставила себя вернуться к делу, которое привело ее сюда.
   – Примерно в половине двенадцатого она заснула, – продолжала девушка. – Так мне, во всяком случае, показалось. Я тоже уснула, поскольку… всю предыдущую ночь провела без сна в вагоне второго класса. – Эстер перевела дыханье. – Когда я проснулась утром, незадолго до прибытия в Лондон, то, попытавшись разбудить ее, обнаружила, что она мертва.
   – Сочувствую, – проговорил сыщик. В его голосе звучала искренность и одновременно ожидание. Монк понимал, что такое событие должно было расстроить его знакомую: пусть бессознательно, но она воспринимала его как собственный промах. Однако прежде Лэттерли никогда не делилась с ним своими неудачами и огорчениями, разве что случайно. Она не пришла бы сюда лишь для того, чтобы рассказать об этом. Прислонившись плечом к камину и поставив ногу на решетку, Уильям ждал продолжения.
   – Конечно, я была вынуждена сообщить начальнику вокзала, а потом ее дочери и зятю, пришедшим встречать ее, – продолжила медсестра. – Когда мне наконец удалось покинуть вокзал, я поехала к Калландре…
   Монк кивнул. Этого следовало ожидать. Он, наверное, и сам поступил бы так же. Леди Дэвьет была, пожалуй, единственным человеком, с кем он мог бы поделиться своими переживаниями. Детектив всегда старался скрывать от Эстер свою уязвимость, хотя порой она все же оказывалась свидетелем ее проявлений. Тогда как Калландре он не признавался в своих проблемах никогда – всякий раз это получалось нечаянно.
   – Пока я была там, мне понадобилось подняться наверх поискать шпильки… – объясняла тем временем девушка.
   Сыщик саркастически улыбнулся. Зная, что она по-прежнему растрепана, Лэттерли прекрасно поняла его мысль, и ее тон опять стал жестким:
   – Я стала шарить в сумке и вместо шпилек нашла брошь… с бриллиантами и серыми жемчужинами. Это не моя вещь. Я уверена, что она принадлежит миссис Фэррелайн, потому что та описала мне ее в разговоре, когда говорила о своих планах на время пребывания в Лондоне.
   Уильям, помрачнев, отошел от камина и, сев в кресло напротив гостьи, подождал, пока она тоже присела.
   – Значит, в поезде она ее не надевала? – уточнил он.
   – Нет! В том-то и дело! Она сказала, что оставила ее дома, в Эдинбурге, потому что запачкала платье, к которому эта брошка подходит.
   – Она подходит только к одному платью? – удивленно спросил Монк. В его голосе прозвучало недоверие, но взгляд мужчины был сосредоточен. Мысль его уже заработала, почувствовав опасность.
   – Это серый жемчуг, – зачем-то стала объяснять ему Эстер. – Он хорошо смотрится только на определенном фоне, а иначе совсем теряется. – Она всячески старалась оттянуть миг осознания истинного смысла происшедшего. – Даже на черном…
   – Ясно! – прервал ее сыщик. – Значит, она сказала, что оставила брошь дома? Не думаю, чтобы она сама укладывала свои вещи. Для этого у нее есть горничная. А в дороге ее чемоданы, должно быть, находились в багажном вагоне. Вы виделись с ее горничной? У вас не было ссоры? Не завидовала ли она вам, поскольку сама хотела бы съездить в Лондон, а вы перебежали ей дорогу?
   – Нет! Ей совсем не хотелось ехать. И мы не ссорились. Она была очень доброжелательна.
   – Кто же тогда положил брошь к вам в сумку? Вы не стали бы приходить ко мне, если бы сделали это сами!
   – Не будьте глупцом! – возмущенно воскликнула мисс Лэттерли. – Разумеется, я этого не делала! Будь я воровкой, то вряд ли явилась бы сюда сообщать вам об этом! – Голос ее зазвенел от гнева и страха, поскольку только сейчас она начала понимать всю опасность своего положения.
   Детектив взглянул на нее с сожалением:
   – Где сейчас эта брошь?
   – У Калландры дома.
   – После того как несчастная женщина умерла, проблема состоит не в том, чтобы вернуть принадлежащую ей вещь. Дело в том, что мы не знаем, была ли она потеряна случайно или же это деталь продуманного преступления. Все это может обернуться очень скверно. – Уильям задумчиво пожевал губами. – Люди, перенесшие тяжелую утрату, часто ведут себя непредсказуемо и легко переходят от горя к злости. Сердиться и обвинять кого-то в своей беде проще, чем страдать. Способ возвращения броши нужно тщательно обдумать. Это должно быть проделано профессионально и к тому же человеком, пекущимся о ваших интересах. Нам следует посоветоваться с Рэтбоуном. – Нисколько не заботясь о том, согласна ли собеседница с его мнением, Монк подхватил с вешалки пальто и шляпу и направился к выходу. – Нечего рассиживаться! – резко бросил он, оглянувшись через плечо. – Чем скорее мы со всем этим разделаемся, тем лучше. К тому же, понапрасну теряя время, я рискую упустить клиента.
   – Вам незачем идти со мной, – возразила Эстер, вставая. – Я сама могу разыскать Оливера и рассказать ему, что произошло. Спасибо вам за совет. – Обогнав хозяина дома, она отворила входную дверь. Шел дождь. Вместе с холодным воздухом на нее повеяло страхом и одиночеством.
   Не обращая внимания на ее слова, Уильям вышел следом, запер за собой дверь и двинулся по направлению к оживленной улице, рассчитывая найти там кэб, чтобы добраться с Тоттенхэм-Корт-роуд в западную часть города, к Адвокатскому Подворью, где на Вере-стрит помещалась контора Оливера Рэтбоуна. Затевать спор было попросту глупо, и мисс Лэттерли пришлось последовать за ним.
   По мостовой сновали многочисленные кареты, коляски, кэбы и другие повозки, обдавая прохожих водой из луж. Кучера, подняв воротники и пониже надвинув шляпы в тщетных попытках спастись от потоков дождя, натягивали вожжи.
   Какой-то мальчишка лет восьми-девяти деловито отгребал с дороги конский навоз, расчищая дорогу на случай, если кому-либо из пешеходов понадобится перейти на другую сторону улицы. На вид это был представитель той неунывающей братии, что стремится извлечь выгоду из любой ситуации. Его ноги обтягивали ветхие штаны, из ворота чересчур длинного пальто торчала тощая шея, но зато голову спасал от дождя огромный картуз, оставлявший незащищенными лишь нос и подбородок. Из-под картуза виднелась только нижняя часть лица подростка, и в глаза прежде всего бросалась его щербатая улыбка.
   Переходить улицу Монку не требовалось, но он все же бросил мальчишке полпенни, и Эстер вдруг ощутила прилив надежды. Мальчик, на лету поймав монету, тут же попробовал ее на зуб, чтобы убедиться, что она нефальшивая, и в знак благодарности поднес палец к козырьку.
   Остановив кэб, детектив распахнул перед девушкой дверцу, а затем уселся сам и назвал вознице адрес Рэтбоуна.
   – Не лучше ли сперва заехать за брошью? – спросила медсестра. – Я бы тогда сразу отдала ее Оливеру для возвращения Фэррелайнам.
   – Думаю, прежде всего следует все ему рассказать, – ответил Уильям, устраиваясь поудобнее в тронувшемся экипаже. – Для вашей собственной безопасности.
   Девушка ничего не ответила, но почувствовала, как страх вновь сжимает ей сердце. Они молча ехали по мокрым улицам. Эстер вспоминала Мэри Фэррелайн, так ей понравившуюся, рассказы о Европе времен ее юности, о Хэмише, отважном и решительном на войне, и обо всех тех, с кем она танцевала ночи напролет в те грозные дни. Все они жили в памяти Мэри. Трудно было представить, что теперь не стало и ее самой – столь внезапно и столь бесповоротно.
   Монк не прерывал размышлений своей спутницы. Если он за что-то брался, то всегда уходил в дело с головой. Один раз, искоса взглянув на него, Лэттерли увидела сосредоточенное лицо, отсутствующий взгляд, насупленные брови и сжатый рот. Она отвернулась, почувствовав себя покинутой.
   На Вере-стрит кэб остановился. Сыщик, придержав дверцу, чтобы медсестра могла выйти, и расплатившись с кучером, направился к входу в контору и резко дернул звонок. Дверь отворил седой клерк в сюртуке с широким отложным воротником.
   – Добрый день, мистер Монк, – чопорно поздоровался он и, заметив стоящую позади Эстер, прибавил: – Доброе утро, мисс Лэттерли. Входите, пожалуйста. Не стоит мокнуть под дождем. Жуткая погода. – Кивком головы он пригласил обоих посетителей проследовать за ним в приемную. – Боюсь, мистер Рэтбоун не ожидал вас. – Старик в сомнении бросил на них взгляд строгого учителя. – У него сейчас джентльмен.
   – Мы подождем, – мрачно отозвался Уильям. – У нас спешное дело.
   – Разумеется, – кивнул клерк и предложил им пока посидеть. Монк, мотнув головой, встал у стеклянной перегородки, за которой молодые люди в черном занимались переписыванием повесток и иных судебных документов, тогда как другие, постарше, листали толстые тома в поисках судебных прецедентов.
   Эстер села. Детектив на минуту присел рядом с ней, но тут же нетерпеливо вскочил. Кое-кто из служащих, заметив их краем глаза, поднял голову от бумаг, но ни один из них не проронил ни слова. Время шло. Лицо Монка все больше мрачнело, а его нетерпение становилось все заметнее.
   Наконец дверь кабинета отворилась, и из него вышел пожилой джентльмен с пышными бакенбардами. Обернувшись, он что-то проговорил и, слегка поклонившись, направился к выходу, где встречавший Эстер и Уильяма клерк, покинув свою конторку, подал ему шляпу и трость.
   Монк шагнул вперед. Никто даже не попытался задержать его. Распахнув дверь кабинета, он лицом к лицу столкнулся с Оливером Рэтбоуном.
   – Здравствуйте, – отрывисто проговорил сыщик. – У нас с Эстер очень срочное дело, в котором нам требуется ваша помощь.
   Знаменитый адвокат не двинулся с места. На его удли-ненном ироничном лице появилось выражение доброжелательного удивления:
   – В самом деле?
   Он взглянул на клерка через плечо Уильяма, который уже проводил предыдущего клиента и теперь стоял в растерянности, не зная, как реагировать на бесцеремонность нового посетителя. Они с Оливером обменялись понимающими взглядами. Перехватив его, Монк неожиданно для себя расстроился. Но сейчас он находился в положении просителя и не мог позволить себе сарказма. Он сделал шаг в сторону, давая адвокату возможность увидеть стоявшую за его спиной мисс Лэттерли.
   Рэтбоун был строен и одет с безупречным изяществом человека, не стесненного в средствах. Стремление к внешней элегантности не требовало от него усилий, превратившись в привычку. Однако при виде бледного лица девушки и ее забрызганной грязью одежды он утратил свое обычное хладнокровие и, забыв про Монка, в волнении шагнул к ней:
   – Эстер, дорогая, что случилось? Вы выглядите совершенно… измученной!
   Прошло около двух месяцев с момента их последней встречи, да и та была, в общем, случайной. Эстер не имела ясного представления, что Оливер думает об их отношениях. Формально они были скорее профессиональными, чем приятельскими, а кроме того, она не принадлежала к его кругу. И все же по большому счету они были дружнее, чем большинство знакомых между собой людей. Их связывала страстная вера в справедливость, и в разговорах на эту тему они были откровенны, как никто. Вместе с тем у каждого из них существовал целый мир собственных переживаний, недоступный для другого.
   Сейчас юрист смотрел на девушку с явной тревогой. Лэттерли было известно, какая проницательность скрывается за его внешним лоском.
   – Расскажите же ему, бога ради! – воскликнул Монк, махнув рукой в сторону кабинета. – Но только не здесь, – добавил он на случай, если от растерянности его спутница может оказаться столь неосмотрительной.
   Не взглянув на сыщика, Эстер прошла в кабинет. Уилья-м двинулся за ней, а Рэтбоун, войдя последним, затворил дверь.
   Не теряя времени, медсестра начала рассказ. Спокойно и обстоятельно, стараясь проявлять как можно меньше эмоций, она изложила адвокату все детали происшедшего.
   Оливер слушал ее, не перебивая. Монк дважды попытался было вмешаться, но оба раза передумал.
   – Где сейчас брошь? – спросил адвокат, когда мисс Лэттерли наконец замолкла.
   – У леди Калландры, – ответила она. Рэтбоун достаточно хорошо знал леди Дэвьет, и дополнительных объяснений не требовалось.
   – Но она не присутствовала при том, как вы обнаружили брошь? Впрочем, это неважно, – быстро добавил он, заметив, как напряглась его посетительница. – Вы не могли ошибиться насчет того, что миссис Фэррелайн оставила украшение в Эдинбурге?
   – Не думаю. Ей незачем было брать его с собой, поскольку подходящее к нему платье было запачкано, а она совершенно твердо сказала, что не надевает его ни с каким другим. Как вы думаете, что же на самом деле случилось? – не удержалась девушка от вопроса.
   – Ваша сумка не похожа ни на одну из тех, что были у миссис Фэррелайн с собой или в багажном вагоне? Или из тех, которые вы видели в ее гардеробной в Эдинбурге? – уточнил Оливер.
   Эстер ощутила озноб:
   – Нет. У меня самый обычный мягкий коричневый кожаный саквояж. А чемоданы миссис Фэррелайн из желтой свиной кожи и с ее монограммой. И они все одинаковые. – Во рту у сиделки пересохло, голос ее дрожал. Она ощущала растущую тревогу стоявшего за ее спиной Монка. – Перепутать наши вещи невозможно, – закончила Лэттерли.
   – В таком случае, боюсь, единственное объяснение состоит в том, что все это подстроено, но представить, зачем это кому-то понадобилось, я не могу, – холодно произнес Рэтбоун.
   – Но я не пробыла там и дня! – возразила Эстер. – И никого ничем не обидела!
   – Лучше всего вам немедленно отправиться за этой брошью и привезти ее ко мне, – решил адвокат. – Я напишу поверенному миссис Фэррелайн и через него извещу семейство, что вещь найдена и что мы возвратим ее при первой возможности. Прошу вас, не теряйте времени. На мой взгляд, любое промедление сейчас недопустимо.
   Медсестра поднялась со стула.
   – Ничего не понимаю… – беспомощно проговорила она. – Все это совершенно нелепо!
   Рэтбоун тоже встал, чтобы проводить ее. Он бросил быстрый взгляд на Монка и вновь обернулся к ней:
   – Быть может, это какая-то неизвестная нам семейная ссора или даже интрига, направленная против миссис Фэррелайн и трагически прерванная ее смертью. Сейчас это несущественно. Ваше дело – привезти брошь мне, я дам вам за нее расписку и спишусь с душеприказчиками покойной леди.
   Девушка все еще колебалась и в полном смятении перебирала в памяти лица: Мэри, Уна, Элестер за обеденным столом, красавица Айлиш, Байярд и Квинлен, столь откровенно друг друга недолюбливающие, торопящийся по своим делам Кеннет, погруженная в себя Дейрдра, мужчина, чей портрет висит в холле, вечно пьяный, что-то бормочущий дядя Гектор…
   – Пошли! – резко бросил Уильям, решительно беря ее за локоть. – Время не терпит, а торчать здесь и пытаться разгадать загадку, не имея никаких данных, бессмысленно.
   – Да, иду, – по-прежнему неуверенно откликнулась она и взглянула на юриста. – Спасибо.
   До дома Калландры они доехали в молчании. Детектив был погружен в свои мысли, а Эстер вновь и вновь вспоминала свое пребывание в Эдинбурге, мучительно пытаясь понять, почему кто-то решил сыграть с ней столь злую и жестокую шутку. Кто это мог быть? Сама Мэри? Или Гектор? Или одна из горничных? Это не исключено. Какая-нибудь служанка из ревности решила доставить ей неприятность, быть может, даже наде-ясь занять ее место.
   Мисс Лэттерли подумала, что необходимо поделиться своей догадкой с сыщиком, но в этот момент кэб остановился, и она отвлеклась от своих размышлений.
   Встретивший их дворецкий леди Дэвьет был бледен и серьезен. Впустив гостей, он поспешно захлопнул дверь.
   – Что случилось? – встревожился Монк.
   – Сожалею, сэр, но там пришли двое из полиции, – мрачно ответил домоправитель, взглянув на них с Эстер отчужденно и одновременно сочувственно. – Госпожа сейчас беседует с ними.
   Уильям решительно пересек вестибюль и распахнул дверь в залу. Его спутница, чувствуя себя теперь, когда беда настигла ее, более спокойно, последовала за ним.
   Калландра, стоявшая посреди комнаты, резко обернулась на звук отворяемой двери. Там же находились двое мужчин – один низкорослый и коренастый, с грубым лицом и выпученными глазами, другой повыше, тощий, с лисьим взглядом. Если они и были знакомы с Монком, то не подали вида.
   – Добрый день, сэр, – вежливо заговорил низкорослый, но глаза его при этом смотрели враждебно. – Добрый день, мэм. Младший инспектор Дэйли из городской полиции. Если не ошибаюсь, вы – мисс Лэттерли?
   – Да… – Голос Эстер внезапно сорвался. – Что вам угодно? Это касается смерти миссис Фэррелайн?
   – Нет, мисс, не совсем. – Полицейский шагнул вперед, вежливый и подчеркнуто официальный. Его более высокий коллега явно был его подчиненным. – Мисс Лэттерли, я имею предписание обыскать ваш багаж, а если понадобится, то и вас в связи с пропажей принадлежащей покойной миссис Фэррелайн драгоценности, которая, по словам ее дочери, исчезла из ее вещей. Может быть, вы избавите нас от этой неприятной обязанности, сообщив, что этот предмет находится у вас?
   – Да, он у нее, – ледяным тоном произнес Уильям. – Она уже сообщила об этом своему поверенному, и мы, по его совету, приехали сюда, чтобы, забрав брошь, отдать ему для передачи душеприказчику миссис Фэррелайн.
   Инспектор Дэйли кивнул:
   – Очень мудро с вашей стороны, но, увы, этого недостаточно. Констебль Джекс… – он резко кивнул своему спутнику. – Пройдите с этим джентльменом и заберите упомянутый предмет. – Затем полицейский взглянул на Монка. – Не будете ли вы столь любезны, сэр? А вам, мисс Лэттерли, боюсь, придется отправиться с нами.
   – Вздор! – впервые вмешалась Калландра, делая шаг вперед. – Мисс Лэттерли рассказала вам, что произошло. Она обнаружила пропавшую драгоценность и собиралась вернуть ее. Больше никаких объяснений не требуется. Она проделала долгое путешествие до Эдинбурга и обратно и к тому же перенесла тяжелый удар. Ей незачем куда-то ехать с вами, чтобы повторить те совершенно ясные показания, которые она уже дала вам. Вы не настолько глупы, чтобы не понять сути происшедшего!
   – Нет, сударыня, я не понимаю, – холодно отозвался инспектор. – Я совершенно не понимаю, как приличная особа, которой поручили уход за больным человеком, могла взять у старой леди принадлежащую той драгоценность. Но выглядит это, без сомнения, именно так. Кража есть кража, мэм, кто бы и ради чего ее ни совершил. И боюсь, мисс Лэттерли, вам все же придется проехать с нами. – Он слегка покачал головой. – Сопротивляясь, вы лишь ухудшите свое положение. Мне бы не хотелось надевать вам наручники, но придется, если вы меня вынудите.
   Второй раз за день потрясенная Эстер была готова не поверить собственным глазам и ушам, но, как и утром, ей пришлось осознать реальность происходящего и собственное бессилие.
   – Это не потребуется, – тихо проговорила она. – Я ничего не крала у миссис Фэррелайн. Она была моей пациенткой, и я очень уважала ее. И я никогда ни у кого ничего не крала. – Она обернулась к Дэвьет. – Спасибо вам, но думаю, что спорить сейчас бесполезно. – Чтобы не расплакаться, тем более в присутствии Монка, девушка замолчала.
   Калландра взяла брошь с каминной полки, куда сиделка положила ее перед уходом, и молча протянула ее инспектору Дэйли.
   – Благодарю вас, мэм. – Он завернул ее в большой чистый носовой платок, который достал из кармана, и вновь обернулся к Эстер: – Что ж, мисс, думаю, нам пора. Констебль Джекс захватит ваш саквояж. Больше вам ничего не понадобится, по крайней мере до завтра.
   Девушка была удивлена, но тут же сообразила: они, конечно же, не сомневались, что найдут ее. Знали, где ее искать. Должно быть, ее квартирная хозяйка назвала им адрес Калландры. Догадаться, что мисс Лэттерли зайдет к подруге, было нетрудно – она и прежде часто гостила там, когда была не занята с пациентами. Ловушка захлопнулась.
   Сиделка едва успела бросить взгляд на Уильяма и увидела его пылающее гневом лицо. В следующее мгновение она уже была в вестибюле в сопровождении двух полицейских, безжалостно влекущих ее к распахнутой входной двери и дальше, на улицу, в холод и проливной дождь.
  
         Глава 4
   
   Эстер поместили на заднем сиденье черной закрытой полицейской повозки между констеблем и инспектором. Видеть дорогу от дома Калландры до того места, куда ее должны были доставить, она не могла и лишь ощущала тряску экипажа по камням мостовой. Медсестра словно оцепенела. Голова у нее гудела, и ей не удавалось сосредоточиться ни на одной мысли.
   Как могла попасть жемчужная брошка к ней в сумку? Кто положил ее туда? Мэри оставила ее дома – она сама об этом сказала. Почему кто-то решил причинить простой сиделке зло? Приобрести врагов в доме Фэррелайнов она попросту не успела, даже если ее появление там и нарушило чьи-нибудь планы.
   Повозка остановилась, но ей по-прежнему ничего не было видно сквозь задернутые окошки. Послышалось лошадиное ржание и мужской окрик, а потом экипаж снова тронулся. Очевидно, мисс Лэттерли стала жертвой какой-то интриги, о которой не подозревала. Но чьей? И как выпутаться из этой беды? Удастся ли ей доказать свою невиновность?
   Девушка искоса посмотрела на инспектора Дэйли, но увидела лишь его суровый профиль и устремленный вперед взгляд. Его неприязнь к ней ощущалась почти физически. Его можно понять. Обокрасть свою пациентку, старую леди, полностью тебе доверявшую, – что может быть отвратительнее!
   Арестованная вновь испытала острую потребность объяснить ему, что не крала брошку, хотя и знала, что это совершенно бесполезно. Полисмены были заранее уверены, что она будет все отрицать. Так ведут себя все воры. Это ровным счетом ни о чем не свидетельствует.
   Поездка прошла, как в кошмаре. Наконец, они добрались до полицейского участка, где Эстер провели в тихую унылую комнату и там предъявили ей официальное обвинение в краже жемчужной броши, принадлежавшей ее пациентке, миссис Мэри Фэррелайн из Эдинбурга, ныне покойной.
   – Я не брала брошь, – тихо проговорила она. Но на лицах стражей порядка были написаны скорбь и презрение, и никто не обратил внимания на ее слова. Лэттерли отвели в камеру, легонько подтолкнули в спину и, прежде чем она успела обернуться, с тяжелым грохотом захлопнули дверь и задвинули засов.
   Камера была размером в десять-одиннадцать квадратных футов. У стены стояла койка, а напротив – деревянное сиденье с отверстием для отправления естественных потребностей. Высоко над койкой располагалось единственное забранное решеткой окно, стены были побелены, а пол выложен камнем.
   Больше всего Эстер поразило, что там уже находились трое заключенных. Одним из них оказалась пожилая женщина лет шестидесяти, с волосами неестественно-желтого цвета и безжизненным размалеванным лицом. Появление новой заключенной она восприняла совершенно равнодушно. Другая обитательница камеры была довольно смуглой. Ее длинные распущенные волосы свалялись в комок, но худое лицо было по-своему привлекательным. Глаза, подведенные настолько, что казались черными, смотрели на медсестру настороженно. Третьим жильцом был ребенок не старше восьми-девяти лет, худой и грязный, с волосами, остриженными столь нелепо, что трудно было определить, мальчик это или девочка. Решить эту загадку не помогала и одежда, состоящая из взрослых вещей, подрезанных по росту, залатанных и подвязанных куском бечевки.
   – Ну, и вид у тебя! – критически заявила смуглая женщина. – Как у дохлой утки под дождем. Впервой, что ли? Что ж ты такое натворила? Сперла что-нибудь? – Острым взглядом она скользнула по надетому на мисс Лэттерли платью горничной. – Или ты – куколка? Хотя на потаскуху ты вроде не похожа.
   – Что? – растерялась Эстер.
   – В такой одежде в жизни никого не подцепишь, – вынесла приговор женщина. – И нечего корчить из себя невесть что. Все мы тут – родня. Будто ты сама не из таких! – заключила она.
   – Конечно, не из таких, Дорис, – устало проговорила та заключенная, что была постарше. – Она даже не понимает, что ты говоришь.
   – Вы что… родственники? – удивленно спросила сиделка, указывая на ребенка.
   – Нет, мы не родственники, тупица ты этакая! – мотнула головой смуглая женщина. – Я имею в виду то, чем мы занимаемся. И ты принялась за то же самое. Решила попробовать, ну и попалась. Что же ты все-таки натворила? Что-нибудь стянула?
   – Нет, – покачала головой девушка. – Но они считают, что да.
   – Скажите-ка, какая невинная! – Дорис недоверчиво усмехнулась. – Мы здесь все невинные. Марджи, та не сделала ни одного аборта, так ведь, Марджи? Тилли не крутила никаких волчков. А уж я-то в жизни не содержала дурных домов. – Подбоченившись, она продолжала: – Я – женщина добропорядочная, всеми уважаемая, вот я кто. Разве я виновата, что кое-кто из моих клиентов дал слабину?
   – А что вы подразумеваете под словами «крутить волчки»? – Лэттерли прошла в глубь камеры и присела на койку неподалеку от женщины, которую называли Марджи.
   – Ты и вправду простушка или прикидываешься? – поинтересовалась Дорис. – Дурить башку. – Она покрутила в воздухе пальцами. – Ты что, в детстве с волчком не игралась? Ну так видела, как это делают другие. Ты же вроде не слепая и не полоумная!
   – Но за это не сажают в тюрьму! – Эстер начала сердиться. Незаслуженных оскорблений она никогда никому не спускала.
   – Еще как сажают, если ты при этом путаешься под ногами у добропорядочных граждан, – скривилась смуглянка. – Не так ли, Тилли, шлюшка ты этакая?
   Девочка подняла на нее широко открытые глаза и робко кивнула.
   – Сколько тебе лет? – обратилась к ней медсестра.
   – Не знаю, – равнодушно отозвалась та.
   – Не будь идиоткой! – снова вмешалась Дорис. – Она же не умеет считать.
   – Нет, умею! – запротестовала Тилли. – Я могу сосчитать до десяти!
   – Тебе еще нет десяти, – оборвала ее растрепанная заключенная и снова обернулась к Эстер: – Так какую кражу на вас навесили, уважаемая невинная леди?
   – Жемчужную брошку, – с горечью призналась мисс Лэттерли. – А за что попали сюда вы, добропорядочные дамы?
   Дорис улыбнулась, обнажив ровный ряд почерневших зубов. Если бы их почистить, они были бы даже красивы.
   – Ну, кое-кто из нас и правда позволял джентльменам заплатить за полученное удовольствие, что, на мой взгляд, только справедливо. А еще в задней комнате у меня сидел один тип, который за деньги кропал всякие бумажки, а фараонам это не понравилось, потому что этого не любят законники. – Ее явно веселило смущение Эстер. – Ну, как бы тебе это объяснить по-благородному? Они заявили, что я беру деньги за блуд, а старикан в задней комнате стряпает документы тем, которые в них нуждаются, а получить по закону не могут. Ну и дока он, этот Тэм! Сочинит тебе что хочешь – бумагу о праве владения, завещание, ходатайство адвоката, судебное определение – вроде это так у вас называется. Что надо, то и напишет. Никакой сутяга не придерется!
   – Понятно… – протянула сиделка.
   – Да ну? Неужто? – скривилась Дорис. – Где тебе понять, дурехе этакой!
   – Мне понятно, что вы оказались здесь так же, как и я. А значит, вы ненамного умней меня. Вся разница в том, что вы здесь уже бывали. Попасться вторично – это надо уметь, – отозвалась Лэттерли.
   Дорис выругалась, желтоволосая Марджи невесело усмехнулась, а Тилли забилась в самый угол койки в предчувствии драки.
   – Ну, ты свое еще получишь, – пробурчала смуглянка. – Упекут тебя на несколько лет в такое местечко, где летом дохнешь от жары, а зимой от холода, заставят жрать помои и работать до одурения. И словечка пикнуть не дадут.
   Марджи кивнула.
   – Это верно, – грустно проговорила она. – Все время орут: «Молчать! Не разговаривать!» Да еще эти маски…
   – Маски? – не поняла Эстер.
   – Ну да, маски, – повторила заключенная с желтыми волосами, проводя рукой по лицу. – Чтобы ты ничего не видела.
   – Зачем?
   – Не знаю. Наверное, чтобы тебе было еще хуже. Чтобы была совсем одна. И ни с кем не общалась. Недавно придумали.
   Это все больше и больше напоминало кошмар. Последние слова окончательно заставили мисс Лэттерли почувствовать себя в нереальном мире. Она попыталась представить толпу одетых в серое безмолвных женщин с закрытыми масками лицами, замерзших, исполненных ненависти и отчаяния… Что же еще могут они ощущать в таких условиях? И детей, играющих на улице и попадающих за это в тюрьму. Девушка содрогнулась от гнева, смешанного с жалостью, и от почти истерического желания вырваться из этого мира. Сердце ее колотилось, колени дрожали, хотя она и сидела на койке. Подняться на ноги у нее не хватило бы сил.
   – Ну, что, струсила? – усмехнулась Дорис. – То ли еще будет! И не воображай, что эта койка для тебя. Она для Марджи, которая и вправду больна. К тому же она здесь дольше всех.
   
   Рано утром Эстер доставили в окружной суд, где было решено оставить ее в заключении. Оттуда ее отправили в Ньюгейтскую тюрьму и поместили в камеру к двум карманным воровкам и проститутке. Через час за ней пришли и сообщили, что с ней будет говорить ее адвокат.
   Безумная надежда, что долгий кошмар кончился и тьма наконец рассеялась, заставила девушку вскочить. Она едва не упала, рванувшись к дверям, чтобы скорее преодолеть пустой каменный коридор и оказаться в комнате, где ее ждет Рэтбоун.
   – Ну, ну! – прикрикнула надзирательница с грубым тупым лицом. – Потише! Нечего суетиться. Тебя вызывают всего-навсего для беседы. Пойдешь со мной, будешь стоять рядом и отвечать, когда к тебе обращаются. – Крепко взяв Эстер за локоть, она направилась к выходу.
   Они остановились у большой металлической двери. Надзирательница выбрала огромный ключ из висевшей у нее на поясе связки, вставила его в замок и повернула. Дверь бесшумно отворилась под напором ее сильных рук, и обе женщины оказались в довольно уютном помещении с побеленными стенами и газовым освещением. За простым деревянным столом стоял, опершись на спинку стула, Оливер Рэтбоун. Второй стул, напротив него, был пуст.
   – Эстер Лэттерли, – с полуулыбкой сообщила адвокату надзирательница. Казалось, она еще не решила, быть ли с ним любезной или обращаться так же враждебно, как с заключенными. Скользнув взглядом по его безукоризненной одежде, начищенным ботинкам и изящной прическе, она предпочла любезность, но тут же заметила, как изменилось его лицо при виде подзащитной, и в ней проснулась неприязнь. Улыбка превратилась в жуткую застывшую гримасу.
   – Постучите, когда закончите, – холодно проговорила тюремщица и, пропустив Эстер в комнату, так хлопнула дверью, что удар металла о каменную стену гулом отозвался в ушах.
   Мисс Лэттерли, готовая вот-вот расплакаться, не могла произнести ни слова. Оливер, обогнув стол, взял ее за руки. Тепло его пальцев было подобно лучу света во мраке, и заключенная, забыв о приличиях, прильнула к нему.
   Несколько мгновений мужчина вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, насколько она напугана, а потом отпустил ее руки и, мягко подтолкнув к ближайшему стулу, приказал:
   – Сядьте. Не будем терять времени.
   Медичка подчинилась и, подобрав юбку, подвинула стул поближе к столу. Усевшись напротив, юрист слегка подался вперед.
   – Я успел повидать Коннела Мердока, – мрачно сообщил он. – Надеялся убедить его, что все это лишь недоразумение, не требующее вмешательства полиции. – Вид у него был извиняющийся. – К сожалению, он настроен весьма решительно, и уговорить его мне не удалось.
   – А Гризельда, дочь Мэри? – спросила девушка.
   – Она почти все время молчала, хотя и присутствовала при разговоре. Кажется, эта женщина полностью положилась на мужа, и это к лучшему, поскольку сама она в полном отчаянии. – Адвокат умолк и взглянул в лицо своей подопечной, как бы решая, можно ли продолжать.
   – Иными словами, она ни о чем не в состоянии думать? – уточнила Эстер, предпочитая называть вещи своими именами.
   – Да, – признал Оливер. – Полагаю, дело обстоит именно так. Люди в несчастье ведут себя по-разному, часто не слишком привлекательно. Но она выглядит не столько несчастной, сколько напуганной – во всяком случае, у меня сложилось именно такое впечатление.
   – Ее запугал Мердок?
   – Трудно сказать. Думаю, нет, но вместе с тем я почувствовал, что при нем она не то нервничает, не то не может сосредоточиться. Определенно судить, к сожалению, не берусь. – Юрист нахмурился. – Но все это теперь уже несущественно. Мне не удалось уговорить их прекратить дело. Боюсь, что ему будет дан ход, и вам, дорогая, нужно быть к этому готовой. Я сделаю все возможное, чтобы ускорить дело и не допустить проволочек. Но вы должны помочь мне, как можно точнее ответив на все вопросы.
   Он замолчал. Его спокойный взгляд, казалось, пронизывал насквозь, словно этот человек не только читал мысли заключенной, но и постигал нарастающий в ее душе страх. Еще вчера Эстер восприняла бы это как недопустимое вторжение в свой внутренний мир и была бы возмущена его подозрениями. Но теперь она видела в этом единственный шанс вырваться из той холодной пучины, в которую с каждой минутой погружалась все глубже.
   – Это ничему не поможет! – с отчаянием воскликнула она.
   – Поможет, – слегка улыбнувшись, возразил Рэтбоун. – Дело в том, что мы еще не выяснили все факты. Моя задача разобраться в них, чтобы по меньшей мере доказать, что вы не совершили никакого преступления.
   Преступление. Конечно, она не совершила никакого преступления. Быть может, она допустила какую-то оплошность – иначе Мэри Фэррелайн была бы еще жива. Но брошь она, разумеется, не брала. Она даже не видела ее прежде. В душе Эстер затеплилась слабая на-дежда. Она поймала взгляд Оливера, и тот улыбнулся – скорее с пониманием, чем с доверием.
   В пустой комнате, где они сидели, были слышны хлопанье железных дверей, гулко отдающееся в каменных стенах, и чьи-то голоса. Слов разобрать было нельзя – до них доносилось только катившееся по коридорам эхо.
   – Расскажите мне еще раз самым подробным образом обо всем, что произошло с момента вашего приезда в дом Фэррелайнов, – потребовал адвокат.
   – Но я же… – начала было спорить девушка, но, увидев его суровое лицо, подчинилась и описала все, что могла вспомнить, начиная с той минуты, как вошла в кухню дома на Эйнслай-плейс и встретила дворецкого Мактира.
   Рэтбоун внимательно слушал, и Эстер казалось, что в мире остались только они двое, сидящие друг напротив друга за деревянным столом и напряженно ищущие выхода из того отчаянного положения, в котором она очутилась. Даже закрыв глаза, она продолжала бы видеть Оливера таким, каким он был в эту минуту. В ее сознании запечатлелась каждая мелочь, вплоть до легкой седины, серебрящейся на его висках.
   – Вам удалось отдохнуть? – перебил он ее внезапно, когда она стала рассказывать о своем пребывании в доме Фэррелайнов.
   – Да… Но почему вы спросили?..
   – Если не считать времени, проведенного в библиотеке, это был первый случай, когда вы оставались одна?
   Мисс Лэттерли сразу уловила его мысль.
   – Да, – проговорила она, напрягшись. – Могут сказать, что в это время у меня была возможность вернуться в гардеробную и взять брошку.
   – Не думаю. Такой поступок был бы слишком рискованным. Ведь миссис Фэррелайн могла оказаться в своей спальне…
   – Нет… Мы с ней виделись в будуаре. Мне кажется, он находится не рядом с ее спальней. Впрочем, точно сказать не могу. Во всяком случае, он расположен на некотором расстоянии от гардеробной.
   – Но в гардеробную в любой момент могла войти горничная, – возразил юрист. – Ведь чтобы приготовить все для такого долгого путешествия, требуется некоторое время – нужно проверить, все ли собрано, выстирано, выглажено, разложено по местам… Рискнули бы вы в такое время войти туда, если вам там находиться не положено?
   – Нет… Нет, конечно! – оживилась сиделка, но тут же снова сникла. – Но когда я днем отдыхала, мой саквояж был при мне. Сунуть туда брошь никто не мог!
   – Дело не в этом, Эстер, – терпеливо пояснил Рэтбоун. – Я пытаюсь представить ход их рассуждений: когда у вас была возможность найти брошь и взять ее. Нам необходимо уточнить, где она хранилась.
   – Разумеется! – энергично откликнулась Лэттерли. – Мэри могла держать ее в шкатулке с драгоценностями в своей спальне. Это было бы логичнее, чем хранить ее в гардеробной. – Она взглянула адвокату в лицо, и ее на мгновение обрадовала написанная на нем доброжелательность, хотя ее энтузиазма он, видимо, не разделял. Но ведь если Мэри хранила брошку в своей комнате, это почти наверняка доказывало, что взять ее медсестра не могла!
   Однако вид у Оливера был чуть ли не виноватый, как у человека, который вынужден разочаровать ребенка.
   – В чем дело? – спросила девушка. – Разве я не права? Я же не входила к ней в спальню! И весь день, кроме того времени, что провела в библиотеке, я была на людя-х!
   – И по крайней мере один из этих людей явно лжет. Кто-то положил брошь в ваш чемодан и сделал это не случайно.
   Заключенная решительно подалась вперед:
   – Но ведь можно же доказать, что у меня не было возможности взять ее из спальни, где стояла шкатулка! Я почти уверена, что в гардеробной ее не было. Да там ее некуда и поставить! – Она в подробностях вспомнила обстановку комнаты и заговорила увереннее: – Там вдоль одной из стен стоят три гардероба, в другой стене окно, а у третьей – комод и туалетный столик с трельяжем, а возле него табуретка. Я помню, что на столике лежали щетки, гребни и хрустальный стаканчик со шпильками. Шкатулки там не было. Она бы загораживала зеркало. И на комоде ничего не было, да он и слишком высок, чтобы что-то на него ставить.
   – А у четвертой стены? – криво улыбнулся Рэтбоун.
   – Ну… в ней дверь, естественно. А рядом – второе кресло. И что-то вроде кушетки.
   – И никакой шкатулки?
   – Нет! Это совершенно точно! – Сиделка ощутила ликование. – Ведь это же что-то доказывает!
   – Это доказывает, что у вас прекрасная память, – и ничего более.
   – Как же так! – воскликнула Лэттерли. – Если шкатулки там не было, я же не могла что-то из нее взять!
   – Но это по вашим словам, Эстер, там не было шкатулки, – мягко уточнил юрист, глядя на нее с грустью и сочувствием.
   – А горничная… – начала его подопечная, но осеклась.
   – Разумеется, – кивнул Оливер. – Это могли бы подтвердить два человека: горничная, которая, вполне возможно, и подсунула брошку в ваш багаж, и сама Мэри, которую нам уже не расспросить. А кто еще? Старшая дочь, Уна Макайвор? Что скажет она? – Он старался говорить бесстрастно, как того требовала его профессия, но в глазах у него светились гнев и боль.
   Девушка молча глядела на него. Он протянул руку через стол, словно собираясь коснуться ее руки, но передумал.
   – Эстер, не стоит прятаться от правды, – серьезным голосом проговорил адвокат. – Вы оказались втянуты во что-то, для нас пока непонятное, и было бы глупо воображать, что причастные к этой истории люди – ваши друзья и что они непременно будут говорить правду, даже если это противоречит их интересам. Если Уне Макайвор придется выбирать, обвинить ли кого-то из своих домашних или вас, человека постороннего, нам не следует слишком рассчитывать на то, что она сможет и захочет сказать чистую правду.
   – Но… Но если кто-то в ее доме оказался вором, разве она не постарается узнать, кто именно?
   – Совсем не обязательно – особенно если это не кто-либо из прислуги, а один из членов ее семьи.
   – Но почему? Почему украли только эту брошь? И зачем ее положили в мой саквояж?
   Лицо Оливера вдруг стало жестким, словно на холоде, а глаза его блеснули:
   – Этого я не знаю, но иначе остается только предположить, что это сделали вы, а такую нелепость я обсуждать не намерен.
   Его слова отчетливо обнажили перед Эстер всю чудовищность ситуации. Разве она может рассчитывать, что кто-то поверит, будто она не воспользовалась неожиданно подвернувшейся возможностью, чтобы стащить брошку? А потом, после смерти Мэри, вдруг испугалась и попыталась вернуть ее? В глазах Рэтбоуна она прочитала, что он думает о том же самом.
   А сам он в глубине души верит ей? Или всего лишь ведет себя так, как велит профессиональный долг? Мисс Лэттерли чувствовала, что реальный мир отступает перед надвигающимся на нее кошмаром, бесконечным и безнадежным, в котором мгновения надежды неотвратимо сменяются приступами слепого ужаса.
   – Я не брала ее! – в полной тишине внезапно воскликнула она. – Я даже не видела ее до того момента, когда нашла в своей сумке! И тут же отдала Калландре. Что еще могла я сделать?
   Адвокат с неожиданной теплотой дотронулся до ее ледяных рук.
   – Я знаю, что вы ее не брали, – мрачно проговорил он. – И докажу это. Но сделать это будет нелегко. Вам нужно приготовиться к тяжелой борьбе.
   Сиделка промолчала, стараясь преодолеть охватившую ее панику.
   – Не хотите ли вы, чтобы я известил вашего брата и его жену?.. – предложил ей юрист.
   – Нет! Пожалуйста, не говорите Чарльзу! – вскрикнула девушка, непроизвольно подавшись вперед. – Не надо рассказывать ни Чарльзу, ни Имоджен. – Она глубоко вздохнула. Руки у нее дрожали. – Ему будет очень тяжело узнать об этом. Лучше мы сперва постараемся выиграть…
   Оливер хмуро взглянул на нее:
   – А вам не кажется, что ему следовало бы сказать? Он наверняка захочет поддержать вас, чем-то помочь…
   – Конечно, захочет, – согласилась заключенная, испытывая смесь гнева, жалости и раздражения. – Но ему будет трудно решить, чему же верить. Он захочет убедиться в моей невиновности, но не будет знать, как это сделать. Чарльз – ужасный педант. Он ни за что не поверит тому, чего не понимает. – Она вовсе не желала, чтобы ее слова звучали как осуждение, но не могла преодолеть собственного страха и боли. – Вся эта история его расстроит, а помочь он будет не в силах. Он сочтет необходимым навестить меня, а это будет для него невыносимо.
   Эстер хотела бы рассказать Рэтбоуну о том, как покончил с собой ее потрясенный обманом отец, о последовавшей вскоре смерти матери и о том, как мучительно пережил все это Чарльз. Из всех троих детей он один находился тогда в Англии: Джеймс незадолго до того погиб в Крыму, а сама она еще служила там в госпитале. На плечи старшего из братьев пала в те дни вся тяжесть позора, финансового краха, а потом и семейной трагедии.
   Конечно, кое-что из этого Оливеру было известно, поскольку он выступал адвокатом человека, обвиненного в доведении до самоубийства. Но он не знал всей истории гибели ее отца, и сейчас было совсем не время посвящать его в детали, тем самым напоминая о его промахах. Вместе с тем он мог истолковать молчание подзащитной как проявление раздражения.
   Адвокат слегка улыбнулся, уступая:
   – Думаю, вы не вполне верно судите о своем брате. Но сейчас это не столь важно. Мы можем поговорить об этом и позже.
   С этими словами он поднялся.
   – Что вы намерены предпринять? – Эстер тоже вскочила, причем столь поспешно, что снова ударилась о стол и едва не потеряла равновесия, но все же удержалась на ногах, судорожно ухватившись за край стола. – Что же теперь будет?
   Адвокат стоял настолько близко от нее, что она ощущала запах шерсти, идущий от его одежды, и тепло его кожи. Поймав себя на том, что ей хочется продлить это мгновение, медсестра вспыхнула и, выпрямившись, отступила на шаг.
   – Вас оставят здесь. – Юрист невольно вздрогнул. – А я найду Монка и пошлю его побольше разузнать о Фэррелайнах и о том, что же произошло на самом деле.
   – Пошлете его в Эдинбург? – удивленно спросила девушка.
   – Разумеется. Вряд ли можно что-нибудь выяснить, находясь в Лондоне.
   – О!..
   Рэтбоун направился к двери и постучал, вызывая надзирательницу, а потом снова обернулся к мисс Лэттерли.
   – Крепитесь, – мягко проговорил он. – Разгадка существует, и мы ее отыщем.
   Заключенная заставила себя улыбнуться. Конечно, Оливер говорил так лишь затем, чтобы поддержать ее, но и эти слова были для нее важны. Ей хотелось им верить, и она ухватилась за них:
   – О да! Спасибо…
   Их разговор был прерван скрежетом ключа в замке и появлением надзирательницы, по-прежнему мрачной и неумолимой.
   
   Прежде чем разыскивать Уильяма Монка, к которому Рэтбоун испытывал весьма смешанные чувства, он заехал в свою контору на Вере-стрит. Разговор с Эстер дал ему не слишком много с практической точки зрения, и сейчас юрист чувствовал себя более опустошенным, чем ожидал. Посещение клиентов, подозреваемых в преступлении, всегда было для него испытанием. Естественно, все они были напуганы и подавлены арестом. Даже настоящих преступников заключение и предъявление обвинения захватывало врасплох. Те же, кто был невиновен, оказывались беспомощными перед обрушившимися на них обстоятельствами и совершенно терялись.
   Прежде ему приходилось видеть мисс Лэттерли рассерженной, возмущенной несправедливостью, борющейся за других и близкой к отчаянию, но никогда в ней не чувствовалось страха за себя. Пока ничто не угрожало ее свободе, она всегда была сильнее обстоятельств.
   Сняв пальто, Оливер отдал его стоявшему в ожидании клерку. Эстер всегда была так нетерпима к проявлениям глупости, всегда так неистово рвалась в бой… В женщине такая черта могла показаться непривлекательной и порой даже раздражала. Для общества это было неприемлемо. Адвокат улыбнулся, представив, как восприняли бы подобное поведение знакомые ему респектабельные дамы. Можно вообразить выражения их благовоспитанных физиономий. С едкой усмешкой в собственный адрес мужчина подумал, что самого его в первую очередь привлекали именно эти свойства ее характера. С женщинами более мягкими, больше придерживающимися условностей, ему было легче, спокойнее – их поведение в меньшей мере противоречило его жизненным правилам, представлениям и, разумеется, светским и профессиональным привычкам. Но, расставшись с любой из них, Оливер больше никогда ее не вспоминал, они его не трогали и не вдохновляли его. Спокойная, ровная жизнь при всех своих достоинствах начинала приедаться.
   Машинально поблагодарив клерка, Рэтбоун прошел в свой кабинет, закрыл за собой дверь и присел за стол. Он не имеет права допустить, чтобы с Эстер случилась беда. Он – один из лучших адвокатов Англии, и именно ему следует защитить ее и опровергнуть это нелепое обвинение. Его раздражало, что придется воспользоваться помощью Монка, чтобы докопаться до истины или хотя бы доказать невиновность девушки, но, не располагая фактами, он ничего не добьется.
   Не то чтобы он не любил Уильяма, вовсе нет. Этот сыщик обладает блестящим умом, смелостью и своеобразным благородством – этого у него не отнимешь, несмотря на его колючий нрав, зачастую дурные манеры и обычное высокомерие. Но при всей своей самоуверенности, элегантности и прекрасной дикции он – не джентльмен. Трудно сказать, в чем тут дело, но это так. Оливер всегда замечал в нем какую-то подчеркнутую агрессивность. А уж его отношение к Эстер было просто возмутительным.
   Эстер! Ее благополучие – вот единственное, что сейчас важно. А его собственные чувства к Монку не имеют никакого значения. Нужно послать за ним, а до прихода детектива приготовить необходимую сумму, чтобы отправить его в Эдинбург ночным поездом. И пусть остается там до тех пор, пока самым тщательным образом не разберется, чья ревность, финансовые проблемы или иные неприятности в семействе Фэррелайнов породили это нелепое происшествие.
   Адвокат позвонил, вызывая клерка, и, когда тот появился, хотел обратиться к нему, но заметил странное выражение его лица.
   – В чем дело, Клементс? Что случилось? – забеспокоился Рэтбоун.
   – Полиция, сэр. Вас желает видеть инспектор Дэйли.
   – А! – взбодрился Оливер. – Пригласите его, Клементс.
   Быть может, обвинение отпало и ему уже нет необходимости посылать за Монком?
   Клерк, прикусив губу, бросил на хозяина тревожный взгляд и повиновался.
   – Итак? – с надеждой обратился юрист к инспектору Дэйли, появившемуся в дверях с важным и скорбным видом. Он был уже готов спросить, не рухнуло ли обвинение, но что-то в поведении инспектора остановило его.
   Дэйли аккуратно притворил за собой дверь и щелкнул задвижкой.
   – Мне очень жаль, мистер Рэтбоун, – отчеканил он ровным голосом. При иных обстоятельствах услышать такой голос среди невнятного лондонского говора было бы даже приятно. – Но у меня достаточно скверные новости.
   При первых же его словах Оливер понял, что произошло нечто ужасное. У него перехватило дыхание и пересохло во рту.
   – В чем дело, инспектор? – Он старался говорить так же спокойно, как Дэйли, подавляя растущий страх.
   На грубом лице полисмена отразилось сочувствие:
   – К сожалению, сэр, мистер и миссис Мердок остались не удовлетворены полученными объяснениями относительно причин столь внезапной смерти несчастной миссис Фэррелайн. Они пригласили собственного врача, чтобы он провел обследование… – Дэйли замялся.
   – Вы имеете в виду вскрытие? – резко спросил адвокат. Какого дьявола этот человек ходит вокруг да около? – Ну, и что же?
   – Доктор не верит, что бедная дама умерла естественной смертью, сэр.
   – Что?!
   – Он не верит…
   – Я прекрасно слышал! – Рэтбоун попытался встать, но почувствовал, что ноги его не слушаются. – Но что же в ней… неестественного? Разве полицейский врач не констатировал сердечный приступ?
   – Да, сэр, констатировал, – согласился инспектор. – Но это было поверхностное обследование, проведенное с учетом того, что речь шла о пожилой даме и к тому же с больным сердцем.
   – А теперь вы утверждаете, что это не так? – Юрист непроизвольно повысил голос и тут же почувствовал, что его слова прозвучали чересчур резко. Ему следует держать себя в руках!
   – О нет, сэр, разумеется, нет, – покачал головой Дэйли. – Никто не сомневается, конечно, что она была пожилой и уже давно страдала этим недугом. Но когда личный доктор мистера Мердока повнимательнее осмотрел ее, как его просили, у него возникли некоторые сомнения. И тогда мистер Мердок предложил провести вскрытие, поскольку в данных обстоятельствах миссис Мердок имеет права его требовать – из-за этой кражи и все такое…
   – Что вы, черт возьми, имеете в виду?! – вспылил Оливер. – Не думаете же вы, что мисс Лэттерли придушила свою пациентку из-за какой-то побрякушки? А потом тут же сообщила о своей находке и сделала все возможное, чтобы возвратить эту вещь семье?
   – Нет, сэр, не придушила, – спокойно возразил инспектор, и у Рэтбоуна потемнело в глазах. – Отравила, – договорил Дэйли. – Двойной дозой лекарства, если быть точным. – Он с глубокой печалью взглянул на адвоката. – Так показало вскрытие. Это не так просто обнаружить, поскольку создается впечатление смерти от сердечного заболевания. Но, учитывая, что леди принимала это лекарство, а в аптечке оказалось два пустых флакона, тогда как должен был быть только один, согласитесь, вполне естественно было подумать о таком варианте. Вывод, конечно, не слишком приятный, но неопровержимый. Сожалею, сэр, но теперь мисс Лэттерли арестована по обвинению в убийстве.
   – Но к-как ж-же… – Голос Рэтбоуна сорвался, его пересохшие губы не могли выговорить ни слова.
   – Ведь больше там никого не было, сэр. Миссис Фэррелайн чувствовала себя прекрасно, когда их с мисс Лэттерли доставили к поезду в Эдинбурге, а к моменту прибытия в Лондон она, бедняжка, была мертва. Скажите, существует ли этому какое-либо иное объяснение?
   – Не знаю! Должно существовать! – запротестовал юрист. – Мисс Лэттерли – смелая и честная женщина, служившая в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл. Она спасла десятки жизней, часто рискуя собственной. Она пожертвовала покоем и безопасностью ради Англии и…
   – Все это мне известно, – жестко перебил его полицейский. – Докажите, что миссис Фэррелайн убил кто-то другой, и я первый откажусь от обвинения против мисс Лэттерли. Но до тех пор она будет находиться в заключении. – Он вздохнул, с грустью глядя на адвоката. – Мне самому это не слишком по душе. Она производит приятное впечатление, а я потерял в Крыму брата. Мне известно, сколько некоторые из этих женщин сделали там для наших ребят. Но служба есть служба, нравится она тебе или нет.
   – Да… Да, конечно… – Рэтбоун откинулся в кресле, чувствуя себя настолько разбитым, словно ему пришлось пробежать большое расстояние. – Спасибо вам. Я займусь этим делом, постараюсь выяснить, что же произошло на самом деле, и доказать ее непричастность.
   – Да, сэр. Желаю удачи, сэр. Тут необходимо все ваше искусство и большое везение. – С этими словами инспектор повернулся и вышел, провожаемый взглядом Оливера.
   Через несколько мгновений в дверь просунулось взволнованное лицо клерка:
   – Могу я чем-нибудь помочь, мистер Рэтбоун?
   – Что? – вздрогнул юрист, пытаясь собраться с мыслями. – В чем дело, Клементс?
   – Могу я чем-то помочь, сэр? Насколько я могу судить, у вас неприятности…
   – Вы правы. Немедленно разыщите мистера Уильяма Монка.
   – Мистера Монка, сэр? Сыщика?
   – Да-да, именно сыщика! Приведите его сюда.
   – Мне придется как-то объяснить ему причину, – с тоской отозвался Клементс. – Он не из тех, кто явится по первому моему слову.
   – Скажите ему, что дело Фэррелайнов получило скверный оборот и мне срочно необходима его помощь! – едва не перешел на крик Оливер.
   – А если мне не удастся отыскать его…
   – Ищите, пока не найдете! Без него не возвращайтесь! Понятно?
   – Да, сэр. Простите, сэр.
   Рэтбоун опомнился:
   – За что? Вы ни в чем не виноваты.
   – Нет, сэр. Но мне очень жаль, что в деле Фэррелайнов возникли затруднения. Мисс Лэттерли – такая славная девушка! Надеюсь… – Служащий запнулся. – Я непременно разыщу мистера Монка и приведу его сюда.
   Однако прошло несколько мучительных часов, прежде чем Уильям, бледный, с плотно сжатыми губами, без стука распахнул дверь конторы.
   – Что случилось?! – воскликнул он. – Что еще произошло? Почему вы до сих пор не связались с поверенным Фэррелайнов и не объяснили ему суть дела? – Он поднял брови. – Уж не хотите ли вы послать меня для этого в Эдинбург?
   Все те чувства, которые юрист старался подавить в себе с момента первой встречи с Дэйли – страх, беспомощность, негодование, предчувствие грядущих бед, – вылились в обыкновенную вспышку гнева.
   – Нет, не хочу, – сквозь зубы процедил он. – Вы что, воображаете, что я отправил Клементса рыскать по всему городу просто потому, что мне понадобился посыльный?! Если это – все, на что вы способны, значит, я зря потратил время – и свое, и ваше. Нужно было обратиться к кому-то другому. Господи, да к кому угодно!
   Монк еще сильнее побледнел. Поведение адвоката сказало ему больше, чем напечатанный крупным шрифтом текст. Он увидел в нем страх и неуверенность, что для Рэтбоуна было хуже пощечины.
   – Тело Мэри Фэррелайн по требованию ее дочери, Гризельды Мердок, было подвергнуто вскрытию, – холодно проговорил Оливер. – Нет сомнений, что она умерла от чрезмерной дозы лекарства – того самого, давать которое входило в обязанности Эстер. В связи с этим полиция обвиняет Эстер в убийстве с целью похищения жемчужной броши.
   Он испытал горькое удовлетворение при виде того, как лицо сыщика стало мертвенно-белым, а в глазах его отразилось потрясение, словно на него внезапно обрушился неодолимый ураган. Несколько мгновений они стояли лицом к лицу в гробовом молчании. Все же Монк пришел в себя быстрее, чем мог ожидать юрист, и – следовало признать – быстрее, чем он сам.
   – Полагаю, мы оба убеждены в невиновности Эстер? – ровным голосом проговорил Уильям. – Несмотря на любые доказательства обратного?
   Рэтбоун слабо улыбнулся, вспомнив, с каким подозрением отнесся Монк к себе самому, когда очнулся, лишившись памяти, и как настойчиво плел он тогда паутину испытаний, чтобы понять о себе хоть что-то. По глазам детектива адвокат понял, что и тот вспомнил об этом же, и оба мгновенно ощутили полное взаимопонимание. Казалось, рухнула разделявшая их стена. Враждебность исчезла.
   – Разумеется, – согласился Оливер. – Нам известны лишь обрывки истинной картины. Когда мы узнаем все, история предстанет в совершенно ином свете.
   Сыщик улыбнулся, но затем в нем почти сразу проснулась прежняя агрессивность:
   – А что позволяет вам полагать, что мы узнаем все? Разве кто-нибудь, черт возьми, знает всю правду о чем бы то ни было? Вы, к примеру?
   – Иногда мне удается узнать достаточно для того, чтобы отвести возражения, – холодно проговорил Рэтбоун. – Это приносит неплохие результаты. Так вы готовы оказать мне практическую помощь или предпочитаете, стоя здесь, вести дискуссии на отвлеченные философские темы?
   – Ах, практическую помощь! – вскинув брови, саркастически усмехнулся Монк. – Что вы имеете в виду? – Он скользнул взглядом по столу в поисках каких-либо свидетельств активности адвоката, но ничего не обнаружил.
   Оливеру было бы нетрудно объяснить ситуацию: с момента ухода Дэйли и до появления Уильяма он был занят завершением неотложных дел, чтобы получить возможность полностью отдаться делу Фэррелайнов. Однако он не желал оправдываться перед детективом.
   – Существуют три возможных объяснения происшедшего, – заговорил он ровным голосом.
   – Ну, естественно! – перебил Монк. – Мэри могла по ошибке принять слишком большую дозу лекарства…
   – Нет, не могла, – уверенно возразил Рэтбоун. – Сама она его вообще никогда не принимала. Если говорить об ошибке, то ее допустил кто-то, отмерявший порции препарата еще до отъезда из дома Фэррелайнов в Эдинбурге. Если же она приняла его сама, то лишь намеренно, а в таком случае следует говорить о само-убийстве, и это – второе из возможных объяснений. Однако все обстоятельства, да и характер леди, судя по словам Эстер, свидетельствуют, что это абсолютно невероятно.
   – А третье объяснение – убийство, – закончил Уилья-м. – Но совершила его не Эстер, а кто-то другой.
   – Вот именно.
   – Или ошибка, или убийство. А кто готовил лекарство? – спросил Монк. – Врач? Или аптекарь?
   – Не знаю. Это один из тех вопросов, на которые предстоит ответить.
   – А что собой представляет ее дочь – эта Гризельда Мердок? – Не в силах усидеть на месте, детектив начал в нетерпении ходить по кабинету. – Что вам о ней известно?
   – Только то, что она недавно вышла замуж, ждет ребенка и необычайно тревожится о своем здоровье. Миссис Фэррелайн ехала в Лондон специально для того, чтобы ее успокоить.
   – Успокоить? Что вы имеете в виду? Чем она могла ее успокоить? Что такое было известно ей, чего не знала бы сама миссис Мердок? – Монк разозлился, словно нелепость ответа свидетельствовала о глупости его собеседника.
   – Послушайте, вы! Я же не акушерка. Я понятия не имею, в чем там дело! – сердито отозвался Рэтбоун, вновь усаживаясь в кресло. – Может быть, Гризельда беспокоилась из-за какой-то болезни, перенесенной в детстве.
   Пропустив этот ответ мимо ушей, Уильям задал следующий вопрос:
   – Полагаю, эта семья достаточно богата?
   – Похоже на то, но ручаться я, конечно, не могу. Это тоже предстоит выяснить, как и многое другое.
   – Так что же вы намерены предпринять? Существуют же в Шотландии юристы! Семейство наверняка имеет поверенного. Как насчет завещания?
   – Этим я займусь, – сквозь зубы процедил Оливер. – Но выяснение всего этого потребует времени. И каков бы ни был ответ, он не объяснит нам ни того, что произошло в поезде, ни того, кто подсунул в аптечку неправильную дозу лекарства, прежде чем они сели в вагон. В лучшем случае это поможет нам кое-что узнать о семейных обстоятельствах Фэррелайнов и о мотивах их поступков. Не исключено, что причина и в самом деле в деньгах, но не можем же мы сидеть сложа руки в на-дежде, что это подозрение подтвердится!
   Вскинув брови, Монк с откровенным недоброжелательством смерил взглядом элегантную фигуру расположившегося в кресле адвоката. Того это, к его собственному удивлению, ничуть не рассердило. Пожалуй, он даже испытал некоторое удовлетворение. Его, скорее, вывело бы из себя, если бы детектив сохранял сдержанность. Это означало бы, что он не встревожен, не принимает ситуацию слишком близко к сердцу. А необходимо было, чтобы он испугался, – ведь опасность и в самом деле реальна! Только дурак не поймет этого.
   – Я хочу, чтобы вы отправились в Эдинбург, – с еле заметной улыбкой заговорил Рэтбоун. – Расходы я, разу-меется, оплачу. Вам необходимо разузнать все, что возможно, о семействе Фэррелайнов – о каждом из них.
   – А что собираетесь делать вы? – настойчиво повторил Уильям, остановившись у стола и весь напрягшись.
   Оливер холодно посмотрел на него. Он понимал, насколько пока что слаба его позиция. Юрист чувствовал себя в своей стихии, находясь в зале суда, лицом к лицу со свидетелями и судьями. Он умел учуять обман, выстроить словесную ловушку и загнать в нее лжеца, умел выудить правду из-под нагромождений лжи, из тумана неведения и забывчивости. Подобно хирургу, тщательно зондирующему рану, он умел извлекать на свет скрываемые факты. Но сейчас у него не было необходимых свидетелей – кроме Эстер, знающей так безнадежно мало.
   – Я собираюсь побольше узнать о медицинской стороне дела, – ответил он, – а также об упомянутых вами юридических фактах. И подготовиться к процессу в суде.
   Слово «суд», казалось, подействовало на Монка подобно холодной воде, сразу выведя его из состояния раздражения. Он хотел что-то сказать, но раздумал. Пожалуй, все уже было ясно и без слов.
   – Прежде я должен повидаться с Эстер, – спокойно проговорил сыщик. – Устройте эту встречу. – Лицо его окаменело. – Мне необходимо, чтобы она рассказала об этих людях, что только сможет. Нам понадобится все, что удастся обнаружить, – даже впечатления, слухи, мысли, воспоминания. В общем, буквально все. Бог знает, как мне заставить их принять меня и согласиться со мной разговаривать!
   – Солгите им! – с кривой усмешкой отозвался адвокат. – Только не уверяйте меня, что этот способ претит вам!
   Уильям бросил на него полный омерзения взгляд, но ничего не сказал. Чуть помедлив, он повернулся и направился к выходу.
   – Вы что-то говорили о расходах, – с явной неохотой произнес он. Оливера неприятно резанула мысль, что Монк сейчас попросит денег. Он предпочел бы дать их без напоминаний – ради Эстер.
   Прочитав во взгляде Рэтбоуна, что тот его понял, детектив пришел в ярость, взбешенный и тем, что его намерение оказалось столь откровенным, и тем, что юристу было известно его финансовое положение. А больше всего его, пожалуй, возмутила забота адвоката о мисс Лэттерли. Вспыхнув, он стиснул зубы.
   – У Клементса все для вас приготовлено, – ответил Оливер, – в том числе билет на сегодняшний ночной поезд до Эдинбурга. Он отправляется в четверть десятого. – Юрист взглянул на золотые карманные часы, изящ-ную вещицу с гравированной крышкой. – Отправляйтесь домой и соберите все необходимое, а я пока договорюсь о вашем посещении тюрьмы. Пишите из Эдинбурга обо всем, что вам удастся узнать.
   – Разумеется, – отозвался Монк и после минутного колебания распахнул дверь и вышел.
   Всю дорогу домой он проделал в состоянии шока. Эстер обвиняется в убийстве! Это напоминало кошмар, не укладывалось в сознании и все же было реальностью при всей своей дикости и нелепости. У сыщика возникло чувство, словно он уже испытал нечто подобное когда-то прежде.
   Он упаковал необходимое белье, носки, бритвенные принадлежности, щетку для волос и запасную пару обуви. Предугадать, долго ли ему придется пробыть в отъезде, было невозможно. Насколько Уильям мог вспомнить, ему раньше не приходилось бывать в Эдинбурге. Он не имел представления, холодно ли там. Может быть, там такая же погода, как в Нортумберленде? Но и те места он помнил крайне отрывочно: в памяти сохранились не ощущения, а лишь отдельные картины. Впрочем, сейчас ему было не до мыслей об этом.
   Сыщик понимал, откуда ему знакомо это владеющее им гнетущее чувство – страх и смесь неверия с осознанием неоспоримой реальности происходящего. Это было похоже на то, что пережил он сам, ощутив себя одновременно и охотником, и дичью, когда впервые очнулся в больнице после случившегося с ним несчастья. Он не помнил даже своего имени и, расследуя дело об убийстве Джослина Грея, по крупицам открывал для себя собственное «я». Он и теперь, спустя два года, знал о себе самом далеко не все, и многое из того, что обнаружил, глядя на себя чужими глазами, что-то припомнив, а о чем-то догадавшись, смущало его, ибо некоторые из собственных качеств были ему неприятны.
   Однако теперь не время было думать о себе. Он должен распутать нелепую загадку смерти миссис Фэррелайн и роли Эстер в этой истории.
   Захлопнув чемодан и прихватив его с собой, Уильям зашел к квартирной хозяйке. Не вдаваясь ни в какие объяснения, он известил ее, что отправляется в Эдинбург по делам и не знает, когда вернется. Та знала его привычки и не обращала на них внимания.
   – Хорошо, – равнодушно отозвалась она и поинтересовалась лишь тем, что касалось ее самой: – Но вы, конечно, будете присылать квартирную плату, если ваше отсутствие затянется, мистер Монк?
   – Разумеется, – бросил ее жилец. – А вы сохраняйте мои письма.
   – Сохраню. Все будет в порядке. Разве когда-нибудь было иначе, мистер Монк?
   – Никогда, – неохотно признал сыщик. – До сви-дания.
   – До свидания, сэр.
   Рэтбоун сдержал обещание, и к тому моменту, как Уилья-м добрался до тюрьмы, в которой содержалась мисс Лэттерли, там уже было получено уведомление о нем как о помощнике самого Оливера, то есть, по сути, как о еще одном адвокате Эстер.
   Грузная надзирательница с выражением откровенной неприязни на властном лице проводила детектива по темному, вымощенному камнем коридору до камеры. При виде ее Монк содрогнулся и ощутил давно не испытанное чувство, близкое к панике. Он понимал, в чем дело. Этой женщине было известно, в чем обвиняется Лэттерли: в убийстве пожилой леди, своей пациентки, безоговорочно ей доверившейся, с целью кражи драгоценности стоимостью в несколько сотен фунтов. Этого хватило бы на то, чтобы целый год предаваться роскоши, но не ценой же человеческой жизни! В этих стенах надзирательнице приходилось сталкиваться с самыми различными трагедиями, преступлениями и отчаянием. Она видела озверевших женщин, совершивших убийство своего жестокого мужа, сутенера или любовника, видела несчастных падших женщин, убивших своих детей, видела женщин, воровавших из-за голода или от жадности, женщин коварных, невежественных, порочных, напуганных, глупых… Ей были знакомы все разновидности греха или глупости. Но, по ее представлениям, не могло быть никого презреннее образованной женщины из хорошей семьи, способной отравить доверенную ее попечению старую леди ради обладания тем, без чего можно обойтись.
   Тут не могло быть и речи о каком-либо прощении и даже об обычной жалости, которую тюремщицы порой испытывали к воровкам или проституткам, вступившим в жестокую битву с жестоким миром. С завистью и остервенением, свойственными невеждам и униженным, эта женщина будет ненавидеть Эстер за то, что та – леди, и одновременно за то, что та не осталась в привилегированном мире, к которому принадлежала от рождения. Если обладание этими привилегиями – недостаток, то измена им – преступление. Монк ощутил, как страх за Лэттерли ледяной рукой сдавил ему сердце.
   Всю дорогу до камеры надзирательница шла впереди, ни разу не оглянувшись. Подойдя к дверям, она вставила в замок тяжелый ключ и повернула его. Даже теперь она не посмотрела на своего спутника, демонстрируя то высшее презрение, которое не в силах смягчить даже любопытство.
   Посреди камеры стояла Эстер. Услышав звук сдвигаемого засова, она обернулась, и в глазах ее мелькнула надежда. Но потом она увидела сыщика, и надежда погасла, уступив место боли, настороженности и странной смеси ожидания и разочарования.
   На мгновение Монка обожгло ощущение нежности и желание защитить эту девушку, а еще – гнев на происшедшее, на Рэтбоуна и больше всего на самого себя. Он обернулся к надзирательнице.
   – Когда вы понадобитесь, я позову, – холодно произнес Уильям. Женщина помедлила, поскольку в ней впервые заговорило любопытство. В лице детектива она заметила что-то, встревожившее ее, и инстинктивно поняла, что он владеет оружием, против которого сама она бессильна, и совершенно не думает о собственной безопасности.
   – Да, сэр, – проговорила тюремщица мрачно и вышла, чересчур громко хлопнув дверью.
   Монк внимательно посмотрел на Эстер. Здесь, в камере, ей с утра до вечера нечем было заняться, и все же она выглядела усталой. Бледная, под глазами темные круги… Волосы распущены, и она даже не попыталась привести их в порядок. Одета крайне убого. Похоже, она уже сдалась. Почему она не выбрала платье поярче, не такое тусклое? Уильям вспомнил отчаяние, испытанное им самим во время расследования дела Джослина Грея. Ему тогда пришлось пережить еще больший ужас – не только угрозу тюрьмы или виселицы, но и кошмарное ощущение собственной вины. В те дни его спасло именно мужество мисс Лэттерли и ее целительный гнев. Как же смеет она теперь сдаваться сама?!
   – Вы отвратительно выглядите! – холодно проговорил он. – Что, черт возьми, на вас надето? У вас такой вид, словно вы собрались на виселицу! Вас же еще даже не судили!
   Мало-помалу лицо девушки из растерянного превратилось в сердитое, но и гнев ее был каким-то холодным, безжизненным.
   – Это мое рабочее платье сиделки, – равнодушно произнесла она. – Оно теплое и удобное. Не понимаю, чего ради вы завели о нем речь. Какое все это имеет значение?
   Монк резко переменил тему:
   – Ночным поездом я отправляюсь в Эдинбург. Рэтбоун хочет, чтобы я разузнал все, что возможно, о Фэррелайнах. Не исключено, что убийство совершил один из них…
   – Я только об этом и думаю, – безучастно отозвалась Эстер. – Только не спрашивайте меня, кто и зачем. Я не знаю причины. Просто здесь больше нечем заняться, вот я и думаю об этом.
   – Вы убили ее?
   – Нет. – Заключенная нисколько не рассердилась на этот вопрос, ее ответ прозвучал совершено спокойно.
   Сыщика это взбесило. Ему захотелось схватить медсестру за плечи и трясти ее до тех пор, пока она не разозлится так же, как он, и не будет готова бороться ради выяснения истины. Они должны узнать правду, должны рассказать ее всем и заставить обвинителей признать свою ошибку! Уильяма возмущала происшедшая в сиделке перемена, это столь несвойственное ей равнодушие. Не то чтобы ему нравилось, какой она была прежде. Эта девушка всегда чересчур много говорила, слишком категорично судила обо всем, что знала и чего не знала. Она была совсем не похожа на тех женщин, которые привлекали его: в ней не было мягкости, женской теплоты и грации, всегда заставлявших его сердце биться чаще и будивших в нем желание. Но видеть, какой она стала теперь, было для Монка мучительно.
   – Значит, это сделал кто-то другой! – огрызнулся он. – Если, конечно, вы не убедите меня, что она покончила с собой.
   – Конечно же, нет! – Наконец-то Лэттерли тоже рассердилась! На щеках у нее вспыхнул слабый румянец. – Если бы вы ее знали, вам бы и в голову не пришла подобная мысль.
   – Может быть, она выжила из ума? – предположил детектив. – Или отравилась случайно?
   – Что за нелепость! – Голос Эстер окреп. – Она была не более слабоумной, чем вы! Если вы не в силах придумать ничего получше, то не морочьте мне голову! И Оливеру тоже, если это он вас нанял!
   Сыщик был рад увидеть, что энергия возвращается к заключенной, хотя бы только ради того, чтобы защитить Мэри Фэррелайн. И все же его укололо ее предположение, что он пришел сюда исключительно по поручению Рэтбоуна, как человек, которому за эту работу заплатят. Объяснить, почему это так его задело, Монк бы не смог, но эта мысль причинила ему боль. Он отреагировал мгновенно:
   – Не надо ребячиться, Эстер! У нас нет времени, да в вашем возрасте это и непозволительно.
   Теперь девушка действительно разозлилась. Детектив понимал, что ее вывело из себя его дурацкое замечание о возрасте, но ведь она и в самом деле иногда ведет себя по-идиотски! Как и большинство женщин.
   Медсестра взглянула на него с раздражением:
   – Если вы собираетесь в Эдинбург, чтобы повидать Фэррелайнов, то имейте в виду: они вряд ли скажут вам что-нибудь, кроме того, что наняли меня сопровождать миссис Фэррелайн в Лондон, давать ей утром и вечером лекарство и заботиться о ее удобствах. А я самым чудовищным образом обманула их доверие. Не представляю, каких еще слов вы от них ждете!
   – Не стоит так жалеть себя, – резко проговорил Уилья-м. – Вам это пристало меньше, чем кому бы то ни было. Да и времени у нас нет.
   Прочитав в глазах Лэттерли откровенное отвращение, он понял, что она достаточно рассержена, чтобы бороться, хотя сама этого и не осознает. Его губы тронула усмешка.
   – Конечно, они это скажут, – согласился он. – Но я задам им массу всяких вопросов. – По мере того, как он говорил, в его голове стал складываться план действий. – Я скажу им, что представляю интересы обвинения и хочу быть уверенным в каждой мелочи, чтобы обеспечить безоговорочный успех процесса, а потому должен вникнуть во все детали вашего пребывания там.
   – Я провела там всего один день, – перебила его Эстер.
   Не обращая на ее слова внимания, Монк продолжал:
   – Действуя таким образом, я разузнаю о них как можно больше. Один из них убил ее! Так или иначе, но они себя выдадут. – Он постарался придать своему тону больше уверенности, чем испытывал в действительности. Лишь бы она этого не заметила! Необходимо скрыть от нее горькую правду о том, насколько непросто добиться в этом деле успеха. Он приложит все силы! Нет ничего хуже беспомощности.
   Гнев девушки вдруг погас, уступив место страху.
   – Вы так считаете? – голос ее дрогнул.
   Уильям инстинктивно подался вперед и, взяв ее руку, крепко пожал:
   – Убежден. Вряд ли этого удастся добиться легко и быстро, но это произойдет.
   Затем сыщик умолк. Они с медсестрой слишком хорошо знали друг друга, и по ее глазам он понял, о чем она думает. О том деле, которое они расследовали вместе и в котором наконец добрались до правды, но слишком поздно – когда уже был осужден и повешен невинный человек.
   – Я убежден в этом, Эстер! – страстно воскликнул детектив. – Я найду разгадку, чего бы это ни стоило и с кем бы мне ни пришлось ради этого столкнуться.
   Глаза заключенной наполнились слезами, и она отвернулась, от испуга на мгновение потеряв власть над собой.
   Уильям стиснул зубы. Почему она так по-дурацки независима? Почему не расплачется, как всякая женщина на ее месте? Тогда он мог бы обнять ее, как-то поддержать – без всякой задней мысли! Ужасно! Он и прежде с трудом выносил ее, но видеть, как она изменилась, было еще тяжелее.
   И самое скверное, что он не может бросить все и уйти. Это же не просто очередное расследование. Здесь речь идет о судьбе Эстер, и проиграть он просто не вправе!
   – Расскажите мне о них, – сердито потребовал Монк. – Кто такие Фэррелайны? Что вы о них думаете? Каковы ваши впечатления?
   Мисс Лэттерли обернулась и удивленно посмотрела на него, а потом, овладев собой, заговорила:
   – Старшего сына зовут Элестер. Он – казначей-прокуратор…
   – Мне нужны не факты! – перебил ее сыщик. – Их я могу узнать и сам. Меня интересует, что вы о нем думаете. Счастлив он или несчастен? Был ли он встревожен? Любил свою мать или ненавидел? Боялся ее? Была ли она женщиной властной, требовательной, деспотичной? Да говорите же!
   Сиделка слабо улыбнулась:
   – Мне она показалась вполне обычной женщиной, очень доброй…
   – Ее убили, Эстер! Без всякой причины убийство не совершают. Кто-то или ненавидел ее, или боялся. Почему? Расскажите мне о ней поподробнее. Только не нужно объяснять, какой очаровательной женщиной она была. Молодых женщин иногда убивают за то, что они очаровательны, но старух – никогда!
   Улыбка Лэттерли сделалась чуть шире:
   – Вы воображаете, что, сидя за решеткой, я не пыталась угадать, почему кому-то понадобилось убить ее? Элестер выглядел слегка обеспокоенным, хотя это может ни о чем не свидетельствовать. Как я уже сказала, он – казначей-прокуратор…
   – Что такое казначей-прокуратор? – Сейчас Монку было не до того, чтобы из гордости скрывать свою неосведомленность.
   – Кажется, что-то вроде королевского прокурора.
   – Ага! – Детектив тут же начал мысленно перебирать возможные версии.
   – А у младшего брата, Кеннета, было назначено какое-то свидание, но родственники не знали, с кем. Они подозревают, что он за кем-то ухаживает, но никто из них ее никогда не видел.
   – Ясно. Еще что?
   – Не знаю! Правда, не знаю! Квинлен, муж Айлиш…
   – Кто такая Айлиш? Вы сказали – Айлиш? Что это за имя?
   – Не знаю! Наверное, шотландское. Это средняя дочь. Старшая – Уна. А Гризельда – младшая.
   – Ладно, что там насчет Квинлена?
   – Он и Байярд Макайвор, муж Уны, похоже, друг друга не любят. Но я не могу представить, какое отношение все это имеет к убийству. В любой семье существуют взаимные симпатии или неприязнь, особенно если все живут под одной крышей!
   – Боже сохрани! – с чувством воскликнул Уильям. Мысль о необходимости жить в таком тесном контакте с другими людьми была для него невыносима. Он слишком дорожил своей независимостью, чтобы подлаживаться в быту к кому бы то ни было, а меньше всего – к человеку, достаточно хорошо его знающему.
   Эстер взглянула на него с недоумением:
   – Из-за этого никто из них не стал бы ее убивать.
   – Дом принадлежал ей? – вдруг спросил детектив. – А как насчет состояния? Ладно, неважно. Вы все равно не знаете. Рэтбоун это выяснит. Лучше подробно расскажите мне, что вы делали с момента появления в доме и до самого отъезда. Когда вы оставались одна? Где находится гардеробная? И где хранилась аптечка?
   – Все это я уже рассказывала Оливеру, – запротестовала девушка.
   – Я хочу услышать это от вас, – холодно проговорил Монк. – Я не могу работать со сведениями, полученными из вторых рук. И кроме того, я спрашиваю о том, что важно для меня, а не для Оливера.
   Мисс Лэттерли не стала спорить и, присев на краешек койки, подробно, со всеми деталями рассказала все, что могла припомнить. По тому, с какой легкостью она находила нужные слова и как уверенно говорила, ее собеседник понял, что мысленно она уже много раз повторяла этот рассказ. Он живо представил, как эта несчастная часами сидит, напуганная, в темной камере, достаточно проницательная, чтобы в полной мере оценить нависшую над ней опасность и понять, что они могут так и не доискаться правды или обнаружить ее слишком поздно. Ей уже приходилось с этим сталкиваться. Да и у самого Монка случались неудачи. Нет, черт возьми, на этот раз он добьется успеха, чего бы это ни стоило!
   – Благодарю вас, – проговорил он наконец, поднимаясь. – Мне пора. Я должен поспеть на поезд.
   Заключенная тоже встала. В лице ее не было ни кровинки. Уильяму хотелось найти для нее какие-то слова ободрения, подать ей хоть немного надежды. Но это была бы ложь, а он никогда ей не лгал.
   Девушка собралась было что-то сказать, но передумала. Сыщик же не мог уйти, ничего не сказав ей на прощание. Но где найти такие слова, которые не оскорбили бы ее проницательности и вместе с тем не лишили мужества?
   – Вам надо идти, – с легким вздохом произнесла сиделка. В минутном порыве Монк взял ее руку и поднес к губам, а потом шагнул к выходу.
   – Я готов! – крикнул он. Через мгновение в замке загремел ключ, и дверь распахнулась. Уильям вышел, не обернувшись.
   
   После ухода Монка Рэтбоун несколько минут провел в раздумье и наконец решил, что ему все же следует повидать Чарльза Лэттерли. Когда Эстер просила ничего не сообщать ее семейству, ее обвиняли всего лишь в краже, и можно было надеяться, что для выяснения истины и прекращения дела потребуется в крайнем случае насколько дней. Но теперь речь шла об убийстве, и вся история непременно должна была попасть в вечерние газеты. Нужно было предупредить Чарльза – хотя бы из чувства милосердия.
   Адрес мистера Лэттерли Оливер уже знал, и понадобилось не больше пяти минут, чтобы найти кэб и сказать кучеру, куда ехать. Всю дорогу он пытался придумать, как лучше сообщить печальное известие, хотя прекрасно понимал, что это не имеет ровно никакого значения. Это было сущей ерундой по сравнению с проблемой, которую адвокату предстояло решить потом – подготовиться к защите Эстер. Он не мог и помыслить о том, чтобы доверить ведение этого дела кому-то другому, но ощущал все бремя легшей на него ответственности, хотя не прошло еще и двенадцати часов с того момента, когда в его кабинете появился Дэйли с сообщением о случившемся.
   Было начало шестого часа пополудни. Чарльз Лэттерли только что вернулся домой, завершив дневные дела. Рэтбоун никогда прежде с ним не встречался. Он вылез из кеба, приказал вознице дожидаться его, сколько потребуется, и направился к крыльцу.
   – Да, сэр? – вежливо осведомился дворецкий, наметанным глазом сразу распознавший в посетителе джентльмена.
   – Добрый вечер, – отрывисто бросил тот. – Меня зовут Оливер Рэтбоун, я – поверенный мисс Эстер Лэттерли. Мне необходимо видеть мистера Лэттерли по неотложному делу.
   – Конечно, сэр. Будьте столь любезны пройти в гостиную, а я доложу мистеру Лэттерли о вашем приходе и о спешности вашего дела.
   – Благодарю. – Юрист вошел, но вместо того, чтобы направиться в гостиную, куда намеревался проводить его дворецкий, остался в холле. Это было уютное удобное помещение, но даже случайному наблюдателю сразу бросались в глаза мелочи, свидетельствующие, что хозяева дома переживают трудные времена. Рэтбоун с грустью вспомнил о катастрофе, пережитой мистером Лэттерли-старшим, о его самоубийстве и о последовавшей вскоре смерти его пораженной горем жены. Теперь он принес в этот дом известие о новой трагедии, еще более страшной.
   В дверях появился Чарльз. Это был высокий красивый мужчина лет сорока, со слегка поредевшими волосами и узким лицом, в данную минуту выражавшим беспокойство.
   – Добрый вечер, мистер Рэтбоун, – поздоровался он. – Чем могу быть вам полезен? Кажется, мы незнакомы, но дворецкий сообщил мне, что вы – поверенный моей сестры. Я и не подозревал, что она нуждается в поверенном…
   – Мне очень неприятно огорчать вас, мистер Лэттерли, но я принес дурные вести. Я совершенно уверен, что мисс Лэттерли ни в чем не виновата, но речь идет о смерти – насильственной смерти – одной из ее пациенток, пожилой леди, ехавшей в поезде из Эдинбурга в Лондон. Я крайне сожалею, мистер Лэттерли, но в ее убийстве обвиняют Эстер.
   Чарльз глядел на него, словно не понимая.
   – Она допустила небрежность? – спросил он, моргая. – На Эстер это не похоже. Я не одобряю ее профессию, если это можно так назвать, но убежден, что в своей работе она очень сведуща. Не могу поверить, сэр, что она вела себя недостойно.
   – Ее обвиняют не в небрежности, мистер Лэттерли, – медленно проговорил адвокат, испытывая мучение от того, что ему предстояло произнести. Почему бы, черт возьми, этому человеку не понять все с первого раза? Какого дьявола у него такой оскорбленный и смущенный вид? – Ее обвиняют в намеренном убийстве с целью украсть брошь.
   – Эстер?! Это нелепо!
   – Конечно, нелепо, – согласился Оливер. – И я уже нанял сыщика, который сегодня вечером отправляется в Эдинбург для проведения расследования, чтобы мы могли выяснить истину. Боюсь, однако, что нам не удастся доказать ее невиновность прежде, чем дело дойдет до суда, и вполне вероятно, что завтра утром, если не сегодня вечером, об этом сообщат газеты. Я потому и приехал известить вас, чтобы новость не дошла до вас таким путем.
   – Газеты! О господи! – Вся краска схлынула с и без того бледного лица Чарльза. – Все узнают! А моя жена!.. Нельзя, чтобы Имоджен услышала это. Она не переживет…
   Необъяснимый гнев охватил Рэтбоуна. Этот человек думает только о переживаниях своей жены. Он даже не спросил, каково состояние его сестры и, главное, где  она!
   – Боюсь, защитить ее от этого нам не удастся, – с некоторым сарказмом заметил юрист. – Было бы неплохо, если бы она навестила Эстер и постаралась хоть немного облегчить ее положение.
   – Навестила? – Чарльз, казалось, смутился. – А где Эстер? Что с ней? Как с ней поступили?
   – Она в тюрьме и будет находиться там вплоть до суда, мистер Лэттерли.
   Теперь у хозяина дома был такой вид, словно его ударили. Рот его приоткрылся, взгляд остекленел от ужаса.
   – В тюрьме! – пробормотал он. – Вы хотите сказать…
   – Вот именно. – Голос Оливера прозвучал жестче, чем ему хотелось, но он и сам не мог справиться со своими чувствами. – Ее обвиняют в убийстве, мистер Лэттерли. В этих обстоятельствах они не вправе освободить ее.
   – О… – Чарльз отвернулся, потрясенный. На лице его наконец промелькнуло выражение жалости. – Бедная Эстер… Она всегда была такой мужественной, так смело решалась на самые необычные поступки! Мне иногда казалось, что она вообще ничего не боится. – У него вырвался короткий смешок. – Порой мне даже хотелось, чтобы что-то напугало ее, – это прибавило бы ей осторожности. – Помолчав, мужчина вздохнул. – Но я не думал, что это произойдет таким образом.
   Когда он вновь обернулся к адвокату, лицо его было по-прежнему печальным, но уже спокойным.
   – Я, разумеется, заплачу вам за ее защиту, мистер Рэтбоун. Правда, я небогат и к тому же, как вы понимаете, не могу оставить жену без средств и без поддержки. – Он покраснел от смущения. – Мне известна ваша репутация. Учитывая наши обстоятельства, не лучше ли было бы вам передать это дело кому-нибудь менее… – Он безуспешно пытался найти подходящий эвфемизм.
   Юрист пришел ему на помощь – отчасти потому, что не мог видеть, как страдает этот, пусть и не слишком приятный ему, человек, но главным образом от нетерпения:
   – Я тронут вашим предложением, мистер Лэттерли, но ваше финансовое участие не потребуется. Взяться за это дело меня заставляет мое отношение к Эстер. С вашей же стороны лучшей помощью будет, если вы поддержите ее в трудную минуту, постараетесь убедить, что верите в нее, если она найдет в вас источник душевных сил. Ни при каких обстоятельствах не показывайте ей, что опасаетесь худшего.
   – Конечно, – медленно проговорил Чарльз. – Да, конечно. Скажите, где она находится, и я пойду к ней – ведь мне позволят навестить ее?
   – Объясните, что вы – ее единственный родственник, и вам, разумеется, разрешат посещение, – заверил его Оливер. – Она в Ньюгейтской тюрьме.
   Лэттерли вздрогнул:
   – Понятно. Что мне можно принести ей? Что ей необходимо?
   – Сможет ваша жена подобрать ей какую-нибудь смену одежды и белье? Со стиркой у Эстер будут проблемы.
   – Моя жена? Нет… Нет, я не позволю ей идти туда. В Ньюгейт! Я постараюсь как можно дольше скрывать от нее, что произошло. Это так ее расстроит! Я сам подыщу для Эстер какую-нибудь одежду.
   Рэтбоун хотел было возразить, но, взглянув на Чарльза, неожиданно умолк, скривил губы и нахмурился, поняв, что не имеет права вторгаться в сложную сферу семейных отношений и что, учитывая характер этого человека, спорить с ним нет смысла. Визит, предпринятый против воли, не принесет мисс Лэттерли радости, а его сейчас волновало только то, что касалось Эстер.
   – Ну, раз вы так решили, что ж… – холодно проговорил юрист. – Поступайте, как сочтете нужным. – Он выпрямился. – Мне остается еще раз выразить сожаление, что пришлось принести вам столь дурные вести, но поверьте – я приложу все силы, чтобы доказать невиновность вашей сестры, а до тех пор постараюсь, насколько могу, облегчить ее положение.
   – Да… Да, конечно. Благодарю вас, мистер Рэтбоун. Я тронут, что вы сообщили мне об этом лично. И еще… – начал было Лэттерли, но замялся.
   Оливер ждал, уже стоя вполоборота к дверям и вскинув брови. Чарльз явно испытывал смущение.
   – Спасибо, что вы взялись защищать Эстер без вознаграждения, – с трудом выговорил он. – Я… Мы… Мы вам очень признательны.
   Адвокат сдержанно поклонился:
   – Не стоит благодарности, сэр. Всего хорошего.
   – Всего хорошего, сэр.
   Без четверти девять Рэтбоун приехал на вокзал, хотя это было совершенно необязательно. Никаких новостей для Монка у него не было, но он не смог побороть желания в последний раз поговорить с ним и просто убедиться, что тот сел в поезд.
   На платформе было шумно и полно народу и багажных тележек. Кричали носильщики, двери вагонов распахивались и тут же захлопывались. Пассажиры суетились, кто выкрикивал слова прощания, кто искал среди провожающих своих родных… Адвокат протискивался сквозь толпу, подняв воротник, чтобы спастись от ветра. Где же Уильям, черт бы его побрал?! Почему приходится иметь дело с человеком, который так тебе неприятен?
   Не заметить сыщика на платформе было невозможно. Он отличался достаточно примечательной внешностью, да и ростом был выше среднего. Куда же он подевался? Рэтбоун в пятый раз взглянул на вокзальные часы. Без пяти девять. Может быть, он еще не приехал? Время пока есть. Пожалуй, стоит поискать его внутри поезда.
   Он направился к крайним дверям и, проложив себе путь сквозь все прибывавшую толпу, пошел по вагонам, заглядывая в каждое купе в поисках детектива. Время от времени юрист выглядывал в окна и, уже добравшись до середины состава, в какой-то момент, когда часы показывали семь минут десятого, его взгляд упал на лицо Уильяма, торопливо идущего по платформе.
   Со смешанным чувством гнева и облегчения Оливер распахнул дверь вагона, оттолкнув при этом какого-то грузного джентльмена в черном, и едва не вывалился наружу.
   – Монк! – крикнул он. – Монк!
   Сыщик обернулся. Он был одет так элегантно, словно собрался на званый обед. Прекрасно сшитое пальто без единой морщинки, ботинки начищены до ослепительного блеска… При виде адвоката на лице его промелькнуло удивление, но неудовольствия он не выразил.
   – Вам удалось что-нибудь найти? – с изумлением спросил детектив. – Уже? Но вы еще не могли получить известий из Эдинбурга! Тогда что же?
   – Ничего я не нашел, – огрызнулся Рэтбоун, испытывая острое сожаление, что не может ответить иначе. – Я просто хотел еще раз убедиться, пока не поздно, что мы все обсудили.
   В глазах Уильяма промелькнуло разочарование, столь мимолетное, что, будь Оливер менее наблюдательным, он бы ничего не заметил. На мгновение юрист готов был простить этому нахалу изысканность туалета.
   – Полагаю, все, – холодно отозвался сыщик. – Я буду присылать вам по почте отчеты обо всем важном, что сумею обнаружить. А собственные впечатления приберегу до возвращения. Было бы полезно, чтобы вы тоже написали мне, если что-нибудь узнаете. Я сообщу вам свой адрес, как только устроюсь. А сейчас мне пора занять место, чтобы поезд не ушел без меня. Нам обоим это ни к чему.
   Не добавив никаких слов прощания, он повернулся, подошел к дверям ближайшего вагона и, войдя, захлопнул их за собой. Рэтбоун остался стоять на платформе, оскорбленный, задыхающийся от ярости, расстроенный и к тому же с ощущением, что так и не сказал чего-то очень важного.
  
         Глава 5
   
   Путешествие доставило Монку мало радости во всех отношениях. Стычка с Рэтбоуном на вокзале принесла ему некоторое удовлетворение, показав, насколько тот обеспокоен. То, что он поступился своим непомерным самолюбием ради совершенно бесполезной встречи, означало, как глубоко затронуты его чувства. При других обстоятельствах Оливер, предвидя реакцию детектива на свое появление, непременно остался бы дома.
   Но едва поезд отошел от перрона и за окном в дождливом сумраке замелькали лондонские крыши, редкие проблески газовых фонарей на пустеющих улицах и случайные запоздалые экипажи на мокрой булыжной мостовой, ощущение торжества покинуло Уильяма.
   Он представил, как вернувшийся в свой кабинет Рэтбоун усаживается за стол и машинально перебирает ненужные бумаги, размышляя о том, что же теперь следует предпринять, представил Эстер, испуганно съежившуюся под ветхим одеялом в одиночной камере Ньюгейта и настороженно прислушивающуюся к гулким шагам в коридоре и лязгу ключей в тюремных замках. Во взглядах надзирательниц она постоянно встречает лишь ненависть. На этот счет у Монка не было никаких иллюзий. Все они считают ее виновной в чудовищном преступлении и не заслуживающей ни капли сочувствия. То, что ее еще не судили, для них не имеет никакого значения.
   Почему мисс Лэттерли, подобно другим женщинам, не избрала какого-нибудь иного занятия? Какая нормальная женщина согласится одна переезжать с места на место, ухаживая за совершенно не знакомыми ей людьми? И зачем он, Уильям, только с ней связался? Ей на роду было написано рано или поздно попасть в беду. Счастье еще, что это не случилось в Крыму! Он глупец, что позволил себе проявить к ней интерес. Ему же никогда не нравились женщины такого склада! Все в ней его раздражало.
   И все же простое милосердие требовало от него сделать все возможное, чтобы помочь этой девушке. Люди доверяют ему, и, насколько ему известно, он за всю жизнь еще ни разу не обманул их доверия. Во всяком случае – намеренно. Правда, как он теперь вспомнил, много лет назад он подвел своего наставника. Но там дело было в отсутствии способностей, а не рвения. И речь шла не о доброте. Судя по всему, что Монк смог о себе узнать, он и раньше не был добрым человеком. Но честным – безусловно! И никогда не мирился с несправедливостью.
   Впрочем, нет! Он вздрогнул и горько усмехнулся. Это неправда. Не мирился он с беззаконием. Но достаточно часто бывал несправедлив к подчиненным, излишне требователен, слишком скор в суждениях и претензиях…
   Ладно, хватит копаться в прошлом. Его не изменишь. Но будущее в его руках. Он выяснит, кто и почему убил Мэри Фэррелайн, и докажет это. И дело тут не только в его профессиональном самолюбии: Эстер и вправду заслуживает помощи. Она, конечно, часто ведет себя по-дурацки, она почти всегда невыносима, язвительна, безапелляционна и вздорна. Но все, рассказанное ею о происшествии в эдинбургском поезде, – без сомнения, правда. Ради оправдания собственной ошибки она не станет лгать даже самой себе, а тем более – кому-либо другому. Редкое качество как в мужчинах, так и в женщинах!
   И, разумеется, она не убивала Мэри! Что за нелепая идея?! Мисс Лэттерли – человек достаточно смелый и горячий, чтобы убить кого-то за нанесенное ей оскорбление. Но из корысти – никогда. А уж если бы и совершила столь чудовищную вещь, как убийство, то не таким способом, а открыто, сойдясь с врагом лицом к лицу. Ударила бы по голове или пырнула ножом, но не отравила спящего. Коварство не в ее натуре. Помимо всего прочего, она – человек храбрый.
   Да, именно храбрый. Монк устремил взгляд за окно, во тьму, сквозь которую двигался на север уже миновавший лондонские пригороды поезд. Ему было очень неудобно сидеть между худым мужчиной в сером пальто, уставившимся в газету сквозь нацепленные на кончик носа очки, и спящим пузатым коротышкой. Напротив двое пассажиров помоложе вяло спорили о состоянии государственных финансов.
   Эстер выдержит. В Крыму ей приходилось терпеть вещи и похуже – куда более тяжкие физические лишения, жуткий холод, а может быть, и голод, недели без настоящего сна… И, конечно, постоянный риск. Ей доводилось бывать на поле боя, среди грохота выстрелов, под огнем. Ей ли не выдержать неделю-другую в Ньюгейте! Ничего страшного. Лэттерли не из тех женщин, которые пасуют перед трудностями. Разумеется, ей будет нелегко – она не менее чувствительна, чем любой другой, но она справится.
   А его дело – добраться до Фэррелайнов и выяснить истину.
   Однако с наступлением ночи, когда соседи Уильяма погрузились в сон, бодрость изменила ему. Усталый и замерзший, он ясно представил себе, насколько трудно будет вытянуть что-либо существенное из погруженного в траур семейства. Один из его членов виновен в убийстве, но все они сплотятся против чужака, на которого пало обвинение, найдя в нем подходящего козла отпущения.
   К утру у сыщика разболелась голова, тело его ныло от долгого неподвижного сидения в неудобной позе, а ноги замерзли так, что почти ничего не чувствовали. Столь же скверным было и настроение.
   В Эдинбурге стоял жуткий холод, но, по крайней мере, не было дождя. На Принсес-стрит гулял ледяной ветер, однако Монку было не до исторических памятников или архитектурных красот, и поэтому он, вскочив в первый подвернувшийся кэб, назвал кучеру адрес Фэррелайнов на Эйнслай-плейс.
   Дом их со стороны улицы выглядел великолепно. Если он принадлежал им и не был заложен, значит, по крайней мере, в финансовом плане дела семейства обстояли весьма неплохо. К тому же, на взгляд Уильяма, он был построен с большим вкусом. Ему понравилась классическая строгость фасада.
   Впрочем, все это – мелочи. Вернувшись мыслями к занимавшему его делу, детектив поднялся по ступеням и позвонил. Дверь отворилась, и человек с внешностью гробовщика равнодушно взглянул на него:
   – Да, сэр?
   – Здравствуйте. Меня зовут Уильям Монк. Я приехал из Лондона по важному делу и хотел бы поговорить с мистером Фэррелайном или с миссис Макайвор. – Сыщик протянул «гробовщику» свою визитную карточку.
   – Хорошо, сэр. – С тем же бесстрастным выражением мужчина протянул серебряный поднос, на который Монк бросил карточку. Нет скорее это все же не гробовщик, а дворецкий. – Благодарю вас, сэр. Будьте любезны подождать в холле. Я узнаю, дома ли миссис Макайвор.
   Та же вежливая уловка, какая принята в Лондоне. Разумеется, ему известно, дома ли хозяйка. Вопрос в том, захочет ли она принять неожиданного гостя.
   Уильям ждал в убранном крепом холле, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Он уже придумал, как поступить, если дочь Мэри откажется говорить с ним. Впрочем, то, что он прибыл из Лондона, должно подействовать – вряд ли она захочет посвящать слуг в вопрос о целях его приезда.
   Его сомнения разрешились очень скоро. Вместо дворецкого появилась женщина лет тридцати пяти, стройная и подтянутая. Своей гордой и решительной осанкой она на мгновение напомнила Монку Эстер. Но лицом они были совсем не похожи, а таких прекрасных волос, как у вышедшей к нему дамы, ему еще не приходилось видеть. Но назвать ее по-настоящему красивой мешали излишняя оригинальность черт ее лица, жесткий контур рта и холодный взгляд человека, пренебрегающего условностями. Очевидно, это и была Уна Макайвор.
   – Мистер Монк. – Интонация женщины была не вопросительной. При первых же звуках ее голоса сыщик понял, что перед ним человек, умеющий оставаться хозяином положения в самых трудных ситуациях. – Мактир передал мне, что вы приехали из Лондона и хотели видеть меня по какому-то делу. Он вас правильно понял?
   – Да, миссис Макайвор. – Судя по описанию Эстер, это была именно Уна, и спрашивать ее имя не было нужд-ы.
   Без малейших колебаний детектив солгал:
   – Я представляю обвинение против мисс Лэттерли в деле о смерти вашей матери, и мне поручено уточнить все обстоятельства – как уже известные, так и те, что еще предстоит обнаружить, – с целью предотвратить любые ошибки, упущения или неприятные неожиданности при рассмотрении дела в суде. Мы должны быть уверены в справедливости того приговора, который будет вынесен.
   – В самом деле? – Его новая знакомая чуть приподняла красивые брови. – Какая тщательность! Не думала, что обвинители в английском суде – ведь это не совсем то же самое, что у нас казначей-прокуратор, не так ли? – действуют с таким усердием.
   – Это не обычное дело. – Монк твердо встретил ее взгляд, не пряча глаз и нисколько не заботясь о хороших манерах. Инстинктивно почувствовав, что эта женщина презирает уступчивость и уважает силу, он вместе с тем понимал, что должен вести себя так, чтобы она ни в коем случае не восприняла его появление как угрозу. Они встретились всего минуту назад, но оба уже поняли характер друг друга, взаимно оценив свойственную собеседнику проницательность и решительность.
   – Рада, что вы это понимаете. – Едва заметная усмешка тронула губы Уны. – Разумеется, наша семья окажет вам все доступное содействие. Мой старший брат – казначей-прокуратор здесь, в Эдинбурге. Нам понятно, что даже в тех случаях, когда вина преступника очевидна, обвинению порой не удается добиться приговора, если при подготовке дела не было уделено достаточно внимания сбору доказательств. Полагаю, у вас есть письменное подтверждение полномочий? – Это было сказано весьма любезно, но не давало ни малейшего шанса увильнуть от ответа.
   – Естественно. – Детектив мысленно вознес хвалу своей предусмотрительности, заставившей его заготовить соответствующее письмо на сохранившемся у него с прежних времен полицейском бланке. Оставалось только надеяться, что Уна не заметит несоответствия между его словами и тем, откуда исходит бумага. Пока она изучала документ, он продолжал: – То, с какой готовностью вы признали необходимость проверить каждую мелочь, значительно облегчает мою задачу. Говоря по правде, я не надеялся найти здесь такое… – Мужчина запнулся, будто бы из деликатности, а на самом деле потому, что подыскивал слово, которое прозвучало бы не слишком льстиво. Насколько можно было судить, миссис Макайвор из тех женщин, в ком открытая лесть вызовет лишь презрение, хотя вряд ли она достаточно откровенна, чтобы показать это. Разве что мимолетным взглядом… – Такой деловой подход, – закончил он наконец.
   На этот раз хозяйка улыбнулась шире, ее лицо явно смягчилось, и в глазах у нее промелькнуло что-то похожее на признательность:
   – У меня, конечно, горе, мистер Монк, но не настолько же оно подавило мой рассудок, чтобы лишить понимания, что мир не рухнул и что все должно быть сделано по закону, в соответствии с принятой процедурой. Скажите, в чем конкретно может выразиться наше содействие? Полагаю, вы захотите расспросить прислугу, в первую очередь – лакеев и горничных?
   – Непременно, – подтвердил Уильям. – Но слуги, наверное, напуганы произошедшей трагедией, так что их показания могут сильно расходиться между собой. Пожалуй, целесообразнее побеседовать с членами семьи, отложив разговор с прислугой на то время, когда пройдет первое потрясение. Мне бы не хотелось создать у них впечатление, что я их в чем-то подозреваю.
   Теперь в улыбке Уны промелькнула ирония:
   – А разве это не так, мистер Монк? Как бы ни были вы убеждены в виновности мисс Лэттерли, неужели у вас даже не мелькнуло мысли, что брошь в самом деле могла украсть, ну, к примеру, горничная моей матери?
   – Конечно, миссис Макайвор, мне это приходило в голову, – тоже улыбнулся сыщик, глядя собеседнице прямо в глаза. – При желании можно придумать и другие объяснения, правда, неубедительные. И защита – а она, разумеется, будет представлена в суде, – не сумев доказать невиновность мисс Лэттерли, непременно постарается найти доказательства вины кого-нибудь другого. Или по меньшей мере она попробует доказать, что кто-то мог бы быть виновен, поскольку у него были мотивы, намерение и возможность совершить данное преступление. Я как раз для того и приехал, чтобы предупредить такие шаги.
   – Ну что ж, давайте обсудим, с чего начать, – решительно произнесла женщина. – Поскольку вы только что приехали в Эдинбург, вам потребуется какое-то время, чтобы устроиться и, наверное, отдохнуть с дороги – ведь вы провели всю ночь в поезде… Не пообедаете ли вы сегодня у нас? Заодно познакомитесь с остальными членами семьи. – Это было вполне официальное приглашение, оправданное деловыми соображениями, но в нем ощущался и ее личный интерес к сыщику – правда, едва заметный.
   – Благодарю вас, миссис Макайвор, это было бы великолепно, – согласился Уильям. Ему не следовало слишком обнадеживать себя. Он только-только начал и еще ничего не выяснил, но, по крайней мере, первый барьер преодолел, причем с неожиданной легкостью. – Спасибо.
   – В таком случае увидимся в семь часов, – кивнула Уна. – А сейчас Мактир вас проводит, и если он может быть чем-то вам полезен, прошу вас, спрашивайте его обо всем, что требуется. Всего хорошего, мистер Монк.
   – Всего хорошего, миссис Макайвор.
   
   Детектив попросил Мактира порекомендовать ему какое-нибудь жилье и был неприятно удивлен снисходительностью, прозвучавшей в мрачном ответе дворецкого. Тот назвал несколько гостиниц и пансионов, располагавшихся исключительно в старой части города. На вопрос, нет ли чего-то поближе к Эйнслай-плейс, он ответил, вскинув брови, что Эйнслай-плейс – не тот район, где можно найти подобные заведения.
   В итоге к десяти часам все еще кипящий от негодования Монк с чемоданом в руке очутился на улице, застроенной по обеим сторонам высокими домами и носившей название Грассмаркет. У него было полное ощущение, что он попал в иностранный город. И звуки, и запахи здесь были непохожи на лондонские. Воздух был холоднее и не так насыщен копотью, хотя фасады выглядели достаточно замызганными, а стекающая с карнизов вода была смешана с сажей. Булыжная мостовая не отличалась от мостовых Лондона, но узкие тротуары по обочинам значительно возвышались над проезжей частью, а водосточные канавы имели небольшую глубину. Впрочем, улица была покрыта таким слоем дегтя, что вода на ней не задерживалась.
   Уильям медленно шел, с невольным любопытством глядя по сторонам. Дома были по преимуществу каменные и вид имели внушительный и прочный. Среди них преобладали трех-, пяти– или шестиэтажные, увенчанные крутыми крышами всевозможных фасонов, со слуховыми окошками и усеянными стаями ворон изящными фронтонами, громоздящимися наподобие бесчисленных шиферных лесенок. На коньке одной из крыш детектив заметил железный крест, а вытянув шею, чтобы получше разглядеть его, тут же обнаружил еще несколько подобных. Располагались они не на церквах, а на строениях, которые, судя про всему, вообще не имели отношения к религии.
   Кто-то с разбегу налетел на него, и сыщик вдруг осознал, что двигается, по-прежнему задрав голову, и потому едва не стал причиной уличного происшествия.
   – Извините! – воскликнул он.
   – Глядеть надо, куда идешь, и не мчаться, как сумасшедший, не то столкнешь какого-нибудь беднягу в канаву! – последовал ответ, произнесенный с таким чудовищным акцентом, что это прозвучало почти не по-английски. Однако выговор местного жителя было настолько четким, что понять говорившего не составляло труда. – Заблудились? – Человек приостановился, угадав в Монке приезжего и потому простив ему оплошность. Приезжие всегда ведут себя как полоумные, нормального поведения от них и ждать нечего. – Вы на Храмовой площади, в Грассмаркете.
   – На Храмовой площади? – заинтересовался Уильям.
   – Ага. Вы хоть знаете, куда вам надо? – Теперь незнакомец был настроен помочь чужаку, как всякий добрый человек, столкнувшийся с теми, кто не в состоянии позаботиться о себе сам.
   Детектив усмехнулся себе под нос:
   – Я ищу квартиру.
   – Ах, вот оно что! Ну так у Уильяма Форстера есть неплохие чистые комнаты, номер двадцатый по этой улице, а еще у Макивера, пекаря, – это следующая дверь, – принялся рассказывать ему эдинбуржец. – А Вилли держит и гостиницу, и конюшни. Вы найдете по вывеске. Не ошибетесь, если только у вас глаза на месте.
   – Спасибо. Весьма признателен.
   – Рад был помочь. – Местный житель собрался уходить.
   – А почему площадь – Храмовая? – успел спросить его Уильям. – Что за храм тут был?
   Мужчина понимающе улыбнулся:
   – Не было тут никакого храма. Земля эта когда-то, давным-давно, принадлежала рыцарям-храмовникам. Знаете, крестовые походы и все такое…
   – Вот как? – удивился Монк. Он и не подозревал, что Эдинбург имеет столь длительную историю и что храмовники добирались так далеко на север. В его памяти ожили смутные обрывки исторических сведений, какие-то имена вроде Марии, королевы Шотландской, или династии Стюартов, Древний Альянс с Францией, битвы на пустошах при Куллодене и Бэннокберне, резня на заснеженных склонах Гленкоу, тайные убийства, подобные смерти Дункана или Риччо, а возможно, и Дарнли – как раз здесь, в Эдинбурге. Это была мешанина из почти забытых рассказов и впечатлений, но одновременно – и часть того наследия, которое досталось ему как уроженцу Севера, что делало эти улицы с устремленными ввысь домами как-то по-особенному для него родными.
   – Спасибо, – добавил сыщик, но незнакомец уже удалялся, сочтя свою миссию выполненной.
   Перейдя улицу, Уильям пошел дальше и вскоре увидел надпись «У. Форстер, конюшни и гостиница», протянувшуюся по фасаду большого дома между вторым и третьим этажами, а сбоку – вывеску «Пекарня Макивена». Дом имел четыре этажа. Два нижних были сложены из каменных блоков и, судя по большим окнам, состояли из просторных помещений. Над некоторыми из высоких закопченных труб на гребне крыши вился дымок – обнадеживающий знак. Поскольку лошади у Монка не было, он не стал заходить в ведущие во двор ворота, а сразу постучал в дверь, выходящую на улицу. Она тут же отворилась, и на пороге, вытирая руки о фартук, появилась грузная женщина.
   – Чего? – спросила она угрюмо.
   – Мне нужна квартира, – объяснил Монк. – Вероятно, на неделю или на две. У вас есть комната?
   Женщина бросила на него профессионально-оценивающий взгляд:
   – Ну, есть. – Судя по всему, детектив ее устраивал. Если у него в чемодане одежда не хуже той, что на нем надета, то за нее заплачено столько же, во сколько ему обойдется жилье на месяц, а то и больше. – Заходите, покажу. – Она отступила, пропуская Уильяма в дом, и он с удовольствием воспользовался приглашением.
   Внутри было тесно и сумрачно, но пахло чистотой, а воздух был сухим и теплым. Со стороны кухни доносилось чье-то пение – громкое и по временам немного резкое, но Монку приятно было услышать эти бодрые звуки. Хозяйка, шумно отдуваясь, пыхтя и останавливаясь на каждой площадке, чтобы отдышаться, повела его наверх.
   – Вот, – выговорила она между двумя приступами одышки, добравшись до верхнего этажа и распахивая дверь предназначенной ему комнаты. Там было чисто и не душно, а в окно открывался вид на Грассмаркет и на крыши напротив.
   – Хорошо, – без колебаний заявил сыщик. – Это вполне подойдет.
   – Из Англии? – поинтересовалась хозяйка, явно настроенная поболтать. Вопрос был задан так, словно речь шла о какой-то далекой стране. Впрочем, по сути так оно и было.
   – Да. – Монк решил, не теряя времени, воспользоваться подвернувшейся возможностью. – Я – юридический советник. – Это был своего рода эвфемизм, вполне, впрочем, простительный. По крайней мере, она не будет считать, что он из полиции. – Веду подготовку к суду по делу о смерти миссис Фэррелайн – той, что с Эйнслай-плейс.
   – Разве она умерла?! – поразилась женщина. – Как же это случилось? Впрочем, она вечно чересчур спешила, так что удивляться нечему. Они что, оспорили завещание?
   Это предположение, высказанное с живым интересом, сразу привлекло внимание детектива.
   – Вы же понимаете, миссис Форстер, я не имею права обсуждать эти вопросы… – Выходит, он не зря затеял этот разговор. – Но ведь вы и не надеетесь, что я расскажу вам все, правда?
   Его собеседница понимающе улыбнулась:
   – Деньги часто не доводят до добра, мистер…
   – Монк, – подсказал ее новый жилец. – Уильям Монк. Немалые деньги, а?
   – А то вы не знаете! – Глаза хозяйки насмешливо сверкнули.
   – Пока не знаю, – уклонился сыщик от ответа. – Но, конечно, догадываюсь.
   – Ну разумеется, – кивнула миссис Форстер. – Все эти типографии, еще с двадцатых годов, и дело все разрастается… А еще великолепный дом в новом городе. Будьте уверены, мистер Монк, у них куча денег. Есть из-за чего передраться. И, как я слыхала, немалая доля до сих пор принадлежала старой леди, хоть полковник Фэррелайн уже восемь или десять лет как умер.
   Уильям тут же решил сыграть ва-банк:
   – А ведь миссис Фэррелайн убили. Я как раз занимаюсь этим делом.
   Известие потрясло женщину:
   – Что вы говорите! Убили?! О, господи! Бедняжка… Это кто же решился на такое?
   – Подозревают сиделку, которая сопровождала ее в поездке в Лондон… – Детективу было неимоверно трудно произнести это, даже не упоминая имени Эстер. Словно он тем самым допускал подобную возможность.
   – Какой ужас! А из-за чего?
   – Из-за брошки, – процедил Монк сквозь зубы. – Брошки, которую она вернула еще до того, как обнаружилась пропажа. Девушка случайно нашла ее среди своих вещей. По крайней мере, так она говорит.
   – Вот как! – Миссис Форстер в сомнении вскинула брови. – И что бы она стала делать с брошкой, которую носила миссис Фэррелайн? Знаем мы этих сиделок! Пьяницы, грязнули! Одна хуже другой. Какой кошмар! Бедняжка!
   Лицо Уильяма пылало. Он крепко стиснул челюсти, словно перегрызая ненавистные слова, которые ему приходилось произносить.
   – Она из тех девушек, что поехали ухаживать за нашими ранеными в Крым. Работала с мисс Найтингейл. – Голос его дрожал, и ему стоило невероятных усилий говорить ровно.
   Собеседница в замешательстве уставилась на Монка, пытаясь понять по его лицу, правильно ли поняла сказанное. С первого взгляда убедившись в этом, она с тяжелым вздохом повторила:
   – О господи! – Вид у нее был расстроенный. – А может, это вовсе и не она. Вам это приходило на ум?
   – Да, – ответил сыщик с мрачной усмешкой. – Приходило.
   Миссис Форстер молчала, выжидающе глядя на него.
   – В таком случае это сделал кто-то другой, – закончил он ее мысль. – И было бы очень любопытно узнать, кто именно.
   – Ну да, – согласилась хозяйка, пожав своими необъятными плечами. – Не завидую я вам. Задача не из легких. Могущественная семья эти Фэррелайны. Вы знаете, что старший сын там – казначей?
   – А как насчет остальных? – Вопрос Уильяма прозвучал вполне естественно, а суждение местной жительницы могло оказаться небесполезным.
   – Ну, я ведь знаю только то, что люди рассказывают, – отозвалась она. – Печатное дело теперь ведет Макайвор, это муж Уны, только он – не шотландец, а откуда-то с юга, из Англии. Но, слыхала, человек неплохой. Вроде ничего дурного про него не говорят.
   – Если не считать того, что он – англичанин?
   – Ага. Но он тут, думаю, ни при чем. А еще есть мистер Файф. Насколько я знаю, он из Стерлинга. А может, из Данди. Но только откуда-то с севера. Умница, говорят. Большой умница.
   – Но не слишком приятный, – договорил за женщину Монк.
   – Ну… – Она предпочла обойтись без слов, но всем своим видом выразила согласие.
   – Он, кажется, муж мисс Айлиш? – подсказал сыщик.
   – Ну, да. Говорят, красавица. Я-то сама ее никогда не видела. Но, по слухам, красивее ее в Эдинбурге отроду не бывало.
   – А еще?
   – Что «еще»?
   – Еще что о ней говорят?
   – Да ничего. А этого разве мало?
   Уильям невольно улыбнулся, представив, как отнеслась бы к такой характеристике Эстер.
   – А что она собой представляет? Чем увлекается? О чем мечтает? – продолжил он расспросы.
   – Честно скажу, не знаю!
   – А что насчет самой миссис Фэррелайн?
   – Говорят, настоящая леди. И всегда такой была. Полковник Фэррелайн был джентльменом, богатым, щедрым. Всегда жертвовал на нужды города. Несчастный майор Фэррелайн, его младший брат, – тот теперь совсем развалина. Пьет до одури. Его трезвым и не увидишь. Стыдно, когда джентльмен с таким положением становится пьяницей.
   – И правда стыдно. А не знаете, почему он пьет? Какая-нибудь драма?
   Хозяйка поджала губы:
   – Не слыхала. Откуда мне знать? Наверное, просто человек слабый. Таких на свете полно. Всякую трудность норовят решить с помощью бутылки. Другой выпьет, закончив дело, или на досуге, а эти – нет!
   – А младший сын, Кеннет? – перешел Уильям к следующему члену семьи, так как тему Гектора миссис Форстер, похоже, исчерпала.
   Она снова пожала плечами:
   – Просто молодой парень, у которого свободного времени и денег больше, чем ума. Думаю, со временем образумится. Жаль, его мать этого уже не увидит. Зато казначей, надеюсь, дождется. Не дай бог, малый натворит что-нибудь, позорящее честное имя семьи! Или женится бог весь на ком. С молодыми пижонами это часто случается.
   – Он не работает в семейной фирме? – спросил Монк.
   – Говорят, работает. Чем он там занят, не знаю, но это нетрудно выяснить. – В глазах женщины загорелась странная смесь любопытства, сомнений и нарастающего возбуждения. – Думаете, один из них убил собственную мать? – Тут же в ней опять заговорила осторожность. – Быть не может! Это такие уважаемые люди, мистер Монк! Такие достойные! А мистер Элестер – сколько он для города сделал! Всегда властям помогает, а еще и казначей!
   – Я тоже не думаю, что такое возможно, – сдержанно произнес сыщик. – Но не исключено, это кто-нибудь из горничных. Такое случается. Так что я и приехал, чтобы во всем разобраться.
   – Правильно, – согласилась его собеседница, расправляя фартук и собираясь удалиться. – Ну, я пойду, а вы устраивайтесь. – Подойдя к дверям, она обернулась: – Значит, вы пробудете здесь неделю или две, так?
   – Так, – подтвердил детектив с легкой улыбкой. – Спасибо, миссис Форстер.
   
   Распаковав привезенную с собой немногочисленную одежду, Монк написал короткую записку Рэтбоуну, сообщив ему свой новый адрес – номер 20 по Грассмаркет, Эдинбург, – и, наскоро позавтракав в гостинице, отнес письмо на почту, а затем опять направился в новый город и к Эйнслай-плейс. Заведения по соседству – самое подходящее место, чтобы побольше разузнать о семействе Фэррелайнов. Туда наверняка заглядывают выпить их лакей или конюх. Следует быть предельно осторожным, но к этому ему не привыкать – такая у него работа.
   Правда, сейчас еще слишком рано, а к обеду он должен быть у Фэррелайнов. Сегодняшний день стоит потратить на выяснение, кто из здешних лавочников снабжает номер семнадцатый. Тогда завтра он постарается перехватить какого-нибудь мальчишку-посыльного, в свою очередь знакомого с кем-то из горничных или с чистильщиком. Можно надеяться таким образом кое-что узнать о повседневной жизни семейства.
   И, само собой, нужно расспросить врача Мэри Феррелайн, прописавшего ей лекарство, и уточнить, какова была обычная доза, а еще аптекаря, готовившего лекарство по рецепту, – его стоит припугнуть предположением, что он допустил ошибку, которую тот, разумеется, будет отрицать.
   Потом надо будет разыскать всех остальных эдинбургских аптекарей, чтобы доказать, что Эстер не приобретала у них дигиталис. К тому же сохраняется слабая надежда, что они смогут опознать кого-то из членов семьи Фэррелайнов, действительно его покупавшего.
   Как и было условлено, Монк, безукоризненно элегантный, возвратился на Эйнслай-плейс ровно в семь часов. Его встретил все такой же скорбный, но на этот раз вполне вежливый Мактир, проводивший детектива в гостиную, где в ожидании сообщения, что обед подан, собралось все семейство.
   Комната была просторной и очень строго убранной, но разглядывать ее у Уильяма не было времени. Все свое внимание он сразу сосредоточил на людях, при его появлении дружно обративших к нему лица. Человека послабее это могло бы смутить. Но Монк был слишком возбужден и рассержен случившимся, чтобы обращать внимание на подобные неприятности. Он встретил их взгляды не отводя глаз и с высоко поднятой головой.
   Первой ему навстречу шагнула Уна. Она, естественно, была в черном, как и все остальные. Траур по такому близкому родственнику, как мать, носят не меньше года. Впрочем, строгое платье миссис Макайвор с умеренно пышными фижмами было великолепно сшито, а роскошные волосы излучали под светом лампы бледное сияние. Подбирала ли она оттенки специально или это оказалось счастливым совпадением, но было совсем непохоже, что этот туалет – лишь дань печальной необходимости и не рассчитан на то, чтобы производить впечатление.
   – Добрый вечер, мистер Монк, – произнесла Уна без улыбки, но в ее взгляде и голосе он почувствовал куда более сильную доброжелательность, чем мог ожидать в подобных обстоятельствах.
   – Добрый вечер, миссис Макайвор, – отозвался сыщик. – Весьма тронут вашим гостеприимством. Благодаря вам рутинная работа превратилась в незабываемое событие.
   Как и рассчитывал Уильям, Уна уловила в этом комплименте чуть больше, чем дань простой вежливости. Обернувшись, она нашла глазами мужчину, стоявшего у камина, в самом теплом и уютном углу комнаты. Он был значительно выше среднего роста и великолепно сложен, хотя уже начинал полнеть. У него были столь же прекрасные, немного вьющиеся волосы, спереди слегка поредевшие. Его орлиное лицо привлекало не столько красотой в обычном понимании, сколько значительностью.
   – Это мой старший брат, Элестер Фэррелайн, казначей-прокуратор, – представила его Уна и, обратившись к Элестеру, продолжала: – Я тебе уже говорила, что мистер Монк приехал из Лондона, чтобы предотвратить неприятные неожиданности на суде, хотя дело, в общем, совершенно ясное.
   Ее брат обратил на гостя взгляд холодных, неправдоподобно голубых глаз. Лицо его оставалось неподвижным, и только уголки жесткого рта слегка дрогнули.
   – Здравствуйте, мистер Монк, – заговорил он. – Милости просим в Эдинбург. Я, правда, не вижу необходимости в вашем приезде. Мне он представляется проявлением излишней осторожности. Но направление сюда представителя для уточнения обстоятельств свидетельствует, что в Лондоне придают нашему делу большое значение, и это меня радует. У защиты тут нет никаких шансов.
   Уильям с трудом подавил желание возразить. Ему следует постоянно помнить, ради чего он здесь. Необходимо любой ценой добраться до истины.
   – Полагаю, никаких, – отозвался он внезапно охрипшим голосом. – Воображаю, в какое отчаяние их приводит мысль о встрече с присяжными!
   Едва заметная усмешка, скользнувшая по лицу Элестера, свидетельствовала, что он заметил резкость сыщика и объясняет ее чудовищностью совершенного преступления. Никто не должен был заподозрить, что негодование Монка вызвано не поступком Эстер, а ее участью.
   – Думаю, защита будет чисто формальной, – мрачно произнес детектив. – Только чтобы соблюсти закон, требующий ее непременного участия.
   Уна повернулась к темноволосому мужчине, стоящему немного позади остальных. Внешне он был совсем не похож на других членов семьи и, без сомнения, мог оказаться одним из них лишь посредством женитьбы. Его замкнутое лицо свидетельствовало о каких-то скрытых переживаниях.
   – Мой муж, Байярд Макайвор, – с милой улыбкой представила его хозяйка, по-прежнему глядя на Уильяма. – После смерти моего отца он ведет дела семейной фирмы. Возможно, вы уже об этом слышали? – Этот чисто риторический вопрос явно имел целью напомнить всем присутствующим, что привело Монка в их дом.
   – Здравствуйте, мистер Макайвор, – поздоровался сыщик.
   – Здравствуйте. – Голос у Байярда был звучным, с легким присвистом. При всей четкости дикции в нем слышался едва заметный специфический оттенок, который Монк моментально определил как йоркширский. Значит, Байярд Макайвор – не просто англичанин, а уроженец этого дикого и гордого графства, ощущающего себя чуть ли не особой маленькой страной. Эстер об этом не упоминала. Очевидно, ее слух не уловил особенностей интонации Байярда. Как и большинство женщин, ее больше интересовали родственные отношения.
   Тем временем Уна обернулась к очень высокому мужчине с таким же узким, как у нее, лицом и волосами, еще более роскошными, чем ее собственные, окружавшими его голову настоящим ореолом из мелких завитков. На первый взгляд он был похож на Фэррелайнов, но нетрудно было заметить и отличия: не такой полный, четко очерченный рот и длинный прямой нос. Было кое-что особенное и в его манерах – уверенность, порожденная не положением или происхождением, а собственным умом и проницательностью. Занятно, насколько такие мелочи, как посадка головы, складка меж бровей и постоянная настороженность, способны выдать происхождение человека еще до того, как он заговорит…
   – Мой зять, Квинлен Файф, – сказала Уна, взглянув в его сторону и тут же снова обернувшись к Монку. – Он, к нашему счастью, – знаток типографского дела и вообще великолепно разбирается в деловых вопросах. – В ней не чувствовалось и тени типичного для англичанок ее круга пренебрежительного отношения ко всему, что связано с трудом: о делах она говорила увлеченно. Впрочем, Фэррелайны ведь не принадлежали к старому дворянству, они создали свое благополучие собственными руками и по праву гордились достигнутыми успехами. Отец миссис Макайвор, основав компанию, выступал не только собственником, но и как предприниматель. Потому-то его дочь и была лишена пустого тщеславия тех, кто, имея возможность проводить время в праздности, чванится своим бездельем.
   – Здравствуйте, мистер Файф, – приветствовал Уилья-м еще одного нового знакомого.
   – А это – жена Квинлена, моя сестра Айлиш, – продолжала миссис Макайвор. Ласково улыбнувшись молодой женщине, она снова обернулась к Файфу и тронула его за руку. Это был странный, неожиданно интимный жест, как будто она вновь вручала ему свою сестру.
   Вспомнив все сказанное миссис Форстер, детектив посмотрел на Айлиш со снисходительным интересом, готовый к разочарованию. Но одного его взгляда хватило, чтобы от этого чувства не осталось и следа. Эта женщина была не просто безукоризненно красива, она словно светилась или, точнее, излучала сияние, а ее грация пробуждала в воображении образы, являвшиеся сыщику в полузабытых юношеских снах. Монк затруднился бы сказать, приятно ли ему смотреть на нее: в этом идеальном создании ему не хватало беззащитности, уязвимости, всегда привлекавшей его в женщинах. Он предпочитал некоторое несовершенство – оно делало женщину более слабой, доступной. И все же он не мог оторвать от нее взгляда. Тот, кто хоть раз увидел Айлиш Фэррелайн, уже был не в силах забыть ее.
   Она посмотрела на Уильяма без особого интереса, как будто думая о чем-то своем. У него мелькнула мысль, что эта красавица слишком поглощена собой, чтобы замечать кого-либо еще.
   Близившаяся к завершению церемония представления была прервана появлением номинальной хозяйки дома. Дейрдра Фэррелайн была невысока, смугла и столь энергична и жизнерадостна, что ей можно было простить чересчур широкий воротник черного платья и счесть несущественной оплошностью отсутствие в ее туалете драгоценностей. Она не была так ослепительно красива, как ее золовка, но ее лицо понравилось детективу с первого взгляда. В ней ощущались душевность и юмор, и он почувствовал, что при более близком знакомстве в ней можно обнаружить и иные достоинства.
   – Добрый вечер, мистер Монк, – заговорила Дейрдра, как только их познакомили. – Надеюсь, мы сможем быть вам полезны. – Она улыбнулась ему, но тут же стала оглядываться по сторонам, отвлеченная какой-то мыслью. – Кто-нибудь видел Кеннета? Как нехорошо с его стороны!
   – Незачем его ждать! – раздраженно бросил Элестер. – Он сможет присоединиться к нам, когда явится. А не явится – так мы обойдемся и без него. Все эти дни он ведет себя совершенно безответственно. Придется с ним поговорить. – Мужчина нахмурился. – В нынешних обстоятельствах он мог бы уделять семье больше внимания. Давно пора выяснить, кто эта женщина, за которой он бегает, и насколько она приемлема!
   – Сейчас не стоит об этом беспокоиться, дорогой, – спокойно проговорила Уна. – Тебе и без того хватает забот. Я поговорю с Кеннетом. Наверное, он не хочет приводить ее сюда в такой момент.
   Элестер благодарно улыбнулся, и лицо его сразу изменилось. Уильям легко смог представить, каким этот человек был в молодости, и ощутил, насколько близки друг другу брат и сестра. Взглянув на Уну, сыщик с удивлением осознал, что на самом деле из них двоих она была главной, несмотря на то, что по годам была моложе.
   – Ну, что ж, – поспешно вмешалась Дейрдра. – Мактир доложил мне, что обед подан. Пойдемте в столовую. Мистер Монк?
   – Благодарю, – отозвался он, радуясь, что именно она пригласила его к столу.
   Обед был вкусным, но не чересчур обильным. Элестер, сидевший во главе длинного дубового стола, был серьезен, как и подобало в данных обстоятельствах, но при этом безукоризненно любезен. Кеннет так и не появился. Никто ни словом не упомянул и Гектора Фэррелайна, о котором рассказывала Эстер. Возможно, он был чересчур пьян, чтобы показаться за семейным столо-м.
   – Быть может, я что-то упустил, – заговорил Квинлен, когда суп был съеден и подали жаркое, – но я не вполне понимаю, мистер Монк, в чем состоит смысл вашего приезда в Эдинбург? Об этой мерзкой женщине мы не знаем ничего, кроме того, что она рассказала нам сама, а это, скорее всего, ложь.
   Глаза Уны сердито блеснули, но она тут же справилась с собой:
   – У тебя нет оснований говорить так, Квин. Не думаешь же ты, что я могла отправить маму с человеком, не представившим рекомендаций, подтверждающих ее квалификацию?
   На мгновение лицо Файфа исказила откровенная злоба, которую он поспешил спрятать под вежливой маской:
   – Дорогая Уна, разумеется, ты не поручила бы ее заботам убийцы сознательно, но совершенно очевидно, что невольно ты сделала именно это!
   – Это жестоко! – бросив на него возмущенный взгляд, воскликнула Айлиш.
   Муж с улыбкой обернулся к ней, ничуть не смущенный ее гневом или даже отвращением. Интересно, подумал Уильям, привык он к этому или ему в самом деле все равно? А может быть, он получает какое-то извращенное удовольствие, выводя супругу из себя? Не исключено, что это – самое сильное из доступных ей чувств, и он предпочитает такие вспышки полному безразличию. Но в любом случае характер их отношений, скорее всего, никак не связан с убийством Мэри Фэррелайн. А остальное его не интересует.
   – Милая моя Айлиш, – издевательски-ласково проговорил Квинлен. – Все это, без сомнения, весьма печально, и все же это чистая правда. Не потому ли здесь и находится мистер Монк? Мэри была достаточно крепкой и могла бы прожить еще долгие годы! Она не была ни слабоумной, ни рассеянной, и я не встречал человека, менее склонного к самоубийству.
   – Ты положительно бестактен, – нахмурившись, вмешался Элестер. – Не забывай, что здесь дамы, причем только что перенесшие тяжелую утрату.
   Его зять вскинул брови.
   – А что, эту мысль можно выразить более тактично? – поинтересовался он.
   – Тактично было бы вообще держать язык за зубами, – бросил ему Байярд Макайвор. – Но, поскольку тебе этого никто не объяснил, рассчитывать на это не приходится.
   – Послушайте… – начала было Дейрдра, но Уна решительно перебила ее:
   – Если мы намерены ссориться за обеденным столом, то давайте, по крайней мере, придерживаться фактов. У мисс Лэттерли были блестящие рекомендации, и я нисколько не сомневаюсь, что она на самом деле работала в Крыму с мисс Найтингейл и что это умелая и старательная сиделка. Остается лишь предположить, что она поддалась минутному искушению под влиянием каких-то обстоятельств ее личной жизни, о которых мы ничего не знаем, а потом, когда уже было поздно, перепугалась. Может быть, даже почувствовала угрызения совести. – Она бросила на гостя быстрый взгляд больших ясных глаз. – Мистер Монк приехал, чтобы убедиться, что в обвинении против нее не допущено никаких промахов, и чтобы предотвратить любые неприятные для нас сюрпризы со стороны ее адвоката. Думаю, все мы заинтересованы в том, чтобы всячески ему помогать.
   – Конечно, заинтересованы, – торопливо вмешался Элестер. – Мы и будем помогать. Но, бога ради, мистер Монк, чего вы от нас хотите? Совершенно не пред-с-тавляю!
   – Может быть, начнем с того, что каждый из вас как можно точнее опишет тот день, когда здесь была мисс Лэттерли, – ответил сыщик. – Это, по крайней мере, поможет уточнить, в какой момент она получила возможность засунуть брошь себе в сумку или добраться до аптечки. – Лишь произнеся эти слова, он понял, что почти выдал себя. Лицо его вспыхнуло, а в груди похолодело.
   На минуту над столом повисло молчание.
   Элестер, нахмурившись, взглянул на Уну и снова обратился к Уильяму:
   – А что заставляет вас думать, мистер Монк, что она проделала то или другое здесь, в доме?
   Все взгляды устремились на него. Дейрдра ожидала ответа с любопытством, Айлиш – с волнением, Квинлен – презрительно, Байярд – со сдержанным интересом, а Уна – насмешливо и едва ли не с сочувствием.
   Мысль детектива работала с бешеной скоростью. Как выбраться из ловушки, в которую он сам себя загнал? Никакая спасительная ложь не приходила ему в голову. Его собеседники ждали. Необходимо было что-то ответить.
   – А вы полагаете, что она действовала спонтанно? – медленно проговорил сыщик. – Но что она сделала сперва – украла брошь или подмешала яд?
   Дейрдра вздрогнула, а у Айлиш вырвалось горестное восклицание.
   Квинлен с улыбкой обратился к Уильяму:
   – После ваших слов моя бестактность выглядит всего лишь милой шуткой.
   Миссис Файф закрыла лицо руками, а Байярд бросил на ее мужа ненавидящий взгляд.
   – Мне думается, мистер Монк поступает так с определенной целью, а не просто по злобе, – спокойно заметила Дейрдра.
   – Безусловно, – согласился сыщик. – Как вы себе представляете случившееся? – Он невольно взглянул на Уну. Хотя главой семьи был Элестер, а хозяйкой дома – Дейрдра, он чувствовал, что именно миссис Макайвор – самый сильный здесь человек и именно она будет теперь играть ту роль, которая прежде, по его представлениям, принадлежала Мэри.
   – Я… Должна сознаться, что не думала об этом, – неуверенно проговорила Уна. – Мне не слишком приятно размышлять на эту тему.
   – А это в самом деле необходимо, мистер Монк? – Элестер недовольно поморщился. – В таком случае, может быть, мы обсудим это позже в моем кабинете, в отсутствие дам?
   Уильям не разделял свойственных джентльмену заблуждений о женской чувствительности. В его памяти с поразительной четкостью ожили встречавшиеся ему в прошлом женщины, чье мужество и выносливость помогли их близким пережить болезни, нищету, лишения, крушение общественного положения и финансовый крах, женщины, которые, стиснув зубы и не моргнув глазом, не сдавались, столкнувшись с любыми слабостями или крайностями человеческой натуры. Перед лицом реальной жизни они оказывались куда менее ранимыми, чем мужчины.
   – Я предпочел бы обсудить это вместе с дамами, – криво улыбнувшись главе семейства, сказал детектив. – Опыт подсказывает мне, что они гораздо наблюдательнее – особенно в том, что касается других женщин, – и обладают великолепной памятью. Я нисколько не удивлюсь, если о мисс Лэттерли они вспомнят намного больше, чем, к примеру, вы.
   Элестер задумчиво посмотрел на него.
   – Пожалуй, вы правы, – признал он после минутного размышления. – Так и поступим. Но не сегодня. Сейчас мне необходимо просмотреть некоторые документы. Не согласитесь ли вы позавтракать с нами в воскресенье после богослужения? За это время вы могли бы провести другие изыскания, которые планируете здесь. Полагаю, вы намерены осмотреть дом? И, конечно, познакомиться с прислугой.
   – Благодарю. Вы очень любезны, – согласился Уильям. – С вашего разрешения, я сделаю и то и другое. Может быть, завтра. Мне бы хотелось также побеседовать с семейным врачом. И я с удовольствием принимаю ваше приглашение на воскресенье. Какое время вас устроит?
   – Без четверти час, – ответил Элестер. – Ну, а теперь поговорим о чем-нибудь более приятном. Вы бывали прежде в Эдинбурге, мистер Монк?
   Сыщик возвратился на Грассмаркет в глубокой задумчивости. Он пытался разобраться в тех отношениях между обитателями дома на Эйнслай-плейс, которые коротко описала ему Эстер, и разглядеть в них нечто большее, чем вполне обычную процветающую буржуазную семью. Совершенно очевидно, что Квинлен и Байярд Макайвор не любят друг друга. За этим может скрываться что-то отвратительное, хотя столь же вероятно, что это всего лишь взаимная антипатия двух людей с одинаковыми недостатками – высокомерных, вспыльчивых и самолюбивых – и одновременно столь непохожих в таких положительных качествах, как чувство юмора или терпимость.
   Однако после бессонной ночи в поезде и ошеломляющих событий предыдущего дня Уильям чувствовал себя слишком усталым. Сейчас всякие попытки рассуждать были бесплодными. Он понаблюдает за этими людьми в воскресенье. У него достаточно времени для выработки различных версий. Завтра он начнет со встречи с семейным врачом, чье имя ему назвал Элестер, и с аптекарями. Потом нужно будет заняться другими источниками важной информации: облюбованными мужской прислугой ближайшими к дому общественными заведениями, мальчишками-посыльными, уличными торговцами и подметальщиками – людьми зоркими, а за несколько пенсов и достаточно разговорчивыми.
   – Ну да, – неуверенно проговорил врач, глядя на Монка с откровенным подозрением. – Я лечил миссис Фэррелайн. Прекрасная была дама. Но вы, надеюсь, понимаете, что я не могу распространяться на тему ее здоровья?
   – Разумеется, – с трудом сдерживая раздражение, кивнул детектив. – Меня интересует только точная дозировка того сердечного лекарства, которое вы ей прописали…
   – Зачем? Какое вам до этого дело, мистер Монк? Вы же сказали, что представляете обвинение против этой негодяйки-сиделки, которая ее убила? Я слыхал, она дала ей двойную дозу, разве не так? – Он, прищурившись, взглянул на сыщика.
   – Так. – Уильям прилагал все силы, чтобы его голос звучал ровно. – Но в суде это потребуется неопровержимо доказать. Следует предусмотреть все мелочи. Поэтому будьте любезны, доктор Кроуфорд, точно назовите мне прописанную вами дозу. Была ли она такой же, как обычно? И еще скажите, какой аптекарь готовил лекарство?
   Схватив перо, медик несколько секунд что-то яростно строчил на клочке бумаги, а потом протянул его Монку:
   – Вот, молодой человек. Это – точный рецепт, но воспользоваться им вы не сможете, поскольку я его не подписал. А это – имя и адрес аптекаря, который обычно готовил микстуру. Полагаю, они всегда обращались в одну аптеку.
   – Насколько необычно, что двойная доза оказалась смертельной?
   – Ничего необычного. Лекарство нужно отмерять очень тщательно. – Врач сделал пальцами жест, демонстрирующий толщину волоса. – Поэтому его и разливают по флакончикам. Одна доза на флакон. Ошибиться невозможно.
   Прикинув в уме, стоит ли попытаться выудить из него что-либо о других членах семьи, сыщик пришел к выводу, что этого делать не следует.
   Кроуфорд следил за ним настороженным взглядом, одновременно подозрительным и насмешливым.
   – Благодарю, – коротко бросил детектив, складывая листок и пряча его в карман пальто. – Отправлюсь к мистеру Лэндису.
   – Ни разу не слыхал, чтобы он ошибся, – добавил Кроуфорд. – Да и вообще не знаю ни одного аптекаря, который допустил бы такую ошибку. – Он рассмеялся с откровенным удовольствием.
   – Я тоже, – признался Монк. – Но кто-то либо слил две дозы вместе, либо подменил нормальную дозу на смертельную. Может быть, аптекарь даст мне какие-нибудь полезные сведения.
   – А почему не предположить, что ей просто дали две обычные дозы? – возразил доктор.
   – Почему? – усмехнулся Уильям. – А выпила бы миссис Фэррелайн две дозы? Полагаю, вы объяснили ей, что двойная доза смертельна?
   Веселье в глазах Кроуфорда погасло.
   – Разумеется, объяснил! – воскликнул он. – Неужели вы полагаете, что я настолько не разбираюсь в своем деле?!
   Монк посмотрел на него с нескрываемым удовлетворением:
   – Я только пытаюсь понять, приняла ли миссис Фэррелайна две дозы или одну, но подмененную.
   – Ах вот как! Поговорите с мистером Лэндисом. Он, без сомнения, объяснит вам, как это могло случиться. До свиданья, сэр.
   
   – Его необходимо выпарить. – Аптекарь Лэндис сосредоточенно хмурился. – Избавиться от лишней жидкости, чтобы объем стал таким же, как у одной дозы. Но для этого нужно специальное оборудование или какое-то заменяющее его устройство. Вряд ли это можно сделать на кухне, пока кухарка занята приготовлением обеда. Легко попасться. Слишком рискованно. Это не такая операция, которую удастся проделать, воспользовавшись моментом.
   – И все же? – спросил детектив. – Как бы вы это сделали?
   Провизор искоса взглянул на него:
   – Как бы я воспользовался моментом? Трудно сказать. Не думаю, что мне бы это удалось. Я бы не спешил и постарался придумать что-нибудь получше. То, что можно проделать очень быстро.
   – Она провела в доме всего один день.
   – Можно купить дигиталис и подменить обычную дозу двойной. Вы уверены, что она не привезла препарат с собой? Эта женщина – она ведь сиделка, не так ли? Могла захватить на всякий случай… Впрочем, нет. Доктор так мог бы сделать, пожалуй, но не сиделка. А если украла?
   – Для чего?
   – Ну, это уж вы мне должны объяснить. А вдруг она давно ждала подобного шанса? В таком случае это достаточно хладнокровная особа. – Лэндис поморщился. – Слушайте, а это возможно. Тут, в Эдинбурге, несколько месяцев назад произошла скверная история с отравлением дигиталисом. Человек отравил свою жену. Жуткий случай. Ужасная была женщина, и язык как у гадюки, но не убивать же ее за это! Никто бы ничего не заподозрил, если бы он дал ей порцию чуть поменьше. Дигиталис не так просто обнаружить, если доза выбрана правильно. Все выглядит как обычный сердечный приступ. А бедняга перестарался. Вот и возникли подозрения.
   – Понятно. Благодарю.
   – Не слишком я вам помог, правда? Уж извините…
   – Насколько я понимаю, вы в тот день не продавали дигиталис женщине, схожей по приметам с этой сиделкой? – Задав этот вопрос, Монк внезапно ощутил странную слабость. Разумеется, Эстер ничего не покупала – но вдруг лекарство купил кто-то, похожий на нее? – Чуть выше среднего роста, худая, плечи прямые, волосы каштановые, лицо проницательное и, пожалуй, энергичное, с четкими чертами и красивым ртом.
   – Нет, – твердо ответил аптекарь.
   – Вы совершенно уверены? Готовы подтвердить это под присягой?
   – Без малейшего колебания. В тот день я вообще никому ничего не продавал.
   – А на той неделе? Кому-нибудь еще из дома Фэррелайнов?
   – Никому, кроме доктора Мэнголда и старого мистера Уоткинса. Обоих я знаю много лет. К Фэррелайнам они не имеют никакого отношения.
   – Спасибо! – с внезапным энтузиазмом воскликнул сыщик. – Большое спасибо. А теперь, сэр, не подскажете ли вы мне, где неподалеку от Эйнслай-плейс находятся другие аптеки, и не назовете ли имена их владельцев?
   – Да, конечно, – в некотором замешательстве отозвался Лэндис. Взяв лист бумаги и набросав несколько строк, он протянул его Уильяму с пожеланием успеха. Тот горячо поблагодарил его и вышел, оставив дверь распахнутой.
   Во всех аптеках, которые он посетил, ему давали ровно тот же ответ. Никто не отозвался на описание примет Эстер, и нигде не продавали дигиталис кому-либо из домочадцев Фэррелайнов, а тем более – кому-то, кого продавец не знал бы лично.
   Монк занялся другими источниками информации – пабами, уличными торговцами и метельщиками, рассыльными и газетчиками, но не узнал ничего, кроме бесполезных для него слухов самого общего характера. О Фэррелайнах отзывались очень хорошо, говорили об их постоянном внимании к нуждам города и о других достоинствах. Хэмиш перед смертью, наступившей восемь лет назад, некоторое время болел, но репутация у него была прекрасная, причем без всяких преувеличений. О Гекторе говорили с пониманием, сочувствовали Мэри и в то же время с одобрением отмечали, что она предоставила ему кров. Впрочем, с уважением говорили, кажется, о любом ее поступке и прежде всего о том, что она была настоящей леди – справедливой, с чувством собственного достоинства и сильным характером.
   В разговорах об Элестере тоже звучала смесь уважения и чего-то похожего на благоговейный трепет. Он занимал высокую должность и обладал значительной властью. То, что пользовался он ею осмотрительно, говорило в его пользу. Он с большим достоинством держался в ходе недавнего дела, связанного с мистером Дж. Гэлбрейтом, которого обвиняли в присвоении большой суммы принадлежащих вкладчикам денег, но исход этого процесса представлялся туманным. Обвинение выдвинули люди достаточно сомнительной репутации, а свидетельские показания звучали просто постыдно. Прокуратор проявил мужество и прекратил дело.
   Все остальное представляло просто обычные сплетни. Квинлен Файф очень умен, он приехал не то из Стерлинга, не то из Данди. Его здесь еще мало знают. Макайвор, несмотря на шотландское имя, англичанин. Бедняжка мисс Уна – почему ей было не выйти за жителя Эдинбурга? Мисс Дейрдра, говорят, большая сумасбродка: постоянно обзаводится новыми туалетами, но совершенно лишена вкуса. Мисс Айлиш весь день валяется в постели. Она, возможно, первая красавица в Шотландии. Она же и первая лентяйка.
   Все это было совершенно бесполезно и даже неинтересно. Детектив поблагодарил своих собеседников и покинул их.
   
   Воскресные завтраки в доме на Эйнслай-плейс проходили не столь официально, как обеды. Монк появился в тот самый момент, когда облаченные в черное члены семейства вернулись из церкви. На женщинах были пышные юбки, похожие на опрокинутые колокола, отороченные мехом широкие накидки и черные чепцы с лентами, существенно ограничивающие возможность видеть происходящее вокруг, но защищавшие лицо от дождевых брызг. Мужчины были в высоких шляпах и черных пальто, причем у Элестера пальто было с каракулевым воротником. Все шли парами, рука об руку, и молча, пока не вошли в холл. Сыщик появился сразу вслед ними. Встретивший их Мактир с неизменно похоронным видом принял у всех верхнюю одежду. Он взял также шляпу и трость Элестера, в то время как Байярду, Квинлену и Кеннету пришлось самостоятельно пристраивать свои вещи на вешалке и подставке.
   – Здравствуйте, мистер Монк, – мрачно произнес дворецкий, принимая у него пальто и шляпу. Трости Уилья-м не носил со времен дела Грея. – Холодный нынче день, сэр, хотя то ли еще будет… Похоже, зима обещает быть суровой.
   Детектив поблагодарил его за помощь и поклонился каждому из членов семейства:
   – Добрый день.
   Элестер выглядел замерзшим, зато на щеках Дейрдры играл румянец, придававший ее облику исключительную жизнерадостность. Если она и горевала по поводу происшедшего, это не лишило ее обычной бодрости. Уна была бледна, но, как и накануне, было очевидно, что ее сильная натура способна выдержать любые потрясения и несчастья. Что касается Айлиш, то ей, видимо, немалого труда стоило подняться с постели, чтобы отправиться в церковь вместе со всей семьей, но даже это ничуть не повредило ее очарованию.
   Присутствовал тут и блудный Кеннет – милый, но ничем не примечательный юноша, чья внешность достаточно явно свидетельствовала о его принадлежности к семейству Фэррелайнов. Он, казалось, спешил и, едва избавившись от верхней одежды и кивнув сыщику, тут же направился к дверям гостиной.
   – Заходите, мистер Монк, – с любезной улыбкой произнесла миссис Макайвор. – Погрейтесь у камина. Может быть, глоток вина? Или вы предпочитаете виски?
   Уильям с удовольствием принял бы ее предложение, но он не мог позволить себе ничего, что притупило бы его внимание.
   – Благодарю, – ответил он. – Камин – это замечательно, да и вино тоже, если кто-нибудь составит мне компанию. А для виски, пожалуй, рановато. – Он последовал за женщиной в ту же большую гостиную, где уже беседовал с ней накануне. Еще до того, как он успел увидеть желтые языки пламени в очаге, потрескивание дров прозвучало для него обещанием тепла и комфорта. Детектив почувствовал, что невольно улыбается.
   Каждый из входящих в комнату непроизвольно старался расположиться поближе к огню. Женщины расселись в креслах, мужчины встали рядом. Лакей подал серебряный поднос с бокалами подогретого вина.
   Элестер исподлобья взглянул на Уильяма.
   – Удалось вам что-нибудь обнаружить, мистер Монк? – спросил он, нахмурившись. – Впрочем, я не вполне понимаю, что вы рассчитываете найти. Разве полиция не сделала все необходимое?
   – Предосторожность, мистер Фэррелайн, – отозвался сыщик. – Нам бы не хотелось, чтобы дело провалилось из-за нашей беззаботности или доверчивости.
   – Да… Да, разумеется. Это было бы непростительно. Что ж, можете расспросить слуг обо всем, что вас интересует. – Элестер обернулся к Уне.
   – Я уже распорядилась, – дружелюбно отозвалась та, переводя взгляд с него на Монка. – Им велено отвечать вам подробно и откровенно. – Она прикусила губу, словно собиралась добавить что-то, но раздумала. – Вам придется простить им некоторую взвинченность, – серьезно пояснила миссис Макайвор, стараясь прочесть на его лице, уловил ли он ее мысль. – Они боятся, чтобы их не обвинили в небрежности. Естественно, каждый из них чувствует, что так или иначе мог предотвратить случившееся.
   – Ерунда! – бросил Байярд. – Если кто и виноват, так это мы. Это мы наняли мисс Лэттерли. Мы беседовали с ней и сочли ее вполне подходящим человеком. Не дело слуг было возражать нам. – Он выглядел по-настоящему расстроенным.
   – Это мы уже обсуждали, – раздраженно отозвался Элестер. – Никто не мог предугадать.
   – Ну конечно. – Квинлен бросил взгляд на Монка. – Вы спрашивали, что мы думаем о случившемся. Я что-то не слышал, чтобы кто-нибудь ответил на ваш вопрос. Не так ли?
   – Пока нет, – подтвердил сыщик. – Не начнете ли вы, мистер Файф?
   – Я? Ну, что ж, попробую. – Квинлен в задумчивости отхлебнул вина. Если он и был огорчен таким поворотом, то сумел удачно скрыть это. – Эта негодяйка убила матушку лишь после того, как увидела брошь, а значит, это должно было произойти достаточно рано…
   Дейрдра вздрогнула. Айлиш отставила нетронутый бокал.
   – Не понимаю, что из этого следует! – сердито проговорил Кеннет. – Пустая болтовня!
   – Пустая или нет, а мы должны знать, что произошло! – разозлился Файф. – Нечего отмахиваться от каких-то подробностей только потому, что они нам не нравятся.
   – Но, боже мой, мы же знаем , что произошло! – Кеннет тоже повысил голос. – Эта чертова сиделка убила маму! Что еще нам нужно знать? Разве этого мало? Тебе требуется копаться во всех подробностях? А мне нет!
   – Того же потребует и закон, – ледяным тоном произнес Элестер. – Эту женщину не повесят, не имея бесспорных доказательств. И это правильно. Мы должны быть совершенно уверены, должны устранить все сомнения.
   – А кто сомневается? – воскликнул Кеннет. – Лично я – нисколько!
   – Вы знаете что-то, не известное всем нам? – вежливо поинтересовался Монк, и глаза его сверкнули.
   Кеннет растерянно уставился на него с расстроенным и негодующим выражением.
   – Это действительно так? – требовательно спросил у него Элестер.
   – Разумеется, он ничего не знает, – успокоила его Уна. – Просто ему невмоготу обсуждать подробности.
   – Он что, воображает, будто другим это доставляет удовольствие? – внезапно вспылил старший из братьев, впервые готовый потерять самообладание. – Бога ради, Кеннет, либо скажи что-нибудь путное, либо придержи язык!
   Слегка пододвинувшись к Элестеру, миссис Макайвор ласково тронула его за руку.
   – Квин говорит дело, – сосредоточенно глядя перед собой, вступила в разговор Дейрдра. Она словно не заметила вспышки старшего брата. – Мисс Лэттерли должна была увидеть брошку прежде, чем решила дать матушке двойную дозу лекарства… – Она явно избегала слова «яд». – А поскольку матушка ее не надевала, значит, сиделка нашла ее в чемодане, что маловероятно…
   – А почему бы и нет? – бросил Элестер.
   Ничуть не рассердившись, его жена задумчиво продолжала:
   – А как она могла это сделать? Переворошить все матушкины чемоданы в то время, как мы считали, что она отдыхает? И тогда же подмешать лекарство?
   – Не понимаю, что ты хочешь сказать, – раздраженно проговорил Элестер, и все же тон, каким это было сказано, противоречил его собственным словам.
   Все лица обратились от него к Дейрдре.
   – Не могла же она делать это у матушки на глазах! – торопливо объяснила та. – И дать ей две дозы тоже не могла. Матушка не стала бы принимать их.
   Впервые с того момента, как Рэтбоун сообщил ему страшное известие, Монк удовлетворенно улыбнулся:
   – Вы совершенно правы, миссис Фэррелайн. Ваша матушка не стала бы принимать двойную дозу.
   – Но ведь она приняла ее! – нахмурился глава семьи. – Так нам сообщили из полиции за день до вашего приезда. Именно это и произошло!
   Уна сидела бледная и сосредоточенная. Не говоря ни слова, она перевела взгляд с Элестера на Уильяма, ожидая от него объяснения.
   Сыщик тщательно подбирал слова для ответа. Может быть, тут-то и находится ключ ко всему происшедшему? Он старался заглушить вспыхнувшую надежду, но тело его до боли напряглось.
   – Была ли миссис Фэррелайн настолько забывчива, чтобы принять лекарство дважды? Или, уже приняв его самостоятельно, согласиться выпить вторую дозу, предложенную ей мисс Лэттерли? – Помня, сколь решительно отверг подобное предположение Кроуфорд, Монк не сомневался в ответе.
   Уна открыла рот, намереваясь что-то сказать, но ее минутной заминкой воспользовалась Айлиш:
   – Разумеется, нет! Не знаю, что произошло на самом деле, но такого быть не могло!
   Байярд, страшно бледный, бросил исполненный страдания взгляд на миссис Файф, хотя слова его были обращены к детективу:
   – Тогда возможно только одно объяснение: мисс Лэттерли увидела брошь здесь, в доме, еще до того, как она была упакована, и у нее тут же возник план действий. Значит, она приготовила двойную дозу еще до отъезда.
   – Но каким образом? – спросила Дейрдра.
   – Не знаю, – откровенно признал Макайвор. – В конце концов, она – сиделка и наверняка знает, как приготовить лекарство и как его давать. Любой дурак управится с пузырьком или подсунет его кому-нибудь.
   – Из чего приготовить? – с самым невинным видом поинтересовался Уильям. – Вряд ли необходимые препараты валяются по всему дому?
   – Конечно, нет, – подтвердила Дейрдра и обвела нахмуренным взглядом всех присутствующих. – Послушайте, это же невозможно! Я хочу сказать – это звучит совершенно невероятно. Она провела здесь всего один день… даже меньше. Кто-нибудь видел, чтобы она куда-то выходила? Мистер Монк?
   – Полагаю, вы опросили здешних аптекарей? – спросил Квинлен.
   – Да. И ни один из них не продавал в тот день дигиталис женщине, похожей на мисс Лэттерли, – ответил детектив. – И вообще никому незнакомому.
   – Какая досада! – без малейшего огорчения заметил Файф.
   Уильям почувствовал, что в нем просыпается надеж-да. Он уже нащупал сомнительное звено.
   – По-моему, вы упустили из виду одну вещь, – негромко проговорила Уна. – Брошка должна была находиться в маминой дорожной шкатулке, которая была с ними в вагоне. И у мамы, конечно, был от нее ключ. Мисс Лэттерли заметила шкатулку, когда готовила лекарство, или, может быть, заглянула в нее из любопытства, когда маме понадобилось выйти на станции. В течение вечера у нее была масса подобных возможностей.
   – Но дигиталис! – возразил Байярд. – Где она взяла его? Не могла же она найти его на какой-нибудь станции!
   – Не исключено, что она привезла его с собой, – с легкой усмешкой отозвалась его супруга. – Она ведь сиделка! Мы понятия не имеем, что было у нее в чемодане.
   – Привезла в расчете отравить кого-нибудь? – недоверчиво спросил Уильям.
   Уна взглянула на него с терпеливой улыбкой:
   – Может быть и так, мистер Монк. Мне такое объяснение представляется вполне вероятным. Вы сами объяснили нам, что все другие возможности и объяснения, приходившие нам на ум, исключаются. Что же оста-ется?
   Сыщик ощутил озноб, будто огонь в камине внезапно погас. У него потемнело в глазах. Глупо было рассчитывать на столь легкий успех. И все же, вопреки голосу рассудка, у него сохранялась надежда, и, осознав это, он почувствовал гнев и недовольство собой.
   – Конечно… – начал Элестер, но его речь прервало появление высокого мужчины с поредевшими рыжими волосами и мутным взглядом. Он вошел неуверенными шагами, не затворив за собой дверей, и, обведя глазами комнату, с любопытством уставился на детектива.
   На мгновение наступило общее молчание.
   Элестер тяжело вздохнул.
   Уильям успел заметить сердитую гримасу, скользнувшую по лицу Уны, прежде чем та шагнула навстречу вошедшему и тронула его за руку.
   – Дядя Гектор… – Голос ее дрогнул, но тут же снова стал твердым: – Это мистер Монк, приехавший из Лондона, чтобы помочь нам в связи со смертью мамы.
   Старший из Фэррелайнов судорожно сглотнул, словно горло ему сдавила крепкая петля, от которой он был не в силах освободиться. На лице у этого человека было написано такое откровенное страдание, что хотелось отвести глаза, чтобы не смущать его.
   – Помочь? – недоверчиво повторил он, с отвращением взглянув на сыщика. – Вы кто – гробовщик? – Нахмурившись, он обернулся к Элестеру: – С каких это пор у нас приглашают к обеду гробовщиков?
   – О господи! – в отчаянии воскликнул тот.
   Кеннет побледнел и отвернулся.
   Дейрдра беспомощно взглянула на окружающих.
   – Он не гробовщик… – начал Квинлен.
   – Обо всем этом позаботилась Гризельда, дядя Гектор, – мягко объяснила миссис Макайвор, протягивая пожилому джентльмену свой бокал с вином. – В Лондоне. Я тебе говорила, помнишь?
   Взяв бокал, майор залпом выпил его и посмотрел на племянницу, с явным трудом пытаясь сосредоточиться.
   – Разве? – Он громко икнул и сделал извиняющийся жест рукой. – Что-то я не…
   – Пойдем, дорогой, я велю подать тебе обед. Мне кажется, ты не настолько хорошо себя чувствуешь, чтобы тебе было приятно обедать здесь, – заявила Уна.
   Но Гектор опять повернулся к Уильяму:
   – Тогда кто же вы, черт возьми?
   Монк проявил обычно не свойственный ему такт:
   – Я – представитель закона, мистер Фэррелайн. Требуется уладить кое-какие мелочи.
   – А! – Казалось, на этом нетрезвый господин успокоился.
   Миссис Макайвор, полуобернувшись, бросила на сыщика признательный взгляд и осторожно повлекла Гектора к выходу. К моменту ее возвращения все уже перешли в столовую и расселись по своим местам. Подали кушанья, и, пока длилась трапеза, у Монка была возможность, не тратя усилий на поддержание беседы, понаблюдать за каждым.
   Припомнив, что говорил мальчишка-посыльный, он внимательно посмотрел на Дейрдру. Лицо ее ему определенно нравилось: достаточно женственное, с мягкими очертаниями щек и подбородка, изящным носом и красивыми бровями, оно в то же время оставляло впечатление решительности, без тени слабости или равнодушия. До глупости обидно, что такой женщине суждено проводить время в светских развлечениях и тратить фантастические деньги ради того, чтобы произвести впечатление на окружающих!
   Конечно, сейчас она была одета в черное, как того требовал траур, и это ей шло. Однако, на строгий взгляд, ее туалет был не слишком удачен. В самом деле, по лондонским меркам, Уильям счел бы его весьма примитивным. Слухи оказались справедливыми – она была лишена вкуса. Это открытие рассердило Монка.
   Повернувшись, он посмотрел на Айлиш, стараясь, чтобы она этого не заметила. Ее красота, очевидная и без рассматривания, раздражала сыщика. Меньше всего ему хотелось потакать ее тщеславию.
   Впрочем, он мог не тревожиться: миссис Файф сидела, склонившись к тарелке, и всего раз или два подняла глаза, чтобы взглянуть на Байярда.
   Она, естественно, тоже была в черном платье, но лучше скроенном и, безусловно, более соответствующем моде в деталях фасона. По правде говоря, ни одна лондонская красавица не смогла бы улучшить его, как бы щедро ни были оплачены подобные попытки.
   Затем детектив посмотрел на Уну. Она оглядывала стол, проверяя, все ли в порядке и достаточно ли внимания проявлено к каждому из присутствующих. Уильям мог наблюдать за ней всего мгновение, пока она этого не заметила. На ней также было платье прекрасного покроя, достаточно строгое и более модное, чем у Дейрдры. Но объяснялось это вовсе не ее исключительным вкусом или особым вниманием к одежде. Совершенно очевидно: на что бы ни тратила Дейрдра свои деньги, они явно идут не на траурные туалеты.
   Завтрак проходил своим чередом, сопровождаясь вежливой беседой обо всем понемногу. Когда он завершился, Кеннет, извинившись, удалился, сопровождаемый возмущенным взглядом Элестера и саркастической репликой Квинлена, а остальные вернулись в гостиную и предались делам, соответствующим духу дня воскресного. Глава семьи отправился в кабинет, чтобы заняться чтением, оставив без ответа вопрос Файфа, имеет ли он в виду Писание или какие-то иные книги. Уна и Айлиш принялись за вышивание, а Дейрдра объявила, что ей необходимо навестить больную соседку, но ее слова не вызвали никакой реакции. Очевидно, эта соседка была известна семейству и супругу Элестера приглашали к ней достаточно регулярно. Квинлен углубился в газету, не обращая внимания на осуждающие взгляды кое-кого из присутствующих, а Байярд вспомнил, что должен написать несколько писем.
   Монк воспользовался полученной возможностью разыскать домашнюю челядь и расспросить ее о том дне, который провела здесь Эстер.
   Это оказалось нелегкой задачей. Воспоминания слуг были затуманены и искажены известием о смерти Мэри, а также убежденностью в виновности сиделки. Все их впечатления оказались совершенно бесполезными, и оставалась лишь слабая надежда, что, по крайней мере, сами сообщаемые ими факты соответствуют истине. Хотя и в этом не было полной уверенности. Последующие события сильно повлияли на слуг, и они могли неправильно запомнить, что именно произошло в тот день.
   Все были единодушны в свидетельствах о времени прибытия Эстер и ее отъезда, о том, как она завтракала на кухне, и о том, как после этого Уна повела ее знакомиться с Мэри Фэррелайн. Позже женщины вместе пили чай и вместе провели время ланча. Чем занималась мисс Лэттерли в промежутке, было неясно. Одна из горничных вспомнила, что видела ее в библиотеке, а еще кто-то из слуг сказал, что, кажется, она поднималась наверх, но настаивать на этом он не решился бы. Безусловно, медсестра отдыхала наверху после ленча. И да, конечно, она могла зайти в гардеробную миссис Фэррелайн и что угодно там сделать.
   Да, горничная госпожи показывала ей вещи Мэри, ее чемоданы и, в первую очередь, ее аптечку. Это ведь по ее части, не правда ли? Ее и наняли-то для того, чтобы она давала хозяйке лекарство! Нужно же было ей показать, где оно находится!
   Но никто Нору за это и не упрекает! Уильям с трудом пытался убедить в этом служанку.
   Как это не упрекает? Видел бы он, как они тогда на нее смотрели! Или послушал бы, что шептали друг другу, когда думали, что она не слышит!
   К пяти часам, когда начало смеркаться, Монк сдался. Впечатление у него создавалось удручающее. Ни доказать, ни опровергнуть что бы то ни было оказалось невозможно, и к тому же в свете сказанного Уной о шкатулке с драгоценностями, которую Мэри взяла с собой в вагон, это вряд ли имело особое значение.
   Детектив был обескуражен. Все сведения, собранные им за три дня, выглядели невероятно расплывчатыми. С уверенностью можно было сказать лишь одно: у Эстер была возможность совершить то, в чем ее обвиняли, были необходимые для этого средства, и она лучше, чем кто-либо, знала, как ими можно воспользоваться. Был и мотив – жемчужная брошь. А вот для кого-нибудь из членов семьи такой мотив не годился.
   Монк возвратился в гостиную сердитый и подав-ленный.
   – Удалось вам что-нибудь выяснить? – спросила Айлиш, увидев его.
   Сыщику пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести заранее приготовленный ответ:
   – Только то, чего я и ожидал. – Он с трудом изобразил на лице улыбку.
   – Понятно.
   – И каково же ваше мнение? – Квинлен оторвался от газеты. – Вы ведь не воображаете, что это сделал кто-нибудь из нас?
   – А почему бы и нет? – бросил Макайвор. – Если бы я был адвокатом мисс Лэттерли, я бы подумал именно об этом.
   – В самом деле? – Файф круто обернулся к нему. – И чего ради ты стал бы убивать матушку, Байярд? Ты с ней ссорился? Она знала о тебе что-то такое, чего не знаем мы все? Или ради наследства, причитающегося Уне? А может быть, Мэри собиралась положить конец твоим ухаживаниям за моей женой?
   Макайвор вскочил с кресла и рванулся к свояку, но его жена, белая как мел, опередила его, встав между ними. Байярд едва не налетел на нее. Квинлен продолжал сидеть совершенно неподвижно, с каменным лицом и остановившимся взглядом.
   – Прекратите! – процедила Уна сквозь зубы. – Это непристойно и совершенно смехотворно! – Она с трудом перевела дыханье. – Байярд, прошу тебя… Все мы расстроены случившимся. Поступок Квина отвратителен, но твое поведение только все портит. – Она улыбнулась мужу, глядя в его рассерженное лицо, и тот, мало-помалу приходя в себя, сделал шаг назад.
   – Прости, – проговорил он, обращаясь не к Файфу, а к жене.
   Улыбка миссис Макайвор стала чуть менее напряженной.
   – Я понимаю, что ты вступился за меня и за себя, но в этом не было нужды. Квин всегда был ревнив. С мужьями таких красавиц это случается. Но, видит бог, для этого нет причины. – Обернувшись к Квинлену, она улыбнулась и ему. – Айлиш принадлежит тебе, дорогой, причем уже многие годы. Но она – член большой семьи, и всякий имеющий глаза всегда будет восхищаться ее красотой. И нечего тебе из-за этого злиться. Ведь это – комплимент и тебе тоже. Айлиш, милая…
   Миссис Файф, вся пунцовая, взглянула на сестру.
   – Прошу тебя, дай Квину заверения в своей безус-ловной преданности, – попросила ее Уна. – Я уверена, ты часто это делаешь… но еще разок, а? Ради общего мира?
   Подчинившись, красавица очень медленно повернулась к мужу, а потом вновь перевела глаза на Байярда, заставив себя посмотреть ему в лицо и скривив губы в подобии улыбки.
   – Конечно, – заговорила она. – Мне очень неприятно, Квин, слышать от тебя подобные вещи. Клянусь, я никогда не давала тебе повода для таких слов.
   Квинлен бросил взгляд на нее, а затем на Уну. На секунду все застыли. Наконец Файф позволил себе расслабиться и даже улыбнулся.
   – Разумеется, – согласился он. – Конечно, не давала. Уна, ты совершенно права. Человек, женатый на такой красавице, как Айлиш, должен быть готов к тому, что весь мир на нее глазеет и завидует ему. Разве не так, Байярд?
   Тот промолчал. Лицо его оставалось непроницаемым.
   Миссис Макайвор обернулась к сыщику:
   – Мы еще можем быть вам чем-то полезны, мистер Монк? Возможно, вам что-нибудь придет в голову через день-другой… если, конечно, вы намерены задержаться в Эдинбурге?
   – Благодарю, – поспешно отозвался Уильям. – Я и в самом деле собираюсь еще побыть здесь. Нужно кое во что вникнуть, поискать дополнительные доказательства.
   Не поинтересовавшись, что, собственно, он имеет в виду, Уна изящной походкой двинулась к выходу. Поняв, что пришло время уходить, Монк последовал за ней, простившись с остальными и поблагодарив их за гостеприимство.
   Выйдя в холл, миссис Макайвор остановилась и, внимательно посмотрев на детектива, негромко спросила:
   – Мистер Монк, вы намерены продолжать изучение нашего семейства?
   Тот не сразу нашелся, что ответить. Он искал на лице женщины следы страха, гнева или даже возмущения, но увидел лишь живой интерес и что-то похожее на вызов – чувства, не слишком отличающиеся от тех, которые сама она пробуждала в нем.
   – Потому что, если намерены, – продолжала она, – я хотела вас кое о чем попросить.
   Уильям решил воспользоваться шансом.
   – Ну конечно, – быстро откликнулся он. – О чем же?
   Уна опустила глаза, чтобы не выдать своих мыслей:
   – Если… Если в ходе вашего расследования вы узнаете, на что моя невестка умудряется тратить такое количество денег, я… Я была бы весьма признательна, если бы вы сообщили нам… или, по крайней мере, мне. – Внезапно она посмотрела ему в лицо, и в глазах ее не было ни искренности, ни волнения. – Я могла бы тогда откровенно поговорить с ней и тем самым предотвратить большие неприятности. Могу я рассчитывать на вашу помощь или это кажется вам неэтичным?
   – Разумеется, можете, миссис Макайвор, – без колебаний ответил Монк. Он хотел проверить, волнует ли его собеседницу, каков будет ответ, и в этом было его оправдание. Дейрдра ему нравилась, но он был готов без колебаний принести ее в жертву, если это могло помочь ему в выяснении истины.
   Уна улыбнулась, спрятав насмешку под ровной интонацией и спокойным выражением лица:
   – Спасибо. Может быть, дня через два-три вы снова пообедаете с нами?
   – С огромным удовольствием, – ответил детектив и, взяв поданные ему Мактиром шляпу и пальто, откланялся.
   Замешкавшись на крыльце в размышлении, отправиться ли до Грассмаркета пешком или выйти на Принсес-стрит и поискать экипаж, Монк по чистой случайности оглянулся на дом Фэррелайнов и заметил маленькую изящную фигурку в широкой юбке, выскользнувшую из ближайшей двери и побежавшую по мостовой. Он угадал в ней Дейрдру – ни одна горничная не носит кринолина такой ширины, а для Айлиш или Уны он был слишком мал.
   В следующий момент сыщик увидел какого-то человека, переходящего улицу. Когда тот проходил под газовым фонарем, на него упал луч света, и Уильям разглядел грубую одежду и грязное лицо. Взгляд незнакомца был устремлен на силуэт Дейрдры, к которой он торопливо направлялся.
   Тут он заметил Монка, на мгновение замер, оглянулся и после минутного колебания бросился бежать тем же путем, каким пришел. Минут пятнадцать детектив провел в ожидании, но неизвестный больше не появлялся, и Дейрдра наконец в одиночестве вернулась в дом.
  
         Глава 6
   
   Сидя в вагоне эдинбургского поезда, Монк успокаивал себя мыслью о том, что испытания, перенесенные Эстер в Крыму, достаточно закалили ее, и потому пребывание в Ньюгейте не будет для нее слишком тяжелым. Он верил, что тюремная жизнь окажется легче пережитого ею в прошлом.
   Но он ошибся. Для мисс Лэттерли она оказалась неизмеримо тяжелее. Кое-что в тюрьме было настолько похожим на Крым, что у нее сжималось сердце от воспоминаний и начинало щипать в глазах. Больше всего девушка страдала от холода. Ее трясло, руки и ноги коченели, а по ночам она практически не спала, поскольку, едва ей удавалось задремать, как холод тут же будил ее.
   Кроме того, ее терзал голод. Еду приносили регулярно, но слишком мало и очень невкусную. Это тоже напоминало Крым, хотя там можно было не бояться, что ей позволят умереть от истощения. Здесь же, в камере, опасность лишиться сил была реальна, хотя не столь велика, чтобы об этом стоило думать. Раз или два медсестра испугалась, что будет покалечена, – конечно, не пулей или ядром, а надзирательницей, которая не скрывала своей ненависти к заключенной и свободно могла ударить ее или сбить с ног.
   Лэттерли не питала ни малейших иллюзий насчет того, что в случае болезни никто не станет о ней заботиться, и эта мысль напугала ее сильней, чем она ожидала. Болеть в полном одиночестве или под злобными взглядами того, кто радуется твоей беде, слабости и беспомощности, – такая ужасная перспектива повергла Эстер в состояние, близкое к панике, на лице у нее выступил холодный пот, а сердце ее учащенно забилось.
   Вот в чем было главное отличие ее нынешнего положения. В Крыму девушку окружало уважение коллег и признательность солдат, заботе о которых она отдавала столько сил. Эта любовь и сознание высокой цели могли заменить пищу в минуту голода, согреть в самую суровую зиму, притупить боль… Они даже спасали от страха и помогали победить чудовищную усталость.
   А одинокий и ненавидимый человек совершенно беззащитен.
   Другим мучителем медсестры оказалось время. В Крыму она отдавала работе каждую свободную от сна минуту. Здесь же ее единственным занятием было сидеть в пустом ожидании на койке – час за часом, с утра до вечера, день за днем. Она ничего не могла предпринять самостоятельно. Все активные действия предстояли Рэтбоуну и Монку, а на ее долю выпала полная праздность.
   Эстер запретила себе думать о будущем, представлять ожидающий ее суд, рисовать в уме картины судебного заседания, столь хорошо ей знакомые, поскольку она не раз наблюдала с галереи для зрителей, как ведет защиту Оливер. Теперь все это она увидит со скамьи подсудимых. Будет ли процесс проходить в Олд Бэйли? Быть может, она окажется в том же зале, где уже бывала прежде, остро переживая за других? Вопреки данной себе клятве, девушка постоянно со страхом возвращалась мыслями к предстоящему, пытаясь угадать, насколько действительность будет отличаться от воображаемых ею сцен. Это было похоже на поведение человека, вновь и вновь ковыряющего свою рану, чтобы проверить, в самом ли деле она болит так сильно, как ему показалось, а не чуть меньше или чуть больше.
   Как часто она ругала за это раненых, объясняя, что это глупо и вредно! А сейчас вела себя точно так же… Будто, постоянно трогая смертельную рану, можно убедить себя, что она не так опасна, как кажется!
   Но в глубине ее сознания теплилась надежда, что, пережив сейчас в воображении все предстоящие мучения, она лучше подготовится к тому моменту, когда они начнутся на самом деле.
   Грустные размышления заключенной прервал скрежет ключа в замке, и дверь распахнулась. Здесь не существовало уединения: изолированный от всех, человек вместе с тем был беззащитен перед возможным в любой момент вторжением.
   В дверях появилась самая ненавистная Эстер надзирательница с тусклыми волосами, собранными на макушке в такой тугой пучок, что кожа вокруг ее глаз заметно натянулась. Лицо ее было почти лишено выражения, и только в уголках рта таилось презрение и одновременно – удовлетворение тем, что его можно безнаказанно демонстрировать.
   – Вставай, Лэттерли! – приказала тюремщица. – К тебе пришли, – сердито и вместе с тем удивленно объявила она. – Твое счастье. Пользуйся пока. После суда к тебе уже не станут то и дело таскаться.
   – После суда меня здесь не будет, – бросила Эстер.
   Надзирательница вскинула брови:
   – Ты что, воображаешь, что отправишься домой? Как же, жди! Тебя повесят, красотка, за нежную белую шейку, и ты будешь болтаться в петле, пока не умрешь. Тогда уж никто не придет к тебе на свидание!
   Сиделка пристально поглядела на нее.
   – Мне приходилось видеть слишком много людей, которых повесили, а потом признали невиновными, чтобы я стала с вами спорить, – внятно проговорила она. – Только вас это не волнует. Вам просто хочется, чтобы кого-нибудь повесили, а до истины вам нет дела.
   Лицо женщины налилось кровью, а мышцы ее толстой шеи напряглись. Она шагнула вперед:
   – Заткнись, Лэттерли, или я тебе покажу! Не забывай, что здесь распоряжаюсь я, а не ты! Тут я хозяйка, и в твоих интересах, чтобы в последнюю минуту я была на твоей стороне! Многие тут строят из себя храбрецов – но только до тех пор, пока дело не запахнет петле-й.
   – После месяца жизни здесь петля может показаться не худшим выходом, – с горечью отозвалась Эстер, но внутри у нее все сжалось. – Кто этот посетитель?
   Ей очень хотелось, чтобы это оказался Рэтбоун. Он был ее спасительной соломинкой, ее надеждой. Ее дважды навещала Калландра, но встречи с ней почему-то очень взволновали медсестру. Возможно, причина была в излишней возбудимости леди Дэвьет, чересчур сильно выражавшей свое сочувствие. После ее ухода мисс Лэттерли еще острее ощутила одиночество. Ей понадобились все душевные силы, чтобы не разрыдаться. Справиться с собой помогла мысль о презрении и об удовлетворении, которое испытает надзирательница, если надумает вернуться в ее камеру.
   Но за широкой спиной смотрительницы девушка увидела не Оливера, а собственного брата Чарльза. Он был бледен и вид имел совершенно несчастный.
   Внезапно мисс Лэттерли захлестнуло воспоминание. Она с полной отчетливостью увидела лицо брата в день своего возвращения из Крыма после смерти родителей. Тогда встречавший ее дома Чарльз должен был посвятить сестру во все подробности происшедшей трагедии и рассказать не только о самоубийстве отца, но и о том, что несчастье очень быстро свело в могилу их мать, а также о постигшем их финансовом крахе. Сейчас у него был такой же растерянный и взволнованный вид. Все его переживания были настолько очевидны, что при виде его Эстер вновь почувствовала себя, как в детстве.
   Чарльз, вошедший следом за надзирательницей, поискал глазами сестру. Девушка, подчиняясь тюремным порядкам, стояла, не двигаясь с места. Посетитель окинул взглядом камеру, голые стены, расположенное высоко под потолком единственное окно и клочок серого неба за решеткой, потом перевел глаза на койку с вделанным шкафчиком и лишь после этого посмотрел на сестру, одетую в серо-голубое форменное платье сиделки. Он через силу взглянул ей в лицо, словно то, что можно было на нем прочесть, страшило его.
   – Как поживаешь? – хрипло спросил Лэттерли.
   Эстер хотела откровенно пожаловаться на одиночество и страх, но, увидев измученное лицо брата с покрасневшими глазами и сознавая, что он все равно не в состоянии помочь ей, а только будет страдать от собственного бессилия, поняла, что об этом не может быть и речи.
   – Прекрасно, – ответила она спокойным, ровным голосом. – Нельзя сказать, чтобы здесь было приятно, но мне приходилось выдерживать вещи и похуже.
   Весь облик мужчины выразил облегчение, и с лица его сбежало напряженное выражение. Ему очень хотелось верить заключенной, и он предпочел не уточнять, что она имеет в виду.
   – Ну да, – согласился он, – конечно, приходилось. Ты – удивительная женщина.
   Надзирательница, задержавшаяся, чтобы объяснить Чарльзу, как вызвать ее, когда придет время, почувствовала себя лишней и, не говоря ни слова, вышла, хлопнув дверью.
   Вздрогнув от этого звука, мистер Лэттерли обернулся и уперся взглядом в гладкую железную преграду, не имеющую изнутри даже дверной ручки.
   – Все нормально, – поспешно проговорила Эстер, – она вернется, когда истечет время свидания.
   Чарльз поднял на нее глаза, безуспешно пытаясь улыбнуться:
   – Кормят тебя прилично? Ты не мерзнешь? Кажется, здесь довольно холодно…
   – Да нет, – солгала девушка. – И потом, это неважно. Очень многие всегда живут не лучше.
   Ее брат мучительно искал слова. Вежливая беседа в этих условиях была бы слишком нелепа, и к тому же он был в совершенном ужасе от случившегося.
   Мисс Лэттерли пришлось взять инициативу в свои руки. Иначе свидание закончится, а они так и не успеют сказать друг другу то, что в самом деле важно.
   – Монк поехал в Эдинбург, чтобы узнать, что же в действительности произошло, – начала она.
   – Монк? Ах да, тот полицейский, с которым ты… знакома. Ты полагаешь… – Чарльз умолк, в последний момент решив не говорить того, что собирался сказать.
   – Да, – договорила медсестра за него. – Думаю, он сможет выяснить правду не хуже, чем кто-либо другой. Если не лучше. Его не обманешь, и он знает, что я никого не убивала. Он будет расспрашивать, наблюдать и размышлять, пока не обнаружит, кто же это сделал. – Выразив эту мысль в словах, Эстер сама испытала облегчение. Это было сказано, чтобы убедить Чарльза, но одновременно подбодрило и ее.
   – Ты уверена? – возбужденно откликнулся мистер Лэттерли. – А ты не могла допустить какую-нибудь ошибку? Ты была усталой, свою пациентку знала не очень хорошо… – Ему в самом деле хотелось оправдать сестру. Лицо его порозовело, взгляд стал предельно серьезным.
   Поднявшийся в душе Эстер гнев тут же угас, уступив место жалости. Зачем доставлять брату лишнюю боль? Ему и так предстоит достаточно страданий.
   – Нет, – торопливо отозвалась она. – Каждая порция лекарства находилась в отдельном флакончике. И я дала ей один флакончик. Чарльз, это же была не выжившая из ума старуха! Она была живой, веселой, мудрой, ко всему проявляла интерес. Она заметила бы ошибку, даже если бы я сделала это специально.
   Мужчина нахмурился:
   – То есть ты хочешь сказать, что кто-то намеренно убил ее?
   Как ни чудовищна была эта мысль, мисс Лэттерли приходилось смотреть правде в глаза.
   – Да, – кивнула она.
   – Может быть, аптекарь перепутал лекарство? – Чарльз все еще продолжал искать более приемлемое объяснение случившемуся.
   – Нет. Не думаю. Это была не первая порция. Если бы он ошибся, то это касалось всей партии, и ее убила бы первая же доза. И кто положил брошь в мою сумку? Уж точно не аптекарь!
   – А ее горничная?
   – Так ошибиться она не могла. Так не ошибаются. Все драгоценности миссис Фэррелайн лежали в дорожной шкатулке, всю ночь находившейся в ее сумке. И только одна эта брошь попала в мой саквояж, совсем не похожий на сумку Мэри. К тому же наши вещи ни разу не оказывались рядом до самой посадки в поезд.
   Лицо Чарльза сделалось совсем несчастным:
   – Значит, кто-то решил убить ее и свалить на тебя. – Он прикусил губу и нахмурился. – Господи, Эстер, почему ты не нашла себе занятия поприличнее?! Ты постоянно оказываешься причастной к каким-то преступлениям и несчастьям! Сперва дело Грея, потом Мюидоры, Карлайоны и эта ужасная история с больницей… Что с тобой происходит? Тебя во все это втянул Монк?
   Его слова ударили по самому больному месту – они задели гордость Эстер, так как допускали, что Уильям и ее чувство к нему в известной мере определяли ее жизнь и поведение.
   – Он здесь ни при чем! – резко возразила она. – Работа сиделки – это призвание, и втягивает в нее, как ты выражаешься, сам факт, что приходится постоянно сталкиваться со смертью. Люди умирают, Чарльз, и в первую очередь – больные люди!
   Ее брат был сбит с толку:
   – Но если миссис Фэррелайн была так больна, можно ли быть уверенным, что ее убили? Вот чего я не понимаю.
   – Она не была больна! – сердито воскликнула девушка, поняв, что сама загнала себя в ловушку. – Она была всего лишь пожилым человеком с не слишком здоровым сердцем. Но она могла прожить еще много лет!
   – Одно из двух, Эстер: либо ее смерть была естественной, и ее следовало ожидать, либо нет. Большинству женщин совершенно чужда логика. – Лэттерли слабо улыбнулся, но без гнева или раздражения, а только терпеливо.
   Это оказалось каплей, переполнившей чашу.
   – Вздор! – закричала заключенная. – Как ты смеешь здесь рассуждать о «большинстве женщин»! Большинство женщин ничуть не менее логичны, чем большинство мужчин! Мы просто другие – вот и все. Для нас человеческие чувства важнее ваших так называемых «фактов», и чаще правы оказываемся мы. К тому же мы практичнее вас. Вы строите всякие теории, по большей части бесполезные, потому что в них допущена какая-то ошибка или потому, что вы не учли чего-то, что сводит на нет все остальное! – Голос ее вдруг сорвался, и она умолкла, осознав, что кричит на своего единственного союзника во всем этом здании, если не в целом мире – на человека, которому происшедшее доставило одно лишь горе. Может быть, на его месте она точно так же искала бы неуклюжие и ошибочные оправдания?
   Но следующие слова Чарльза опять все испортили.
   – Так кто же убил миссис Фэррелайн? – с обезоруживающей практичностью начал рассуждать он. – И почему? Из-за денег? Ведь для каких-нибудь романтических историй она была чересчур стара.
   – Люди не теряют способность влюбляться и после тридцати, – огрызнулась Эстер.
   Мистер Лэттерли уставился на сестру.
   – Мне что-то не приходилось слышать, чтобы женщина на седьмом десятке стала жертвой преступления, совершенного на почве страсти, – с сомнением произнес он.
   – Я не утверждала, что это было преступление на почве страсти.
   – Во всяком случае, это вряд ли было что-то в таком духе, моя дорогая. Почему бы тебе не сесть, чтобы мы могли поговорить спокойно? – Чарльз указал на койку, где они могли бы усесться рядом, и сам первым последовал своему совету. – Что я могу тебе принести, чтобы облегчить твое пребывание здесь? Все, что разрешено, я сделаю. Я принес немного чистого белья из твоего дома, но его отобрали при входе. Тебе его, конечно, вернут в установленном порядке.
   – Да, наверное, – кивнула сиделка. – А не мог бы ты попросить Имоджен выбрать для меня какое-нибудь туалетное мыло? От карболового у меня с лица слезла вся кожа. Это такая гадость!
   – Ну, конечно! – обрадовался ее брат. – Уверен, она с удовольствием это сделает. Я сразу принесу его тебе.
   – Может быть, его принесет Имоджен? Я была бы рада повидать ее… – Еще не закончив фразы, девушка уже поняла, что поступила глупо и что ничего, кроме новых страданий, это ей не принесет.
   По лицу ее собеседника пробежала тень, а на щеках проступил легкий румянец, словно он почувствовал себя виноватым, не вполне, впрочем, понимая, в чем.
   – Извини, Эстер, но я не могу позволить Имоджен приходить в такое место. Для нее это было бы ужасным потрясением. Она никогда не сможет его забыть и мысленно будет вновь и вновь возвращаться к этому. У нее начнутся кошмары. Мой долг – по мере возможности оберегать ее. И я постоянно стремлюсь его исполнять. – На лице мужчины при этих словах отразилось страдание, как будто и сам он в этот момент испытывал душевную и телесную боль.
   – Да, это кошмар, – сдавленно проговорила мисс Лэттерли. – Меня он тоже преследует. Но я просыпаюсь после него не в собственной постели в уютном доме, где есть кому заботиться обо мне и оберегать от жизненных тягот. Я и наяву оказываюсь там же, и впереди у меня – долгий холодный день, а потом еще один и еще!
   Лицо Чарльза замкнулось, словно он стремился защититься от непосильного груза правды:
   – Я это знаю, Эстер. Но ни Имоджен, ни я в этом не виноваты. Ты сама избрала эту дорогу. Я сделал все возможное, чтобы тебя отговорить. Сколько раз я убеждал тебя выйти замуж, когда тебе делали предложения или готовы были сделать, если бы ты подала хоть малейшую надежду! Но ты не желала слушать. Боюсь, теперь поздно. Даже если все обойдется, о чем я не перестаю молиться, и ты будешь признана абсолютно невиновной, вряд ли тебе удастся найти достойную партию – разве что какого-нибудь вдовца, ищущего приличную женщину, чтобы…
   – Я не хочу выходить за какого-нибудь вдовца, чтобы вести его дом! – воскликнула заключенная со слезами в голосе. – Уж лучше наняться в экономки… сохраняя собственное достоинство и право в любой момент уволиться… чем выходить замуж за человека, притворяющегося, что он тебя любит, а на самом деле желающего получить бесплатную прислугу. Мне-то нужна только крыша над головой и кусок хлеба!
   Побледнев, Чарльз встал. Лицо его стало жестким.
   – Очень многие семьи создаются по расчету. Со временем зачастую приходит и взаимное уважение. В этом нет ущерба для достоинства. – Его губы тронула улыбка. – Для женщины – существа, по твоим словам, столь практичного – ты слишком романтична. Ты – самое непрактичное создание, какое мне доводилось встречать.
   Эстер тоже поднялась, слишком взволнованная, чтобы отвечать.
   – В следующий раз я принесу тебе мыло. Прошу тебя… Пожалуйста, не впадай в отчаяние, – смущенно произнес ее брат таким тоном, словно говорилось это не столько от души, сколько по обязанности. – Мистер Рэтбоун – лучший из…
   – Знаю! – перебила его сиделка, не в силах больше выносить его неискренности. – Спасибо, что пришел.
   Чарльз шагнул к сестре с намерением поцеловать ее в щеку, но та резко отшатнулась. В первый момент он удивился, но тут же предпочел истолковать ее отказ как знак того, что он может наконец прервать как перепалку, так и сам его визит.
   – До свидания… до скорого свидания, – проговорил он, повернувшись к двери, и начал колотить в нее, призывая надзирательницу выпустить его.
   Очередной посетитель появился у Эстер лишь на другой день. На сей раз им оказался Оливер Рэтбоун. Девушка была слишком расстроена, чтобы обрадоваться его приходу, и это ясно читалось на ее лице. Едва успев поздороваться, она с тяжелым сердцем поняла, что и его настроение не лучше.
   – В чем дело? – с дрожью спросила она. Ей казалось, что все чувства в ней уже умерли, и все же в эту минуту ее охватил страх. – Что случилось?
   Они стояли лицом к лицу посреди беленой комнаты, всю обстановку которой составляли стол и деревянные стулья. Адвокат взял заключенную за руки. Это был не рассчитанный, а чисто инстинктивный жест, теплота которого лишь усилила тревогу мисс Лэттерли. Во рту у нее пересохло. Она хотела повторить вопрос, но язык не слушался ее.
   – Решено, что вас будут судить в Шотландии, – очень тихо проговорил Оливер. – В Эдинбурге. Я лишен возможности протестовать. Они считают, что использованный яд – шотландского происхождения, а поскольку мы настаиваем, что он и в самом деле приготовлен в доме Фэррелайнов и вы не имеете к этому никакого отношения, получается, что это – чисто шотландское преступление. Мне очень жаль.
   Эстер была в недоумении. Ну и что? Юрист выглядел подавленным, но она не могла понять, из-за чего.
   Рэтбоун поднял на нее полный скорби взгляд темных глаз:
   – Вас будут судить по шотландским законам. Я – англичанин. Я не могу представлять ваши интересы в суде.
   Теперь Лэттерли наконец поняла. Ощущение было такое, словно ее ударили по голове. Одним махом у нее отнимали единственную поддержку, оставляя в полном одиночестве. Потрясение лишило ее способности не только говорить, но даже плакать.
   Оливер так стиснул ей руку, что ей стало больно, и только эта боль связывала Эстер с внешним миром, принося едва ли не облегчение.
   – Мы найдем лучшего шотландского адвоката, – продолжал ее посетитель. Голос его как будто доносился откуда-то издалека. – Калландра, конечно, оплатит его услуги. И не вздумайте возражать! Когда-нибудь сочтетесь. Я, разумеется, тоже приеду в Эдинбург и, насколько смогу, буду помогать ему советами. Но выступать в суде должен он, даже если при этом он будет порой говорить мои слова.
   Медичка хотела спросить, нет ли все же какой-нибудь возможности оставить ведение дела за Оливером. Ей были знакомы его искусство, сила его логики, его обаяние и хитрость змеи, притворяющейся безвредной и внезапно разящей насмерть. В этом человеке была последняя остающаяся у нее крупица надежды. Но она знала также, что он не стал бы говорить ей о случившемся, не испробовав прежде все доступные средства. Он уже предпринял все возможные шаги и не добился успеха. Противиться неизбежному наивно и бесполезно. Лучше смириться и поберечь силы для предстоящей борьбы.
   – Понимаю… – вздохнула девушка.
   Рэтбоун не нашелся, что сказать. Он молча шагнул вперед, крепко обнял Эстер и застыл в неподвижности. Он не гладил ее волос, не прикасался к ее щеке, а просто держал ее в объятиях.
   
   Прошло три практически бесплодных дня, прежде чем Монк вновь явился на обед в дом на Эйнслай-плейс. Все это время он посвятил сбору сведений о репутации Фэррелайнов – интересных, но с точки зрения судьбы Эстер совершенно бесполезных. Это семейство пользовалось уважением и в деловом, и в житейском отношении. Никто не мог сказать о них дурного слова, если не считать легких насмешек, явно продиктованных завистью. Все знали, что Хэмиш основал печатную компанию, вернувшись в Эдинбург из армии вскоре после окончания наполеоновских войн. Гектор не принимал участия в деле ни тогда, ни позже. Насколько известно, он жил на свое военное жалование, продолжая служить до весьма зрелых лет. Время от времени он навещал семью брата и всегда был в ней желанным гостем, а теперь обитает там постоянно в довольстве, какого никогда не смог бы обеспечить себе сам. Он много пьет, даже слишком много, и, по общему мнению, не принимает никакого участия ни в семейных, ни в общественных расходах, но в остальном человек неплохой и никому не причиняет зла. Если семейство готово содержать его, это их личное дело. В каждой семье имеется своя паршивая овца, а если в его поведении и есть что-либо недостойное, это не выходит из четырех стен дома Фэррелайнов.
   Другое дело – Хэмиш. Это был труженик, изобретательный, увлеченный делом и исключительно удачливый. Компания достигла поразительного успеха и из небольшого поначалу предприятия превратилась в одну из лучших печатных фирм Эдинбурга, если не всей Шотландии. У них не так много наемных работников, ибо они предпочитают количеству качество, но репутация у них безупречная.
   Сам Хэмиш Фэррелайн был настоящим джентльменом, но без малейшего чванства. Может, время от времени он и пускался в загул, но это в порядке вещей. Ему было присуще благоразумие. Он никогда не позорил свою семью, и с его именем не связано ни одного скандала. Этот уважаемый человек умер восемь лет назад после долгой болезни. В последнее время он редко выходил из дома. Возможно, несколько раз его разбивал паралич – во всяком случае, двигался он с трудом. Это случается. Смерть такого прекрасного человека – большая потеря.
   Сын его – тоже личность незаурядная. Правда, не столь удачлив в делах и не слишком ими интересуется, а потому передал управление компанией своему зятю, Байярду Макайвору. Это иностранец, ну, то есть англичанин, но человек вообще-то неплохой. Несколько мрачный, но очень способный и, надо сказать, честнейший. Мистер Элестер – казначей-прокуратор, и у него почти нет времени заниматься делами фирмы. Прекрасный, к слову, прокуратор, гордость города. По мнению некоторых, немного важничает, но для казначея это не порок. Закон – дело серьезное, не правда ли?
   Бывают ли у него загулы? Об этом не слыхали. Он вроде не из таких. Ни одного скандала с его именем не связано.
   Была, правда, история с Гэлбрейтом, но здесь уж вина самого Гэлбрейта, а казначей тут ни при чем.
   Монк расспросил о деле Гэлбрейта, хотя уже знал о нем.
   Он услышал то, что было ему известно и прежде: Гэлбрейта обвиняли в растрате, и речь шла об очень крупной сумме. Все были уверены, что, если дело дойдет до суда, его ждет приговор, но казначей-прокуратор заявил, что для передачи дела в суд нет достаточных оснований, и Гэлбрейт избежал тюрьмы, но не позора – во всяком случае, в глазах людей. Только это уж не вина казначея!
   А миссис Мэри Фэррелайн?
   О, то была настоящая леди! Воплощение всех достоинств. Благородна, ко всем доброжелательна, никакого высокомерия, с каждым вежлива, будь то богатый или бедный. Это, знаете ли, высший сорт! Всегда элегантна, но без всякой показухи.
   А как насчет ее личной репутации?
   Не говорите чепухи! Ничего такого о ней никто и подумать не мог. Миссис Фэррелайн была прелестна, но не допускала ни малейшей к себе фамильярности. Бесконечно предана семье. Естественно, такая красавица, какой она была в молодости, не могла не иметь поклонников. Она была человеком веселым, жизнерадостным, но вести себя неподобающим образом, подать повод для скандала – это извините!
   Понятно. А нынешнее поколение?
   Люди они неплохие, но куда им до нее! Вот разве что мисс Уна. Это тоже леди. Похожа на свою мать: спокойна, серьезна, по-настоящему внимательна к семье… и к тому же умна. Говорят, в процветании компании ее заслуга не меньше, чем мужа. Вполне возможно. Впрочем, если и так, это никого не касается.
   Монк появился на Эйнслай-плейс во всеоружии приобретенных сведений об общественном положении и прекрасной репутации этого семейства, но все, что ему удалось узнать, не содержало и намека на то, кто же мог убить Мэри Фэррелайн, не говоря уже о доказательствах.
   Его вежливо приветствовал Мактир, на сей раз проявивший к сыщику сдержанный интерес, но в остальном по-прежнему неодобрительно взирающий на весь мир. Посетителя пригласили в ту же самую гостиную, где уже собралась почти вся семья. Не доставало, кажется, только Элестера.
   Уна с легкой улыбкой шагнула навстречу Уильяму:
   – Добрый вечер, мистер Монк. – В ее прямом открытом взгляде он прочел не простую вежливость, но откровенную симпатию, непохожую на обычное женское кокетство. – Как поживаете?
   – Спасибо, прекрасно. И я в восторге от Эдинбурга, – ответил детектив, взглянув на нее с выражением, призванным показать, что их договор остается в силе.
   Миссис Макайвор обернулась к собравшимся, и Монк, последовав за ней, обменялся с ними любезными приветствиями, замечаниями о погоде и здоровье и прочими банальностями, к которым прибегают люди, когда им не о чем говорить.
   В этот вечер здесь был и Гектор Фэррелайн. Выглядел он ужасно. Лицо его было таким бледным, что даже веснушки на щеках выступали яркими пятнами, а глаза его покраснели. Чтобы иметь такой скверный вид, подумалось Уильяму, нужно выпивать не меньше бутылки виски в день. Так он очень скоро допьется до смерти. Полулежа на боку на большой софе, майор с недоумением уставился на Монка, словно пытаясь уяснить его роль в происходящем.
   С той же радостью, что и в прошлый раз, детектив отметил присутствие Дейрдры. В самом деле яркая женщина! Но даже ее лучший друг не мог бы с одобрением отозваться о ее туалете. Сыщик простил бы ей экстравагантность одежды. Но его безупречный вкус всегда позволял ему распознавать хорошие наряды, а платье молодой миссис Фэррелайн к их числу явно не относилось. Оно было прекрасно сшито, а бисерная отделка корсажа выглядела очень аккуратно, но само платье было явно не по фигуре своей хозяйки. Юбка слишком коротка, а это особенно ужасно выглядит на невысоких женщинах, да и рукава словно вздернуты на плечи, создавая что-то вроде оборок там, где им быть не поло-жено.
   Впрочем, все это отступало на задний план перед ее неповторимой самобытностью и странной ранимостью – качеством, всегда привлекавшим Монка.
   Он взял предложенный бокал вина и перешел поближе к камину.
   – С пользой провели эти дни? – поинтересовался Квинлен, подняв глаза от стакана. Было непонятно, скрывалась ли за этим вопросом насмешка.
   Сыщик не нашелся, что ответить, чтобы извлечь из разговора какую-то пользу. Он был близок к отчаянию. Время бежало неумолимо, а ему все еще не удалось узнать что-либо, хоть сколько-нибудь важное для судьбы Эстер. Может быть, стоит испробовать более рискованную тактику?
   – Я теперь гораздо больше знаю о вашем семействе, – отозвался он с улыбкой скорее насмешливой, чем доброй. – Разные факты, мнения, по большей части достаточно любопытные. – Это была ложь, но правды сыщик позволить себе не мог.
   – О нас? – встрепенулся Байярд. – Я полагал, что ваше расследование касается мисс Лэттерли?
   – Мое расследование касается всего, что имеет отношение к преступлению. Впрочем, заметьте: я ведь сказал, что знаю теперь гораздо больше, но не говорил, что специально постарался это узнать.
   – Это уже тонкости, – поддержал свояка Квинлен. – Ну, и что во всем этом интересного? Вам не рассказывали, как я женился на красавице Айлиш Фэррелайн, уведя ее буквально из-под носа у прежнего воздыхателя? Это был молодой человек из хорошей семьи, но без копейки, доставлявший своим близким немало огорчений.
   Макайвор помрачнел, но счел за благо промолчать.
   Айлиш на него бросила расстроенный взгляд. Сам же Байярд сидел, отвернувшись от нее, и она с неприязнью посмотрела на мужа.
   – К счастью, предпочтение было отдано вам, – бесстрастно заметил Монк. – Было ли причиной ваше личное обаяние, принадлежность к влиятельной семье или попросту деньги?
   Уна вздохнула, но в глазах ее мелькнула насмешливая искра, и от Уильяма не ускользнуло, что она взглянула на него с возросшей симпатией. Он испытал удовлетворение, а если быть совсем откровенным, то ему это было даже приятно.
   – Об этом надо было спрашивать матушку, – после затянувшейся паузы проговорила Дейрдра. – Думаю, все решило ее мнение. Ну и, конечно, Элестера… хотя он в таких делах предпочитает полагаться на других. Не знаю, почему он тогда не вступился за того молодого человека. Мне он казался вполне приемлемым.
   – Что значит «вполне приемлемым»! – с некоторой горечью проговорил Кеннет. – Все решают даже не деньги – разумеется, если речь не идет о тысячах. Главное – респектабельность, не так ли, Уна?
   Миссис Макайвор обратила к нему спокойный понимающий взгляд:
   – Во всяком случае, дорогой, не красота, не остроумие и не веселость, а тем более – не умение веселить других. Все эти свойства женщины весьма ценят, но перед алтарем думают не о них.
   – Только, бога ради, не говори нам, где же они о них думают! – вмешался Файф, взглянув на Кеннета. – Ответ достаточно очевиден.
   – И все же я отказываюсь понимать, – заговорил Байярд, в упор глядя на Квинлена. – Ты небогат, семья твоя ничем не замечательна, а о личном обаянии и говорить не приходится.
   Уна выразительно посмотрела на него:
   – Мы, Фэррелайны, не нуждаемся ни в деньгах, ни в чьей бы то ни было поддержке. Мы вступаем в брак с теми, с кем пожелаем. У Квинлена есть свои достоинства, привлекшие Айлиш, а мы одобрили ее выбор – вот и все. – Она улыбнулась миссис Файф. – Не правда ли, милая?
   Ее сестра помедлила с ответом. На ее лице отражалась борьба противоположных чувств. Наконец оно прояснилось, и его озарила ответная смущенная улыбк-а:
   – Да, конечно. Я тогда была очень сердита, что ты поддержала маму, и во всем винила тебя. Но теперь я понимаю, что с Робертом Кроуфордом никогда не была бы счастлива. – Она взглянула на Байярда и тут же отвела глаза. – Он – не тот человек, который мне нужен.
   Щеки Макайвора вспыхнули, и он отвернулся.
   – Романтическая любовь, – пробормотал Гектор, ни к кому не обращаясь. – Какая сказка… Какая дивная сказка… – Устремив взгляд в пространство, он погрузился в воспоминания. Все сделали вид, что ничего не слышали.
   – Кто-нибудь может сказать, когда придет Элестер? – спросил Кеннет, переводя глаза с Дейрдры на Уну. – Мы что, опять должны ждать его с обедом?
   – Если он опаздывает, – холодно отозвалась старшая из сестер, – то по достаточно веской причине, а не из-за собственной необязательности. Или, возможно, ему пришлось отправиться на какой-то прием.
   Физиономия у Кеннета вытянулась, как у ребенка, но он промолчал. У Монка сложилось ощущение, что молодой человек просто не решился возразить, хотя ему очень этого хотелось.
   Разговор вяло тянулся еще минут десять-пятнадцать. Детектив постарался побеседовать с Дейрдрой, не столько для того, чтобы выведать интересующие Уну сведения, сколько потому, что ее общество было ему приятно. Она производила впечатление женщины неглупой и лишенной так раздражавшей его фальши. При этом сыщик следил краем глаза и за Айлиш, но ее ослепительная красота не трогала его. В людях он больше ценил характер и остроумие. Совер-шенные красавицы всегда были окружены ат-мосферой недосягаемости, никогда не привлекавшей Уильяма.
   – Удалось вам что-то выяснить о смерти несчастной матушки, мистер Монк? – спросила Дейрдра серьезно. – Надеюсь, дело не затянется, принося все новые и новые страдания… – В ее тоне звучало беспокойство, а взгляд темных глаз был тревожным.
   Она заслуживала честного ответа, хотя даже ей сыщик без всяких колебаний мог солгать, если бы считал, что этого требуют интересы дела.
   – Боюсь, у меня нет оснований надеяться на его быстрое завершение, – ответил он. – Уголовный процесс – всегда вещь малоприятная. Никому не хочется быть… – он заставил себя произнести это слово… – повешенным, пока не исчерпаны все попытки этого избежать.
   Его внезапно охватило чувство ослепляющей ненависти ко всем этим людям, сидящим в теплой комнате в ожидании приглашения к обеденному столу. Один из них убил Мэри Фэррелайн, а теперь намеревался позволить, чтобы закон вместо него убил Эстер.
   – Без сомнения, любой хороший адвокат постарается переложить вину и подозрения на кого-нибудь другого, – стиснув зубы, продолжал Уильям. – Конечно, это будет неприятно. Она борется за свою жизнь. Это – смелая женщина, уже испытавшая одиночество, лишения и опасности. Она не покорится. С ней придется сражаться.
   Дейрдра с изумлением уставилась на него.
   – Вы говорите так, словно хорошо с ней знакомы! – чуть не шепотом проговорила она.
   Монк опомнился, как бегун, который, споткнувшись, пытается сохранить равновесие:
   – Такая у меня работа, миссис Фэррелайн. Я не могу успешно отстаивать интересы обвинения, если плохо знаю противника.
   – А!.. Да, наверное. Об этом я не подумала. – Молодая женщина нахмурилась. – Я вообще не слишком много размышляла на эту тему. Элестер, наверное, понимает больше. Ведь вы с ним беседовали. – Это прозвучало не как вопрос, а скорее как предположение. Дейрдра выглядела немного огорченной. – Вы бы поговорили с Уной. Она очень наблюдательна. Разговаривая с любым человеком, видит его насквозь. Я это часто замечала. Она великолепно разбирается в людях. – Миссис Фэррелайн улыбнулась. – Приятно сознавать, что кто-то тебя так хорошо понимает.
   – Только не в случае с мисс Лэттерли, – отозвался Уильям с чересчур заметным сарказмом.
   Уловив его тон, Дейрдра взглянула на него с интересом и легким испугом. Сыщик ощутил недовольство собой и за то, что был с ней так резок, и за то, что выдал себя.
   – Не вините ее за это, – поспешно заговорила его собеседница. – Она была целиком поглощена заботами о бедной матушке. А матушка во всем положилась на Уну, поскольку очень тревожилась из-за Гризельды. – Она слегка нахмурилась. – Не думаю, что там что-то действительно не в порядке. Гризельда всегда была мнительной. Но вдруг это что-нибудь серьезное? Первые роды часто бывают трудными. Всякое может случиться! Я знаю, что Гризельда присылала сюда по несколько писем в неделю, пока даже Уна не решила, что матушке следует поехать в Лондон и успокоить ее. А теперь она, бедняжка, так и не узнает, что же матушка собиралась ей сказать.
   – А разве миссис Макайвор не может написать ей? – поинтересовался Монк.
   – Да я убеждена, что она написала! – уверенно заявила Дейрдра. – Я бы и сама очень хотела помочь Гризельде, но понятия не имею о причинах ее тревоги. Наверное, речь идет о какой-нибудь наследственной болезни, насчет которой матушка могла ее успокоить.
   – В таком случае я не сомневаюсь, что это сделает миссис Макайвор.
   – Конечно! – Миссис Фэррелайн улыбнулась с неожиданной теплотой. – Если тут вообще можно помочь, то Уна все сделает непременно. Думаю, матушка посвятила ее в эту историю. Она найдет что сказать, чтобы Гризельда перестала волноваться.
   Разговор был прерван появлением Элестера, который выглядел утомленным и слегка встревоженным. Первым делом он обменялся несколькими словами с Уной и лишь затем поздоровался с женой и извинился перед Монком за опоздание. Тут прозвучал гонг, и все отправились в столовую.
   Когда уже подали второе, спокойное течение обеда оказалось нарушенным. Старый майор, до тех пор в основном молчавший и ограничивавшийся односложными ответами на обращенные к нему вопросы, внезапно заметил Элестера, нахмурился и не без труда сосредоточил на нем взгляд.
   – Наверное, опять то дело, – с отвращением проговорил он. – Брось его. Ты проиграл. Это бесполезно.
   – Нет, дядя Гектор, – устало отозвался глава семейства. – Я беседовал с шерифом: есть кое-какие новости.
   Фэррелайн-старший недоверчиво фыркнул – возможно, будучи слишком пьяным, он просто не понял сказанного.
   – Это было скверное дело, – заявил он упрямо. – Ты должен был выиграть его. Немудрено, что ты до сих пор о нем думаешь.
   Уна налила в свой стакан вина из стоявшего на столе графина и протянула майору. Взглянув на нее, тот взял стакан, но пить не стал.
   – Элестер не может выиграть или проиграть дело, дядя Гектор, – мягко объяснила миссис Макайвор. – Он решает, достаточно ли серьезны основания для предъявления обвинения или нет. Если нет, дело просто не передается в суд. Это было бы лишь пустой тратой казенных денег.
   – А человека, вполне возможно, невиновного, обрекало на мучительные испытания и публичный позор, – вмешался Уильям.
   Уна бросила на него удивленный взгляд:
   – Да, и это тоже.
   Гектор посмотрел на детектива так, словно лишь теперь вспомнил о его присутствии.
   – Ну да… Вы ведь сыщик, правда? Приехали проверять показания против этой сиделки. Жаль. – Он взглянул на Монка с явной неприязнью. – Мне она понравилась. Милая девушка. Храбрая. Женщина, знаете ли, должна обладать большой смелостью, чтобы отправиться в такое место, как Крым, и ухаживать за ранеными. – Лицо его стало откровенно враждебным. – Вы бы, молодой человек, лучше проверили… Как следует проверили, того ли вы схватили, кого следует!
   – Проверю, – мрачно отозвался Уильям. – Я отношусь к этому гораздо серьезнее, чем вы можете себе представить!
   Старый джентльмен пристально посмотрел на него и только теперь почти нехотя принялся за поданное Уной вино.
   – Здесь нет никаких сомнений, дядя Гектор, – с раздражением проговорил Квинлен. – Будь вы чуточку трезвее, вы бы это поняли.
   – Ах вот как! – рассердился Фэррелайн-старший. Он поставил стакан, едва не уронив его. Положение спасла Айлиш, перегнувшаяся через стол и успевшая поддержать стакан кончиком ложки. – Это почему же? – не обращая на нее внимания, потребовал Гектор. – Почему бы я это понял, Квинлен?
   – Не говоря уже о том, что если это не она, то, значит, один из нас, – усмехнулся Файф. – Только у нее была какая-то причина поступить так. Брошку-то нашли в ее чемодане!
   – Книги, – убежденно произнес старый Фэррелайн.
   – Книги? – насмешливо переспросил Квинлен. – О чем вы говорите? Какие книги?
   Краска гнева залила лицо майора, но он сдержался.
   – Конторские книги компании, – с улыбкой объяснил он. – Счета.
   Наступило молчание. Кеннет отложил вилку и нож.
   – Мисс Лэттерли ничего не знала о наших конторских книгах, дядя Гектор, – спокойно сказала Уна. – Она только в то утро приехала в Эдинбург.
   – Конечно, не знала, – согласился ее дядя печально. – Но мы-то знаем!
   – Разумеется, знаем, – подтвердила миссис Макайвор, и Монку показалось, что она едва не добавила: «Дурак ты этакий».
   – А один из нас к тому же знает, все ли в них точно или нет, – упрямо продолжал подвыпивший господин.
   Кеннет вспыхнул:
   – Я знаю, дядя Гектор! Вести их – моя обязанность. В них все точно… до последнего фартинга.
   – Ну конечно, точно, – уверенно заявила Уна, переводя взгляд с брата на дядю. – Каждый из нас понимает, как тебя расстроила мамина смерть, но, дядя Гектор, ты уже сам не знаешь, что говоришь. Это несправедливо по отношению ко всем нам. Ты бы лучше прекратил этот разговор, пока не сказал чего-нибудь такого, о чем мы все потом пожалеем. – Она пристально посмотрела ему в глаза. – Маме было бы неприятно, что мы ссоримся и огорчаем друг друга.
   Старый Фэррелайн оцепенел – как если бы, на минуту забыв о смерти Мэри, он вдруг вновь в полной мере ощутил всю тяжесть утраты. Краска сбежала с его лица. Казалось, он близок к обмороку.
   Айлиш наклонилась, чтобы поддержать его, поскольку он едва не упал со стула. В ту же минуту Байярд вскочил и, подойдя к майору, приподнял его:
   – Пойдемте, дядя Гектор. Давайте я отведу вас в вашу комнату. Думаю, вам стоит немного полежать.
   Лицо Квинлена исказилось от злобы при виде того, как его жена и мистер Макайвор, подхватив пьяного родственника с двух сторон, помогли ему встать. Едва держась на заплетающихся ногах, тот направился к выходу. Пока они пересекали холл, были слышны их шаги, ободряющие слова Айлиш и низкий голос Байярда.
   – Прошу прощения, – извинилась Уна, обращаясь к Уильяму. – Боюсь, дядя Гектор не вполне здоров. Все это слишком его потрясло. – Она мягко улыбнулась, как бы ища у детектива сочувствия. – Порой с ним бывает нелегко.
   – Чепуха! – рассердился Файф. – Просто он в стельку пьян. Старый осел!
   Элестер бросил на него предостерегающий взгляд, но промолчал.
   Дейрдра звонком вызвала слуг, чтобы они убирали со стола и подавали следующее блюдо.
   Только когда обед закончился и все вернулись в гостиную, Уна улучила возможность поговорить с Монком с глазу на глаз. Воспользовавшись тем, что все находившиеся в комнате разбрелись по разным углам, она постепенно стала отводить его все дальше и дальше, пока они не оказались у большого окна, сейчас плотно закрытого ввиду холодной погоды – здесь никто не мог их слышать. Сыщик вдруг ощутил аромат духов собеседницы.
   – Насколько успешной оказалась ваша миссия? – поинтересовалась она.
   – По большей части я услышал то, чего и следовало ожидать, – уклончиво ответил Уильям.
   – Про нас?
   Детектив не видел причин скрывать правду на этот счет, а Уна была не той женщиной, которой ему хотелось лгать без крайней необходимости.
   – Разумеется, – кивнул он.
   – Удалось вам выяснить, на что Дейрдра тратит столько денег, мистер Монк? – спросила миссис Макайвор.
   – Пока нет.
   Дама скорчила печальную гримасу, выражавшую, помимо смущения, какое-то сокровенное чувство, определить которое Уильям вряд ли бы смог.
   – Ее расходы достигают сумм, совершенно необъяснимых в нашем домашнем хозяйстве, которое в основном вела мама, пока была жива. И я, конечно, тоже. – Уна нахмурилась. – Дейрдра уверяет, что тратит деньги на наряды, но она чересчур экстравагантна даже для женщины, которая в одежде старается следовать моде и соответствовать своему положению. – Она глубоко вздохнула и обратила на Монка открытый взгляд. – Все это несколько огорчает моего брата Элестера. Если… если в ходе вашего расследования вы что-нибудь узнаете, мы были бы очень признательны за сведения. – По лицу женщины скользнула тень улыбки. – Наша признательность может выразиться в любой приемлемой форме… Я не имела намерений оскорбить вас, – добавила она поспешно.
   – Благодарю, – искренне отозвался сыщик. Приходилось смирять свою крайне ранимую гордость. – Если мне удастся найти разгадку, что вполне вероятно, я тут же сообщу вам.
   Понимающая улыбка на мгновение осветила лицо его собеседницы, но затем оно тут же вновь обрело привычное светское выражение.
   Примерно без четверти одиннадцать Уильям собрался уходить. Ожидая в холле, когда в обитых зеленой тканью дверях появится Мактир, он увидел Гектора Фэррелайна, неверной походкой спускавшегося по лестнице. Сорвавшись с последних пяти-шести ступенек, он упал на площадку. Лицо его было крайне сосредоточенным.
   – Вы намерены найти убийцу Мэри? – спросил он сыщика шепотом, неожиданно четким для столь пьяного человека.
   – Да, – просто ответил Монк, не видя нужды в каких-либо объяснениях, которые лишь усугубили бы и без того назревавший конфликт.
   – Она была лучшей из всех женщин, каких я когда-либо знал. – Майор заморгал, и в его глазах отразилась безмерная скорбь. – Видели бы вы ее в молодости! Красавицей вроде Айлиш она никогда не была, но в ней был тот же внутренний свет, какой-то огонь…
   Он смотрел мимо Уильяма, и на мгновение его взгляд упал на огромный портрет брата, прежде почти не привлекший внимание детектива. Губы Гектора скривились, и на лице у него отразилась настоящая буря чувств – любовь, ненависть, отвращение, раскаяние, тоска о прошлом и даже жалость.
   – Знаете, порой он бывал настоящим ублюдком, – заявил вдруг Фэррелайн. Сказано это было почти шепотом, но голос его дрожал от напряжения. – Красавец Хэмиш, мой старший братец, полковник. Я-то был всего лишь майором. Но воевал-то я всегда лучше! Он вытянул счастливую карту. Умел разговаривать с дамами. Они его обожали.
   Он споткнулся и уселся на нижнюю ступеньку:
   – Только с Мэри им было не сравниться. Она всегда ходила выпрямившись, с поднятой головой. И остроумная. Могла заставить смеяться до слез… над чем угодно.
   Пожилой джентльмен уже едва не плакал, и Монк при всей своей нетерпимости испытал приступ жалости к нему. Это был старик, живущий из милости при младшем поколении своей семьи, не питающем к нему ничего, кроме презрения, и терпящем его по обязанности. Тот факт, что ничего иного он и не заслуживал, являлся не слишком большим утешением.
   – Он был неправ, – вдруг произнес Гектор, извернувшись, чтобы снова взглянуть на портрет. – Совершенно неправ. Ему не следовало так с ней поступать.
   Детектив не слушал его. Хэмиш Фэррелайн уже свыше восьми лет как мертв. Никакого отношения к смерти Мэри это не имеет, а все остальное неважно. Он направился к выходу.
   – Присмотритесь к Макайвору! – бросил ему вслед старик.
   Монк обернулся:
   – Почему?
   – Она его любила, – просто ответил Фэррелайн-старший, глядя ему в лицо. – Если Мэри кого-то любила, это всегда было заметно.
   – Понятно.
   Сколько можно ждать Мактира! Старый дурень, вероятно, спит в своей каморке. Уильям взял с вешалки свое пальто и был уже в дверях, когда появившийся из гостиной Элестер извинился за отсутствие дворецкого.
   Сыщик вторично попрощался с ним, кивнул сидящему на ступеньках Гектору и вышел. Он не стал искать кэб и уже зашагал в южном направлении, когда заметил знакомую фигурку, проскользнувшую под фонарем так проворно, что детектив едва не упустил ее. Больше ни у кого не могло быть подобной воздушной грации и таких огненных волос. Голову спешащей женщины почти целиком скрывал капюшон плаща, но когда луч света упал ей на лицо, Монк успел увидеть бледный лоб и над ним – медно-красную прядь.
   Куда это Айлиш Файф собралась одна, пешком в одиннадцать часов вечера?
   Сыщик подождал, пока она пробежала мимо него, пересекла травянистый газон и перешла на противоположную сторону Эйнслай-плейс, где должна была исчезнуть из виду, свернув либо к востоку, на улицу Сент-Комб, либо на юг, на улицу Гленфинлас. Он неслышно поспешил за ней и добрался до угла как раз в тот момент, когда она проходила под фонарем в начале Шарлотт-сквер.
   Была ли у этой дамы какая-то цель? Без всякого сомнения. Иначе почему она вышла одна и притом постаралась остаться незамеченной?
   Миссис Файф быстро миновала площадь. Всего два небольших квартала отделяли ее от широкого перекрестка с Принсес-стрит. Куда же она направляется? Прежде она не слишком интересовала Монка, но сейчас в его мозгу замелькали худшие подозрения.
   Не глядя по сторонам и не оборачиваясь, Айлиш прошла перекресток и двинулась дальше по Лотиан-роуд. По левую руку от нее темнел парк, а над ним угрюмо нависала огромная масса скалы с прилепившимся на самой вершине Замком.
   Уильям держался ярдах в ста позади беглянки и едва не был застигнут врасплох, когда она, свернув налево, скрылась на Кингс-стэйблс-роуд. Этот путь был ему знаком. Он обычно пользовался им, если возвращался домой пешком. Совсем неподалеку находится улица Грассмаркет, а чуть подальше – Каугейт. Неужели миссис Файф направляется туда? Чем могут привлечь темные, теснящиеся друг к другу домишки и узкие улочки такую даму, как Айлиш?
   Перебирая в уме возможные объяснения, сыщик вдруг ощутил резкую боль в затылке, и в глазах у него потемнело.
   Очнувшись, он обнаружил, что стоит на тротуаре, привалившись к стене, замерзший, с раскалывающейся головой и совершенно разъяренный. Айлиш исчезла.
   
   Назавтра расстроенный Монк в скверном расположении духа вернулся на Эйнслай-плейс и, едва стемнело, уже был начеку. Обнаружил он, однако, не Айлиш, а какого-то неряшливого субъекта в замызганной и весьма потрепанной одежде, который настороженно приблизился к дому номер семнадцать, озираясь по сторонам, как будто опасался слежки.
   Детектив отступил подальше в тень и замер.
   Свет фонаря на мгновение упал на лицо прохожего. Это был тот самый человек, которого Уильям уже видел несколько дней назад, но не с Айлиш, а с Дейрдрой. Достав часы, субъект взглянул на них и сунул обратно в карман.
   Занятно! Если судить по его виду, он не из тех, кто умеет определять время по часам, и уж тем более не из тех, кто обладает ими.
   Прошло несколько минут. Человек начал проявлять признаки беспокойства. Монк стоял, боясь пошевелиться. Слабый свет фонаря вырывал из непроглядного сырого мрака лишь небольшой пятачок тротуара. Холодало. Сыщик, лишенный возможности двигаться, ощущал это в полной мере. Холод пронизывал его до костей, подошвы его ног стыли.
   Вот она, наконец! Из ворот, ведущих во двор, выскользнула тень. Но это была не Айлиш, а маленькая решительная фигурка Дейрдры. Даже не взглянув вокруг, она прямо направилась к ожидавшему человеку. Несколько минут они стояли, склонившись друг к другу и разговаривая так тихо, что Монку в его убежище не было слышно ни звука.
   Вдруг миссис Фэррелайн решительно помотала головой. Мужчина мягко коснулся ее руки убеждающим жестом. Но она повернулась и исчезла в доме, после чего незнакомец удалился в том же направлении, откуда пришел.
   Детектив прождал до середины ночи, замерзая все сильнее и сильнее, но никто больше не выходил из дома Фэррелайнов и не входил в него. Ему оставалось лишь ругать себя за то, что он не последовал за незнакомцем.
   
   Прошло еще два столь же холодных дня, вызвавших у Монка растущее отчаяние, ибо он не узнал ничего такого, чего бы не мог подсказать ему простой здравый смысл. Он отправил письмо Рэтбоуну, обстоятельно изложив в нем все, что ему пока что удалось выяснить. На третий день, вернувшись под вечер к себе на квартиру, сыщик обнаружил два письма, пришедшие на его имя. Первое, посланное Оливером, содержало изложение основных пунктов завещания Мэри Фэррелайн. Свое весьма немалое имущество, движимое и недвижимое, она оставляла детям, поделив его между ними более или менее поровну. Дом и значительную часть семейного дела еще раньше, после смерти отца, унаследовал Элестер. Второе письмо было от Уны, и в нем Уильяма приглашали в этот же день на большой званый ужин, извиняясь, что приглашение делается так поздно.
   Монк решил пойти. Терять ему было нечего. Время тянулось мучительно, а ночные бдения возле дома Фэррелайнов не давали никаких результатов. Ни Дейрдра, ни Айлиш больше не показывались.
   Детектив тщательно оделся, хотя, поглощенный размышлениями о собранных сведениях, был не слишком озабочен собственной элегантностью и светскими приличиями. Он думал о том, как угораздило Эстер впутаться в эту ужасную историю. Те немногие впечатления, которыми она успела поделиться с Уильямом, помочь ему не могли. Нет ли у Дейрдры и Айлиш каких-то тайных дел с обитателями трущоб? Что, если Мэри узнала об этом? Но из-за этого ее не стоило убивать. Раз она до сих пор не предала этого огласке, то, видимо, и не собиралась. Самая серьезная семейная ссора может толкнуть на убийство разве только сумасшедшего.
   Вот если бы жертвой была Айлиш, тут все было бы понятно. Явная причина для убийства была и у Квинлена, и у Байярда. Даже у Уны, если Байярд в самом деле влюблен в ее красавицу-сестру.
   Нет, это тоже немыслимо! Не с Байярдом же на свидание она пробиралась по ночам по Кингс-стэйблс-роуд!
   Монк появился в огромном зале, отведенном для ужина, с письмом Уны в руке, готовый предъявить его любому привратнику, желающему проверить, имеет ли он право присутствовать здесь. Однако уверенная манера послужила надежным пропуском, и никто его не остановил.
   Сыщику открылось ослепительное зрелище. С потолка свисали многочисленные люстры. Нетрудно представить, сколько времени пришлось потратить лакеям, чтобы спустить их, зажечь бесчисленные свечи и вновь поднять наверх. Светом был залит каждый уголок великолепного зала. Под чарующие звуки скрипок собравшиеся медленно двигались по кругу, улыбаясь и раскланиваясь в надежде, что их присутствие будет всеми замечено. Между ними бесшумно сновали лакеи, разнося напитки, а привратник в сияющей ливрее провозглашал прибытие наиболее значительных, с точки зрения света, гостей.
   Заметить Айлиш было нетрудно. Даже облаченная в траур, она, казалось, излучала сияние. Ее волосы могли поспорить по красоте с коронами герцогинь, а черный наряд лишь подчеркивал белизну ее кожи.
   Расположившись на галерее, Уильям вскоре нашел в толпе бледное лицо Элестера, а секундой позже увидел и Уну. Хотя при взгляде сверху рассмотреть ее было трудно, он на расстоянии ощутил присущую ей уверенность, властность и рассудительность.
   Была ли Мэри такой же? Спившийся Гектор утверждает, что да. Ради чего понадобилось убивать такую женщину? Чтобы присвоить власть, которой она обладала, или ее деньги? Из зависти к свойствам, всегда обеспечивавшим ей главенствующую роль? Или из боязни, что она знает о ком-то нечто позорное, угрожающее счастью и даже благополучию этого человека? Но что же это было? Что могло быть известно старой миссис Фэррелайн? И знает ли теперь то же самое Уна, сама не подозревая о нависшей над ней опасности?
   К счастью, среди собравшихся не было старого майора и, насколько мог заметить Монк, Кеннета. Никто не нарушал уединения сыщика, но он все же заставил себя спуститься вниз, в толпу гостей.
   За ужином Уильям оказался рядом с полной женщиной в бордово-черном платье с такими широкими фижмами, что никто не мог подойти к ней ближе, чем на полтора ярда. Впрочем, Монк и не испытывал подобного желания. Он предпочел бы вообще не вступать с ней в беседу, но рассчитывать на такое везенье не приходилось.
   Дейрдра сидела напротив него за дальним концом стола. Несколько раз перехватив ее взгляд, детектив улыбался в ответ. Он уже начинал думать, что попусту теряет время, хотя и угадывал по меньшей мере одну причину, по которой Уна решила пригласить его сюда. Ей хотелось узнать, продвинулся ли он в поисках разгадки, на что ее невестка тратит деньги. А быть может, она и сама уже все знает и ждет от него лишь доказательств, необходимых, чтобы загнать транжирку в угол и ускорить ту самую ссору, ради предотвращения которой была убита ее мать?
   Но, взглянув через стол на нежное, умное, упрямое лицо Дейрдры, Уильям отверг эту мысль. Возможно, ей свойственно то, что некоторые называют безнравственностью, и она, вне всякого сомнения, сумасбродна, но поверить, что она убила Мэри, он не мог.
   Впрочем, ему уже приходилось ошибаться, особенно когда дело касалось женщин.
   Хотя нет, неправда. Он мог ошибаться в оценке женской силы, верности и даже в их способности к вспышкам страсти, но не в том, что связано с женской преступностью. Почему он так не уверен в себе?
   Потому что он потерял Эстер. Пока он сидит за этим роскошным столом, среди стука ножей, звона бокалов, сияния свечей, гула голосов, шуршания шелков и скрипа корсетов, мисс Лэттерли томится в Нюьгейтской тюрьме в ожидании суда, а если ее признают виновной, то и виселицы!
   Его мучает чувство утраты, потому что это его поражение…
   – …великолепное платье, миссис Фэррелайн! – уловил сыщик чьи-то слова, обращенные к Дейрдре. – Такое необычное!
   – Благодарю, – отозвалась та, но в ее голосе Монк не услышал радости, какой можно было ожидать после подобного комплимента.
   – Очаровательное, – подхватила его полная соседка, скривив губы. – Совершенно очаровательное! Я обожаю такой фасон. И я всегда считала, что бисерная отделка очень элегантна. У меня было похожее платье. Очень похожее. Помнится, у него был немного иной покрой плеч, но в остальном – совершенно такое же.
   Джентльмен, сидевший напротив, с удивлением взглянул на нее. Подобные замечания звучали не слишком вежливо, и делать их было не принято.
   – Это было в прошлом году, – закончила полная дам-а.
   Мгновенное озарение побудило сыщика задать еще более неприличный вопрос:
   – Оно все еще у вас, мадам?
   Его собеседница, впрочем, не удивилась и дала столь же неприличный ответ:
   – Нет… Я от него избавилась.
   – Весьма разумно, – бросил Уильям с неожиданной злостью. – Нынешний туалет… – он окинул взглядом ее необъятную фигуру, – больше соответствует вашему… сложению. – Он чуть было не сказал – возрасту, и каждый из присутствующих мысленно договорил это за него.
   Женщина побагровела, но промолчала. Дейрдра тоже залилась румянцем, и Монка вдруг осенило – хотя он никак не смог бы этого доказать, – что, вопреки слухам, эта дама тратит деньги на что угодно, но только не на наряды. Она покупает подержанную вещь и, очевидно, прибегает к услугам какого-то портного, подгоняющего ее по мерке и вносящего в нее некоторые изменения, чтобы платье было не так легко узнать.
   Через заставленный посудой с остатками еды стол миссис Фэррелайн бросила на детектива умоляющий взгляд. Он ответил ей улыбкой и, как сообщник, покачал головой, что было, в общем, нелепо. Почему он должен хранить ее секреты?
   Позже, столкнувшись с Уной и глядя ей прямо в глаза, Уильям сказал, что занят интересующим ее расследованием, но пока не пришел к определенному выводу. Ни малейших угрызений совести за эту ложь он не испытывал.
   
   С утренней почтой пришло письмо от Калландры. Монк торопливо разорвал конверт и прочел:
   
    «Дорогой Уильям!
    Боюсь, здешние новости с каждым разом становятся все хуже. Я навещаю Эстер так часто, как только позволяют. Она держится очень мужественно, но я замечаю, что это стоит ей огромного напряжения. Я по глупости полагала, что опыт работы в госпитале в Скутари хоть в какой-то мере поможет ей перенести тяготы Ньюгейта. Но на самом деле это совершенно разные вещи. Дело не в физических трудностях. Гораздо страшнее душевные страдания, бесконечная череда пустых дней, когда нечем заняться и воображение невольно рисует самые мрачные картины. Страх отнимает последние силы.
    В Скутари она постоянно была кому-то нужна, ее уважали и даже любили. А здесь ей нечем заняться, и надзирательницы, уверенные в ее виновности, ненавидят и презирают ее.
    От Оливера я знаю, что вам до сих пор не удалось добиться ощутимого результата в поисках ответа на вопрос, кто же мог убить Мэри Фэррелайн. Мне бы очень хотелось вам помочь. Я снова и снова расспрашивала Эстер обо всем, что ей запомнилось, и о ее впечатлениях. Но ей в голову не приходит ничего такого, чего бы она уже не рассказывала вам.
    Худшую из новостей мы, наверное, должны были предвидеть, но, к сожалению, не сумели. Впрочем, это ничему бы не помогло, даже если бы мы обо всем знали с самого начала. Поскольку преступление было совершено, когда поезд еще находился в Шотландии, то решено, что независимо от того, кто был истинным его виновником, Эстер будут судить в Эдинбурге. У нас нет оснований опротестовывать это решение. Ее переведут в тюрьму при Эдинбургском Верховном суде, и Оливер не будет иметь возможности сделать что-либо. Поскольку ему дано право выступать лишь в английском суде, защищать ее он не сможет.
    Разумеется, я найму лучшего шотландского адвоката, какого только сумею найти, но, признаюсь, я в отчаянии, что это будет не Оливер. У него есть то огромное достоинство, что он уверен в ее невиновности.
    И все же нам не следует терять мужества. Борьба еще не окончена, и пока она продолжается, мы не проиграли. И не проиграем!
    Дорогой Уильям, не жалейте ничего, чтобы выяснить правду, – ни времени, ни денег. Пишите мне обо всем, что вам потребуется.
    Искренне ваша
    Калландра Дэвьет». 
   
   Освещенный бледным осенним солнцем, Монк стоял, уставившись на белый клочок бумаги. Он был потрясен. Рэтбоун не сможет защищать Эстер! Прежде такой оборот не приходил ему в голову, но теперь, после письма Калландры, он представлялся очевидным. Детектив и не подозревал, насколько до сих пор рассчитывал на мастерство Оливера, в какой мере прежние победы этого адвоката подсознательно влияли на его настроение, заставляя надеяться на невозможное. И вот все эти надежды рухнули.
   Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Под окнами прогрохотала телега. Что-то крикнул хозяин винной лавки, выругался возница… Стук лошадиных копыт по мостовой и скрип колес были ясно слышны сквозь приоткрытое окно.
   Кто-то в доме Фэррелайнов подменил лекарство Мэри, зная, что это убьет ее. Кто-то подсунул ее брошь в сумку Эстер. Почему? Из алчности? От страха? Ради мести? Или по какой-то еще неизвестной причине?
   Куда ходит Айлиш по Кингс-стэйблс-роуд? Кто тот неряшливый субъект, который поджидал Дейрдру и с кем она шепталась перед домом? Ее любовник? Ну нет, в такой-то одежде! Шантажист? Не исключено. Чем он воспользовался? Ее сумасбродством? Быть может, она проигралась, или увязла в старых долгах, или завела любовника либо незаконного ребенка? Чего ради станет она платить шантажисту? Во всяком случае, ее деньги уходят не на модные наряды. Тут она явно лжет.
   Выход один, хотя и весьма противный. Он должен выследить миссис Фэррелайн или того мужчину и во что бы то ни стало узнать правду. Также нужно проследить и за Айлиш. Необходимо выяснить, не завела ли она шашни с мужем сестры или с кем-то еще.
   Первая ночь не принесла сыщику результатов. Ни Дейрдра, ни Айлиш не показывались. Но на вторую ночь, вскоре после полуночи, человек в рваном пальто пришел снова. Он опять топтался под фонарем, смотрел на часы, пока наконец не появилась миссис Фэррелайн, выскользнувшая, как тень, из боковых ворот. После недолгого горячего спора, на этот раз не сопровождавшегося жестикуляцией, они вместе направились прочь и торопливо двинулись по улице тем же путем, которым в ту ночь шла Айлиш.
   Теперь Монк последовал за ними, что было нетрудно, поскольку они очень спешили. Дейрдра шла широким шагом, неожиданным для столь миниатюрной женщины, и, казалось, не знала усталости, словно манившая впереди цель прибавляла ей энергии и энтузиазма. Время от времени Уильям останавливался и оглядывался, чтобы убедиться в отсутствии слежки, памятуя историю с миссис Файф.
   Улица была пуста, если не считать прошедшей навстречу молодой пары, черного пса, рывшегося в канаве, и пьяницы, прислонившегося к стене, чтобы не упасть.
   Легкий ветер доносил запах копоти и сырости, ущербная луна проглядывала сквозь легкие облака… Пространство между редкими фонарями было погружено в непроглядную тьму. В стороне высилась величественная Замковая гора, а левее на фоне неба темнела зубчатая гряда.
   Дейрдра и незнакомец свернули налево, на Грассмаркет. Улица здесь была поуже, и пятиэтажные дома делали ее похожей на глубокое ущелье. В тишине гулко отдавался звук шагов да по временам раздавался случайный крик, хлопанье дверей или стук копыт лошади припозднившегося путешественника.
   Улица Грассмаркет была длиной всего в несколько сот ярдов, а затем дорога сворачивала на Каугейт, пересекала Саутбридж, параллельную Кэнонгейт, и поворачивала на Холируд-роуд. Справа располагались улицы Плезанс и Дамбидайкс, а слева – Хай-стрит, Ройял Майл и, наконец, Холирудский дворец. Это был настоящий лабиринт из переулков, узких проходов между домами, ведущих вверх и вниз лестниц, дворов и закоулков.
   Монк ускорил шаг. Куда же, черт возьми, направляется эта женщина? Она шла, не задерживаясь и ни разу не оглянувшись. А потом они со своим спутником перешли мостовую и вдруг куда-то пропали.
   Бросившись вперед, Уильям споткнулся о булыжник и едва не упал. Спавшая возле дома собака зашевелилась, заворчала и опять уронила голову на лапы.
   Повернув за угол, сыщик успел заметить, как миссис Фэррелайн и ее спутник, миновав ворота кладбища, остановились у одного из больших темных строений и после минутного колебания зашли внутрь.
   Он побежал следом и оказался на месте немногим позже них. В первый момент детектив не обнаружил никакого входа. Каменная стена и высокие деревянные ворота, казалось, наглухо преграждали путь. Но ведь они только что были здесь, а теперь исчезли! Как им это удалось? Дюйм за дюймом Уильям стал тщательно ощупывать стену, и наконец одна из створок ворот подалась ровно настолько, чтобы позволить ему пролезть в образовавшуюся щель. Он оказался в мощеном дворе перед сооружением, похожим на амбар. Желтый свет газового фонаря пробивался сквозь дыры ветхой двери, в которую могла бы проехать запряженная телега.
   Монк осторожно двинулся вперед, перед каждым шагом проверяя, куда ступает. Он не хотел поднимать шум, наткнувшись на что-нибудь, поскольку не имел ни малейшего представления, где находится и что ему предстоит увидеть.
   Неслышно подобравшись к двери, мужчина заглянул внутрь. Открывшаяся ему картина оказалась столь невероятна, так фантастична и абсурдна, что он на мгновение застыл в полном недоумении. Сыщик оказался в огромном сарае, размеры которого позволяли бы использовать его для строительства большой лодки. Но стоявшее посреди сарая сооружение ни в коей мере не предназначалось для плаванья по воде. У него не было ни киля, ни гнезд для крепления мачт. Скорее оно напоминало бегущего цыпленка, только без ног. Внутри него мог бы поместиться взрослый человек, а расходящиеся от него в разные стороны крылья были вытянуты, словно этот гигантский цыпленок расправил их, собираясь взлететь. Вся эта конструкция была сделана преимущественно из дерева и парусины, а в том месте, где у птицы полагается быть сердцу, располагался какой-то механизм.
   Но еще невероятнее, если это вообще возможно, выглядела Дейрдра Фэррелайн – в старой одежде, в кожаном фартуке, надетом поверх платья, и толстых кожаных перчатках на маленьких сильных руках. Нагнувшись и откинув волосы со лба, она сосредоточенно возилась с нелепой машиной, аккуратно и старательно что-то привинчивая. Мужчина, приходивший за ней, засучив рукава, тащил какую-то тяжелую деталь, которую собирался, судя по всему, приделать к задней части птицы, чтобы удлинить ее хвост футов на восемь-девять.
   Терять Монку было нечего. Он распахнул дверь и вошел. Оба работника были так поглощены своим занятием, что не заметили его. Дейрдра наклонилась вперед, высунув кончик языка и наморщив лоб в напряженном размышлении. Детектив взглянул на ее руки. Движения их были быстрыми и точными. Молодая женщина работала с полным пониманием дела, прекрасно зная, какой инструмент в данный момент ей требуется и как им пользоваться. Пришедший с ней вместе мужчина действовал столь же спокойно и аккуратно, но чувствовалось, что он выполняет ее указания.
   Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Дейрдра, подняв голову, увидела стоящего в дверях Уильяма. Она застыла на месте.
   – Добрый вечер, миссис Фэррелайн, – спокойно произнес он, шагнув вперед. – Простите мое техническое невежество, но что вы строите? – Голос его звучал так обыденно, словно он рассуждал о погоде в светском кругу. В словах сыщика не чувствовалось недоверия или сомнений.
   Дейрдра подняла на него темные глаза, ища на его лице следы насмешки, гнева, презрения – всех тех чувств, которые ожидала увидеть, но не находя и следа их.
   – Летающую машину, – проговорила она наконец.
   Ответ этот был настолько нелеп, что любые объяснения представлялись ненужными и даже излишними. Напарник женщины стоял с гаечным ключом в руке, пытаясь понять, требуется ли от него поддержка, защита или невмешательство. Он казался встревоженным, но у Монка сложилось впечатление, что этот мужчина беспокоится за репутацию миссис Фэррелайн, а не за себя, и уж, во всяком случае, не за их изобретение.
   В мозгу у детектива крутились самые разные вопросы, но ни один из них не имел отношения к делу Эстер.
   – Это, должно быть, дорогая штука, – произнес он вслух.
   Дейрдра посмотрела на него с изумлением. Она была готова отстаивать возможность для человека летать и необходимость подобных попыток, напомнить об идеях Леонардо да Винчи и Роджера Бэкона, но меньше всего ожидала, что английский сыщик заговорит о цене.
   – Да, – наконец ответила она. – Конечно, дорогая.
   – Дороже нескольких модных платьев, – продолжал Монк.
   Теперь, поняв его мысль, молодая дама вспыхнула.
   – Это все мои собственные деньги! – возразила она. – Я сэкономила их, покупая подержанную одежду и переделывая ее. Никогда я ничего не брала у семьи! Ни фартинга! Клянусь! И Мэри знала, чем я занимаюсь, – торопливо продолжала она. – Доказать этого я не могу, но знала. Она считала это совершенным безумием, но ей это нравилось. Она называла это удивительной формой помешательства.
   – А ваш муж?
   – Элестер? – недоверчиво переспросила женщина. – О, боже правый, конечно, нет! Нет! – Она шагнула к Уилья-му в страшном волнении. – Прошу вас, не говорите ему! Он не поймет. Вообще-то он неплохой человек, но совершенно лишен воображения и чувства… чувства…
   – Юмора? – подсказал детектив.
   Лицо миссис Фэррелайн залила краска гнева, быстро уступившего место веселью:
   – Пожалуй, и юмора. Мистер Монк, вы можете смеяться, но в один прекрасный день она полетит! Сейчас вы этого не видите, но когда-нибудь увидите.
   – Я вижу вашу увлеченность, – проговорил Уильям с кривой усмешкой. – И даже одержимость. Я вижу такое сильное стремление чего-то добиться, что все остальные желания приносятся ему в жертву.
   Помощник Дейрдры шагнул вперед, сжимая в руке гаечный ключ, но, решив, что сыщик пока не представляет для нее опасности, остановился, не произнеся ни слова.
   – Клянусь, я не причинила Мэри зла, мистер Монк, и не знаю, кто это сделал. – Изобретательница тяжело вздохнула. – Что же вы теперь намерены делать?
   – Ничего, – ответил детектив, сам удивляясь своим словам. Он произнес их прежде, чем успел обдумать, – это был инстинктивный ответ, продиктованный чувством. – Но при условии, что вы поможете мне выяснить, кто же убил миссис Фэррелайн.
   В обращенных на него глазах дамы он прочел не столько гнев или удивление, сколько проблеск пони-мания:
   – Вы ведь приехали сюда не как представитель обвинения, правда?
   – Нет. Я давно знаком с мисс Лэттерли и никогда не поверю, что она отравила своего пациента, – сказал Уильям. – Она, наверное, способна убить кого-нибудь в порыве гнева или ради самозащиты, но никогда – из корысти.
   Краска сбежала с лица Дейрдры, глаза ее потемнели:
   – Понимаю. Значит, это сделал кто-то из нас… не так ли?
   – Да.
   – И вы хотите, чтобы я помогла вам узнать, кто именн-о?
   Сыщик хотел было напомнить ей, что это – цена его молчания, но решил, что лучше не делать этого. Миссис Фэррелайн и так все поняла.
   – А разве вы не хотели бы узнать это? – спросил он ее.
   Женщина чуть помедлила с ответом:
   – Да.
   Уильям протянул ей руку, и она пожала ее своей ручкой в кожаной перчатке, молчаливо скрепляя заключенный союз.
  
         Глава 7
   
   Монк возвращался домой замерзший и усталый, размышляя над возникшей перед ним дилеммой. Он обе-щал все рассказать миссис Макайвор, если сумеет выяснить, на что Дейрдра тратит свои деньги, а точнее – деньги Элестера. Теперь, зная ответ, он инстинктивно чувствовал, что говорить об этом не следует никому, и уж особенно – Уне.
   Конечно, вся эта затея совершенно безумна и лишена реального смысла, но это благородное безумие, к тому же не причиняющее никому ни малейшего вреда. Ну, правда, изобретательница тратит на него деньги. Но у Фэррелайнов их масса, и пусть лучше она спустит их на безобидные глупости вроде летающей машины, чем на карты, любовника или на тряпки и драгоценные побрякушки ради того, чтобы выглядеть богаче и красивее своих подруг. Все равно ведь она это дело не бросит!
   Детектив вдруг поймал себя на том, что шагает очень быстро, с высоко поднятой головой и что, увлеченный своими мыслями, он едва не проскочил мимо дома с вывеской «Гостиница У. Форстера».
   Утром, однако, он сообразил, что мог бы извлечь из своей сделки с Дейрдрой и побольше выгоды. Ему следовало расспросить ее о счетных книгах компании и проверить, насколько оправданно обвинение, брошенное Гектором. А еще нужно было решить, что же сказать Уне. Она не допустит, чтобы сыщик просто бросил это дело, а уклониться от встреч с ней можно только одним способом – не посещая дом Фэррелайнов, что совершенно невозможно.
   Эта мысль напомнила Уильяму об Эстер, и он даже удивился, какой болью отозвалось воспоминание. Он всегда воспринимал мисс Лэттерли в первую очередь как умного и полезного соратника, но его личное отношение к ней было достаточно сложным. В общем и целом она ему не нравилась, хотя он и признавал за ней ряд достоинств. Детектива раздражали ее манерность и некоторая театральность в поведении. При общении с ней можно было в любой момент ожидать какого-нибудь сюрприза. Все это, конечно, не беда, но достаточно неприятно.
   Но теперь, если он не найдет истинного убийцу Мэри Фэррелайн, Эстер погибнет. Ему больше никогда не удастся встретиться, поговорить с ней, увидеть ее гордой, несколько угловатой фигуры, она никогда не подойдет к нему, готовая тут же затеять ссору или ввязаться во что-нибудь, командовать им и высказывать свои безапелляционные суждения. Если ему попадалось какое-нибудь безнадежное, заведомо проигранное дело, только она до самой последней минуты поддерживала Монка, даже когда поражение уже представлялось очевидным им обоим.
   Глядя в окно на серую мостовую Грассмаркета и на свинцовое небо в просветах между крышами, Уильям чувствовал себя бесконечно одиноким. Среди бела дня его охватили тьма и холод. Он подумал, каким пустым будет мир без Эстер, и его рассердило, что эта мысль оказалась для него столь мучительной.
   Сыщик вышел из дома и, быстро миновав Кингс-стэйблс-роуд, направился к Эйнслай-плейс. Прежде всего следовало поговорить с Гектором Фэррелайном и заставить его разъяснить брошенные им туманные намеки насчет конторских книг компании. Если в них и вправду что-то подделано, это может оказаться причиной убийства, поскольку вполне вероятно, что Мэри знала об этом или ей собирались это рассказать.
   Оправданием визита могла послужить необходимость сообщить Уне, что он продолжает розыски относительно Дейрдры, но пока ему удалось лишь выяснить, что она крайне непрактична в покупках и склонна к экстравагантности в одежде. В случае, если бы миссис Макайвор потребовала подробностей, Монк оказался бы в затруднении, но сейчас ему было не до того, чтобы думать об этом.
   После морозной ночи утренний воздух был весьма свеж, но Уильям, спешивший к Принсес-стрит, не чувствовал холода. Он еще по-настоящему не знал Эдинбурга за пределами ближайших окрестностей Грассмаркета, но город нравился ему все больше. В старой его части, раскинувшейся на склоне, теснились высокие дома, густой сетью переплетались переулки, тупички, крутые лестницы и неожиданно открывающиеся взгляду дворики. Особенно замечателен был восточный участок, вблизи улицы Ройял-майл, в дальнем конце которой стоял Холирудский дворец.
   Мактир, встретивший детектива своей обычной скорбной миной, словно в предчувствии несчастья, принял у него пальто и шляпу:
   – С добрым утром, мистер Монк. Похоже, дождь скоро усилится.
   Но Уильям в тот момент был настроен спорить:
   – Усилится? Да на дворе совершенно сухо! Погода очень славная.
   Однако сбить дворецкого с мысли было не так легко.
   – Это ненадолго, – покачал он головой. – Вы, без сомнения, к миссис Макайвор?
   – Она сможет меня принять? Я хотел бы также повидать майора Фэррелайна, если он в состоянии со мной разговаривать.
   Мактир вздохнул:
   – Затрудняюсь ответить, сэр. Но сейчас узнаю. Будьте любезны подождать в гостиной.
   Сыщик стоял в полумраке комнаты с приспущенными шторами, ощущая странную робость. Лгать Уне в лицо оказалось даже труднее, чем он ожидал.
   Он круто обернулся на звук отворяемой двери, чувствуя, что у него пересохли губы. Миссис Макайвор не была по-настоящему красивой, но ее сильная натура вызывала в нем не только интерес, но и восхищение. Внешность, даже самая яркая, быстро надоедает, тогда как ум, сила воли, страстность и способность отдаваться чувствам сохраняют привлекательность гораздо дольше. Наконец, детектива притягивала в ней какая-то тайна, нечто, чего он не мог понять и к чему не имел доступа. Эта мысль заставила его вспомнить о ее муже Байярде. Чем он понравился Мэри? Он добился руки Уны и после этого так влюбился в Айлиш, что не в состоянии скрывать свои чувства даже в присутствии собственной жены. Разве можно быть таким легкомысленным и одновременно таким жестоким? Видит ли все это миссис Макайвор? Может быть, она настолько любит его, что прощает его слабость? Или все дело в ее любви к сестре? Проникнуть к ней в душу было невозможно.
   – Доброе утро, мистер Монк, – прервал его размышления голос Уны, вернувший Уильяма к реальности. – У вас есть что сообщить мне? – В ее тоне было нечто большее, чем простая вежливость. Она обращалась не к исполнителю своего поручения, а к другу.
   Малейшее колебание, и он выдаст себя. Эти спокойные ясные глаза так наблюдательны!
   – Доброе утро, миссис Макайвор, – отозвался сыщик. – Боюсь, что не слишком много – всего лишь то, что до сих пор я в своих поисках не обнаружил в поведении вашей невестки ничего предосудительного. Не думаю, чтобы она предавалась игре или водила компанию с недостойными людьми. Уверен, что у нее нет любовника и что никто не вымогает у нее деньги – в уплату старых долгов или за молчание о каком-либо давнем грехе. – Он улыбнулся, взглянув стоящей перед ним женщине прямо в глаза – без вызова, а как бы невзначай. Когда лжешь, нужно демонстрировать предельную откровенность. – Похоже, это просто сумасбродная особа, не знающая цены деньгам и не имеющая ни малейшего понятия о том, как следует вести финансовые дела.
   За дверью хихикнул кто-то из горничных, и тут же снова стало тихо.
   Уна внимательно посмотрела на сыщика. Уже много лет он не встречал такого проницательного взгляда, такой способности проникать в душу собеседника, читать не только его мысли, но и чувства, постигать его слабости и вожделения.
   Вдруг лицо ее озарила улыбка:
   – Вы так меня успокоили, мистер Монк!
   Поверила ли она ему или это просто вежливый способ на время сменить тему?
   – Я рад, – отозвался детектив, сам удивляясь, какое облегчение испытал оттого, что трудный момент уже позади.
   – Спасибо, что рассказали мне не откладывая. – Дама направилась в глубь комнаты, по пути машинально поправив стоящий на столе сухой букет. Эти засушенные цветы навели Уильяма на мысль о похоронах. Словно прочитав его мысли или, быть может, заметив выражение его лица, она поморщилась. – Не правда ли, этому букету здесь не место? Думаю, нужно его убрать. Мне больше нравятся свежие листья. А вам?
   Не слишком приятно, когда так легко угадывают твои мысли. Сыщику пришло на ум, что, возможно, миссис Макайвор точно так же разгадала его ложь, но предпочла не показывать этого.
   – Я не люблю искусственных цветов, – согласился он, усилием воли сохраняя на лице улыбку.
   – Вам, должно быть, пришлось немало потрудиться, – непринужденно продолжала Уна.
   В первый момент Уильям не понял, что она имеет в виду, но тут же сообразил, что собеседница вернулась к его сообщению о Дейрдре. Не преувеличил ли он свои открытия? Что делать, если она поинтересуется, каким образом он все это выяснил?
   – Вы совершенно уверены в том, что сказали? – настаивала Уна. Действительно ли в ее глазах промелькнула насмешка или детективу это только показалось?
   – Убежден. Мне удалось обнаружить лишь доказательства ее сумасбродства и абсолютного непонимания, что не всегда следует платить столько, сколько с тебя запрашивают, – ответил он. – Зато очень многое свидетельствует, что она – в высшей степени достойная женщина.
   Миссис Макайвор стояла спиной к окну, и на этом фоне ее волосы были похожи на нимб.
   – Хм, – вздохнула она. – И вы так быстро все это выяснили… А вот на поиски доказательств, необходимых для осуждения мисс Лэттерли, вам понадобилось много дней…
   А ведь ему следовало это предвидеть!
   – Мисс Лэттерли приложила все усилия, чтобы скрыть подобные доказательства, миссис Макайвор, – нашелся Монк. – А миссис Фэррелайн скрывать нечего. Разве можно сравнить убийство с мелкими прихотями вроде беготни по портным, модисткам и галантерейным лавкам из слабости к модным перчаткам, чулкам, туфелькам, мехам, украшениям или духам?
   – Боже правый! – со смехом обернулась к нему Уна. – Какой выразительный перечень! Кажется, я начинаю понимать. Во всяком случае, я вам весьма признательна. И с вашей стороны было очень любезно так быстро дать мне ответ. А как продвигается ваше собственное расследование?
   – Пока что я не нашел ничего такого, на чем защита может поймать нас, – совершенно искренне ответил Уильям. – Мне бы очень хотелось узнать, где сиделка достала дополнительную дозу дигиталиса. Но либо он был куплен не у здешних аптекарей, либо они предпочитают об этом помалкивать.
   – На мой взгляд, это неудивительно. Продав его, они, пусть невольно, оказались соучастниками убийства, – заметила Уна, глядя ему в лицо. – Люди не любят ставить под угрозу свою репутацию, особенно деловую. Это не способствует торговле.
   – Верно, – усмехнулся сыщик. – И все же я бы очень хотел найти того, кто это сделал. Защита установит, что выйти из дома она могла лишь очень ненадолго. К тому же, находясь в незнакомом городе, она не могла уйти далеко!
   Миссис Макайвор хотела было что-то сказать, но только вздохнула. Затем, немного помолчав, она спросила:
   – Значит, вы сдались, мистер Монк? – В ее голосе звучало разочарование и едва заметный вызов.
   Детектив чуть было не ответил не подумав. У него с языка уже готово было сорваться решительное возражение, когда он сообразил, что горячность может выдать его, и постарался скрыть свои чувства.
   – Еще нет, – нарочито небрежно ответил он, – но я близок к этому. Похоже, я сделал все, что мог, чтобы обеспечить успешный исход.
   – Надеюсь, вы еще навестите нас до отъезда из Эдинбурга? – Лицо Уны было непроницаемым. Притворяться ей не требовалось, и она это знала. Это было ниже ее достоинства.
   – Благодарю, с удовольствием. Вы очень любезны.
   Они попрощались, и, едва она удалилась, оставив Монка одного в пустом холле, тот бросился наверх в поисках Гектора Фэррелайна. Если дожидаться Мактира, придется объяснять, зачем ему понадобился майор, и вполне вероятно, что он получит вежливый отказ.
   Уильям знал расположение комнат в доме по своим прежним посещениям, когда беседовал с прислугой и ему показывали спальню Мэри, будуар и гардеробную, где хранились ее чемоданы и аптечка.
   Без труда найдя комнату старшего из Фэррелайнов, детектив постучался. Дверь почти тотчас распахнулась с энергией, получившей объяснение, как только он увидел лицо Гектора, явно поджидавшего кого-то другого – быть может, Мактира с порцией живительного напитка. Монк уже понял, что семейство не препятствует подобным возлияниям и не слишком старается удержать дядюшку в трезвом состоянии.
   – А, опять сыщик! – неприязненно пробурчал Фэррелайн. – Так за все время ничего и не нашли… За что вам только это дурачье платит!
   Уильям вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. При других обстоятельствах он разозлился бы на такие слова, но сейчас ему было важнее расспросить майора.
   – Я занят поисками свидетельств, которые защита могла бы использовать, чтобы обелить мисс Лэттерли, – ответил он, глядя старику прямо в лицо. Тот производил впечатление совершенно больного – бледный, с покрасневшими глазами и неуверенными движе-ниями.
   – Почему она убила Мэри? – с тоской произнес Гектор, съежившись в большом кожаном кресле у окна. Он даже не потрудился предложить Монку сесть. Все убранство комнаты явно свидетельствовало, что здесь обитает мужчина. У одной из стен в дубовом шкафу громоздились груды книг, но детектив издали не мог разобрать их названий. Над камином висела прекрасная акварель, изображающая наполеоновского гусара, а на стене напротив – другая, с изображением воина из полка Серых Шотландских драгун. Чуть пониже помещался портрет офицера в форме отряда горных стрелков – красивого молодого человека, стройного, с привлекательным лицом и большими спокойными глазами. Прошло несколько минут, прежде чем Уильям сообразил, что это – сам Гектор, каким он был лет тридцать назад. Что же должно было произойти, чтобы тот юноша превратился в эту развалину? Неужели все дело в том, что у него был старший брат – натура более сильная, умнее и смелее его? Или поражение и вызванная им зависть сродни тяжелой болезни?
   – Почему такая женщина рискнула всем ради нескольких жемчужин? – настаивал Фэррелайн с внезапно вспыхнувшим раздражением. – Это же бессмысленно! Ее повесят… Вы понимаете, что пощады ей не будет?
   – Да, – сдавленно произнес Монк. – Понимаю. Недавно вы что-то говорили о том, что конторские книги компании подделаны…
   – Ну да. Так и есть, – без малейших колебаний и почти без выражения отозвался Гектор.
   – Кем подделаны?
   Майор прищурился.
   – Кем? – повторил он. – Понятия не имею. Может быть, это Кеннет. Книги ведет он. Но надо быть дураком, чтобы поступить так на его месте. Слишком очевидно. В таком случае он просто глуп.
   – А он глуп?
   Гектор взглянул на Уильяма, проверяя, не риторический ли это вопрос.
   – В меру, – медленно проговорил он. – Таково, во всяком случае, общее мнение.
   Не сомневаясь, что он лжет, Монк не стал тем не менее уточнять, чем же Кеннет заслужил презрение своего дяди.
   – Откуда вы это знаете? – спросил он, присев на стул напротив старого майора.
   – Что? Господи, я ведь живу с ним в одном доме! Причем уже много лет. Неужели непонятно? – огрызнулся тот.
   Сыщик даже удивился, сколь мало его разозлил этот выпад.
   – Я уже понял, откуда вы знаете, что Кеннет глуп, – холодно пояснил он. – Меня интересует, откуда вы знаете о подчистках в книгах.
   – Ах, вот что…
   – Так откуда же?
   Гектор устремил взгляд куда-то в пространство:
   – Мэри что-то говорила об этом. Не помню, что именно. Но она была рассержена.
   Монк подался вперед:
   – Она сказала, что это сделал Кеннет? Да вспомните же!
   – Нет, не говорила, – наморщил лоб старик. – Но была очень сердита.
   – Однако в полицию она не заявляла?
   – Нет. – Гектор самодовольно взглянул на Уильяма. – Потому-то я и подумал, что это работа Кеннета. – Он пожал плечами. – Однако какая свинья Квинлен! Своего никогда не упустит. Выскочка! Все отдаст ради того, чтобы пролезть наверх. И всегда окольными путями. Не понимаю, чем он нравится Уне. Не следовало позволять ему жениться на Айлиш. Я бы его выставил – хотя бы за одну его смазливость.
   – Даже если Айлиш его любит? – поинтересовался Монк.
   Фэррелайн помолчал, глядя в окно:
   – Ну, если бы я был в этом уверен…
   – А вы сомневаетесь?
   – Я? – Гектор вскинул брови. – Откуда же мне знать? Она со мной не делится! – Его лицо внезапно исказила такая тоска, что сыщика охватила растерянность. Это редко посещавшее его чувство оказалось неожиданно болезненным, и он не сразу нашелся, что сказать.
   Но собеседник, казалось, забыл о его присутствии. Погруженный в свои переживания, он не заботился о том, что могут о нем подумать.
   – Я бы, однако, был удивлен, если бы Квинлен совершил растрату, – неожиданно заявил он. – Эта нищая козявка слишком умна, чтобы красть.
   – А мистер Макайвор?
   – Байярд? – отозвался Гектор, и на лице его появилось выражение насмешливой жалости. – Что ж, возможно… Никогда не мог его понять. Весь в себе. Мэри его любила, несмотря на всю его унылость. Всегда повторяла, что он лучше, чем мы воображаем. Это, впрочем, было не так уж трудно – думать о нем плохо, насколько я могу судить.
   – Они с Уной давно женаты?
   Майор улыбнулся, и лицо его сразу переменилось. Словно куда-то исчезли годы самоистребления и воскресла тень человека тридцатилетней давности в мундире горного стрелка. Сходство с висящим в холле портретом Хэмиша Фэррелайна одновременно и уменьшилось, и стало заметнее. В нем появились те же гордость, достоинство и уверенность в себе. Но в Гекторе ощущались еще и юмор, чуждый его старшему брату, и – как ни странно было увидеть это в том человеке, в которого он теперь превратился – спокойствие.
   – Вы, наверное, считаете их странной парой, – доверительно обратился он к Монку. – Так оно и есть. Но, говорят, когда Байярд впервые появился здесь, он был очень порывистым, очень романтичным. Сплошная загадка, взоры исподлобья и скрываемая страсть. Словно и не англичанин, а горец. Уна дала отставку прекрасному шотландскому адвокату и предпочла Байярда. Из хорошей семьи адвокату, из прекрасной семьи.
   – А как насчет матери этого адвоката? – спросил Уильям.
   На лице старика появилось удивленное выражение:
   – Вот оно что! Точно, свекровь. Сущее чудовище, а не женщина. Знаете, а вы не так глупы, как я думал. Это не лишено смысла. Пожалуй, Уна предпочла остаться в этом доме с таким мужем, как Байярд Макайвор, чем выйти за жителя Эдинбурга, имеющего мать, а тем более – такую. Что-то вроде Екатерины Стюарт. Не быть бы ей тогда хозяйкой в собственном доме и уж, конечно, не прибрать к рукам дело Фэррелайнов в такой мере, как теперь.
   – А разве она его прибрала? Я полагал, что глава компании Элестер.
   – Так и есть. Но заправляют всем она и Квинлен, черт бы его побрал.
   Сыщик встал. Ему не хотелось, чтобы здесь его застал Мактир, пришедший с живительным питьем, или чтобы он столкнулся в холле с Уной после того, как они давно распрощались.
   – Спасибо, майор Фэррелайн, – сказал он старому джентльмену. – Все это очень интересно. Думаю, что воспользуюсь вашим советом и постараюсь выяснить, кто же сделал подчистки в счетных книгах фирмы «Фэррелайн и Компания». Всего хорошего.
   Гектор слегка приподнял руку в прощальном жесте и, вновь опустившись в кресло, с тоской уставился в окно.
   
   Монку уже немало было известно о Типографской компании Фэррелайнов, включая ее местонахождение. Выйдя из дома на Эйнслай-плейс, он взял кэб и, миновав Принсес-стрит, выехал на Лит-уок – длинную улицу, ведущую к заливу и Литским докам. До них от Принсес-стрит было около двух миль, причем типография располагалась примерно посередине этого пути. Выйдя из экипажа, Уильям расплатился с кучером и отправился на поиски Байярда Макайвора.
   Само строение типографии было большим, безобразным и сугубо функциональным. С обеих сторон к ней вплотную примыкали другие промышленные строения, самое большое из которых, судя по надписи у входа, занимала канатная фабрика. Внутри типография представляла собой одно просторное помещение, в одной из стен которого недавно было сооружено подобие входа с железной лестницей. Несколько дверей вели, судя по всему, в конторы, где размещались руководители различных подразделений фирмы, клерки и прочие служащие. Остальное пространство было отведено под собственно печатное оборудование: здесь теснились станки, наборные кассы, ящики со шрифтами и краской… В дальнем углу громоздились огромные кипы бумаги и переплетных материалов, веревки и какие-то машины. В помещении стоял рабочий гул и все находились в постоянном движении, но без малейшей суеты.
   Детектив поинтересовался у одного из клерков, может ли он поговорить с мистером Макайвором, не объясняя целей своего визита, и тот, сочтя, видимо, что это связано с делами фирмы, без дальнейших расспросов подвел его к ближайшей, самой нарядной двери, облицованной деревянной панелью, и, постучавшись, отворил ее:
   – К вам мистер Монк, мистер Макайвор.
   Поблагодарив его, Уильям вошел прежде, чем Байярд успел возразить. Мельком взглянув на простые книжные полки, настенную газовую лампу, несколько листов чистой бумаги на письменном столе, очевидно, предназначенных для сравнения их качества, и пачки книг, сложенные на полу, он повернулся к хозяину кабинета и прочитал на его лице удивление и тревогу.
   – Монк? – приподнялся тот из-за стола. – Что вам здесь нужно?
   – Немного вашего внимания, – без улыбки ответил сыщик. Он уже понял, что прямыми расспросами ничего от Байярда не добьется. Будь у него больше времени, можно было бы прибегнуть к хитрости и уловкам, но сейчас он слишком спешил. Приходилось действовать напористо. – У меня есть серьезные основания подозревать, что счета компании подделаны, а в деньгах имеется недостача.
   Макайвор побледнел, и в его темных глазах вспыхнул гнев, но, прежде чем он успел возразить или возмутиться, детектив продолжил. Теперь он говорил с улыбкой, скорее, впрочем, похожей на волчий оскал:
   – Насколько мне известно, защита наняла блестящего адвоката. – Он не знал, так ли это на самом деле, но очень надеялся, что говорит правду. Впрочем, если это еще не произошло, он сам сделает все возможное, чтобы его слова стали правдой. – Не хотелось бы, чтобы он раскопал эту историю и выдвинул перед судом версию, что тут-то и кроется истинная причина убийства миссис Фэррелайн, чтобы посеять серьезные сомнения в причастности к нему сиделки.
   Байярд снова опустился на стул, и его негодование постепенно уступило место пониманию:
   – Да… Да, разумеется, – вынужден был согласиться он, но в глазах его все еще светилась настороженность, а на лбу выступил пот. Заметив это, Монк решил добить его:
   – Честно говоря, если это правда, то здесь и в самом деле просматривается серьезный мотив для убийства. Полагаю, миссис Фэррелайн не допустила бы, чтобы такое преступление осталось без наказания – если не публичного, то, по крайней мере, семейного?
   Его собеседник колебался, и его лицо выражало не только гнев и огорчение, но и явный испуг. Уильям впервые подумал, что этот человек не так прост, как ему показалось поначалу, когда он с презрением увидел в Байярде всего лишь мужчину, который предпочел Айлиш Уне.
   – Нет, – признал тот. – Она бы непременно пресекла растрату. Если бы речь шла о члене семьи, думаю, она сделала бы это сама. Впрочем, будь это кто-то посторонний, она все равно постаралась бы избежать огласки. Подобные истории вредят репутации ком-пании.
   – Несомненно. Но виновника вряд ли ждали приятные минуты?
   – Наверное. Но… Почему вы решили, что со счетами что-то не в порядке? Вам что-нибудь сказал Кеннет? Или… или вы как раз его и подозреваете?
   – Я не подозреваю никого конкретно, – ответил Монк таким тоном, чтобы было не вполне ясно, говорит ли он правду или попросту уклоняется от ответа. Страх – лучшее средство склонить человека к откровенности.
   Некоторое время Макайвор молча размышлял. Сыщик попытался определить, является ли это свидетельством его вины или только нежелания проявить несправедливость к близким ему людям, и пришел к выводу, что первое более вероятно: на лбу мужчины все еще блестели капельки пота, а взгляд его, обычно открытый и прямой, сейчас бегал.
   – Честно говоря, не знаю, как вам помочь, – заговорил наконец Байярд. – Я мало связан с финансами компании. Мое дело – бумага и переплеты. Квинлен ведает печатными работами, Кеннет ведет счета, а Элестер, когда приходит сюда, решает крупные проблемы – выбор клиентов, новые начинания и всякое такое.
   – А миссис Макайвор? Я слышал, она тоже принимает участие в делах фирмы. Говорят, у нее талант предпринимателя.
   – Да. – Разгадать смысл тона, которым это было сказано, Монк не смог. Это с равным успехом могла быть и гордость, и обида, и даже ирония. Лицо Байярда, отразив целую гамму чувств, тут же приняло прежнее выражение. – Да, – повторил он, – у нее на редкость острый ум. Элестер очень часто обращается к ней за советом как в деловых, так и в технических вопросах. Впрочем, если быть точным, чаще всего ее советами пользуется Квинлен – в том, что касается стиля изданий, шрифтов и тому подобного.
   – Значит, мистер Файф не имеет дела со счетами?
   – Квинлен? Никакого. – В голосе Макайвора прозвучало сожаление, моментально сменившееся насмешкой в собственный адрес.
   Уильям испытывал все большее недоумение. Как мог столь тонкий, глубокий и ироничный человек влюбиться в Айлиш, единственным достоинством которой была красота? Что может быть недолговечнее и незначительнее? Самое очаровательное создание на земле быстро наскучит, если оно лишено таланта общения, ума, воображения, веселости и способности отвечать на любовь, порой возражая, споря и даже ссорясь и тем лишь укрепляя ее!
   Эта мысль с остротой, подобной боли от раны, воскресила в уме сыщика образ Эстер.
   – Что ж, пожалуй, мне стоит просмотреть счетные книги, – произнес он с резкостью, не соответствующей всему тону их разговора.
   Байярд попытался было возразить, но Уильям не дал ему сделать этого.
   – Это все же лучше, чем обращаться к аудитору, – договорил он холодно. То была угроза, и его собеседник это понял.
   – О, разумеется, – быстро отозвался он. – Без сомнения. Это потребовало бы больших расходов и к тому же могло бы внушить людям подозрения, что у нас что-то не в порядке. Конечно, просмотрите их, мистер Монк.
   Детектив улыбнулся, а точнее, скорчил гримасу, изображающую улыбку. Значит, Макайвор убежден, что он не сможет найти в книгах ничего предосудительного, а если найдет, то сам он к этому не причастен. И все же он чего-то боится. Чего?
   – Благодарю, – произнес Уильям, поворачиваясь к выходу, в тот момент, когда Байярд встал из-за стола.
   Проведя остаток дня в Типографской компании Фэррелайнов, Монк не выяснил ничего полезного для себя. Если в книгах и были подчистки, у него не хватило сноровки обнаружить их. Усталый, с головной болью и в отвратительном настроении, он ушел оттуда в половине шестого и вернулся домой, где его ждало письмо от Рэтбоуна. Не содержавшее никаких хороших новостей, оно лишь напомнило сыщику, что его собственные успехи удручающе невелики.
   
   В тот же вечер Монк, замерзая и все больше впадая в отчаяние, провел свыше трех часов на Эйнслай-плейс в надежде, что Айлиш повторит свое путешествие в район за Кингс-стэйблс-роуд. Но наступила и минула полночь, а возле дома номер семнадцать не было заметно ни малейшего движения.
   Следующим вечером детектив вновь занял ту же позицию, заранее предвкушая неудачу. Однако вскоре после полуночи он был вознагражден появлением темной фигуры, которая пересекла открытое пространство перед домом и, пройдя в десяти футах от места, где, дрожа от холода и возбуждения, неподвижно стоял Уилья-м, быстро двинулась, как и в прошлый раз, по улице Гленфинлас, в направлении Шарлотт-сквер.
   Сыщик пошел следом, стараясь держаться ярдах в тридцати позади и сокращая это расстояние лишь вблизи перекрестков, чтобы не терять Айлиш из вида на поворотах, и на этот раз время от времени оглядываясь через плечо. Он не собирался опять позволить ей исчезнуть, пока он будет без чувств валяться на земле, сраженный ударом сзади.
   Ночь была холоднее, чем в прошлый раз: камни мостовой покрылись инеем, и морозный воздух обжигал губы. Монк был рад необходимости спешить, хотя и был удивлен той быстроте и легкости, с которой шла миссис Файф. Он не ожидал подобной энергии от столь вялой и ленивой женщины.
   Она, как и тогда, миновала парк на Принсес-стрит, прошла по Лотиан-роуд и, свернув налево, двинулась по Кингс-стэйблс-роуд, почти скрытая тенью Замка, чей неровный массивный контур едва заметно темнел на фоне затянутого тучами беззвездного неба.
   Затем Айлиш пересекла улицу Спиттал, направляясь к Грассмаркету. Неужели у нее свидание с кем-то из жителей этого района? Здесь ведь обитают одни только лавочники, содержатели постоялых дворов да приезжие вроде него самого. А что, если это Байярд Макайвор? Ведь если чувство, которое, как Уильяму кажется, они питают друг к другу, не взаимно, значит, он в жизни еще так не заблуждался!
   Впрочем, неправда. Красивые женщины вводили его в заблуждение чуть ли не постоянно. Детектив с досадой вспомнил Гермиону, чьи нежные слова и поведение он принял за сострадание, тогда как на самом деле они объяснялись только лишь ее стремлением во что бы то ни стало оградить себя от всего, что может причинить боль. Она избрала для этого простейший путь, поскольку никогда ни к чему не стремилась настолько сильно, чтобы хоть чем-то пожертвовать ради достижения цели. Эта женщина вообще не знала, что такое сильные чувства, не умела ни испытывать, ни возбуждать их. Жизнь страшила ее. Можно ли ошибиться в человеке сильнее, чем Уильям ошибся в ней?
   Интересно, обманывает ли Айлиш доверчивого Байярда так же, как своего едкого, куда более критичного мужа? А Уна? Представляет ли она, чем занята ее обожаемая сестренка?
   И знала ли об этом Мэри?
   Улица Грассмаркет еще не до конца опустела. Редкие газовые фонари бросали желтый свет на людей, стоящих группками или лениво привалившихся к стене и глазеющих по сторонам. Об их состоянии свидетельствовали внезапные вспышки громкого пьяного смеха. Между ними слонялась женщина в лохмотьях. Кто-то из мужчин прикрикнул на нее, и она отозвалась непристойной бранью, в которой Монк не понял ни слова, хотя смысл ее был вполне очевиден.
   Не обращая на них внимания и нисколько не испугавшись, миссис Файф спокойно прошла мимо и продолжала свой путь.
   Сыщик не забывал оглядываться, но не мог определить, преследует ли его кто-нибудь. Вокруг было слишком много народа. Какой-то человек в черной одежде трусил футах в тридцати позади, но ничто не свидетельствовало, что он следит за Монком, и когда тот на мгновение приостановился, незнакомец не обратил на это никакого внимания. Теперь они оказались почти рядом.
   Вскоре Айлиш и Уильям миновали тот угол Свечного ряда, где в прошлый раз свернула Дейрдра, потом мрачные трущобы Каугейта и все проулки и лесенки между Холируд-роуд и Кэнонгейтом. Миссис Айлиш преодолела уже мили полторы, но не замедляла шага, и ничто не указывало, что она близка к цели. Еще более удивительным было то, насколько хорошо знала она эти места. Ни разу красавица не проявила колебаний в выборе направления и не остановилась, чтобы определить, где находится.
   Она пересекла мост Георга IV, и детектив, следуя за ней, бросил взгляд на прекрасный классический фасад викторианской террасы, напоминающей Старый город, из которого они пришли. У него мелькнула мысль, не сюда ли направляется Айлиш. Это было вполне подходящее место жительства для любовника. Впрочем, что это за любовник, если он ждет – и более того, позволяет! – чтобы женщина шла к нему одна через весь город, да еще ночью?
   Поодаль, ярдах в ста от них, находился Лоунмаркет с жилищем печально известного Дикона Броуди – того осанистого щеголя, который лет шестьдесят назад был столпом эдинбургского общества при свете дня и опасным взломщиком по ночам. Если верить трактирным сплетням, которым Уильям охотно внимал в надежде узнать что-нибудь о Фэррелайнах, подлость Броуди состояла в двуличии, позволявшем ему днем проявлять заботу о безопасности тех самых особняков, которые он грабил ночью. Он жил на Лоунмаркете, пользуясь исключительным уважением, и при этом имел не одну, а двух незаконных жен! Когда его сообщников схватили, Дикон сумел избежать ареста, сбежав в Голландию, но там он был сразу же пойман с помощью небольшой хитрости, возвращен в Эдинбург и в 1788 году повешен, до последней минуты продолжая отпускать остроты.
   Айлиш, однако, не свернула к Лоунмаркету, а углубилась в мерзкие трущобы Каугейта. Монк решительно последовал за ней. Здесь фонари попадались еще реже, а мостовая местами была не шире восемнадцати дюймов. Булыжник был положен небрежно, и сыщику приходилось идти очень осторожно, чтобы не подвернуть ногу. Над ним высились огромные дома в четыре-пять этажей, где в каждой комнате ютилось около дюжины жильцов, лишенных воды и всяких удобств. Такие дома были знакомы ему по многолетней работе в Лондоне. Здесь царил тот же запах – грязи и нищеты, забивающая все остальное вонь человеческих выделений.
   Внезапно детектив, как и в прошлый раз, когда пытался следить за миссис Файф, погрузился в полный мрак и ощутил всепоглощающую боль.
   Очнулся он настолько оцепеневшим от холода, что руки и ноги не повиновались ему. Голова болела так, что не хотелось открывать глаза. Маленькая коричневая собачонка дружелюбно лизала его в лицо. Еще не светало. Айлиш нигде не было видно.
   С трудом поднявшись, Уильям извинился перед собакой, что ему нечем ее угостить, и с горечью отправился в недолгий обратный путь до Грассмаркета.
   
   Монк не мог, однако, смириться с тем, что проиграл – тем более такой мелкой и пустой женщине, как Айлиш Файф! Независимо от того, имели ли ее ночные свидания какое-то отношение к смерти ее матери или нет, он твердо решил выяснить, куда и зачем она ходит.
   Поэтому на следующую ночь сыщик вновь поджидал ее, но уже не на Эйнслай-плейс, а на том углу, где Кингс-стэйблс-роуд выходит на Грассмаркет. Так он, по крайней мере, сократит себе путь. Кроме того, днем Уилья-м приобрел дорожную трость и очень удобную высокую шляпу, которую натянул на все еще продолжавшую ныть голову.
   За день он успел предпринять предварительное путешествие по Каугейту и теперь мог хорошо ориентироваться в полумраке этой плохо освещенной газовыми фонарями улицы. В осенних сумерках она являла собой довольно мрачное зрелище. Сложенные из рыхлого камня дома были в очень плохом состоянии – ветхие, с полуоблезшими вывесками и пятнами сырости на стенах. Мелкие канавы вдоль них были полны воды и отбросов. В узких проулках, соединяющих Каугейт с Хай-стрит, было тесно от людей, повозок, груд овощей и мусора.
   Сейчас, стоя на крыльце скобяной лавки в ожидании Айлиш, Монк мог мысленно представить каждый ярд пути и твердо решил, что больше его врасплох не застанут.
   Прошло двадцать минут после полуночи, когда он увидел стройную женскую фигуру, свернувшую с Кингс-стэйблс-роуд на Грассмаркет. На этот раз она шла чуть медленнее, быть может, потому, что несла большой сверток – достаточно тяжелый, судя по ее менее изящной, чем обычно, и даже несколько неуклюжей походке.
   Дождавшись, пока дама удалится ярдов на пятнадцать, детектив спустился с крыльца и последовал за ней, держась поближе к стене и размахивая тростью, которую, однако, крепко сжимал в руке.
   Айлиш прошла Грассмаркет, не глядя по сторонам, перешла мост Георга IV и вышла на Каугейт. Ничто в ее поведении не указывало, что она знает о ведущейся за ней слежке. Она не замедляла шага и ни разу не оглянулась.
   Что же, черт возьми, все это означает?
   Когда они подошли к закоулкам Каугейта, Монк несколько сократил разделявшее их расстояние. Нельзя было терять женщину из вида. В любой момент она могла остановиться и исчезнуть в одном из этих огромных зданий, где отыскать ее будет очень непросто. В каждом из них не меньше четырех-пяти этажей, а внутри они похожи на кроличьи норы: везде переходы, лестницы, чуланы, комната за комнатой, и в каждой полно людей.
   К тому же здесь столько проулков и дворов, где ее можно упустить…
   Почему эта красивая женщина не боится одна среди ночи бродить в таком месте? Единственным приемлемым объяснением этого могла быть уверенность, что кто-то следит за ней, чтобы при первой необходимости броситься на ее защиту. Байярд Макайвор? Совершенно невероятно. Чего ради им встречаться здесь? Полная бессмыслица. Они же не настолько сумасшедшие, чтобы назначать свидания в таком районе! Можно найти сколько угодно гораздо более безопасных и романтических мест поближе к дому.
   Миссис Файф и ее преследователь прошли по Южному мосту, и тут Уильям заметил впереди нее темную сгорбленную фигуру с мешком на плече, вынырнувшую из бокового переулка и тут же исчезнувшую в другом, ведущем к лечебнице. С невольной дрожью он вспомнил рассказы о чудовищных преступлениях Берка и Хэйра, словно перед ним ожил призрак тридцатилетней давности, направляющийся в Хирургическую палату, чтобы передать труп очередной жертвы огромному одноглазому анатому – доктору Ноксу.
   Детектив нервно оглянулся, но поблизости никого не было.
   Они с Айлиш поравнялись с Монастырским переулком и домом кардинала Битона, стоявшим на одном из его углов – островерхим, с изъеденными временем каменными стенами. По сведениям, собранным Монком днем, дом этот был построен в начале шестнадцатого века тогдашним архиепископом Глазго и канцлером Шотландии – в годы регентства и царствования короля Джеймса Пятого, еще до объединения Англии с Шотландией.
   Дальше располагался Старый Монетный двор – заброшенное сооружение с заколоченной дверью, над которой сохранилась надпись: «Помилуй меня, Господи». Днем сыщик заметил, что здесь также помещена вывеска трубочиста Эллисона с небольшой картинкой, изображающей две дымящиеся каминные трубы, но сейчас разглядеть ее было невозможно.
   Миссис Файф шла все дальше, и Уильям сильнее стиснул свою трость. Ему было неприятно нести ее. В памяти воскресало отвратительное ощущение ярости, тревоги, страха, а главное – чувство вины. Но боль в затылке пугала еще больше, и он невольно крепче сжимал рукоятку трости и постоянно оглядывался назад, хотя видел лишь смутные тени.
   Айлиш вдруг круто повернула налево, в переулок Святой Марии, так что Монк едва не потерял ее из виду. Он бросился вперед и чуть не столкнулся с ней, когда она со свертком в руке остановилась у темного крыльца.
   Женщина обернулась и взглянула на него, а потом вдруг перевела привыкшие к темноте глаза на что-то позади детектива и с внезапным испугом вскрикнула:
   – Нет!
   Резко развернувшись, он едва успел поднять трость, чтобы отразить удар.
   – Нет! – повторила красавица решительным властным тоном. – Оставь, Робби! Не нужно…
   Напавший на сыщика мужчина нехотя опустил дубину и замер в ожидании, все еще держа ее наготове.
   – Вы очень настойчивы, мистер Монк, – спокойно проговорила Айлиш. – Что ж, входите.
   Уильям заколебался. Здесь, на улице, в случае нападения у него была возможность сопротивляться, но он не имел ни малейшего представления, сколько человек может оказаться там, внутри. В таком месте, как Каугейт, он может бесследно исчезнуть, и не понадобятся никакие объяснения его пропаже. Перед ним вновь, подобно кошмару, возник мрачный образ Берка и Хэйра.
   Он не видел лица миссис Файф, но услышал в ее голосе насмешку:
   – Тревожиться нет причин, мистер Монк. Это не воровской притон, а всего лишь школа для бедняков. Мне очень жаль, что в прошлый раз вас ударили. Некоторые из моих учеников очень заботятся о моей безопасности. Они не знали, кто вы такой. Преследуя меня на Грассмаркет, вы производили весьма зловещее впечатление.
   – Школа для бедняков?! – Сыщик был ошеломлен.
   Айлиш приняла его изумление за непонимание:
   – Мистер Монк, в Эдинбурге очень много людей, не умеющих ни читать, ни писать. В сущности, это не школа для бедных в обычном смысле. Детей мы не учим. Этим занимаются другие. Мы учим взрослых. Вы, возможно, даже не представляете, как тяжело человеку, который не может читать на своем родном языке! Грамотность – это путь в большой мир. Если вы умеете читать, вы обретаете возможность приобщиться к лучшим умам всех прошлых эпох и нашего времени, независимо от того, где они живут. – Голос ее звенел от восторга. – Вы можете познакомиться с философией Платона или пережить приключения вместе с сэром Вальтером Скоттом, погрузиться в далекое прошлое, исследовать Индию или Египет, можете… – Она вдруг умолкла, а потом продолжала более спокойно: – Вы можете читать газеты, узнавать, что говорят политики, и сами решать, верно это или нет. Можете прочитать вывески на улицах и в витринах магазинов или этикетки на пузырьках с лекарством.
   – Я понимаю, миссис Файф, – произнес сыщик спокойно, но с искренностью, прежде совершенно чуждой его общению с этой дамой. – И знаю, что такое школы для бедняков. Просто такое объяснение происходящего не приходило мне в голову.
   Айлиш расхохоталась:
   – Как мило с вашей стороны! А вы полагали, что у меня свидание? В Каугейте? С кем же? Ну, знаете ли! С кем, позвольте спросить? Или вы решили, что я – глава воровской шайки и отправилась делить добычу со своими сообщниками? Что-то вроде Дикона Броуди в юбке?
   – Нет… – Уже давно ни одна женщина не ставила Уильяма в столь затруднительное положение, но он вынужден был признать, что получил по заслугам.
   – И все же входите. – Миссис Файф повернулась к дверям. – Ведь это то, что вы хотели узнать? Нужны ли вам доказательства моей правдивости? – В голосе ее звучала насмешка, но под веселым тоном скрывалось волнение.
   Подчинившись, Монк вошел вслед за ней в узкий коридор. Вскарабкавшись по шаткой лестнице, Айлиш прошла по другому коридору в сопровождении Робби, шедшего в нескольких шагах позади с дубиной в руке. Они поднялись по второй лестнице и наконец очутились в большой комнате с окнами на улицу. Там было довольно чисто – особенно для подобного места, а к специфическому здешнему запаху детектив уже успел привыкнуть. Мебели в комнате не было, за исключением единственного многократно чиненного деревянного стола, на котором стояло несколько чернильниц, лежали стопка книг и бумаги, перочинный нож, около дюжины перьев и клочки промокательной бумаги. Учеников было человек тринадцать или четырнадцать – мужчины разного возраста и достатка. Одеты они были чисто, хотя и бедно, что вполне соответствовало названию школы. При виде учительницы все лица осветились энтузиазмом, внезапно сменившимся мрачной подозрительностью, как только следом за ней вошел Уильям.
   – Все в порядке, – поспешила успокоить их красавица. – Мистер Монк – наш друг. Он пришел, чтобы сегодня помочь нам.
   Сыщик открыл рот, собираясь возразить, но раздумал и согласно кивнул.
   Собравшиеся чинно расселись на полу. Большинство, скрестив ноги, примостили книги на коленях, а поверх положили бумагу, некоторые пристроились между ними, положив листочки прямо на пол, и все принялись медленно и старательно выводить буквы алфавита. Время от времени кто-то обращался к Айлиш за помощью или поддержкой, и она охотно откликалась, поправляя ошибки и бросая одобрительные реплики.
   После двух часов упражнения в письме ученикам, в качестве награды за усердие, дали перейти к чтению. Постоянно спотыкаясь, подбадриваемые преподавательницей, совместными усилиями ученики одолели одну главу из «Айвенго». Тот восторг, с которым в половине четвертого утра они благодарили Айлиш, а заодно и Монка, вполне вознаградил его за терпение. Потом все разошлись, чтобы хоть часок поспать перед долгим рабочим днем.
   Когда последний из них удалился, миссис Файф молча обернулась к Уильяму.
   – А книги? – спросил он, уже заранее уверенный в ответе и ничуть не огорченный тем убытком, который из-за их похищения понесла фирма «Фэррелайн и Компания».
   – Ну, разумеется, из нашей типографии, – ответила женщина, глядя ему прямо в глаза. – Байярд отдает их мне, но если вы кому-нибудь об этом расскажете, я буду все отрицать. Доказать, думаю, ничего не удастся. Да и зачем это вам? К смерти мамы это не имеет никакого отношения и ни обвинению, ни оправданию мисс Лэттерли помочь не может.
   – Я не подозревал, что Байярд имеет доступ к счетам фирмы. – Эти слова должны были объяснить беспокойство Монка.
   – Он и не имеет, – живо отозвалась Айлиш. – Мне же нужны книги, а не деньги. Денег я бы не украла, даже если бы в них нуждалась. Байярд просто печатает лишние экземпляры или объявляет какие-то издания бракованными. Со счетами все это никак не связано.
   Это звучало убедительно.
   – Ваш дядя Гектор что-то говорил о подделке счетных книг, – сказал сыщик.
   – Да? – Его собеседница была откровенно удивлена. – Ну, что ж, возможно. Может быть, это сделал Кеннет, хотя я не представляю, для чего. Впрочем, дядя Гектор столько пьет, что порой говорит явную чушь. Он вспоминает о чем-то таком, что, на мой взгляд, вовсе не происходило, и постоянно путает последовательность событий. Я бы не стала обращать на все это внимания.
   Монку следовало бы сказать, что он вынужден прислушиваться к подобным словам в интересах обвинения, но он уже устал от лжи, особенно лжи бесполезной, а в эту ночь она была и вовсе неуместна. Ему пришлось в корне изменить свое отношение к Айлиш. Эта дама ничуть не поверхностна, не ленива и далеко не глупа. Немудрено, что она спит до полудня, если почти всю ночь проводит на ногах, к тому же тратя ее на то, что не приносит ей ни славы, ни денег. И тем не менее эта работа доставляет ей такую радость. В этой пустой, едва освещенной комнате она сияет от счастья! Теперь сыщику стало понятно, почему она ходит с гордо поднятой головой, откуда у нее эта загадочная улыбка и о чем она задумывается во время семейных бесед.
   И его больше не удивляло, за что Байярд Макайвор любит ее больше, чем собственную жену. Более того, в эту минуту он был уверен, что Эстер она бы тоже понравилась и даже привела бы ее в восхищение.
   – Я не собираю доказательств того, что мисс Лэттерли убила вашу мать, – проговорил Уильям в порыве откровенности. – Я пытаюсь доказать, что она этого не делала.
   Миссис Файф взглянула на него с интересом:
   – Вас наняли? Хотя нет… Вы ее любите?
   – Нет, – покачал головой сыщик и тут же пожалел, что поторопился с отрицательным ответом. – Не в том смысле, какой вы имели в виду, – добавил он, чувствуя, что краснеет. – Она – мой большой друг, настоящий друг. Мы сотрудничали в некоторых расследованиях, да и в других делах. Она…
   Айлиш улыбнулась, и в ее глазах опять мелькнула легкая насмешка:
   – Не надо ничего объяснять, мистер Монк. Правда, не надо. Я все равно вам не поверю. Я знаю, что такое любить вопреки собственной воле. – Без всякого перехода улыбка на ее лице сменилась болезненной гримасой. Похоже, эта боль жила в ней постоянно. – Это рушит все планы и переворачивает всю вашу жизнь. Только что вы играли на берегу, и вот волна уже подхватила вас, и сколько ни сопротивляйтесь, вернуться на сушу вы не в силах.
   – Вы говорите о своих собственных переживаниях, миссис Файф. Мы с мисс Лэттерли – друзья. Мое отношение к ней не имеет с подобными чувствами ничего общего, – четко и убежденно произнес детектив, но по лицу красавицы понял, что она ему не верит. Он рассердился и вдруг ощутил комок в горле. Возникло нелепое чувство, будто он совершает предательство. – Вполне можно дружить с человеком, не питая к нему ничего похожего на ваше описание, – повторил Уильям.
   – Конечно, можно, – согласилась учительница, направляясь к дверям. – Я провожу вас до Грассмаркет, чтобы убедиться в вашей безопасности.
   Что за нелепость! Он – крепкий мужчина, вооруженный тростью, а она – слабая женщина, на шесть дюймов ниже ростом и хрупкая, как цветок. Она напоминала сыщику освещенный солнцем ирис, и он откровенно расхохотался.
   Спускаясь по шаткой лестнице к выходу, Айлиш через плечо обратилась к идущему следом детективу:
   – Сколько раз вас колотили на пути сюда?
   – Дважды, но…
   – Это было больно?
   – Да, но…
   – Я провожу вас до дома, мистер Монк. – Едва заметная улыбка скользнула по ее губам.
   Уильям вздохнул:
   – Благодарю, миссис Файф.
   
   В камере Ньюгейтской тюрьмы Эстер то испытывала внезапные приступы надежды, то впадала в беспредельное отчаяние, со временем вновь сменявшееся на-деждой. Страшнее всего были тоска и ощущение беспомощности. Труд, даже самый примитивный, все же мог бы хоть немного притупить ее боль, а физическая усталость помогла бы ей быстрее заснуть. Теперь же она лежала ночи напролет, дрожа от холода в полной темноте, и воображение рисовало ей смутные картины будущего, всегда заканчивающиеся одним и тем же видением: короткий путь от камеры до мрачного сарая, где ее ждет петля. Самой смерти девушка не боялась, но было мучительно сознавать: ее вера в то, что ожидает человека потом, недостаточно сильна, чтобы помочь ей в последнюю минуту. Никогда прежде она не испытывала такого страха – даже на поле боя, где смерть приходит внезапно, не оставляя времени на размышления. К тому же там она была не одна. Ее окружали люди, многим из которых приходилось гораздо тяжелее. Поглощенная мыслями о том, как помочь им, мисс Лэттерли не успевала подумать о себе. Только теперь она осознала, насколько это поддерживало ее.
   Надзирательница обращалась с ней все так же холодно и презрительно, но Эстер уже свыклась с этим и даже находила некоторое облегчение в сопротивлении ей. Так человек в минуты агонии сжимает кулаки, борясь со смертью.
   В какой-то особенно холодный день дверь камеры отворилась, и вошла ее невестка Имоджен. Ее приход удивил заключенную: она не забыла слов, сказанных братом при расставании, и не ожидала, что тот смягчится. Чем хуже складывались обстоятельства, тем меньше было на это надежды.
   – Прости, – проговорила посетительница, едва войдя и лишь мельком оглядев пустую камеру. – Мне пришлось сказать Чарльзу, что я собираюсь навестить сестер Бегбай. Пожалуйста, если ты не против, не говори ему, что я была здесь. Я… мне бы не хотелось сейчас ссориться с ним. – Она выглядела смущенной и растерянной. – Он…
   – Он запретил тебе приходить, – договорила за нее сиделка. – Не беспокойся. Разумеется, я не скажу ему. – Ей хотелось поблагодарить Имоджен за приход, в самом деле обрадовавший ее, но слова застряли в горле – они все равно прозвучали бы неискренне.
   Покопавшись в сумочке, миссис Лэттерли вытащила кусок ароматного мыла и пакетик сухой лаванды – такой душистой, что Эстер ощутила ее запах на расстоянии в два ярда. Он остро напоминал о прежней жизни, и на глазах у нее выступили слезы.
   Имоджен бросила на нее быстрый взгляд, и маска вежливости на ее лице уступила место истинным переживаниям. В порыве чувств она отшвырнула мыло и лаванду и, шагнув к золовке, сжала ее в объятиях с такой силой, какой та в ней и не подозревала.
   – Мы победим! – воскликнула она. – Ты не убивала ту женщину, и мы это докажем! Мистер Монк – человек не слишком приятный, но он очень умен и чрезвычайно настойчив. Помнишь, как он распутал дело Грея, когда все уже решили, что это невозможно? И он на твоей стороне, дорогая. Ни в коем случае не отчаивайся!
   При всех прежних посетителях – даже при Калландре – Эстер старалась не терять самообладания, как бы трудно это ни было, но сейчас она не выдержала. Притворяться больше не было сил. Припав к невестке, она разрыдалась и плакала до полного изнеможения, принесшего ей некоторое успокоение. Слова Имоджен, сказанные ради утешения, в полной мере обнажили перед заключенной правду, которой она сопротивлялась с того самого момента, когда ее привезли сюда. Всех усилий Уильяма или чьих бы то ни было недостаточно. На виселицу порой попадают и невиновные. Даже если Монк или Рэтбоун смогут впоследствии доказать истину, ей это уже не поможет, ее это не спасет.
   Теперь вместо желания бороться со страхом или с несправедливостью Эстер ощутила что-то вроде смирения. Быть может, то была простая усталость, и все же это было лучше, чем бессмысленное сопротивление. Это приносило подобие покоя.
   Ей больше не хотелось слушать обнадеживающие слова, так как она уже изжила свою надежду на спасение, но признаться в этом Имоджен было бы жестоко, а снизошедшее на нее успокоение было слишком хрупким, чтобы доверять ему. Быть может, она по-прежнему обманывает себя? Облекать эти размышления в слова мисс Лэттерли не хотелось.
   Посетительница отступила на шаг и взглянула на нее. Должно быть, она заметила или почувствовала происшедшую в золовке перемену, потому что, не говоря ни слова, наклонилась, чтобы поднять брошенные мыло и лаванду.
   – Я не спросила, можно ли передать это тебе, – деловито произнесла она. – Может быть, лучше их спрятать?
   Эстер всхлипнула и достала платок, чтобы высморкаться. Имоджен ждала ответа.
   – Спасибо, – наконец проговорила заключенная и, взяв подарки, засунула их за вырез платья. Кусок мыла мешал ей, но в этом было даже что-то приятное.
   Миссис Лэттерли присела на койку, широко раскинув юбку, словно пришла с визитом к какой-нибудь светской даме. Впрочем, после несчастья со своим свекром она никому не наносила визитов. Сестры Бегбай были теперь высшим пределом ее знакомств.
   – Ты видишься с кем-нибудь еще? – поинтересовалась она. – Я хочу сказать, кроме той ужасной женщины, что привела меня сюда. Ведь это женщина, правда?
   Эстер невольно улыбнулась:
   – О да! Если бы ты видела, как она смотрит на Оливера Рэтбоуна, ты бы в этом убедилась.
   – Да что ты говоришь! – недоверчиво воскликнула Имоджен с не слишком уместным в данных обстоятельствах смехом. – Она напомнила мне миссис Макдуфф, гувернантку моего двоюродного брата. Как мы над ней издевались! До сих пор краснею от стыда, вспоминая, какими мы были жестокими. Дети порой до неприличия искренни. А ведь существуют вещи, о которых говорить не стоит. Все о них знают, но лучше делать вид, что их не замечаешь.
   – Наверное, это относится и ко мне, – криво усмехнулась мисс Лэттерли. – Но у меня здесь не так много развлечений.
   – У тебя есть известия от мистера Монка?
   – Нет.
   – А! – Имоджен была удивлена, и ее родственница внезапно почувствовала обиду на детектива. Почему он не написал ей? Он же должен понимать, как важно для нее каждое ободряющее слово! Отчего он так не-внимателен? Глупый вопрос, потому как ответ ей известен. В нем не так много душевного тепла, а то немногое, что в нем все-таки есть, предназначено женщинам вроде жены Чарльза – мягким, слабым, зависимым женщинам, общение с которыми укрепляет в нем ощущение собственной силы, а не таким, как Эстер. В ней и ей подобных Уильям в лучшем случае видит друзей, тех же мужчин, а в худшем – самонадеянных, колючих, упрямых созданий, враждебных к собственному полу.
   Верность и чувство справедливости заставляют его искать истину, но ждать от него еще и внимания – значит только растравлять себя и испытывать дополнительное унижение, которое мисс Лэттерли теперь и ощутила.
   Невестка внимательно наблюдала за ней, понимая происходящее в ее душе, как только женщина может понять женщину.
   – Ты влюблена в него? – спросила она.
   – Нет! Разумеется, нет! – в ужасе воскликнула Эстер. – Не буду утверждать, что в нем есть все, что я презираю в мужчинах, но, без сомнения, очень многое. Конечно, он умен, этого у него не отнимешь. Но он так высокомерен и жесток, что я не доверяю его сдержанности и не удивлюсь, если он способен воспользоваться чьей-нибудь минутной слабостью.
   Имоджен улыбнулась:
   – Милая, я спрашивала не о том, веришь ли ты ему, и даже не о том, нравится ли он тебе. Я спросила, не влюблена ли ты в него, а это совсем не то же самое.
   – Да нет же! Он мне неприятен… временами. Но… – Медсестра глубоко вздохнула. – Но есть вопросы, в которых я ему безраздельно доверяю. Доверяю его чести во всем, что касается справедливости, его смелости! Чтобы защитить то, что он считает правым делом, он ввяжется в любую неравную схватку, не думая о последствиях.
   Миссис Лэттерли взглянула на собеседницу со странной смесью насмешки и сострадания:
   – Думаю, ты несколько приукрашиваешь его, но это не беда. Мы все к этому склонны…
   – Только не я!
   – Допустим, – недоверчиво заключила Имоджен. – А как насчет мистера Рэтбоуна? Должна признаться, он мне нравится. Настоящий джентльмен. И у меня создалось впечатление, что он очень умен.
   – Конечно, умен! – Эстер никогда в этом не сомневалась. При этих словах в ее памяти ожила та удивительная минута их особой близости. Было это на самом деле или только пригрезилось ей? Ни за что на свете она не смогла бы так целоваться с человеком, к которому равнодушна, но ей было неизвестно, как ведут себя в такой ситуации мужчины. Судя по тому, что ей приходилось наблюдать, – по-разному. Прежде девушку это не слишком интересовало, но сейчас она с мучительной болью поняла, как мало знает о жизни. Неужели ей суждено умереть, так и не изведав, что такое любить и быть любимой? Мисс Лэттерли со стыдом ощутила, что не в силах справиться с захлестнувшей ее жалостью к себе.
   – Не смей сдаваться, Эстер! – сурово проговорила Имоджен. – Чувствительность тебе не свойственна, и когда все уже будет позади, ты сама будешь ругать себя за свое теперешнее поведение.
   – Легко быть храбрым, когда тебе ничего не грозит, – с кривой улыбкой отозвалась заключенная. – А каково оказаться лицом к лицу со смертью? Если никакого «потом» уже не будет?
   Миссис Лэттерли, побледневшая и откровенно страдающая, тем не менее возразила:
   – Ты хочешь сказать, что твоя смерть не похожа на любую другую? Хотя бы тех солдат, за которыми ты ухаживала?
   – Нет… Конечно, нет. Я не столь самонадеянна. – Эстер вспомнила искаженные лица и изуродованные тела умирающих в госпитале. А она умрет быстро, без увечий, без изнуряющей лихорадки или дизентерии. Ей стало стыдно собственной трусости. Ведь многие из тех военных были моложе ее и видели в жизни еще меньше.
   Имоджен заставила себя улыбнуться, и их глаза встретились. Сиделка не стала произносить слова благодарности. В ней все еще жил страх перед тем, что ждет ее там, за виселицей, во внезапной тьме. Но она примет эту неизвестность с таким же достоинством, какое ей приходилось видеть в других, и по праву примкнет к бесконечной череде тех, кто уже прошел этот путь с высоко поднятой головой и гордым взглядом.
   Ее невестка поняла, что пора уходить, чтобы не испортить все пустыми разговорами. Коротко обняв Эстер, она, взмахнув юбкой, шагнула к дверям и кликнула надзирательницу. Та вошла с выражением откровенного презрения на грубом лице, но встретила прямой и твердый взгляд посетительницы, и ее презрение уступило место зависти, смешанной с уважением. Она распахнула дверь, и Имоджен покинула камеру, не произнеся ни слова.
   
   Последним посетителем мисс Лэттерли в Ньюгейте стал Оливер Рэтбоун. Он нашел ее гораздо более сдержанной, чем в прошлый раз. Теперь при виде него она не проявила плохо скрываемых чувств, как в прошлые разы, и это его встревожило.
   – Эстер! Что случилось? – Едва дверь камеры закрылась, оставив их наедине, адвокат подошел к девушке и взял ее за руки. – Вы чем-то расстроены?
   – Почему вы так решили? Потому что я уже не так напугана? – со слабой улыбкой отозвалась она.
   Оливер чуть было не сказал ей, что она сдалась. Чересчур спокойное лицо заключенной свидетельствовало, что ее метания между надеждой и отчаянием остались в прошлом. Причиной тому не могла быть уверенность, что ее оправдают. Незадолго до суда такое объяснение не годилось. Просто она признала свое поражение. У адвоката ни на минуту не возникало подозрения, что она и в самом деле убила Мэри Фэррелайн – ни намеренно, ни нечаянно. Но то, что она смирилась, взбесило его. Как же она смеет – после стольких совместно выигранных ими сражений за чьи-то судьбы?! Эта девушка прошла через не меньшие опасности, чем солдат на поле боя, через трудности и лишения, сохранив мужество и силу духа, пережила катастрофу, обрушившуюся на ее родителей, и их смерть. Какое право она имеет уступать теперь?!
   Однако, как это ни было горько, юрист понимал, что ей грозит гибель. Когда нет никакой надежды, для продолжения борьбы требуется мужество, требуется слепая, безрассудная отвага вопреки очевидности. Но от кого можно ее требовать?
   Мало того, что она сломлена и погасла, что душа в ней уже умерла – в Оливере мучительной болью отозвалось понимание, что он, быть может, разговаривает с Эстер в последний раз. Лишь много позже он с удивлением понял, что это чувство полностью заслонило в его сознании мысль о возможности профессионального проигрыша.
   – У меня была масса времени для размышлений, – спокойно продолжила мисс Лэттерли. – Сколько ни бойся, ничего не изменишь, только лишишься последнего, что имеешь. – Она криво усмехнулась. – А может быть, я просто слишком устала.
   Все слова ободрения застряли у Рэтбоуна в горле. Он хотел сказать, что у них еще есть много шансов обнаружить какие-нибудь семейные тайны Фэррелайнов, чтобы, по крайней мере, посеять сомнения у присяжных; что Монк – великолепный и настойчивый сыщик и ни за что не сдастся, что Калландра наняла лучшего эдинбургского адвоката, а сам Оливер постоянно будет у него под рукой, и, наконец, что обвинение часто оказывается излишне доверчивым, а свидетели лгут из страха, злобы или корысти, но перед лицом суда отрекаются от собственной лжи, испуганные величием закона, и начинают противоречить самим себе или друг другу. Однако ничего этого он говорить не стал. Все уже давно было ими продумано и понятно им обоим. Любые слова теперь казались ненужными. Поэтому он лишь сказал:
   – Мы отправляемся послезавтра.
   – В Эдинбург? – уточнила медсестра.
   – Да. Ехать вместе нам не позволят, но я буду в том же поезде и душой с вами. – Адвокат понимал, что это прозвучало сентиментально, но зато его слова точно выражали его чувства. Он будет с ней всеми своими помыслами, сгорая от стыда и испытывая чуть ли не физические страдания при мысли, что на нее надели наручники и что надзирательница ни на секунду не оставляет ее одну – даже по естественной надобности. Но неизмеримо мучительнее было то, что они оба понимали: это может оказаться ее последним путешествием, расставанием с Англией навеки.
   – В канун Ватерлоо всю ночь танцевали, – вдруг проговорил Рэтбоун без всякой видимой причины, разве что вспомнив, что Британия выиграла эту эпохальную битву.
   – Кто? – с кривой улыбкой спросила Эстер. – Веллингтон или французский император?
   Юрист улыбнулся в ответ:
   – Разумеется, Веллингтон. Не забывайте, мы же – британцы!
   – И нас ждет участь Летучей Бригады? – иронически поинтересовалась девушка.
   Оливер крепко сжал ей руки:
   – Нет, дорогая, пока я командую армией, этому не бывать! Мне случалось впадать в отчаяние, но никогда я не совершал безрассудств. Если уж нам суждена эта несчастная война, я предпочитаю вспомнить судьбу Красной Шеренги. – Он знал, что они оба хорошо помнят ход событий в те несколько невероятных часов, когда отряд горских пехотинцев раз за разом отражал натиск русской конницы. Временами они стояли всего в один ряд, но место каждого павшего тут же занимал другой. В течение всей этой бойни их строй так и не удалось прорвать, и противник наконец отступил. Эстер, быть может, довелось ухаживать за ранеными из этой шеренги или даже наблюдать за ее действиями с соседней высоты.
   – Ну, что ж, – с усилием проговорила она, – тяжелой кавалерии предстоит победить или погибнуть.
  
         Глава 8
   
   Рэтбоун послал Монку письмо с сообщением о времени своего приезда, не упомянув, правда, что тем же поездом привезут и Эстер. Поэтому, когда пасмурным утром они прибыли на Веверлейский вокзал в Эдинбурге, он ожидал увидеть детектива на перроне. В глубине его души даже теплилась слабая надежда на какие-нибудь добрые вести, способные придать делу новый оборот. Времени оставалось трагически мало, а он все еще располагал лишь намеками на возможные мотивы совершения преступления другими людьми. Любой опытный обвинитель отвергнет их как злостную клевету, продиктованную отчаянием. Клевета это или нет, но прибегать к столь слабым аргументам и в самом деле можно было только от отчаяния. Рэтбоун вышел с чемоданом на платформу и направился к выходу с вокзала, не обращая внимания на толкающихся вокруг людей.
   Предстоящая встреча с шотландским адвокатом Джеймсом Аргайлом не слишком его обнадеживала. Это был человек с блестящей репутацией. Даже в Лондоне его имя произносили с восторгом. Можно было представить себе, сколько платит ему Калландра! Но он был не особенно склонен прислушиваться к советам Оливера, и тот не мог бы с уверенностью сказать, действительно ли Аргайл считает Эстер невиновной или его просто привлекло дело, заметное если не из-за обвиняемой, то из-за личности жертвы. Сам он – житель Эдинбурга и наверняка знает Фэррелайнов, хотя бы понаслышке. Будет ли он вести защиту достаточно настойчиво? В какой мере искренним будет его стремление выиграть процесс?
   – Рэтбоун! Рэтбоун, куда же вы, черт возьми?!
   Адвокат обернулся и лицом к лицу столкнулся с Монком, безупречно одетым, мрачным и рассерженным. Оливеру сразу стало ясно, что хороших вестей ждать не приходится.
   – Повидать мистера Джеймса Аргайла, – бросил он. – Похоже, в нем – наша единственная надежда. Если только вы не обнаружили чего-то такого, о чем мне еще не сообщали? – добавил он, вскинув брови.
   В его тоне звучал откровенный сарказм. Сыщик без всяких слов не хуже его самого понял, что ни у кого из них нет ни малейшего представления о том, на чем строить защиту, что оба охвачены одинаковым отчаянием и паника в равной мере сжимает им сердце. Каждый из них испытывал острое желание уязвить другого, обвинив именно его в неудаче, и за этим скрывался все тот же страх.
   Люди на перроне засуетились, толкаясь и вытягивая шеи, но смотрели они не вперед, как можно было бы ожидать, а в дальний конец платформы – туда, где стоял вагон поездной охраны.
   – О боже! – с тоской проговорил Рэтбоун.
   – В чем дело? – спросил Уильям, заметно по-бледнев.
   – Эстер…
   – Что? Где она?
   – В вагоне охраны. Ее привезли этим поездом.
   Казалось, детектив готов был его ударить.
   – Таков обычный способ перевозки, – процедил сквозь зубы Оливер. – Вам бы следовало это знать. Пошли. Нечего глазеть вместе с толпой. Ей мы все равно не поможем.
   Монк мешкал, не в силах уйти. Крики и улюлюканье усилились. Адвокат бросил взгляд в сторону выхода, но потом, терзаясь от нерешительности, обернулся туда, где толпился народ.
   – Убийцу привезли на суд! – завопил мальчишка-газетчик. – Читайте все об этом в свежем номере! Вот, сэр, не желаете ли? Всего пенни, сэр…
   К зевакам приближался констебль, оттесняя толпу, чтобы освободить дорогу:
   – Ну-ка, ну-ка! Занимайтесь своими делами. Не на что тут смотреть. Ну, привезли несчастную женщину на суд. Обо всем в газетах прочтете. Попрошу дорогу! Проходите, дайте дорогу!
   Рэтбоун, опомнившись, повернулся и двинулся к выходу.
   – Когда начинается суд? – Уильям проталкивался следом сквозь плотную массу суетящихся вокруг пассажиров.
   – Наглец! – завопил какой-то пожилой мужчина, но ни сыщик, ни адвокат не слушали его. – Поосторожнее, сэр! Куда только смотрит полиция! Никакого порядка!..
   – На чем вы собираетесь строить защиту? – спросил Монк, когда они наконец выбрались наружу. – Нам сюда, – указал он в сторону Принсес-стрит.
   – Не я, – с горечью отозвался его спутник. – Теперь это забота Аргайла.
   Монк знал, по какой причине Оливер не мог участвовать в процессе, но это не уменьшило его тревоги.
   – Господи, неужели Эстер нечего сказать?! – спросил он, когда они торопливо выскочили на Принсес-стрит, едва не сбив с ног миловидную женщину с ре-бенком.
   – Извините, – бросил ей Рэтбоун. – Полагаю, практически нечего. Я с Аргайлом еще не встречался, а лишь обменялся письмами по поводу некоторых формальностей. Не знаю, верит ли он в ее невиновность.
   – Но это же немыслимо! – взорвался Уильям, оборачиваясь к нему. – Вы хотите сказать, что не удосужились узнать, верит ли Эстер нанятый вами для ее защиты адвокат?! – С дергающимся от ярости лицом он схватил собеседника за лацканы.
   Тот с неожиданной силой оттолкнул Монка:
   – Я его не нанимал, невежа вы этакий! Его наняла леди Калландра Дэвьет. Разумеется, уверенность в невиновности – вещь неплохая, но в нашем безвыходном положении это роскошь, рассчитывать на которую не приходится. Начать хотя бы с того, что здесь, в Эдинбурге, такого человека можно и вовсе не найти.
   Детектив, собиравшийся было продолжить упреки, умолк, осознав его правоту. Рэтбоун поправил воротник.
   – Что же вы стоите? – кисло проговорил Уильям. – Пошли к этому Аргайлу, посмотрим, на что он годен.
   – Нечего было попусту поднимать шум, – с горечью отозвался Оливер и, смерив взглядом уже пройденное ими расстояние, двинулся дальше. Он знал, что его местный коллега живет как раз на Принсес-стрит, и ему советовали добираться от вокзала пешком. – Если у вас нет никаких идей насчет того, кто же убил Мэри Фэррелайн, скажите, по крайней мере, кто и почему мог это сделать. Надеюсь, вы нашли хоть что-нибудь с тех пор, как послали мне последнее письмо. Прошло уже три дня.
   Сыщик шагал с ним рядом, бледный, с каменным лицом. Помолчав немного, он раздраженно произнес:
   – Я снова прошел по аптекам. Мне так и не удалось выяснить, где Эстер или кто-то другой могли достать дигиталис…
   – Об этом вы писали.
   – Здесь, в Эдинбурге, несколько месяцев назад уже был случай отравления дигиталисом. Он привлек известное внимание. Это могло навести убийцу на мысль.
   Адвокат встрепенулся:
   – Любопытно. Не бог весть что, но вы правы – это могло подсказать ему идею. Что еще?
   – Важнее всего для нас ведение счетных книг. У Кеннета Фэррелайна есть любовница…
   – Ничего странного, – сухо отозвался Рэтбоун. – Это еще не преступление. Что из того?
   С трудом сдержавшись, Монк стал рассказывать дальше:
   – Это дорогое удовольствие, а он ведет счета фирмы. Старый Гектор Фэррелайн уверяет, что в книгах есть подчистки…
   Теперь Оливер круто обернулся:
   – Господи, почему же вы не сказали мне об этом раньше?!
   – Потому что они были сделаны уже довольно давно, и Мэри об этом знала.
   Юрист чертыхнулся.
   – Очень помогает, – саркастически заметил его спутник.
   Рэтбоун ответил ему выразительным взглядом, и Монк продолжил на ходу:
   – В этом деле самое уязвимое место – вопрос о времени. У Эстер не было возможности купить дигиталис здесь, в Эдинбурге, или, по крайней мере, почти не было. И увидеть жемчужную брошь до того, как они сели в поезд, она тоже не могла. Совершить убийство она могла лишь при условии, что привезла дигиталис с собой из Лондона, а это – абсурд.
   – Конечно, абсурд, – сквозь зубы процедил Оливер. – Но мне доводилось видеть, как человек попадал на виселицу при столь же скудных доказательствах его вины – если вызывал сильную ненависть публики. Поймите же это наконец!
   Уильям резко повернулся к нему:
   – В таком случае разве не ваша задача – переломить это отношение? – Это было требование, а не вопрос. – За то вам и платят. Заставьте их увидеть в Эстер героиню, женщину, которая пожертвовала семьей и благополучием ради заботы о слабых и униженных. Заставьте их представить ее в Скутари, ночи напролет с фонарем в руке обходящей ряды раненых, утирая им пот со лба, утешая умирающих, вознося за них молитвы. Делайте что угодно, но пусть они воочию увидят, как она под пулями и гранатами, не думая о себе, добиралась по полю к раненым! Расскажите, как, вернувшись домой, она боролась с медицинским начальством за улучшение врачебной помощи и как, потеряв работу из-за своей принципиальности, была вынуждена сделаться частной сиделкой и переходить с места на место.
   – Так вот какой вы представляете Эстер! – проговорил Рэтбоун, остановившись посреди улицы и глядя на детектива широко открытыми глазами, в которых пряталась улыбка.
   – Разумеется, нет! – огрызнулся тот. – Это самоуверенная, упрямая женщина, всегда поступающая так, как ей заблагорассудится. Но сейчас дело не в этом! – При этих словах на его лице проступил легкий румянец, и у адвоката мелькнула мысль, что сыщик высказался откровеннее, чем намеревался, и что сам он, пожалуй, к своему удивлению, готов согласиться с такой характеристикой мисс Лэттерли.
   – Но это не в моих силах! – с горечью произнес он. – Вы, похоже, забыли, что мы в Шотландии!
   Монк злобно выругался, употребив слова, каких Оливеру прежде не приходилось слышать.
   – Очень помогает, – отозвался он, в точности воспроизведя интонацию недавней реплики своего собеседника. – Но я сделаю все возможное, чтобы Аргайл извлек из этого максимум пользы. Кое-что я уже предпринял… – Он постарался, чтобы это прозвучало как бы между прочим и не слишком самоуверенно.
   – Так поделитесь! – с сарказмом попросил его Уиль-ям. – Я не прочь услышать хоть что-нибудь толковое!
   – Тогда придержите язык, и я расскажу вам. – Они снова двинулись вперед, и Рэтбоун зашагал быстрее. – Флоренс Найтингейл сама приедет на суд, чтобы выступить в качестве свидетеля.
   – Великолепно!!! – Монк закричал так, что двое прохожих осуждающе покачали головами, решив, что он пьян. – Вы молодчина! Это…
   – Благодарю. Итак, мы установили, что убить Мэри Фэррелайн имел возможность любой из домочадцев. А как насчет мотивов?
   Воодушевление сыщика угасло:
   – Я полагал, что обнаружил два возможных…
   – Вы ничего мне не говорили!
   – Они отпали в ходе расследования.
   – Вы уверены?
   – Абсолютно. Жена Элестера – сумасбродная особа, по ночам отправляющаяся на свидания с субъектом подозрительного вида в рабочей одежде и с карманными часами.
   Оливер остановился и с недоверием взглянул на своего спутника:
   – А разве это не мотив?
   Уильям фыркнул:
   – Она строит летающую машину.
   – Что, простите?
   – Она строит большую машину, достаточно вместительную для пассажира, и, как она надеется, способную летать, – пояснил Монк. – В старом сарае, в районе трущоб. Она, конечно, эксцентрична…
   – Эксцентрична? По-вашему, это так называется? Я бы сказал – безумна!
   – Изобретатели по большей части – люди со странностями…
   – Со странностями! Летающая машина! – Оливер скорчил гримасу. – Да ведь если это станет известно, ее попросту посадят под замок!
   – Возможно, потому она и занимается этим тайно, по ночам, – согласился детектив и зашагал дальше. – Но судя по тому, что я слышал о Мэри Фэррелайн, ее бы эта затея увлекла. Она бы ее наверняка не выдала.
   Адвокат промолчал.
   – Теперь о младшей дочери Мэри – Айлиш, – продолжал Монк. – Она тоже тайно уходит по ночам, но одна. Я последовал за ней. – Он предпочел не упоминать о тех случаях, когда его старания заканчивались побоями, от которых он терял сознание. – Мне удалось выяснить, куда он ходит, – в Каугейт, в район, тоже застроенный трущобами.
   – Надеюсь, на сей раз речь идет не об очередной фантастической машине? – сухо осведомился Рэтбоун.
   – Нет, о вещи гораздо более простой… – отозвался Монк с интригующей интонацией. – Она ведет занятия в собственной школе для бедных, причем для взрослых.
   Оливер нахмурился:
   – Но почему по ночам? Ведь это – очень достойное дело!
   – Очевидно, потому что днем ее ученики работают, – раздраженно бросил сыщик. – К тому же она заставляет своего зятя, который в нее влюблен, снабжать этих учеников книгами, отпечатанными в семейной фирме.
   – Вы хотите сказать – красть для них книги? – Рэтбоун предпочел не заметить сарказма в его словах.
   – Можно сказать и так. Но опять-таки я совершенно убежден, что, знай Мэри об этом, она от всей души поддержала бы их. А она, скорее всего, знала.
   Юрист вскинул брови:
   – И вы не удосужились выяснить это?
   – Выяснить? У кого? – поинтересовался Монк. – Айлиш наверняка ответила бы утвердительно, даже если это и неправда… Единственный человек, которого стоило бы спросить, – это сама Мэри.
   – Это все?
   – Есть еще счетные книги компании.
   – У нас нет оснований поднимать этот вопрос, – возразил Оливер. – По вашим словам, Гектор Фэррелайн почти постоянно пьян в стельку. Его пьяной болтовни, даже если он прав, недостаточно для того, чтобы требовать аудиторской проверки. Он в состоянии выступить свидетелем?
   – Бог его знает.
   Они остановились перед домом, в котором помещалась контора Джеймса Аргайла.
   – Я иду с вами, – заявил детектив.
   – Не уверен, что это… – начал было Рэтбоун, но Уилья-м, опередив его, уже вошел и начал подниматься по лестнице. Адвокату ничего не оставалось, как двинуться следом.
   Контора была небольшой и далеко не столь внушительной, как ожидал Оливер, – три ее стены были заставлены ветхими книгами, а с четвертой стороны в маленьком очаге жарко пылал огонь. Комната была облицована изрядно поцарапанными панелями из дерева какой-то африканской породы.
   Совсем иное впечатление производил ее хозяин. Он был высок, широкоплеч и мускулист, но внимание в первую очередь привлекало его лицо. В молодости он, видимо, был очень смуглым – того типа, который называют черными кельтами и для которого характерны светлые глаза и оливковый цвет кожи. Теперь остатки его волос поседели, а на изрезанном глубокими морщинами лице читались юмор и проницательность. Когда он улыбался, были видны великолепные зубы.
   – Вы, должно быть, мистер Оливер Рэтбоун, – заговорил этот мужчина, глядя мимо Монка. Голос у него был глубокий, с откровенным акцентом, словно его владелец гордился, что он – шотландец. Он протянул коллеге руку. – Джеймс Аргайл, к вашим услугам, сэр. Насколько я понимаю, нам предстоит нелегкая схватка. Я получил ваше письмо с сообщением, что мисс Флоренс Найтингейл намерена приехать в Эдинбург, чтобы выступить в качестве свидетеля защиты. Прекрасно, прекрасно… – Оливер представил своего спутника, и Аргайл указал на одно из кожаных кресел. Уильям уселся в него, а Рэтбоун, не дожидаясь приглашения, расположился в другом кресле, после чего и хозяин занял свое место.
   – Как прошло путешествие? – спросил он, глядя на Рэтбоуна.
   – У нас нет времени на болтовню, – вмешался сыщик. – Единственное, чем мы располагаем в нашей борьбе, – это репутация мисс Лэттерли и поддержка мисс Найтингейл. Полагаю, вам известна ее роль в войне и то уважение, которым она пользуется? Если вы не знали об этом прежде, то знайте теперь.
   – Я это знаю, мистер Монк, – отозвался Джеймс, откровенно забавляясь. – И понимаю, что это единственное, чем мы на данный момент располагаем. Насколько мне известно, вам до сих пор не удалось обнаружить ничего существенного в доме Фэррелайнов? Разумеется, мы обсудим значение косвенных данных и предположений, но вам следует знать, если вы не знали об этом прежде, что это семейство пользуется в Эдинбурге большим уважением. Миссис Мэри Фэррелайн была замечательной женщиной, а мистер Элестер занимает должность казначей-прокуратора, сходную с должностью вашего королевского прокурора.
   Детектив уловил иронию в его голосе и был вынужден признать, что вполне заслужил ее.
   – Вы хотите сказать, что недостаточно обосно-ванная атака только повредит нам? – уточнил он у Джеймса.
   – Без всякого сомнения.
   – Можем мы добиться аудиторской проверки счетных книг компании? – продолжил расспрашивать его Уильям.
   – Сомневаюсь, если только у вас нет доказательств, что в них имеются подчистки и что они могут иметь отношение к убийству миссис Фэррелайн. Есть они у вас?
   – Нет. Если не считать болтовни Гектора.
   Лицо Аргайла стало серьезным:
   – Расскажите мне о старом Гекторе подробнее, мистер Монк.
   С мельчайшими подробностями и ни на что не отвлекаясь, сыщик повторил то, что говорил ему майор Фэррелайн.
   Шотландский адвокат внимательно слушал.
   – Вы вызовете его как свидетеля? – спросил Ульям, закончив свой рассказ.
   – Что ж, думаю, что смогу, – задумчиво произнес Джеймс. – Если удастся сделать это без предупреж-дения.
   – В таком случае он может оказаться настолько пьяным, что от него не будет никакого проку! – возразил Рэтбоун.
   – А если я предупрежу семью, они могут заявить, что он так пьян, что вообще не держится на ногах! – объяснил Аргайл. – Нет, внезапность – наше единственное оружие. Не слишком надежное, должен признать, но другого у нас нет.
   – Как вы собираетесь поступить? – спросил Оливер. – Докопаться до чего-то такого, что сделает необходимым его вызов в суд как бы случайно?
   На подвижном лице его коллеги отразилось удовлетворение:
   – Вот именно. Полагаю, вы разыскали и других крымских коллег мисс Лэттерли, согласных поддержать ее?
   – Да. Доктора, который намерен весьма положительно отозваться о ней.
   Сыщик нетерпеливо вскочил с кресла:
   – Все это совершенно бесполезно, если мы не можем выдвинуть предположения, кто же на самом деле убил миссис Фэррелайн! Она не умерла от несчастного случая и не покончила с собой. Кто-то дал ей смертельную дозу, и кто-то подложил брошь в багаж Эстер, чтобы впутать ее в это дело. Вам не удастся внушить суду сомнений в виновности Эстер, пока вы не укажете на кого-то другого.
   – Это я понимаю, мистер Монк, – спокойно отозвался Аргайл. – Тут у нас вся надежда на вас. Думаю, нам ясно, что речь идет о ком-то из членов семьи. По словам мистера Рэтбоуна, слуг вы безусловно исклю-чаете.
   – Да, каждый из них постоянно находился на глазах у кого-нибудь из остальных, – подтвердил детектив. – И, что еще важнее, ни один из них не имел ни малейшей причины желать ей зла, – добавил он, резким движением засовывая руки в карманы. – Это один из членов семьи, но кто именно, я сейчас представляю не лучше, чем в день приезда. Пожалуй, я лишь убежден, что это не Айлиш. Думаю, наиболее подозрителен Кеннет. У него есть любовница, неприемлемая для семейства, и он ведет счета фирмы. К тому же он – один из самых слабых в семье. Если вы хоть что-то смыслите в своем деле, найдите способ привлечь его как свидетеля.
   Хотя Оливера и покоробила грубость сыщика, по существу он был с ним согласен. Будь у него возможность, он бы загнал Кеннета в угол. Будь проклято это различие английских и шотландских законов! Чувство собственного бессилия было столь мучительным, что адвокат с трудом сдерживался, и потому не мог осуждать настойчивость Уильяма или его манеры.
   Джеймс, откинувшись в кресле и сплетя пальцы рук, без гнева наблюдал за нервным детективом:
   – Было бы неплохо, мистер Монк, если бы вы нашли причину, дающую мне право просмотреть эти счетные книги компании. Полагаю, молодой мистер Кеннет вполне мог кое-где подчистить их, чтобы иметь возможность содержать свою любовницу. Но заявлять об этом в Верховном суде Эдинбурга можно, только располагая кое-чем посерьезнее простого предположения.
   – Найду, – мрачно пообещал сыщик.
   Джеймс вскинул брови:
   – Я имею в виду законную причину. Иначе это нам ничего не даст.
   – Знаю! – процедил Монк сквозь зубы. – Все будет проделано как надо. Занимайтесь своим делом.
   Рэтбоуна передернуло.
   Еще раз бросив взгляд на Аргайла, Уильям молча распахнул дверь и вышел.
   
   На протяжении всего путешествия от Лондона до Эдинбурга в вагоне охраны Эстер не сомкнула глаз, и все же оно было очень похоже на сон. Ощущение направления исчезло: это могла быть поездка как на север, так и на юг, только ножных грелок на этот раз не было. Девушка была прикована наручниками к надзирательнице, сидевшей в напряженном возбуждении, с каменным лицом. Каждый раз, закрывая глаза, мисс Лэттерли ждала, что, открыв их, увидит Мэри Фэррелайн и услышит ее мягкий горский выговор с характерной эдинбургской интонацией, ее жизнерадостные, полные юмора рассказы о прошлом.
   Ее вывели из поезда последней, и к тому моменту, когда они с тюремщицей вышли на перрон, большинство пассажиров уже направлялись к выходу.
   Их ждал полицейский конвой – четверо рослых констеблей с дубинками, беспокойно озиравшихся по сторонам.
   – Пошли, Лэттерли! – прикрикнула надзирательница, дернув Эстер за скованные наручниками руки. – И чтоб ни шага в сторону!
   – Удирать я не собираюсь! – презрительно отозвалась та.
   Тюремщица бросила на нее гнусный взгляд, смысл которого стал ясен девушке лишь несколькими секундами позже. Только когда констебли окружили ее и в нескольких ярдах раздался гневный крик, она вдруг поняла: ее не стерегут, ее охраняют.
   За первым воплем послышался второй, женский.
   – Убийца! – заорал кто-то еще.
   – На виселицу ее! – крикнул новый голос, и плотная масса тел нахлынула на констеблей, которые качнулись вперед, невольно едва не сбив Эстер с ног.
   Ярдах в десяти поодаль мальчишка-газетчик выкрикивал что-то о суде.
   – Сжечь ее! – отчетливо услышала медсестра. Голос вновь был женский, дрожащий от ярости. – Сжечь ведьму! На костер ее!!!
   Мисс Лэттерли ощутила ледяной холод. Казалось, воздух был пропитан ненавистью. Это было какое-то безумие – беспричинное, бессмысленное, безжалостное… А ведь она еще не осуждена!
   Булыжник, пролетев мимо ее щеки, ударился о дверь вагона.
   – Ну-ка, ну-ка! – В голосе одного из констеблей слышалась растущая, едва сдерживаемая тревога. – Проходите! Нечего вам здесь делать. Проходите, или мне придется задержать вас за нарушение порядка. Подождите до суда. Повесить всегда успеется. Проходите…
   – Да не пялься на них, дура! – надзирательница опять дернула Эстер так, что наручники вонзились ей в запястья.
   – Пойдемте, мисс, не стоит здесь задерживаться, – чуть мягче проговорил самый рослый из констеблей. – Мы вас в обиду не дадим.
   Торопливо и настойчиво пробиваясь сквозь по-прежнему теснящуюся вокруг, но теперь угрюмо молчащую толпу, они наконец добрались до выхода с перрона на улицу. В закрытой повозке Лэттерли подвезли к самой тюрьме, где ее встретили еще несколько надзирательниц с жесткими лицами и злыми глазами.
   Не говоря ни слова, не отвечая ни на какие вопросы, с высоко поднятой головой, непроницаемая для окружающих, девушка молча прошла в камеру. Там она оставалась до тех пор, пока во второй половине дня ее не провели в другое небольшое помещение, где стоял лишь деревянный стол и два грубых деревянных стула.
   Здесь уже находился высокий широкоплечий мужчина – на вид ему, судя по седым волосам и бороде и по морщинам вокруг рта, было лет под шестьдесят, но в нем была какая-то жизненная сила, казалось, наполнявшая комнату, даже когда он сидел неподвижно.
   – Добрый день, мисс Лэттерли, – произнес он с учтивостью, о некоторой нарочитости которой свидетельствовал иронический огонек в его глазах. – Я – Джеймс Аргайл. Леди Калландра поручила мне представлять ваши интересы, поскольку мистер Рэтбоун не может выступать в шотландском суде.
   – Здравствуйте, – отозвалась Эстер.
   – Присядьте, пожалуйста, мисс Лэттерли. – Адвокат указал на деревянные стулья, и после того, как она села на один из них, расположился на другом. Он смотрел на нее с интересом и некоторым удивлением. Любопытно, какой он ее себе представлял, подумала девушка насмешливо. Должно быть, большой, ширококостной женщиной, обладающей достаточной физической силой, чтобы вытаскивать раненых с поля боя – вроде Ребекки Бокс, солдатской жены, которая, не обращая внимания на стрельбу, в одиночку ходила по полю между шеренгами и на собственных плечах выносила оттуда павших. Либо, возможно, ему рисовалась пьяница, или грязнуля, или невежественная женщина, не нашедшая себе другой работы, кроме как таскать помои и сматывать бинты.
   У Эстер упало сердце, и она с трудом сдержалась, чтобы не выдать свои чувства или не расплакаться.
   – Я уже разговаривал с мистером Рэтбоуном, – продолжал Аргайл.
   Невероятным усилием его подзащитная справилась с собой и подняла на него спокойный взгляд.
   – Он сообщил мне, что в вашу защиту намерена выступить мисс Найтингейл, – добавил Джеймс.
   – О! – Сердце девушки забилось, и надежда внезапно вновь отозвалась в ее душе нелепой болью. Ей вдруг представилось возможным снова обрести все то, что было ей дорого и с потерей чего она уже смирилась, по крайней мере мысленно: людей, цвета, звуки, даже привычку думать о завтрашнем дне, строить планы на будущее. Она почувствовала, что дрожит, ее лежащие на столе руки затряслись, и, чтобы Аргайл ничего не заметил, ей пришлось сжать их с такой силой, что ногти вонзились в ладони. – Это хорошо…
   – Это великолепно, – согласился юрист. – Но продемонстрировать достоинства вашей натуры будет недостаточно, если мы не сможем, кроме этого, показать, что кто-то другой имел и возможность, и причину убить миссис Фэррелайн. Однако при обсуждении этого вопроса с мистером Монком…
   До чего нелепо, что при упоминании этого имени у сиделки стиснуло грудь и перехватило дыхание!
   Словно ничего не заметив, Джеймс продолжал:
   – …мы предположили, что мистер Кеннет Фэррелайн мог подделать счета фирмы, чтобы найти средства на содержание некоей особы, которую семейство, очевидно, сочло неприемлемой партией для него. Почему неприемлемой и насколько прочно он с ней связан – есть ли там ребенок или нет и чем она его удерживает, – нам еще предстоит узнать. Мне необходимо, чтобы мистер Монк немедленно все это выяснил. Если он столь искусен, как заверял меня мистер Рэтбоун, ему на это потребуется не больше двух дней. Хотя, должен признаться, я не понимаю, почему он не сделал этого до сих пор.
   У Эстер подступил комок к горлу.
   – Потому что, если вы не можете доказать, что он злоупотреблял средствами компании, тот факт, что он имеет любовницу, ничего не значит, – мрачно проговорила она. – Они есть у очень многих мужчин, особенно у молодых и благовоспитанных, не имеющих никаких иных пороков. По правде говоря, думаю, что это принято у большинства мужчин.
   На лице Аргайла отразилось мимолетное удивление, а следом – явное одобрение ее прямоты и мужества, хотя он и не принадлежал к числу людей, чье одобрение легко заслужить.
   – Вы правы, мисс Лэттерли, – согласился он с девушкой. – И доказать это предстоит мне. Требуется законное основание для проверки счетных книг компании, и чтобы найти его, я намерен вызвать Гектора Фэррелайна в качестве свидетеля. А сейчас нам с вами необходимо перебрать по порядку всех тех, кого мистер Гильфетер представит как свидетелей обвинения, и поговорить о том, каких показаний можно от них ожидать.
   – Я готова.
   Адвокат нахмурился:
   – Мисс Лэттерли, вам приходилось бывать в уголовном суде? Вы держитесь так, словно неплохо знакомы с его процедурой. Ваше хладнокровие похвально, но сейчас не время вводить меня в заблуждение, даже из самолюбия.
   Эстер слегка улыбнулась:
   – Да, мистер Аргайл, я бывала там несколько раз, когда помогала мистеру Монку.
   – Помогали мистеру Монку? – переспросил Джеймс. – Мне об этом не говорили!
   – Не думаю, что это важно. – Сиделка скорчила легкую гримасу. – Вряд ли присяжные и публика сочтут это респектабельным, а тем более – смягчающим обстоятельством.
   – Расскажите, – потребовал адвокат.
   – Впервые я встретилась с мистером Монком, когда он расследовал убийство офицера крымской армии по имени Джослин Грей. Поскольку у мистера Грея были кое-какие финансовые проблемы с моим покойным отцом, я смогла оказать мистеру Монку некоторое содействие, – послушно начала объяснять Эстер, хотя голос ее немного дрожал. Даже странно, насколько дороги оказались для нее сейчас воспоминания о том времени. Их ссоры с Уильямом выглядели теперь случайными и едва ли не забавными эпизодами. Исчезли гнев и презрение, которые она испытывала к нему тогда.
   – Продолжайте, – настойчиво попросил Аргайл. – Из ваших слов создается впечатление, что этот случай был не единственным.
   – Так и есть. Мой опыт сиделки пригодился, когда мистер Монк расследовал обстоятельства, связанные со смертью дочери сэра Бэзила Мюидора, и понадобилось выяснить кое-что об этом человеке.
   Джеймс вскинул брови:
   – Чтобы помочь мистеру Монку? – В его голосе звучало откровенное изумление. – Не подозревал, что вы настолько ему преданы!
   Краска бросилась в лицо Лэттерли.
   – Дело не в преданности мистеру Монку! – резко возразила она. – Дело в стремлении к справедливости! Зато из преданности леди Калландре я выполнила ее поручение разобраться в ситуации, сложившейся в Королевском Общедоступном Госпитале, чтобы побольше узнать о смерти сестры Бэрримор. К тому же я была знакома с ней по Крыму и относилась к ней с большим уважением. А в расследовании смерти генерала Кэрлайена я принимала участие по просьбе его сестры, моей подруги. – Она говорила, глядя Аргайлу в глаза, словно призывала его оспорить справедливость ее слов.
   Едва заметный румянец тронул его щеки, но в глазах пожилого адвоката играла улыбка:
   – Понимаю. Значит, вы и в самом деле неплохо знакомы с порядком судебного расследования и с процедурой судопроизводства?
   – Думаю, что да…
   – Прекрасно. Простите, что вздумал поучать вас, мисс Лэттерли.
   – Не за что, – любезно отозвалась девушка. – Давайте продолжим.
   
   Весь следующий день с рассвета почти до полуночи Монк потратил на собирание сведений о Кеннете Фэррелайне и на составление записей о своих изысканиях для Джеймса Аргайла. В сущности, он считал эти поиски бессмысленными, но, коль скоро их от него потребовали, готов был их осуществить.
   Для Рэтбоуна этот день оказался неудачным. Ему почти ничего не удалось сделать. Еще никогда он так не волновался за исход дела при полном бессилии повлиять на него. Снова и снова порывался он опять отправиться к Аргайлу и каждый раз, сознавая полную бесполезность подобного визита, с трудом воздерживался от него. Ситуация, когда он едва ли не бегал за другим адвокатом, причем в родной для того среде, уязвляла его гордость, и именно мысль о том, что Джеймс легко может заметить его переживания, в конечном счете остановила Оливера.
   Он знал, что Калландра Дэвьет должна появиться в Эдинбурге к началу судебного процесса, открытие которого было назначено на следующее утро. Значит, ее прибытия следовало ожидать с сегодняшним поездом, если только она уже не приехала раньше его самого. К середине дня терпение адвоката иссякло, и, безо всякого аппетита поковыряв великолепный обед, он начал без толку мерить шагами комнату.
   К вечеру он был измучен, но не в состоянии расслабиться и отдохнуть. И вот в дверь его комнаты постучали. Рэтбоун резко обернулся.
   – Войдите! – крикнул он, бросаясь к дверям. Там стояла Калландра в сопровождении Генри Рэтбоуна, его отца. Оливер, конечно, рассказал ему обо всем еще до того, как тот смог прочитать об убийстве в газетах. Отец несколько раз встречался с Эстер и проникся к ней симпатией. Сейчас вид его высокой, слегка сутулой фигуры и аскетического лица, излучающего доброжелательность, подействовал на юриста странно успокаивающе и одновременно пробудил в нем ощущение поддержки и защиты, которых ему в данную минуту так не хватало.
   – Простите меня, Оливер, – торопливо заговорила леди Дэвьет. – Я понимаю, что сейчас очень поздно и я, наверное, вам помешала, но у меня не было сил терпеть до утра. – Невольно улыбаясь, юрист отступил на шаг, чтобы впустить ее. Войдя следом, Генри Рэтбоун внимательно посмотрел сыну в лицо.
   – Заходите, – пригласил обоих гостей Оливер, затворяя за ними дверь. Он чуть было не сказал, что они нисколько ему не помешали, но гордость не позволила ему в этом признаться. – Отец! Вот не ожидал… Хорошо, что ты приехал.
   – Не говори чепухи! – тряхнул головой Генри. – Мог ли я не приехать? Как она?
   – Я еще не виделся с ней после отъезда из Лондона, – ответил его сын. – Здесь, в Эдинбурге, я не ее поверенный. Теперь им может быть только Аргайл.
   – Чем же вы занимаетесь? – спросила Калландра, слишком возбужденная, чтобы усидеть в кресле.
   – Жду, – с горечью отозвался адвокат. – Нервничаю. Терзаюсь мыслями, не упустили ли мы чего-нибудь и нельзя ли сделать еще что-то.
   Его гостья вздохнула, но промолчала.
   Генри Рэтбоун сел и закинул ногу за ногу.
   – Метаниями по комнате делу не поможешь, – сказал он сыну. – Давайте лучше рассуждать логически. Вы согласны со мной, что возможность случайного отравления или самоубийства Мэри Фэррелайн исключена? И не выходи из себя, Оливер. Необходимо установить фактическую сторону дела.
   Юрист взглянул на отца, с трудом подавляя нетерпение. Он прекрасно понимал, что тот не меньше остальных встревожен и обеспокоен, что, быть может, он даже страдает. Но его раздражала способность Генри сдерживать свои чувства и сохранять ясность мысли, поскольку сам он был не в силах в такой мере владеть собой.
   Леди Калландра присела в кресло напротив старшего Рэтбоуна, глядя на него с надеждой. Тот между тем продолжал:
   – Как насчет слуг?
   – Их проверил Монк, – ответил Оливер. – Это точно дело рук кого-то из членов семьи.
   – Напомни мне, кто в нее входит, – потребовал его отец.
   – Элестер, старший сын, казначей-прокуратор, его жена Дейрдра, занятая постройкой летающей машины…
   Генри в легком недоумении поднял на сына голубые глаза, ожидая пояснения.
   – Да, это достаточно эксцентрично, – согласился тот. – Однако Монк уверяет, что она совершенно безвредна.
   Рэтбоун-старший поморщился.
   – Старшая дочь Уна Макайвор, – продолжил перечислять адвокат, – ее муж Байярд, откровенно влюбленный в свою свояченицу, Айлиш, и ради нее ворующий у фирмы книги для ночных занятий в школе для бедных. Муж Айлиш – Квинлен Файф, благодаря женитьбе вошедший и в семью, и в дело. Он умен и бесцеремонен, но Монк не смог обнаружить причины, по которой он стал бы убивать свою тещу. Ну, и младший брат – Кеннет, который в данный момент вызывает у нас наибольший интерес.
   – А та дочь, что живет в Лондоне? – спросил Генри.
   – Она вне подозрений, – отрезал Оливер. – Ее и близко не было ни к Эдинбургу, ни к Мэри, ни к лекарству. Можно исключить и ее, и ее мужа.
   – Почему Мэри отправилась навестить ее? – продолжал старший Рэтбоун, не обращая внимания на тон сына.
   – Не знаю! Что-то, связанное с ее здоровьем. Она ждет первенца и очень встревожена. Вполне естественно, что ей захотелось повидать мать.
   – Это все, что тебе известно?
   – Вы полагаете, что это может оказаться важным? – вмешалась Калландра.
   – Нет, конечно! – отмахнулся Рэтбоун-младший. Он по-прежнему стоял, опираясь на стол, и не желал присесть.
   Генри пропустил его ответ мимо ушей.
   – Вы не задумывались над тем, почему Мэри убили как раз в тот момент, не раньше и не позже? – поинтересовался он.
   – Случайно, – пожал плечами его сын. – Появился шанс замести следы или еще почему-то. На мой взгляд, это очевидно.
   – Возможно, – не слишком уверенно согласился Генри, кладя локти на ручки кресла и складывая пальцы домиком. – Но я вполне допускаю, что именно тогда что-то подтолкнуло преступников. Человека не убивают лишь потому, что подвернулась хорошая возможность.
   Оливер выпрямился. В нем наконец шевельнулась интуиция.
   – У тебя есть какие-то соображения? – посмотрел он отцу в глаза.
   – Стоило бы выяснить, что произошло дня за три-четыре до отъезда миссис Фэррелайн в Лондон, – проговорил тот. – Бывает, что мечту об убийстве вынашивают много лет и совершают в благоприятный момент. Но его может подтолкнуть и какое-то недавнее событие.
   – Разумеется, может, – согласился младший Рэтбоун, отходя от стола. – Спасибо, отец. Наконец-то у нас появилось новое направление для поисков! Если только Монк уже не проработал его и не счел тупиковым. Но он ничего об этом не говорил.
   – Вы уверены, что не можете повидать Эстер? – быстро спросила леди Дэвьет.
   – Уверен, – вздохнул адвокат. – Но я, конечно, буду на суде, и, возможно, там мне разрешат несколько минут свидания.
   – Прошу вас… – Дама была очень бледна. Внезапно все те чувства, которые они с таким трудом заглушали деловой суетой, усилиями воли и разума, ворвались в тишину этой теплой чужой комнаты с безликой мебелью и запахом натертого пола.
   Оливер перевел взгляд с Калландры на отца. Они вполне понимали друг друга. Их связывали общий страх, общие привязанности и общее ощущение утраты. Беспомощность их была столь очевидна, что слова оказались ненужными.
   – Конечно, я скажу ей, – мягко проговорил юрист. – Но она все знает и так.
   – Спасибо, – отозвалась Дэвьет.
   Генри молча кивнул.
   
   Утро в день суда было пронзительно-холодным и грозилось дождем. Оливер Рэтбоун быстро прошел от гостиницы, где он поселился, до Принсес-стрит, а затем, поднявшись к Замку и миновав Бэнк-стрит, резко свернул налево, к Хай-стрит. Почти тотчас он оказался перед огромным собором Святого Эгидия, отделявшим его от Парламентской площади, на противоположной стороне которой располагались здание Парламента, пустующее со времен заключения Унии, и Дворец юстиции.
   Адвокат пересек площадь. Никто здесь не знал его в лицо. Рэтбоун прошел мимо продавцов газет, выкрикивавших не только сегодняшние новости, но оповещавших обо всех скандальных материалах ближайших выпусков: «Убийца Мэри Фэррелайн под судом! Все подробности этого дела! Спешите узнать то, что известно лишь немногим! Невероятные истории всего за один пенни!»
   Оливер торопливо миновал их. Сколько раз прежде он слышал подобные выкрики! Но когда речь шла просто о его клиенте, это не было столь мучительно. Он всегда бывал готов к ним и пропускал мимо ушей. Когда же дело коснулось Эстер, оказалось, что они по-настоящему ранят.
   Юрист поднялся по ступеням, и здесь, в толпе облаченных в черные мантии коллег, оставаясь незнакомцем. Ощущение было весьма необычным. Он привык к популярности, к проявлениям особого уважения, к вниманию со стороны молодежи, перешептывающейся о его прежних победах и мечтающей когда-нибудь сравняться с ним в известности.
   Здесь же он был всего лишь одним из зрителей, пусть даже и тех, кому позволено сидеть в первых рядах и время от времени обмениваться замечаниями с защит-ником.
   Оливер уже обратился с ходатайством и получил разрешение на краткое свидание с Эстер до начала заседания суда. Его продолжительность была точно оговорена. Он мог рассчитывать ровно на две минуты.
   – Здравствуйте, мистер Рэтбоун, – чопорно поприветствовал его клерк. – Пройдите, пожалуйста, сюда, и я узнаю, можете ли вы переговорить с обвиняемой. – И, не дожидаясь согласия адвоката, он повернулся и направился по узкой крутой лестнице к камерам, где содержали узников до суда или сразу после его завершения, перед отправкой в места более длительного заключения.
   В маленькой камере он увидел стоящую бледную мисс Лэттерли. На ней было все то же строгое серо-голубое платье, какое она обычно надевала для работы. Держалась девушка строго. Пережитое сказалось на ее здоровье. Полной она никогда не была, но теперь похудела еще больше. Плечи ее выглядели хрупкими и сгорбленными, а щеки и глаза запали. Рэтбоуну пришло в голову, что такой она, наверное, была в самые трудные дни войны: голодной, замерзшей, изнуренной работой, терзаемой страхом и жалостью…
   На какую-то долю секунды в глазах обвиняемой вспыхнула надежда, и тут же ее лицо приняло прежнее выражение. Сейчас рассчитывать на избавление не приходилось, и ее огорчило, что посетитель мог заметить ее дурацкий порыв.
   – Д-доброе утро, Оливер, – почти спокойно произнесла медсестра.
   Сколько раз еще будет у него возможность разговаривать с ней наедине? А затем их могут разлучить навеки! Рэтбоуну так много нужно было сказать ей: как она дорога ему, как невыносимо для него потерять ее, какое место принадлежит ей в его жизни – место, которое никогда не займет никто другой. Он не мог бы дать своему чувству точного названия, но был уверен в его искренности и глубине.
   – Доброе утро, – отозвался юрист. – Я виделся с мистером Аргайлом, и он произвел на меня прекрасное впечатление. Уверен, что он не посрамит своей репутации. Мы вполне можем положиться на него. – Как казенно это прозвучало и как далеко от того, что он в действительности чувствовал!
   – Вы думаете? – спросила Эстер, глядя ему в глаза.
   – Да. Полагаю, он дал вам все необходимые советы насчет вашего поведения и насчет того, как следует отвечать ему и мистеру Гильфетеру? – Пожалуй, лучше говорить только о делах. Это отвлечет ее от переживаний, решил адвокат.
   Девушка с усилием улыбнулась:
   – О да… Но я и так это знала, поскольку не раз видела ваши судебные процессы. Я должна отвечать только на вопросы, говорить четко и почтительно, не глядя ни на кого слишком пристально…
   – Он так сказал?
   – Нет… Но вы бы на его месте сказали, не правда ли?
   По лицу Оливера пробежала слабая, почти страдальческая улыбка:
   – Вам – сказал бы. Мужчины не любят, когда женщина держится чересчур уверенно.
   – Знаю.
   – Да… – Адвокат ощутил комок в горле. – Конечно, знаете.
   – Не беспокойтесь. Я буду вести себя очень кротко, – заверила его Эстер. – Он еще объяснил мне, каких показаний можно ждать от свидетелей и что толпа будет настроена враждебно. – Она судорожно вздохнула. – Я к этому готова, но думать, что они уже признали меня виновной, очень неприятно.
   – Они изменят свое мнение! – воскликнул Рэтбоун. – Они еще не слышали ваших показаний, не знают позиции обвинителя…
   – Я… – начала было Лэттерли, но договорить ей не удалось. Раздался стук, дверь распахнулась, и появился надзиратель:
   – Простите, сэр, но вам нужно уходить. Меня послали за заключенной.
   Время их свидания истекло. Оливер бросил последний взгляд на Эстер, с усилием улыбнулся и, подчиняясь приказу, вышел.
   
   Эдинбургский Дворец юстиции был совсем не похож на лондонский Олд Бейли, и Монк в который раз со всей остротой ощутил, что находится в другой стране. Связанные многими нитями, управляемые одной королевой и единым парламентом, Англия и Шотландия имели при этом различные законы, несхожую историю и наследие и с давних пор вплоть до сего дня попеременно оказывались то врагами, то друзьями. Граница между ними была обильно полита кровью обоих народов, а Древний Альянс был некогда заключен не с Англией, а с Францией, ее противником на протяжении столетий.
   Здесь иначе звучали названия, несколько по-иному одевались люди, и коллегия присяжных включала не двенадцать, а пятнадцать человек. Такой же, как в Англии, была лишь непререкаемая власть закона. Был утвержден состав присяжных, привели заключенную, и процесс начался.
   Обвинение представлял громадный неуклюжий человек с мягким голосом и развевающимися седыми волосами. У него было добродушное лицо и блестящая лысая макушка. Но интуиция подсказывала Уильяму, что его доброжелательность и приветливый вид – не более чем маска. За этой улыбкой скрывался острый, как скальпель, ум.
   На противоположной скамье поместился столь же учтивый, но совершенно не похожий на обвинителя по повадкам Джеймс Аргайл. Он напоминал старого опасного медведя, взгляд его темных глаз из-под крутых бровей выражал глубокую сосредоточенность, и весь его вид свидетельствовал, что он ничего не боится и никому не позволит ввести себя в заблуждение.
   В какой мере сражение, где ставкой была жизнь Эстер, превратится в поединок этой пары? Без сомнения, это не первая их схватка: они знают друг друга так, как знаешь только многократно испытанного противника и как никогда не узнаешь друзей.
   Монк обернулся к скамье подсудимых и посмотрел на обвиняемую. Она была очень бледна и глядела куда-то вдаль, словно чем-то изумленная. Впрочем, возможно, так оно и было. Восприятие происходящего требовало такого напряжения, что окружающее могло и в самом деле показаться ей нереальным. Время от времени одно из чувств Лэттерли так обострялось, что она замечала каждую царапину на досках барьера, ограждавшего скамью подсудимых, и одновременно не слышала того, что говорилось рядом. А порой она улавливала даже дыхание сидевшего впереди нее клерка и стоявшей за спиной надзирательницы или потрескивание дров в каминах по обеим сторонам зала суда, но при этом не видела толпы зрителей на галерее, даже когда та приходила в движение и люди начинали толкаться, чтобы получше рассмотреть обвиняемую.
   На возвышении сидел судья, пожилой человек с узким умным лицом, кривозубый и длинноносый. Возможно, в молодости этот мужчина был привлекательным, но сейчас его внешность слишком явно отражала особенности его неуравновешенной натуры.
   Первым свидетелем обвинения был Элестер Фэррелайн. При упоминании его имени по залу пробежал шумок и легкий вздох. Все знали, что он – казначей-прокуратор, а эта должность вызывала одновременно и страх, и уважение к закону. Когда он взошел на свидетельское место, какая-то женщина на галерее приглушенно вскрикнула. Взглянув на нее, судья сурово предупредил:
   – Следите за собой, мадам, или я прикажу вас вывести.
   Зрительница зажала себе рот обеими руками.
   – Приступайте, – распорядился судья.
   Поблагодарив его, обвинитель Гильфетер с улыбкой обернулся к Элестеру:
   – Прежде всего, мистер Фэррелайн, мне хотелось бы выразить вам сочувствие суда в связи с кончиной вашей матери. Все мы питали к леди глубочайшее уважение.
   Старший сын Мэри стоял, выпрямившись, бледный, с отблесками света на волосах, безуспешно пытаясь улыбнуться в ответ.
   – Благодарю, – просто ответил он.
   Монк взглянул на Эстер, но та не сводила глаз с Элестера.
   Оливер Рэтбоун, поместившийся непосредственно позади Аргайла, застыл столь неподвижно, что Уильям мог с противоположной стороны зала разглядеть ткань его сюртука.
   – Итак, мистер Фэррелайн, – продолжал Гильфетер, – когда ваша мать отправлялась на юг, в Англию, вы всегда старались послать вместе с ней кого-то, кто бы о ней заботился?
   – Да…
   – А почему, сэр? Почему не кого-либо из ее собственных слуг? Ведь у вас достаточно прислуги, не так ли?
   – Конечно. – Элестер выглядел сбитым с толку и несчастным. – Но горничная матери никогда не путешествовала и очень не хотела никуда ездить. Мы боялись, что из-за собственных переживаний она окажется неподходящим и совершенно бесполезным спутником, особенно в случае возникновения каких-нибудь затруднений или непредвиденных обстоятельств.
   – Естественно, – согласился обвинитель, глубокомысленно кивнув. – Вам требовался человек, способный проявить заботу при любой случайности, а значит – человек, уже путешествовавший прежде.
   – И к тому же имеющий навыки сиделки, – добавил Фэррелайн. – На случай, если… – Он запнулся. – На случай, если из-за дорожных тягот мать плохо себя почувствует.
   Лицо судьи напряглось. По галерее пробежал шум. Оливер вздрогнул. Аргайл же оставался безучастным.
   – И вы поместили объявление, что ищете подходящего человека? – подсказал свидетелю Гильфетер.
   – Да. Мы получили два или три предложения, но мисс Лэттерли показалась нам самой квалифицированной и наиболее подходящей.
   – Она, разумеется, представила рекомендации?
   – Конечно. И притом прекрасные.
   – Возникали ли у вас какие-нибудь сомнения в правильности вашего выбора до того, как вы расстались с мисс Лэттерли на эдинбургском вокзале, проводив ее в Лондон?
   – Нет. Она производила весьма приятное впечатление, – ответил Элестер. На Эстер он ни разу не посмотрел, старательно отводя взгляд в сторону.
   Гильфетер задал ему еще несколько вполне обычных вопросов. Монк отвлекся, ища глазами прекрасное лицо Уны, но не обнаружил ее, зато сразу заметил Айлиш и Дейрдру. К его удивлению, молодая миссис Фэррелайн смотрела на него чуть ли не взглядом заговорщика, в котором читалось и сочувствие. Впрочем, возможно, это просто была игра света.
   Обвинитель сел, сопровождаемый гулом возбуждения на галерее. Поднялся Джеймс Аргайл:
   – Мистер Фэррелайн…
   Элестер взглянул на него с неприязнью, прикрытой маской вежливости.
   – Мистер Фэррелайн, – без улыбки произнес адвокат. – Почему вы искали кого-нибудь из Лондона, а не из Эдинбурга? Разве в Шотландии нет подходящих сиделок?
   Свидетель заметно напрягся:
   – Вероятно, нет, сэр. Ни одна из них не откликнулась на наше объявление. Нам хотелось найти самую лучшую, и женщина, служившая с Флоренс Найтингейл, показалась нам безупречной.
   По толпе прошел шум, выражавший смешанные чувства: патриотическую поддержку мисс Найтингейл и ее репутацию в умах публики, негодование на то, что эта репутация оказалась кем-то замаранной, удивление, сомнение и напряженное ожидание…
   – Вы в самом деле полагаете, что такая квалификация необходима для столь простого дела – подать уже приготовленное лекарство умной, вполне здравомыслящей даме? – поинтересовался Аргайл. – У присяжных может возникнуть вопрос: разве местная женщина с хорошей репутацией не справилась бы с этим так же успешно и без расходов на железнодорожный билет, что вам понадобилась иностранка из Лондона?
   На этот раз в гуле толпы послышалось одобрение.
   Уильям нетерпеливо заерзал на месте. Все это – не стоящие внимания мелочи, тонкости, которых присяжные даже не поймут и тем более не вспомнят в нужный момент!
   – Нам требовался человек, привычный к путешествиям, – упрямо повторил Элестер, и лицо его вспыхнуло, хотя трудно было понять, отражением каких чувств являются эти пылающие щеки и несчастные глаза. Это могло быть всего лишь огорчение и раздражение от необходимости стоять под любопытными взглядами многих людей. Казначей привык к почету, уважению, даже благоговению. Теперь же его частная жизнь и его семья со всеми своими переживаниями оказались выставленными напоказ, и он был не в силах защититься от этого.
   – Благодарю вас, – вежливо проговорил Джеймс, не выражая ни доверия, ни сомнения. – Показалась ли вам мисс Лэттерли, пока она находилась в вашем доме, вполне подходящим человеком?
   Даже если Фэррелайну хотелось ответить отрицательно, он не имел такой возможности, поскольку тогда оказалось бы, что он пренебрег замеченными им недостатками.
   – Да, конечно, – резко ответил он. – Я бы ни за что не отпустил свою мать, если бы что-то вызвало мои подозрения.
   Аргайл с улыбкой кивнул:
   – Итак, можно ли сказать, что ваша мать поладила с мисс Лэттерли?
   Свидетель помрачнел.
   – Да… Пожалуй. Они прекрасно… – Он умолк.
   Защитник ждал. Судья испытующе посмотрел на Элестера. Присяжные тоже не сводили с него глаз.
   По залу пробежал говор сочувствия. Фэррелайн вздрогнул, оскорбленный жалостью публики.
   Джеймс инстинктивно чувствовал момент, когда выигрышная ситуация оказывалась исчерпанной, хотя не всегда мог объяснить, почему.
   – Благодарю вас, сэр, – произнес он громко. – У меня больше нет вопросов.
   Гильфетер доброжелательно кивнул, и судья отпустил Элестера с выражением уважительного сочувствия, заставившим того стиснуть зубы.
   Следующим свидетелем была Уна Макайвор. Она вызвала в публике еще большее оживление, чем ее брат. У нее не было ни титулов, ни заметного общественного положения, но даже если бы никто не знал, кто она такая, весь ее вид, выражавший достоинство и подавленную страсть, внушал уважение и привлекал внимание. Конечно, она была вся в черном, но ее туалет никак нельзя было назвать унылым. Сквозь черную вуаль просвечивали прекрасная нежная кожа и мерцающие волосы.
   Уна спокойно взошла по ступеням, недрогнувшим голосом произнесла слова присяги и посмотрела на Гильфетера в ожидании начала допроса. Все пятнадцать присяжных не сводили с нее глаз.
   Обвинитель помедлил, словно размышляя, стоит ли сыграть на расположении присяжных, но решил не делать этого. Будучи человеком мудрым, он предпочитал не торопить события:
   – Миссис Макайвор, были ли вы согласны с намерением брата пригласить для вашей матери сиделку из Лондона?
   – Вполне, – холодно ответила женщина. – Должна признаться, что нашла эту мысль превосходной. Я подумала, что, обладая профессиональными знаниями и привычкой к путешествиям, такой человек будет для мамы хорошим спутником. В молодости мама много путешествовала, – извиняющимся голосом продолжала она, – и иногда мне казалось, что ей не хватает подобных ощущений. Ей было бы интересно побеседовать с такой женщиной о разных странах, поделиться впечатлениями…
   – Разумеется, – кивнул Гильфетер. – На вашем месте я рассуждал бы точно так же. И эти ваши надежды, судя по всему, оправдались.
   Слабо улыбнувшись, Уна промолчала.
   – Миссис Макайвор, присутствовали ли вы при приезде мисс Лэттерли?
   Все это были вопросы, которые Монк предвидел. Обвинитель задавал их, свидетельница отвечала, а все остальные внимательно слушали, и только сыщик был занят рассматриванием присутствующих. У Гильфетера вид был вполне удовлетворенный, даже самодовольный, и при взгляде на него у присяжных могло сложиться впечатление, что он в полной мере контролирует ход процесса и ничуть не сомневается в его исходе.
   С горечью отметив это, Уильям вместе с тем не мог не признать мастерства обвинителя. Из-за случившегося с ним несчастья он за все прошедшие с тех пор годы так и не вспомнил процесса над своим наставником и даже не знал, в каком суде это происходило, но сейчас ощущение беспомощности пробудило в нем прежние тяжелые переживания. Тогда, зная правду, он испытывал муки бессилия от того, что дорогих ему людей обвиняли в преступлении, к которому те были непричастны. Он был молод и, видя несправедливость, до самой последней минуты не верил в ее торжество. А потом его оглушили. И на этот раз ситуация оказалась настолько сходной, что старые шрамы опять разошлись, обнажив незажившую, снова растревоженную рану.
   На скамье защиты, нахмурив черные брови, в задумчивости сидел Аргайл. При всем своем угрожающем виде, при всей энергии и ловкости это был человек бе-зоружный. Монк подвел его. Вновь и вновь он твердил себе, что провалил все. Кто-то убил Мэри Фэррелайн, а ему не удалось найти никаких намеков на то, кто и почему это сделал. У него были недели на поиски, а он только и сумел выяснить, что у Кеннета есть хорошенькая любовница со светлыми волосами и белой кожей, не желающая снова мерзнуть и голодать или спать в чужой постели за неимением собственной.
   По существу, Уильям испытывал к ней больше симпатии, чем к младшему Фэррелайну, вынужденному делать слишком дорогие подарки, чтобы сохранить ее благосклонность.
   Однако пока кто-нибудь не выдвинет достаточно серьезных обвинений в растрате, позволяющих назначить аудиторскую проверку счетов фирмы для доказательства, что растрата на самом деле имелась, вся эта история может рассматриваться лишь как повод для скандала, но не как причина убийства.
   Монк посмотрел на Рэтбоуна и против собственной воли ощутил укол сочувствия. На посторонний взгляд, тот просто слушал, склонив голову набок и задумчиво прикрыв глаза, словно целиком поглощенный происходящим. Но детективу, давно его знавшему, и раньше приходилось наблюдать этого человека в трудных обстоятельствах. Глядя на приподнятые плечи Оливера, обтянутые великолепным сюртуком, на его напряженную шею и лежащую на столе руку, время от времени сжимавшуюся в кулак, он понял, какие переживания клокочут у того внутри. Какие бы мысли и чувства ни переполняли английского адвоката, сделать что-то сейчас было не в его силах. Даже если, по его мнению, следовало действовать по-иному, будь то общая стратегия процесса или выбор интонации и выражения лица, ему оставалось лишь молча наблюдать за ходом событий.
   Уна тем временем отвечала на вопросы Гильфетера о приготовлениях к поездке Мэри.
   – А кто укладывал вещи вашей матери, миссис Макайвор?
   – Ее горничная.
   – По чьим указаниям?
   – По моим, – после секундного колебания ответила дама, побледнев и вскинув голову. Никто в зале суда не шелохнулся. – Я приготовила список того, что следовало взять, чтобы у мамы было все необходимое… Не столько вечерние туалеты, сколько платья на каждый день и белье. Ведь это был не светский визит…
   Сочувственный шепот, подобно ветерку, прошелестел по залу. Такие подробности заставляют особенно остро ощутить утрату.
   Гильфетер помедлил секунду-другую, давая публике возможность выразить свои чувства, и продолжил:
   – Понятно. Вы, естественно, включили в этот список подходящие украшения?
   – Конечно.
   – И положили список в чемодан?
   – Да. – По лицу старшей дочери Мэри скользнула тень улыбки. – Чтобы горничная, которая будет паковать вещи перед возвращением, знала, что следует уложить, и случайно чего-то не забыла. Это всегда так утомительно… – Договаривать ей не понадобилось.
   Вновь дух умершей женщины проник в зал. На галерее кто-то заплакал.
   – Теперь другой вопрос, миссис Макайвор, – заговорил обвинитель после короткой паузы. – Почему, собственно, ваша мать предприняла это долгое путешествие в Лондон? Не лучше ли было вашей сестре вернуться в Эдинбург, чтобы повидаться сразу со всей семьей?
   – Вообще-то, конечно, – согласилась Уна, возвращаясь к холодному сдержанному тону. – Но моя сестра недавно вышла замуж и ждет первенца. Путешествовать она не могла, но очень хотела повидать маму.
   – В самом деле? Не знаете, почему?
   В зале воцарилась полная тишина. Какая-то женщина коротко кашлянула, и этот звук прозвучал, подобно выстрелу.
   – Знаю… Она страшно боялась… что ее ребенок будет не вполне нормальным, унаследует какую-то семейную болезнь… – стала объяснять свидетельница. Тщательно выговариваемые слова, одно за другим, падали в напряженно ловящий их зал. Люди затаили дыхание. Присяжные замерли. Судья резко повернулся к говорящей.
   Рэтбоун вскинул голову, весь напрягшись.
   Аргайл впился глазами в лицо Уны.
   – Понимаю, – мягко произнес Гильфетер. – И как же ваша мать собиралась развеять ее опасения, миссис Макайвор? – Он не спросил, о какой болезни идет речь, и Монк услышал в толпе перешептывание и шелест вздоха облегчения и разочарования, вырвавшегося одновременно у сотни людей.
   Слегка побледнев, свидетельница выпрямилась. Она знала, о чем думают зрители.
   – Она намеревалась убедить ее, что болезнь, от которой умер мой отец, настигла его много позже ее рождения и не является наследственной, – заявила дама. Голос ее звучал очень ровно и четко. – Это была лихорадка, полученная им во время службы в армии за границей, которая поразила внутренние органы и в конце концов убила его. Гризельда была слишком мала, чтобы отчетливо все помнить, да, кажется, ей тогда ничего и не сказали. Считалось, что это не для ее ушей. – Она запнулась. – Мне неприятно это говорить, но Гризельда беспокоится о своем здоровье гораздо больше, чем следует.
   – Вы полагаете, что ее тревога необоснованна? – подвел итог Гильфетер.
   – Да. Совершенно необоснованна. Она не хотела этому верить, и мама собиралась повидаться с ней, чтобы ее убедить.
   – Понимаю. Вполне естественно. Уверен, любая мать поступила бы так же.
   Уна молча кивнула.
   Публика была явно разочарована. Некоторые перестали следить за происходящим. Миссис Макайвор кашлянула.
   – Да? – тут же отозвался обвинитель.
   – Пропала не только мамина брошь с серым жемчугом, – осторожно начала свидетельница. – Впрочем, ее нам, конечно, уже вернули…
   Опять воцарилось всеобщее внимание. Шум стих.
   – В самом деле? – заинтересовался Гильфетер.
   – Была еще более дорогая бриллиантовая брошь, – скорбно сообщила Уна. – Ее купили у нашего семейного ювелира, но среди маминых вещей ее не оказалось.
   Эстер за барьером выпрямилась и в изумлении подалась вперед.
   – Понятно. – Обвинитель взглянул на свидетельницу. – А какова стоимость обеих этих вещей, миссис Макайвор?
   – О, жемчужной – около ста фунтов, бриллиантовой – немного побольше.
   По залу пронесся вздох. Судья нахмурился и слегка наклонился вперед.
   – Весьма значительная сумма, – подтвердил Гильфетер. – Для женщины, живущей случайными заработками, достаточно, чтобы накупить целую кучу безде-лушек.
   Рэтбоун вздрогнул столь незаметно, что на это обратил внимание только Монк, сразу понявший, в чем дело.
   – А была ли бриллиантовая брошь в списке вещей, отправляемых в Лондон? – уточнил обвинитель.
   – Нет. Если мама взяла ее с собой, это было ее собственное решение, принятое в последний момент.
   – Понятно. Но среди ее вещей вы эту брошь не обнаружили?
   – Нет.
   – Благодарю вас, миссис Макайвор.
   Гильфетер отступил, любезно показывая Аргайлу, что он может приступать.
   Поблагодарив, тот встал:
   – Это второе украшение, миссис Макайвор… До сих пор вы его не упоминали. Фактически мы слышим о нем впервые. Почему?
   – Потому что мы не были уверены, что оно пропало, – объяснила Уна.
   – Странно! Такая ценная вещь наверняка хранилась в надежном месте, в запертой шкатулке для драгоценностей или как-то в этом роде.
   – Полагаю, что так.
   – Но вам это неизвестно.
   Женщина покачала головой:
   – Нет. Ведь это не моя вещь, а мамина.
   – Сколько раз вы видели, как она ее надевала?
   Уна внимательно посмотрела на защитника ясным прямым взглядом, столь хорошо знакомым Уильяму:
   – Я не припомню, чтобы она надевала ее.
   – Откуда же вы знаете о ее существовании?
   – Потому что она была заказана нашему семейному ювелиру, оплачена и получена.
   – Кем?
   – Понимаю, что вы имеете в виду, – кивнула свидетельница. – Но это вещь не моя, не моей сестры и не моей невестки. Она могла принадлежать только маме. Наверное, мама надела ее лишь однажды, по какому-то случаю, потому я ее и не запомнила.
   – А не может ли быть, миссис Макайвор, что это – подарок, предназначенный кому-то вовсе не из членов вашей семьи? – предположил Джеймс. – Это объясняло бы, почему никто никогда ее не видел, так же, как и ее отсутствие в доме, не правда ли?
   – Если это так, то да, – согласилась дама. – Но это слишком дорогая вещь, чтобы дарить ее кому-нибудь постороннему. Мы, надеюсь, люди щедрые, но все же не сумасбродные!
   В зале закивали.
   – Итак, вы утверждаете, миссис Макайвор, что брошь была заказана и, хотя никто ее не видел, оплачена, правильно? – переспросил адвокат. – Но вы не говорили, будто есть какие-либо основания полагать, что она находится у мисс Лэттерли или, по крайней мере, когда-то была у нее?
   – У нее была жемчужная брошь, – напомнила Уна. – Этого даже она сама не отрицает.
   – Нет, разумеется, – согласился Аргайл. – Обнаружив ее, она тут же приложила все усилия, чтобы вернуть ее вам. Но бриллиантовой броши она не видела, так же, как и вы!
   Свидетельница вспыхнула, хотела что-то сказать, но раздумала и промолчала.
   Джеймс улыбнулся:
   – Благодарю вас, миссис Макайвор. У меня больше нет вопросов.
   Это была уже вторая маленькая победа, но минутное чувство торжества друзей мисс Лэттерли почти тотчас испарилось. Гильфетер был весел и имел для этого все основания.
   Он вызвал кондуктора того поезда, в котором ехали Мэри Фэррелайн и Эстер. Тот говорил в точности то самое, чего от него ждали. Насколько ему известно, в вагон никто не входил. На протяжении всего пути женщины были одни. Да, миссис Фэррелайн по крайней мере один раз выходила из купе для отправления естественных надобностей. Да, мисс Лэттерли, расстроенная, позвала его, чтобы сообщить о смерти пожилой леди. Он отправился проверить, и в самом деле, как ему ни грустно говорить об этом, она была мертва. Он исполнил свой служебный долг сразу по прибытии в Лондон. Все это очень печально.
   Аргайл понимал, что не стоит раздражать присяжных вопросами о вещах, надежно установленных. Поэтому взмахом руки и легким кивком он отказался от встречного допроса.
   Начальник вокзала тоже рассказывал о том, что и без того не вызывало сомнений, разве что добавляя по временам мелодраматические подробности.
   Внимание Монка опять отвлекли лица присутствующих. В течение нескольких минут, пока взгляд Эстер был обращен на свидетелей, детектив имел возможность понаблюдать за ней. Он смотрел на нее с особым интересом. Она не была красивой, но в минуты напряжения и испуга, подобные этой, в ней появлялось близкое к красоте изящество. Оно было лишено малейшей искусственности или притворства, лишено даже обычной благовоспитанности и трогало своей искренностью. Уильяма удивило, насколько близка она ему, как хорошо знает он каждую линию ее стройной фигуры, каждое мимолетное выражение ее лица… Ему казалось, что он понимает ее переживания, но чем-то помочь ей было не в его силах.
   От ощущения беспомощности у сыщика заныло в груди. Даже если бы у него была возможность поговорить с этой девушкой, он не мог бы сказать ей чего-то, ей и без того не известного. Возможно, ей стало бы легче, если бы он сумел солгать. Но этого ему никогда не узнать, ибо лгать он был не способен. Убедительно соврать у него не получится, а неудачная ложь только возведет между ними преграду, которая еще больше все испортит.
   Уна осталась в зале суда. Монк разглядел прядь ее прекрасных волос, спадающую на лоб из-под кромки черной вуали. Она держалась спокойно и мужественно, словно, прежде чем выйти из дома на Эйнслай-плейс, долгие часы в одиночестве предавалась глубокому размышлению, справляясь с собой, и теперь ничто уже не могло нарушить ее хладнокровия.
   Знает ли она, кто убил ее мать? Или предполагает, хорошо зная своих братьев и сестер? Он изучал ее лицо – ровные брови, разрез глаз, длинный прямой нос, полные губы почти совершенной формы… Каждая черта этого лица была прекрасна, но само оно было слишком властным для обычной красавицы. Приняла ли она бразды правления после смерти Мэри? Защищает ли семейную честь или прикрывает слабость, а то и преступление, одного из членов семьи? Этого Уильяму никогда не узнать, даже если он выяснит, кто этот человек.
   Если?
   Холод охватил его. Он невольно проговорился, выдав те опасения, которые глушил в себе с самого при-езда в Эдинбург, которые всячески отгонял.
   Это – дело рук одного из Фэррелайнов! Иначе и быть не может!
   Детектив перевел взгляд с Уны на Элестера, сидевшего рядом с сестрой и не сводившего глаз с дающего показания начальника вокзала. Вид у него был загнанный, словно публичное обсуждение семейной трагедии оказалось для него непосильным бременем. Как уже раз или два приходилось замечать Монку, опорой ему была не жена, а сестра. Дейрдра, конечно, была тут же и сидела рядом с ним, но он склонился налево, поближе к Уне, наполовину отвернувшись от супруги.
   Та смотрела прямо перед собой – не столько не обращая внимания на Элестера, сколько попросту заинтересованная процессом. Ее тонкобровое лицо со вздернутым носом и твердым подбородком выражало лишь сосредоточенность и возбуждение. Если она и подозревала возможность какого-то трагического поворота, то ее поведение означало, что в ней погибла прекрасная актриса.
   Кеннета в зале не было, да сыщик и не ожидал его увидеть. Младшему Фэррелайну предстоял вызов на допрос, и поэтому ему пока не разрешили войти, лишив возможности подслушать что-нибудь, расходящееся с его показаниями. Таково было требование закона. Зато здесь присутствовала Айлиш, похожая на безмолвный факел. Рядом с Уной с другой стороны сидел Байярд, тоже слегка отвернувшись, но не демонстративно, а просто погруженный в себя. Он не смотрел на миссис Файф, но даже через весь зал Монк чувствовал, каких усилий ему это стоило.
   Квинлен Файф отсутствовал – скорее всего, потому, что его тоже должны были вызвать.
   Начальник вокзала закончил свои показания, и Аргайл отказался задавать ему вопросы. Его сменил доктор, которого вызывали засвидетельствовать, что Мэри Фэррелайн действительно умерла. Гильфетер был с ним очень любезен, стараясь не смущать тем, что он констатировал смерть от обычной сердечной болезни и что не ему принадлежит заслуга дальнейшего исследования. Тем не менее тот чувствовал себя очень неловко и отвечал односложно.
   Джеймс встал, улыбнулся ему и снова уселся, не сказав ни слова.
   Было уже достаточно поздно. Продолжение суда перенесли на завтра.
   Уильям поспешил покинуть зал в надежде отыскать Рэтбоуна, чтобы узнать его мнение об итогах прошедшего дня. Он нашел того на ступеньках у входа в тот момент, когда они с Джеймсом Аргайлом усаживались в экипаж. Монк остановился на тротуаре и злобно выругался. В глубине души он прекрасно понимал, что Оливер не может сообщить ему ничего нового, и все же невозможность поговорить с ним привела сыщика в бешенство. В течение нескольких минут ярость не позволяла ему решить, что делать дальше.
   – Вы ищете Оливера или кэб, мистер Монк? – прозвучал позади него чей-то голос.
   Детектив резко обернулся и в нескольких ярдах от себя увидел Генри Рэтбоуна, чье благожелательное лицо выражало возбуждение и ранимость. При виде него гнев Уильяма угас. Остались лишь страх и желание поделиться им с кем-нибудь.
   – Вашего сына, – ответил он. – Хотя вряд ли он сможет сказать мне что-то такое, чего я не знаю и сам. Вы были в суде? Я вас не заметил.
   – Я находился позади вас, – с ясной улыбкой объяснил Генри. – Стоял. Я опоздал, и сесть уже было негде. – Они вместе зашагали по улице. – Не думал, что процесс вызовет такой интерес. Это не самая привлекательная человеческая черта. Я предпочитаю иметь дело с отдельными людьми. В толпе слишком часто верх берут самые неприятные свойства. Видимо, дело в стадном чувстве. Азарт погони, запах крови… – Он резко оборвал себя. – Простите.
   – Вы правы, – мрачно отозвался Монк. – А Гильфетер – молодец. – Он не стал развивать свою мысль. В этом не было необходимости.
   Несколько ярдов они прошли в молчании, нарушать которое обоим не хотелось. Странно. Этот человек был отцом Оливера, и все же у сыщика было такое чувство, словно они знакомы уже много лет и его родство с адвокатом нисколько не мешает их дружбе. Что-то в лице Генри, в его немного неуклюжей походке и длинных, чуть кривых ногах пробуждало в Уильяме смутные воспоминания о том времени, когда сам он был молод и беззаветно обожал своего наставника. Он тогда был очень наивен. Будто бы это был совсем другой человек, на чью невинность детектив смотрел теперь чужими глазами, ощущая, однако, при этом необъяснимую душевную боль.
   На мостовой безногий нищий, старый солдат какой-то всеми забытой войны, продавал на счастье букетики белого вереска. В глазах Генри Рэтбоуна вдруг блеснули слезы сочувствия. Он улыбнулся нищему и без слов отдал ему шестипенсовик за два букетика, а затем, пройдя несколько шагов в молчании, протянул один из них своему спутнику.
   – Не отчаивайтесь, – отрывисто проговорил он. – Аргайл тоже очень умен. Это дело рук одного из членов семьи. Представьте себе, что они должны сейчас чувствовать! Подумайте о терзающем их чувстве вины, что бы ни толкнуло их на этот поступок – страх ли, жадность или месть за причиненное зло, действительное или воображаемое. Любой человек, если он не полный безумец, испытывает ужас перед таким непоправимым шагом.
   Монк не ответил, но мысли его приняли новое направление. Генри прав. Того, кто совершил убийство, вела какая-то страсть, замешанная и на страхе, и на чувстве вины.
   – А может быть, они еще и торжествуют, – продолжал Рэтбоун-старший. – Воображают, что добились успеха и что им рукой подать до победы.
   – Успеха в чем? – фыркнул детектив. – В достижении какой-то цели или в избавлении от опасности? Триумф это или облегчение?
   Генри с несчастным видом покачал головой. Его угнетала трагичность этой истории как для Мэри Фэррелайн, так и для того из ее детей – или супругов ее детей, – который убил ее.
   – Нужно давить на них, – проговорил он. – Знаете, маховик закона может подхватить и их. Оливер так бы и действовал. Спрашивал. Прощупывал. Играл на их недоверии друг к другу. Надеюсь, Аргайл поступит так же.
   Никто из них ни слова не сказал об Эстер, но Монк знал, что его собеседник тоже думает о ней. Обсуждать успехи и поражения не было надобности. Эта тема, слишком болезненная, чтобы ее касаться, все равно постоянно присутствовала в их разговоре.
   В полном молчании они вместе зашагали по Лаунмаркету.
  
         Глава 9
   
   Эстер чувствовала себя бесконечно одинокой, стоя в зарешеченной каморке в ожидании минуты, когда ее проведут в зал суда через специальную дверь, позволяющую избежать встречи с толпой. День был пронзительно-холодный, а здесь, в подвале Дворца юстиции, не было никакого отопления. Обвиняемая не могла сдержать дрожь и, усмехнувшись, отметила про себя, что причиной тому был вовсе не страх.
   Но и в тепле переполненного зала, согретого двумя каминами и дыханием плотной массы зрителей, дрожь не утихла, а напряжение, сковавшее мышцы всего ее тела, не исчезло.
   Девушка не стала всматриваться в лица собравшихся в надежде отыскать Монка, Калландру или Генри Рэтбоуна. Это было слишком мучительно. Они напоминали ей обо всем том, чем она дорожила и с чем ей, быть может, скоро предстояло навсегда расстаться. С выступлением каждого нового свидетеля вероятность такого исхода возрастала. Маленькие победы Аргайла, не ускользнувшие от внимания мисс Лэттерли, не могли обмануть ее. Внушить надежду они могли только глупцу и лишь затягивали борьбу, пока что совершенно бесплодную. Эти победы спасали от капитуляции, но не от поражения.
   Первым свидетелем во второй день был Коннел Мердок. В последний раз Эстер встречалась с ним на лондонском вокзале. Он был тогда ошеломлен и выбит из колеи известием о смерти тещи, а кроме того, тревожился за здоровье и душевное состояние жены. Теперь же он выглядел совсем иначе. Его всклокоченный полубезумный вид бесследно исчез. На Коннелле был неплохо сшитый строгий черный костюм, дорогой, но лишенный элегантности, возможно, потому, что его обладатель беспокоился не о красоте, а о приличиях. Но, глядя на его лицо с глубоко посаженными глазами, нервным ртом и поредевшими волосами, Лэттерли не могла отказать ему в уме и проницательности.
   – Мистер Мердок, – начал Гильфетер с любезной улыбкой, – позвольте обратиться к известным вам событиям того трагического дня. Вы с женой должны были встречать миссис Фэррелайн с ночным эдинбургским поездом, не так ли?
   Мердок мрачно кивнул.
   – Миссис Фэррелайн сама написала вам о своем приезде? – продолжал обвинитель.
   – Да. – Вид у свидетеля был несколько удивленный, хотя Гильфетер еще до процесса познакомил его с вопросами, которые намеревался задать.
   – Не было ли в ее письмах каких-либо свидетельств того, что она беспокоится за собственную безопасность?
   – Конечно, нет!
   – Никаких намеков на семейные проблемы или ссоры, на плохое самочувствие?
   – Никаких! – повысил голос Коннел. Подобная мысль была ему неприятна, и он был недоволен, что обвинитель высказал ее.
   – Значит, когда вы отправлялись на вокзал встречать ее, у вас не было никаких дурных предчувствий и никаких неприятностей вы не ожидали?
   – Нет, сэр, я же сказал: никаких.
   – Что впервые навело вас на мысль о каком-то несчастье?
   Публика зашевелилась. В ней наконец проснулся интерес.
   Взгляд Эстер случайно упал на Уну, на ее бледное лицо и роскошные волосы. Та опять сидела рядом с Элестером, почти касаясь его плечом. На мгновение обвиняемой сталь жаль эту женщину. Почему-то ей отчетливо вспомнилось, как она вскрывала письмо от Чарльза, извещавшее о смерти матери. Она стояла тогда на залитой ослепительным солнцем набережной в Скутари. Почтовое судно пришло, как раз когда у нее выдалось несколько свободных часов и они еще с одной госпитальной сестрой гуляли по берегу. Большая группа людей грузилась на корабли для отправки домой. Война заканчивалась. Сражения утратили прежний пыл. Именно в те дни стало ясно, какой ценой оплачено все происшедшее: был произведен подсчет раненых и убитых. Ничтожная победа и полное фиаско в итоге. Со временем в памяти останется героизм этой войны, но в тот момент ощущалась одна лишь горечь.
   Англия сумела явить миру весьма странное сочетание несовместимых ценностей. Все в ней дышало покоем многовековой культуры, поля и луга мирно дремали под сенью низко склоненных деревьев, люди спокойно занимались привычным делом. И вместе с тем обитатели очаровательных старинных особняков с тупой покорностью оправляли безропотную молодежь на смерть, в своем самодовольстве не чувствуя за собой никакой вины, что, по мнению Эстер, было непростительно.
   Она торопливо разорвала конверт, и черные строки на белом листке поплыли у нее в глазах. Застыв на месте, медсестра вновь и вновь перечитывала их, словно в надежде, что на этот раз их смысл будет иным. Дул ледяной ветер, но она не замечала его.
   Не то ли пережила и Уна, получив письмо с сообщением о смерти Мэри? Сейчас, глядя на ее лицо, ответить на этот вопрос было невозможно. Казалось, все усилия этой дамы были направлены на то, чтобы поддержать бледного, как бумага, Элестера. Эти двое – старшие в семье. Были ли они особенно близки с матерью? Эстер вспомнила ее рассказ о том, как они утешали друг друга в детстве.
   Коннел Мердок описывал, как потрясла его в первый момент новость о смерти тещи и как он сообщил обо всем своей жене. Он был хорошим свидетелем, держался с достоинством и в меру взволнованно. В нужные моменты голос его слегка дрожал, и трудно было определить, вызвано это горем, гневом или каким-то иным сильным чувством.
   Лэттерли поискала глазами Кеннета Феррелайна, но не обнаружила его. Мог он растратить деньги компании? А когда мать обнаружила это, убить ее? Случалось, что слабые люди шли на такой шаг, особенно если теряли голову от любви, а потом, испугавшись ответственности за свой безрассудный поступок, совершали нечто еще более ужасное в стремлении скрыть следы.
   Неужели Уна покрывает его? Глядя на ее холодное властное лицо, обвиняемая не могла себе этого даже представить.
   Коннел тем временем перешел к описанию встречи с Эстер в кабинете начальника вокзала. Стоять и слушать чей-то рассказ об этом, не имея возможности исправить ошибки или прямую ложь, было непросто.
   – Ну да, – говорил Мердок, – она вошла бледная, но совершенно спокойная. Разумеется, нам тогда и в голову не могло прийти, что она виновата в смерти ма-тушки.
   Адвокат мисс Лэттерли встал.
   – Да-да, мистер Аргайл, – поспешил вмешаться судья и обернулся к свидетелю. – Мистер Мердок, каково бы ни было ваше убеждение, мы в суде считаем человека невиновным, пока присяжные не вынесут обвинительный вердикт. Прошу помнить об этом, когда даете показания.
   Коннел смешался.
   Джеймс явно намеревался одернуть его по-своему – в куда более резких выражениях, чем это сделал судья, но этого ему не позволили. Сидящий позади него Оливер застыл в напряжении и лишь постукивал пальцами по стопке листочков с заметками.
   Эстер взглянула на остальное семейство Фэррелайнов. Один из них убил Мэри. Нелепо, что она стоит здесь, борясь за собственную жизнь, может глядеть каждому из них в лицо и до сих пор не знает, кто же это сделал.
   А сами они знают? Все они? Или только сам убийца?
   И почему не пришел старый Гектор? Означает ли это, что он, как всегда, пьян, или Аргайл все же решил привлечь его как свидетеля? Своей подопечной он об этом ничего не сказал.
   Порой мисс Лэттерли начинало казаться, что у защиты еще не все потеряно и имеет смысл продолжать борьбу. Однако бывали минуты, когда ее охватывало ощущение такой безнадежности, что она все была готова отдать за возможность встать и самой обратиться к этим людям, заставить их сознаться. Но и в эти мгновения девушка прекрасно понимала, насколько тщетной была бы подобная попытка.
   Гильфетер, закончив допрос Мердока, с улыбкой уселся на место. Он выглядел вполне удовлетворенным – и не без оснований. Присяжные хранили важное молчание, всем своим видом выражая осуждение. Их уже удалось соответствующим образом настроить. Никто из них не смотрел в сторону обвиняемой.
   Адвокат встал, но сказать ему по сути было почти нечего и спорить не о чем.
   Позади него сгорал от нетерпения Рэтбоун. Он видел, что чем дольше длится этот допрос, тем тверже присяжные убеждаются в виновности Эстер. Люди неохотно меняют уже сложившееся мнение, и Гильфетер не хуже его знает это. Хитрая свинья!
   У судьи вид был тоже был мрачный и суровый. В своих речах он старался сохранять предписанную законом беспристрастность, но понять, каким будет его приговор, было нетрудно.
   Джеймс очень быстро прекратил допрос, и Оливер вздохнул с облегчением.
   Следующей вызвали Гризельду Мердок. Это была попытка сыграть на чувствах присяжных. Свидетельнице вот-вот предстояло родить, и ее бледный утомленный вид говорил о том, что она предприняла это трудное путешествие исключительно из-за трагичности случившегося. Толпа тут же прониклась к ней сочувствием, а негодование против обвиняемой достигло такой силы, что казалось физически ощутимым наподобие дурного запаха.
   Рэтбоуна охватил ужас. Он подумал, что на месте Аргайла, возможно, попытался бы не допустить показаний этой женщины, чтобы сочувствие присяжных не окрепло, хотя и подозревал, что подобный поступок мог только испортить дело. Его чуть ли не радовало, что принимать решение должен не он. Но и беспомощно наблюдать за происходящим было выше его сил. Английский адвокат взглянул на своего шотландского коллегу, но лицо Джеймса оставалось непроницаемым. Нахмурившись, он не отрывал глаз от Гризельды, то ли просто внимательно ее слушая, то ли обдумывая план, как поймать ее в ловушку, уличить в непоследовательности, внушить сомнения в правдивости ее показаний или любым иным способом нейтрализовать впечатление, которое она произвела на присяжных.
   – Миссис Мердок, – мягко начал Гильфетер, словно обращаясь к больному или ребенку, – мы глубоко тронуты тем мужеством, которое вы проявили, приехав ради того, чтобы дать показания по этому трагическому делу. Мы понимаем, чего вам в вашем нынешнем состоянии стоило предпринять столь далекое путешествие.
   По залу пронесся гул сочувствия, а кое-кто даже высказал его вслух. Судья не обратил на это внимания.
   – Я не стану причинять вам боль напоминанием о тех чувствах, которые вы испытали тогда на вокзале, миссис Мердок, – продолжал обвинитель. – Это, без сомнения, расстроило бы вас, что менее всего входит в мои намерения. Но не будете ли вы столь любезны рассказать нам, что случилось после того, как вы с мужем, узнав о смерти матери, вернулись домой? Прошу вас не спешить и точно подбирать выражения.
   – Спасибо, вы очень добры, – дрожащим голосом произнесла Гризельда.
   Монк глядел на свидетельницу, размышляя о том, насколько не похожа она на своих сестер. У нее нет ни мужества, свойственного остальным, ни их пылкого характера. Как со спутницей жизни с ней, вероятно, легче: она не столь требовательна, меньше испытывает терпение и снисходительность мужа. Она нерешительна, боязлива и склонна жалеть себя в такой мере, какую Уна сочла бы недопустимой.
   Или все это – игра, маска, избранная в надежде произвести впечатление на суд? Знает ли миссис Мердок, кто убил ее мать? Не сговорились ли все они, пусть даже под влиянием минутного безумия, прикончить Мэри Фэррелайн?
   Нет, это абсурд. Что за чушь лезет ему в голову!
   Гризельда описывала Гильфетеру, как она, распаковав чемоданы Мэри, нашла ее вещи и список и таким образом обнаружила пропажу жемчужной броши.
   – Понятно, – глубокомысленно кивнул обвинитель. – А вы считали, что брошь должна быть там?
   – Разумеется. Ведь она значилась в списке.
   – И как вы поступили, миссис Мердок?
   – Я рассказала мужу. Сказала, что броши там нет, и попросила у него совета.
   – И что же он посоветовал вам сделать?
   – Прежде всего, конечно, еще раз как следует поискать, перебрав все вещи. Но брошки там явно не было.
   – Так. Теперь мы знаем, что она была у мисс Лэттерли. Это неоспоримо. Что было дальше?
   – Так вот, Коннел, то есть мистер Мердок, решил, что ее украли, и он… – Гризельда всхлипнула, и понадобилось некоторое время, прежде чем она взяла себя в руки. Зал ждал в почтительном молчании.
   – Да? – ободряюще подсказал ей Гильфетер.
   – Он сказал, что необходимо вызвать нашего доктора, чтобы проверить правильность заключения о причине маминой смерти.
   – Понятно. И вы так и поступили?
   – Да.
   – И кого же вы вызвали, миссис Мердок?
   – Доктора Орморода с улицы Слингсби.
   – Понятно. Благодарю вас. – С обезоруживающей улыбкой обвинитель обернулся к своему оппоненту. – Прошу вас, сэр.
   – Весьма признателен. – Аргайл отодвинул кресло и встал. – Миссис Мердок…
   Гризельда настороженно взглянула на него, заранее уверенная в его откровенной недоброжелательности:
   – Да, сэр?
   – У меня вопрос об одежде и вещах вашей матери. Я понял так, что вы распаковали их сами, не поручая это горничной? Полагаю, у вас есть горничная?
   – Конечно, есть!
   – Однако на этот раз, вероятно, вследствие трагических обстоятельств, вы решили распаковать вещи самостоятельно?
   – Да.
   – Почему?
   По залу пробежал неодобрительный гул.
   – П-почему? – Молодая женщина пришла в замешательство. – Я не понимаю.
   – Ну да, миссис Мердок, – мрачно подтвердил Джеймс, сохраняя спокойствие под взорами всех присутствующих. – Почему вы распаковали багаж вашей матери?
   – Я… Мне не хотелось, чтобы это делала горничная, – сдавленно проговорила Гризельда. – У нее… Ей… – Она умолкла, сознавая, что теряет сочувствие зала.
   – Нет, мадам, вы меня не поняли, – очень внятно проговорил адвокат. – Я не спрашиваю, почему вы не поручили это горничной. Это всем нам вполне понятно, и каждый из нас на вашем месте, вероятно, испытывал бы те же чувства. Я имел в виду, почему вы вообще решили их распаковать. Почему не оставили их в удобном для отправления обратно в Эдинбург виде? Ведь было трагически ясно, что они ей в Лондоне уже не понадобятся!
   – О! – На бледных щеках миссис Мердок вспыхнули пунцовые пятна.
   – Странно, что вы распаковывали их с такой тщательностью в тот момент, когда это было совершенно бессмысленно! Я бы на вашем месте не стал этого делать, а оставил их уложенными, готовыми к отправке. – Теперь голос Аргайла напоминал урчание отдаленного грома, но каждое его слово звучало предельно четко. – Конечно, если бы не искал в них чего-то.
   Гризельда молчала, но теперь ее беспокойство было слишком явным.
   Подавшись вперед, Джеймс продолжал с чуть меньшим напором:
   – Миссис Мердок, была ли среди перечисленных в списке вещей алмазная брошь?
   – Алмазная брошь? Нет. Нет, алмазной броши там не было.
   – Вы уверены?
   – Да, со… совершенно уверена. Только брошь с серым жемчугом, а еще ожерелье из топазов и аметистов. А пропала только жемчужная брошь.
   – Этот список у вас сохранился, миссис Мердок?
   – Нет… Не знаю. Я… я не помню, что с ним стало. – Свидетельница сглотнула. – И какая разница?.. Вы же знаете, что брошь была у мисс Лэттерли. Ее нашли среди ее вещей.
   – Нет, миссис Мердок, – поправил ее Аргайл. – Это неправда. Полиция обнаружила ее в доме леди Калландры Дэвьет, которой мисс Лэттерли, найдя брошь, передала ее с целью возвратить в Эдинбург. Она сообщила об этом своему поверенному, прося его совета.
   Теперь Гризельда выглядела смущенной и явно встревоженной:
   – Этого я не знала. Мне известно лишь, что брошь исчезла из маминого багажа и оказалась у мисс Лэттерли. Не понимаю, что еще вам от меня нужно!
   – Мне от вас ничего не нужно, мадам. Вы любезно ответили на мои вопросы, причем с большой откровенностью. – Сарказм в словах юриста звучал едва заметно, но сомнение уже было посеяно. Этого достаточно. Теперь каждый наверняка задумается, с чего это Гризельда копалась в вещах своей матери, и многим покажется, что ответ им известен, причем весьма для нее нелестный. В солидарности семейства появилась первая трещина, и впервые возникло недоверие или подозрение, что здесь не обошлось без корысти.
   Аргайл с удовлетворенным видом опустился на мест-о.
   Сидевший позади него Рэтбоун чувствовал себя так, словно огонь их противников был наконец встречен ответным залпом. Джеймс попал в цель, но нанесенные им раны были неопасны, что прекрасно понимал и Гильфетер. Однако толпа увидела кровь, и в воздухе вновь запахло порохом.
   К концу дня для дачи показаний была приглашена горничная Мэри Фэррелайн, тихая грустная женщина, вся в черном и без всяких украшений – даже тех, что позволял траур.
   Обвинитель держался с ней очень вежливо:
   – Мисс Макдермот, это вы укладывали одежду вашей покойной хозяйки перед ее поездкой в Лондон?
   – Да, сэр, я, – ответила Нора.
   – Был у вас список укладываемых вещей, предназначенный для горничной, которую должна была предоставить вашей хозяйке миссис Мердок?
   – Да, сэр. Миссис Макайвор составила его, чтобы мне было легче… Ну и конечно, об этом просила та, другая горничная.
   – Понятно. Упоминалась ли в нем алмазная брошь?
   – Нет, сэр.
   – Вы уверены?
   – Да, сэр, могу поклясться.
   – Прекрасно. Но брошь необычной формы с серым жемчугом там значилась?
   – Да, сэр.
   Гильфетер, казалось, колебался.
   Оливер напрягся: что, если тот спросит, все ли уложенные ею вещи вернулись вместе с багажом Мэри? Это оправдывало бы поступок Гризельды.
   Но обвинитель передумал. Возможно, у него тоже не было полной уверенности, что горничная ничего не взяла. Все это было достаточно уязвимо, а напряженно следящая за развитием событий толпа, жадная до драм и любых преступлений, не простила бы ему проигрыша.
   Откинувшись в кресле, Рэтбоун впервые за все время суда улыбнулся. Это промах обвинения. Наконец-то и у него обнаружились слабые места!
   – Мисс Макдермот, – вновь заговорил Гильфетер, – встречались ли вы с мисс Лэттерли в тот день, когда она приехала в дом на Эйнслай-плейс, чтобы сопровождать миссис Фэррелайн до Лондона?
   – Разумеется, сэр. Я показала ей аптечку хозяйки и объяснила, что ей предстоит делать.
   Зал вновь замер в ожидании. Трое отвлекшихся было присяжных выпрямились. На галерее кто-то тихонько вскрикнул, но на него тут же зашикали.
   – Вы показали ей аптечку, мисс Макдермот? – еще раз повторил вопрос обвинитель.
   – Ну да. Я же не знала, что она собирается отравить бедняжку! – В голосе служанки звучала боль, и она была готова расплакаться.
   – Конечно, нет, мисс Макдермот, – успокоил ее Гильфетер. – Никому не придет в голову упрекать вас за ваше совершенно невинное участие в этом деле. Вы просто выполнили свою обязанность. Вы полагали, что мисс Лэттерли – хорошая сиделка, которой необходимо знать, какие лекарства прописаны ее пациентке и как с ними обращаться. Но суду необходимо точно представлять все происшедшее. Вы показали ей аптечку с лежащими в ней флакончиками и объяснили, что в них, а также то, как и когда следует давать лекарство?
   – Я… Ну да.
   – Благодарю. Это все, мисс Макдермот.
   Нора повернулась с намерением спуститься в зал.
   Аргайл встал:
   – Нет, мисс Макдермот! Попрошу вас на минуту задержаться.
   Свидетельница разинула рот, покраснела и испуганно обернулась к нему. В ответ адвокат улыбнулся, чем только усугубил ее ужас. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.
   – Мисс Макдермот, – начал Джеймс мягким голосом, похожим на урчание сонного медведя, – вы показывали мисс Лэттерли драгоценности вашей хозяйки?
   – Нет, конечно! Я же не… – женщина вытаращила на него глаза.
   – …не настолько глупы, – договорил он за нее. – Я тоже так считаю. Полагаю, вы и подумать не могли о том, чтобы показывать хозяйские драгоценности человеку почти незнакомому, да и вообще кому бы то ни было. Наоборот, вы обращались с ними очень бережно, не правда ли?
   Обвинитель поднялся:
   – Милорд…
   – Да, мистер Гильфетер, – торопливо вмешался судья. – Знаю, что вы намерены сказать. Мистер Аргайл, вы направляете ответы свидетеля. Прошу задавать вопросы, не подсказывая ответов.
   – Прошу прощения, милорд, – отозвался защитник с подчеркнутым смирением. – Мисс Макдермот, расскажите, пожалуйста, суду, каковы обязанности хорошей горничной. Что сказала бы ваша хозяйка, если бы вы показали ее украшения или любую другую из принадлежащих ей ценных вещей человеку, для семьи постороннему? Давала она вам указания на этот счет?
   – Нет, сэр. В этом не было нужды. Ни один слуга, поступающий так, не может рассчитывать, что удержится на своем месте, – ответила Нора.
   – Значит, вы твердо уверены, что не показывали мисс Лэттерли жемчужную брошь или что-нибудь в этом роде?
   – Совершенно уверена. Хозяйка хранила свои драгоценности в шкатулке в своей спальне, сэр, а не в гардеробной. У меня и ключа-то от нее не было!
   – Вот как! Благодарю вас. Я в вас и не сомневался, мисс Макдермот. На мой взгляд, у Фэррелайнов лучшая в Эдинбурге прислуга, и они не стали бы держать у себя человека, не соблюдающего основных правил.
   – Спасибо, сэр.
   – Теперь об аптечке. Пожалуйста, мисс Макдермот, будьте очень внимательны. Сколько флакончиков в ней помещается?
   – Двенадцать, сэр. – Свидетельница настороженно взглянула на него.
   – И в каждом – отдельная готовая порция лекар-ства?
   – Да, сэр, так и есть.
   – Как они уложены, мисс Макдермот?
   – В два ряда по шесть штук.
   – Вплотную друг к другу, один поверх другого, на двух планшетках? Пожалуйста, опишите нам, – потребовал Аргайл.
   – Один поверх другого, но только на одной планшетке. Не наподобие буфета, а вроде двух половинок книжки, – объяснила горничная. Казалось, она немного успокоилась.
   – Понятно. Вы очень четко все описали. Всякий раз, когда доктор прописывал лекарство, вы пользовались новыми флакончиками?
   – О нет! Это было бы слишком расточительно. Они стеклянные, с крышечками. Закрываются очень плотно.
   – Похвальная бережливость. Значит, аптекарь наполнял флакончики каждый раз, когда требовалось лекарство?
   – Да, сэр.
   – Специально для путешествий?
   – Да.
   – А когда миссис Фэррелайн жила дома?
   – Его все равно приносили из аптеки уже поделенным на порции, сэр. Оно требует большой аккуратности, а не то… – Нора тяжело вздохнула, – … все может плохо кончиться, сэр. Мы, правда, добавляем жидкости, чтобы сделать его не таким невкусным. Ну, например…
   – Да, да, все понятно. И перед отъездом миссис Фэррелайн вы получили новый запас – все двенадцать флакончиков?
   – Ну да, сэр. А если бы она уезжала больше, чем на шесть дней, было бы нетрудно заказать лекарство лондонскому аптекарю.
   – Весьма практично. Рецепт у нее, конечно, был с собо-й?
   – Да, сэр.
   – Значит, если бы она пролила лекарство, беспокоиться было не о чем?
   – Н-нет…
   Все это время Гильфетер нетерпеливо ерзал в кресле. Не будь его соперник столь значительной фигурой, он опротестовал бы такой способ ведения допроса, как имеющий единственной целью затянуть время.
   – Мистер Аргайл, – раздраженно заговорил судья, – ваши вопросы преследуют какую-то цель? Если так, то вы движетесь к ней чересчур медленно.
   – Да, милорд, – вежливо отозвался Джеймс и вновь повернулся к свидетельнице. – Мисс Макдермот, если бы вы, готовя миссис Фэррелайн к путешествию, в спешке, вместо того чтобы отправить с ней полный комплект флаконов, использовали один из них утром в день отъезда, а потом так его и не заменили, это могло иметь какое-то значение? Я не спрашиваю, поступили ли вы так, меня интересует только, важно ли это.
   Служанка вновь вытаращила на него глаза, словно увидав перед собой змею.
   – Мисс Макдермот! – поторопил ее адвокат.
   – От вас ждут ответа, – присоединился к нему и судь-я.
   Нора судорожно сглотнула:
   – Н-нет… Нет, сэр, это не имело бы никакого зна-чения.
   – И не представляло бы для нее опасности?
   – Нет, сэр, ни малейшей.
   – Понятно, – улыбнулся горничной Аргайл, всем своим видом показывая, что вполне удовлетворен ответом. – Благодарю вас, мисс Макдермот, это все.
   Гильфетер вскочил. По залу пробежало волнение, напоминающее порыв ветра над пшеничным полем. Свидетельница перевела взгляд на него, а сам он обернулся к Аргайлу, глядевшему на него с прежней улыбкой.
   Рэтбоун до боли сжал кулаки. Осмелится ли обвинитель спросить, не использовала ли служанка первый флакон? Если она ответит, что допускает такую возможность, это будет его проигрыш, причем весьма серьезный. Оливер затаил дыхание.
   Гильфетер не стал рисковать. Вдруг эта женщина и вправду использовала тот флакон и не рискнет отрицать это под присягой? Он снова уселся на место.
   По залу пронесся вздох разочарования. Один из присяжных вполголоса выругался.
   Мисс Макдермот с чувством невероятного облегчения спустилась по ступеням свидетельской кафедры, причем ее даже пришлось поддержать под руки.
   На губах Джеймса все еще играла улыбка. Рэтбоун вознес благодарственную молитву.
   Следующим свидетелем Гильфетера был тот врач, которого пригласил Коннел Мердок, – темноволосый толстяк с роскошными черными усами.
   – Доктор Ормород, – любезно начал обвинитель, – вы были приглашены мистером Коннелом Мердоком для освидетельствования покойной – миссис Мэри Фэррелайн, правильно?
   – Да, сэр, это так. В половине одиннадцатого утра, седьмого октября сего года, если память мне не изменяет, – ответил медик.
   – Вы отправились тотчас же?
   – Нет, сэр. Меня в тот день еще вызвали к ребенку, больному тяжелым коклюшем. Мне было известно, что миссис Фэррелайн скончалась. Я счел, что время терпит.
   На галерее послышался смешок. Один из присяжных – крупный мужчина с седой гривой – бросил на нарушителя грозный взгляд.
   – Объяснили ли вам, чем было вызвано приглашение, доктор Ормород? – спросил Гильфетер. – Это был не совсем обычный вызов, не так ли?
   – Да нет, сэр. В тот момент я полагал, что в моей помощи нуждается в первую очередь миссис Мердок. Потрясение, вызванное потерей, само по себе могло потребовать медицинского вмешательства.
   – Да… Понятно. И что же вы обнаружили, придя в дом миссис Мердок?
   – Миссис Мердок, бедняжка, была в большом расстройстве, что вполне естественно, но причиной этого было не совсем то, чего я ожидал. – Доктор почувствовал, что находится в центре всеобщего внимания. Выпрямившись и вскинув голову, он заговорил в манере актера, произносящего драматический монолог. – Она, конечно, была глубоко огорчена кончиной матери, но, кроме того, очень беспокоилась о возможных ее причинах. В свете пропажи украшения, сэр, она опасалась, не была ли эта смерть не вполне естественной.
   – Она вам так и сказала? – уточнил Гильфетер.
   – Именно так, сэр.
   – И как вы поступили?
   – Поначалу, должен сознаться, я не слишком ей поверил. – С легкой гримасой врач бросил быстрый взгляд на присяжных. Кое-кто из них отнесся к его словам с явным сочувствием. Некоторые закивали. По крайней мере на две трети они состояли из людей пожилых, авторитетных, хорошо знакомых с причудами, свойственными женщинам, особенно молодым и к тому же находящимся в интересном положении.
   – Так как же вы поступили? – настаивал обвинитель.
   – Я провел обследование, сэр, – поспешил вернуться к сути дела Ормород. – Проверил некоторые существенные симптомы. – Он вновь сделал эффектную паузу.
   Гильфетер оставался невозмутимым. Рэтбоун беззвучно чертыхнулся. Аргайл только вздохнул, но по выражению его лица нетрудно было догадаться, о чем он думает.
   Физиономия медика вытянулась. Не такой реакции он ожидал!
   – На это потребовалось много времени, – подчеркнул он. – И я был вынужден прибегнуть к вскрытию, прежде всего чтобы изучить содержимое желудка покойной. Я пришел к выводу, что смерть миссис Фэррелайн, вне всякого сомнения, была вызвана повышенной дозой ее обычного лекарства – экстракта дигиталиса.
   – Насколько велика была доза, сэр? Можете вы это определить?
   – По меньшей мере двойная. Ни один компетентный врач такой не пропишет, – ответил Ормород.
   – И это заключение не оставляет сомнений? – настаивал Гильфетер.
   – Ни малейших. Но у вас нет необходимости опираться только на него. Полицейский хирург скажет вам то же самое.
   – Да, сэр. Мы располагаем его показаниями, и по ходу дела они будут оглашены, – заверил его обвинитель. – Оно целиком совпадает с вашими словами.
   Врач с улыбкой кивнул.
   – У вас есть соображения относительно того, каким образом лекарство было введено пострадавшей? – продолжил расспросы Гильфетер.
   – Через рот, сэр.
   – Была ли при этом применена сила?
   – Для такого предположения, сэр, нет никаких оснований. Полагаю, она приняла его совершенно добровольно. Мне кажется, покойной леди не приходило в голову, что оно может повредить ей.
   – Но у вас нет сомнений, что именно это явилось истинной причиной ее смерти?
   – Ни малейших.
   – Благодарю вас, доктор Ормород. У меня больше нет вопросов.
   Аргайл, поклонившись своему оппоненту, обратился к свидетелю:
   – Сэр, ваши показания отличаются исключительной ясностью и точностью. Мне остается задать всего лишь один вопрос. Он состоит в следующем. Полагаю, вы осмотрели аптечку, из которой было взято лекарство для покойной? Да. Разумеется, вы это сделали. Сэр, сколько в ней было флакончиков… как полных, так и пустых?
   Медик, нахмурившись, с минуту размышлял:
   – Там было десять полных флаконов и два пустых.
   – Вы твердо в этом уверены?
   – Да… Да, убежден.
   – Не могли бы вы описать, как они выглядели?
   – Как выглядели? – Вопрос явно показался Ормороду бессмысленным.
   – Да, доктор. На что они были похожи?
   – Высотой дюйма в два – два с половиной. – Свидетель показал на пальцах размер флакончика. – А в диаметре три четверти дюйма, сэр. Вполне обычные, ничем не примечательные медицинские пузырьки.
   – Стеклянные?
   – Ну да.
   – Из прозрачного стекла?
   – Нет, сэр, из темно-синего стекла, как принято для ядовитых лекарств или для тех, которые могут причинить еще какой-то вред.
   – Легко ли разглядеть, полон такой флакончик или пуст?
   Ормород наконец понял:
   – Нет, сэр. Их наполняют примерно наполовину. Но полный и совершенно пустой пузырьки выглядят абсолютно одинаково – уровень жидкости незаметен.
   – Благодарю вас, доктор. Можно предположить, что один из них мисс Лэттерли использовала накануне вечером, а о том, что произошло с другим, мы никогда не узнаем… если только мисс Макдермот не предпочтет рассказать нам.
   – Мистер Аргайл! – сердито вмешался судья. – Вы можете предполагать все, что вам угодно, но попрошу вас не сообщать об этом суду! Нас интересуют только свидетельские показания. А мисс Макдермот ничего на этот счет не говорила.
   – Да, милорд, – без малейшего раскаяния отозвался адвокат. Удар попал в цель, и все это понимали.
   Врач промолчал.
   Поблагодарив, Джеймс отпустил его. Тот неохотно спустился в зал. Ему понравилось выступать перед публикой.
   
   На третий день Гильфетер, вызвав личного врача Мэри Фэррелайн, попросил его охарактеризовать болезнь покойной, ее природу и продолжительность, а также удостоверить, что его пациентка могла бы прожить еще несколько лет счастливой полноценной жизнью. Зал сочувственно загудел. Доктор рассказал, какие лекарства он ей прописывал и в каких дозах.
   У Аргайла вопросов к нему не было.
   Пригласили аптекаря, готовившего лекарство, и тот подробно описал характер своей работы.
   И здесь Джеймс ограничился уточнением того факта, что для получения лекарства большей концентрации его требуется выпарить и только так можно получить порцию двойной крепости при том же количестве жидкости, а также попросил подтвердить, что для выполнения этой операции не требуется квалификация медицинской сестры. Никаких неожиданностей обсуждение этого вопроса не принесло.
   Эстер со скамьи подсудимых следила за ходом допроса. С одной стороны, ей хотелось, чтобы он поскорее закончился. Все это напоминало ритуальный танец, только словесный, в котором каждый ведет свою, заранее установленную и тщательно отрепетированную партию. Ужаснее всего было то, что девушке приходилось довольствоваться ролью зрителя. Принять участие в этом действе она не могла, хотя именно ее судьба зависела от его исхода. Из всех собравшихся здесь она единственная была лишена возможности отправиться домой по окончании спектакля, чтобы вернуться сюда неделю или месяц спустя, когда будет идти уже другая пьеса с другими актерами.
   Лэттерли хотелось, чтобы поскорей кончилась эта неизвестность и был вынесен приговор.
   Но, с другой стороны, когда это случится, возможно, придет конец всему . Ее признают виновной. Исчезнет даже та слабая надежда, которая все еще теплится в ее душе. Сейчас ей кажется, что она уже смирилась с близким концом. Но так ли это? Когда мысли о смертном приговоре обернутся реальностью, сумеет ли она, сохраняя достоинство, встретить его с высоко поднятой головой и без дрожи в коленях?
   Или все поплывет у нее перед глазами, и сердце ее сожмется от страха? Вдруг она еще не вполне готова к этому?
   Очередным свидетелем была Калландра Дэвьет. В зале начали перешептываться, и скоро все уже знали, что это – подруга Эстер, а потому встретили ее враждебно. Публика предвкушала схватку. Казалось, в воздухе запахло чуть ли не кровью. Люди протискивались вперед, чтобы увидеть, как эта плотная широкобедрая женщина идет через зал и поднимается по ступенькам свидетельской кафедры.
   В душе Монка при виде Калландры что-то дрогнуло, словно она была не просто человеком, которого он знал полтора года, поддержавшим его материально и вызывавшим его восхищение своей смелостью и умом, но и вызывала в нем более глубокие чувства. Назвать эту даму красавицей было нельзя: даже в юности ей в лучшем случае было присуще только обаяние. Нос у нее был чересчур длинным, губы – несколько необычной формы, а волосы слишком курчавились и имели обыкновение нелепо разлетаться во все стороны. Привести их в надлежащий порядок не удавалось никакими шпильками. Бедра леди были непропорционально широки по сравнению с плечами, а вся фигура слишком округла.
   Вместе с тем присущая ей трезвая оценка своей внешности в сочетании с чувством собственного достоинства была важнее изящества прочих светских дам, достигаемого по большей части искусственно. Уильям был бы счастлив помочь ей, хотя и понимал, что это невозможно, и проклинал собственную сентиментальность.
   Он сидел, весь напрягшись, внушая себе, что глупо так волноваться и что чем бы ни закончилось это дело, в его жизни почти ничего не изменится. Однако эти уговоры ни на йоту не помогали.
   – Леди Калландра, – начал Гильфетер с холодной вежливостью. Он был не настолько наивен, чтобы воображать, что сможет очаровать эту свидетельницу или что присяжные поверят в такую возможность. Ему случалось переоценить проницательность присяжных, но противоположной ошибки он не совершил ни разу. – Давно ли вы знакомы с мисс Эстер Лэттерли?
   – С лета восемьсот пятьдесят шестого года, – ответила Дэвьет.
   – И ваши отношения были приятельскими, даже дружескими?
   – Да. – Ничего другого Калландра сказать не могла. Отрицательный ответ придал бы ее словам о честности Эстер больший вес, но признание их взаимной холодности потребовало бы дополнительных объяснений. Это было ясно и свидетельнице, и Гильфетеру, а присяжные, наблюдая за ней, проникались все большим пониманием как того, что она говорила, так и того, что оставалось недосказанным.
   – Знали ли вы о ее намерении принять предложение семейства Фэррелайнов?
   – Да.
   – Она сама сообщила вам об этом?
   – Да.
   – Что именно она вам сказала? Прошу вас, леди Калландра, отвечать предельно точно. Уверен, вы помните, что дали присягу.
   – Конечно, помню, – ехидно отозвалась леди. – К тому же у меня нет ни желания, ни необходимости отвечать иначе.
   Гильфетер кивнул, но промолчал.
   – Продолжайте, – распорядился судья.
   – Эстер сказала, что рада предстоящей поездке и что прежде не бывала в Шотландии, а значит, это будет не только работа, но и удовольствие, – ответила свидетельница.
   – Вам известны денежные обстоятельства мисс Лэттерли? – вскинув брови и запустив пальцы в шевелюру, спросил обвинитель.
   – Нет.
   – Это точно? Неужели, будучи ее другом, как вы сами утверждаете, вы время от времени не интересовались, не требуется ли ей ваша помощь?
   – Нет, – ответила Калландра, глядя ему в глаза, чтобы он не посмел усомниться в сказанном. – Это женщина гордая и прекрасно способная себя обеспечить. Надеюсь, что, окажись Эстер в затруднении, она сочла бы наши отношения достаточно близкими, чтобы обратиться ко мне, да я заметила бы это и сама. Но подобная ситуация никогда не возникала. Мисс Лэттерли не из тех, для кого деньги настолько важны, чтобы ради них пойти на преступление. Вам известно, что у нее есть семья, которая была бы счастлива видеть ее под своим кровом, пожелай она этого. Если вы намерены представить ее человеком, доведенным до отчаяния нищетой, то глубоко ошибаетесь.
   – Такого намерения у меня нет, – заверил ее Гильфетер. – Я имею в виду нечто, гораздо меньше заслуживающее сочувствия и вполне объяснимое, леди Калландра, – обыкновенную алчность. Женщина, не имеющая дорогих безделушек, видит понравившуюся ей брошку, под влиянием минутной слабости крадет ее, а затем, чтобы скрыть свое преступление, вынуждена совершить второе – неизмеримо более тяжкое.
   – Вздор! – в ярости воскликнула леди Дэвьет, вспыхнув от гнева и возмущения. – Полная чушь! Вы плохо знаете человеческую натуру, сэр, если так судите о ней, и неспособны понять, что большинство убийств совершается либо отъявленными злодеями, либо в собственной семье. Боюсь, мы имеем дело как раз с таким случаем. Я вижу, для вас важнее добиться обвинительного приговора, чем выяснить истину… что, на мой взгляд, весьма прискорбно. Но…
   – Мадам! – Судья стукнул молотком по кафедре с такой силой, что это прозвучало, как выстрел. – Суд не интересует ваше мнение о шотландской правовой системе и том, каковы, на ваш взгляд, ее недостатки. Вам следует отвечать на вопросы, не вдаваясь ни в какие рассуждения. Мистер Гильфетер, постарайтесь, чтобы свидетели держались в рамках, нравится им это или нет!
   – Да, милорд, – послушно отозвался обвинитель, в действительности рассерженный гораздо меньше, чем можно было ожидать. – Сударыня, не вернуться ли нам к существу дела? Будете столь любезны в точности описать суду, что произошло, когда мисс Лэттерли посетила вас по возвращении из Эдинбурга, после смерти миссис Фэррелайн? Начните, пожалуйста, с момента ее появления в вашем доме.
   – Она выглядела необычайно расстроенной, – начала Калландра. – Насколько я помню, было примерно без четверти одиннадцать утра.
   – Но ведь поезд прибывает в Лондон гораздо раньше, – перебил Гильфетер.
   – Гораздо раньше, – согласилась свидетельница. – Но ее задержала смерть миссис Фэррелайн, потом объяснение с кондуктором и начальником вокзала и, наконец, разговор с мистером и миссис Мердок. Прямо с вокзала она приехала ко мне, усталая и очень грустная. Миссис Фэррелайн ей нравилась, хотя они были знакомы очень недолго. Это была, по словам Эстер, чрез-вычайно обаятельная женщина, умная и с чувством юмора.
   – Я тоже так считаю, – сухо заметил обвинитель, бросив взгляд в сторону присяжных, а затем снова обратился к Дэвьет: – Но ее уже не вернуть. Что мисс Лэттерли рассказала вам о случившемся?
   Свидетельница постаралась ответить как можно подробнее, и, пока она говорила, никто в зале не издал ни звука и не шелохнулся. Затем, побуждаемая Гильфетером, подруга Эстер перешла к рассказу о том, как та, поднявшись наверх, чтобы умыться, возвратилась с жемчужной брошью и что за этим последовало. Обвинитель прилагал все силы, чтобы заставить ее отвечать короче, обрывал ее, уточняя свои вопросы так, чтобы любое утверждение или возражение звучало вполне отчетливо, но справиться с этой упрямой дамой было невозможно.
   Сидя на прежнем месте позади Аргайла, Рэтбоун ловил каждое ее слово, но при этом то и дело посматривал на лица присяжных. Он видел, что они относятся к Калландре с уважением и что она им определенно нравится, но вместе с тем им было известно, что она склоняется на сторону обвиняемой. В какой мере это обстоятельство повлияет на их решение? Предсказать это было невозможно.
   Потом Оливер перевел взгляд на Фэррелайнов. Уна, по-прежнему собранная, с каменным лицом, смотрела на леди Дэвьет с интересом и не без уважения. У сидевшего рядом с ней Элестера вид был совсем несчастным: его горбоносое лицо осунулось, словно он провел ночь почти без сна, что было вполне вероятно. Известно ли ему про книги компании? Предпринял ли он собственное расследование после смерти матери? Подозревает ли он своего младшего брата?
   Какие неведомые ссоры происходят в этой семье за закрытыми дверями, когда посторонние не могут их ни видеть, ни слышать?
   Ничего удивительного, что никто из них не глядит на Эстер! Знают ли они или, по крайней мере, подозревают, что она невиновна?
   Наклонившись вперед, английский юрист тронул своего коллегу за плечо. Тот не спеша откинулся на спинку кресла, чтобы можно было расслышать шепот нагнувшегося к нему Рэтбоуна.
   – Вы намерены сыграть на семейном ощущении вины? – едва слышно спросил Оливер. – Вполне вероятно, что по крайней мере одному из них известно, кто это сделал. И почему.
   – Кому именно? – уточнил Джеймс.
   – Полагаю, Элестеру. Он – глава семьи, и вид у него убитый.
   – Он не сломается, пока сестра рядом и поддерживает его, – отозвался Аргайл так тихо, что его собеседнику пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать его. – Если бы я мог расколоть их союз, стоило бы попробовать, но я не знаю, как это сделать, а неудачная попытка только усилит их позицию. Второй раз такой возможности уже не будет. Эта Уна Макайвор – потрясающая женщина!
   – Она защищает своего мужа?
   – Думаю, это в ее характере, но от кого его защищать? С чего бы Байярд Макайвор стал убивать свою тещу?
   – Не знаю, – признался Рэтбоун.
   Судья взглянул в его сторону, и он был вынужден на некоторое время замолчать, пока Калландра не отвлекла внимания председателя, вновь чем-то вызвав его неудовольствие.
   – Страх, – снова зашептал Оливер на ухо Аргайлу.
   – Страх чего? Или кого? – спросил тот, сохраняя на лице бесстрастное выражение.
   – Сыграйте на страхе, – продолжал англичанин. – Найдите среди них самого слабого и заставьте остальных бояться, что он их выдаст либо нечаянно, с перепугу, либо спасая собственную шкуру.
   Шотландский адвокат долго молчал, и Рэтбоун решил, что он не расслышал его слов. Снова наклонившись вперед, он собрался повторить сказанное, но в этот момент Джеймс заговорил:
   – Кто из них самый слабый? Одна из женщин? Айлиш с ее школой для бедных или Дейрдра с летающей машиной?
   – Нет, только не женщины, – возразил Оливер с удивившей его самого уверенностью.
   – Вот и хорошо, – сухо согласился Аргайл, – потому что я все равно не стал бы этого делать.
   – Какая галантность! – В голосе Рэтбоуна звучал яд сарказма.
   – Это вовсе не галантность, – сквозь зубы отозвался его коллега. – Это чистый практицизм. Присяжные будут без ума от Айлиш: она прекрасна и одновременно добра. Еще вопросы есть? А что касается Дейрдры, то, осуждая ее измену мужу, они будут втайне симпатизировать ей. Она миниатюрна, привлекательна и смела. Тот факт, что она не в своем уме, ничего не изменит.
   Оливер с облегчением подумал, что Джеймс не так глуп, как он боялся, и достаточно серьезно относится к происходящему, чтобы сердиться из-за шпилек в собственный адрес.
   – Займитесь Кеннетом, – вернулся он к вопросу Аргайла. – Он – слабое звено, а возможно, и убийца. У Монка есть сведения о его любовнице. Вызовите старого Гектора, если он будет достаточно трезв: это даст возможность поднять вопрос о счетных книгах.
   – Весьма благодарен, Рэтбоун, – жестко проговорил шотландец. – Об этом я уже думал.
   – Да, разумеется, – согласился англичанин. – Извините, – добавил он, спохватившись.
   – Ладно, – пробурчал Джеймс. – Я знаю, что вы лично связаны с обвиняемой, иначе не принял бы ваших извинений.
   Оливер почувствовал, что краснеет. Он не воспринимал свои отношения с Эстер как «связь».
   – Ваша очередь, мистер Аргайл! – прозвучал резкий голос судьи. – Будьте столь добры, сэр, уделите нам немного внимания!
   Адвокат встал, вспыхнув от гнева. Судье он не ответил, возможно, не доверяя собственной выдержке.
   – Леди Калландра, – любезно начал он, – я хотел бы убедиться, что правильно вас понял. Мисс Лэттерли принесла вам брошь, когда вы находились в нижних комнатах? Она была обнаружена в ее багаже не вами и не кем-то из ваших слуг?
   – Нет. Эстер нашла ее, когда поднялась наверх, чтобы умыться перед завтраком. Ни у кого из моих слуг не было надобности заглядывать в ее багаж, так же, как и у нее самой, не реши она остаться у меня позавтракать.
   – Прекрасно. И первой ее реакцией было принести брошь вам.
   – Да. Зная, что это не ее вещь, она опасалась серьезных неприятностей.
   – В чем оказалась трагически права. И вы порекомендовали ей обратиться к адвокату за советом, как лучше возвратить брошь наследникам миссис Фэррелайн?
   – Да. С тем она и отправилась к мистеру Оливеру Рэтбоуну.
   – С вопросом, леди Калландра, или с брошью?
   – С вопросом. Брошь она оставила в моем доме. Сейчас я жалею, что ей не пришло в голову взять ее с собой.
   – Сомневаюсь, мадам, чтобы это предотвратило печальное развитие событий. План был продуман весьма тщательно. Мисс Лэттерли предприняла все доступные разумному человеку шаги, но это ни от чего ее не спасло.
   – Мистер Аргайл! – снова рявкнул судья. – Я делаю вам последнее предупреждение.
   Джеймс отвесил любезный поклон:
   – Благодарю вас, леди Калландра. У меня больше нет вопросов.
   Последним свидетелем обвинения был инспектор Дэйли, который описал, как был вызван доктором Ормородом, и рассказал обо всех своих действиях с этого момента до того, как он арестовал Эстер и как, наконец, обвинил ее в убийстве. Полицейский говорил спокойно, тщательно выбирая слова и с большой печалью, время от времени покачивая головой и с доброжелательным интересом оглядывая зал суда.
   Обвинитель поблагодарил его. Аргайл от допроса отказался. Здесь нечего было обсуждать и не о чем спорить.
   Гильфетер улыбался. Обвинение свое дело сделало.
   Присяжные кивнули друг другу, уже не сомневаясь, каков будет вердикт.
  
         Глава 10
   
   На следующее утро слово было предоставлено защите. Настроение собравшейся на галерее толпы было несколько необычным. Люди толкались и перешептывались, равнодушие время от времени сменялось вспышками интереса. Некоторые полагали, что все уже решено и действия защитника – простая формальность, предпринятая, чтобы избежать упреков в нарушении законной процедуры. Другие ожидали новых схваток, впрочем, совершенно бесполезных. К числу первых принадлежали поклонники Гильфетера, вторые же были сторонниками Аргайла. К одной из этих партий примкнул почти каждый из присутствующих, поскольку люди, равнодушные к обоим соперникам, настолько не сомневались в исходе процесса, что вообще не удосужились прийти на заседание.
   Рэтбоун постоянно покашливал от возбуждения, так что в конце концов у него разболелось горло. Заснуть ему удалось лишь незадолго до того, как пришло время вставать, и сейчас он был настолько измучен, что с трудом двигался. Накануне вечером адвокат собрался было зайти к отцу, но, поняв, что слишком взволнован, предпочел не взваливать свои тревоги на других, особенно на Генри. Время с половины девятого почти до полуночи он провел в одиночестве, снова и снова перебирая в уме обстоятельства дела в поисках какой-нибудь зацепки, но понял, что это бесполезно, и принялся вспоминать все аргументы, представленные Гильфетером. Разумеется, они неубедительны! Эстер не совершала преступления! Но у нее была возможность убить Мэри Фэррелайн, и потому при отсутствии подозрений в адрес кого-то другого – подозрений серьезных, внушающих доверие – любой состав присяжных признает ее виновной.
   Пускай Аргайл – лучший адвокат Шотландии, но одного мастерства здесь недостаточно. Недаром, сидя в переполненном зале суда, Оливер старался не встречаться взглядом с Эстер. Она могла прочесть на его лице отчаяние, и он пытался ее избавить хотя бы от этого.
   Не выискивал юрист среди публики на галерее и прилизанную темноволосую голову Монка. Хотелось бы надеяться, что его там нет. Вдруг ему в голову пришла какая-то новая мысль, новый ход в поисках? Интересно, спрашивал он у аптекаря, не покупал ли кто-то еще дигиталис? Наверное, да. Это же элементарно. А Уилья-м не из тех, кто ограничивается обороной. Он нападает. Такой у него характер. Господи, да он весь в этом!
   Своего отца Рэтбоун тоже не искал. Он вообще старался не смотреть на галерею. Объяснялось это не простой трусостью или, говоря мягче, самосохранением. Это был и тактический ход: вид толпы слишком волновал адвоката, а сейчас ему были необходимы ясная голова, острый ум и жесткая логика.
   Судья держался холодно и был исполнен самодовольства. С его точки зрения, дело не представляло никаких трудностей. Он не сомневался, что обвиняемую признают виновной. Приговаривать женщину к виселице неприятно, но он уже делал это раньше – так что без колебаний сделает и теперь. Потом он отправится домой, к своей семье и хорошему обеду. А завтра будет вести очередное дело.
   Публика же будет ему рукоплескать. Страсти на этом процессе уже накалились до предела. Существуют люди, высоко вознесенные в общественном мнении. Они пользуется особым уважением, им приписывают чувства более высокие, чем переживания толпы. К их числу принадлежат те, кто посвятил себя религии и медицине. Им оказывают наибольший почет, но и спрос с них особый. Падение такого человека оказывается особенно глубоким. Его осуждение сопровождается разочарованием толпы, подрывает ее веру. Она переживает подобные случаи с особой болью и горечью, испытывая гнев и жалость к себе, поскольку воспринимает происшедшее, как покушение на нечто самое драгоценное. Жертвой преступления пала не только Мэри Фэррелайн. Ведь если нельзя доверять даже сиделке, под угрозой оказывается весь мир! Никто не может чувствовать себя в безопасности. А потому кара за такое преступление должна быть ужасной.
   То же самое Оливер читал и на лицах присяжных. Суд был испуган. А люди редко прощают тем, кто напугал их.
   Зал наконец успокоился. Поднялся Аргайл. Наступила мертвая тишина. Все застыли в молчании.
   – Милорд, господа присяжные! – заговорил Джейм-с. – Вы выслушали многочисленные показания о событиях, связанных со смертью Мэри Фэррелайн, и множество рассуждений о том, отчего это случилось. Гораздо меньше слышали вы о том, что это была за женщина. Защита менее всего намерена иронизировать над тем, что здесь было о ней сказано. Напротив, она хотела бы кое-что к этому добавить. Мэри Фэррелайн была оба-ятельна, умна, любезна и достойна всяческого уважения. Не утверждая, что она была совершенством – кто из нас, смертных, совершенен? – мы, однако, не видим в ней недостатков и не можем высказать в ее адрес ничего, кроме восхищения. Не только ее семья оплакивает ее.
   Судья громко вздохнул, но публика на галерее не отрывала глаз от адвоката. Кое-кто из присяжных нахмурился, не понимая, к чему он клонит.
   Аргайл же устремил на них сосредоточенный взгляд:
   – Однако еще меньше мы слышали о личности обвиняемой, мисс Эстер Лэттерли. От членов семьи Фэррелайнов мы знаем, что она отвечала всем требованиям, необходимым для той небольшой работы, которую должна была для них выполнить, – и это все. Они смотрели на нее как на наемного работника, и их знакомство продолжалось менее одного дня. Узнать человека за такой срок невозможно.
   Судья подался вперед, намереваясь что-то сказать, но раздумал. Он взглянул на Гильфетера. Тот, однако, сидел совершенно спокойно, и на его безмятежном лице сияла приветливая улыбка.
   – Чтобы исправить это упущение, я намерен вызвать двух свидетелей, – продолжал защитник. – На случай, если один из них покажется вам ненадежным и, быть может, пристрастным. Для начала я приглашаю доктора Алана Монкриффа.
   Когда привратник громко повторил это имя, в публике началось движение и легкая толкотня. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть вошедшего. Высокий худой человек необычайно привлекательной внешности, пройдя между галереей для публики и свидетельской кафедрой, взошел по ступенькам. Его привели к присяге, и он поднял глаза на Аргайла в ожидании начала допроса.
   – Доктор Монкрифф! Знакома ли вам заключенная, мисс Эстер Лэттерли? – спросил его адвокат.
   – Да, сэр, и притом очень хорошо. – Несмотря на шотландское имя, медик говорил на чистом английском языке, с великолепными модуляциями.
   Рэтбоун выругался про себя. Неужели его коллега не мог найти свидетеля, чья речь была бы ближе к местному говору и не столь откровенно выдавала в нем чужака? Слушая Монкриффа, ни за что нельзя было угадать, что он родился и вырос в Эдинбурге. Об этом нужно было подумать заранее. Следовало его предупредить. Но теперь уже было поздно.
   – Не расскажете ли вы суду, при каких обстоятельствах вы познакомились? – продолжал тем временем Джеймс.
   – Во время последней войны я служил в армейском медицинском корпусе, в Крыму, – ответил Алан.
   – В каких частях, сэр? – с невинным видом поинтересовался Аргайл.
   – Это были Серые Шотландцы, сэр, – ответил Монкрифф, едва заметно вскинув голову и расправив плечи.
   На мгновение в зале воцарилось молчание, а затем дружный вздох вырвался у того десятка зрителей, которому была знакома военная история их отечества. Под Балаклавой Серые Шотландцы, гвардейцы-драгуны, всего-навсего восемьсот человек, ворвались на поле боя в тот момент, когда армии союзников грозила полная катастрофа, и, сдержав натиск трехтысячного отряда русской кавалерии, за восемь минут кровопролитного сражения опрокинули силы русских и обратили их в бегство.
   Один из присяжных громко высморкался, а другой откровенно заплакал, не стесняясь своих слез. На галерее раздался возглас: «Да здравствует королева!»
   Защитник сохранял полную невозмутимость, словно ничего не слыша.
   – Неожиданный выбор для англичанина, – заметил он.
   Гильфетер сидел как каменный.
   – Не сомневаюсь, что в ваши намерения не входило оскорбить меня, – спокойно отозвался врач. – Однако я – уроженец Стерлинга, а медицину изучал в Абердине и Эдинбурге. Некоторое время я жил в Англии, а также за границей. Вас смутил мой акцент, унаследованный от матери.
   – Прошу прощения, сэр, – мрачно проговорил адвокат. – Это был поспешный вывод, исходя из вашей внешности и произношения. – Он не стал говорить, сколь неумна была с его стороны подобная предвзятость. В этом не было нужды. Главное, что присяжные запомнили: перед ними их соотечественник.
   С галереи донесся одобрительный гул. Судья предостерегающе нахмурился. Рэтбоун невольно улыбнулся.
   – Продолжайте, мистер Аргайл, – нарочито-скучающим тоном произнес судья. – Суду безразлично, где родился и где учился милейший доктор. Не будете же вы уверять нас, будто там он и познакомился с мисс Лэттерли? Вот и прекрасно! Давайте продолжим.
   Джеймса эта тирада ничуть не смутила. Улыбнувшись судье, он вновь обернулся к Монкриффу:
   – Пока вы были в Крыму, доктор, вам приходилось встречаться с мисс Лэттерли?
   – Да, сэр, неоднократно, – отозвался свидетель.
   – Вследствие того, что у вас общая профессия?
   Насупив брови так, что лицо его стало казаться еще более длинным и худым, судья подался вперед:
   – Сэр, суд настаивает, чтобы вы соблюдали порядок! Вы вводите присяжных в заблуждение. Вам прекрасно известно, что у доктора Монкриффа и мисс Лэттерли нет общей профессии. Если же вы этого не знаете, позвольте вам сообщить. Доктор Монкрифф – медик, посвятивший себя искусству врачевания, тогда как мисс Лэттерли – сиделка, в чьи обязанности входит помогать врачу в уходе за больными: накладывать повязки, поправлять постели, подавать и уносить еду. Она не ставит диагнозов, не прописывает лекарств и не проводит операций – даже самых пустячных. Она делает то, что ей поручают, и не более того. Я изъясняюсь достаточно ясно? – Он обернулся к присяжным. – Господа?..
   По меньшей мере половина присяжных одобрительно закивала.
   – Доктор, – вежливо обратился Аргайл к Алану. – Мне не хотелось бы затруднять вас юридической стороной вопроса. Давайте ограничимся вашим искусством – медициной – и вашими встречами с мисс Лэттерли.
   В зале захихикали, а на галерее раздался громкий мужской хохот. Лицо судьи стало пунцовым, но власть над публикой была им уже утеряна. Он искал слова, чтобы призвать зрителей к порядку, и не находил их.
   – Разумеется, сэр, – поспешно отозвался Монкрифф. – В юриспруденции я ничего не понимаю – не больше любого обывателя.
   – Вам приходилось работать с мисс Лэттерли?
   – Многократно.
   – Каково ваше мнение о ее профессиональных качествах?
   Тут поднялся Гильфетер:
   – Милорд, у нас нет сомнений в профессиональных качествах мисс Лэттерли. Обвинение не утверждает, что она допустила какую-то ошибку. Мы совершенно убеждены, что все ее действия были предельно точны, соответствовали ее намерениям и совершались с полным пониманием возможных последствий – по крайней мере, с медицинской точки зрения.
   – Мистер Аргайл, придерживайтесь существа дела, – потребовал судья. – Суд желает услышать мнение доктора Монкриффа о личности подсудимой. Важно это для дела или нет, но она имеет право на то, чтобы оно было оглашено.
   – Милорд, я полагаю, что добросовестное отношение к своим обязанностям и способность заботиться о других, рискуя собственной безопасностью, более того – жизнью, небезынтересны для понимания личности человека, – с улыбкой отозвался адвокат.
   Над залом повисла напряженная тишина. Зрители на галерее замерли. Оливер, сам того не желая, бросил взгляд на Эстер. Бледная как полотно, она не отрывала от Аргайла глаз, в которых засветилась слабая надежда.
   Рэтбоуна охватило такое отчаяние, что у него на мгновение перехватило дыхание, словно кто-то нанес ему удар в грудь. Наверное, причина этого была еще и в том, что дело вел не он сам, а Аргайл. Слишком больших усилий стоило ему держать себя в руках.
   Взоры всех пятнадцати присяжных выжидающе обратились на судью. На этот раз их симпатии были явно на стороне защиты.
   Судья в гневе стиснул зубы, но, зная закон, вынужден был уступить.
   – Продолжайте, – отрывисто бросил он.
   – Благодарю, милорд, – поклонился Джеймс и вновь обернулся к медику. – Доктор Монкрифф, я еще раз спрашиваю, каково ваше мнение о профессиональных качествах мисс Лэттерли, проявившихся в обстоятельствах, которые вам знакомы и о которых вы вправе судить?
   – Они великолепны, сэр, – без колебаний ответил свидетель. – Мисс Лэттерли проявила поразительную смелость на войне, в окружении врагов, спасая раненых с риском для собственной жизни. Она трудилась по много часов, зачастую весь день и половину ночи, не обращая внимания на усталость, голод и холод. – По красивому лицу Монкриффа скользнула легкая улыбка. – И она исключительно активна. Порой я жалел, что женщин не принято обучать профессии врача. Многие сестры милосердия, если рядом не было хирурга, успешно делали операции по удалению ружейных пуль или осколков гранат и даже ампутировали конечности, серьезно поврежденные в бою. Мисс Лэттерли – в их числе.
   Лицо Аргайла приобрело удивленное выражение:
   – Вы хотите сказать, сэр, что она работала хирургом – там, в Крыму?
   – В исключительных случаях – да, сэр. Хирургия требует твердой руки, точного глаза, знания анатомии и железных нервов. Всеми этими качествами женщина может обладать в той же мере, как и мужчина.
   – Вздор и чепуха! – выкрикнул кто-то на галерее.
   – О боже, сэр, что вы говорите! – воскликнул один из присяжных, покраснев.
   – Это весьма необычное суждение, сэр, – отчетливо проговорил Джеймс.
   – Война тоже необычное занятие, благодарение богу! – отозвался доктор. – Будь она более привычной, боюсь, человечество очень скоро истребило бы себя. Но вследствие своей ужасной природы она предоставляет нам возможность проявить качества, которых мы в себе иначе и не подозревали бы. Как мужчины, так и женщины поднимаются до таких небывалых высот храбрости, мастерства и выдержки, какие в мирное время для нас совершенно недоступны. Вы, сэр, просили меня оценить известные мне черты натуры мисс Лэттерли, – продолжал он. – Могу заверить вас, что считаю ее храброй, честной, преданной своему призванию и способной к состраданию без сентиментальности. Что же касается ее отрицательных сторон, то, чтобы вы не обвинили меня в предвзятости, скажу: она самоуверенна, иногда слишком поспешно осуждает тех, кого считает некомпетентными… – медик грустно улыбнулся, – …для чего, должен признаться, часто имеет все основания. Порой ей явно изменяет чувство юмора. Она бывает чересчур властной и требовательной, а в минуты усталости – раздражительной. Но никто не сможет назвать вам ни единого ее поступка, продиктованного личной корыстью или мстительностью, каковы бы ни были обстоятельства. Она нисколько не думает о себе. Господи, люди, да посмотрите вы на нее! – Перегнувшись через барьер свидетельской кафедры, Монкрифф протянул руку в направлении скамьи подсудимых. Головы всех присутствующих, повинуясь его словам, повернулись в ту же сторону. – Похожа эта женщина на человека, способного совершить убийство ради дорогой безделушки?
   Даже Рэтбоун, не удержавшись, посмотрел на Эстер – худую, бледную как мел, с зачесанными назад волосами, в строгом, как униформа, серо-голубом платье.
   Защитник улыбнулся:
   – Нет, сэр, не похожа. Совершенно с вами согласен. И чуть больше внимания к себе ей бы не помешало. На мой взгляд, его явно недостаточно.
   По залу прошел легкий шум. На галерее какая-то женщина сжала руку мужа. Оливер слабо улыбнулся. Монк стиснул зубы.
   – Благодарю вас, доктор Монкрифф, – поспешил закончить Аргайл. – Это все, о чем я хотел вас спросить.
   Медленно, как бы нехотя, со своего места встал Гильфетер.
   Свидетель посмотрел на него выжидающе. Он был не настолько наивен, чтобы надеяться, что ближайшие минуты будут для него легкими. Предстоящая борьба обещала быть совсем не похожей на то, что было до сих пор, если не по смыслу, то по остроте и накалу. В лице адвоката он имел союзника, обвинитель же был его врагом.
   – Доктор Монкрифф, – мягко начал тот. – Думаю, немногие из присутствующих могут представить себе те тяготы и лишения, которые вам и другим труженикам медицинской сферы пришлось испытать на войне. Они, без сомнения, ужасны. Вы говорили о голоде и холоде, об изнуряющем труде и страхе. Это в самом деле так? Здесь нет преувеличения?
   – Ни малейшего, – без колебаний ответил врач. – Вы совершенно правы, сэр: тому, кто не пережил ничего подобного, представить это невозможно.
   – И чтобы выдержать все это, людям требовались невероятные усилия?
   – Да, сэр.
   – Естественно, описать эту жизнь – мне, к примеру – вы в силах лишь весьма приблизительно…
   – Это вопрос, сэр?
   – Нет, если только вы не хотите возразить.
   – Нет, я согласен. Человек способен передать лишь те впечатления, которые понятны слушателю и для описания которых существует общий язык. Бессмысленно описывать закат слепому.
   – Совершенно верно. Поэтому вы, должно быть, чувствуете себя ужасно одиноким, доктор Монкрифф.
   Алан промолчал.
   – И вы ощущаете особое духовное родство с теми, кто делил с вами ужасы и страдания тех дней? – уточнил обвинитель.
   У медика не повернулся язык возразить, хотя по лицу Гильфетера он видел, что тот заманивает его в ловушку. Присяжные, подавшись вперед, ждали ответа.
   – Конечно, – признал свидетель.
   – И одновременно – естественную неприязнь к тем слабым, непонятливым, возможно, на ваш взгляд, бесполезным женщинам, которые не мыслят для себя занятия более опасного, чем домашнее хозяйство?
   – Это ваши слова, сэр, а не мои.
   – Но разве это не так? Не забывайте, вы дали присягу. Разве вас постоянно не мучит желание поделиться воспоминаниями о том времени, которое вы так эмоционально нам здесь описали?
   На лице Монкриффа не дрогнул ни один мускул:
   – Я не испытываю такой потребности, сэр. Ни я, ни кто другой все равно не в состоянии передать свои переживания того времени. Для этого непригодны затасканные слова, предназначенные для слуха людей, ничего подобного не переживших. – Подавшись вперед, он впился руками в барьер кафедры. – И все же я не брошу камень в тех женщин, которые оставались дома, посвятив себя хозяйству и детям. У каждого из нас своя судьба и свое предназначение. Сравнивать их – занятие бесполезное. Наверное, женщины, отдавшие предпочтение домашнему очагу, точно так же не понимают тех, кто отправился в Крым, как покинувшие родной дом не представляют и не могут представить страданий остававшихся на родине.
   – Прекрасно, сэр. Такое благородство делает вам честь, – процедил Гильфетер сквозь зубы и уже без улыбки. – И тем не менее особая близость между пережившими все это существует? Совместные воспоминания о том, что до сих пор переполняет ваши души, приносят облегчение?
   – Без сомнения.
   – Скажите, сэр, мисс Лэттерли всегда столь же невнимательна к своей внешности, как сегодня? Она молода и не лишена привлекательности. То, что ей пришлось пережить, вероятно, явилось для нее тяжким испытанием. Ее держали в заключении сперва в лондонской Ньюгейтской тюрьме, а теперь здесь, в Эдинбурге. Она находится под судом, от решения которого зависит ее жизнь. По ее сегодняшнему виду мы не можем верно судить, насколько она хороша собой.
   – Это справедливо, сэр, – осторожно подтвердил врач.
   – Вам она нравилась, доктор?
   – На войне не успеваешь подружиться, мистер Гильфетер. Ваш вопрос великолепно иллюстрирует ваше собственное утверждение, что те, кто там не был, не могут и представить той жизни. Я восхищался мисс Лэттерли и, как уже говорил, считал ее великолепным помощником в работе.
   – Послушайте, сэр! – Голос обвинителя вдруг стал резким и скрипучим, а в его тоне зазвучала суровость. – Не пытайтесь со мной лукавить! Вы надеетесь, что мы поверим, будто бы в течение всех двух лет войны вы днем и ночью настолько отдавались своей работе, что в вас никогда не просыпался обыкновенный мужчина? – Он с улыбкой развел руками. – Даже в минуты затишья между боями, когда летнее солнце ласкает землю и есть время для пикника? О, кое-что о происходившем там нам все же известно! Не забывайте, там были военные корреспонденты и даже фотографы! Вы хотите, чтобы мы поверили, сэр, будто за все это время вы ни разу не увидели в мисс Лэттерли молодую, достаточно привлекательную женщину?
   Монкрифф улыбнулся:
   – Нет, сэр, я вас об этом не прошу. Я как-то об этом не задумывался, но раз уж вы коснулись этой темы, должен сказать, что она немного похожа на мою жену – женщину, почти столь же храбрую и искреннюю.
   – Но которая не была медицинской сестрой в Крыму, сэр, и не могла ответить на ваши порывы.
   По-прежнему улыбаясь, свидетель возразил:
   – Вы ошибаетесь, сэр. Она как раз была в Крыму и могла понять мои чувства лучше, чем кто-либо другой.
   Гильфетер понял, что проиграл:
   – Благодарю вас, доктор. У меня больше нет вопросов. Если мой просвещенный друг не желает ничего добавить, вы свободны.
   – Нет, спасибо, – великодушно отказался Аргайл. – Благодарю вас, доктор Монкрифф.
   Суд удалился на перерыв, а корреспонденты газет, отталкивая друг друга и от возбуждения сбивая людей с ног, бросились отправлять посыльных с сообщениями о последних новостях. Судья покинул зал в отвратительном состоянии духа.
   Рэтбоуну хотелось поделиться с Джеймсом массой соображений, но кончилось все тем, что он не высказал ему ни одного: при ближайшем рассмотрении все они оказывались столь очевидными, что не заслуживали обсуждения, а только выдавали его собственную неуверенность.
   Он не чувствовал голода и, обедая в гостинице, поглощал пищу совершенно машинально. В какой-то момент, опустив глаза к тарелке, английский адвокат обнаружил, что она пуста.
   Наконец он не выдержал и заговорил:
   – После перерыва – очередь мисс Найтингейл.
   Аргайл, сидевший рядом с ним с вилкой в руке, поднял голову:
   – Да. Потрясающая женщина, насколько я успел заметить. Правда, мои впечатления очень мимолетны – сегодня утром мы обменялись всего несколькими словами. Признаюсь, я не вполне представляю, надо ли направлять ее показания или достаточно лишь задать им нужный тон, а затем предоставить ей полную свободу громить Гильфетера, если тот будет столь опрометчив, что попробует напасть на нее.
   – Вы должны сделать так, чтобы она своими показаниями вынудила его напасть, – убежденно заявил Рэтбоун, откладывая нож и вилку. – Гильфетер слишком опытен и не будет ее трогать, пока вы его не заставите. Он постарается не держать ее на кафедре ни одной лишней секунды, если только вы не наведете ее на какое-нибудь высказывание, которое он не сможет не оспорить.
   – Да… – задумчиво проговорил шотландский юрист, отодвигая полупустую тарелку. – Пожалуй, вы правы. Но на какое? Ее показания никак не связаны с фактической стороной дела. Она никогда прежде не слышала о Фэррелайнах и ничего не знает о случившемся. Единственное, что она может, – это рассказать, какой искусной и старательной сестрой милосердия была Эстер Лэттерли на войне. Для нас представляют ценность только репутация мисс Найтингейл и то уважение, которым она пользуется у публики. Их-то уж Гильфетер оспаривать не станет!
   Мысль Оливера напряженно работала. Флоренс Най-тингейл – не тот человек, чтобы кому-нибудь, хоть Аргайлу, хоть Гильфетеру, удалось втянуть ее в какие-то игры. Что же такое, вполне уместное на этом процессе, может она сказать, что заставит обвинителя броситься в спор? Ни мужество Эстер, ни ее мастерство медицинской сестры сомнению не подвергаются.
   И вдруг в голове адвоката мелькнул слабый проблеск новой идеи. Очень осторожно, сознавая всю ее шаткость и тщательно подбирая слова, он стал излагать ее своему коллеге, обретая все большую уверенность по мере того, как в глазах Джеймса разгорался интерес.
   К началу дневного заседания он сидел позади кресла Аргайла в той же позе, что и раньше, но охваченный возбуждением, которое очень легко было принять за вспышку надежды. И все же Оливер по-прежнему избегал смотреть на галерею и всего однажды бросил быстрый взгляд на Эстер.
   – Приглашается Флоренс Найтингейл, – возгласил привратник, и невольный вздох вырвался у всего зала. Одна из зрительниц вскрикнула и тут же зажала рот руко-й.
   Судья стукнул по столу молотком:
   – Я требую соблюдения порядка в суде! Еще один такой случай, и я прикажу очистить зал. Понятно? Здесь суд, а не балаган! Мистер Аргайл, надеюсь, эта свидетельница будет говорить по существу дела, а не явилась сюда лишь ради того, чтобы красоваться перед публикой и искать ее расположения. Если так, то, могу вас уверить, это не пройдет. Здесь судят мисс Лэттерли, и репутация мисс Найтингейл тут ни при чем!
   Защитник, не говоря ни слова, учтиво поклонился.
   Все присутствующие, вытянув шеи и дрожа от нетерпения, устремили взгляды на дверь, в которых появилась стройная высокая фигура знаменитой сестры милосердия. Не глядя по сторонам, она пересекла зал и поднялась по ступеням свидетельской кафедры. В ее внешности не было ничего выдающегося. Это была вполне обыкновенная женщина с темными, прямыми, гладко зачесанными назад волосами, тонкими бровями и правильными чертами лица, чересчур решительного, чтобы его можно было назвать милым, и лишенного того внутреннего света и безмятежности, которые присущи истинной красоте. Было в этом лице что-то тревожащее, даже пугающее.
   Назвав твердым четким голосом свое имя и место жительства, она умолкла в ожидании вопросов Ар-гайла.
   – Спасибо, что вы предприняли столь дальнее путешествие, прервав вашу весьма важную деятельность ради того, чтобы выступить свидетелем на этом процессе, мисс Найтингейл, – серьезно произнес тот.
   – Восстановление справедливости, сэр – вещь не менее важная, – ответила свидетельница, глядя прямо в лицо Джеймсу. – А в данном деле – это еще и вопрос жизни… – Она запнулась, но все-таки закончила фразу: – … и смерти.
   – Вы правы.
   Рэтбоун мысленно молил коллегу помнить, сколь опасно проявлять к этой даме излишнее снисхождение и чересчур откровенно поощрять ее. Господи, только бы он не забывал об этом!
   – Мы все понимаем, мэм, что вам неизвестна фактическая сторона данного дела, – продолжал Аргайл. – Но вы прежде были хорошо знакомы с обвиняемой, Эстер Лэттерли, не так ли? И вы согласны охарактеризовать нам ее как человека?
   – Я знакома с Эстер Лэттерли с лета тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, – ответила Флоренс. – И я готова ответить на любые вопросы о свойствах ее личности, которые вы захотите задать мне.
   – Благодарю. – Адвокат принял более свободную позу и слегка склонил голову набок. – Мисс Найтингейл, существует несколько предубежденное отношение к молодым дамам благородного происхождения и достаточно образованным, избравшим занятие сиделки, то есть посвятившим себя работе, по большей части выполняемой людьми низкого звания и, честно говоря, достаточно примитивными.
   Оливер напряженно выпрямился в кресле. В зале стояла тишина. Все присяжные не сводили глаз с Флоренс, словно она была здесь единственным живым существом.
   – И действительно, пока вы не начали свою благородную и прежде невиданную деятельность, за подобный труд брались, как правило, женщины, не сумевшие найти себе места прислуги в приличных домах, – продолжал защитник. – Позволительно ли мне поинтересоваться, что заставило, к примеру, лично вас избрать эту тяжелую и опасную работу? Ваша семья была согласна с таким решением?
   – Мистер Аргайл! – резко подавшись вперед, сердито вмешался судья.
   – Нет, сэр, не согласна, – ответила свидетельница, не обращая на судью никакого внимания. – Они приводили серьезные возражения, и мне понадобилось много лет и длительные уговоры, прежде чем они смирились. Что касается причины, по которой я пошла против их воли, то есть долг более высокий, чем семейный, и он сильнее послушания. – Лицо ее выражало такую непреклонность, что даже судья, собравшийся было прервать ее, промолчал. Все присутствующие в зале – мужчины и женщины, присяжные и зрители – слушали ее с таким вниманием, что попробуй он вмешаться, его бы попросту не заметили, а это его никак не устраивало.
   Джеймс терпеливо ждал, устремив на Найтингейл взгляд своих темных глаз.
   – Может быть, поступить так велел мне глас божий, – обратилась к нему Флоренс. – И я готова посвятить этому всю свою жизнь до последней минуты. – Она слегка мотнула головой. – Нет, это неверно, говорить так – трусость. Я уверена, что это Он призвал меня. Думаю, и остальными двигало то же желание помочь своим согражданам и уверенность, что наилучший доступный способ сделать это – уход за ранеными. В такие дни нет призвания более высокого и потребности более настоятельной, чем утешение страждущих и, когда это возможно, спасение жизни и возвращение здоровья тем, кто сражался за свою страну. Вы не согласны, сэр?
   – Согласен, мадам, и более того – убежден в этом, – искренне заверил ее Аргайл.
   Гильфетер заерзал в кресле от желания вмешаться, но, понимая, что его время еще не пришло, с трудом сдержался.
   Нечеловеческих усилий стоило сохранять выдержку и Рэтбоуну.
   – И Эстер Лэттерли трудилась в госпитале в Скутари? – спросил защитник с выражением всего лишь легкого интереса. Какое бы предвкушение триумфа ни клокотало в его душе, угадать это по его лицу было невозможно.
   – Да, она была одной из лучших медицинских сестер.
   – Чем же она выделялась, мэм?
   – Преданностью делу и мастерством. Там было слишком мало хирургов и очень много раненых. – Голос свидетельницы звучал холодно и сдержанно, но в нем чувствовалась такая убежденность, что весь зал ловил каждое ее слово. – Часто сестрам, чтобы спасти чью-то жизнь, приходилось делать то, что, по их представлениям, сделал бы в данной ситуации хирург: иначе этот человек был обречен.
   Публика сердито загудела, возмущенная самой мыслью о такой самонадеянности, и по лицу судьи было понятно, что он отметил эту реакцию. Но Флоренс обратила не нее не больше внимания, чем на жужжание назойливой мухи.
   – У Эстер хватало и смелости, и знаний, чтобы так поступать, – продолжала она. – Многие из живущих сегодня в Англии мужчин нашли бы в Крыму свои могилы, не будь она столь выдающейся женщиной.
   Джеймс выждал несколько секунд, чтобы сказанное отчетливо запечатлелось в сознании присяжных, на чьих лицах отражалась борьба противоположных чувств. Они испытывали к мисс Найтингейл уважение, граничащее с религиозным поклонением, и в их сознании всплывали собственные воспоминания о войне и о связанных с ней потерях, о братьях и сестрах, павших в этой бойне или, возможно, спасенных усилиями подобных женщин. Но их возмущало попрание вековой традиции мужского превосходства, покушение на их неоспоримые до сих пор права. Эти колебания были для них мучительны.
   – Благодарю вас, – наконец проговорил Аргайл. – Считаете ли вы ее человеком честным, правдивым и вместе с тем аккуратным в отношении прав и имущества других людей?
   – Абсолютно и безоговорочно, – ответила Флоренс.
   Адвокат заколебался.
   Напряжение Оливера достигло предела. Он затаил дыхание. От решения, которое его коллеге предстояло сейчас принять, зависело, ждет их победа или поражение, жизнь или петля. Только они двое понимали все значение этого момента. Если Аргайлу удастся втянуть Гильфетера в спор с Найтингейл, та обрушится на него со всем пылом и страстью, на какую способна, и опрокинет все его аргументы и уловки. Если же у него хватит мудрости промолчать и отпустить ее, ценность ее показаний для защиты Эстер будет сведена на нет.
   Как поведет себя Гильфетер? Достаточно ли Джеймс раздразнил его, упрятав крючок под приманкой?
   Помедлив еще немного, защитник улыбнулся свидетельнице, еще раз поблагодарил ее за приезд на суд и уселся на место.
   У Рэтбоуна бешено забилось сердце. Зал закачался у него в глазах. Секунды тянулись, как вечность.
   Скрипнув креслом, Гильфетер поднялся с кресла.
   – Вы – одна из самых любимых и уважаемых в стране женщин, мадам, и мне не хотелось бы выглядеть исключением, – осторожно начал он. – Однако истина важнее желаний любого из нас, и у меня есть к вам несколько вопросов.
   – Разумеется, – согласилась Флоренс, круто повернувшись к нему.
   – Мисс Найтингейл, вы сказали, что мисс Лэттерли – прекрасная медицинская сестра и даже что она при необходимости проявляла мастерство, не уступающее искусству военных хирургов?
   – Это правда.
   – А также, что она старательна, честна и смела?
   – Безусловно. – В тоне сестры милосердия не было ни тени сомнения, ни намека на неуверенность.
   Обвинитель улыбнулся:
   – В таком случае, мадам, почему же ей приходилось зарабатывать на хлеб не службой на каком-нибудь ответственном посту в больнице, а путешествуя ночным поездом из Эдинбурга в Лондон и просто подавая лекарство пожилой леди, здоровьем не уступавшей большинству своих сверстниц? Не правда ли, с этой задачей вполне могла справиться любая горничная? – Весь его облик выражал вызов и торжество.
   Оливер сжал кулаки, так что ногти впились ему в ладони. Отреагирует ли мисс Найтингейл так, как он рассчитывал, как надеялся?
   Сидевший впереди него Аргайл не пошевелился, и лишь тонкая жилка у него на виске слегка подрагивала.
   Флоренс неприязненно взглянула на Гильфетера, и лицо ее стало жестким.
   «Ну же, ну…!» – мысленно умолял Рэтбоун.
   – Потому что она – женщина откровенная, и у нее, слава богу, больше смелости, чем такта, – резко ответила свидетельница. – Ей не понравились порядки в больнице, и она отказалась выполнять распоряжения людей, смысливших в медицине гораздо меньше, чем она, но слишком высокомерных, чтобы выслушивать замечания от подчиненных. Если это и неправильно, то по крайней мере честно.
   Присяжные заулыбались. В публике какой-то мужчина одобрительно захлопал, и снова наступила тишина.
   – И весьма решительно, – сделав шаг вперед, добавил Гильфетер. – Даже, пожалуй, самоуверенно. Разве не так, мисс Найтингейл?
   – На мой взгляд, нет.
   – А по-моему, так! Самоуверенно и непростительно дерзко. Нельзя чересчур переоценивать себя, ставя собственное мнение выше суждений людей, получивших специальное образование, разбирающихся в своем деле – том самом деле, которому она сама никогда не училась, а лишь постигала на опыте, в обстоятельствах чрезвычайных…
   – Мистер Гильфетер, – решительно перебила обвинителя свидетельница, сверкнув глазами и дрожа от негодования. – Вы или пытаетесь разозлить меня, сэр, или слишком наивны для человека вашего возраста и положения! Имеете ли вы хоть малейшее понятие о тех «чрезвычайных обстоятельствах», о которых столь презрительно отзываетесь? Вы прекрасно одеты, сэр. У вас крепкое здоровье. Часто ли вы остаетесь без обеда? Представляете ли вы, что такое голод, когда человек готов глодать крысиные кости?
   По залу прошел гул. Зрители подались вперед. Судья вздрогнул.
   – Мадам… – запротестовал обвинитель, но Флоренс его не слушала.
   – У вас целы руки и ноги, – продолжала она. – А приходилась вам видеть людей с отрезанными ногами? Знаете ли вы, насколько быстро убивает человека гангрена? Вы смогли бы нащупать в кровавом месиве раны артерию и тем самым спасти умирающего? Ваши нервы выдержали бы это? А желудок?
   – Мадам!.. – снова попытался перебить ее Гиль-фетер.
   – Не сомневаюсь, что вы прекрасный специалист в своем деле, – с напором продолжала дама, не наклонившись при этом к барьеру кафедры, как поступил бы в такой момент кто-либо другой, а стоя очень прямо, с высоко поднятой головой. – Но часто ли вам приходится трудиться день и ночь на протяжении многих дней? Или к вечеру вы непременно возвращаетесь домой, к мягкой постели, теплой и уютной, чтобы до утра наслаждаться спокойным отдыхом? Случалось ли вам лежать на холщовой подстилке, брошенной прямо на землю, когда холод не дает заснуть и в памяти оживает бред умирающих? Слышать вокруг предсмертные хрипы и знать, что то же самое будет и завтра, и послезавтра, и еще много-много дней, а в твоих силах только чуть облегчить их страдания – лишь на самую малость?
   В зале стояла мертвая тишина.
   – А если вы заболели, сэр, если вас мучит рвота и постоянный понос, и некому подать вам напиться, умыть вас, принести свежей воды, сменить подстилку? – наступала на него мисс Найтингейл. – От души надеюсь, сэр, что о вас есть кому позаботиться, ибо один бог ведает, сколько людей лишено всякой помощи, – потому, что лишь немногие из нас готовы оказать ее и далеко не у каждого хватает на это доброты и сил! Да, Эстер Лэттерли – необыкновенная женщина, взращенная обстоятельствами, которых большинство людей не может и вообразить. Пусть она упряма и иногда самонадеянна, но она способна на поступки, для которых у других не хватит мужества, энергии и любви к ближнему. – Она перевела дыхание. – Прежде чем вы спросите меня об этом, скажу: я допускаю, что она может убить человека, защищая свою жизнь или жизнь доверенного ей пациента. Мне не хотелось бы верить, что она способна совершить убийство из мести, как бы велико ни было причиненное ей зло, но я бы не решилась под присягой заявить, что такого совсем не может быть. – При этих словах женщина наконец подалась вперед, вонзив в Гильфетера горящий взгляд. – Однако я готова присягнуть перед богом, что она никогда не отравит пациента ради ничтожной безделушки, чтобы потом по собственной воле вернуть ее. Если вы способны поверить в это, значит, вы понимаете в людях меньше, чем следует человеку вашего звания, и не имеете права носить его!
   Обвинитель открыл было рот, но тут же захлопнул его. Ему нанесли серьезный удар, и он понимал это. Посеяв ветер, он пожинал бурю.
   – У меня больше нет вопросов, – мрачно проговорил он. – Благодарю вас, мисс Найтингейл.
   Рэтбоун не отрывал глаз от Флоренс.
   – Пойдите и помогите ей! – шепнул он Аргайлу.
   – Что?
   – Поддержите ее! – злобно прошипел он. – Вы только взгляните на нее!
   – Но она же… – начал было Джеймс.
   – Сильная? Да нет же! Бегите к ней!
   Ярость, звучавшая в голосе Оливера, заставила его коллегу вскочить. Он бросился вперед как раз в тот момент, когда свидетельница добралась до нижней ступеньки кафедры, почти теряя сознание.
   На галерее зрители в волнении вытянули шеи. Какой-то мужчина поднялся с явным намерением бежать ей на помощь.
   – Разрешите, мадам, – проговорил Аргайл, подхватывая даму под руку, чтобы помочь ей. – Мы, кажется, вас утомили.
   – Нет, ничего, – возразила она, одновременно так ухватившись за адвоката, что он ощутил немалый вес ее крупного тела. – Просто немного запыхалась. Похоже, я не так сильна, как воображала. – Не спрашивая позволения у суда, Джеймс под неотрывными взглядами затаивших дыхание зрителей проводил ее к выходу и возвратился на свое место, сопровождаемый дружным вздохом почтительного одобрения.
   – Благодарю вас, милорд, – вежливо обратился он к судье. – В качестве следующего свидетеля защита вызывает подсудимую, мисс Эстер Лэттерли.
   – Уже поздно, – резко возразил судья, и лицо его скривилось от плохо скрываемого гнева. – На сегодня заседание окончено. Вы можете вызвать своего свидетеля и завтра, мистер Аргайл. – И он стукнул молотком по столу так, словно собирался переломить его руко-ятку.
   
   Эстер поднялась по ступеням кафедры и повернулась лицом к суду. Она мало спала в эту ночь, и к тому же короткие минуты забытья были полны кошмаров, поэтому сейчас все происходящее казалось ей нереальным. Она ощущала под руками барьер, деревянные перила которого были до блеска отполированы сжатыми ладонями тысяч прошедших через этот зал людей, но судья с его длинным узким лицом и глубоко посаженными глазами воспринимался ею как продолжение ночного кошмара. В ушах у обвиняемой стоял невнятный гул, бесформенный и бессмысленный. Был ли то говор людей, собравшихся на галерее, или просто кровь стучала у нее в висках, заглушая все прочие звуки?
   Вопреки всем данным самой себе обещаниям, Лэттерли бросила взгляд на публику в поисках сурового лощеного лица Монка, но вместо него увидела Генри Рэтбоуна. Тот смотрел прямо на нее, и хотя на таком расстоянии Эстер не могла разглядеть его достаточно отчетливо, ей показалось, что никогда прежде его ясные голубые глаза не были полны такой доброты и тревоги за нее, и это невольно взволновало девушку. Она была знакома с Генри очень мало. Однажды они с Оливером провели несколько минут в его доме на Примроуз-роуд – это был спокойный ужин (подгоревший, поскольку они опоздали) летним вечером в саду, напоенном ароматом жимолости, при свете звезд, мерцавших сквозь ветви яблонь. Это воспоминание было столь живым и сладким, что ей стало невыносимо больно. Лучше бы она не заметила Генри. И все же она не могла отвести от него глаз.
   – Мисс Лэттерли!
   Голос Аргайла вернул ее к действительности и к начавшемуся наконец заседанию суда.
   – Да… сэр? – Вот она, возможность рассказать все самой, единственная возможность, которая будет у нее от этой минуты вплоть до самого момента объявления приговора. Ей следует быть предельно точной в своем поведении. Она не имеет права допустить ни одной ошибки, ни одного слова, взгляда или жеста, которые могут быть неправильно истолкованы. От таких мелочей зависит, жить ей или умереть.
   – Мисс Лэттерли, почему вы откликнулись на объявление мистера Фэррелайна о поисках кого-нибудь, кто смог бы сопровождать его мать от Эдинбурга до Лондона? – начал допрос ее адвокат. – Ведь это была работа на краткий срок и для нее требовалась квалификация гораздо ниже вашей. Она необычно высоко оплачивалась? Или вы находились в столь критических финансовых обстоятельствах, что готовы были принять любое предложение?
   – Нет, сэр, я приняла его, потому что решила, что это интересно и вполне меня устраивает. Я прежде не бывала в Шотландии, а все, что слышала о ней, звучало очень заманчиво. – Воспоминание вызвало у девушки бледную улыбку. – Я ухаживала за многими ранеными из шотландских полков и прониклась к ним глубоким уважением.
   Она уловила легкий шум в зале, но не была уверена, правильно ли поняла его смысл. Размышлять об этом не было времени. Все ее внимание было приковано к Джеймсу.
   – Понятно, – мягко отозвался он. – А вознаграждение – оно было приемлемым?
   – Прекрасным, если исходить из простоты поручения, – честно призналась Эстер. – Правда, следует учесть, что, принимая его, человек жертвовал другими предложениями – возможно, на более продолжительный срок. Это немаловажно.
   – Разумеется. Но вы не испытывали крайней нужды?
   – Нет. У меня тогда только что закончилась очень выгодная работа – пациент настолько поправился, что больше не нуждался в сиделке, – а немного позже мне предстояло перейти на новое место. Предложение мистера Фэррелайна прекрасно заполняло образовавшийся промежуток.
   – Нам приходится поверить вам на слово, мисс Лэттерли.
   – Это очень легко проверить, сэр. Мой пациент…
   Жестом руки адвокат остановил подзащитную:
   – Я так и сделал. – Аргайл повернулся к судье: – Имеется подтверждение от предыдущего пациента мисс Лэттерли, милорд, а также другое – от дамы, которая ожидала ее приезда и была, разумеется, вынуждена нанять кого-то другого. Полагаю, они будут оглашены в ходе процесса.
   – Да, да, конечно, – согласился судья. – Продолжайте, прошу вас.
   – Вы слышали о семействе Фэррелайнов когда-нибудь прежде, до этого предложения? – вновь повернулся защитник к медсестре.
   – Нет, сэр.
   – Они приняли вас любезно?
   – Да, сэр.
   Шаг за шагом, вдаваясь в детали, Джеймс вместе с Эстер восстановил тот день, который она провела в доме Фэррелайнов, не упоминая при этом тех членов семьи, которые не имели прямого отношения к ее передвижениям. Он расспросил о гардеробной, в которой горничная укладывала багаж, заставил подробно описать все, что она могла вспомнить, включая аптечку и показанные ей флакончики, а также пересказать полученные ею точные указания. Мысли мисс Лэттерли были настолько заняты припоминанием всего этого, что в ее голосе совсем не слышалось страха. Но он продолжал жить в ее душе, подобно мощной волне, готовой в любой момент обрушиться и затопить все вокруг.
   Затем Аргайл перешел к путешествию в поезде. Эстер говорила, запинаясь, с глубокой печалью и не сводя с него глаз. Словно забыв обо всех остальных сидящих в зале, она рассказала ему, как они беседовали с Мэри, как та вспоминала путешествия времен своей молодости, людей, шутки, события, вещи, которые любила… Рассказала, как не хотелось ее подопечной заканчивать разговор, и только строгое предостережение Уны об опасности для нее позднего бдения заставило сиделку в конце концов настоять на своем. Тихим ровным голосом, но едва сдерживая слезы, обвиняемая описала, как, открыв аптечку, обнаружила, что один флакончик пуст, как, дав Мэри лекарство из другого пузырька и уложив ее поудобнее, убрала аптечку на место и заснула сама.
   Потом, тем же голосом и лишь чаще запинаясь, девушка рассказала, как, проснувшись утром, нашла пожилую даму мертвой.
   На этом месте защитник прервал ее:
   – Вы абсолютно уверены, мисс Лэттерли, что не допустили ошибки, когда давали Мэри Фэррелайн лекарство?
   – Совершенно уверена. Я дала ей содержимое одного флакона. Она была очень разумной женщиной, мистер Аргайл, не слабоумной и не сумасшедшей. Если бы я сделала что-то не так, она бы это непременно заметила и отказалась принимать лекарство.
   – Тот стакан, который вы использовали, мисс Лэттерли, был приготовлен для вас?
   – Да, сэр. Он составлял часть набора в аптечке, вместе с флакончиками.
   – Понятно. В нем может поместиться содержимое только одного флакона или больше?
   – Одного, сэр. Для этого он и предназначен.
   – Вот как! И чтобы дать двойную дозу, вам пришлось бы использовать его дважды?
   – Да, сэр.
   Больше ничего добавлять не требовалось. По лицам присяжных Джеймс понял, что они уловили смысл сказанного.
   – Теперь что касается броши с серым жемчугом, – продолжал он. – Видели вы ее хоть раз до того, как нашли в своем багаже по приезде в дом леди Калландры Дэвьет?
   – Нет, сэр. – Эстер чуть не прибавила, что Мэри упоминала о ней, но вовремя спохватилась. При мысли о том, какую ошибку она едва не совершила, вся кровь бросилась ей в лицо. Боже правый, сейчас все увидят, что она лжет! – Нет, сэр. Чемоданы миссис Фэррелайн были в багажном вагоне, как и мой саквояж. У меня не было случая увидеть какую-либо из ее вещей после того, как я покинула гардеробную дома на Эйнслай-плейс. Да и там я заметила только платья, лежавшие поверх всего остального.
   – Благодарю вас, мисс Лэттерли. Пожалуйста, оставайтесь на месте. У моего просвещенного друга, без сомнения, тоже есть к вам вопросы.
   – Разумеется, есть! – тут же вскочил Гильфетер. Но прежде, чем он успел начать, судья объявил перерыв, и лишь во второй половине дня обвинение начало свою атаку. Это была настоящая битва. Обвинитель стоял, подавшись всем телом к свидетельской кафедре, и его развевающиеся волосы создавали вокруг головы подобие ореола. У этого крупного, неповоротливого человека, обычно достаточно добродушного на вид, глаза сейчас горели, и в них светился боевой азарт.
   Эстер смотрела на него, и сердце у нее колотилось так, что дрожь сотрясала все тело и у нее перехватывало дыханье. Она даже испугалась, что, когда придется говорить, не сможет вымолвить ни слова.
   – Мисс Лэттерли, – мягко начал Гильфетер, – защита обрисовала вас как добродетельную, героическую и самоотверженную женщину. Учитывая обстоятельства, приведшие вас сюда, вам придется приложить усилия, чтобы развеять мои сомнения в точности подобной характеристики. – Он скорчил легкую гримасу. – Человек того типа, который обрисовал мой ученый друг, не способен внезапно настолько пасть, чтобы совершить убийство, тем более – убийство доверенной его попечению пожилой леди ради брошки с несколькими жемчужинами. Вы согласны? Насколько я понимаю, – продолжал юрист, не сводя с медсестры пристального взгляда, – смысл его доводов сводится к тому, что человек не в состоянии вдруг настолько измениться, а следовательно, вы не можете быть виновной. Разве не так?
   – Не я выбирала аргументы для защиты, сэр, и потому не берусь говорить за мистера Аргайла, – сдержанно ответила девушка. – Но, полагаю, вы правы.
   – То есть вы согласны с такой гипотезой, мисс Лэттерли? – настаивал обвинитель.
   – Да, сэр, согласна, хотя случается, что мы неверно судим о людях и не в силах правильно понять ход их мыслей. Иначе мы никогда не оказывались бы захваченными врасплох.
   По залу пробежал смешок. Некоторые из зрителей согласно кивнули.
   Рэтбоун затаил дыхание, снедаемый тревогой.
   – Очень изощренный довод, мисс Лэттерли, – признал Гильфетер.
   Эстер увидела лицо Оливера и поняла, почему он смотрит на нее с таким осуждением. Следовало исправить ошибку.
   – Нет, сэр, – смиренно возразила она. – Это обыкновенный здравый смысл. Думаю, любая женщина сказала бы вам то же самое.
   – Что ж, мэм, возможно. – Обвинитель переменил тему: – Но вы должны признать вескими причины, по которым мне приходится не согласиться с прозвучавшими здесь лестными словами в ваш адрес.
   Сиделка промолчала, ожидая продолжения. С легкой гримасой Гильфетер кивнул.
   – Мисс Лэттерли, почему вы отправились в Крым? Подобно мисс Найтингейл – по зову свыше, ради того, чтобы послужить богу? – В его тоне не было сарказма или снисходительности, вопрос звучал вполне невинно, и все же зал притих, заранее готовый отнестись к ее словам с недоверием.
   – Нет, сэр. – Девушка старалась говорить как можно спокойнее и мягче. – Я сделала это ради наших сограждан, считая, что это – лучший из доступных мне способов быть им полезной, и думаю, что поступила правильно. У каждого из нас всего одна жизнь, и мне бы не хотелось в последний час, оглядываясь назад, сожалеть обо всех упущенных возможностях принести пользу там, где это было в моих силах.
   – Значит, вы – женщина, склонная к риску? – не сумев скрыть улыбку, спросил Гильфетер.
   – К физическому, сэр, но не к моральному. На мой взгляд, оставаться дома, в безопасности и праздности – значило рисковать морально, а я к этому не была готова.
   – Неплохое объяснение, мадам!
   – Я борюсь за свою жизнь, сэр. Вы полагаете, что другой на моем месте был бы менее настойчив?
   – Нет, мадам. Раз уж вы спросили, могу сказать: я уверен, что вы приложите все старания и доводы, все ухищрения и уловки, какие только в состоянии изобрести ваш ум и на какие способна ваша изворотливость.
   Эстер посмотрела на обвинителя с отвращением. Все предостережения Рэтбоуна вспомнились ей с такой отчетливостью, словно он только что произнес их, но она больше не желала их слушать. Все равно ей суждено проиграть. Но она встретит свое поражение, оставаясь честной и, насколько возможно, не теряя достоинства.
   – Вы говорите так, сэр, словно мы с вами – два диких зверя, старающихся одолеть друг друга, а не ра-зумные человеческие существа, стремящиеся выяснить истину и прилагающие все усилия во имя торжества справедливости, – сказала она. – Вы хотите узнать, кто убил Мэри Фэррелайн, мистер Гильфетер, или просто повесить кого-нибудь, ну, хотя бы меня?
   На мгновение юрист остолбенел. Ему и прежде случалось встречать в суде отпор, но не столь решительный.
   Зал охнул. Один из журналистов сломал свой ка-рандаш.
   – О боже! – беззвучно прошептал Оливер.
   Судья судорожно шарил пальцами в пустоте в поисках своего молотка.
   Стоявший на галерее Монк улыбнулся, но сердце его сжалось от горя.
   – Нет, мисс Лэттерли, только того, кого следует, – гневно возразил Гильфетер. – Но все указывает на то, что это именно вы! Если это не так, прошу вас, назовите виновного!
   – Не знаю, сэр, иначе давно бы назвала, – ответила Эстер.
   Теперь наконец поднялся Аргайл:
   – Милорд, если у моего просвещенного друга есть вопросы к мисс Лэттерли, пусть спрашивает. Если же нет – хотя она, похоже, прекрасно справляется с собственной защитой, – эта травля непристойна и в суде неуместна.
   Бросив на него недовольный взгляд, судья обратился к обвинителю:
   – Мистер Гильфетер, попрошу вас держаться ближе к делу. Что вы желаете спросить?
   Тот взглянул на своего оппонента, потом на судью и лишь затем повернулся к Эстер:
   – Мисс Найтингейл изобразила вас сущим ангелом, отдающим все силы уходу за больными, невзирая на собственные страдания. – На этот раз он и не пытался скрыть сарказма. – Ей очень хотелось, чтобы мы представили вас беззвучно снующей между койками госпиталя, утирающей горящие в лихорадке лбы, перевязывающей раны, а то и смело отправляющейся в действующую армию, чтобы самой при мерцающем свете факела оперировать раненых. – Он возвысил голос. – Но скажите честно, мадам, разве эта жизнь, проходившая по большей части среди солдат и лагерной обслуги – женщин низкого происхождения, – не груба?
   Яркие воспоминания волной нахлынули на медсестру.
   – Среди лагерной обслуги, сэр, много солдатских жен, и их невысокое происхождение – такое же, как у их мужей, – ответила она сердито. – Они обстирывают их, ухаживают за ними, когда те больны. Кто-то же должен делать все это! И если их мужья достаточно хороши для того, чтобы умирать за нас в кровавых сражениях, то и они заслуживают доброго слова от нас, живущих в безопасности у себя дома. А если вы воображаете, что мисс Найтингейл или кто-то из ее медицинских сестер были полковыми шлюхами, то…
   С галереи донесся негодующий рев. Какой-то мужчина, вскочив, погрозил Гильфетеру кулаком.
   Судья неистово застучал своим молотком, но на него никто не обращал внимания.
   Оливер вжался как можно глубже в кресло и схватился за голову, не слыша, что говорит обернувшийся к нему Аргайл, на лице которого было написано сердитое недоумение. Генри Рэтбоун, закрыв глаза, шептал про себя молитвы.
   Прекратив атаку на этом фронте, обвинитель решил предпринять новую:
   – Сколько вы видели мертвецов, мисс Лэттерли? – стараясь перекричать общий гвалт, обратился он к Эстер.
   – Тихо!!! – яростно завопил судья. – Я требую порядка в зале! Тихо! Или я прикажу очистить галерею!
   Шум почти тотчас стих. Никому не хотелось быть изгнанным из зала.
   – Сколько человек, мисс Лэттерли? – повторил Гильфетер, когда тишина была наконец восстановлена.
   – Отвечайте, – потребовал судья, прежде чем девушка успела открыть рот.
   – Не знаю, – проговорила она. – Мне не приходило в голову считать. Каждый из них был человеком, а не номером.
   – И все же – очень много? – настаивал обвинитель.
   – Боюсь, что да.
   – Значит, вы – человек, привычный к смерти. Она вас не пугает или, во всяком случае, не потрясает так, как большинство людей?
   – Все, кто ухаживает за больными, в какой-то мере привыкают к смерти, сэр. Но никого из них это не спасает от горя.
   – Вы очень находчивы, мадам! Вам совершенно не присущи мягкость манер и деликатность, как и скромность, служащая главным украшением вашего пола!
   – Возможно, – отозвалась медсестра. – Но вы пытаетесь внушить людям, что человеческая жизнь для меня не имеет цены, что я так или иначе привыкла к чужим смертям, а это неправда. Я не убивала миссис Фэррелайн и никого другого. Для меня ее смерть – гораздо большее горе, чем для вас.
   – Я вам не верю, мадам. Вы показали суду свою сущность. Вам неведомы ни робость, ни чувство приличия, ни вообще скромность. Есть все основания считать вас женщиной, готовой взять от жизни все, что пожелает, убрав с дороги каждого, кто попытается помешать ей. У несчастной Мэри Фэррелайн не оставалось никаких шансов на спасение с того самого момента, как она оказалась на вашем пути.
   Эстер уставилась на обвинителя с изумлением.
   – Я кончил! – нетерпеливо бросил тот, взмахом руки отпуская ее. – Какой смысл присяжным слушать и дальше, как я задаю вам вопрос за вопросом и как вы все отрицаете? Все и так ясно. Вы намерены повторно допрашивать вашу свидетельницу, мистер Аргайл?
   Джеймс с откровенным сарказмом поблагодарил его и обернулся к Лэттерли:
   – Миссис Фэррелайн была чувствительной старой дамой, легко расстраивающейся, пугливой?
   – Ничуть, – слегка успокоившись, ответила обвиняемая. – Как раз наоборот: она была разумной, уравновешенной и достаточно властной. Она прожила очень интересную жизнь, много путешествовала, была знакома со многими замечательными людьми и стала свидетельницей интересных событий. – По лицу Эстер скользнула тень улыбки. – Она рассказывала мне, как танцевала всю ночь напролет на большом балу накануне битвы при Ватерлоо. Мне она показалась смелой, мудрой, занятной, и я… я восхищалась ею.
   – Благодарю вас, мисс Лэттерли. Да, у меня сложилось о ней такое же мнение. Думаю, она сочла вас тоже достойной восхищения. Это все, о чем я хотел у вас спросить. Вы можете пока вернуться на место.
   Судья закрыл заседание. Журналисты, отталкивая друг друга, бросились к выходу. На галерее поднялся невероятный шум, и надзирательницы, плотно обступив Эстер с обеих сторон, поспешили отвести ее в глубь здания, чтобы надежно запереть там, прежде чем суматоха достигнет предела.
   
   Монк отправился бродить по улицам. Оливер разговаривал с Аргайлом, и они засиделись далеко за полночь. Калландра и Генри перебрали все возможные темы для беседы. Но каждый из них думал только об Эстер и о том, что принесет им завтрашнее утро.
   Джеймс встал:
   – Я вызываю свидетеля Гектора Фэррелайна.
   Публика оживилась. Элестер попытался возражать, но его усадили на место. Спорить было бесполезно, и Уна, во всяком случае, понимала это. Вид у Элестера стал совершенно подавленный.
   Появился Гектор. Он шел очень медленно, неуверенной походкой, и взгляд его бессмысленно блуждал по залу. Добравшись до свидетельской кафедры, он остановился.
   – Вам помочь, мистер Фэррелайн? – спросил судья.
   – Помочь? – Майор нахмурился. – В чем?
   – Подняться по ступенькам, сэр. Как вы себя чувствуете?
   – Прекрасно, сэр. А вы?
   – В таком случае займите свое место и принесите присягу. – Судья с явным неодобрением взглянул на Аргайла. – Вы уверены, сэр, что это необходимо?
   – Совершенно, – заверил его адвокат.
   – Ну, что ж, приступайте.
   Взобравшегося по ступенькам Гектора привели к присяге, и он выжидающе обернулся к Джеймсу.
   Гильфетер насторожился.
   – Майор Фэррелайн, – вежливо начал защитник, – вы были дома в момент приезда мисс Лэттерли?
   – Что? А… да. Конечно, был. Я там живу.
   – Вы были свидетелем ее приезда?
   Обвинитель встал:
   – Милорд, стоит ли обсуждать приезд мисс Лэттерли? Это не имеет никакого смысла и только отнимает у суда время.
   Судья, подняв брови, посмотрел на Аргайла.
   – С позволения моего просвещенного друга, милорд, я подхожу к сути вопроса, – заверил его тот.
   – Хорошо, только покороче, – приказал судья.
   – Да, милорд. Майор Фэррелайн, вы видели, как мисс Лэттерли в тот день передвигалась по дому?
   Гектор растерялся:
   – Передвигалась? Что вы имеете в виду? Ходила вверх и вниз по лестнице, что ли?
   В беседу опять вмешался Гильфетер:
   – Милорд, свидетель явно не… нездоров. Он не в состоянии сообщить нам что-либо существенное. Разумеется, мисс Лэттерли передвигалась по дому! Могла ли она при этом ни с кем не встретиться? Мой просвещенный друг тянет время!
   – Это вы тянете время! – возразил его оппонент. – Если бы меня постоянно не перебивали, я бы давно добрался до сути.
   – Тогда поторопитесь, сэр, – потребовал судья. – Пока я тоже не потерял терпение. Я склонен согласиться, что майор Фэррелайн не в том состоянии, чтобы быть полезным суду.
   Аргайл стиснул зубы.
   Оливер, как и раньше, подался вперед, сжав кулаки.
   – Майор Фэррелайн, на протяжении всего дня случалось ли вам встречать мисс Лэттерли одну и беседовать с ней о делах семьи и о принадлежащих ей ценностях? – спросил Джеймс.
   – Что?
   – О, господи! – взорвался Гильфетер.
   – А, ну да, – в минутном просветлении отозвался Гектор. – Да. Насколько я припоминаю, это было на лестнице. Мы немного поговорили. Славная девушка. Мне понравилась. Жаль ее.
   – Вы говорили ей о растрате средств фирмы?
   Пожилой джентльмен уставился на адвоката с таким видом, словно его стукнули.
   – Нет… Конечно, нет! – Он перевел взгляд с Аргайла на галерею и, отыскав Уну, посмотрел на нее умоляюще. Та сидела бледная, с широко открытыми глазами.
   – Майор Фэррелайн, – строго окликнул его Джеймс.
   – Милорд, это недопустимо! – запротестовал обвинитель.
   Аргайл не обратил на него внимания.
   – Майор Фэррелайн, вы – офицер одного из самых прославленных и доблестных полков Ее Величества, – продолжал он, глядя на свидетеля. – Не забывайте, сэр, что вы дали присягу! Говорили вы мисс Лэттерли, что в Печатной компании Фэррелайнов кто-то совершил хищение?
   – Это чудовищно! – вскричал Гильфетер, яростно замахав руками. – И абсолютно бессмысленно! Мисс Лэттерли обвиняется в убийстве Мэри Фэррелайн. Дела фирмы не имеют к этому никакого отношения!
   Элестер попытался встать, но тут же снова упал в кресло с выражением муки на лице.
   – Нет, не говорил! – неожиданно внятно произнес Гектор. – Теперь я вспомнил. А вот мистеру Монку говорил! Он отправился выяснять это у Макайвора, но ничего не узнал. А теперь и концов не найдешь!
   На мгновение зал замер. Оливер облегченно откинулся в кресле, а на смуглом лице его шотландского коллеги мелькнула усмешка.
   Судья был в ярости.
   Уильям снова и снова ожесточенно колотил сжатым кулаком по ладони, пока на руках у него не выступили синяки.
   – Благодарю вас, майор Фэррелайн, – спокойно проговорил Аргайл. – Вы, разумеется, правы. Это был мистер Монк, а не мисс Лэттерли. Простите мою ошибку.
   – Это все? – поинтересовался Гектор.
   – Да, спасибо.
   Гильфетер, оглядев весь зал – публику и присяжных, – обернулся к свидетелю. Тот негромко икнул.
   – Мистер Фэррелайн, сколько стаканов виски вы выпили за сегодняшнее утро? – спросил обвинитель.
   – Не помню, – вежливо отозвался Гектор. – Вроде бы я пил не из стакана. Кажется, одну фляжку. А что?
   – Да нет, ничего, сэр. Это все, благодарю вас.
   Майор начал спускаться по ступеням.
   – Ах да… – спохватился Гильфетер.
   Гектор остановился на третьей ступеньке снизу, ухватившись за перила.
   – Вы занимаетесь счетами фирмы, мистер Фэррелайн? – задал обвинитель еще один вопрос.
   – Я? Нет, конечно. Это дело молодого Кеннета.
   – Когда вы видели счетные книги в последний раз, майор? Примерно недели две назад?
   – Нет. Вряд ли.
   – Вы способны разобраться в счетах фирмы?
   – Никогда не пробовал. Мне неинтересно.
   – Понятно. Помочь вам спуститься?
   – Не нужно, сэр. Я сам. – При этих словах свидетель поскользнулся и, съехав по трем последним ступенькам, упал на пол. Самостоятельно поднявшись, он неуверенно, медленной походкой добрался до галереи, где его тут же усадили на стул.
   – Милорд, – обратился к судье Аргайл, – в свете показаний майора Фэррелайна я хотел бы пригласить Кеннета Фэррелайна.
   Его противник вскочил. Он хотел протестовать, но в последний момент заколебался.
   Судья вздохнул:
   – У вас есть возражения, мистер Гильфетер? Возникли некоторые вопросы, касающиеся растраты, действительной или воображаемой.
   Джеймс удовлетворенно улыбнулся. Сделает ли его оппонент вид, что будет счастлив выслушать объяснения Кеннета, чтобы рассеять все сомнения присяжных, или, еще того лучше, будет возражать против его приглашения?
   – Возражений нет, милорд, – заявил Гильфетер. – Желательно устранить все неясности. – Он натянуто улыбнулся Аргайлу. Тот кивнул в знак признательности.
   Вызвали Кеннета Фэррелайна, который с несчастным видом занял место на кафедре. Он не мог не ощущать царившего в зале напряжения и был напуган поведением адвоката, воззрившегося на него с видом готового к нападению медведя.
   – Мистер Фэррелайн, по словам вашего дяди, майора Фэррелайна, вы ведете счетные книги компании? Это соответствует действительности?
   – Милорд, с точки зрения дела это несущественно, – запротестовал Гильфетер.
   Судья заколебался.
   – Милорд, вряд ли можно считать несущественным, если происходит растрата средств фирмы, а глава семьи убит, – возразил Джеймс. – Налицо великолепный мотив преступления, никак не связанный с мисс Лэттерли.
   С явной неохотой судья был вынужден признать его правоту:
   – Но вы этого еще не доказали, сэр. Пока что это – всего лишь предположение, если не пустая болтовня, к тому же пьяная. Если вы не предъявите более серьезных доказательств, в следующий раз мне придется согласиться с мистером Гильфетером.
   – Благодарю вас, милорд. – Аргайл вновь обернулся к Кеннету: – Мистер Фэррелайн, были ли вашей матери известны подозрения майора Фэррелайна относительно подделки счетов?
   – Я… Мне… – Кеннет в полной растерянности устремил на адвоката мутный взгляд, словно мечтая куда-нибудь сбежать.
   – Сэр? – поторопил его Джеймс.
   – Понятия не имею! – отрезал свидетель. – Это… – он судорожно сглотнул. – Чушь. Полная чушь. – Он посмотрел на Аргайла с некоторым вызовом. – Никакие деньги там не пропадали.
   – А случись нечто подобное, вы, как человек, ведущий счетные книги, знали бы об этом?
   – Без сомнения.
   – Но вам легче, чем другим, было бы и скрыть происшедшее?
   – Но это… – Молодой человек снова сглотнул. – Это клевета, сэр, и ничем не заслуженная.
   Защитник изобразил на лице наивность:
   – Вам было бы не легче, чем другим?
   – Ну… Легче, конечно. Но там ничего не пропадало, вообще ничего!
   – И ваша мать была на этот счет совершенно спокойна?
   – Я уже сказал – да!
   В публике послышался недоверчивый ропот.
   Гильфетер встал. Его оппонент улыбнулся. Кеннет не годился в свидетели: создавалось впечатление, что он лжет, даже когда это было не так.
   – Ну, что ж, тогда еще один вопрос, – продолжил Джеймс. – Мистер Фэррелайн, вы женаты?
   – Милорд, это несущественно! – опять запротестовал обвинитель.
   – Мистер Аргайл! – устало произнес судья. – Я больше не намерен терпеть этих хождений вокруг да около. Я проявлял достаточно терпения, но вы им злоупотребили.
   – Это существенно, милорд, уверяю вас, – возразил адвокат.
   – Непохоже.
   – Вы женаты, мистер Фэррелайн? – повторил Аргайл.
   – Нет.
   – Ухаживаете за кем-нибудь?
   – Н-нет…
   – А любовница у вас есть? Такая, которую ваша семья не одобряет?
   Гильфетер хотел вскочить, но понял, что возражать бессмысленно. Весь зал ждал ответа. Женщины ерзали на своих местах. Был слышен только скрип стульев и потрескивание огня в одном из каминов.
   – Нет, – выдавил Кеннет.
   – А если я приглашу для допроса мисс Аделину Баркер, она подтвердит ваши слова, мистер Фэррелайн?
   Свидетель побагровел:
   – Да… То есть нет! Я… Черт возьми, это не ваше дело! Я не убивал свою мать! Она… – Он вдруг умолк.
   – Так как же? – продолжал напирать адвокат. – Знала она об этом? Или не знала?
   – Больше я ничего не скажу. Я не убивал свою мать, а остальное вас не касается!
   – На содержание дамы, питающей слабость к дорогим вещам, – продолжал Джеймс, – вряд ли хватает жалования счетовода, даже если он служит в компании Фэррелайнов.
   – Никакие деньги там не пропадали! – угрюмо повторил Кеннет. – Можете пересчитать сами! – Теперь в его голосе звучала уверенность, что никто не в силах доказать его вину.
   Аргайл заметил это:
   – Допустим, сейчас недостачи нет, но всегда ли так было?
   Уверенность свидетеля снова испарилась. Теперь он защищался:
   – Разумеется. Говорю вам, я ничего не брал и к смерти матери не причастен. Я знаю только о мисс Лэттерли и об этой проклятой брошке!
   – Это мы уже слышали, сэр, – вежливо улыбнулся защитник. – Благодарю вас, мистер Фэррелайн, у меня больше нет вопросов.
   Гильфетер пожал плечами:
   – Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю. Насколько я могу судить, он вообще не имеет отношения к данному делу!
   Рэтбоун, снова наклонившись вперед, тронул Аргайла за руку:
   – Вызовите Квинлена Файфа! – горячо зашептал он.
   – Мне не о чем его спрашивать, – не оборачиваясь, бросил тот через плечо. – Выдав свою беспомощность, я только все испорчу!
   – Придумайте что-нибудь! – настаивал Оливер. – Заставьте его…
   – Ничего не выйдет! Даже если ему известно, кто убил Мэри, он не собирается об этом рассказывать. Он человек умный и крайне выдержанный. Дергаться он не станет. Это не Кеннет. И припугнуть его мне нечем.
   – Есть чем! – Заметив, что судья смотрит на него, а присяжные ждут продолжения допроса, Рэтбоун еще ниже наклонился вперед. – Сыграйте на его чувствах! Он человек гордый, тщеславный. У него красавица жена и зять, влюбленный в нее. Он ненавидит Макайвора. Воспользуйтесь его ревностью!
   – Каким образом?
   Мысль английского адвоката бешено работала:
   – Речь все о тех же счетах фирмы. Айлиш с помощью Байярда постоянно таскает книги для своей школы. Держу пари, Файф об этом не знает! Бога ради, вас же считают лучшим адвокатом в Шотландии! Скрутите его! Сыграйте против него на его же чувствах!
   – И предать Айлиш? – с сомнением отозвался Джейм-с. – Монк будет взбешен!
   – К дьяволу Айлиш! – огрызнулся его коллега. – И Монка тоже! Речь идет о жизни Эстер!
   – Мистер Аргайл! – окликнул судья. – Вы закончили допрос свидетелей?
   – Нет, милорд. Если у суда нет возражений, защита вызывает Квинлена Файфа.
   Судья нахмурился:
   – С какой целью, мистер Аргайл? Мистер Гильфетер, вам что-нибудь известно об этом?
   Обвинитель, казалось, был удивлен, но одновременно и заинтересован – и при этом ничуть не огорчен. Он слегка пожал плечами:
   – Нет, милорд, но если суд согласен ждать, пока за мистером Файфом пошлют, у меня нет возражений. Полагаю, он окажется столь же бесполезным для защиты, как и мистер Фэррелайн.
   – Приглашается мистер Квинлен Файф! – возгласил привратник. Его слова повторил клерк у входа, и за свидетелем тотчас отправили посыльного. В суде тем временем был объявлен перерыв.
   Когда час спустя все возвратились в зал, Квинлен поднялся на кафедру и был приведен к присяге, после чего обернулся к Джеймсу с вежливым, но холодным и едва ли не дерзким видом.
   – Мистер Файф, – осторожно начал тот, тщательно подбирая слова, – вы – один из ведущих служащих в руководстве Печатной компании Фэррелайнов, не так ли?
   – Да, сэр.
   – Какова сфера вашей деятельности?
   Гильфетер хотел встать, но передумал.
   – Это имеет отношение к делу, мистер Аргайл? – со вздохом спросил судья. – Если вы намерены разбирать вопрос о счетах фирмы, то вынужден предупредить, что пока вы не представите реальных доказательств растраты, я не позволю вам развивать эту тему.
   Адвокат заколебался.
   – Пропавшие книги, взятые Айлиш! – яростно зашептал за его спиной Оливер.
   – Нет, милорд, – кротко отозвался Джеймс, невинно улыбаясь. – В данный момент я намерен коснуться другого предмета.
   Судья снова вздохнул:
   – Тогда я вообще не понимаю, что вам нужно! Я полагал, что вы именно для того и пригласили этого свидетеля!
   – Да, милорд, но мне необходимо задать несколько предварительных вопросов.
   – Так приступайте же, мистер Аргайл, приступайте! – раздраженно рявкнул судья.
   – Благодарю, милорд. Мистер Файф, так какова сфера вашей деятельности в Компании Фэррелайнов?
   – Я руковожу всеми печатными работами и принимаю все решения, связанные с печатным делом, – ответил Квинлен.
   – Понятно. Известно ли вам, сэр, что за последний год или чуть больше в фирме было украдено несколько книг?
   Публика задвигалась, заинтересованная. Свидетель недоверчиво поднял брови:
   – Нет, сэр. Мне это неизвестно. И, говоря откровенно, я не склонен этому верить. Такая пропажа тут же была бы обнаружена.
   – Кем, сэр? – поинтересовался Джеймс. – Вами?
   – Нет, сэр, не мной, а… – Секунду или две Файф колебался, а потом в глазах его вспыхнула какая-то мысль. – Байярдом Макайвором. Он ведает в фирме этими делами.
   – Совершенно верно. А он вам не сообщал о такой пропаже?
   – Нет, сэр, не сообщал.
   Гильфетер снова приподнялся, но судья жестом вернул его на место.
   – Возможно, вас заинтересует, – мягко продолжал защитник, – что их взяла ваша жена при содействии мистера Макайвора?
   Публика зашумела. Некоторые из присяжных посмотрели на Айлиш, а затем на Байярда.
   Квинлен не шевелился. Кровь бросилась ему в лицо и тут же отхлынула. Белый как мел, он попытался что-то сказать, но голос его не слушался.
   – Вы ничего не знали, – без особой необходимости отметил Аргайл. – На первый взгляд, это может показаться несущественным, но у нее была очень серьезная причина…
   По залу пронесся вздох, и вновь наступила тишина.
   Файф поднял взгляд на Джеймса, ответившего ему едва заметной улыбкой. Глаза адвоката сияли.
   – Она обучала людей грамоте, – отчетливо произнес он. – Взрослых людей, днем работающих и приходивших к ней по ночам, чтобы научиться прочитать и написать собственное имя, читать названия улиц, вывески, всякие инструкции, а со временем, возможно, даже книги, в том числе Священное Писание.
   В публике началось движение. Айлиш сидела бледная, с широко открытыми глазами.
   Судья, нахмурившись, подался вперед:
   – Полагаю, столь необычное утверждение требует доказательств, мистер Аргайл.
   – Мне хотелось бы уточнить смысл слова «утверждение», милорд. – Защитник бросил выразительный взгляд на присяжных. – Речь ни в коей мере не идет об обвинении. По моему мнению, это весьма похвальный поступок.
   Квинлен, склонившись над барьером свидетельской кафедры, впился руками в ее перила:
   – Может быть, это и так. Но каков Байярд! Я всегда знал, что он ухлестывает за ней. – Он перешел на крик. – Этот негодяй давно мечтал совратить ее! Но пытаться купить ее расположение таким способом!.. Этому нет прощения!!!
   По залу прошел шепот. Судья резко стукнул молотком по столу.
   Аргайл поспешил вмешаться, пока не прозвучал окрик судьи или протест Гильфетера.
   – Стоит ли так спешить с выводами, мистер Файф? – с нарочитым удивлением, рассчитанным прежде всего на судью, заметил он. – Я лишь сказал, что мистер Макайвор доставал для нее книги – и не более того.
   Свидетель, по-прежнему смертельно бледный, посмотрел на него с откровенным презрением в сузившихся до сверкающих щелочек глазах:
   – Знаю, что вы сказали! Не держите меня за дурака, сэр! Много лет я наблюдал, как он глазеет на нее, под любым предлогом ищет с ней встреч, шепчется, острит или внезапно многозначительно умолкает, пребывает в тоске, когда она его не замечает, и впадает в восторг, если она вдруг обратит на него внимание. – Голос его сорвался. – Когда человек влюблен и уже не в силах сдерживать свою страсть, это сразу заметно. Вот он наконец и нашел, как завоевать ее доверие и бог знает что еще!
   – Мистер Файф… – начал Джеймс, не слишком, впрочем, стараясь остановить его.
   – Но теперь-то я знаю то, что прежде только подозревал, – продолжал Квинлен, обращаясь к адвокату и словно не замечая остальных присутствующих. – Просто смешно, насколько слепым может быть человек, пока кто-то не ткнет его носом в больное место!
   Обвинитель наконец встал:
   – Милорд, все это весьма прискорбно, и я не сомневаюсь, что суд глубоко сочувствует несчастьям и переживаниям мистера Файфа, но они не имеют никакого отношения к вопросу о том, кто же убил Мэри Фэррелайн. Мой просвещенный друг только тянет время в надежде отвлечь внимание присяжных от существа дела.
   – Согласен, – заявил судья и поджал губы.
   Но не успел он объявить свое решение, как Квинлен обернулся к нему с горящими глазами:
   – Не имеет отношения, милорд?! Поведение Байярда Макайвора имеет к этому самое прямое отношение!
   Гильфетер снова попытался возражать. Аргайл сделал руками жест, специально рассчитанный на то, чтобы его не приняли во внимание.
   Рэтбоун-младший напряженно замер и до боли стиснул кулаки. Он беззвучно шептал молитвы, не решаясь взглянуть на Эстер, а о Монке попросту забыл, словно того и вовсе не существовало.
   Файф выпрямился на кафедре. Лицо его было бледным, а на лбу обозначились две резкие морщины.
   – Семейный поверенный попросил меня разобраться в бумагах миссис Фэррелайн, связанных с ее имуществом… – начал рассказывать он.
   – В самом деле, сэр? – перебил его судья.
   – Обычно я занимался ее финансовыми делами, – пояснил свидетель. – Мой шурин Элестер слишком загружен собственными обязанностями.
   – Понятно. Продолжайте.
   – Кое-что из обнаруженного мной поразило и напугало меня. И вместе с тем объяснило многое, непонятное прежде. – Квинлен словно проглотил комок в горле. Все присутствующие в зале ловили каждое его слово, и он понимал это.
   Гильфетер хмурился, не пытаясь, однако, прервать его.
   – И в чем же состояло ваше открытие, мистер Файф? – поинтересовался Аргайл.
   – У моей тещи была кое-какая собственность, семейное наследство, далеко на севере – ферма или, точнее, небольшое имение – в Россшире. Не бог весть какое богатство – всего акров двадцать пять и дом – но вполне достаточное, чтобы обеспечить приличное существование для одного-двух человек.
   – Я не вижу в этом ничего поразительного или пугающего, мистер Файф, – неодобрительно заметил судья. – Поясните вашу мысль, сэр.
   Бросив на него короткий взгляд, свидетель снова обернулся к залу:
   – На протяжении по меньшей мере шести последних лет этот участок сдавался в аренду при посредничестве Байярда Макайвора, но на счета миссис Фэррелайн за это не поступило ни гроша.
   Зал взволнованно зашумел. Один из присяжных вздрогнул. Другой глазами поискал на галерее Байярда. Третий, прикусив губу, бросил взгляд на Эстер.
   – Вы в этом уверены, мистер Файф? – спросил адвокат, стараясь не выдать охватившее его возбуждение. – Полагаю, вы не стали бы бросать такое обвинение, не располагая документальными доказательствами?
   – Конечно, я ими располагаю! – оскорбленным тоном отозвался Квинлен. – Могу показать эти бумаги кому угодно. Даже Байярд не станет отрицать, что устроил это дело. Ничего у него не выйдет. Какой была арендная плата, остается тайной. Имение приносит несколько фунтов в год. А на счета его хозяйки не поступило ничего. Для нее его как бы и не существовало.
   – Вы потребовали у мистера Макайвора объяснений, мистер Файф? – спросил Джеймс.
   – Разумеется! Он заявил, что таков был договор между ним и тещей и что меня это не касается.
   – И это объяснение вас не удовлетворило?
   Квинлен поднял на Аргайла удивленный взгляд:
   – А вас, сэр, оно бы удовлетворило?
   – Нет, – согласился тот. – Нет, конечно. Все это слишком необычно, чтобы принять столь простое объяснение.
   Файф скорчил презрительную гримасу.
   – И что же эта история объясняет? – продолжал защитник. – Вы упомянули что-то, остававшееся для вас непонятным до этого открытия.
   – Его отношения с миссис Фэррелайн, – ответил Квинлен, и глаза его сверкнули. – Незадолго до того, как он получил от нее право устроить дела с этой фермой, он выглядел очень подавленным – ходил мрачный, в дурном настроении, по много часов проводил в одиночестве и явно был чем-то расстроен.
   Зал слушал, замерев в полной тишине.
   – Потом вдруг его настроение переменилось, – продолжал свидетель. – После долгих бесед с миссис Фэррелайн. Теперь понятно, что Байярд вынудил ее передать ему право распоряжаться ее имуществом и воспользовался им, чтобы выпутаться из какой-то неприятности.
   Поднялся Гильфетер. Судья кивнул ему и обратился к Квинлену:
   – Мистер Файф, это всего лишь ваше предположение, и оно может быть верным или неверным. В любом случае вам не следует его касаться: вы должны представить присяжным лишь те реальные сведения, которыми располагаете.
   – Это документы, милорд, – отозвался тот. – Акты, связанные с собственностью на ферму, письменное разрешение миссис Фэррелайн на получение для нее арендной платы, данное мистеру Макайвору, и тот факт, что он по той или иной причине ни разу не отдал ей этих денег. Разве это не доказательства?
   – Для большинства людей – да, – согласился судья. – Но я не вправе оценивать их весомость – это дело присяжных.
   – Это еще не все, – продолжал Квинлен с видом человека, лицом к лицу встретившегося со смертью. – Я, как и все, верил, что матушку убила сиделка, мисс Лэттерли, чтобы скрыть совершенную ею кражу жемчужной броши. Но теперь я вижу, насколько трудно доказать это обвинение. Похоже, это женщина исключительно смелая и добродетельная, чего я раньше, конечно, не знал. – Он глубоко вздохнул. – Я не придал значения тому, что видел, как мой шурин, Байярд Макайвор, в день, когда у горничной был выходной, во-зился в нашей домашней прачечной с кувшинами и флакончиками с какой-то жидкостью. Мне не пришло в голову связать одно с други-м.
   В зале поднялся невероятный шум. Байярд, побледнев, вскочил. Уна попыталась удержать его, схватив за руку. Элестер вскрикнул от изумления.
   – В тот момент это совсем не привлекло моего внимания, – отчетливо и безжалостно продолжал свидетель. – Боюсь, что теперь я сообщил вам нечто ужасное, а моя неспособность понять смысл увиденного раньше обрекла мисс Лэттерли на невообразимо тяжелое испытание – обвинение в убийстве своей пациентки – и могла стоить ей жизни.
   Лицо ошеломленного Аргайла пылало.
   – Понятно, – проговорил он сдавленным голосом. – Благодарю вас, мистер Файф. Вам, конечно, нелегко было давать показания, фактически направленные против вашей собственной семьи. Суд признателен вам за эту откровенность. – Если в его словах и содержался сарказм, то едва заметный.
   Квинлен промолчал.
   Тут же поднялся обвинитель. Он подверг свидетеля бешеной атаке, поставив под сомнение точность его показаний, его побуждения и его честность, но не добился ровным счетом ничего. Тот был спокоен, суров и непоколебим в своих утверждениях. Гильфетер быстро понял, что подобная борьба лишь ослабляет его позицию, и, сердито махнув рукой, вернулся на свое место.
   Оливер едва мог держать себя в руках. Ему хотелось так много сказать Джеймсу о его предстоящем заключительном слове – о чем следует говорить и, главное, о чем умолчать. В общем, это нетрудно: нужно сыграть на чувствах, на любви к смелым и честным, и при этом не злоупотребить отношением публики к мисс Найтингейл. Но у адвокатов не было возможности поговорить, и, по некотором размышлении, Рэтбоун решил, что это, возможно, к лучшему. Его коллега все знает и сам.
   Выступил защитник Эстер блестяще. В его речи звучали все уместные в тот момент чувства, но в меру приглушенные, скорее скрытые, чем откровенно проявляемые. Юрист раскрывал перед присяжными не свои, а их собственные переживания, и когда он уселся на место, в зале не было слышно ни звука, кроме скрипа его стула. Судья, выпрямившись, предложил присяжным удалиться для вынесения вердикта.
   Прошел мучительный, непереносимый час.
   Они вернулись в зал бледные, не глядя ни друг на друга, ни на Аргайла или Гильфетера. Никто из них не взглянул и на Эстер, отчего у Оливера упало сердце, и он едва не задохнулся.
   – Вынесли вы вердикт, джентльмены? – обратился судья к старосте присяжных.
   – Да милорд, – отозвался тот.
   – Вы были единодушны?
   – Да, милорд.
   – Признаете вы подсудимую виновной или не виновной?
   – Милорд, мы сочли, что преступление не доказано.
   В зале наступила гробовая тишина, от которой звенело в ушах.
   – Не доказано? – недоверчиво повторил судья.
   – Да, милорд, не доказано.
   Судья с недовольным лицом медленно обернулся к Эстер:
   – Вы слышали вердикт, мисс Лэттерли. Вас не оправдали, но вы свободны.
  
         Глава 11
   
   – Что это означает? – настойчиво обратилась Эстер к Оливеру. Они сидели в гостиной номера, снятого Калландрой в Эдинбурге на время суда. Мисс Лэттерли предстояло провести у нее еще по крайней мере эту ночь, поскольку решение суда могло быть получено только наутро. Рэтбоун, слишком измученный переживаниями, чтобы позволить себе расслабиться в одном из необъятных мягких кресел, устроился на стуле. Монк стоял, прислонившись к камину: лицо его было мрачно, темные брови сосредоточенно нахмурены. Сама леди Дэвьет выглядела более спокойной. Они с Генри Рэтбоуном молча сидели на софе, друг напротив друга.
   – Это означает, что вы и не виновны, и не невинны, – скривившись, ответил Оливер. – У нас в Англии такого вердикта нет. Это мне объяснил Аргайл.
   – Они считают меня виновной, но не настолько уверены в этом, чтобы меня повесить, – задумчиво проговорила девушка. – Могут меня судить заново?
   – Нет. В этом смысле такой вердикт равносилен оправданию.
   – Но люди все равно будут сомневаться, – побледнев, угрюмо заметила медсестра. Никаких иллюзий относительно того, что сулит ей такой приговор, у нее не было, поскольку она уже видела лица зрителей на галерее – даже тех, кто искренне верил в ее невиновность. Разве кто-нибудь станет нанимать сиделку, подозреваемую в убийстве? То, что это убийство, быть может, совершила и не она, вряд ли послужит ей достаточной рекомендацией.
   Ее слова были встречены молчанием. Эстер взглянула на Монка. Не потому, что искала у него утешения. Скорее, наоборот: на его лице она могла прочесть худшее, что ее ожидало: горькую, мучительную правду.
   Он тоже посмотрел на девушку, и лицо его при этом пылало таким гневом, что на мгновение ей стало страшно. Даже во время суда над Персивалем по делу Мюидора она не видела этого человека в состоянии столь плохо сдерживаемой ярости.
   – Я предпочел бы не говорить этого, – очень мягко продолжал младший Рэтбоун, – но дело завершилось весьма неприятно и неубедительно.
   Калландра и Уильям заговорили одновременно, но сказанного леди так никто и не услышал, поскольку ее слова были заглушены голосом сыщика – куда более резким и гневным:
   – Оно еще не завершилось! Боже милосердный, да что с вами?! – Он обвел собеседников взглядом, слегка задержав его на Оливере и Эстер. – Мы же так и не знаем, кто убил Мэри Фэррелайн. Нам необходимо это выяснить!
   – Монк… – начал Рэтбоун-младший, то тот опять с пренебрежительным жестом перебил его:
   – Это кто-то из членов семьи.
   – Байярд Макайвор? – предположила Дэвьет.
   – Сомневаюсь, – вступил в разговор Генри Рэтбоун. – Это выглядит…
   – Неубедительно? – с сарказмом произнес сыщик, подражая интонации адвоката. – Весьма. Без сомнения, о нем точно так же скажут «не доказано», если, конечно, дело дойдет до суда. Я, по крайней мере, надеюсь на такой вердикт. Мне-то думается, что виноват этот сопливый щенок Кеннет. Он растратил деньги, подчистил счета, а мать его накрыла.
   – Если он сумел упрятать концы, – возразил Оливер, – а, судя по его нахальному поведению, так оно и есть, – мы никогда ничего не докажем.
   – Конечно, не докажете, если сбежите в Лондон, оставив Макайвора под угрозой суда… а может быть, и виселицы! – рявкнул на него Монк. – Ведь так вы намерены поступить?
   Юрист, внезапно смутившись, посмотрел на него с откровенной неприязнью.
   – Должны ли мы, мистер Монк, заключить из ваших слов, что вы собираетесь остаться? – серьезным тоном спросил Генри. – По-видимому, вы рассчитываете добиться чего-то такого, чего не сумели сделать до сих пор?
   Худые щеки детектива тронул сердитый румянец.
   – У нас теперь гораздо больше оснований надеяться на успех, чем даже вчера. Я намерен оставаться здесь до тех пор, пока не увижу конца этой истории. – Он бросил на Эстер взгляд, смысл которого понять было трудно. – Не бойтесь! Так или иначе, им придется выдвинуть обвинение против кого-то другого, даже если это обвинение не удастся доказать. – Голос его все еще звучал сердито.
   Лэттерли внезапно ощутила нелепую, беспричинную боль. Со стороны Уильяма это было некрасиво. Он словно упрекал ее за то, что дело осталось нерешенным. Она была напугана, и ей стоило невероятных усилий сдерживать слезы. Теперь, когда худшая опасность осталась позади, смешанное чувство облегчения, растерянности и не прошедшего еще возбуждения было для девушки почти непереносимым. Ей хотелось остаться одной, чтобы иметь возможность наконец перестать притворяться и совершенно не заботиться о том, что подумают о ней люди. И в то же время она испытывала потребность в общении, мечтала о том, чтобы кто-нибудь крепко обнял ее, прижал к себе и долго не отпускал. Ей было необходимо ощущать чье-то тепло, слышать чье-то дыхание и биение сердца, чувствовать человеческую ласку. Она вовсе не собиралась ссориться, тем более с Монком.
   Но именно собственная беззащитность заставила Эстер разозлиться на него.
   – Не понимаю, чем вы так огорчены! – огрызнулась она. – Никто вас ни в чем не упрекает, разве что в некомпетентности! Но за это вас не повесят! – Она обернулась к Калландре. – Я тоже собираюсь остаться. Ради самой себя и ради других я должна выяснить, кто убил Мэри Фэррелайн. В сущности…
   – Не говорите ерунды! – перебил ее детектив. – Вы здесь ничем не поможете, зато легко можете стать помехой.
   – Кому? – поинтересовалась медсестра. Злость заглушала терзавшее ее чувство страха и одиночества. – Вам? Судя по вашим собственным признаниям, вы будете рады любой помощи, какая только подвернется. Вы же только что сказали, что не знаете, кто это сделал – Байярд Макайвор или Кеннет. Я была хотя бы знакома с Мэри, а вы – нет.
   Монк вскинул брови:
   – А чем это может помочь? Разве она сказала что-то важное, о чем вы до сих пор мне не говорили, дожидаясь этой минуты?
   – Что за глупости! – вспыхнула Эстер. – Разуме-ется…
   – От этих разговоров наше дело не сдвинется, – прервал ее старший Рэтбоун. – Мы, если можно так выразиться, слегка поупражнялись в логике и дали выход эмоциям. Вполне естественно, что после столь тяжелых испытаний мы несколько снисходительны к самим себе, но это не поможет нам выяснить, кто же виноват в смерти миссис Фэррелайн. Может быть, отправимся спать, отложив продолжение споров до утра?
   – Прекрасная мысль. – Калландра встала. – Все мы слишком устали, чтобы что-то обсуждать.
   – Здесь нечего обсуждать, – раздраженно возразил Уильям. – Я вернусь в дом Фэррелайнов и продолжу свои поиски.
   – И как вы это объясните? – скривился Оливер. – Вряд ли они сочтут простительным любопытство частного лица.
   Детектив посмотрел на него с отвращением.
   – Они в данный момент в очень уязвимом положении, – медленно и нарочито терпеливо заговорил он. – Теперь все понимают, что один из членов этой семьи виновен. Они начнут показывать друг на друга пальцем. Мне будет нетрудно убедить хотя бы одного из них, что он заинтересован в моем содействии.
   Брови Оливера взметнулись:
   – Хотя бы одного? А вы рассчитываете работать на нескольких? Любопытная сложится ситуация, мягко говоря!
   – Ну, ладно, пусть одного, – неохотно уступил Монк. – Я убежден, что Айлиш невиновна, а она будет счастлива доказать, что и Макайвор ни при чем, поскольку влюблена в него. Не исключаю, что она предпочтет его своему брату, если будет поставлена перед выбором.
   – Предварительно вами подготовленным? – прищурился адвокат.
   – Как вы проницательны!
   – Не особенно. Просто ваши намерения слишком очевидны.
   Сыщик открыл было рот для ответного выпада.
   – Уильям! – вмешалась в их спор леди Дэвьет. – Я буду вам очень признательна, если вы уйдете. Отправитесь ли вы в свою комнату на Грассмаркет или куда-то еще – это ваше дело, но нет сомнений, что вам необходимо как следует выспаться. – Она бросила выразительный взгляд на Генри. – Уверена, что вы хотите отдохнуть, как и я. Доброй ночи, мистер Рэтбоун. В эти трудные дни вы были для меня прекрасной поддержкой, и я вам бесконечно признательна. Надеюсь, мы и в Лондоне останемся друзьями.
   – Всегда к вашим услугам, мэм, – отозвался тот с улыбкой, от которой его лицо сразу потеплело. – Доброй ночи. Пойдем, Оливер. Мы слишком засиделись.
   – Доброй ночи, леди Калландра, – вежливо попрощался Рэтбоун-младший. Не взглянув на Монка, он повернулся к Эстер, и глаза его вдруг подобрели. Гнев угас, уступив место откровенной нежности. – Доброй ночи, дорогая. Главное, что вы теперь свободны, а какой-нибудь выход мы найдем. Больше вас никто не обидит.
   – Спасибо, – ответила девушка, и голос ее дрогнул от внезапно нахлынувших чувств. – Я знаю, сколько вы уже для меня сделали, и глубоко вам признательна. Не могу выразить…
   – И не нужно, – перебил юрист. – Отдыхайте. О том, что делать дальше, мы успеем подумать завтра.
   Эстер глубоко вздохнула:
   – Доброй ночи.
   Оливер улыбнулся и направился к дверям. За ним, тоже улыбнувшись мисс Лэттерли, молча последовал его отец.
   Детектив, нахмурившись, некоторое время стоял в нерешительности, но потом, словно найдя наиболее уместные слова, произнес:
   – Доброй ночи, Эстер, доброй ночи, леди Калландра.
   Только когда за ним уже закрылась дверь, медсестра сообразила, что это – первый случай на ее памяти, когда Уильям назвал ее по имени. В его устах оно прозвучало совсем непривычно, и теперь девушка разрывалась между чувством облегчения от его ухода и желанием, чтобы он остался. Смешно! Она сейчас слишком устала и измучена, чтобы что-нибудь чувствовать.
   – Если не возражаете, я пойду спать, – обратилась она к своей подруге. – Наверное, я действительно…
   – Вымоталась, – мягко закончила леди Дэвьет. – Разумеется, дорогая. Я распоряжусь, чтобы хозяйка прислала нам обеим горячего молока и немного бренди. Похоже, я нуждаюсь в нем не меньше тебя. Теперь могу признаться: я смертельно боялась потерять лучшего друга и сейчас испытываю ни с чем не сравнимое чувство облегчения. Я совершенно засыпаю. – Она протянула Эстер руку, и та, не раздумывая, бросилась ей на шею. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, пока в дверь не постучала хозяйка.
   
   На следующее утро всем было слегка неловко за проявленную накануне несдержанность. О случившемся предпочли не вспоминать. Генри Рэтбоун отправился обратно в Лондон, перед отъездом на минуту заглянув к Эстер, хотя ему было трудно подобрать подходящие слова для разговора с ней. Впрочем, это не имело никакого значения: все было понятно и без слов.
   Калландра тоже уехала, предварительно убедившись, что больше ничем не может быть полезна.
   Оливер Рэтбоун заявил, что ему необходимо еще раз посоветоваться с Аргайлом и что он, без сомнения, успеет повидаться с Монком и Лэттерли до своего отъезда в Лондон, где его, естественно, уже ждали другие дела. Он ни слова не сказал Уильяму о его намерениях, касающихся обитателей Эйнслай-плейс, и улучил всего лишь минуту для беседы с Эстер, достаточно, впрочем, формальной. Та еще раз поблагодарила адвоката за участие в ее судьбе, но Рэтбоун в ответ так посмотрел на нее, что она не стала развивать эту тему.
   К девяти часам мисс Лэттерли и Монк остались одни, поскольку все остальные уехали утренним поездом. День был ветреный, но не пасмурный, и все вокруг сверкало в солнечных лучах, создавая резкий контраст с мрачным настроением обоих. Они стояли рядом на Принсес-стрит, и перед ними открывался прекрасный вид улицы, поднимающейся к новому городу, в сторону Эйнслай-плейс.
   – Не представляю, где вы намерены поселиться, – нахмурившись, заговорил сыщик. – Грассмаркет совершенно не годится, а отель, в котором жила Калландра, вам не по средствам.
   – А чем плох Грассмаркет? – возразила сиделка.
   – Это не место для одинокой женщины, – раздраженно ответил Уильям. – Господи, я надеялся, что у вас хватит здравого смысла понять это самой! Народ там грубый и не слишком чистый.
   Девушка смерила его уничтожающим взглядом:
   – Хуже, чем в Ньюгейте?
   – А вы что, приобрели вкус к подобным местам? – скривился детектив.
   – Позвольте мне самой решать, что мне подходит, а что нет, – отрезала Эстер. – Давайте лучше отправимся на Эйнслай-плейс.
   – Что значит «отправимся»? Я не собираюсь брать вас с собой!
   – Никто вас об этом и не просит. Я вполне в состоянии добраться туда сама. Пожалуй, пройдусь пешком. Погода сегодня неплохая, а мне не мешает размяться. Последнее время это удавалось нечасто.
   Сыщик пожал плечами и быстро зашагал по улице – с такой скоростью, что Лэттерли пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Для продолжения спора у нее теперь не хватало дыхания.
   В начале одиннадцатого часа они были на месте. У Эстер к этому времени ужасно болели ноги, ей было слишком жарко, и настроение у нее снова изменилось к худшему. Проклятый Монк!
   Сам он зато, похоже, был очень доволен собой.
   Дверь дома номер семнадцать открыл Мактир, чье всегда скорбное лицо при виде Уильяма стало еще мрачнее. Однако когда он заметил стоящую у того за спиной девушку, его угнетенность вообще перешла все мыслимые пределы.
   – Кого же вы желали бы видеть? – неторопливо осведомился он, выговаривая слова так округло, словно изрекал пророчество о конце света. – Вы пришли за мистером Макайвором?
   – Нет, конечно! – бросил детектив. – Мы не облечены правом приходить за кем-либо.
   – Я полагал, что, быть может, вы пришли с полиц-цией… – пропыхтел дворецкий.
   При этих словах Монка лишний раз уколола мысль, что он больше не полицейский и не имеет никакой власти. Его нынешний статус обеспечивал ему свободу, но зато лишал доброй половины возможностей успешно ею пользоваться.
   – Значит, вам, без сомнения, нужна миссис Макайвор, – как бы про себя заключил Мактир. – Мистера Элестера в эти часы нет дома.
   – Естественно, – согласился Уильям. – Буду признателен, если кто-нибудь сможет меня принять.
   – Хорошо, я узнаю. Входите, пожалуйста. – И домоправитель неохотно приоткрыл дверь – ровно настолько, чтобы незваные гости могли войти в холл, где над всем царил огромный портрет Хэмиша Фэрре-лайна.
   Когда дворецкий вышел, Эстер стала с интересом рассматривать портрет. Монк в нетерпении вышагивал по комнате.
   – Что вы намерены сказать? – обратилась к нему мисс Лэттерли.
   – Не знаю, – буркнул он. – Тут нет точных предписаний: это не лекарство.
   – Лекарство тоже дают не точно по рецепту, – возразила девушка. – Вы следите за состоянием больного и поступаете так, как считаете наиболее полезным.
   – Не придирайтесь!
   – Если не знаете, решайте побыстрее, – заметила Эстер. – Уна будет здесь через минуту, если только не предпочтет передать, что не может вас принять.
   Сыщик повернулся к ней спиной, но никуда не ушел. Больше всего его злило, что сиделка была права. Сильные переживания нескольких последних недель выбили его из колеи. Уильяма бесило, что он перестал управлять своими чувствами. Гнев пробудил в его уме яркие мучительные воспоминания о пережитых растерянности и страхе. Предпочел бы он не будить и другое, еще свежее, воспоминание – о том, насколько реальной была возможность их поражения. Мысль, что Эстер была всего на волосок от смерти, приводила Монка в смятение, которое он старался побороть. Если бы этого удалось на какое-то время добиться, он мог бы воскресить другие – давно утраченные – воспоминания.
   Медсестра больше не прерывала его размышлений до возвращения Мактира, сообщившего, что их примут в библиотеке. Кто именно, он не уточнил.
   Когда, отворив дверь библиотеки, дворецкий доложил об их приходе, там уже находились все три оби-тательницы дома: бледная, как привидение, Айлиш с потемневшими от страха глазами, напряженная и несчастная и время от времени бросающая на миссис Файф тревожные взгляды Дейрдра и Уна – собранная, серьезная и как бы за что-то извиняющаяся. Именно она, шагнув навстречу гостям, первой поздоровалась сначала с Эстер, а потом с Уильямом. Как всегда, она не стала тратить слов даром:
   – Мисс Лэттерли, никакие выражения раскаяния не достойны того, что вам пришлось выдержать, но поверьте, мы искренне сожалеем о случившемся и в той мере, в какой повинны в нем, приносим вам глубочайшие извинения.
   Это прозвучало благородно, особенно если принять во внимание, что отныне обвинения явно падало на мужа миссис Макайвор.
   Лицо Эстер сделалось несчастным, а Монк почувствовал, что его обдала волна непривычной жалости к Уне. Поступок Квинлена сулил ей впереди много трудностей.
   Что бы ни чувствовала сиделка в эту минуту, она повела себя великодушно:
   – У вас нет причин извиняться, миссис Макайвор. Вы находились под впечатлением от недавней потери, случившейся при таких страшных обстоятельствах. На мой взгляд, вы вели себя достойно и сдержанно. Я бы, наверное, так не смогла.
   Губы Уны тронула слабая улыбка:
   – Вы очень добры, мисс Лэттерли, добрее, чем, вероятно, была бы я… – ее улыбка на мгновение сделалась чуть шире, – … случись нам поменяться местами.
   У Айлиш вырвался сдавленный возглас. Дейрдра обернулась к ней, но старшая из дам, словно ничего не заметив, продолжала, обращаясь теперь к сыщику:
   – Здравствуйте, мистер Монк. Мактир ничего не сказал о цели вашего прихода. Или вы просто привели мисс Лэттерли, чтобы мы могли перед ней извиниться?
   – Я пришла не ради извинений, – вмешалась Эстер прежде, чем ее спутник успел ответить, – а чтобы сказать, что очень полюбила вашу мать и что, несмотря на все случившееся после нашей последней встречи, ее кончина – для меня большое горе.
   – Очень любезно с вашей стороны, мисс Лэттерли, – отозвалась миссис Макайвор. – Да, мама была замечательным человеком. Нам всем будет очень недоставать ее – и не только в семье.
   Казалось, пришло время прощаться, а детектив так ничего и не спросил.
   – Свои соболезнования я уже выражал. Давно, – отрывисто заговорил он. – Я пришел спросить, не могу ли я теперь помочь вам в связи с этим делом. Оно еще далеко не закончено, и полиция это так не оставит. Не может оставить.
   – Помочь в расследовании в качестве сыщика? – Уна с любопытством подняла брови. – Помочь нам добиться еще одного вердикта с формулировкой «преступление не доказано»?
   – А вы считаете мистера Макайвора виновным?
   Задавать такой вопрос было рискованно. Наступило тяжелое молчание. Даже Эстер вздрогнула и прикусила губу. Было слышно только, как потрескивают угли в камине и где-то за окном лает собака.
   – Нет! – наконец с рыданием в голосе проговорила Айлиш. – Конечно же, нет!
   Но Уильям остался безжалостным:
   – В таком случае вам придется доказать, что это сделал кто-то другой, или он займет место мисс Лэттерли на виселице.
   – Монк! – не выдержала медсестра. – Ради всего святого…
   – Вам не нравится правда? – усмехнулся тот. – Мне казалось, что вы сейчас меньше кого бы то ни было склонны прятать голову в песок.
   Девушка не ответила. Сыщик почти физически ощущал то омерзение, которое вызывал у нее, но это его нисколько не трогало.
   Бледный луч солнца, пробившись сквозь облака, упал на одну из книжных полок.
   – Боюсь, вы правы, мистер Монк, – нехотя согласилась Уна, – хотя и выразились, быть может, чересчур откровенно. Власти не могут допустить, чтобы это дело осталось незавершенным. Никто из них еще не появлялся здесь, но, без сомнения, это всего лишь вопрос времени. Не сегодня, так завтра. Я не знаю больше никого, к кому мы могли бы обратиться за помощью в поисках истины. Конечно, в случае необходимости мы найдем адвокатов. Что бы вы считали нужным предпринять? – Она ни словом не обмолвилась о деньгах: это было бы вульгарно, а ее достаток позволял ей не тревожиться, что он запросит чересчур много.
   Ответить на ее вопрос Уильям не мог. Ему истина была нужна лишь для того, чтобы раз и навсегда доказать всем, что виновна не Эстер, а единственной мыслимой альтернативой были члены семейства Фэррелайнов. Встретив взгляд хозяйки дома и увидев в нем глубоко скрытую усмешку, он осознал, что она понимает это не хуже него.
   Айлиш беспокойно пошевелилась. Дейрдра бросила на нее быстрый взгляд.
   – Выяснить, кто из вас это сделал, миссис Макайвор, – спокойно ответил детектив. – Давайте, по крайней мере, повесим виновного – или виновную. Или вы предпочитаете повесить того, кого удобнее вам?
   У сиделки вырвался сдавленный негодующий стон.
   Уна же осталась совершенно спокойной:
   – Вас нельзя обвинить в том, что вы слишком взвешиваете свои слова, мистер Монк. Но вы правы: я предпочла бы, чтобы повесили виновного, даже если это мой муж или один из братьев. Как вы намерены действовать? Вам, вероятно, уже очень многое известно, и все же вы так и не пришли к какому-то заключению, иначе, без сомнения, давно бы об этом объявили – в интересах мисс Лэттерли.
   У сыщика возникло ощущение, что его публично отшлепали. В который раз он почувствовал, как растет его уважение к этой даме. Она была не похожа на всех тех женщин, которых он встречал прежде. Да и из известных ему мужчин мало кто мог похвастаться таким холодным мужеством и спокойной находчивостью.
   – Я теперь знаю гораздо больше, чем тогда, миссис Макайвор. Как, полагаю, и все мы, – ответил он сухо.
   – И вы этому верите! – Миссис Файф была не в силах больше сдерживаться. – Верите всему, что Квинлен сказал, только потому, что это касается…
   – Айлиш! – Суровый голос Уны заставил ее сестру судорожно умолкнуть, но взгляд ее ослепительных глаз по-прежнему был устремлен на Уильяма.
   Миссис Макайвор тоже обернулась к нему:
   – Если бы вы считали это дело закрытым, то не пришли бы сюда. Вызвано ли ваше объяснение этого визита тактическими соображениями или вежливостью, но, полагаю, ваша истинная цель – снять пятно с имени мисс Лэттерли. Нет, не нужно отвечать. И, пожалуйста, не возражайте, это недостойно нас всех!
   – А я и не собираюсь возражать! – отрезал ее гость. – На мой взгляд, имеющиеся свидетельства – как прежние, так и самые последние – открывают перед нами два направления поисков.
   – Мамино имение в Россшире, – отозвалась Уна. – А второе?
   – Бриллиантовая брошь, которую вы, судя по всему, так и не нашли.
   Дама взглянула на Монка с легким удивлением:
   – Вы думаете, это имеет отношение к делу?
   – Не знаю, но выясню. Кто ваш семейный ювелир?
   – Фирма «Арнотт и Данбар», на Фредерик-стрит.
   – Благодарю, – кивнул детектив и после короткого колебания спросил: – Нельзя ли узнать поподробнее об имении вашей матери в…
   – В Россшире, – договорила его собеседница, устремив на него внимательный взгляд. – Если вас это интересует. Квинлен уже, конечно, представил полиции документы. Его вызывали вчера вечером. Но сам факт неопровержим. Мама унаследовала небольшую ферму в Восточном Россе. Сдать ее в аренду она доверила Байярду, но вроде бы деньги за нее вообще не поступали…
   – Этому должно быть какое-то объяснение! – с отчаянием воскликнула Айлиш. – Не мог Байярд просто украсть их!
   – Каким бы оно ни было, вряд ли оно будет простым, – сухо заметила Уна. – Но разумеется, милая, все мы надеемся, что это недоразумение. А я – больше всех!
   Миссис Файф на мгновение вспыхнула, но бледность тут же вновь залила ее лицо.
   – Где это – Восточный Росс? – Монк не помнил этого графства, даже если когда-то и слышал о нем. Ясно, что оно находится на востоке, но на востоке чего?
   – Думаю, где-то за Инвернессом, – рассеянно отозвалась миссис Макайвор. – Где-то очень далеко на севере. Вообще все это сущая чепуха, речь может идти всего о нескольких фунтах в год. Стоит ли это чьей-то жизни?
   – Случалось, что людей убивали и за колоду карт, – с горечью возразил Уильям и вдруг, поймав на себе взгляд Эстер, сам удивился, откуда ему это известно. Он произнес эти слова не задумываясь, но с полной уверенностью. То был один из тех скачков сознания, которые случались у него все чаще, обычно совершенно неожиданно, и не сопровождались какими-то конкретными воспоминаниями.
   – Наверное, вы правы, – очень тихо, почти шепотом, проговорила Уна, отвернувшись к окну. – Если хотите, я найду вам точный адрес. Приходите сегодня к нам обедать, а я к тому времени узнаю его.
   – Спасибо. – Уже согласившись, сыщик вдруг засомневался, относится ли это приглашение и к Эстер.
   Но та отозвалась прежде, чем этот вопрос как-то прояснился:
   – Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны, особенно в нынешних обстоятельствах.
   Миссис Макайвор хотела было ответить, но предпочла ограничиться улыбкой.
   Монк с Эстер уже вышли в холл и стояли в ожидании унылого Мактира, который должен был выпустить их, когда выбежавшая следом Айлиш схватила Уильяма за руку, казалось, не замечая присутствия Эстер:
   – Мистер Монк! Это не Байярд! Что бы люди ни думали, он не мог причинить маме зла. Деньги его вообще не волнуют. Всему этому должно быть какое-то другое объяснение!
   Сыщику стало по-настоящему жаль ее. Он слишком хорошо знал горечь разочарования, когда вдруг понимаешь, что безумно любимый тобой человек на самом деле не просто далек от идеала, но отвратителен, мелок и совершенно тебе чужд, что он не просто оступился и заслуживает прощения, а вообще не таков, каким тебе казался. Все, что вас связывало, оказывается миражом, ложью – пусть невольной, но ложью.
   – Вы говорили с ним? – мягко спросил Уильям.
   Женщина побледнела:
   – Да. Он просто сказал, что ничего не крал, но обсуждать эту тему не имеет права. Я… я ему верю, но что делать, не знаю. Как это он не может обсуждать, если Квинлен бросил ему такое чудовищное обвинение? Какие могут быть тайны, когда… – она запнулась… – когда речь идет о его жизни?
   У Монка мелькнула мысль, что тайна может оказаться еще страшнее прозвучавшего обвинения или подтвердить его. Но сказать этого Айлиш он не посмел.
   – Я ничего не знаю, но обещаю вам сделать все возможное, чтобы все выяснить, – пообещал он ей. – И если Байярд невиновен, мы это докажем.
   – Но тогда – это Кеннет? – прошептала миссис Файф. – Но в это я тоже не могу поверить!
   Сыщик видел, что Эстер очень хотелось утешить ее, но она стояла молча, возможно, потому, что не находила подходящих слов и боялась только навредить своим вмешательством.
   Появился Мактир с выражением безысходной скорби на лице, и Айлиш тут же, отступив на шаг, стала официально прощаться.
   Монк, уловив причину этой перемены в ее поведении, повернулся, чтобы уходить, но обнаружил, что мисс Лэттерли что-то говорит миссис Файф, не обращая на дворецкого никакого внимания. Он не расслышал ее слов, но успел заметить исполненный горячей признательности взгляд Айлиш. Спустя мгновение дверь за ними закрылась.
   – Что вы ей сказали? – поинтересовался детектив. – Нельзя вселять в нее надежду! Вполне вероятно, что это сделал Макайвор.
   – С какой целью? – горячо возразила медсестра, упрямо вскинув подбородок. – Чего ради стал бы он совершать подобный поступок? Мэри ему нравилась, а деньги за аренду какой-то фермы – не причина для убийства.
   Разозлившись, Уильям не стал продолжать спор и быстро зашагал в сторону Принсес-стрит, по направлению к лавке ювелира. Эстер слишком наивна, чтобы понять его, и чересчур упряма, чтобы стоило ее убеждать.
   
   В тот вечер Монк явился на обед, одетый, как всегда, безукоризненно. Лэттерли, на его взгляд, выглядела сущим пугалом в своем сером платье – том самом, в котором была на суде. Они теперь располагали сведениями, основательно меняющими положение Байярда Макайвора и Кеннета. В ювелирной фирме им сообщили, что бриллиантовую брошь заказывала вовсе не Мэри, хотя плату записали на ее счет. Сделал это Кеннет. Ювелир решил тогда, что тот выполняет данное ему поручение, и не стал задавать никаких вопросов, о чем очень пожалел впоследствии – когда узнал от самой миссис Фэррелайн, что та не заказывала такую брошку и даже никогда ее не видела. Конечно, с ним все было улажено, а что произошло между Кеннетом Фэррелайном и его матерью, специалист по украшениям не имел никакого представления.
   Как обычно, гостей встречал Мактир, проводивший Эстер и Монка в гостиную, где уже собралось все семейство, словно предчувствуя, какую новость им предстоит услышать. Впрочем, в сложившейся ситуации в этом не было ничего странного. Эстер теперь освободили, хотя она и не была полностью оправдана, а Квинлен открыто обвинил в преступлении Байярда Макайвора. Оставить все в таком состоянии было немыслимо. Даже если бы полиция решила закрыть дело, невозможно было представить, чтобы сами Фэррелайны примирились с таким положением.
   Первой, как всегда, гостей заметила Уна, всего на мгновение, впрочем, опередившая бледного, мрачного Элестера.
   – Добрый вечер, мисс Лэттерли, – подчеркнуто вежливо заговорила она. – Очень мило, что вы согласились прийти. Женщины, как правило, так злопамятны…
   У Монка мелькнула мысль, что в этих словах звучит скрытый вопрос. Элестер же выглядел затравленным, что было неудивительно, если допустить, что он знает об убийстве, совершенном его братом или мужем его любимой сестры, да притом убийстве его собственной матери. Такому не позавидуешь! Стоя в этой изящной гостиной, где высокие окна были украшены пышными шторами, в камине играл огонь и вся атмосфера пронизана гордостью за многие поколения предков, детектив ощутил острый приступ жалости к старшему из братьев Фэррелайнов. Что, если виноват Байярд? Элестер и Уна вместе росли, их как никого другого связывали общие мечты и страхи… Если обвинение падет на мужа Уны, для ее брата это будет почти таким же ударом, как для нее самой. И только от Элестера она не станет скрывать своих страданий, разочарования и стыда. Неудивительно, что он не отходит от сестры, словно испытывает постоянную потребность прикасаться к ней, и только нежелание проявлять свою боль на людях сдерживает его.
   Эстер что-то ответила миссис Макайвор, постаравшись превратить разговор в обычный обмен приветствиями. Им с Уильямом предложили вина. Айлиш перехватила взгляд сыщика. Вид у нее был расстроенный: она понимала, что кое-кто будет связывать с ней брошенные ее мужем обвинения. Досадно, что именно им, похоже, мисс Лэттерли обязана свободой, хотя подвел Файфа к этому своими вопросами адвокат Аргайл.
   Квинлен стоял в дальнем конце комнаты в глубокой задумчивости, устремив на Эстер насмешливый взгляд. Возможно, ему было любопытно, как она поведет себя с ним. Монк ощутил приступ отвращения к этому человеку. Не из-за Лэттерли – та сама сумеет себя защитить, а не сумеет, так тем хуже для нее! – а из-за Айлиш, не имеющей возможности избежать общения с мужем.
   Байярд стоял у камина, стараясь держаться подальше от свояка. Он был бледен, словно после бессонной ночи, и имел затравленный вид, как человек, приготовившийся к безнадежной борьбе.
   Кеннет, присев на ручку одного из кресел, с нескрываемым интересом наблюдал за Эстер.
   Началась вежливая беседа обо всяких пустяках, но казалось, что в комнате царит напряженное молчание в ожидании, чтобы кто-нибудь затронул единственную волнующую всех тему. Первым не выдержал Элестер:
   – Уна говорила, что вы интересовались той второй брошкой, которую никто не видел. Не понимаю, зачем вам это понадобилось. – На его лице читалась любопытная смесь сомнения, недоверия и надежды. – Не думаете же вы, что ее мог взять кто-то из слуг?.. Или она просто потерялась? Мама была человеком аккуратным… – Наступившее внезапно молчание заставило его прервать фразу: до сих пор невыясненной оставалась судьба жемчужной броши, и поднимать этот вопрос сейчас, в присутствии Эстер, было достаточно бестактно.
   – Нет, не думаю, – мрачно ответил Монк. – Мне очень жаль, мистер Фэррелайн, но все объясняется очень просто. У вашей матери никогда не было бриллиантовой броши. Ее заказал ваш брат Кеннет, вероятно, для того, чтобы подарить своей подружке, очень озабоченной тем, чтобы снова не оказаться в бедности. Вполне понятное стремление – если не для вас, то для человека, которому приходилось проводить ночи напролет без сна от голода и холода.
   Скорчив гримасу отвращения, Элестер медленно повернулся к брату. Тот вспыхнул и с вызовом посмотрел вокруг.
   Уильям взглянул на Айлиш. Ее лицо выражало одно-временно страдание и надежду, как будто она не ожидала, что вина Кеннета настолько огорчит ее. Теперь, почти доказанное, это обвинение застало ее врасплох, вызвав чувство боли и стыда. Молодая дама бросила взгляд на Байярда, но тот был погружен в собственные переживания.
   Уна вопросительно обернулась к младшему брату.
   – Ну? – потребовал Элестер. – Нечего смотреть на всех волком, Кеннет. Все это очень похоже на правду! Ты посмел купить эту вещь на мамины деньги? И не вздумай отпираться, доказательства налицо!
   – Посмел! – ответил Фэррелайн-младший чужим голосом, в котором было, впрочем, больше гнева, чем страха. – Если бы ты приличнее платил нам, мне бы не пришлось…
   – Тебе платят столько, сколько ты заслуживаешь! – взорвался глава семейства, покраснев. – Но даже если бы получаемых тобой денег хватало только на пропитание, это не давало тебе права делать подарки своей любовнице за мамин счет. Боже правый, что еще ты натворил?! Может быть, дядя Гектор прав и ты растратил деньги компании?
   Кровь отхлынула от лица Кеннета, но он продолжал держаться не столько испуганно, сколько вызывающе, и в нем не было заметно ни следа раскаяния.
   Но, как ни странно, на вопрос Элестера ответил не он. Вперед шагнул Квинлен:
   – Да, он это сделал, причем очень давно, уже больше года назад, и матушка тогда же узнала об этом. Она все возместила.
   – Что ты говоришь, Квин! – недоверчиво воскликнул Элестер. – Я не могу в это поверить! Мне известно, как ты относишься к Байярду, но сейчас ты несешь вздор! Чего ради мама стала бы покрывать растрату Кеннета или даже просто возмещать ее? Ведь речь, полагаю, идет не о нескольких пенсах! Их не хватит, чтобы вести ту жизнь, какая ему нравится, и одевать свою пристукнутую бедностью девицу в бриллианты, так ею любимые.
   – Конечно, нет, – с усмешкой согласился Файф. – Если ты заглянешь в завещание матушки, то обнаружишь, что Кеннету не причитается ничего. Его доля пошла на оплату его долгов – и растраты, и, вероятно, стоимости той броши. О ней матушка тоже знала. – Квинлен смотрел на Элестера с таким спокойствием, что Монк не решился бы определить, истинно или лживо последнее утверждение.
   Старший из братьев молчал.
   Файф улыбнулся:
   – Брось, Элестер! Матушка именно так и должна была поступить, и ты прекрасно это понимаешь! Она ни за что не допустила бы скандала, в котором повинен ее собственный сын. Все мы это знали – даже Кеннет! Особенно если скандал так просто замять! – Он едва заметно пожал плечами. – Разумеется, она наказала его. Но одновременно и погасила его долги. Если бы он опять что-то натворил, платить ему пришлось бы собственной шкурой – мать заставила бы его работать день и ночь, пока все не отработает. Вполне допускаю, что в один прекрасный день она могла получить небольшой подарочек…
   – Как ты смеешь?.. – гневно начал Элестер, но Уна перебила его.
   – Полагаю, поверенные в курсе дела? – спокойно спросила она.
   – Без сомнения, – подтвердил Квинлен. – В завещании причина не объясняется в расчете на то, что Кеннет сам поймет, почему его лишили наследства, и не станет протестовать.
   – Почему из всех членов семьи об этом знаете только вы? – обратился к нему Уильям.
   Файф вскинул брови:
   – Я? Потому что, как я уже говорил, мне приходилось вести почти все ее дела. Я кое-что смыслю в деловых вопросах, особенно денежных, и матушка это знала. К тому же Элестер слишком занят, Байярд в этом ничего не смыслит, а что касается Кеннета, то она была не настолько глупа, чтобы доверять ему!
   – Если ты так хорошо разбираешься в делах, – сдавленным голосом начала Айлиш, – как могло случиться, что тебе ничего не было известно о землях на севере и о том, что мама не получает плату за их аренду?
   О Кеннете все тут же, казалось, забыли, во всяком случае, на время. Все взоры устремились на миссис Файф, а затем на Байярда. На Монка и Эстер никто больше не обращал ни малейшего внимания.
   Макайвор поднял на собравшихся несчастный взгляд.
   – Мэри была в курсе всего, что я делал, и я действовал с ее разрешения, – тихо проговорил он. – Больше я вам ничего не скажу.
   – Нет, этого мало! – с отчаянием обернулся к нему Элестер. – Господи, как ты не понимаешь?! Мама умерла – ее отравили. И полицию твое объяснение не устроит. Если мисс Лэттерли не виновата, значит, это сделал один из нас!
   – Но не я, – почти прошептал Байярд, едва шевеля губами. – Я любил Мэри больше любого из вас, кроме… – Он умолк. Почти все присутствующие не сомневались, что он хотел сказать «Айлиш». Одна только Уна думала иначе.
   Она была бледна, но вполне владела собой. Какие бы чувства ни терзали эту женщину, она научилась не выдавать их.
   – Конечно, – с горечью проговорил Элестер, – мы надеялись что-то от тебя услышать. Но слова сейчас не имеют значения. Важны факты.
   – Фактов не знает никто! – раздраженно заявил Квинлен. – Нам известно только, о чем свидетельствуют бумаги Мэри, что говорят банкиры и какие объяснения приводит Байярд. Не понимаю, о каких еще фактах может идти речь!
   – Допускаю, что полиция сочтет их достаточными, – заметил детектив. – По крайней мере, для передачи дела в суд. Что еще они найдут или постараются найти – это уже их забота.
   – Так вот что вы собираетесь делать? – Айлиш была в отчаянии – это было ясно по ее страдальческому лицу и звенящему голосу. – Бросить обвинение и предоставить остальное полиции? Байярд – член нашей семьи! Мы жили с ним под одной крышей, знали его на протяжении многих лет, у нас были общие мечты и надежды. Вы не имеете права так поступать… решить, что он виновен… И бросить его на произвол судьбы! – Она обвела диким взглядом всех присутствующих, избегая смотреть лишь на своего мужа, и остановила его на Уне, чьей помощи, очевидно, привыкла искать в трудные минуты.
   – Мы его не бросаем, дорогая, – спокойно отозвалась та. – Но нужно смотреть правде в глаза, как бы ужасна она ни была. Один из нас убил маму.
   Миссис Файф непроизвольно взглянула на Эстер и тут же мучительно покраснела.
   – Тут ничего не выйдет, моя радость, – кисло отозвался Квинлен. – Конечно, это по-прежнему не исключено. Вердикт «не доказано» – штука скверная. Но судить ее опять нельзя, что бы люди ни думали. И давайте признаем: ее мотивы вряд ли весомее мотивов Байярда! Сунуть брошку себе в сумку она могла… но растратить матушкины деньги, причитающиеся за аренду!..
   – Боже мой, Байярд, почему ты молчишь? – вмешалась до сих пор не проронившая ни слова Дейрдра. Подойдя к Айлиш, она обняла ее. – Неужели ты не видишь, что ты с нами вытворяешь?
   – Дейрдра, выбирай, пожалуйста, выражения, – по привычке одернул ее муж.
   Монку стало смешно. Если бы Элестер имел хоть малейшее представление, чем занимается его жена по ночам, он был бы рад сравнительной мягкости ее оборотов. Можно было поклясться, что от своего друга-механика она усвоила куда более колоритные словечки.
   – Я вижу только один путь, – впервые с того момента, как Макайвору было брошено обвинение, заговорила Эстер. Все с удивлением обернулись к ней.
   – Не представляю, какой, – нахмурился Элестер. – Вы знаете что-то, нам неизвестное?
   – Не говори ерунды, – оборвал его Файф. – Вряд ли матушка в первый же день знакомства поделилась с мисс Лэттерли деловыми секретами, о которых не рассказывала ни Уне, ни кому-то из нас.
   – Так что же, мисс Лэттерли? – обратился к ней глава семьи.
   – Один из нас должен отправиться на ферму в Россшир и выяснить, что же случилось с платой за аренду, – объяснила девушка. – Не знаю, насколько это далеко, но это не имеет значения. Сделать это необходимо.
   – И кому из нас вы бы доверили такое поручение? – сухо осведомилась Дейрдра. – Не представляю, кто может это сделать.
   – Разумеется, Монк, – ответила медсестра. – Он лично не заинтересован в том или ином ответе.
   – Когда речь идет не о вас, – уточнил Файф. – Думаю, теперь его заинтересованность в этом деле для всех очевидна. Свое появление здесь он объяснил, мягко говоря, оригинально, точнее – не вполне правдиво, а если уж быть совершенно точным – откровенно лживо.
   – А вы бы стали помогать ему, скажи он правду? – поинтересовалась Эстер.
   Квинлен улыбнулся:
   – Нет, конечно. Я его и не обвиняю, просто хочу отметить, что мистер Монк – вовсе не такой образчик честности, как вы, похоже, считаете.
   – Я так не считаю, – возразила сиделка. – Я сказала, что ему безразлично, и кто из вас лжет, и что произошло с арендной платой.
   – Как изящно вы выражаетесь! – усмехнулся Файф.
   Эстер вспыхнула.
   – Хватит! – перебила их Дейрдра и обернулась к Уильяму. – Сейчас все это неважно. Мистер Монк, вы готовы, уточнив у Квинлена все детали, отправиться на север, в Восточный Росс, чтобы разыскать человека, арендующего ферму, и выяснить, что случилось с деньгами, кому их заплатили? Надеюсь, вам удастся привезти какие-то доказательства, документы или еще что-то. Может быть, присягу на Писании…
   – Показания, данные под присягой, – уточнил Элестер. – Полагаю, даже там существует нотариус или мировой судья.
   – Готов, – не колеблясь, ответил сыщик, расстроенный, что ему это не пришло в голову раньше, чем Эстер. Тут же он подумал о том, где раздобыть денег на путешествие. Уильям жил сегодняшним заработком. В трудные минуты, когда клиентов было мало или они оказывались бедными, его поддерживала Калландра, а он в благодарность за это привлекал ее к интересным делам. Она находила в таких отношениях и дружбу, и филантропию, и способ испытать острые ощущения, прикоснуться к опасности. Но сейчас леди Дэвьет уехала домой, и у Монка не было возможности попросить ее о содействии. Калландра уже заплатила ему за участие в защите Эстер сумму, достаточную, чтобы он мог оплатить свой приезд в Шотландию и обе квартиры – здесь и в Лондоне на время отсутствия. Но она не могла знать, что ему понадобится ехать еще дальше.
   – Насколько это далеко? – спросил он вслух, страшно недовольный, что ему приходится задавать этот вопрос.
   Элестер пожал плечами:
   – Понятия не имею! Миль двести? Или триста?
   – Нет, ближе, – возразила Дейрдра. – Не больше двухсот миль. Но мы оплатим ваше путешествие, мистер Монк. В конце концов, вы отправляетесь туда по нашему делу, а не по собственному. – Она не обратила внимания ни на нахмурившегося мужа, ни на удивленный и слегка иронический взгляд Уны, прекрасно понимавшей, что детективом движет стремление устранить последние сомнения в невиновности Эстер, а не желание помочь Байярду Макайвору или кому-то из Фэррелайнов. – Кажется, до Инвернесса есть поезд, – продолжала миссис Фэррелайн. – А дальше вам, наверное, придется добираться верхом, точно не знаю.
   – В таком случае, как только я получу необходимые сведения и какую-нибудь бумагу от вас с подтверждением моих полномочий, – впервые сыщик обращался за согласием к Квинлену, а не к Уне, – я соберу вещи и первым же поездом отправлюсь на север.
   – Вы тоже поедете? – Айлиш обернулась к Эстер.
   – Нет, – поспешил ответить Уильям.
   Мисс Лэттерли открыла было рот, но никто так и не узнал, что она собиралась сказать. Она взглянула на Монка, а потом на остальных присутствующих и передумала.
   – Я останусь в Эдинбурге, – послушно подтвердила девушка. Не будь сыщик так поглощен предстоящей ему задачей, ее внезапная покорность показалась бы ему подозрительной, но мысли его в тот момент были уже далеко.
   Оба гостя остались обедать. Еда была вкусной, а сервировка изысканной. Но обстановка за столом, по понятным причинам, царила мрачная. Дело было уже не только в смерти, недавно посетившей этот дом, но и в новой охватившей всех тревоге. Поэтому разговор не клеился, и в конце концов Эстер и Уильям не стали искать формальных оправданий, чтобы довольно рано откланяться.
   
   Путешествие на север оказалось для Монка долгим и необычайно утомительным. Все здесь его раздражало. Никто в Эдинбурге не смог объяснить ему, как, добравшись до Инвернесса, попасть оттуда в Восточный Росс. По сведениям, имеющимся у железнодорожного кассира, это была неведомая страна – холодная, опасная и дикая, – куда ни один здравомыслящий человек добровольно не поедет. Проводить выходные дни гораздо лучше в Стерлинге, Дисайде или Бальморале. Есть свои достоинства и у Абердина, гранитного города на севере. Что же касается земель, лежащих за Инвернессом, то они необитаемы, и ехать туда можно только на свой страх и риск.
   Долгая поездка заняла почти все светлое время дня, поскольку была уже глубокая осень. Детектив угрюмо сидел у окна вагона, вновь и вновь перебирая в уме все, что знал о смерти Мэри Фэррелайн и о членах ее семьи, о свойственных им страстях и особенностях характера. Единственное заключение, к которому он пришел, состояло в том, что убил Мэри один из них, почти наверняка – Байярд Макайвор, растративший арендную плату за ферму. Но эта причина выглядела слишком ничтожной, невероятно мелкой для человека, обуреваемого, похоже, гораздо более сильными чувствами. Если же он действительно любит Айлиш так, как это представляется со стороны, разве мог он убить ее мать, сколь бы велико ни было искушение?
   Когда Уильям добрался до Инвернесса, был уже слишком поздний час, чтобы думать о продолжении путешествия на ночь глядя. Расстроенный, он подыскал себе ночлег и тут же стал расспрашивать хозяина постоялого двора, как ему назавтра добраться до Сент-Кольмакского Порта.
   – А! – задумчиво отозвался хозяин, невысокий человек по имени Маккей. – Вы, наверное, имеете в виду Портмахомак? Это вам перевозчик нужен.
   – Перевозчик? – недоверчиво переспросил Монк.
   – Ну, да, вам же надо добраться до Черного острова, потом через залив Кромарти до Элнесса и дальше к Тейну. Это, знаете, не близко. А не можете вы свои дела и в Дингуолле устроить, а?
   – Нет, – неохотно ответил сыщик. Он не мог даже вспомнить, ездил ли когда-нибудь верхом, и выяснить это ему предстояло не слишком приятным способом. Воображение заранее рисовало ему мрачные картины.
   – Ну, что ж, нужда и к черту погонит, – с улыбкой заметил Маккей. – Тогда нужно ехать через Тарбет Несс. Там маяк хороший. В темную ночь на много миль виден, так что удобно.
   – Можно достать у перевозчика лошадь? – Едва задав этот вопрос, Монк по лицу собеседника понял, что сморозил глупость. – Смогу я нанять ее на той стороне? – поправился он прежде, чем тот успел ответить.
   – Это сможете, – кивнул хозяин постоялого двора. – Тут близко до перевоза, откуда вас на Черный остров переправят. Вон туда, по берегу. Вы небось с юга?
   – Да, – не стал вдаваться в подробности Уильям. Интуиция подсказала ему, что человек из Пограничья, уроженец Нортумберленда, жители которого не раз на протяжении чуть ли не тысячи лет сталкивались с шотландцами в сражениях и набегах, – не слишком желанный гость даже в столь северных краях.
   Маккей снова кивнул.
   – Наверное, голодны? – проницательно осведомился он. – Из Эдинбурга, говорят, путь неблизкий. – Он скорчил гримасу. Для него это была чужая страна, и он не имел ничего против, чтобы так оно и оставалось.
   – Да, – подтвердил детектив, – спасибо.
   Ему подали свежую сельдь, запеченную в овсянке, с только что вынутым из печи, еще теплым хлебом, масло и обмазанный овсянкой сыр под названием кэбок, который был поистине великолепен. После ужина он отправился спать, и его глубокий сон не тревожили никакие сновидения.
   Утро было ясным и ветреным. Монк быстро собрался и, отказавшись от завтрака в харчевне Маккея и прихватив с собой хлеба и сыра, отправился на поиски перевоза, чтобы добраться до Черного острова, который на самом деле, как ему объяснили, представлял собой вовсе не остров, а обширную косу.
   Переправа была не широкой, но со стороны моря ветер гнал быстрые волны к заливу, уходящему влево, в глубь материка, насколько хватало глаз.
   Перевозчик взглянул на сыщика с сомнением, когда тот попросил доставить его на другой берег.
   – День уж больно ветреный, – заявил он и, нахмурившись, посмотрел на восток.
   – Я помогу, – поспешно предложил Монк и тут же прикусил язык. Он совершенно не представлял, умеет ли грести. В его сознании не сохранилось никаких воспоминаний о передвижениях по воде. Даже когда, выйдя из больницы после несчастного случая, он вернулся домой, в Нортумберленд, и, проснувшись ночью, узнал, что его зять отправился в путь на спасательной лодке, эти слова не напомнили ему, что же такое лодка.
   – Что ж, может, это и понадобится, – согласился лодочник, по-прежнему не двигаясь с места.
   Сердить его было нельзя. Уильяму было необходимо сегодня же переправиться на противоположную сторону, поскольку кружной путь верхом по берегу вокруг залива Боли-Ферс, до Конон-бриджа и Дингуола отнял бы у него лишний день.
   – Так поедем? – напомнил он. – Мне нужно к вечеру добраться до Тарбат-Несса.
   – Верхом-то это долго… – Его собеседник, покачав головой, взглянул на небо, а потом снова на сыщика. – Можно попробовать. День вроде хороший, хоть и ветер. Когда волна переменится, может, и стихнет. Иногда бывает.
   Приняв это за выражение согласия, Монк шагнул к лодке.
   – А что, больше никого ждать не будем? – спросил перевозчик. – Так если вы один ехать хотите, платить вдвое придется.
   Детектив мог бы с полным основанием возразить, что, поскольку он готов грести сам, плата с него должна быть меньше, независимо от того, будут ли в лодке другие пассажиры, но ему не хотелось портить отношения.
   – Ладно, поехали. – Лодочник протянул руку, чтобы помочь Уильяму. – Ждать не стоит. Может, найдем кого на Черном острове, кому в Инвернесс нужно.
   Опершись на его руку, Монк шагнул в небольшую лодку. Едва он коснулся ногой борта и вся лодка осела под дополнительным грузом его веса, в его мозгу вспыхнуло столь яркое воспоминание, что он замер, другой ногой по-прежнему стоя на причале. Это было не зрительное воспоминание, а лишь ощущение страха и безнадежности, причем такое сильное, что он едва не выскочил обратно.
   – Что случилось-то? – встревожился перевозчик. – Вас не укачало? Мы ж еще и не тронулись!
   – Да нет, – резко ответил сыщик, предпочитая не вдаваться в объяснения.
   – Ну, а если укачало, вы уж, пожалуйста, перегнитесь за борт.
   – Не укачало, – повторил Монк в надежде, что говорит правду, и, забравшись в лодку, уселся на корме.
   – Если собираетесь помогать, так вы не там сели, – нахмурился его спутник. – Вы когда-нибудь в лодке-то плавали? – Было заметно, что он всерьез в этом сомневается.
   Уильям твердо посмотрел на него:
   – Просто вспомнил, как это было в прошлый раз, потому и замешкался. Вспомнил людей, с которыми плыл, – добавил он на случай, если новому знакомому показалось, что он испугался.
   – Вот как! – Лодочник подвинулся, освобождая место, и Монк, устроившись рядом с ним, взялся за второе весло. – Я, может, и дурак, что согласился, – продолжал он, покачав головой. – Надеюсь, не придется пожалеть об этом, когда попадем в волну. Только тогда вы уж сидите тихо, а то мы оба в воде окажемся. А я плавать не умею.
   – Ладно, если я вас спасу, плата назад, – сухо отозвался детектив.
   – Нет уж, коли вы же нас и перевернете – плату не отдам. – Перевозчик поднял на своего пассажира открытый взгляд. – А теперь кончайте болтать и налегайте на весло!
   Уильям послушно умолк, прежде всего потому, что теперь все его внимание поглощало старание двигаться в такт с лодочником. Ему вовсе не хотелось попасть в еще более глупое положение, чем то, в которое он уже успел себя поставить.
   Минут десять они плыли достаточно быстро, и Монк чувствовал себя все более уверенно. Небольшая лодка легко скользила по воде, и путешествие начинало ему нравиться. После нескольких недель мучительного умственного напряжения, после совершенно бесплодного сидения в набитом зале суда было приятно целиком отдаться физической работе. Грести оказалось не так уж трудно. День был ясный, и в слепящем блеске солнечных бликов на воде море с небом сливались в единую бескрайнюю синеву, чья бесконечность вызывала не страх, а ощущение свободы. Холодный ветер дул в лицо, и на губах стыли соленые брызги.
   Внезапно их подхватило течением и волнами прилива. Сыщик едва не выронил весло. Краем глаза он поймал ироническую усмешку лодочника и, крякнув, принялся грести изо всех сил. К своему смущению, он обнаружил, что не в состоянии, вырвавшись вперед напарника, повернуть лодку, а только удерживает ее в ровном положении. Лодка медленно двигалась поперек течения к далекому берегу Черного острова.
   Детектив попробовал сосредоточиться на мыслях о том, что ждет его на ферме Мэри Фэррелайн. Вариантов было не слишком много. Либо она вообще пустует, и тогда отсутствие арендной платы вполне понятно, а Байярд Макайвор – просто неумелый лентяй, либо арендатор на ферме есть, но платы от него Байярд никогда не получал, либо, наконец, Байярд получал деньги, но по какой-то причине не отдавал их хозяйке.
   Скорее всего, он присвоил их или потратил на уплату тайных долгов, с которыми не мог открыто рассчитаться из своих законных средств. Другая женщина – вот что в первую очередь приходит на ум. Разве не мог он влюбиться в кого-то, кроме Айлиш, еще до нее? Или это ошибка молодости, и он вынужден платить, чтобы сохранить ее в тайне и от Айлиш, и от Уны? Такая догадка неожиданно расстроила Монка. Господи, ему-то что за дело?! Главное, что кто-то убил Мэри, и если будет доказано, что это Байярд Макайвор, на Эстер не останется и тени подозрений.
   Они уже достигли середины пролива. Здесь течение было сильнее. Уильяму приходилось грести в полную силу, всем телом налегая на весло и упершись ногами в дно лодки. У него уже ныли плечи, в то время как движения перевозчика оставались ровными и ритмичными и, казалось, не стоили этому мужчине никакого труда. Он по-прежнему едва заметно улыбался. Встретившись с ним взглядом, сыщик отвернулся.
   Он попытался двигаться ритмичнее, чтобы избежать боли в спине при каждом движении. Должно быть, он слишком слаб для подобных непривычных упражнений, если они даются ему с таким трудом. Интересно, всегда ли так было? Или до несчастного случая Уильям был другим – ездил верхом, занимался на Темзе греблей, играл в мяч? Ничто не может подсказать ему ответ. Однако он не слишком толст и достаточно силен. Значит, физические нагрузки для него не в новинку.
   Неожиданно Монк обнаружил, что думает об Эстер, и это почему-то рассердило его. Возможность потерять эту девушку оказалась для него гораздо более мучительной, чем ему хотелось. И теперь его привела в негодование собственная уязвимость. Детектив всегда гордился своей храбростью – качеством, которое превыше всего ценил и в других людях. Он считал это качество краеугольным камнем, на котором покоится все. Если нет храбрости, человек беззащитен, подвержен любым житейским бурям, любым ударам судьбы. Долго ли просуществует справедливость, если у людей не хватит мужества за нее бороться? Лучше не думать, какое притворство, лицемерие и обман воцарятся тогда в мире! Что остается от скромности, когда человек не решается признаться в собственных ошибках или невежестве, не в силах вернуться назад и начать все сначала? Чего стоит все прочее – великодушие, честность, надежда и даже сочувствие, – если боишься отстаивать их до конца? Страх способен погубить все.
   И все же как Уильям страдал в эти дни от боли и одиночества! Воспоминание об этом было еще слишком свежо. Это можно было выдержать день, два дня, но бесконечно!.. Черт бы побрал эту Эстер!
   Вдруг лицо сыщика обдал фонтан брызг.
   – Краба поймали! – насмешливо заметил лодочник. – Устали?
   – Нет! – бросил его пассажир, хотя уже почти выбился из сил. Спина у него болела, плечи ныли, а руки, казалось, вот-вот отвалятся.
   – В самом деле? – с сомнением проговорил перевозчик, не замедляя, однако, темпа гребли.
   Монк поймал еще одного «краба», скользнув веслом по поверхности вместо того, чтобы погрузить его в воду, и в лицо обоим ударили холодные соленые брызги.
   И вдруг детектива пронзило воспоминание – отчетливое, как ослепительное видение. Зримая картина – серое мерцающее море и блики на волнах – исчезла, едва сознание Уильяма успело уловить ее, зато осталось ощущение холода, опасности и неотвратимости происходящего. Он чувствовал, что испуган, что у него точно так же, как и сейчас, болят плечи, но что он моложе, гораздо моложе, чем теперь, – может быть, даже еще мальчик. Лодку захлестывают тяжелые волны с завивающимися белой пеной гребнями. Кому понадобилось отправляться в плавание в такую погоду? И что напугало его? Это не волны, а что-то другое…
   Но его память не могла ответить на эти вопросы. Она сохранила только холод, бушующие волны и всеобъемлющее чувство неизбежности.
   Лодка внезапно рванулась вперед. Они миновали стремнину и теперь были защищены от нее Черным островом. Перевозчик улыбался.
   – Ну, и упрямец же вы! – проговорил он, когда они выбрались на берег. – В другой раз такой номер не пройдет. Я буду поумнее. Завтра на вас живого места не будет.
   – Возможно, – отозвался Монк. – Надеюсь, завтра волна переменится и ветер будет не таким сильным.
   – Надеяться всегда нужно. – Лодочник протянул руку, и Уильям отдал ему деньги за переезд. – Только помните, что поезд на юг вас дожидаться не будет!
   Поблагодарив его, сыщик отправился искать лошадь, чтобы преодолеть несколько миль по холмам Черного острова до следующей переправы – через залив Кромарти-Ферс.
   Достав лошадь, он неторопливо тронулся в путь. Ощущение было приятным. Он обнаружил, что знает, как без особых усилий управлять животным, и привычно чувствовал себя в седле, хотя совершенно не представлял, когда ездил верхом в последний раз.
   Вокруг миль на пятнадцать, а то и на двадцать открывался прекрасный вид убегающих на север склонов, густо поросших уже оголенным лиственным лесом и соснами. Под ними на лужайках паслись стада овец, а иногда попадались и коровы.
   Что же за воспоминание поразило его в лодке? То ли это прошлое, о воскрешении которого он мечтал? За внезапно возникшим образом ощущалось что-то еще, тревожное и мучительное. Может быть, не стоит будить его? В забвении тоже есть своя радость…
   Путешествие вверх по склону было достаточно трудным. У Монка ныла спина, натруженная при переправе через пролив. Не лучше ли пройтись пешком? Он слез с лошади, давая ей отдых, и зашагал рядом. Так они добрались до гребня, и впереди открылась громада Бен-Уайвиса, массивная вершина которого была увенчана шапкой первого зимнего снега. Освещенная солнцем, она, казалось, парила в небе. Не спеша пройдя еще не-много, сыщик миновал холм, и слева открылись цепи гор, возвышавшиеся, одна за другой, вплоть до самого сердца Шотландии, голубых или пурпурных, с белыми верхушками, сверкающими на фоне синего неба. У Уильям-а перехватило дыхание – не от крутизны подъема, а от восторга. Казалось, отсюда виден весь мир. Впереди, внизу, полированной сталью блестел залив Кромарти, на востоке простирающийся в сторону моря до самого горизонта. На западе, насколько хватало глаз, стояли горы. Солнце било в лицо, и Монк невольно поднял его навстречу ветру и вечной тишине.
   Он был рад своему одиночеству. Чье-то общество было бы здесь лишним, а человеческая речь звучала кощунством. И в то же время хотелось разделить с кем-нибудь это ощущение совершенства, чтобы иметь возможность в нужную минуту вновь и вновь возвращаться сюда душой. Вот Эстер поняла бы его. Она умеет смотреть и чувствовать молча. Все равно этого не передать словами, а для того, чтобы понять друг друга, достаточно взгляда или прикосновения.
   Лошадиное фырканье вернуло Монка к реальности, напомнив, что время стремительно уходит. Ему предстоял еще долгий путь, а животное уже отдохнуло, так что пора было двигаться вниз, к побережью и к следующей переправе.
   Чтобы попасть в Портмахомак, как теперь назывался Сент-Кольмак, детектив потратил целый день, многократно уточняя дорогу, и только когда сумерки уже превратились в настоящую ночь, он наконец добрался до кузницы на Замковой улице и спросил, где можно оставить на ночь лошадь и переночевать самому. Кузнец охотно приютил животное, хорошо ему знакомое, поскольку его и прежде нанимали путешественники, а всаднику мог только указать ближайший постоялый двор, расположенный несколькими ярдами ниже по склону холма, на самом берегу.
   
   Утром, пройдя около мили по побережью и взобравшись на холм, Монк увидел ферму Мэри Фэррелайн, которую сейчас арендовал человек по имени Аркрайт. В деревне его хорошо знали, но, очевидно, не слишком любили. Возможно, причина было в том, что, судя по имени, он был не горцем, а то и вообще не шотландцем. Впрочем, самого Уильяма встретили весьма приветливо, несмотря на его чисто английский выговор.
   Приехал он затемно, но утро оказалось таким же солнечным, как и предыдущий день. Идти было недалеко, не больше мили, и дорогу указывала идущая по гребню холма аллея из смоковниц и ясеней. Слева от дороги располагался каменный амбар или хлев, а справа был виден небольшой домик, который Монк и счел фермой миссис Фэррелайн. Из-за его крыши виднелась труба какого-то более крупного строения – возможно, помещичьего дома, – но оно сыщика не интересовало.
   Нужно было собраться с мыслями и решить, как вести разговор. Остановившись под деревьями, чтобы отдышаться, он обернулся в ту сторону, откуда пришел. Под ним серебристо-голубым полотном расстилалось море. Вдали виднелись горы Сазерленда с покрытыми снегом вершинами. На западе бледно поблескивала на солнце песчаная полоска берега, а за ней в глубь материка, к синим холмам на добрую сотню миль тянулась голубая водная лента, исчезающая в дымке у горизонта. Небо было почти безоблачным, и в вышине медленно проплывала стая диких гусей, направляясь на юг. Уильям проследил взглядом, как они медленно растаяли вдали. На юге тоже было видно море, серебристо-белое в утренних лучах, и на его фоне темнел одинокий замок.
   В другое время Монка рассердило бы, что его привело сюда столь мерзкое дело, но сейчас он испытывал только грусть.
   Преодолев последние ярды пути, сыщик постучал в дверь.
   – Ну? – Открывший ему человек был невысок и коренаст, с бритым лицом, на котором читалась откровенная неприязнь к незнакомцу.
   – Вы – мистер Аркрайт? – осведомился Уильям.
   – Ну, да. А вы кто и что вам здесь нужно? – У жильца был выговор англичанина, но детектива в первый момент смутила его интонация: в ней слышалась свойственная горцам напевность.
   – Я приехал из Эдинбурга… – начал сыщик.
   – Вы не шотландец, – мрачно возразил Аркрайт, отступая на шаг.
   – Так же, как и вы, – парировал Монк. – Я сказал, что приехал из Эдинбурга, а не что родом оттуда.
   – Ну и что? Мне дела нет, откуда вы родом.
   Йоркширец! Вот откуда эти модуляции, этот характер произнесения гласных в его речи. Байярд Макайвор тоже из Йоркшира. Что это, совпадение?
   Не задумываясь, Уильям соврал:
   – Я – поверенный миссис Мэри Фэррелайн. Приехал познакомиться с состоянием ее имущества. Не знаю, дошла ли уже до вас информация, что она недавно умерла.
   – Никогда о такой не слыхал, – убежденно заявил Аркрайт, но по лицу его пробежала тень. Он тоже лгал.
   – Странно. – Монк улыбнулся – не столько дружелюбно, сколько удовлетворенно. – Ведь вы живете в доме, который принадлежит ей.
   Йоркширец побледнел, но постарался скрыть тревогу. В его душе происходила какая-то борьба. Было очевидно, что сдаваться он не собирается и, похоже, не будет слишком церемониться в средствах. Что-то в нем внушало опасения. Сыщик поймал себя на том, что прикидывает собственные силы. Как поведет себя этот странный человек в таком диком и совершенно безлюдном месте?
   – Не знаю, кто там числится хозяином, – заговорил Аркрайт, глядя своему неожиданному гостю в лицо, – но я нанял эту ферму у человека по имени Макайвор, и вас это никак не касается, мистер Крау!
   Монк не представился Аркрайту, но тому было известно имя поверенного Мэри. Уильям скептически вскинул брови:
   – И аренду вы тоже платите мистеру Макайвору?
   – Точно. – Держался жилец по-прежнему агрессивно, но беспокойство его явно росло.
   – Как? – продолжал нажимать на него детектив.
   – Что значит – как? Деньгами, конечно. А вы думали, картошкой?
   – Вы что – отправляетесь верхом в Инвернесс и посылаете деньги с ночным эдинбургским поездом? Еженедельно? Или раз в месяц? Это должно отнимать у вас массу времени.
   Аркрайт понял, что попался, и не сумел скрыть этого. Казалось, он был готов броситься на визитера с кулаками, но, смерив того взглядом и оценив его собранную фигуру, передумал.
   – Не ваше дело, – прорычал он. – Я отвечаю перед мистером Макайвором, а не перед вами. И вообще, где доказательства, что вы и вправду поверенный и что эта Мэри Как-Ее-Там в самом деле умерла? – В глазах его мелькнуло торжество. – Кто вас знает, кто вы такой!
   – Это верно, – согласился Монк. – Например, полицейский.
   – Шпик? – Йоркширец побледнел. – За что? Я держу ферму. Что тут незаконного? Никакой вы не шпик, а просто пронырливый ублюдок, сующий нос куда не следует!
   – Вам не мешает знать, что Макайвор ни разу не передал хозяйке деньги, которые вы ему посылали, – с ехидством сообщил ему Уильям.
   Аркрайт попытался подмигнуть, но у него получилась лишь нервная гримаса:
   – Ну, это его проблемы, не правда ли?
   В этот момент сыщик вдруг понял, что Байярд ни за что не выдаст своего знакомого и тот прекрасно это знает. Но, с другой стороны, если зять Мэри потеряет право распоряжаться фермой, Аркрайт тоже ее лишится. Шантаж – вот единственное приемлемое объяснение. Чем же этому человеку удалось припугнуть Макайвора? И как вообще он мог познакомиться с таким джентльменом, как Байярд? Аркрайт – в лучшем случае без пяти минут преступник, а в худшем – законченный каторжник.
   С подчеркнутым безразличием пожав плечами, Монк притворился, что собирается уходить.
   – Макайвор сам мне все объяснит, – уверенно заявил он. – Тогда вам крышка.
   – Вот уж нет! – торжествующе возразил его собеседник. – Не посмеет. Зачем ему себя губить?
   – Вздор! Кто поверит вашей клевете? Он непременно все расскажет, чтобы объяснить отсутствие денег.
   – Мне-то поверит каждый, кто читать умеет, – усмехнулся йоркширец. – Это все черным по белому записано. А у него еще не зажили «майские жучки» на заднице!
   Так вот в чем дело! Тюрьма! Байярд Макайвор отбывал наказание в какой-то тюрьме. Возможно, Аркрайту это известно, потому что он и сам был там же. Не исключено, что они зарабатывали своих «майских жучков» бок о бок, на одной чудовищной машине, чаще именуемой рабской мельницей: заключенные должны были вышагивать по четверть часа подряд, вращая огромное колесо, насаженное на длинную ось с гигантским приспособлением типа флюгера, которое всегда крутилось с постоянной скоростью, заставлявшую работающих задыхаться и выбиваться из сил. Поэтическое название «майские жучки» получили кровавые раны, образующиеся от постоянного трения тела о кожаную упряжь.
   Знала ли об этом Мэри Фэррелайн? Может быть, Байярд убил ее с той же целью, ради которой устроил Аркрайту бесплатную аренду фермы, – чтобы сохранить свою ужасную тайну? Все это выглядело настолько логично, что возразить было нелегко.
   Почему же Монк так расстроился? Потому что хотел, чтобы виноватым оказался Кеннет? Чепуха! И все же сияющий залив уже не казался ему таким же ярким, как прежде, когда он повернулся, чтобы уходить, и когда брел вниз по нарядному склону между кустами живой изгороди или садился на лошадь перед долгой и трудной обратной дорогой в Инвернесс.
   Он пересек залив Кромарти и Черный остров, добрался до переправы и вновь яростно налегал на весла, чувствуя, как болит у него спина и ноют плечи. Лодочник с улыбкой предложил, что будет грести сам, но пассажир испытывал острую потребность выместить на чем-то свой гнев. Внезапно, безо всякой причины, он вспомнил детство, и впервые возвращение памяти причинило ему такую боль. Вместе с болью пришло и другое чувство – ощущение вины. Тогда, много лет назад, он возвращался с кем-то еще после спасательного рейса на лодке и был виноват в том, что струсил. Он настолько испугался бушующих волн, вздымавшихся между спасательной лодкой и гибнущим судном, что, застыв от ужаса, упустил брошенный канат и слишком поздно заметил, как тот соскользнул в воду. Конечно, его бросили опять, но несколько драгоценных секунд было потеряно, а с ними – и возможность спасти человека.
   Теперь же сыщик с такой силой налегал на весла, погружая их в сверкающую воду залива, что на лбу у него выступил пот. Перед его мысленным взором стояла зияющая пучина за бортом лодки – той, в которой он плыл столько лет назад. Уильяма терзал такой стыд, словно все это произошло только что, и в глазах у него стояли слезы раскаяния.
   Почему он это вспомнил? Почему к нему не возвращается память о многочисленных счастливых минутах, проведенных в кругу семьи? Должны же были у него быть и успехи, и достижения! Что заставило его так живо увидеть именно эту сцену? А может быть, в его прошлом были и другие столь же отвратительные эпизоды, еще не воскресшие в его сознании?
   Или просто его гордость не прощает никаких неудач, и он бередит старые раны, потому что они все еще ноют? Неужели он настолько склонен к самоистя-занию?
   – Малышка сегодня держится молодцом, – похвалил перевозчик свою лодку. – Нашли вы в порту то, что хотели?
   – Да… нашел, – ответил Монк, продолжая энергично грести. – Все вышло, как я и ожидал.
   – Судя по вашему виду, радости вам это не доставило.
   – Верно.
   Кивнув, лодочник умолк.
   Как только они достигли берега, детектив, задыхаясь, вылез из лодки, расплатился с ее хозяином и расстался с ним. Все его тело отвратительно ныло. Он проклинал собственную гордость – нужно было согласиться, чтобы греб перевозчик!
   В Эдинбург Уильям вернулся уставшим и не испытывающим ни малейшего удовлетворения от своего открытия. Он предпочел отправиться пешком, несмотря на сырой ветер, дувший в лицо, и на мокрый снег, то и дело начинавший сыпать с серого неба. Он прошел по Веверлейскому мосту, спустился по Маркет-стрит и, миновав Бэнк-стрит и мост Георга IV, очутился на Грассмаркет. Детектив пришел к жилищу Эстер, ни разу не задумавшись, почему отправился туда, а не на Эйнслай-плейс. Может быть, он считал, что она заслуживает узнать правду раньше Фэррелайнов или, по крайней мере, присутствовать при том, как они ее услышат? О жестокости своего решения он не помышлял. Хотя Байярд ей нравился – во всяком случае, у Монка сложилось такое впечатление.
   Только подойдя к дверям жилища мисс Лэттерли, он осознал, что просто хочет поделиться горечью разочарования, причем не с кем угодно – хотя больше делить его было не с кем, – а именно с ней. Поняв это, Уильям замешкался.
   Однако Эстер уже услышала его шаги в коридоре и распахнула дверь в нетерпении и некотором страхе. Прежде чем ее гость успел заговорить, она прочла ответ в его огорченном взгляде.
   – Это Байярд… – полувопросительно проговорила сиделка, пропуская его в комнату.
   Не допуская и мысли, что может ошибаться, Монк подтвердил:
   – Да. Он сидел в тюрьме. Аркрайт, человек с фермы, знает об этом. Честно говоря, думаю, этот ублюдок и сам был там же. – Он присел на кровать, уступив единственный стул девушке. – По-видимому, Макайвор позволил ему пользоваться фермой, чтобы заставить молчать, а когда Мэри это обнаружила, по той же причине убил ее. Не видать бы ему ни Фэррелайнов, ни Эдинбурга, знай они, что он – бывший каторжник!
   Несколько секунд Эстер серьезно, почти без выражения глядела на сыщика. Он предпочел бы увидеть какую-то ее реакцию, что-то похожее на его собственное огорчение. Нужно было что-то сказать, но Уильям не находил слов. Сразу начинать с ссоры с Лэттерли ему не хотелось. А хотел он, чтобы вся эта история наконец завершилась, чтобы закончились неприятные сюрп-ризы.
   – Бедный Байярд, – проговорила Эстер, слегка вздрогнув.
   Детектив хотел было посмеяться над ее чувствительностью, но вдруг сообразил, что она сама совсем недавно вкусила горечь тюремной жизни. Насмешка замерла у него на губах.
   – Айлиш будет потрясена, – продолжала медсестра ровным голосом, похоже, по-прежнему не испытывая подлинного ужаса.
   – Да! – с нажимом подтвердил Монк. – Да, ее это потрясет.
   Его собеседница нахмурилась:
   – А вы действительно убеждены, что это Байярд? То, что он сидел в тюрьме, не обязательно означает, что он и убил Мэри. Не думаете ли вы, что, если этот Аркрайт его шантажировал, он мог все рассказать Мэри, и она, чтобы помочь ему, разрешила воспользоваться фермой?
   – Ну, знаете, Эстер… – устало отозвался сыщик. – Вы уже хватаетесь за соломинки. С чего бы она стала это делать? Он их всех морочил, лгал им о своем прошлом. И его теща после этого, по сути, платила тому, кто его шантажировал? Она, возможно, и была хорошей женщиной, но не нужно делать из нее святую!
   – Да нет же! – возразила девушка. – Просто я знала Мэри, а вы – нет.
   – Вы провели с ней один день в поезде!
   – Я ее знала! Ей нравился Байярд. Она сама мне это говорила.
   – Ей было неизвестно, что он – бывший каторжник.
   – Но мы же не знаем, что он сделал! – Мисс Лэттерли подалась вперед, требуя его внимания. – Может быть, он все ей рассказал, а она все-таки продолжала любить его. Помните тот случай, когда он ходил очень расстроенный, из-за чего-то переживал? Возможно, это было как раз в то время, когда объявился Аркрайт. А потом Байярд рассказал об этом Мэри, и она ему помогла, и все устроилось. Это вполне вероятно.
   – Тогда кто же убил Мэри?
   Эстер помрачнела:
   – Не знаю. Кеннет?
   – А возня Байярда с химикатами? – напомнил ей Монк.
   На лице медсестры отразилось откровенное пре-зрение:
   – Не будьте наивным. Кроме Квинлена, никто этого не видел, а он умирает от ревности. Ему ничего не стоило оклеветать Байярда!
   – И отправить его на виселицу за преступление, которого тот не совершал?
   – Конечно! А почему бы и нет?
   Взглянув на Эстер, Уильям увидел в ее глазах убежденность. Интересно, испытывает ли она когда-нибудь сомнения, подобно ему? Впрочем, ей-то известно ее прошлое, она знает не только свои нынешние мысли и чувства, но и то, что думала и делала всегда! В ее жизни нет неведомых периодов, и ее сознание не стучится в запертые наглухо двери…
   – Это чудовищно, – негромко проговорил детектив.
   Сиделка подняла на него глаза.
   – Для вас и для меня, – заметила она мягко. – Но, с его точки зрения, Байярд украл то, что принадлежит ему. Не саму его жену – но ее любовь, ее уважение, восхищение… Простить этого он не в силах, а наказать Байярда не может. Наверное, ему это тоже кажется чудовищным.
   – Тогда… – начал было Монк и умолк.
   Мисс Лэттерли улыбнулась, но не насмешливо, а с грустным пониманием:
   – Пора пойти и рассказать им обо всем, что вы уз-нали.
   Сыщик неохотно поднялся. Выбора у них не было.
   
   Члены семьи Фэррелайн стояли в гостиной дома на Эйнслай-плейс. Все были в сборе. Даже Элестер постарался отложить свои дела в конторе и в суде. Работа в типографии тоже была оставлена без присмотра, по крайней мере, на сегодня.
   – Мы рассчитывали, что вы вернетесь сегодня утром. – Миссис Макайвор внимательно посмотрела на Монка. Вид у нее был усталый, под глазами темнели круги, но держалась она, как всегда, безукоризненно.
   Элестер переводил взгляд с Уильяма на Уну. Айлиш застыла рядом с Квинленом, изнывая от тревоги. Байярд, белый как мел, стоял, потупившись, в дальнем углу. Кеннет пристроился у камина: по лицу его бродила слабая усмешка, в которой сквозило известное удовлетворение. В какой-то момент он улыбнулся Файфу, но, встретив исполненный презрения взгляд его жены, поспешно отвернулся. Дейрдра с несчастным видом забилась в кресло возле столь же мрачного Гектора.
   Старший из братьев Фэррелайнов откашлялся:
   – Полагаю, мистер Монк, пора нам выслушать ваш рассказ о том, что же вы смогли выяснить. Хватит терзаться сомнениями и страхом, подозревая друг друга. Удалось вам найти мамину ферму? Я даже не подозревал о ее существовании.
   – И правильно, – угрюмо вставил его дядя. – Тебя это не касается.
   Элестер нахмурился, но предпочел промолчать.
   Все взоры обратились к сыщику, включая даже Байярда, на чьем лице было написано такое страдание, что у Уильяма не осталось сомнений: он прекрасно знает, что мог сказать Аркрайт, а тот сказал. Монку была отвратительна собственная роль в этой истории. Но ему уже не раз случалось убеждаться в вине человека, вызывавшего у него симпатию.
   – Я нашел обитателя фермы, – заговорил он, избегая смотреть на собравшихся. Эстер молча стояла рядом с ним, и детектив был рад ее присутствию. В известном смысле это была их общая потеря. – Он утверждает, что платил за аренду мистеру Макайвору.
   Квинлен удовлетворенно хмыкнул.
   Айлиш хотела что-то сказать и не смогла. Вид у нее был такой, точно ее ударили.
   – Но я ему не поверил, – продолжал Уильям.
   – Почему? – изумился Элестер. – Не понимаю.
   Уна тронула его за локоть, и, словно вняв немому приказу, он умолк. Тем не менее Монк счел нужным ответить:
   – Потому что он не смог объяснить, как пересылал деньги. Я спросил его: неужели он тратил целый день, добираясь верхом до Инвернесса и преодолевая две переправы, чтобы отправить их с эдинбургским поездом?..
   – Чепуха! – решительно перебила его Дейрдра.
   – Разумеется, – согласился сыщик.
   – Так каково же ваше объяснение, мистер Монк? – очень спокойно поинтересовалась Уна. – Если он не платил Байярду, отчего он все еще там? Почему его не выгнали?
   Детектив вздохнул:
   – Потому что он шантажировал мистера Макайвора их общим прошлым, и возможность жить на ферме – это цена его молчания.
   – Каким прошлым? – вмешался Квинлен. – А матушка знала об этом? Поэтому Байярд и убил ее?
   – Придержи язык! – огрызнулась Дейрдра, сделав шаг к Айлиш, и оглянулась на Макайвора, словно умоляя его опровергнуть сказанное. – Каким прошлым, мистер Монк? Полагаю, у вас есть доказательства всего того, что вы сообщили?
   – Не говори глупостей, Дейрдра, – с горечью произнесла Уна. – Неужели ты не видишь, что доказательство написано у него на лице? Байярд, что это значит? О чем говорит мистер Монк? Право, лучше рассказать все самому, чем ждать, пока это сделает за тебя посторонний человек.
   Ее муж поднял голову и долго молча смотрел Уильяму в глаза, а потом покорно заговорил. Другого выхода у него не было. Он начал тихим, сдавленным голосом, полным прошлых страданий и нынешней боли:
   – Когда мне было двадцать два года, я совершил убийство. Тот человек оскорбил уважаемого мной старика. Насмехался над ним, унижал его. Мы подрались. Я не хотел его убивать, во всяком случае, не думал об этом… и все же убил. Он ударился головой о камень. Три года я провел в тюрьме. И там встретил Аркрайта. После освобождения я, уехав из Йоркшира, перебрался на север, в Шотландию. Я вел честную жизнь и думал, что с прошлым покончено. Я уже стал забывать о нем, когда вдруг появился Аркрайт и начал угрожать, что все расскажет, если я не дам ему денег. Такой возможности у меня не было… Моих собственных средств было недостаточно, а признаться во всем Уне… – Произнося имя супруги, он словно говорил о чужом человеке, о ком-то, олицетворяющем общее мнение. – Это было выше моих сил. Несколько дней я был близок к отчаянию.
   – Я помню… – прошептала Айлиш, глядя на него с болью, словно в мучительном стремлении уничтожить прошлое.
   Квинлен раздраженно фыркнул и отвернулся.
   – Мэри знала, – продолжал Байярд дрожащим от волнения голосом. – Она заметила, что меня что-то невыносимо тревожит. В конце концов я все рассказал ей…
   Он даже не заметил, как выпрямилась миссис Файф и какое страдание отразилось на ее лице. Но теперь она переживала не из-за его прошлого, а за себя.
   Ее муж усмехнулся.
   – Рассказал, что сидел в тюрьме!  – недоверчиво протянул он.
   – Да… – еле слышно отозвался Макайвор.
   – И ты хочешь, чтобы мы тебе поверили? – мрачно поддержал Файфа Элестер. – Послушай, Байярд, это уже слишком. У тебя есть доказательства?
   – Нет… Только то, что она позволила мне предоставить Аркрайту ферму, чтобы он молчал. – Муж Уны в первый раз поднял голову и посмотрел шурину в глаз-а.
   История выглядела совершенно невероятной. Чего ради стала бы такая женщина, как Мэри Фэррелайн, терпеть человека с подобным прошлым, да еще и помогать ему? И все же Монк чувствовал, что, скорее, склонен поверить Макайвору.
   Квинлен издал резкий смешок.
   – Знаешь, Байярд, это даже неумно! – с улыбкой проговорил Кеннет, сняв ногу с каминной решетки и усаживаясь в ближайшее кресло. – Я бы на твоем месте придумал историю получше!
   – Ты-то – несомненно! – сухо отозвалась Уна, с презрением посмотрев на младшего брата.
   Впервые Уильям видел на ее лице выражение несогласия, даже недовольства, и это его удивило. Наконец-то всеобщий миротворец не выдержал! При взгляде на поджатые губы миссис Макайвор и резкую складку между ее бровей можно было только догадываться, какие чувства кипели у нее в душе. Невозможно было понять, знала ли она прежде о запятнанном прошлом Байярда. А может быть, это был момент, которого она дожидалась всю жизнь? Как же мог Монк не заметить раньше, что Уна бесконечно любит своего мужа, невзирая на его увлечение ее сестрой, и готова защищать его и от беспокойного прошлого, и от мучительного настоящего? Внезапно она предстала перед сыщиком в совершенно новом свете, и к его прежнему восхищению ее исключительным мужеством и выдержкой прибавилось преклонение перед подлинным величием этой женщины, переносящей испытания молча и с безмерным великодушием.
   Он невольно взглянул на Айлиш, пытаясь понять, осознает ли она, что наделала, пусть даже невольно. Но на ее лице было написано лишь разочарование и страдание оттого, что она оказалась отвергнутой. Байярд в минуту отчаяния обратился не к ней, а к ее матери! Ею пренебрегли. И даже потом, позже, он не пожелал довериться ей. Как он мог! Почему ей приходится узнавать об этом при всех, от человека постороннего?
   И хотя Монку это было неприятно, он прекрасно понимал чувства, обуревавшие миссис Файф в эту минуту, – одиночество, смятение, сожаление и одновременно желание отомстить. Все это было ему знакомо, потому что теперь он знал, что еще случилось в спасательной лодке много лет назад. Он тогда так старался, и все же героем оказался кто-то другой. Тот, кто исправил его оплошность и все же спас моряка с тонущего судна. Сыщик мысленно видел этого мальчика, годом или двумя старше его, балансирующего на скользкой палубе с риском свалиться за борт, промокшего до нитки, но бросающего канат, а потом торопливо вытягивающего человека из страшной пучины.
   Никто тогда не сказал Монку ни слова, не упрекнул его, но у него в ушах до сих пор звучали похвалы тому, другому мальчику – не за ловкость, а за смелость! Это-то и было особенно больно: его хвалили за сообразительность, самоотверженность и смелость – качества, обладать которыми юный Уильям стремился превыше всего!
   То же самое сейчас испытывала и Айлиш, больше всего мечтавшая о любви и доверии.
   Все присутствующие смотрели теперь на детектива, ожидая, чтобы он высказал свое суждение. Наконец, Квинлен не выдержал. Однако начал он довольно неожиданно.
   – Если вы всему этому верите, значит, вы просто глупцы! – с горечью произнес Файф. – Пора звать полицию, пока этого не сделал Монк. Или вы намерены и от него откупиться? Теперь, когда эта история уже всплыла, скандала все равно не избежать. – Он оглядел собравшихся. – Это – дело рук кого-то из нас. Никуда от этого не денешься.
   – Скандал, – задумчиво и очень сосредоточенно проговорила Дейрдра. – А может быть, Байярд говорит правду, а матушка платила Аркрайту ради того, чтобы избежать скандала?
   Наступило долгое молчание. Потом Уна обернулась к мужу:
   – Почему ты не объяснил этого?
   – Потому что не верю в это, – твердо ответил Макайвор, глядя ей прямо в глаза. – Мэри не могла так поступить – не тот это был человек.
   – Разумеется, могла! – буркнул Элестер и, только потом поняв, что, собственно, он сказал, смущенно посмотрел на Уну.
   – Думаю, на сегодня хватит, – решительно заявила та. – Правды мы не знаем…
   И тут впервые за все время заговорила Эстер.
   – Миссис Фэррелайн в поезде несколько раз упоминала мистера Макайвора, и всегда с симпатией, – очень тихо произнесла она. – Не думаю, что она платила шантажисту только для того, чтобы спасти семейное имя от скандала. В этом случае она постаралась бы от него избавиться, куда-нибудь отправить…
   – Спасибо, мисс Лэттерли, за ваше замечание, – сухо перебил Элестер, – но не думаю, что вы можете судить…
   – Может! – вмешалась Дейрдра. Но прежде, чем она успела продолжить, супруг приказал ей замолчать и обратился к сыщику:
   – Благодарю вас за труд, мистер Монк. Есть у вас документы, подтверждающие все вами сказанное?
   – Нет.
   – В таком случае был бы вам признателен, если бы все это осталось между нами, пока мы не решим, как нам следует поступить. Завтра воскресенье. После богослужения мы ждем вас к завтраку и тогда сможем продолжить обсуждение. Всего хорошего, мистер Монк, всего хорошего, мисс Лэттерли.
   Обоим гостям оставалось только откланяться. Уильям и Эстер вместе вышли в холл и, пройдя мимо огромного портрета Хэмиша, оказались на улице, под непрерывным осенним дождем.
  
         Глава 12
   
   Монк и мисс Лэттерли легко сошлись на том, что тоже отправятся в воскресенье утром в церковь. Детектива интересовало не столько богослужение, сколько лишняя возможность понаблюдать за Фэррелайнами. Чем руководствовалась Эстер, он не спрашивал. Возможно, тем же самым.
   Выяснив накануне, когда начинается служба, они вышли с Грассмаркет заблаговременно и добрались до храма как раз в тот момент, когда туда стали стекаться прихожане. Войдя следом за тучной матроной в очень строгой одежде, опиравшейся на руку мрачного мужчины со шляпой в руке, они обменялись приветствиями с некоторыми знакомыми. Вид у всех был весьма степенный.
   Эстер огляделась вокруг. Узнать женщин из семьи Фэррелайнов было непросто, поскольку все они, естественно, были в головных уборах. Прийти в церковь с непокрытой головой и без перчаток было бы равносильно тому, чтобы явиться туда голой. Мужчин различить было легче по цвету волос и прическе. Сиделка быстро обнаружила благородную голову Элестера с несколько поредевшей макушкой. Словно почувствовав на себе ее взгляд, тот полуобернулся в их сторону, но оказался лицом к лицу с мужчиной и женщиной, шедшими впереди Эстер с Уильямом.
   – Доброе утро, казначей, – сдержанно поздоровалась полная дама. – Неплохой денек, не правда ли? – Это была чисто ритуальная фраза, поскольку в то утро резко похолодало и собирался дождь.
   – О да, миссис Бэйн, – отозвался Фэррелайн. – Просто замечательный. Доброе утро, мистер Бэйн.
   – Доброе утро, казначей. – Спутник важной женщины почтительно поклонился и двинулся дальше.
   – Бедняга, – заметила его жена, когда они отошли на несколько шагов. – Не для него эта должность!
   – Помолчи, Марта, – оборвал ее муж. – Нашла место сплетничать! Тем более в воскресенье. Нечего болтать в церкви!
   Миссис Бэйн залилась сердитым румянцем, но возражать не стала. Эстер мысленно ей посочувствовала.
   Монк взял свою спутницу за руку и с некоторым трудом, время от времени извиняясь за причиненное беспокойство и за отдавленные ноги, провел ее в ряд, который находился позади семейства Фэррелайнов. Лэттерли склонила голову в молитве, и он последовал ее примеру, по крайней мере внешне.
   Народ все прибывал. Кое-кто поглядывал на Уильяма и Эстер с удивлением и раздражением. Они оба не сразу поняли, что заняли место, по традиции и неписаному правилу принадлежащее кому-то другому, но переходить на другое во время службы не стали.
   Сыщик заметил, как много людей кланяются или каким-либо иным способом оказывают внимание Элестеру. Заговаривая с ним, они понижали голос и обращались не по имени, а называя его официальную должность.
   – Как он умен, – прошептала своей соседке женщина, стоявшая впереди Монка. – Хорошо, что он не стал выдвигать обвинение против мистера Гэлбрейта. Я всегда считала, что тот невиновен. Не мог такой джентльмен поступить подобным образом.
   – Так же, как и сын миссис Форбс, – отозвалась стоявшая рядом с ней дама. – Убеждена, что там речь шла скорее о трагедии, чем о преступлении.
   – Вот именно. И я вам скажу, девица там тоже хороша. Знаю я таких!
   – И не говорите, милочка! Была у меня подобная горничная. Конечно, пришлось ее прогнать.
   – Отец его тоже был прекрасным человеком, – опять вернулась к Элестеру первая любительница поболтать. – Такая жалость!
   Негромко заиграл орган. Слева со стуком упал чей-то молитвенник. На шум никто не обернулся.
   – Я и не подозревала, что вы его знали, – заинтересовалась разговором двух женщин еще одна местная жительница, стоящая впереди Эстер. Она встала в пол-оборота к говорившей, чтобы ничего не пропустить.
   – Прекрасно знала, – кивнула та, и перья на ее шляпе заколыхались. – Какой был красавец! Не то что его несчастный брат, который, говорят, пьет, как лошадь. Он, впрочем, и прежде не отличался талантами. А полковник был еще и прекрасным художником.
   Пожилой джентльмен справа недовольно покосился в их сторону, но на него не обратили внимания.
   – Художником? Подумать только! А я считала, что он был владельцем печатной компании, – удивилась присоединившаяся к разговору прихожанка.
   – Ну да! Но и художником тоже. Как он рисовал! Настоящий талант. Все больше карикатуры. Бедный майор по сравнению с ним – просто ничтожество. Только и способен, что пропивать семейные деньги, с тех пор как умер полковник.
   Наклонившись вперед, мисс Лэттерли тронула сплетницу за плечо.
   Женщина сердито обернулась, ожидая услышать очередное замечание за болтовню в церкви.
   – Много у вас камней? – поинтересовалась медсестра.
   – Простите? – не поняла ее любительница поговорить.
   – Камней, – четко повторила девушка.
   – Каких камней?
   – Чтобы кидать, – ответила Эстер и на случай, если собеседница все еще не уловила ее мысли, пояснила: – В Гектора Фэррелайна.
   Женщина вспыхнула:
   – Ну, знаете ли!
   – Замолчите, вы, сумасшедшая! – прошипел Монк, хватая Лэттерли за локоть. – Вы что, хотите, чтобы вас, не дай бог, узнали?!
   Та посмотрела на него с удивлением.
   – Не забывайте про свой вердикт, – проговорил сыщик сердито, но так тихо, что она едва расслышала. – «Не доказано», а не «невиновна»!
   Кровь бросилась в лицо Эстер. Она отвернулась.
   Началась служба. Она была исполнена строгого благочестия и включала длинную проповедь о грехе преступного легкомыслия и непростительной суетности.
   
   Воскресный завтрак на Эйнслай-плейс обилием уступал подобным мероприятиям в лондонских семьях того же ранга. Прислуга тоже только что вернулась из церкви, и потому еда была хоть и обильной, но холодной. Никаких нареканий это не вызвало: оправданием служил сам праздничный день. Перед началом трапезы Элестер как глава семьи прочитал краткую молитву, после чего подали холодное мясо с овощами. Поначалу все избегали разговоров о принадлежавшей Мэри ферме, об арендной плате или об Аркрайте, так же как и о каких-либо прегрешениях Байярда.
   Сам Макайвор сидел с видом человека, уже смирившегося с собственной гибелью.
   Айлиш выглядела потерянной. Она, как всегда, была прекрасна – никакие огорчения не могли лишить ее красоты, – но живой огонь, прежде освещавший черты ее лица, исчез без следа.
   У Дейрдры бессонница обвела глаза черными кругами. Она тревожно переводила взгляд с одного члена семьи на другого, безуспешно пытаясь придумать, как облегчить их страдания.
   Уна была бледна, у Элестера был глубоко несчастный вид, а Гектор, как обычно, часто прикладывался к вину, нисколько при этом не пьянея. Только Квинлен Файф, казалось, испытывал известное удовлетворение от происходящего.
   – Сколько можно тянуть, – наконец заговорил он. – Нужно что-то решать! – Он обернулся к Монку: – Полагаю, вы возвращаетесь в Лондон? Если и не завтра, то в ближайшее время. Не собираетесь же вы оставаться в Эдинбурге? У нас больше нет ферм, чтобы заплатить вам за молчание.
   – Квинлен! – Элестер в бешенстве хлопнул кулаком по столу. – Ради бога, веди себя хоть немного при-личнее!
   Тот вскинул брови:
   – Разве можно в этой истории говорить о приличиях? Я так не думаю, казначей. По-моему, она неприлична от начала до конца. Что вы предлагаете? Договориться между собой сохранить все в тайне, предоставив мисс Лэттерли вечно жить под угрозой виселицы? – Он круто повернулся на стуле. – Вы согласны, мисс Лэттерли? Вряд ли вам при этом удастся отыскать место сиделки. Если, конечно, кто-нибудь не захочет избавиться от больного родственника.
   – Разумеется, я предпочла бы, чтобы все это разрешилось, – среди всеобщего испуганного молчания ответила Эстер. – Но мне совсем не хочется, чтобы кто-то оказался на моем месте, на скамье подсудимых, будучи виновным не больше меня, – только ради того, чтобы можно было поставить в этом деле точку. Подозрения пали на мистера Макайвора, но мне они не кажутся серьезными. – Она обернулась к Элестеру. – Насколько они серьезны, казначей-прокуратор? Вы стали бы возбуждать дело, располагая подобными доказательствами?
   Фэррелайн вспыхнул, а потом побледнел.
   – Вряд ли мне поручат это дело, мисс Лэттерли, – судорожно сглотнув, проговорил он. – Я слишком заинтересованное лицо.
   – Она имела в виду не это! – презрительно усмехнулся Файф. – Элестеру вообще свойственно отказывать в возбуждении дел. Не правда ли, казначей?
   Вместо ответа его шурин обратился к Байярду:
   – Надеюсь, завтра ты, как всегда, пойдешь в типо-графию?
   – Завтра она закрыта. – Макайвор бросил на него отсутствующий взгляд.
   Гектор в очередной раз налил себе вина.
   – Почему? – нахмурившись, спросил он. – Что случилось? Завтра ведь понедельник, не так ли? Вы что, не работаете по понедельникам? – он негромко икнул.
   – Там сейчас идет кое-какая переделка дома. Будет отключен газ. Мы не можем работать в темноте, – объяснил Байярд.
   – Нужно было при строительстве сделать больше окон, – раздраженно бросил майор Фэррелайн. – Всему виной чертова потайная комната Хэмиша. Я всегда считал, что это дурацкая идея.
   – О чем вы, дядя Гектор? – с удивлением спросила Дейрдра. – Окна там можно сделать только в передней стене. С двух сторон вплотную стоят другие дома, а третья занята дверью, ведущей во двор.
   – Не понимаю, зачем ему понадобилась потайная комната! – продолжал старый джентльмен, не слушая ее. – Никому она не нужна. Говорил я Мэри…
   – Что за потайная комната? – недоверчиво поморщилась миссис Фэррелайн.
   Уна протянула Гектору графин, но, увидев безуспешные попытки старика удержать его, сама наполнила ему стакан.
   – Никакой потайной комнаты в здании фирмы нет, дядя Гектор. Ты, должно быть, перепутал с тем старым домом, где вы жили в детстве.
   – Перестань… – сердито начал тот, но, взглянув в ясные голубые глаза племянницы, так похожие на его собственные тридцать лет назад, умолк.
   Улыбнувшись ему, миссис Макайвор обратилась к Уильяму:
   – Извините, мистер Монк. Мы ведем себя непростительно, делая вас невольным участником наших семейных ссор. Разумеется, мы не вправе требовать, чтобы вы держали в тайне все, что узнали об этом не слишком привлекательном мистере Аркрайте и о его пребывании на маминой ферме. Он утверждает, что платит за аренду, а мой муж отрицает это, уверяя, что мама сама разрешила Аркрайту бесплатно пользоваться фермой в обмен на его молчание. Мы уже никогда не узнаем, так ли это. У Квинлена есть свои причины не верить этому. Я же склонна считать, что Байярд говорит правду. А вы вольны поступать так, как сочтете нужным.
   Затем она обернулась к Эстер:
   – Так же, как и вы, мисс Лэттерли. Я могу лишь извиниться за то, что вы оказались втянуты в нашу семейную трагедию. Надеюсь, молва о ней не дойдет до Лондона в подробностях, столь широко обсуждавшихся здесь, и не окажет того влияния на вашу жизнь, о котором говорил Квинлен. Будь это в моих силах, я с удовольствием вернула бы все назад. Простите.
   – Мы все сожалеем о случившемся, – негромко отозвалась сиделка. – Вам не за что извиняться, но я благодарна вам за доброту. Я была знакома с миссис Фэррелайн очень недолго, но, исходя из услышанного от нее в тот вечер в поезде, вполне готова, как и вы, поверить мистеру Макайвору.
   Уна ответила ей улыбкой, в которой, однако, не чувствовалось облегчения.
   После завтрака сыщик заторопился уходить.
   – Оставляю все на ваше усмотрение, – обратился он к Элестеру. – Вы в курсе ситуации, связанной с имением вашей матери и арендатором Аркрайтом. Вам решать, стоит ли обращаться в полицию или имеет смысл поступить как-то иначе. Как казначей-прокуратор вы лучше меня можете судить, насколько весомы имеющиеся свидетельства.
   – Благодарю, – мрачно отозвался Фэррелайн, тоже без особого облегчения. – До свидания, мистер Монк! Счастливого пути до Лондона!
   Они вышли на улицу. Уильям поспешно поднял воротник, а Эстер плотнее запахнула пальто, спасаясь от ветра.
   – Будь я проклят, если так это и оставлю! – воскликнул детектив. – Один из них убил ее! Если не Макайвор, значит, кто-то другой.
   – Я бы сказала, что это Квинлен, – горячо заговорила его спутница, когда они перешли улицу. – До чего гнусный субъект! И что заставило Айлиш выйти за него? Дураку ясно, что теперь она его ненавидит – и немудрено! А как вы думаете, Гектор был пьян?
   – Конечно, пьян! Он всегда пьян, этот несчастный старый дурень!
   – Интересно, почему? – задумчиво произнесла мисс Лэттерли, прибавляя шагу, чтобы поспеть за Монком. – Что с ним случилось? Судя по словам Мэри, он ничуть не уступал Хэмишу, а воевал даже лучше.
   – Думаю, во всем виновата зависть, – без особого интереса отозвался детектив. – Младший брат, не такой обеспеченный, поскольку наследство досталось старшему, который к тому же, судя по всему, был и умнее, и талантливее.
   Они миновали площадь и свернули на Гленфинлас-стрит.
   – Я имела в виду, был ли он, по-вашему, настолько пьян, чтобы считать чепухой его слова, – пояснила девушка.
   – О чем?
   – Разумеется, о потайной комнате. – Лэттерли уже почти бежала, чтобы не отстать от Уильяма, и второпях толкнула пересекавшую их путь женщину с корзиной. – Зачем Хэмишу понадобилась потайная комната в здании фирмы?
   – Не знаю! Чтобы прятать нелегальные книги?
   – Какие нелегальные книги? – с трудом переводя дыхание, спросила медсестра. – Вы хотите сказать – краденые?
   – Нет, конечно! Революционные, богохульные, а скорее всего, порнографические.
   – А, понимаю!
   – Ничего вы не понимаете. Но, возможно, догадываетесь.
   Девушка не приняла его иронии:
   – И они стоят того, чтобы из-за них убивать?
   – Если достаточно красочны и если их достаточно много, – ответил Монк. – Они стоят огромных денег.
   – Вы хотите сказать, что их можно продать  за огромные деньги. – Иногда сиделка бывала на редкость придирчивой. – Сами они не стоят ничего.
   Сыщик скорчил гримасу:
   – Вот не подозревал, будто вы знаете, что это такое!
   – Я была медицинской сестрой в армии, – едко напомнила его собеседница.
   – О! – На мгновение Уильям смутился. Мысль, что эта дама знает о подобных вещах и тем более сталкивалась с ними, была ему неприятна. Его это оскорбляло. Женщинам – особенно порядочным женщинам! – не полагается смотреть на непристойные плоды грязной человеческой фантазии. Детектив невольно прибавил шагу, налетев при этом на идущую навстречу пару. Мужчина взглянул на него и что-то пробормотал. Чтобы догнать Монка, Эстер пришлось перейти на настоящую рысь.
   – Вы не хотите поискать эту комнату? – задыхаясь, спросила она. – И, пожалуйста, не бегите так! При такой скорости я не могу ни слушать, ни говорить.
   Сыщик остановился столь внезапно, что его спутница пролетела на несколько шагов дальше.
   – Хочу, – ответил он. – Но без вас.
   – Со мной. – Девушка не стала вступать с ним в спор, уговаривать и пререкаться. Она просто утверждала.
   – Нет, без вас. Это может оказаться опасным…
   – С какой стати? Они говорили, что завтра там никого не будет, и сегодня, само собой, тоже. Не станут же они нарушать правил поведения в воскресный день!
   – Я пойду сегодня, как только стемнеет.
   – Конечно, мы пойдем сегодня. Глупо идти среди бела дня. Нас могут увидеть.
   – Вы не пойдете!
   Теперь они стояли на тротуаре, загородив дорогу прохожим.
   – Пойду, – заявила мисс Лэттерли. – Вам может понадобиться помощь. Если это и в самом деле потайная комната, ее будет не так просто найти. Нам придется простукивать стены в поисках пустот или залезать…
   – Ладно! – махнул рукой Монк. – Но вы будете делать то, что скажу я!
   – Естественно.
   Фыркнув, детектив с прежней скоростью двинулся дальше.
   
   Незадолго до одиннадцати вечера Уильям и Эстер уже стояли в полной темноте, если не считать фонаря в руке Эстер, посреди огромного зала типографии, готовые приняться за работу. Чтобы избежать лишнего шума, им пришлось взломать замок. Это потребовало некоторого времени, но Монк проявил на этом поприще удивившие его помощницу навыки, происхождение которых не пожелал объяснить. Впрочем, возможно, он и сам этого не помнил.
   Около часа друзья медленно и методично вели поиски. Здание оказалось достаточно простым по конструкции, но построенным весьма основательно. Оно напоминало обыкновенный сарай, как две капли воды похожий на сооружения, примыкавшие к нему с обеих сторон, и было возведено специально для печатания книг. У него не было никаких украшений, резьбы, ниш, облицованных каминов или стеллажей – словом, ничего, что позволяло бы скрыть потайной вход.
   – Он был пьян! – с отвращением заявил детектив. – Он так ненавидел Хэмиша, что готов сделать ему любую гадость, даже самую идиотскую.
   – Мы пока не так уж долго искали, – возразила Лэттерли.
   Уильям бросил на нее испепеляющий взгляд, особенно выразительный в желтом луче фонаря, среди окружающего мрака.
   – Вы можете предложить что-нибудь получше? – поинтересовалась девушка. – Или решили вернуться в Лондон, так и не узнав, кто убил Мэри?
   Монк молча отвернулся и снова принялся обследовать помещение.
   – Эта стена вплотную примыкает к соседнему дому, – подвел он итог полчаса спустя. – Здесь нет места для маленького тайника, не то что для целой комнаты.
   – А что, если она расположена на чердаке? – без всякой надежды спросила Эстер.
   – Тогда к ней вела бы лестница. А ее тут нет.
   – Значит, комната должна быть здесь! Просто мы ее еще не нашли.
   – Ваша логика неотразима, – огрызнулся сыщик. – Мы ее не нашли, значит, она должна быть здесь.
   – Я сказала не так! Вы все вывернули наизнанку!
   Мужчина вскинул брови:
   – Она должна быть здесь, потому что мы ее не нашли? Таков ваш дедуктивный вывод?
   Медсестра схватила фонарь, оставив Уильяма в темноте. Придется поискать еще. Это их последний шанс. Завтра они уедут, а Байярда Макайвора будут судить и либо отправят на виселицу, либо он тоже будет до конца дней жить под тяжестью вердикта «преступление не доказано». Она же в любом случае так никогда и не узнает, кто убил миссис Фэррелайн. А ей тоже необходимо знать это – не ради себя, а потому что мудрое лицо Мэри до сих пор стоит у нее перед глазами так же отчетливо, как в тот момент, когда она уснула в лондонском поезде с мыслью о том, насколько нравится ей эта женщина.
   Открытие, сделанное Эстер, не было случайным: оно явилось результатом бесконечного методичного простукивания и прощупывания. Тяжелая стенная панель отъехала в сторону, открыв небольшую узкую дверцу. Сама комната первоначально была частью соседнего строения, а совсем не этого дома. Ее существование оказалось возможным благодаря тому, что по отдельности ни в одном плане этих зданий не было заметно несоответствий. Обнаружить тайник можно было, только взяв планы обоих домов и сравнив их.
   – Нашла! – ликующе закричала девушка.
   – Не орите! – прошипел оказавшийся прямо за ее спиной детектив, так что она вздрогнула и едва не уронила фонарь.
   – Осторожнее! – огрызнулась мисс Лэттерли, направляясь к узкому отверстию.
   Проникнуть внутрь они смогли при свете фонаря, который Эстер держала в вытянутой руке, подняв его как можно выше, чтобы рассмотреть комнату. Она была без окон, размером примерно двенадцать на десять футов, с низким потолком и единственным ведущим наружу отверстием в дальнем углу, служащим для доступа воздуха. По крайней мере половину ее занимали печатные станки, банки с краской, пачки бумаги и резаки. На остальном пространстве размещались стол, похожий на мольберт, и этажерка с прекрасным набором гравировальных инструментов и бутылками кислоты. Над столом висела большая бестеневая газовая лампа, позволявшая, судя по всему, очень ярко освещать его.
   – Что это? – в недоумении спросила сиделка. – Здесь нет никаких книг…
   – Похоже, мы нашли источник богатства Фэррелайнов, – прошептал ошеломленный Монк.
   – Но здесь же нет книг! Или их все вывезли?
   – Не книги, любовь моя, а деньги! Здесь они печатают деньги!
   Лэттерли почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу – не столько от услышанного, сколько от того, каким тоном это было сказано.
   – Вы х-хотите сказать: ф-фальшивые деньги? – пробормотала она.
   – О да, фальшивые… совершенно фальшивые! Но они, должно быть, делают их чертовски здорово, если сумели так долго продержаться! – Сыщик шагнул вперед и, взяв у девушки фонарь, склонился над станком, чтобы получше разглядеть его. – Да здесь есть все что угодно! – продолжал он. – Разные банкноты в один фунт, пять фунтов, десять, двадцать… Смотрите, билеты всех шотландских банков – Королевского, Клайдсдейлского, Лайнен-банка… А вот банкноты Английского банка! А это, похоже, немецкие, а здесь – французские. Набор достаточно пестрый, но, клянусь небом, сделаны они превосходно!
   Эстер заглянула ему через плечо, чтобы тоже рассмотреть металлические пластины:
   – Откуда вы знаете, что их сделали давно? Может быть, они совсем новые?
   – Богатство этой семьи восходит к далеким дням, – ответил детектив. – Еще ко временам Хэмиша. Подозреваю, он и сделал первые гравюры. Помните, что говорила о нем женщина в церкви? И Дейрдра упоминала что-то насчет его способностей копииста. – Уильям взял одну из пластин и стал внимательно изучать ее. – А вот эта – нынешняя купюра. Посмотрите на подпись.
   – Но если они делают и новые деньги, кто же рисует их теперь? Для такого занятия человека со стороны не наймешь!
   – Нет, конечно. У меня есть мысль, которая должна вам понравиться: думаю, это Квинлен. Неудивительно, что он так чертовски надменен! Знает, что родственники не смогут обойтись без него. И они это знают. Он держит их на крючке. Бедняжка Айлиш! Видимо, она была той ценой, которую он назначил.
   – Но это же чудовищно! – в ужасе проговорила девушка. – Никто… – Она замолчала. То, что она собиралась сказать, звучало глупо, и Эстер сама это понимала. С незапамятных времен женщин отдавали замуж во имя семейного честолюбия или корысти, а то и ради чего-нибудь похуже. Айлиш, по крайней мере, осталась дома и тоже пользуется богатством семьи. К тому же Квинлен – примерно ее возраста, не урод и не пьяница, здоров и не имеет физических недостатков. Возможно, он даже поначалу был к ней внимателен, пока она не предала его, нечаянно влюбившись в Байярда. Или это Уна в целях самозащиты выдала свою необыкновенную младшую сестру за человека, который способен совладать с ней и не потерпит своеволия?
   Бедная Уна – она просчиталась. Быть может, Айлиш и Байярд не запятнали честь семьи, но над своими чувствами не властен никто.
   Монк аккуратно положил пластины на прежнее мест-о.
   – Думаете, Мэри знала? – прошептала мисс Лэттерли. – Надеюсь, что нет. Стоит только подумать, что она причастна ко всему этому… Я понимаю, это не так отвратительно, как мучить людей, это всего лишь жадность, и все же…
   Лицо Уильяма сделалось жестким. Глаза его сверкнули, а лоб и щеки прорезали глубокие морщины.
   – Это гнусное преступление! – сквозь зубы процедил он. – Вы считаете, что оно обходится без жертв, потому что ничего не понимаете. Что бы вы стали делать, если бы вдруг оказалось, что половина имеющихся у вас денег ничего не стоит, причем неизвестно, какая именно половина? Как бы вы жили? Кому могли бы доверять?
   – Но я… – Медсестра не нашлась что ответить и умолкла.
   – Люди станут бояться что бы то ни было продавать, – горячо продолжал детектив. – Торговать вы сможете, но как? Кто решится купить то, что вы предлагаете, и продать вам то, в чем нуждаетесь вы? С тех пор, как люди стали приобретать разные товары и услуги, с тех пор, как каждый занимается своим делом и все вместе мы сотрудничаем друг с другом для общей пользы, мы пользуемся единым средством обмена – деньгами. По сути, с того времени, как появилось то, что можно назвать цивилизацией, и мы осознали, что являемся не просто толпой отдельных людей, каждый из которых существует сам по себе, с тех пор, как мы создали общество, его стержнем стали деньги. Оскверните их, и вы подрубите самые его корни!
   Эстер не сводила с детектива глаз, все больше проникаясь сознанием величия того, о чем он говорил, и размерами возможной катастрофы.
   – То же самое и со словом! – продолжал Монк с лицом, пылающим от возбуждения. – Слова – это средство нашего общения. То, что возвысило человека над животными. Мы обладаем способностью думать, формулировать свои идеи, с помощью письма передавать их из одного края земли на другой, от поколения к поколению. Оскверните наши взаимоотношения лестью и фальшью, а наши слова – ложью, пропагандой, самовольной подменой их значения, попробуйте спекулировать их смыслом, и мы утратим связь друг с другом! Каждый из нас окажется в одиночестве. Все рухнет. Мы неизбежно погрязнем в трясине лицемерия. Подлог, продажность и предательство – вот настоящие грехи волка. – Он умолк, глядя на девушку так, словно только что осознал ее присутствие.
   – Волка? – переспросила она. – Что это значит? Почему волка?
   – Последний круг ада, – внятно произнес Уильям, четко выговаривая каждое слово. – Глубочайшая из всех бездн. Это Данте. Три великих круга ада: круг леопарда, круг льва и круг волка.
   – Вы помните, где прочли это и кто вас этому учил? – еле слышно спросила Эстер.
   Монк так долго не отвечал, что ей показалось, будто он ее не расслышал.
   – Нет… – Он вздрогнул. – Не помню… Пытаюсь вспомнить, но безуспешно. Я даже вообще не подозревал, что знаю это, пока не начал думать о подделке. Я… – Чуть пожав плечами, он отвернулся. – Мы узнаем в этой жизни все, что нам суждено узнать. Быть может, в этом причина убийства Мэри. Каким-то образом она узнала тайну этой комнаты, и они были вынуждены заставить ее молчать.
   – Кто они? Который из них?
   – Бог знает! Возможно, Квинлен. А может быть, ей было кое-что известно уже давно. Выяснять это – дело полиции. Пошли. Больше мы здесь ничего не найдем. – Сыщик взял фонарь и направился к тому месту, откуда они вошли. Ему потребовалось какое-то время, чтобы отыскать эту дверь, потому что плита опять оказалась задвинутой. – Черт! – раздраженно проговорил он. – Могу поклясться, что оставил ее открытой.
   – Так и было, – отозвалась Эстер из-за его плеча. – Раз она закрылась сама, значит, она свободно двигается на петлях. Следовательно, мы можем открыть ее отсюда.
   – Конечно, можем! – огрызнулся Монк. – Только как? Подержите фонарь. – Он стал ощупывать пальцами стену, обследуя каждый дюйм, и минуты через три нашел задвижку. Она была не спрятана, а просто находилась в неожиданном месте. – Ага! – Удовлетворенно пробормотал детектив, с силой нажимая на нее. Но она не поддавалась. Он нажал сильнее.
   – Застряла? – нахмурившись, спросила сиделка.
   Уильям еще раза три попытался открыть задвижку, но в конце концов вынужден был признать:
   – Нет. Думаю, она заперта.
   – Не может быть! Если она просто захлопывается, как же Квинлен выбирался отсюда? Невероятно, чтобы, работая здесь, он не имел возможности выйти, когда пожелает! А вдруг ему… понадобилось бы?
   Медленно обернувшись, Монк взглянул на девушку с той прямотой, которая так часто ощущалась в их отношениях:
   – Не думаю, что она захлопнулась сама. Скорее нас специально заперли. Кто-то понял, что мы обратили внимание на слова Гектора, и поджидал нас здесь. То, что тут находится, слишком драгоценно и секретно, чтобы позволить нам отсюда выбраться.
   – Но работники не вернутся до вторника! Квинлен же сказал, что типографию закрыли, потому что не будет газа! – воскликнула Эстер, все отчетливее осознавая случившееся. Помещение было небольшим, без окон и почти без доступа воздуха. До вторника оставалось не меньше тридцати часов. Подойдя к вентиляционному отверстию, Лэттерли протянула к нему руку. Ни малейшего движения воздуха или ощущения прохлады. Без сомнения, оно перекрыто. Остальное ясно и без слов.
   – Все понятно, – тихо сказала медсестра. – Похоже, Фэррелайны в конце концов победили. Жаль. – А затем, оглядевшись, она с внезапной злостью предложила: – Послушайте, а что, если мы, по крайней мере, уничтожим эти машины для печатания денег? Можем мы разбить пластины или что-нибудь сломать?
   Детектив улыбнулся, а потом начал смеяться – негромко, но с искренним весельем:
   – Браво! Что ж, давайте и в самом деле разломаем их! Это будет хоть какое-то достижение.
   – Это их очень разозлит, – задумчиво проговорила мисс Лэттерли. – Они придут в такую ярость, что могут нас убить, правда?
   – Милая моя девочка, даже если нам не суждено задохнуться здесь, они нас все равно убьют. Мы знаем достаточно, чтобы обеспечить им виселицу. Неизвестно только, кому из них!
   Чтобы скрыть волнение, Эстер глубоко вздохнула: одно дело – понимать это самой, и совсем другое – услышать от собеседника…
   – Да… Да, конечно. Так и будет, – пробормотала она. – Ну, давайте хотя бы разобьем их пластины. Они ведь все равно смогут служить доказательством, если полиция найдет их. Вы же сказали, что подделка денег – страшное преступление, разрушающее связь между людьми. Мы должны предотвратить его, хотя бы здесь. – И, не дожидаясь, пока Монк согласится с ее предложением, она шагнула вперед. Однако, подняв одну из пластин, девушка внезапно остановилась.
   – В чем дело? – тут же спросил ее товарищ по несчастью.
   – Нет, мы не будем их ломать, – с явным наслаждением проговорила Эстер. – Мы их попортим. Немного, так, чтобы они этого не заметили, но чтобы, когда они напечатают эти деньги и пустят их в оборот, первый же взглянувший на них человек понял, что они фальшивые. Так лучше, правда? К тому же это будет настоящая месть…
   – Великолепно! – оживился Уильям. – Где тут граверные инструменты и кислота? Только осторожнее, не капните себе на кожу. И на одежду тоже, не то они заметят.
   Пристроившись бок о бок у стола, они сосредоточенно принялись за дело, кое-где нанося на оттиски едва заметные дополнительные штрихи или точки, а в других местах чуть соскабливая узор и не пропуская ни одной пластины. Работа была закончена около двух часов ночи. Пламя фонаря начинало слабеть. Теперь, когда заняться больше было нечем, оба пленника почувствовали, как холодно в комнате, и без колебаний уселись на сложенных в углу кипах бумаги, повыше от холодного пола и поближе друг к другу. В закупоренной комнате, большую часть которой к тому же загромождали станки и коробки, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, и дышать становилось все труднее.
   – Не верю, что Мэри об этом знала, – вернулась к мучившей ее мысли мисс Лэттерли, растревоженная воспоминаниями о женщине, которую она узнала – или полагала, что узнала – за время путешествия в Лондон. – Не могу себе представить, чтобы все эти годы она жила за счет подделки денег!
   Глядя на слабеющий язычок пламени в фонаре, Монк вздохнул:
   – Может быть, она, подобно вам, не видела в этом беды, считая, что такое преступление обходится без жертв.
   Несколько минут Эстер не отвечала. Она не знала, как объяснить человеку, не встречавшемуся с миссис Фэррелайн, насколько честной та ей запомнилась.
   – Думаете, все они причастны к этому? – после долгой паузы спросила она.
   – Нет, – не задумываясь, отозвался сыщик и лишь после этого понял, что загнал себя в логическую ловушку. – Ладно, возможно, Мэри и не знала. Если бы знала, то из-за всего этого, – он кивнул головой на станки, – не было причин ее убивать. А если она не знала ничего изначально, то как смогла обнаружить? Не отправилась же она сюда на поиски этой комнаты! А узнав, почему не обратилась в полицию? Почему уехала в Лондон? Ее поездка была предпринята довольно поспешно, но все-таки не внезапно. Вполне хватило бы времени, чтобы сперва разобраться с этим делом. – Он покачал головой. – Но стала бы Мэри обрекать свою семью на скандал, крах и тюрьму? Или просто потребовала от них прекратить заниматься этим? Не потому ли ее и убили?
   – Если бы я печатала фальшивые деньги, – ответила медсестра, – я бы сказала: «Хорошо, мама» и перенесла станки в другое место. Это было бы безопаснее, чем убивать ее.
   Уильям не ответил, но погрузился в размышления.
   Становилось все холоднее. Пленники придвинулись друг к другу еще теснее, надеясь таким образом согреться. В сгущающейся тьме, когда каждая уходящая секунда приближала их конец, для каждого из них было некоторым утешением слышать хотя бы слабое дыхание другого.
   – Что она говорила тогда, в поезде? – немного погодя спросил Монк.
   – В основном рассказывала о прошлом. – Эстер снова мысленно вернулась в тот вечер. – Она в те дни много путешествовала. Знаете, она танцевала на балу в Брюсселе в канун Ватерлоо! – Устремив взгляд в темноту, она говорила очень негромко, что вполне соответствовало их настроению и к тому же позволяло беречь силы. Они сидели так близко, что можно было расслышать и шепот. – Мэри описывала мне все это – краски и музыку, офицеров в красных и синих с золотом мундирах, кавалеристов и артиллеристов, гусаров и драгун – Серых Шотландцев… – Девушка улыбнулась, представив лицо своей пациентки, столь оживившееся при воспоминании о той ночи. – Она рассказывала о Хэмише, о том, как он был элегантен и стремителен и как все дамы в него влюблялись.
   – А Гектор тогда был трезв?
   – О да! Она и о нем рассказывала. Он всегда был спокойнее, мягче – она этого слова не употребляла, но смысл был такой. И еще она сказала, что воевал он гораздо лучше. – Эстер опять улыбнулась. – Мэри описывала общее веселье, смех над каждой шуткой, танцы до изнеможения, блеск огней, сверкание бриллиантов и свечей. – Она глубоко вздохнула. – И все, по ее словам, понимали, что завтра каждый десятый из них будет убит, а двое или трое искалечены, быть может, на всю жизнь – лишатся рук и ног, ослепнут или бог знает как еще. И все же, что бы они ни думали и ни чувствовали, никто об этом не говорил, и музыка не смолкала ни на минуту. Там был и сам Веллингтон. Это был великий исторический момент. Судьба всей Европы висела на волоске.
   Сиделка проглотила комок и попыталась сдержать дрожь в голосе. Она должна быть такой же смелой, как Мэри. Ей и прежде порой грозила смерть, а то и кое-что похуже. А здесь рядом Монк, и хотя они часто ссорились, ругались и даже порой ненавидели друг друга, никто, кроме него, ей сейчас не нужен.
   – И еще Мэри сказала, что очень тревожилась за Гектора, но никак этого не показывала, – закончила Лэттерли.
   – Вы хотели сказать – за Хэмиша?
   – Что? А, ну, да, конечно… Дышать все труднее, правда?
   – Да.
   – Она рассказывала и о детях, в основном об Уне и Элестере, как они всегда были неразлучны, даже в детстве. – Эстер пересказала то, что смогла вспомнить из рассказа своей подопечной о бурной ночи, когда она нашла их вместе, успокаивающих друг друга.
   – Необыкновенная женщина – эта Уна, – мягко заметил Уильям. – Такая сильная, что даже немного страшно.
   – Элестер тоже, наверное, человек сильный, иначе он не стал бы казначей-прокуратором. Какая нужна смелость, чтобы прекратить дело Гэлбрейта! Судя по всему, та история была очень шумная, политическая, и все считали, что его будут судить и признают виновным. Наверное, и Мэри тоже.
   – Судя по словам той женщины в церкви, Элестер несколько раз принимал решения о прекращении дел… Замерзли?
   – Да, но это неважно.
   – Хотите взять мое пальто?
   – Нет. Тогда вам будет холодно.
   – Не спорьте, – сурово приказал сыщик и, сняв пальто, хотел накинуть ей на плечи.
   – Закутайте нас обоих. – Девушка подвинулась, чтобы ее друг мог это сделать.
   – Оно слишком мало, – возразил тот.
   – Ничего…
   – Мэри думала, что Гэлбрейта будут судить? Откуда вы знаете?
   – Она что-то говорила о встрече с человеком по имени Арчибальд Фрэзер. Как-то поздним вечером он тайно пришел к ним домой. Кажется, ее это встревожило.
   – Почему? Кто он такой?
   – Свидетель по делу Гэлбрейта.
   – Свидетель? – Монк весь напрягся и, повернувшись к Эстер, посмотрел на ее слабо освещенное фонарем лицо. – Что нужно было свидетелю ночью в доме у Элестера? И Мэри это встревожило?
   – Да. Похоже, она расстроилась.
   – Потому что понимала, что ему там нечего делать! У Элестера нет нужды встречаться со свидетелями в приватной обстановке. И после этого дело было закрыто?
   Мисс Лэттерли уставилась на детектива. Даже в умирающем свете фонаря она смогла прочитать в его глазах ту же мысль, что в эту минуту пронзила ее сознание.
   – Взятка? – прошептала она. – Казначей получил деньги – или еще что-то – за то, что не стал возбуждать дело против Гэлбрейта! Этого Мэри и боялась…
   – Только ли в тот раз? – медленно проговорил Монк. – Или неоднократно? Женщина в церкви упоминала несколько внезапно прекращенных дел. В чем же причина? Наш казначей настолько смел, чтобы вопреки всеобщим ожиданиям прекратить плохо обоснованное дело, не считаясь с общественным мнением? Или же он – продажный тип, получающий мзду деньгами либо чем-то иным за то, что избавляет от суда тех, кто может и должен получить по заслугам?
   – Даже если бы мы знали ответ, – подхватила его собеседница еле слышно, – возникает другой вопрос: знала ли об этом Мэри или только опасалась такой возможности? И беспокоило ли это Элестера?
   Несколько минут Уильям молчал, отвернувшись к стене. Они сидели рядом, и Эстер прикрыла подолом юбки его вытянутые ноги, чтобы им обоим было немного теплее. Фонарь почти потух, и углы комнаты совсем потонули во мраке. Воздух становился все более спертым.
   – Значит, это не Кеннет и не Байярд, – наконец прошептала Эстер. – И, может быть, даже не Квинлен со своими фальшивыми деньгами. Скорее всего, Мэри о них и не знала.
   – Проклятье! – сквозь зубы процедил детектив. – Будь проклят Элестер Фэррелайн!
   Те же гнев и ярость кипели и в душе Лэттерли, но еще сильнее было переполнявшее ее желание разделить с ним чувства, испытанные ею в последние месяцы, – весь груз страданий, разочарования, страха, первых проблесков понимания, горячего стремления узнать правду и недовольства собой.
   Протянув руку, сыщик коснулся ее лежащей на коленях руки. Девушка на мгновение замерла, а потом решительно подалась вперед и уткнулась лицом ему в плечо. Движение это было исполнено удивительной доверчивости и одновременно чувства собственной правоты. Гнев испарился, сменившись ощущением покоя. Груз тревог и опасностей по-прежнему тяготел над ними, но сейчас это не имело никакого значения.
   Дышать было теперь неимоверно трудно. Сколько прошло времени, Эстер не представляла. Смены дня и ночи в этой комнате не существовало.
   Монк мягко отстранился, и в умирающем свете фонаря медсестра смогла увидеть его энергичное лицо и большие серые глаза. В эту минуту между ними не существовало ни взаимных упреков, ни малейшего противостояния. Все это осталось в прошлом.
   Медленно наклонившись, Уильям поцеловал ее в губы – ласково, почти благоговейно, словно совершая из последних сил некий акт поклонения и признавая падение последней своей твердыни.
   Девушка, не колеблясь, с такой же душевной щедростью ответила на его поцелуй, вложив в объятие, которое давно грезилось ей в мечтах, всю накопившуюся в ней нежность.
   Очень скоро фонарь, вспыхнув в последний раз, погас. Они лежали рядом, холодные, уже почти без сознания, задыхающиеся, когда послышался какой-то глухой стук, сопровождающийся поскребыванием. В комнату проник тусклый луч света. Одновременно пленники почувствовали животворящее дуновение свежего воздуха, принесшее запах бумаги.
   – Вы здесь? Мистер Монк! – Голос был робкий, слегка дрожащий, с присущей северянам напевностью интонаций.
   Детектив осторожно сел. Голова у него болела, перед глазами плыли круги. Эстер по-прежнему лежала рядом, и он едва мог уловить ее дыхание.
   – Мистер Монк! – снова донесся до него испуганный голос.
   – Гектор! – пересохшими губами произнес Уильям. – Гектор… Это… вы? – Он зашелся в приступе кашля.
   Мисс Лэттерли с трудом приподнялась, ухватившись за него, и прошептала:
   – Майор Фэррелайн?
   Споткнувшись о попавшуюся по пути кипу бумаги и больно ударившись об угол печатного станка, Гектор добрался до них. В желтом свете фонаря, который он поставил на пол, вид у него был жуткий: поредевшие волосы всклокочены, вокруг покрасневших глаз – темные круги. Попытки твердо держаться на ногах, без сомнения, стоили этому человеку больших усилий. Но все это искупалось выражением явного облегчения, написанном у него на лице.
   – Мистер Монк! Вы живы? – Тут он увидел Эстер и перепугался еще сильнее. – Боже правый! Мисс Лэттерли!.. Простите… Я… Мне и в голову не приходило, что вы тут, мэм! – Он протянул руку, чтобы помочь сиделке подняться, и тут с некоторым смущением заметил, в каком беспорядке ее одежда. – Вы в состоянии встать, мэм? Не лучше ли… Я хочу сказать… – Он запнулся, не уверенный, хватит ли у него сил поднять ее, и тем более сможет ли это в данный момент сделать сыщик.
   – Все в порядке, спасибо. – Девушка попыталась улыбнуться. – Во всяком случае, будет в порядке, как только я окажусь на воздухе.
   – Конечно, конечно! – Гектор выпрямился и только тут сообразил, что так ничем и не помог ей. Однако его опередил Монк, с трудом вставший на ноги и наклонившийся над Эстер, чтобы загородить ее от старого майора, давая ей возможность хоть немного привести в порядок одежду.
   – Пожалуйста, поторопитесь, – настойчиво попросил Фэррелайн. – Не знаю, кто вас запер, но меня вполне могут хватиться и отправиться на поиски. Думаю, лучше, чтобы нас здесь не застали.
   Уильям издал короткий смешок, больше похожий на лай, и все трое без дальнейших обсуждений выбрались из потайной комнаты, закрыв за собой вход, и осторожно проследовали за Гектором через типографию, теперь уже освещенную льющимся из окон дневным светом, проникавшим даже в дальние углы.
   – Что вас заставило отправиться за нами? – спросила Лэттерли, когда они оказались на улице и слегка отдышались.
   Пожилой джентльмен смутился:
   – Кажется, вчера я немного выпил. Почти не помню, что произошло за столом. Нельзя было пить больше трех стаканов! Среди ночи я проснулся, не понимая, который час. Голова гудела, как котел, но я чувствовал, что что-то неладно. Что, не знаю, но совсем неладно. – Вид у него был пристыженный и извиняющийся. – Только, хоть убейте, я не мог бы объяснить, что именно.
   – Ничего, – великодушно заметил Монк. – Важно, что вы пришли вовремя. Вам не в чем себя винить. – Он взял Гектора под руку, и все трое, тяжело дыша, двинулись по неровно вымощенной улице.
   – Но вы так и не объяснили, почему пришли сюда! – напомнила старику Эстер.
   – А!.. – Тот выглядел расстроенным. – Когда я проснулся утром, то вспомнил. Я сообразил, что что-то говорил о потайной комнате…
   – Вы сказали, что знаете о ее существовании, – перебил его сыщик. – При типографии. Но звучало это не слишком уверенно. Пожалуй, это было скорее предположение, чем утверждение – во всяком случае, насчет того, существует ли она до сих пор.
   – Предположение? – Вид у Гектора по-прежнему был смущенный. – Не знаю. А что там внутри?
   – Так почему же вы пришли? – настаивал Уильям. – Почему вы решили, что мы должны быть там или что кто-то нас там запрет?
   Лицо Фэррелайна прояснилось:
   – Но это же очевидно! Вас заинтересовали мои слова – это было ясно по вашему лицу. Я понял, что вы пойдете ее искать. В конце концов, не могли же вы допустить, чтобы репутация мисс Лэттерли до конца ее дней оставалась запятнанной, правда? – Он покачал головой. – Но я и представить не мог, что и она тоже окажется там. – Нахмурившись, он взглянул на Эстер и при этом слегка качнулся вбок, так что сыщику пришлось подхватить его за руку. – Вы – весьма оригинальная молодая особа. – По его лицу вдруг пробежала грусть, и оно сразу стало другим. – Понятно, почему вы понравились Мэри. Ей всегда нравились смелые люди, способные жить в полную силу и не боящиеся испить свою чашу до дна. Так она сама говорила. – Он серьезно посмотрел в глаза девушки. И вновь Монк был вынужден поддержать его, чтобы он не упал в канаву, хотя шли они достаточно медленно.
   – Когда я понял, что вы отправитесь на поиски, – продолжал майор, – то, конечно, сообразил, что, если комнатой до сих пор для чего-нибудь пользуются, кто-то будет за вами следить и, скорее всего, захлопнет вас там. – Он подмигнул детективу. – Честно говоря, я очень боялся, что вас уже убили. Очень рад, что это не так.
   – Мы вам так благодарны, – искренне проговорил Уильям.
   – Очень, – добавила Лэттерли, чуть крепче сжав руку Гектора.
   – Не за что, милая, – отозвался тот. А потом на лице его опять отразилось смущение. – Ну, а что же все-таки там, внутри?
   – Вы не знаете? – небрежно спросил Монк, и все же в его голосе прозвучало едва заметное сомнение.
   – Нет. Что-нибудь, принадлежавшее Хэмишу?
   – Наверное. Раньше Хэмишу, а теперь Квинлену.
   – Странно. Хэмиш вообще не был знаком с Квинленом. Когда Айлиш встретила его, брат был уже очень болен. Он почти ослеп, по временам бывал не в себе и к тому же парализован. С чего ему было оставлять что-то Квинлену, а не Элестеру или хотя бы Кеннету?
   – Потому что Квинлен – художник, – ответил сыщик, помогая девушке перейти немощеный участок улицы.
   – Разве? – удивился старик. – Я и не знал! Никогда не видел никаких его работ. Про Хэмиша знал, конечно. Мне его рисунки никогда не нравились. Слишком все тщательно, никакой свободы или фантазии. Впрочем, дело вкуса.
   – Для рисования банкнот фантазия не требуется, – сухо заметил Монк.
   – Банкнот? – Гектор застыл посреди улицы.
   – Фальшивых, – объяснил Уильям. – Вот что там внутри. Пластины и станки для печатания денег.
   Майор издал долгий тяжкий вздох, словно наружу вырвались долгие годы копившиеся в нем сомнения и опасения.
   – Вот как? – только и сказал он.
   – Мэри знала? – спросила Эстер, заглядывая ему в лицо.
   Фэррелайн, нахмурившись, медленно поднял на нее глаза. В лучах утреннего солнца веснушки на его щеках стали заметнее.
   – Мэри? Разумеется, нет. Это не для нее. Мэри была замечательной женщиной. При всем… – Он мучительно покраснел. – При всех ее слабостях. Ей приходилось лгать… – На мгновение лицо его стало злым, но гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. – Но бесчестной она не была. Никогда. Она бы этого ни за что не допустила! Это… Это не то что украсть у одного человека, это значит обокрасть всех! Это… скверна.
   – Я так и думала, что она не знала, – удовлетворенно отозвалась медсестра, хотя кое-что в словах старого джентльмена вызвало у нее полное недоумение. Она обернулась к детективу. – Куда мы идем? Если вы рассчитываете найти какой-нибудь экипаж, то мы только что миновали большую улицу.
   – Вы собираетесь пойти в контору? – скорее констатировал, чем спросил Гектор. – Хотите посмотреть им в глаза. Вы уверены, что… – Он опять нахмурился, переводя взгляд с Эстер на Уильяма. – Мы трое – не лучшие бойцы. Вы оба всю ночь провели взаперти без воздуха, я – старик, слишком измученный пьянством и несчастьями, чтобы крепко стоять на ногах, а мисс Лэттерли, прошу прощения – еще и всего лишь женщина.
   – Я уже вполне оправился, – жестко возразил Монк. – Вы – воин, сэр, и не подведете в нужную минуту, а мисс Лэттерли – не обыкновенная женщина. Справимся.
   Они молча пошли дальше, каждый погрузившись в свои мысли. Оставалось преодолеть ярдов двести или триста – контора фирмы, как и следовало, находилась недалеко от типографии. У Эстер на языке по-прежнему вертелся вопрос, откуда Гектор вообще знает о потайной комнате и почему он прежде ни разу не собрался в нее заглянуть. Не исключено, что в его затуманенном сознании она превратилась в смутное воспоминание, смешавшись с детскими впечатлениями о всяких ссорах и секретах. Наверное, после смерти Хэмиша тайник вообще не интересовал его брата, пока сквозь алкогольный туман не пробилась неясная мысль, что с тем помещением и в самом деле не все ладно.
   Они добрались до конторы и книжного склада, так больше ничего и не сказав друг другу. Тут все трое остановились, и Монк, секунду поколебавшись, резко стукнул в дверь. Едва клерк отворил ее, сыщик решительно шагнул внутрь, неотступно сопровождаемый обоими своими спутниками.
   Служащий отступил в сторону, что-то возмущенно бормоча, но никто не обратил на него внимания. Уильям прошел на середину помещения, к железной лестнице, ведущей в кабинет Байярда, и к другой такой же, которой во время редких посещений конторы пользовался Элестер. Как всегда, пространство под лестницами было заполнено тюками бумаги, рулонами холста, мотками бечевки и длинными, один за другим, рядами готовых к отправке книг. Здесь, похоже, никого не было. Даже клерк куда-то исчез. Если в помещении и находились люди, они были заняты где-то в дальней части помещения упаковкой и погрузкой книг.
   Гектор выглядел растерянным: на лице его попеременно отражались разочарование и облегчение. Он приготовился к решающему сражению, но был чересчур измучен, чтобы стремиться к нему, и слишком мало полагался на свои силы.
   Зато Уильяма подобные сомнения не терзали. С лицом, похожим на железную маску, сквозь прорези которой сверкали горящие решимостью глаза, он шагнул к лестнице.
   – Пошли, – не оглянувшись на своих спутников, скомандовал сыщик. Поднявшись наверх, он огляделся по сторонам и толкнул дверь кабинета Байярда.
   Там сидели трое – Элестер, Уна и Квинлен Файф. Главу семьи неожиданное вторжение удивило и рассердило, Квинлен спокойно взглянул на вошедших, а Уна, всегда державшаяся достаточно холодно, теперь, казалось, и вовсе превратилась в ледяное изваяние. Не обращая внимания на замешкавшихся в дверях Эстер и Гектора, она не отрывала взгляда от Монка.
   – Господи, что вам теперь нужно?! – воскликнул Элестер. Он выглядел утомленным и обеспокоенным, но страха не проявлял и, казалось, ничуть не удивился, увидев детектива все еще живым.
   Уильям посмотрел на Файфа, ответившего ему насмешливым взглядом. Уна, как обычно, была непроницаема.
   – Я пришел, чтобы дать заключительный отчет, – ответил сыщик тоном, в котором звучало что-то похожее на иронию.
   – Но вы уже отчитались, мистер Монк, – холодно отозвалась миссис Макайвор. – А мы поблагодарили вас за ваши усилия. Мы сообщим полиции то, что сочтем нужным, о маминой ферме. Теперь это не ваша забота. Если вас что-то беспокоит, можете поступать по собственному усмотрению. Тут мы ничего не можем поделать.
   – А, к примеру, запереть меня в потайной комнате в здании вашей типографии и оставить там умирать от удушья? – поинтересовался Уильям и, бросив взгляд на Квинлена, заметил, что тот вспыхнул и посмотрел на свояченицу.
   Итак, она, во всяком случае, обо всем знала!
   – Не понимаю, о чем вы, – спокойно проговорила Уна, которая по-прежнему не смотрела на мисс Лэттерли и своего дядю. – Но если вы оказались заперты в типографии, вам следует винить только себя самого. Вы проникли в нее незаконно, и я не могу представить, какие честные намерения могли привести вас туда поздним вечером в воскресенье. Впрочем, похоже, вам удалось выбраться, и к тому же без особого ущерба.
   – Мне не удалось выбраться. Меня выпустил майор Фэррелайн.
   – Проклятый Гектор! – сквозь зубы процедил Квинлен. – Этот старый пьяница всегда лезет не в свое дело!
   – Придержи язык! – не глядя на него, огрызнулась миссис Макайвор, а затем опять обратилась к сыщику: – Так что вы делали в нашей типографии, мистер Монк? Как вы это объясните?
   – Я пошел искать потайную комнату, о которой майор Феррелайн упомянул за обедом, – ответил тот, глядя на женщину столь же пристально, как и она на него. Оба не отвели глаз. – И я ее нашел.
   Уна вскинула свои изумительные брови:
   – В самом деле? Я и не подозревала, что она существует!
   Детектив знал, что она лжет, – достаточно было взглянуть на Файфа.
   – Она полна приспособлений для подделки банкнот, – продолжал он. – Любого достоинства и разных банков.
   Лицо его собеседницы по-прежнему ничем не выдавало ее тревоги.
   – Боже правый! – воскликнула она. – Вы уверены?
   – Абсолютно.
   – Интересно, давно ли они там? Наверное, со времен моего отца, раз дядя Гектор утверждает, что это его тайник, – заявила дама.
   Элестер дернулся и издал едва уловимый звук. Бросив на него быстрый взгляд, Монк снова обернулся к Уне.
   – Почти наверняка, – подтвердил он. – Но ими пользуются и сейчас. Некоторые пластины не старше прошлого года.
   – Откуда вы знаете? – В глазах женщины мелькнула насмешка. – На них еще не высохла краска?
   – Банкноты меняются, миссис Макайвор. Там есть экземпляры нового образца.
   – Понимаю. Вы говорите, кто-то до сих пор использует комнату для подделки денег?
   – С вашего позволения – да. – Теперь уже в тоне Уильяма звучала откровенная ирония. – Это снимает с вашего отца часть вины. Но зато представляет прекрасный мотив для убийства.
   – В самом деле, мистер Монк? Не вижу, каким об-разом.
   – Если ваша мать обнаружила это…
   На этот раз рассмеялась Уна:
   – Не будьте глупцом, мистер Монк! Неужели вы воображаете, что она ничего не знала?
   У Гектора вырвался сдавленный стон, но он не пошевелился.
   – Вы притворялись, что сами ничего не знали, – заметил сыщик.
   – Верно, но лишь пока не поняла, что вы знаете об использовании комнаты до сих пор. – Теперь лицо миссис Макайвор стало холодным и непреклонным. Она больше не скрывала враждебности.
   Элестер словно прирос к полу. Квинлен, стиснув в руке блестящий нож для бумаги, покачивался на месте, готовый в ярости броситься вперед.
   – Конечно, это не единственная причина убийства, – продолжал детектив тоном, исполненным гнева, боли и бесконечного презрения. – Есть еще дело Гэлбрейта и еще бог знает сколько других.
   – Дело Гэлбрейта? О чем вы, черт возьми? – вмешался Файф.
   Но Монк смотрел не на него, а на Элестера, и, будь у него еще хоть какие-то сомнения в его виновности, они исчезли бы в эту минуту. Кровь отхлынула от лица казначей-прокуратора, и оно стало пепельно-серым, в глазах его застыл ужас, челюсть отвисла… Инстинктивно он обратил к сестре невидящий взгляд.
   – Она знала!  – отчеканил Уильям с удивившей его самого силой. – Ваша мать знала об этом, и вы убили ее, чтобы заставить молчать! Сограждане доверились вам, оказали честь, вознесли выше других, а вы продали справедливость! Ваша мать не могла простить этого, и поэтому вы ее убили, а на виселицу вместо себя попытались отправить сиделку!
   – Нет!
   Это сказал не Элестер, не имевший сил произнести ни слова. Голос прозвучал у Монка за спиной. Тот обернулся и увидел Гектора, шагнувшего вперед и не сводившего с племянника глаз.
   – Нет, – повторил старый майор. – Не Элестер составлял список вещей Мэри для Гризельды! Это делала ты! – с этими словами он повернулся к Уне. – Ты положила брошь в сумку Эстер. Элестер и понятия не имел, где ее искать. Он, бог ему судья, убил Мэри, но именно ты сделала все, чтобы Эстер повесили вместо него!
   – Вздор! – бросила женщина. – Заткнись, старый дурень!
   Лицо старшего Фэррелайна исказила судорога боли, слишком сильной, по сравнению с тяжестью этого оскорбления, без сомнения, сотни раз слышанного им и прежде – или даже не слышанного, а только угадывавшегося в интонации говоривших с ним родственников.
   Неожиданно заговорила стоявшая за плечом Монка Лэттерли.
   – Положить брошь в мой чемодан Элестер не мог, – медленно произнесла она. – Потому что Мэри надевала ее только с одним платьем, а Элестер знал, что его она с собой не взяла. Он сам его запачкал, так что пришлось отдавать его в чистку!
   – А не могли слуги успеть привести его в порядок? – спросил Уильям.
   – Не говорите ерунды! Чтобы распороть и вычистить шелковое платье, а потом опять сшить его, нужно несколько дней! – усмехнулась девушка.
   Все как один обернулись к Уне. Она опустила глаза.
   – Я не знала, что платье запачкано. Мне хотелось защитить Элестера, – очень тихо сказала она.
   Брат взглянул на нее со слабой улыбкой, полной отчаяния.
   – И все же Мэри ничего не знала, – негромко сказал детектив. Его слова отдавались в тишине комнаты, как стук падающих камней. – Ее встревожило появление в доме Арчибальда Фрэзера. Вы могли как-то объяснить ей его приход. А вместо этого убили ее – без всякой причины!
   Медленно, как в страшном сне, Элестер повернулся к сестре. Его мертвенно-бледное лицо, лицо не молодого уже человека, было по-детски беспомощным.
   – Ты сказала, что она знает! – закричал он. – Ты же говорила мне, что она знает! Мне не нужно было убивать ее! Уна, что ты со мной сделала?!
   – Нет, Элестер, нет! – воскликнула миссис Макайвор, в отчаянии протянув к нему стиснутые руки. – Верь мне, она бы нас погубила!
   – Но она же ничего не знала!
   – Ладно! Пускай она не знала ни об этом, ни о фальшивых деньгах! – Лицо Уны исказилось и стало вдруг откровенно-безобразным. – Зато она знала о дяде Гекторе и об отце и собиралась все рассказать Гризельде! Для этого она и отправилась в Лондон! Гризельда – с ее-то идиотской озабоченностью собственным здоровьем и своим ребенком – непременно все рассказала бы Коннелу! Да это разнесли бы по всему свету!
   – Что рассказала бы? О чем ты говоришь? – Элестер был в полной растерянности. Казалось, он забыл обо всех присутствующих и видел одну только сестру. – Оте-ц давно умер! При чем здесь ее ребенок? Ничего не понимаю…
   Лицо Уны, столь же бледное, как и у брата, исказила гримаса ярости и презрения:
   – Отец умер от сифилиса, дурень! Откуда, ты думаешь, его слепота и паралич? Мы держали его взаперти и говорили всем, что это удар. Что нам оставалось делать?
   – Н-но… но сифилис развивается годами… – забормотал Элестер и тут же умолк. Потом из горла у него вырвался хрип, словно ему не хватало воздуха. Он оцепенел, и только его пересохшие губы слегка шевелились. Слова сестры ошеломили его. – Значит… значит, мы все… Гризельда… ее ребенок и все наши дети… О, господи!
   – Нет, не значит! – сквозь стиснутые зубы процедила миссис Макайвор. – Мама все знала с самого начала. Вот что она хотела объяснить Гризельде. А до того рассказала мне… Хэмиш не был нашим отцом – ни одного из нас!
   Брат смотрел на нее так, словно она говорила на каком-то неизвестном языке. Уна судорожно вздохнула. Собственные слова доставляли ей не меньшее страдание, чем ему. Лицо ее исказила болезненная гримаса.
   – Наш отец – Гектор. Всех нас – начиная с тебя и кончая Гризельдой… Ты ублюдок, Элестер. Мы все – ублюдки. Наша мать была прелюбодейкой, а этот пьяница – наш отец. Ты хочешь, чтобы весь свет узнал об этом? Сможешь ты жить после этого, казначей-прокуратор?
   Но ее брат был не в силах отвечать – он был сражен наповал. Вместо его голоса в тишине комнаты раздался другой звук – дикий, истерический хохот Квинлена.
   – Я любил ее, – проговорил Гектор, глядя в глаза миссис Макайвор. – Любил всю свою жизнь. Поначалу она любила Хэмиша, но после нашей встречи – меня, и только меня. Она знала, что случилось с Хэмишем… И ни разу не позволила ему притронуться к себе.
   Уна бросила на него взгляд, полный ненависти. По лицу старого майора текли слезы.
   – Я всегда любил ее, – повторил он. – А ты убила ее – даже если не сама подсунула ей яд. – Голос его звучал все тверже. – Ты продала мою красавицу Айлиш этому типу… за его услуги в подделке денег. – Он даже не обернулся в сторону Файфа. – Продала, как продают лошадь или собаку! Действуя лестью и обманом, ты использовала против нас все наши слабости… даже мои. Я хотел остаться здесь, чтобы не расставаться с вами, ведь вы – моя единственная семья. Ты знала это, и я допустил, чтобы ты на этом играла! – Он проглотил подступивший к горлу комок. – Но, боже мой, что ты сделала с Элестером!..
   Первым наконец не выдержал Квинлен. Схватив тяжелый нож для бумаги, он бросился – но не на Гектора. А на Монка.
   Детектив успел отреагировать вовремя – и лезвие лишь скользнуло ему по руке. Он отпрянул назад, толкнув Эстер, и уцепился за железные перила винтовой лестницы. При этом он едва не свалился вниз, поскользнувшись на ступеньках, и растянулся у ног Лэттерли.
   Элестер продолжал стоять, как загипнотизированный. Уна чуть помедлила, но увидела, что от него ждать помощи нечего. Она рванулась к Гектору и замахнулась на него, явно собираясь ударить его в солнечное сплетение и столкнуть через перила вниз, с высоты в двадцать футов.
   Старик все понял по ее глазам, но движения его были слишком медлительными. Женщина ударила его в грудь, чуть пониже сердца, и он упал боком на ступеньки, спиной задев Эстер. Та, покачнувшись, толкнула Квинлена как раз в тот момент, когда он, догнав Монка, снова занес нож. В глазах Файфа мелькнул ужас. Вскрикнув, он замахал руками, пытаясь удержать равновесие. А потом снизу донесся наводящий ужас удар об пол.
   Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Элестера.
   Эстер наклонилась над краем лестницы.
   Квинлен лежал на полу. Его светлые волосы разметались вокруг головы наподобие нимба. Крови видно не было, но правая рука, в которой он сжимал нож, оказалась как раз под грудью, и было ясно без слов, что ему уже не помочь.
   Элестер, похоже, наконец немного пришел в себя и теперь озирался в поисках какого-нибудь оружия. В глазах его светилась почти маниакальная ненависть.
   Уна поняла, что время разговоров и оправданий кончилось. Она метнулась мимо оглушенного Гектора и все еще барахтавшегося на ступеньках Уильяма и, не обращая внимания на мисс Лэттерли, бросилась вниз по лестнице. Через секунду она исчезла в глубине обширного помещения, среди тюков бумаги.
   Ее брат окинул всех диким взглядом и после мгновенного колебания кинулся следом.
   Сыщик наконец вскочил и склонился над майором:
   – Вы целы? Она вас не ранила?
   – Нет… – Гектор кашлял и хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. – Нет… – Он поднял на Монка безум-ный взгляд. – Не в этом дело. И это чудовище – моя дочь? Ведь Мэри… Мэри была…
   Но детективу было не до рассуждений. Убедившись, что Эстер невредима и отделалась несколькими синяками и, возможно, царапинами, он метнулся по лестнице вслед за братом и сестрой. Медсестра последовала за ним, подхватив подол не слишком величественным, но зато практичным жестом, а позади с неожиданной для него быстротой загрохотал по ступенькам старый Фэррелайн.
   Выскочив наружу, все трое убедились, что Уна и гнавшийся за ней глава семейства уже успели убежать ярдов на пятьдесят и расстояние до них продолжает увеличиваться. Монк рванулся вперед с невероятной скоростью.
   Выбежав на мостовую, Элестер, размахивая руками и крича, бросился наперерез проезжающему мимо экипажу. Лошадь шарахнулась, и возница вскочил на ноги, сдуру решив, что на него напали. При этом он потерял равновесие и грохнулся на мостовую, так и не выпустив вожжи. Брат Уны прыгнул в карету, в одну секунду втащил за собой сестру и, дико вскрикнув, пустил лошадь в галоп.
   Уильям, задыхаясь, добежал до перекрестка и оглянулся по сторонам в надежде найти какой-то экипаж. Эстер старалась не отставать от него, Гектор следовал за ней.
   – Будь они прокляты!!! – в бешенстве выдавил сыщик. – Чтоб она провалилась!
   – Никуда они не денутся! – прохрипел сквозь кашель майор. – Полиция схватит их…
   – До полиции еще надо добраться! – Голос Монка звенел от ярости. – Пока мы будем там объясняться насчет смерти Квинлена и убеждать, что мы его не убивали, а потом показывать им тайник и все приспособления, эти двое успеют добраться до доков, а то и отплыть в Голландию!
   – А мы не сумеем их вернуть? – спросила Эстер, прекрасно понимая, насколько это затруднит дело: имея, без сомнения, друзей по всей Европе, брат и сестра вполне могут исчезнуть в ней бесследно.
   – Пивоварня! – воскликнул вдруг Гектор, указывая пальцем на другую сторону улицы.
   Уильям бросил на него уничтожающий взгляд.
   – Лошади! – крикнул старик вместо объяснений и поспешно затопал через дорогу.
   – В телеге нам их не догнать! – крикнул Монк, тем не менее направляясь следом за ним.
   Всего через несколько секунд Гектор появился опять, но не с тяжелой телегой, а в изящной одноконной коляске. Вылетев на дорогу, он придержал лошадь ровно на столько времени, чтобы Уильям успел подсадить Эстер и вспрыгнуть следом за ней. Сделал это сыщик так неуклюже, что едва не свалился прямо на девушку.
   – Чью это коляску вы украли? – воскликнул он, нимало этим, впрочем, не обеспокоенный.
   – Пивовара, наверное! – прокричал в ответ пожилой джентльмен, после чего направил все свое внимание на то, чтобы успокоить испуганную лошадь, одновременно погоняя ее вслед за уже скрывшейся из вида каретой.
   Монк пригнулся, вцепившись в край кузова. Он был бледен. Эстер откинулась назад, стараясь поглубже вжаться в сиденье, поскольку коляска, грохоча и подпрыгивая на булыжниках мостовой, мчалась все быстрее и быстрее. Гектор позабыл обо всем, кроме своих сына и дочери, которых преследовал.
   Мисс Лэттерли понимала, чем вызвана бледность детектива. Ей было нетрудно представить, какой шквал воспоминаний обрушился на него в эту минуту. Даже если он сам и не вполне осознает это, его тело и кожа не могут не чувствовать сходства с теми ощущениями, которые он пережил в ту ночь, когда другой экипаж несся сквозь тьму, чтобы в конце пути превратиться в груду обломков. Возница тогда погиб, а сам Уильям лежал израненный и бесчувственный на земле, на волосок от смерти.
   Однако ни помочь ему, ни показать, что все понимает, медсестра не могла.
   Впереди показался еще один перекресток, но кареты видно не было. По какой же из четырех дорог поехали беглецы? Скорее всего, прямо!
   Коляска летела теперь в бешеном галопе, и когда Гектор дернул за повод и едва не перевернул ее, круто свернув вправо, встала на два колеса. Монка швырнуло на Эстер, так что оба они едва не вылетели из кузова: их спасла только тяжесть тела детектива, придавившая девушку к полу.
   Сыщик яростно выругался, когда коляска, едва выровнявшись и пролетев несколько ярдов, вновь свернула в сторону моря, на сей раз швырнув седоков в противоположную сторону.
   – Что вы, черт возьми, делаете, маньяк проклятый?! – рявкнул Уильям и попытался схватить старика за плечо, но промахнулся.
   Тот не обращал на него внимания: впереди них снова неслась карета. Можно было разглядеть развевающиеся волосы Элестера и Уну, прижавшуюся к брату: казалось, они сжали друг друга в объятиях.
   Улица опять сделала поворот, и теперь обе повозки мчались вдоль узкой глубокой реки. К ее берегам были причалены баржи и рыбачьи суда. Какой-то мужчина отпрянул с дороги, неистово ругаясь. С ревом пустился наутек ребенок.
   Торговка рыбой, взвизгнув от страха, швырнула в пронесшуюся мимо нее карету пустой корзиной. Одна из лошадей взметнулась на дыбы, опрокинув другую. Медленно, как во сне, их поволокло на причальную стенку и вниз, к воде. Карета опрокинулась, и послышался пронзительный хруст оглоблей. На какое-то мгновение кузов повис в воздухе, а затем рухнул в реку, увлекая с собой ехавших в ней людей. Лошади, зацепившиеся упряжью за сваи, удержались у кромки воды и теперь в ужасе ржали, дрожа всем телом.
   Гектор, откинувшись назад, что было сил натянул поводья, удерживая свою лошадь. Монк выскочил из коляски и бросился к берегу. Эстер ковыляла за ним по камням, цепляясь за них подолом и спотыкаясь.
   Карета уже почти скрылась под водой, погружаясь в многовековой слой ила. Брату и сестре удалось выпутаться из обрывков сбруи, и теперь они оба старались удержаться на поверхности.
   Следующие мгновения навсегда запечатлелись в памяти мисс Лэттерли. Элестер глубоко вдохнул и в два-три взмаха подплыл к Уне. На секунду они оказались лицом к лицу. Потом он медленно вытянул руку и, схватив тяжелые, намокшие волосы миссис Макайвор, погрузил ее голову в зловонную мутную воду. Она забилась, но Фэррелайн не выпускал свой жуткий груз, не обращая внимания на хлеставшие его по лицу волны.
   Сыщик глядел на них, застыв от ужаса. Эстер пронзительно закричала – кажется, в первый раз за всю свою жизнь.
   – Да простит тебя Господь! – хрипло проговорил Гектор.
   Все закончилось очень быстро. Волосы Уны бледным пятном заколыхались на поверхности воды, а вокруг ярким ковром распластался подол ее платья. Она не шевелилась.
   – Дева Мария, Матерь Божья! – прошептала за спиной Уильяма торговка, вновь и вновь осеняя себя крестом.
   Элестер наконец поднял голову. Лицо у него было облеплено тиной и собственными волосами. Его силы иссякли: справиться с течением он был уже не в состоянии и сам понимал это.
   Словно очнувшись от кошмара, детектив обернулся к торговке.
   – Есть у вас веревка? – требовательно бросил он.
   – Пресвятая Дева! – в ужасе отшатнулась та. – Неужто вы хотите его повесить?!
   – Да нет же, дура! – огрызнулся Монк. – Я хочу вытащить его!
   С этими словами он схватил канат и, зацепив петлю за столб, обмотал другой конец вокруг пояса и бросился в воду. Его немедленно отнесло от причальной стенки и того места, где еще торчал из воды верх кареты.
   На берегу уже собрался народ. Мужчина в грубом вязаном свитере и матросских сапогах ухватился за канат. Другой бросился к воде с веревочной лестницей.
   Минут через десять Уильям вернулся. Рыбак, приняв у него оба тела, помог ему выбраться на причал. Сыщика трясло, с него ручьями стекала вода. Он с трудом поднялся на ноги под тяжестью мокрой одежды.
   Небольшая толпа бледных от возбуждения людей, окружив их, зачарованно следила за тем, как они укладывают на прибрежные камни Уну. Кожа у нее была цвета серого мрамора, а глаза широко открыты. Рядом положили Элестера – холодного как лед, спокойного и теперь для нее недосягаемого.
   Монк посмотрел на мертвую женщину, а потом инстинктивно, как всегда, поднял глаза на Эстер. Внезапно он осознал, насколько чудовищным было то, что теперь легло между ними. Он не мог забыть, даже если бы захотел, ночь в потайной комнате, так же, как не в его власти было задним числом изменить ее. И все же эта ночь пробудила в нем крайне неприятные ему чувства. Она сделала его уязвимым, беззащитным перед страданиями, к которым он не был готов.
   Уильям видел по лицу Эстер, что она понимает это и тоже испытывает сомнения и страх, причем, будучи женщиной, – куда более глубокий страх. Но вместе с тем в ней жило твердое убеждение, что, несмотря ни на что, они вполне доверяют друг другу, и доверие это – слишком давнее и прочное, чтобы что-то могло его нарушить. Связывающее их чувство нельзя было назвать любовью, хотя оно допускало и любовь, и ссоры, и взаимный гнев. Имя этому чувству – истинная дружба.
   Монка испугало, что она уже поняла: эта дружба для него дороже всего на свете. Он поспешно отвернулся и опять взглянул в мертвое лицо Уны. Протянув руку, детектив закрыл ей глаза – не из сострадания, а чтобы соблюсти приличия.
   – Грехи волка возвратились в свое обиталище, – проговорил он негромко. – Продажность, подлог и страшнейший из всех – предательство.