Энн Перри 
Смерть внезапна и страшна

Уильям Монк – 4

Энн Перри
Смерть внезапна и страшна
  
     Посвящаю Элизабет Суини ради нашей дружбы, за терпение и снисходительность к моему почерку  
  
     Сегодня в ночь или завтра в ночь
   Бледный придет садовник – и прочь…
   А сорванный цвет умирает, Йасмин.
   Джеймс Элрой Флеккер «Гассан»
  
Глава 1
   
   Когда она вошла в комнату, Уильям Монк подумал, что его ожидает очередная мелкая домашняя кража или нудное выяснение характера и перспектив жениха. Не то чтобы детектив хотел отказаться от подобной работы – этого он просто не мог себе позволить. Его благодетельница, леди Калландра Дэвьет, предоставляла сыщику достаточно средств, чтобы он мог снять квартиру и ел по крайней мере два раза в день. Но его честь и гордость требовали использовать каждую подвернувшуюся возможность, чтобы заработать себе на жизнь.
   Новая клиентка была изящно одета, и на голове у нее красовался хорошенький опрятный капор. Широкий кринолин, весьма женственный, подчеркивал высокую грудь и узкие плечи незнакомки. Пышная юбка делала ее хрупкой и очень молодой, хотя ей было уже под тридцать. Нынешняя мода определенно льстила всем дамам, порождая у большей части мужчин галантные чувства и желание защищать их.
   – Мистер Монк? – нерешительно спросила женщина. – Мистер Уильям Монк?
   Он привык к тому, что, впервые встречаясь с ним, люди испытывают волнение. Для них не так просто обратиться за помощью к частному детективу, и делают они это по причинам весьма личного характера.
   Сыщик поднялся на ноги и попытался изобразить на лице улыбку – приветливую, но без фамильярности. Подобное всегда давалось ему с трудом: ни черты лица, ни натура Уильяма не были приспособлены к этому.
   – Да, мэм, прошу вас, садитесь. – Он указал клиентке на одно из двух кресел, добавленных к обстановке его квартиры Эстер Лэттерли – иногда его подругой, иногда противницей, а нередко (хотел он того или нет) помощницей. Но какими бы ни были их отношения, по крайней мере за кресла Монк был ей благодарен.
   Придерживая на плечах шаль, женщина присела на самый краешек кресла, выпрямив спину как по линейке. С заметным напряжением на хорошеньком личике она подняла на детектива прекрасные газельи глаза.
   – Чем я могу вам помочь? – Он устроился в кресле напротив, откинувшись назад и положив ногу на ногу.
   Прежде Уильям служил в полиции, но конфликт с начальством вынудил его оставить службу. Резкий, дотошный, бескомпромиссный, он не позволял людям чувствовать себя непринужденно в его присутствии, не давал им даже просто следовать своим привычкам. Искусству ладить с окружающими этот человек научился с большим трудом, да и то лишь по необходимости.
   Клиентка закусила губу и глубоко вздохнула, прежде чем приступить к делу.
   – Меня зовут Джулия Пенроуз, а если точнее – миссис Одли Пенроуз. Я живу с мужем и младшей сестрой на южной стороне Юстон-роуд. – Она помедлила, словно место ее жительства значило что-то само по себе и собеседник должен был это понять.
   – Очень приятный район, – кивнул Монк.
   Подобный адрес говорил о том, что она занимает достаточно скромный дом с небольшим садиком и двумя-тремя слугами. Итак, речь, скорее всего, пойдет о домашней краже или о женихе сестры, вызвавшем кое-какие сомнения.
   Посетительница опустила глаза, рассматривая свои руки – маленькие, крепкие, в аккуратных перчатках – и, очевидно, пытаясь найти нужные слова.
   Терпение сыщика лопнуло.
   – Так что же смущает вас, миссис Пенроуз? Если вы будете молчать, я ничем не смогу вам помочь.
   – Да-да, я знаю, – ответила дама негромко. – Но мне нелегко приступить к делу, мистер Монк. Я понимаю, что попусту трачу ваше время и приношу извинения…
   – Ну что вы… – бросил хозяин дома недовольным тоном.
   Блеснув глазами на бледном лице и сделав над собой усилие, женщина наконец выговорила:
   – Моя сестра… подверглась насилию, мистер Монк. Я хочу найти виновного.
   Увы, дело оказалось вовсе не пустяковым.
   – Весьма прискорбное событие, – сказал детектив абсолютно искренне.
   Не было нужды спрашивать, почему его гостья не обратилась в полицию. Объявить о случившемся значило погубить репутацию сестры. Мнение общества о женщине, в любой степени подвергшейся сексуальным домогательствам, менялось от похотливого любопытства до непреклонной уверенности в том, что она в известной мере сама навлекла на себя подобную участь. Даже сама жертва вне зависимости от обстоятельств нередко ощущала, что каким-то неведомым ей путем виновата в том, что произошло, поскольку с ни в чем не повинной особой подобное несчастье случиться не может. Возможно, сейчас причина визита Джулии к частному сыщику была такой же.
   – Я хочу, чтобы вы узнали, кто это был, мистер Монк, – вновь проговорила клиентка, прямо поглядев на него.
   – Ну, а если я сделаю это, миссис Пенроуз, как вы поступите? – спросил Уильям. – Раз вы не обратились в полицию, значит, не хотите доводить дело до суда.
   Посетительница побледнела еще больше.
   – Нет, конечно же, нет, – глухо вымолвила она. – Вы же понимаете, к чему может привести разбирательство. Это может оказаться еще хуже самого события… при всем ужасе создавшегося положения… – Она покачала головой. – Нет, я этого не хочу. Вы же знаете, что подумают люди…
   – Да, – торопливо ответил Монк. – Кроме того, в случае отсутствия значительного ущерба шансы на обвинительный приговор невелики. Какие телесные повреждения нанесены вашей сестре, миссис Пенроуз?
   Женщина опустила глаза, на щеках у нее выступил слабый румянец.
   – Ничего серьезного… такого, что могло бы послужить доказательством. – Голос ее сделался еще тише. – Вы, конечно, понимаете, что я предпочла бы… не обсуждать столь деликатный вопрос.
   – Понимаю. – Детектив и в самом деле прекрасно понимал ее и в то же время испытывал сомнения, что молодая женщина действительно подверглась нападению, а не придумала отговорку для сестры, чтобы оправдать нарушение ею принятых моральных норм. Впрочем, он искренне сочувствовал сидящей перед ним даме. Что бы ни произошло, уж она-то наверняка пережила трагедию!
   Посетительница поглядела на него с робкой улыбкой.
   – Вы можете помочь нам, мистер Монк? Во всяком случае… хотя бы в пределах моих возможностей? Я сэкономила часть средств, выделенных мне мужем на одежду, и могу выплатить вам до двадцати фунтов. – Она явно не хотела ни оскорбить его, ни попасть в затруднительное положение, но не знала, как это сделать.
   Монк почувствовал укол жалости, что случалось с ним довольно редко. Он часто видел страдания в куда более грубой форме, чем в данном случае, а поэтому давно исчерпал отпущенные природой резервы сочувствия, сохраняя рассудок за привычной яростью. Гнев был той пружиной, что заставляла его действовать: он старался прогнать его только к концу рабочего дня, чтобы можно было прийти домой и спокойно лечь спать.
   – Этих денег вполне достаточно, – сказал Уильям. – Я постараюсь либо найти виновного, либо доказать, что сделать это невозможно. Полагаю, вы расспрашивали сестру и она не сумела дать вразумительный ответ?
   – Да, именно так, – ответила Джулия. – По вполне естественным причинам ей трудно вспомнить обстоятельства происшествия… Милостивая природа помогает нам забывать слишком ужасные переживания.
   – Вы правы, – сказал Монк с горькой усмешкой, причину которой его собеседница не могла знать.
   Почти год назад, летом 1856 года, перед концом Крымской войны, экипаж, в котором он ехал, перевернулся на улице. Уильям очнулся в госпитале на узкой серой кушетке, решив, что попал в работный дом. Он забыл даже собственное имя. Причиной амнезии был удар по голове, но когда память начала возвращаться, принося обрывки воспоминаний, его охватил черный ужас. Страшась узнать о себе что-то такое, чего он не вынесет, Монк не осмелился расспрашивать тех, кому было хорошо известно его прошлое, особенно своих сотрудников в полиции. Лишенный памяти детектив не найдет работу и сделается слишком уязвимым! А работный дом был таким кошмаром, что многие предпочитали умереть с голоду, чем попасть туда…
   Шаг за шагом лишившийся памяти мужчина потихоньку восстановил свое прошлое, но многое так и осталось ему неизвестным. Он лишь догадывался о некоторых обстоятельствах своей жизни, однако не помнил их. Из того, что ему удалось узнать, вытекало, что такого человека, каким он был прежде – жестокого, честолюбивого и откровенного, – мало кто мог любить; сыщик опасался новых подробностей своей жизни. Поэтому он знал, как важно бывает забыть то, с чем не могут смириться разум и сердце.
   Женщина глядела на него с удивлением и легкой тревогой.
   – Конечно, миссис Пенроуз, это естественно, что ваша сестра могла забыть о столь ужасном событии, – поспешно объяснил Уильям. – Вы говорили ей, что намереваетесь посетить меня?
   – О, да, – тут же кивнула клиентка. – Ведь вести расследование за ее спиной просто не имеет смысла. Она отнюдь не обрадовалась, но согласилась, что другого способа у нас нет. – Миссис Пенроуз чуть подалась вперед. – Скажу вам откровенно, мистер Монк, мне показалось, что она вздохнула с облегчением, узнав, что я не собираюсь обращаться в полицию, а потому приняла мое решение без малейших возражений.
   Детективу уже давно перестали льстить подобные комплименты.
   – Так, значит, она не откажется встретиться со мной? – тут же спросил он.
   – Нет. Но я попросила бы вас проявить максимальную настойчивость. – Джулия слегка покраснела и опустила глаза. Ее лицо отличалось тонкими, благородными чертами, но слабости в нем не было. – Видите ли, мистер Монк, есть огромная разница между вами и полицией. Простите некоторую бестактность, но полиция служит обществу и закону, который и определяет ее поведение. Вам же плачу  я сама, а потому имею возможность прекратить расследование в тот момент, когда сочту подобное решение обоснованным и соответствующим моральным критериям… чтобы не растравлять рану сестры. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я подчеркнула это различие?
   Куда там – ему лишь польстили ее слова, и он ощутил искорку неподдельного уважения к Джулии Пенроуз.
   – Я очень хорошо понимаю вас, мэм. – Сыщик встал. – Закон обязывает меня сообщить о преступлении, если я имею доказательства его совершения, но в случае изнасилования – простите меня за это уродливое слово! – все обстоит иначе. Ведь мы ведем речь именно о таком преступлении?
   – Да, – вздохнув, ответила женщина.
   – В таком случае дело возбуждает сама пострадавшая, поэтому решение остается за ней. И все факты, которые мне удастся установить, тоже будут находиться в ее распоряжении.
   – Отлично. – Посетительница тоже встала, и обручи ее громадной юбки вернулись на место, придав ее фигуре стройность. – Я полагаю, к делу вы приступите немедленно?
   – Сегодня же днем, если я смогу повидать вашу сестру. Вы назовете мне ее имя?
   – Марианна… Марианна Гиллеспи. Да, сегодня днем будет удобно.
   – Вы сказали, что сумели сэкономить из расходов на одежду приличную сумму. Выходит, это событие произошло довольно давно?
   – Дней десять назад, – торопливо ответила клиентка. – Муж дает мне деньги раз в три месяца, однако я бережлива, и большая часть суммы осталась с прошлого раза.
   – Благодарю вас за подробный ответ, но вам незачем отчитываться передо мной, миссис Пенроуз. Мне просто нужно выяснить, как давно случилось преступление.
   – Я хочу, мистер Монк, чтобы вы знали, что я говорю правду. Иначе я не могу рассчитывать на вашу помощь. Мне необходимо ваше доверие.
   Детектив вдруг понял, что миссис Пенроуз нравится ему гораздо больше, чем можно было предположить по ее довольно обычному облику: огромные юбки на обручах, в которых так неудобно ходить, опрятный капор, который он ненавидел, белые перчатки, довольно застенчивые манеры… Поспешное суждение – черта, которую он презирал в других, а тем более в себе.
   – Ваш адрес? – спросил Монк.
   – Гастингс-стрит, четырнадцать.
   – Еще один вопрос, – быстро проговорил сыщик. – Поскольку вы сами занимаетесь этим делом, я полагаю, ваш муж не знает о нем?
   Женщина закусила губу и снова покраснела:
   – Вы правы. И я бы попросила вас по возможности не упоминать об этом при нем.
   – Как в таком случае мне объяснить причину своего визита?
   Джулия ненадолго задумалась:
   – А нельзя ли посетить нас во время его отсутствия? Он уходит на работу в десять утра и возвращается не раньше половины пятого. К тому же мой муж работает архитектором и поэтому часто задерживается.
   – Хорошо. Но мне все равно хотелось бы заручиться объяснением на тот случай, если он меня застанет… Чтобы у нас не вышло разногласий.
   Клиентка опустила ресницы.
   – Ваши слова, мистер Монк, предполагают… какой-то обман. Я не хочу лгать своему мужу. Дело в том, что ситуация весьма сложная, и Марианне будет много легче, если он ни о чем не узнает. Ей предстоит жить в его доме, вы понимаете? – Она бросила на него многозначительный взгляд. – Марианна уже пережила эту драму, и единственная возможность вернуть себе душевный покой – сделать так, чтобы она все забыла. Но как это можно сделать, если всякий раз, садясь за стол, она станет вспоминать, что мужчина напротив знает о ее позоре? Это будет для нее невыносимо!
   – Но вы-то знаете об этом, миссис Пенроуз, – заметил Уильям, прекрасно понимая, что в данном случае все иначе.
   На лице его собеседницы мелькнула улыбка.
   – Я – женщина, мистер Монк. Мне не следует объяснять вам, что это обстоятельство очень сближает нас с сестрой. Марианна не будет стесняться меня, но Одли – дело другое. При всем его благородстве он всего лишь мужчина, и ничто не может этого изменить.
   Подобное заявление не стоило комментировать.
   – Так как вы предлагаете мне объяснять свое присутствие в вашем доме? – спросил сыщик.
   – Я… не знаю. – Дама на миг смутилась, но быстро собралась с мыслями и оглядела его снизу вверх: худощавое гладкое лицо с проницательными глазами и широким ртом, элегантная дорогая одежда… Монк все еще носил хороший костюм, который приобрел, когда служил инспектором в лондонской полиции, имея возможность расходовать весь заработок только на себя. Так было до последней жуткой ссоры с начальником Сэмюэлем Ранкорном.
   Уильям терпеливо ждал, с любопытством разглядывая посетительницу. Она явно была удовлетворена его обликом.
   – Вы можете сказать, что у нас есть общий друг и вы зашли выразить нам свое уважение, – решительным тоном проговорила она.
   – И кто же наш друг? – Он приподнял бровь. – Мы же должны будем назвать какое-то имя.
   – Пусть это будет мой кузен Альберт Финнистер. Он невысокий, толстый, живет в Галифаксе, где у него есть конный заводик. Мой муж никогда не встречался с ним и едва ли когда-нибудь встретится. К тому же вам не обязательно знать Йоркшир. Вы могли познакомиться с кузеном где угодно. Только не в Лондоне – чтобы Одли не удивлялся, почему он сам не посетил нас.
   – Я немного представляю себе Йоркшир, – ответил Уильям, пряча улыбку. – Галифакс вполне подойдет. Я зайду к вам сегодня днем, миссис Пенроуз.
   – Благодарю вас. Всего хорошего, мистер Монк.
   Наклонив голову, женщина подождала, пока он откроет переднюю дверь, и, по-прежнему держа спину очень прямо, отправилась по Фицрой-стрит к площади, откуда до Юстон-роуд было около сотни ярдов.
   Детектив закрыл дверь и вернулся в кабинет. Он недавно перебрался сюда из своей старой квартиры на Грефтон-стрит. Поначалу сыщик жалел, что в дело вмешалась Эстер со своим вечным зазнайством, но когда она пояснила все преимущества своего выбора, Монк вынужден был с ней согласиться. На Грефтон-стрит его комната располагалась на верхнем этаже в глубине дома. Его хозяйка, женщина добрая и заботливая, не одобряла занятий своего жильца частными расследованиями и не желала провожать наверх возможных клиентов. Кроме того, им иногда приходилось встречаться с остальными обитателями дома в холле или на лестничной площадке. Здесь же Уильям устроился куда лучше: дверь открывала служанка и, не спрашивая, кто пришел и откуда, провожала посетителей в весьма респектабельную гостиную Монка на первом этаже. Так что со временем он оценил все преимущества своей новой квартиры.
   Теперь нужно было подготовиться к расследованию обстоятельств насилия, учиненного над мисс Марианной Гиллеспи, дела деликатного и тонкого, бросавшего значительно больший вызов его способностям, чем пустяковая кража или чья-нибудь сомнительная репутация.
   Когда Уильям вышел из дома, солнце стояло уже высоко, поливая мостовую своими лучами, укрыться от которых можно было лишь на тенистых площадях. На небе не наблюдалось ни единого облачка, за исключением легкой дымки от далеких фабричных труб. По мостовой грохотали экипажи, звякала упряжь – богатые горожане выехали подышать свежим воздухом или нанести ранние визиты. Мелькали ливреи, блистала начищенная медь. В ноздри ударил запах свежего лошадиного помета, одиннадцатилетний уборщик навоза нахмурил брови под помятой шляпой…
   Монк вышел на Гастингс-стрит. Идти ему оставалось чуть больше мили, и у него имелось время подумать. Он был рад трудному делу и возможности применить свои способности. После суда над Александрой Карлайон ему приходилось сталкиваться лишь с тривиальными случаями, которые в бытность полицейским Уильям передал бы какому-нибудь констеблю.
   Конечно, дело Карлайонов потребовало от него высшего напряжения. Уильям вспомнил, какой он испытал тогда триумф – и одновременно боль. Вместе с этим к нему пришли воспоминания о Гермионе, и он, не замечая того, ускорил шаг по раскаленной мостовой, сжав губы в твердую линию. Когда лицо той женщины впервые всплыло из глубин его памяти, детектив испугался своего непонятного прошлого, напомнившего ему о любви, нежности и горьких переживаниях. Он знал только одно: как много она значила для него… Но когда и как это было, любила ли его Гермиона и чем закончились их отношения, не оставившие после себя ничего: ни писем, ни портретов, ни какой-нибудь вещицы, напоминавшей о ней?..
   Но, даже лишившись прошлого, Уильям не утратил своего мастерства и острого аналитического ума. Он нашел Гермиону, сложив по кусочкам обрывки воспоминаний. Оказавшись на пороге ее дома, сразу узнал мягкие карие глаза, облачко волос над нежным, почти девичьим лицом… И все разом вернулось.
   Монк проглотил комок в горле. Неужели он преднамеренно бередит свою рану? Его охватило разочарование и начал душить гнев, словно все случилось недавно, словно он лишь вчера узнал, что его любимая предпочла ему душевный покой и уют. Ее мягкость шла от равнодушия, а не сочувствия: Гермионе не хватало отваги даже пригубить из чаши жизни, а осушить ее она и вовсе никогда бы не осмелилась.
   Сыщик шагал, не глядя перед собой, и небрежно извинился, столкнувшись с пожилым мужчиной в сюртуке. Тот посмотрел ему вслед, с раздражением щетиня усы. Мимо проехало открытое ландо с теснившимися друг к другу молодыми женщинами: все захихикали, когда одна из них помахала знакомому. Ленты, украшавшие их капоры, приплясывали на ветру, и из-за их огромных юбок казалось, что девушки сидят на каких-то невероятных цветных подушках.
   Монк решил оставить в покое свои воспоминания. О Гермионе тогда он узнал больше, чем хотел, а кроме того, заново познакомился и с судьбой человека, бывшего ему благодетелем и наставником. Тот сделал бы из Уильяма коммерсанта, если бы его не разорили обманом. Монк усердно пытался помочь ему, но не сумел. Потом, вознегодовав, он решил бороться за справедливость, оставил коммерцию и поступил в полицию, чтобы предупреждать похожие преступления. Впрочем, насколько детектив помнил, ему ни разу не пришлось столкнуться с мошенничеством подобного рода. Но, видит господь, он старался…
   И все же, несмотря ни на что, он обладал блестящими способностями! Ни одно обстоятельство не могло бросить тень сомнения на этот неоспоримый факт. Уже после несчастного случая сыщик успешно разрешил дела Грея, Мюидора и Карлайонов. Даже его злейший враг Ранкорн – хотя, как знать, может, еще обнаружится кто-нибудь похуже, – даже он не мог заподозрить Монка в отсутствии отваги, честности или целеустремленности, в недостатке желания полностью отдать себя выяснению истины и трудиться ради ее достижения, не считаясь с собственными потерями. Увы, с чужими потерями он тоже не считался…
   Однако полицейский Джон Ивэн симпатизировал ему. Они познакомились уже после несчастного случая, но тем не менее детектив мог на него положиться. И Ивэн продолжал поддерживать с ним отношения, даже когда тот ушел из полиции – не самое счастливое событие в его жизни. Поэтому Уильям старался сохранить к этому человеку теплое, дружеское чувство, ограждая его от собственного скверного характера и едкого языка.
   Другое дело – Эстер Лэттерли. Она служила в Крыму сестрой милосердия, а теперь вернулась домой в Англию, где никому не нужны умные и самостоятельные в суждениях молодые женщины. Впрочем, Эстер не так уж и молода – сейчас ей по меньшей мере тридцать. Для замужества поздновато, а значит, ей придется либо работать, чтобы прокормиться, либо жить в постоянной зависимости от какого-нибудь родственника мужского пола, уповая на его щедрость, что совсем ей не подходило.
   Оказавшись в Лондоне, мисс Лэттерли сразу же нашла себе место в госпитале, но очень скоро ее советы, даваемые по любому поводу, а также полное несоблюдение принятых там правил привели к увольнению. Пусть она старалась ради пациентов – это лишь усугубляло ее положение. Сиделкам надлежало следить за помещением, выносить горшки, готовить бинты, делать перевязки и выполнять разные поручения. Лечили же больных только врачи.
   Словом, Эстер пришлось заняться частной практикой, и лишь Господь знал, где она сейчас находилась. Во всяком случае, Монку это было неизвестно.
   Он вышел на Гастингс-стрит. Дом № 14 оказался буквально в нескольких ярдах на противоположной стороне. Сыщик пересек улицу, поднялся по ступенькам и позвонил в колокольчик. Изящный дом в неогеоргианском стиле свидетельствовал о тихой респектабельности его жителей.
   Почти сразу дверь отворила служанка в голубом платье и белом фартуке.
   – Что вам угодно, сэр? – спросила она.
   – Добрый день. – Гость учтиво снял шляпу, словно заранее рассчитывал на то, что его примут. – Меня зовут Уильям Монк, – представился он и достал карточку, на которой были написаны его имя и адрес, но не род занятий. – Я – знакомый мистера Альберта Финнистера из Галифакса, который приходится кузеном миссис Пенроуз и мисс Гиллеспи. Случайно оказавшись в этих местах, я решил зайти, чтобы засвидетельствовать им свое почтение.
   – Мистер Финнистер – так вы сказали, сэр?
   – Да, из Галифакса в Йоркшире.
   – Будьте добры, подождите в маленькой столовой, мистер Монк. Я сейчас посмотрю, дома ли миссис Пенроуз.
   Комната, в которую провели посетителя, была уютно обставлена, с тщательностью, свидетельствовавшей о разумной экономии – напрасных трат в этом доме, по-видимому, не допускали. Она была украшена домашней вышивкой в скромной рамке, гравюрой с романтическим ландшафтом и великолепным зеркалом. Спинки кресел покрывали свежевыстиранные чехлы, но подлокотники были сильно потерты в тех местах, где к ним часто прикасались. По ковру от двери к камину вела едва заметная дорожка, тоже протертая ходившими здесь людьми. Посреди столовой на низком столике стояла ваза с подобранными со вкусом маргаритками, что свидетельствовало о присутствии в доме женщины. Одна из медных ручек книжного шкафа не подходила к остальным… Но, в общем, это была вполне обыкновенная комната.
   Дверь отворилась, и служанка сообщила, что миссис Пенроуз и мисс Гиллеспи с удовольствием примут его в гостиной.
   Монк послушно прошел за ней в холл, а затем в другую комнату, побольше. На этот раз у него не было времени разглядывать обстановку. Джулия Пенроуз в розовом дневном платье стояла возле окна, а на небольшой софе сидела молодая девушка, примерно восемнадцати-девятнадцати лет, которую посетитель, вполне естественно, принял за Марианну. Она казалась очень бледной, несмотря на смуглую от природы кожу. Ее почти черные волосы треугольником спускались на лоб, а высоко на левой скуле виднелась родинка. Денди эпохи Регентства сказал бы: «В галантном месте». Девушка не отрываясь глядела на него голубыми глазами.
   Джулия с улыбкой шагнула вперед.
   – Здравствуйте, мистер Монк. Очень рада, что вы зашли к нам, – сказала она, чтобы удовлетворить любопытство служанки. – Не хотите ли чего-нибудь съесть? Джанет, принесите, пожалуйста, чай и печенье. Вы не против печенья, мистер Монк?
   Уильям вежливо кивнул, но, как только служанка вышла из комнаты, спектакль закончился. Джулия представила его Марианне и попросила сразу же приступить к делу. Встав позади софы, она опустила руку на плечо сестры, словно желая поддержать ее и придать ей решимости.
   За свою карьеру Монк лишь однажды имел дело с посягательством на честь женщины. Об изнасиловании предпочитали умалчивать из-за позора и скандалов, поэтому теперь ему трудно было начать разговор.
   – Прошу вас, расскажите мне все, что вы помните, мисс Гиллеспи, – сказал он, не зная, улыбнуться ему или нет. Девушка могла принять улыбку за легкомыслие с его стороны или за отсутствие сочувствия. Но ведь в противном случае на его лице останется привычное мрачное выражение…
   Марианна сглотнула, откашлялась, а потом сглотнула еще раз. Джулия чуть стиснула ее плечо.
   – Дело в том, что я помню не так уж много, мистер Монк, – призналась девушка. – Все было настолько… неприятно… Сперва я попыталась забыть об этом – и, наверное, зря. Но, возможно, вы не понимаете меня?.. – Она умолкла.
   – Все это вполне естественно, – заверил ее сыщик с абсолютной искренностью. – Люди пытаются избавиться от неприятных воспоминаний. Иногда выжить можно только таким образом.
   В глазах его юной собеседницы мелькнуло удивление, и легкая краска залила ее щеки.
   – Как это мило с вашей стороны! – На ее лице, по-прежнему напряженном, появилось выражение благодарности.
   – Так что вы можете мне рассказать, мисс Гиллеспи? – повторил Уильям.
   Джулия сделала попытку вмешаться, но все же заставила себя промолчать. Она была лет на десять-двенадцать старше сестры, и Монк видел, что эта женщина чувствует себя обязанной защищать ее.
   Марианна поглядела вниз на свои руки, стиснутые в кулаки на коленях.
   – Я не помню, кто это был, – проговорила она тихо.
   – Мы это знаем, моя дорогая, – быстро сказала миссис Пенроуз, чуть наклонившись вперед. – Именно для этого здесь и находится мистер Монк. Расскажи ему, что ты помнишь, – все, что говорила мне.
   – Но он не сможет ничего выяснить, – возразила девушка. – Как он это сделает, когда я сама ничего не знаю? К тому же то, что случилось, уже не изменишь, даже если мы узнаем, кто он… Ничего хорошего все равно не получится. – На лице ее отразилась решимость. – И я не собираюсь никого обвинять!
   – Конечно же, – согласилась Джулия, – это было ужасно! Я просто не могу представить подобного. Но нужно постараться сделать так, чтобы этот человек никогда больше не пришел снова ни к тебе, ни к любой другой честной молодой женщине. А для этого тебе следует ответить на вопросы мистера Монка, моя дорогая. Подобные преступления не должны повторяться. И будет неправильно, если мы смиримся с ним.
   – Мисс Гиллеспи, а где вы находились, когда все случилось? – спросил детектив. Он не хотел вмешиваться в их спор о том, что следует предпринять, если они сумеют найти виновного. Это не его дело. Все последствия они понимают куда лучше его.
   – В летнем домике, – ответила Марианна.
   Уильям инстинктивно глянул в окно, но увидел лишь солнечный свет, пробивающийся сквозь каскады листьев плакучего ильма и яркое пятно розы за этими листьями.
   – Здесь? – спросил он. – В вашем собственном саду?
   – Да, я часто бываю там и рисую.
   – Часто? Должно быть, человек, знакомый с вашим дневным распорядком, мог рассчитывать вас там обнаружить.
   Марианна болезненно покраснела:
   – Полагаю, что да. Но, по-моему, это не имеет никакого отношения к делу.
   Монк не стал настаивать.
   – В какое время дня это случилось? – уточнил он.
   – Я не уверена. Кажется, около половины четвертого. Или, может, чуть позже… – Мисс Гиллеспи пожала плечами. – Я не думала о времени.
   – Перед чаем или после него? – настаивал сыщик.
   – Ах да, понимаю… После чая. Наверное, это была половина четвертого.
   – У вас есть садовник?
   – Нет, это был не он! – воскликнула Марианна, испуганно вздрогнув.
   – Конечно, – успокоил ее Уильям, – его-то вы без труда узнали бы. Я просто хотел спросить, не видел ли он кого-нибудь? Находясь в саду, он мог заметить, откуда пришел мужчина и в какую сторону ушел… Или даже назвать нам точное время.
   – О, да…
   – У нас есть садовник, – подтвердила Джулия, отдавая должное проницательности Монка. – Его зовут Родуэлл. Он приходит к нам три раза в неделю после полудня. Это был как раз один из его рабочих дней. Завтра он опять будет здесь, и вы сможете расспросить его.
   – Так я и сделаю, – пообещал детектив и вновь обратился к Марианне: – Мисс Гиллеспи, можете вы что-нибудь вспомнить об этом человеке? Например, – торопливо добавил он, заметив, что девушка собралась ответить отрицательно, – как он был одет?
   – Я… я не понимаю, что вы имеете в виду. – Несчастная плотно стиснула руки на коленях и посмотрела на собеседника с тревогой.
   – Я хочу знать, может, он был в темном костюме, как подобает деловому человеку? Или в рабочем сюртуке, какие носят садовники? Или же на нем была одежда, располагающая к досугу?
   – О! – Девушка как будто почувствовала облегчение и кивнула ему уже с большей уверенностью. – Я, кажется, что-то помню… такое светлое. Да, белый пиджак, джентльмены иногда носят такие летом.
   – Он был с бородой или чисто выбрит?
   На этот раз Марианна колебалась лишь мгновение:
   – Чисто выбрит.
   – А не можете ли вы вспомнить его внешность? Цвет волос, рост?
   – Нет, не помню. Я… – Мисс Гиллеспи резко вздохнула. – Кажется, я закрыла глаза. Это было…
   – Не надо, дорогая, – быстро проговорила миссис Пенроуз, вновь сжимая плечо сестры. – Мистер Монк, дело в том, что больше она не может сказать ничего. Она перенесла такую травму! Мне остается лишь радоваться, что Марианна не повредилась умом… Такое ведь тоже случается!
   Уильям не знал, стоит ли настаивать. Ему было трудно даже представить себе весь ужас, отвращение и переживания пострадавшей.
   – Вы по-прежнему уверены, что хотите выяснить все до конца? – спросил он по возможности мягко, глядя на Марианну, а не на ее сестру.
   Однако, как и прежде, ответила Джулия:
   – Мы должны это сделать. – В ее голосе слышалась абсолютная решимость. – Подобные деяния нельзя оставлять безнаказанными. Но даже если забыть о справедливости, Марианну следует избавить от новой встречи с этим человеком. Спрашивайте, мистер Монк. Чем еще мы можем вам помочь?
   – А нельзя ли мне осмотреть этот летний домик? – поинтересовался сыщик, вставая.
   – Конечно, – немедленно согласилась миссис Пенроуз. – Вы просто должны побывать там, иначе не сможете ничего выяснить. – Она поглядела на Марианну. – Ты пойдешь с нами, дорогая, или останешься здесь? – И Джулия объяснила, повернувшись к гостю: – Она не была там с того самого дня.
   Уильям уже намеревался сказать, что сумеет защитить девушку от любой опасности, но вовремя понял, что опять оказаться в этом домике с глазу на глаз с незнакомым мужчиной само по себе было для нее большим переживанием.
   Однако Марианна удивила его.
   – Нет… все правильно, Джулия, – сказала она твердо. – Я сама отведу мистера Монка и все ему покажу. Быть может, к тому времени, когда мы вернемся, подадут чай. – И, не дожидаясь ответа, она направилась в коридор и через боковую дверь – в сад.
   Бросив взгляд на миссис Пенроуз, детектив последовал за Марианной – и оказался в небольшом, но чрезвычайно симпатичном мощеном дворике, окруженном кустами ракитника и березами. Перед ними лежала длинная узкая лужайка. До деревянной беседки было ярдов пятнадцать.
   Следом за мисс Гиллеспи он прошел под деревьями к летнему домику, на застекленных окнах которого играли солнечные лучи. Кроме мольберта, внутри мог поместиться разве что стул.
   Поднявшись на ступеньки, девушка обернулась.
   – Вот здесь все и произошло, – просто сказала она.
   Монк внимательно осмотрел помещение, запоминая все детали. С трех сторон домик отделяли от стен сада по крайней мере по двадцать футов травы. Марианна, должно быть, очень углубилась в свое занятие, если не заметила подошедшего мужчины, тем более что садовник находился перед домом или в небольшом огороде, а его она тоже не видела.
   – А вы кричали? – спросил сыщик, повернувшись к ней.
   Лицо Марианны напряглось.
   – Я… нет. Не помню. – Вдруг задрожав, она поглядела на Уильяма. – Наверное. Вот и всё. – Девушка опустила глаза.
   – Не волнуйтесь, – сказал Монк. Зачем ее расстраивать, если она ничего не помнит? – Когда вы увидели его?
   – Не понимаю.
   – Вы видели, как он шел к домику по лужайке?
   Мисс Гиллеспи глядела на него в полном смятении.
   – Вы забыли? – Детектив старался говорить помягче.
   – Да. – Она ухватилась за предоставленную возможность не углубляться в тяжелые воспоминания. – Да, простите…
   Уильям решил не задавать пока больше вопросов. Он вышел из домика и направился по траве к цветочному бордюру вдоль старой каменной стены, отделявшей этот сад от соседнего. Четырехфутовая стена местами заросла темно-зеленым мхом, но на ней не было никаких отметин, свидетельствовавших, что через нее перелезали. Цветочный бордюр тоже был цел, однако в нем имелись места, где через него можно было перепрыгнуть, ничего не помяв. Найти что-либо тут представлялось маловероятным – ведь с момента совершения преступления минуло десять дней, и с тех пор несколько раз шел дождь. Кроме того, садовник мог заровнять землю граблями.
   Услышав слабый шорох юбок по траве, Монк обернулся.
   – Что вы здесь ищете? – тревожно спросила Марианна.
   – Пытаюсь понять, мог ли кто-нибудь перелезть через стену, – пояснил детектив.
   – О! – Девушка умолкла, явно не собираясь продолжать.
   Монку вдруг показалось, что она чего-то недоговаривает. Возможно, она даже прекрасно знала того, кто набросился на нее… если здесь на самом деле было совершено насилие, а не совращение. Он понимал, что молодая женщина, утратившая в глазах общества свое самое драгоценное достояние – свою добродетель, потерявшая достоинство невесты, может стремиться изобразить себя жертвой насилия, а не собственной слабости перед искушением, хотя разница существенна только для ее семьи, ибо в первом случае ее родные сделают все, чтобы никто никогда не узнал о случившемся.
   Сыщик перешел к противоположной стене. Здесь камни раскрошились в двух или трех местах, и ловкий человек мог перебраться через стену, не оставив заметных следов. Марианна следила за ним расширенными глазами, не говоря ни слова. Как будто прочитав его мысли, она оглядела третью стену, замыкавшую сад с запада. Результат оказался тем же.
   – Наверное, он перелез через дальнюю стену, – предположила мисс Гиллеспи, опустив глаза. – Мимо огорода никто пройти не мог, ведь там работал Родуэлл. Дверь во двор с другой стороны заперта. – Она имела в виду мощеную площадку с восточной стороны, где держали всякий хлам и в погреба спускался угольный желоб. Там был также черный ход для слуг, ведущий прямо в кухню.
   – Он причинил вам боль, мисс? – спросил Монк со всем почтением, на которое был способен, не избежав, однако, неловкости.
   Слабый румянец опять покрыл щеки его собеседницы.
   – Мне было очень больно, – сказала она тихо. – В самом деле. – В ее голосе слышалось неподдельное удивление, словно бы такого она даже не ожидала.
   Уильям вздохнул:
   – Я хотел узнать, не бил ли он вас по рукам или по телу? Удерживал ли он вас силой на месте?
   – О да, у меня синяки на руках и плечах, но теперь они побледнели. – Девушка осторожно закатала длинные рукава, чтобы показать уродливые желто-серые пятна на нежной коже запястий и предплечий, потом снова поглядела на сыщика.
   – Простите за напоминание. – В его голосе слышалось сострадание.
   Она едва заметно улыбнулась, и Уильям увидел эту девушку такой, какой она была до того, как трагедия лишила ее уверенности, душевного мира и радости. Он вдруг почувствовал ненависть к мужчине, совершившему это, будь то совратитель или насильник.
   – Спасибо за сочувствие, – проговорила мисс Гиллеспи и расправила плечи. – Вы хотите еще что-нибудь увидеть?
   – Нет, благодарю вас.
   – А что вы будете делать теперь? – спросила девушка с любопытством.
   – По вашему делу? Поговорю с садовником, со слугами ваших соседей. Выясню, может, они видели здесь незнакомцев…
   – Да, конечно. – Мисс Гиллеспи отвернулась. Их окружал густой аромат цветов, и где-то неподалеку жужжали пчелы.
   – Но сперва я должен попрощаться с вашей сестрой, – проговорил детектив.
   Марианна сделала шаг в его сторону:
   – Кстати, о Джулии, мистер Монк…
   – Да?
   – Пожалуйста, простите ее за то, что она… быть может, излишне опекает меня. – Девушка снова улыбнулась. – Дело в том, что наша мать умерла через несколько дней после того, как я родилась. Джулии тогда исполнилось одиннадцать. – Она качнула головой. – Сестра могла бы возненавидеть меня, ведь мое рождение стало причиной маминой смерти. Но вместо этого она заботилась обо мне с того самого дня. Нежная, терпеливая, она всегда была рядом, когда я была маленькой, а потом играла со мной, когда я подросла. Она научила меня многим вещам и разделяла все мои переживания. Вряд ли кто-нибудь мог лучше относиться к своей сестре, чем Джулия ко мне. – Она глядела на Уильяма с предельной искренностью, словно желая, чтобы он понял и поверил ей. – Иногда мне кажется, что ее чувства, проявленные ко мне, предназначались ребенку, которого у нее никогда не было. – В голосе Марианны послышались виноватые нотки. – Остается лишь надеяться, что я не была чересчур докучливой и не слишком огорчала ее.
   – Вы уже вполне способны позаботиться о себе сами, – ответил сыщик рассудительно. – Ваша сестра не обязана это делать, если, конечно, она сама этого не хочет.
   – Наверно, вы правы, – согласилась девушка, глядя на него с прежней откровенностью. Легкий ветерок тронул муслин ее блузки. – Однако я никогда не смогу отплатить Джулии как подобает за все, что она сделала для меня. Вы должны понимать это, мистер Монк, и не осуждать ее.
   – Я ее не осуждаю, мисс Гиллеспи, – солгал детектив, зная за собой такой грех по отношению к людям. Однако в данном случае он действительно не видел ничего плохого в заботе Джулии Пенроуз о своей сестре, и это делало его слова более правдивыми.
   Когда они подошли к дому, у боковой двери их встретил мужчина, на вид уже разменявший четвертый десяток. Это был худощавый, среднего роста и ничем особо не примечательный человек, разве что имеющий несколько ранимое лицо, скрывающее вспыльчивый характер и огромную мнительность. Марианна от неожиданности придвинулась ближе к Монку, задев юбками его лодыжки.
   – Добрый день, Одли, – проговорила она чуть глуховатым голосом. – Ты сегодня так рано… Все в порядке?
   Хозяин дома бросил взгляд на сыщика, прежде чем ответить:
   – Все как обычно, спасибо. Кого я имею честь видеть?
   – Это мистер Монк, – непринужденно пояснила Марианна. – Он друг нашего кузена Альберта, что живет в Галифаксе… Ты знаешь его.
   – Добрый вечер, сэр. – В сдержанном приветствии Пенроуза не слышалось особой радости. – Как там поживает Альберт?
   – Когда я последний раз видел его, он находился в превосходном расположении духа, – ответил Уильям без промедления. – Но это было довольно давно. А сейчас я просто проходил мимо и позволил себе зайти, поскольку он так хорошо отзывался о вас.
   – Вне сомнения, моя жена предложила вам чай? Я видел в гостиной накрытый стол.
   – Да, спасибо. – Детектив принял предложение, иначе ему пришлось бы подыскивать причину своего поспешного ухода, а полчаса, проведенные в обществе этих людей, позволят ему лучше понять их семью и взаимоотношения между ними.
   Однако когда через сорок пять минут сыщик покидал этот дом, ни его первое впечатление, ни дурные предчувствия так и не изменились.
   
   – Так что вас тревожит? – спросила Калландра Дэвьет за ужином в своей прохладной зеленой столовой. Откинувшись в кресле, она с любопытством глядела на Монка.
   Эту женщину средних лет даже самый непривередливый мужчина не смог бы назвать красавицей. Лицо ее было скорее характерным: нос чуть длиннее, чем нужно, волосы свидетельствуют о неспособности горничной даже расчесать их, не то чтобы уложить в модную прическу. Но большие чистые глаза говорили об удивительном интеллекте этой женщины. Фасон темно-зеленого платья определить было невозможно, словно неловкий портной пытался осовременить его и произвел смешение стилей.
   Уильям испытывал к ней неподдельную привязанность. Калландра была скромна, отважна, пытлива и в высшей степени рассудительна. К тому же ей никогда не отказывало чувство юмора. Она была наделена всеми качествами, которыми, по его мнению, должен обладать настоящий друг, а кроме того, у нее хватило благородства, чтобы поддерживать его в качестве делового партнера в те времена, когда дел было немного, или же они были слишком мелкими, чтобы обеспечить ему нужный доход. В свою очередь леди Дэвьет хотела знать все, что детектив мог рассказать ей о каждом своем новом клиенте. Именно этим Монк и занимался сейчас за великолепным ужином – холодным угрем с пикулями и свежими летними овощами. Калландра также сообщила ему, что позже подадут сливовый пирог и сыр.
   – Дело абсолютно неразрешимое, – ответил гость на ее вопрос. – За исключением утверждения самой Марианны, ничто не доказывает, что это случилось на самом деле. А уж тем более нельзя утверждать, что все произошло так, как она рассказывает.
   – Вы не верите ей? – с любопытством спросила миссис Дэвьет.
   Сыщик задумался, не зная, как ответить. Занявшись угрем, хозяйка дома не стала торопить его.
   – Кое-что из ее слов похоже на правду, – проговорил он наконец. – Но я не сомневаюсь, что она умалчивает о чем-то важном.
   – Что она не противилась насилию? – Калландра прямо поглядела ему в глаза.
   – Нет, не то.
   – Что же тогда?
   – Не знаю.
   – А что они намереваются делать, если вы обнаружите виновного? – спросила леди Дэвьет, приподняв бровь. – И потом, кто все-таки это мог быть? Трудно представить, чтобы кто-то стал перелезать через стену сада, рассчитывая застать в летнем домике девушку, изнасиловать ее, не привлекая внимания садовника или слуг, а потом вернуться обратно и без следа исчезнуть.
   – Вы доводите все до абсурда, – сухо ответил Монк, кладя себе на тарелку новый кусок угря – действительно великолепного.
   – Абсурдна сама жизнь, и притом довольно часто. – Калландра передала ему соус. – Но данный случай абсолютно невероятен. Или вы не согласны со мной?
   – Да, это так. – Уильям зачерпнул ложкой соус. – В первую очередь, я сомневаюсь в том, что этот человек был совершенно ей незнаком. Вот если она знала его, если он пришел из дома, заранее убедившись, что поблизости никого нет, тогда она, конечно, не испугалась бы и все сразу стало бы выглядеть гораздо более реально.
   – Но меня больше интересует, – задумчиво продолжала его собеседница, – как они намереваются поступить, когда вы назовете имя преступника. Если его вообще можно найти.
   Этот вопрос волновал и детектива тоже.
   – Возможно, они решили мстить сами, – негромко сказала леди Калландра. – Нет, Уильям, вы должны хорошо подумать, что говорить им…
   – Конечно.
   – И вам следует быть абсолютно уверенным в своей правоте.
   Монк вздохнул. Буквально с каждой минутой дело принимало все более сложный и неприятный оборот.
   – А какое впечатление произвели на вас сестра и зять пострадавшей? – настаивала хозяйка.
   – Они очень тепло к ней относятся. Не думаю, что с их стороны ее ожидает что-то плохое, даже если, на их взгляд, в саду она сопротивлялась не так упорно, как могла бы.
   Калландра ничего не ответила. Тем временем подали сливовый торт. Он оказался таким вкусным, что несколько минут собеседники ели молча. Наконец миссис Дэвьет положила ложку.
   – А вы виделись с Эстер? – спросила она.
   – Да.
   Дама улыбнулась каким-то своим мыслям. Монк вдруг почувствовал себя непривычно глупо и продолжил с раздражением:
   – Мы виделись довольно давно. В последний раз мы расстались без особого тепла. Другой такой своенравной и несносной женщины я не встречал. К тому же она настолько самонадеянна, что не желает никого слушать. И при этом еще вполне довольна собой, что делает ее общество вовсе невыносимым.
   – А что вас не устраивает? – осведомилась Калландра невинным тоном.
   – Да кому же это понравится! – взорвался ее подопечный.
   – Значит, вы считаете убежденность в собственном мнении плохим качеством?
   – Да, – отозвался Уильям, отодвигая тарелку. – Подобные черты в женщине раздражают, делают невозможным разумный и открытый разговор с ней. И потом, кто из мужчин станет заводить умные разговоры с женщиной ее возраста?
   – Особенно когда ее взгляды ошибочны, – усмехнулась одними глазами миссис Дэвьет.
   – Именно, – заключил ее гость, вполне понимая намек.
   – Видите ли, примерно три недели назад то же самое Эстер говорила о вас в этой же самой комнате. Она ухаживает за сломавшей ногу пожилой леди, но сейчас та женщина почти поправилась, и у Эстер, кажется, еще нет новой работы.
   – Ей следовало бы научиться держать язык за зубами и тем сделать свое общество более приемлемым… Вспомнить о скромности, наконец, – проговорил Монк.
   – Без сомнения, вы правы, – согласилась Калландра. – И, учитывая вашу природную склонность к подобным качествам, вы можете помочь ей превосходным советом.
   Сыщик пристально поглядел на нее, но она, сохраняя на лице невозмутимое выражение, продолжила:
   – Умный разговор с откровенным человеком всегда доставляет удовольствие, разве не так?
   – Не надо передергивать мои слова, – процедил Уильям сквозь зубы.
   – Ни в коем случае. – Собеседница глядела на него с открытой симпатией и интересом. – Или вы хотите сказать, что всякий раз, когда у Эстер появляется особое мнение, от которого она не хочет отказываться, оно бывает неподобающим и ограниченным и невероятно вас раздражает, поскольку ваше собственное мнение по этому поводу, как всегда, верно и справедливо? Возможно, я неточно формулирую, но, кажется, вы имеете в виду именно это.
   – Значит, вы считаете, что я не прав? – наклонился над столом Монк.
   – Иногда случается. Но я не осмелюсь утверждать этого… Не угодно ли еще сливок к пирогу? Кстати, об Оливере Рэтбоуне вы тоже ничего не слышали?
   Детектив налил себе сливок.
   – Десять дней назад я получил от него небольшое дело.
   Рэтбоун был весьма преуспевающим барристером. После несчастного случая Монк обычно сотрудничал с ним. Глубоко восхищаясь его профессиональными способностями, он находил самого юриста сразу и привлекательным, и нудным. Уильяму нравилось в нем сочетание обходительности и самоуверенности. У них вообще было много общего, но столько же и различий.
   – На мой взгляд, он пребывает в великолепном расположении духа, – добавил сыщик, встретив взгляд Калландры с натянутой улыбкой. – Ну, а как ваши дела? Мы еще не говорили о них. Все время находились какие-то другие темы…
   Женщина опустила глаза к тарелке, а потом снова посмотрела на гостя:
   – У меня все очень хорошо, спасибо. Или я плохо выгляжу?
   – Ну что вы – просто великолепно! – ответил Монк без тени притворства, хотя на самом деле впервые обратил на это внимание. – У вас появился новый интерес в жизни?
   – Как проницательно с вашей стороны.
   – Я все же детектив…
   Несмотря ни на что, их объединяла честная и равная дружба, понимание, не нуждающиеся в словах.
   – Так что же случилось? – негромко спросил Уильям.
   – Меня приняли в попечительский совет Королевского свободного госпиталя.
   – Я восхищен. – Монк знал, что покойный муж Калландры был армейским хирургом и его положение позволило ей приобрести необходимый опыт, дополнявший природные способности и наклонности. Детектив был искренне рад за нее. – И как давно?
   – Всего месяц назад, но я уже успела принести пользу. – Теперь лицо леди Дэвьет выдавало ее волнение, и глаза у нее заблестели. – Нужно так много сделать! Я слышала о новых методах мисс Найтингейл. Свежий воздух и чистота творят чудеса, но нам потребуется время, даже если работать достаточно усердно. – Калландра постукивала указательным пальцем по скатерти, не замечая того. – Кроме прогрессивных врачей, существует и множество коновалов. А вся разница в том, пользуется ли врач обезболивающим! Вы просто не представляете, насколько изменилась ситуация за последние десять-двенадцать лет. – Отодвинув сахарницу в сторону, она внимательно поглядела на Монка. – Анестезия может лишить человека ощущения боли. – Палец ее вновь забарабанил по скатерти. – А это значит, что теперь можно делать любые операции. Если боли не будет, больного незачем связывать, и при этом можно не торопиться проделать все за пару минут. Время больше не подгоняет врача! Можно делать что угодно – не забывая об осторожности, конечно. Я никогда не рассчитывала увидеть такое… Это просто чудо!
   Женщина немного помолчала, а затем лицо ее помрачнело.
   – Увы, вся беда в том, что в результате заражений мы все равно теряем половину пациентов. У нас еще есть с чем бороться. – Миссис Дэвьет наклонилась вперед. – Но я не сомневаюсь в дальнейшей перспективе. В нашем госпитале есть блестящие и увлеченные врачи. Я чувствую, что и сама могу кое-что сделать… – Она расслабилась и улыбнулась. – Доедайте торт и берите новый кусок.
   Монк рассмеялся, радуясь энтузиазму Калландры. В конечном счете ее ждет неудача, но все же дорога любая попытка.
   – Спасибо, – проговорил он.
  
         Глава 2
   
   На следующий день, около десяти часов утра, Уильям снова отправился в четырнадцатый дом по Гастингс-стрит. Джулия, открывшая ему дверь, выглядела несколько озабоченной.
   – Доброе утро, мистер Монк.
   Она шагнула в сторону, пропуская его вперед. Сегодня на ней было безвкусное сине-зеленое платье с высоким воротником и минимальной отделкой, которое тем не менее очень шло ей.
   – Вы будете осторожны, не так ли? – тревожно спросила хозяйка дома. – Я не представляю, что можно выяснить, не называя людям причину своего интереса. Будет ужасно, если они узнают истину или даже просто заподозрят ее! – Она бросила на сыщика быстрый взгляд и покраснела. – Даже Одли… Вчера он интересовался, зачем вы заходили. Мой муж, как выяснилось, не питает теплых чувств к кузену Альберту и как-то не предполагал, что я ему симпатизирую. Впрочем, он прав: я тоже не слишком его люблю, просто мне было проще всего сослаться в качестве предлога именно на Альберта.
   – Вам незачем волноваться, миссис Пенроуз, – сказал Монк очень серьезно. – Я буду держаться весьма осмотрительно.
   – Но как вам это удастся? – настаивала женщина, не скрывая волнения. – Чем вы объясните свои расспросы? Слуги ведь сплетничают между собой, вы же понимаете? – Она покачала головой. – Даже лучшие из них. Что подумают соседи? Какие причины могут заставить респектабельную личность обратиться к услугам частного детектива?
   – Итак, вы решили прекратить расследование, мэм? – спросил детектив совершенно спокойно. Мотивы подобного решения были очевидны, тем более что он до сих пор не понимал, как Джулия собирается распорядиться той информацией, которую он сумеет ей предоставить, раз о передаче дела в суд речи не идет.
   – Нет! – резко бросила миссис Пенроуз сквозь зубы. – Я настаиваю на нем. Хочу лишь убедиться, что у вас все продумано, поскольку опрометчивость может нанести еще больший урон моим интересам.
   – Я намеревался сказать соседям, что вашему саду причинен легкий ущерб, – доложил Уильям. – Потоптаны растения, разбиты парники – если они у вас есть. И я хочу узнать – вдруг их садовники или слуги видели каких-нибудь мальчишек, которые могли перелезть через стену и причинить неприятности. Подобное объяснение едва ли может послужить причиной скандала или навести соседей на ненужные размышления.
   На лице Джулии промелькнуло изумление, сменившееся облегчением.
   – Это прекрасная идея, – обрадовалась она. – Я бы никогда не придумала ничего подобного! Так просто и все объясняет… Благодарю вас, мистер Монк, вы меня успокоили!
   Сыщик невольно улыбнулся:
   – Рад, что вы довольны мной. Но с вашим садовником придется труднее.
   – Почему же?
   – Потому что он прекрасно знает, что никто не ломал ваши парники, – ответил Уильям. – С ним я бы предпочел поговорить о чем-нибудь другом… Остается надеяться, что слуги не станут всей улицей сопоставлять содержание моих разговоров.
   – О? – Его собеседница чуть усмехнулась, словно подобная мысль даже развлекла ее. – Вы хотите повидать Родуэлла сегодня? Он сейчас на заднем дворике.
   – Да, благодарю вас. Это как раз кстати.
   Без дальнейших слов Джулия вывела гостя через боковую дверь в сад и указала на садовника, который на коленях пропалывал бордюр.
   – Доброе утро, Родуэлл, – вежливо поздоровался Монк, останавливаясь возле него.
   – Доброе утро, сэр, – отозвался тот, не поднимая глаз.
   – Миссис Пенроуз разрешила мне спросить вас о поломках в саду. А кроме того, я хочу выяснить: быть может, вы видели здесь незнакомца?
   – О? – Родуэлл сел на корточки и с любопытством поглядел на детектива. – О каких поломках, сэр?
   – Парников, растений… чего угодно.
   Садовник прикусил губу.
   – Нет, скажу прямо, ничего непривычного я не видел. Вообще такими делами занимаются мальчишки, – буркнул он. – Может, мяч бросили или там палку… Может, они здесь когда и нашалили, но никакого хулиганства я не видел.
   – Вы правы, – согласился Монк, кивая. – Здесь, мне кажется, можно не беспокоиться о том, что какой-то незнакомец болтается неподалеку, замышляя какое-нибудь безобразие, пусть даже и небольшое.
   – Миссис Пенроуз мне ничего об этом не говорила. – Теперь Родуэлл глядел на Уильяма с сомнением.
   – Конечно же. – Сыщик покачал головой. – В вашем саду все в порядке, как я и думал.
   – Да, в полном порядке… Разве что несколько цветков надломлено у западной стены. Но это могло случиться от чего угодно!
   – Итак, вы уверены, что за последние две недели никого не видели в окрестностях вашего сада?
   – Никого, – подтвердил садовник. – Но если бы и увидел, то сразу выгнал бы проходимца. Мы здесь не церемонимся с незваными гостями… чтобы ничего не поломали в саду, как вы только что сказали.
   – Ну что ж, благодарю вас, Родуэлл.
   – Рад был помочь, сэр. – С этими словами мужчина поправил кепку и продолжил прополку.
   После разговора с ним Монк отправился в дом № 16, объяснил цель своего прихода и спросил, нельзя ли поговорить с хозяйкой. Встретившая его служанка возвратилась через несколько минут и проводила его в небольшой, но весьма уютный рабочий кабинет. За бюро розового дерева сидела пожилая леди с многочисленными нитками жемчуга на шее, спускавшимися на грудь. Подняв глаза, она внимательно оглядела гостя, и выражение любопытства на ее лице сменилось неподдельным интересом. На вид ей было не меньше девяноста лет.
   – Вот что, – проговорила старая дама с явным удовольствием, – человек с вашей внешностью едва ли станет интересоваться разбитыми стеклами в саду. – Она снова оглядела сыщика снизу вверх, от начищенных до блеска сапог и безупречных складок на брюках до элегантного пиджака и, задержав взгляд на его твердом лице с проницательными глазами и сардоническим ртом, заметила: – Сомневаюсь, что вы сможете отличить лопату от мотыги, даже когда споткнетесь о них. Вы явно не руками зарабатываете себе на пропитание.
   Монку сразу сделалось любопытно. На дружелюбном старческом лице сквозь сеть морщин проглядывали юмор и лукавство, а в словах этой женщины не слышалось осуждения. Несоответствие явно развлекало ее.
   – По-моему, вам следует объяснить, чем вы тут заняты. – Хозяйка отвернулась от бюро; посетитель явно интересовал пожилую леди куда больше, чем письма, которые она писала.
   Детектив улыбнулся:
   – Да, вы правы, мэм. Меня не слишком заботит стекло: его легко можно вставить. Но миссис Пенроуз волнует появившийся здесь незнакомец. Мисс Гиллеспи, ее сестра, часто проводит время в летнем домике и не хочет, чтобы за ней следили, когда она того не знает. Быть может, ее опасения и излишни, но тем не менее…
   – Подглядывать! Какая безвкусица! – воскликнула его собеседница, мгновенно определив, в чем дело. – Да, мне понятны причины, которые ею движут. Миссис Пенроуз – женщина решительная, но слишком деликатная. Белокожие молодые особы всегда таковы… И это причиняет им всем неприятности.
   Монк был озадачен подобным обобщением.
   – Неужели прямо-таки всем? – усомнился он.
   – У нее нет детей, – проговорила пожилая леди, чуть наклонив голову. – Вы должны понимать это, молодой человек.
   – Да-да, конечно. Но я не связывал это с состоянием ее здоровья.
   – Дорогой мой, надо же знать подобные вещи. – Старая женщина укоризненно качнула головой. – Конечно, причина в ее здоровье! Она замужем уже восемь или девять лет. Что еще остается думать? Бедный мистер Пенроуз старается сохранить видимость, но тем не менее чувствует то же самое… Еще один крест для бедняжки. Как тяжело жить, когда нет здоровья. – Она чуть вздохнула и, прищурившись, внимательно поглядела на него. – Конечно, внешне это незаметно. Скажу вам так: я не видела здесь никаких слоняющихся бездельников, хотя и не очень хорошо различаю то, что творится за окном. Зрение мое ухудшается. А на что еще можно рассчитывать в моем возрасте? Впрочем, вам в сорок пять – вам ведь примерно столько? – этого не понять.
   Уильям скупо кивнул, однако от комментариев воздержался. Он предпочитал думать, что выглядит моложе своих лет, но сейчас ему было не до тщеславия. Перед этой леди оно становилось неуместным.
   – Поэтому лучше переговорите с моими слугами, – продолжила она. – Пожалуй, вам стоит расспросить садовника и судомойку, если ее отпустит кухарка. Вы, наверное, решили, что у меня здесь целая свита, правда? Так что приступайте. И скажите мне, если обнаружите что-нибудь интересное. Здесь так мало развлечений!
   Детектив улыбнулся:
   – Выходит, спокойная жизнь не для вас?
   Хозяйка вздохнула.
   – Я не привыкла к подобной тишине. Никто больше не приносит мне сплетен. Может быть, их здесь и вовсе нет. – Глаза ее расширились. – Мы теперь стали такими респектабельными… Это все королева. Когда я была ребенком, мы жили иначе. – Она грустно качнула головой. – Ну, конечно, тогда у нас был король. Изумительные были дни! Я прекрасно помню, когда пришли известия о Трафальгаре. Это была самая великая морская битва в Европе. Вы помните? – Она посмотрела на Монка, желая убедиться, что он понимает ее. – Тогда Англия отразила притязания французского императора, но после сражения наш флот вошел в гавань под траурными флагами и в полном безмолвии – потому что погиб Нельсон. – Пожилая дама задумчиво смотрела куда-то мимо собеседника. – Мой отец тогда вошел в комнату: когда мы увидели его лицо, у нас сразу исчезли улыбки. «Что случилось? – немедленно спросила мать. – Мы разбиты?!» По лицу отца текли слезы. Я ни разу в жизни не видела, чтобы он плакал.
   На морщинистом лице старушки вспыхнули отголоски прежней невинности и давних тревог. Она продолжала рассказывать:
   – «Нельсон погиб», – очень серьезным голосом сказал папа. «Значит, мы проиграли войну? – спросила моя мать. – Скоро ли нас оккупирует Наполеон?» «Нет, – ответил отец. – Мы победили. Французский флот потоплен. Никто не высадится на берегах Англии».
   Она умолкла и поглядела на Монка, желая убедиться, что тот в состоянии оценить значение событий, происходивших на ее глазах. Встретив его взгляд, дама поняла, что он разделяет ее чувства.
   – А перед Ватерлоо я танцевала всю ночь, – с энтузиазмом продолжила его собеседница, и Уильяму представились те краски, музыка и порхающие юбки, которые помнила эта женщина. – Я была тогда с мужем в Брюсселе. Моим партнером был сам Железный Герцог. – Тут веселье исчезло с ее лица. – А на следующий день состоялась битва. – Голос ее сделался глухим, и она несколько раз моргнула. – Всю ночь поступали новости и сообщения о погибших. Война заканчивалась, император потерпел полное поражение. Европа не знала более великой победы, но, боже мой, сколько же молодых людей погибло! По-моему, тогда в каждой семье были погибшие. Или изувеченные, потерявшие возможность вести человеческий образ жизни.
   Монк понимал ее, поскольку сам стал свидетелем кровопролитной Крымской войны, события пусть не столь масштабного, но принесшего не меньше горя семьям погибших. В известном смысле эта война была даже хуже, поскольку не имела разумных причин: Англии ничто не угрожало, как во времена Наполеона.
   Заметив волнение и гнев на его лице, пожилая леди еще больше воодушевилась.
   – Конечно, я знала и лорда Байрона, – продолжила она. – Какой это был человек! Настоящий поэт и красавец! – Она усмехнулась. – Романтичный и роковой! Какие тогда были пламенные идеалы, как мужчины стремились следовать им!.. А кто у нас есть сегодня? Теннисон!
   Издав театральный вздох, старая хозяйка одарила детектива ласковой улыбкой:
   – Итак, вы хотите расспросить садовника о вашем незнакомце? Ну что ж идите, благословляю вас!
   Уильям с удовольствием остался бы еще и послушал ее воспоминания, но забывать об обязанностях было нельзя.
   Он поднялся на ноги:
   – Благодарю вас, сударыня. Я ухожу, лишь повинуясь приличию. Если бы не оно, я не стал бы так торопиться.
   – Ха! Великолепно сказано, молодой человек. – Пожилая леди кивнула. – Судя по вашему виду, вам не пристало заниматься подобными пустяками, но это ваше дело. Желаю удачи.
   Коротко поклонившись, Монк оставил ее. Ни садовник, ни судомойка не смогли сообщить ему ничего полезного. Они не видели никаких незнакомцев, а в сад к ним можно было попасть, лишь преодолев стену. Цветочные клумбы в нем тоже оказались нетронутыми. Нескромный негодяй – если он на самом деле существовал – должен был прийти другим путем.
   Ничем не помогли сыщику и в доме номер двенадцать. У двери его встретил суетливый пожилой джентльмен в золоченых очках и с изрядно поредевшими сединами. По его словам, он не видел в округе никаких незнакомцев и вполне доверял соседям. В саду у него все было цело. Проявляя явные признаки замкнутости, старик извинился, сожалея, что не может ничем помочь, объявил, что занят, и любезно попросил Монка покинуть его дом.
   Обитатели дома, чей сад примыкал к дому шестнадцать с противоположной стороны, оказались более общительными. Детектив насчитал среди них по крайней мере семерых детей, трое из которых были мальчишками, и поэтому, не касаясь темы разбитых стекол, стал расспрашивать про негодяя, любящего подглядывать за дамами.
   – Ну, что вы, дорогой мой, – нахмурилась хозяйка этого дома, миссис Хилтон. – Какая дурацкая шутка! Вам, мужчинам, просто нечего делать… нет никакого сомнения. А каждый должен заниматься своим делом. – Поправив растрепавшийся локон, она разгладила юбки. – Работа любого удержит от безобразий. Мисс Гиллеспи, так вы сказали? Какой позор! Такая достойная, такая милая юная леди… И ее сестра тоже. Это очень дружная семья, на них всегда приятно посмотреть. – Она подозвала Монка к окну, откуда детектив мог видеть ее сад вплоть до стены Пенроузов, но так и не дала ему возможности вставить ни слова. – Мистер Пенроуз тоже очень приличный человек, я в этом не сомневаюсь.
   – А у вас есть садовник, миссис Хилтон? – перебил ее наконец сыщик.
   – Садовник? – Женщина явно была удивлена. – Нет, дорогой мой. Увы, наш сад заброшен и предоставлен самому себе, разве что муж иногда подстрижет траву. – Она радостно улыбнулась. – Дети, сами понимаете. Сперва я испугалась, подумав, что кто-нибудь из них разбил мячом окно… Знаете, я испытала настоящее облегчение.
   – А этот негодяй не пугает вас, сударыня?
   – Ах, нет, дорогой мой, нет, – глянув на него, хозяйка прищурилась. – Едва ли он на самом деле существует. Мисс Гиллеспи еще очень юна, а молодые девушки склонны к разнообразным фантазиям и столь нервны… – Миссис Хилтон вновь разгладила юбку и расправила каждую складку на ней. – Так всегда бывает, когда сидишь дома и надеешься, что вот-вот придет молодой человек и заинтересуется тобой. – Она глубоко вздохнула. – Конечно, она очень хорошенькая при всем своем милом достоинстве, но материально полностью зависит от зятя. Насколько я понимаю, о приданом и речи не может быть. На вашем месте я бы не беспокоилась, мистер Монк. Скорее всего, ей померещилось… Бродячая кошка в кустах или еще что-нибудь…
   – Понимаю, – задумчиво проговорил Уильям, размышляя на сей раз не о заблудшем животном и не о возможной склонности Марианны к излишним фантазиям, а о собственной финансовой несостоятельности. – Безусловно, вы правы, – добавил он торопливо. – Благодарю вас, миссис Хилтон. Скорее всего, я воспользуюсь вашим советом и прекращу расспросы. Желаю вам доброго дня, сударыня.
   Перекусив в небольшой таверне на Юстон-роуд, он отправился побродить по улицам и глубоко задумался, опустив руки в карманы. Чем больше детектив размышлял над этим делом, тем меньше оно ему нравилось. Он и прежде сомневался в том, что кто-то мог перелезть через стену в саду, но теперь совершенно исключал подобный вариант. Мужчина, напавший на Марианну, пришел через ее собственный дом, а значит, его знали либо сама жертва, либо ее сестра, либо – почти наверняка – они обе.
   Но если сестры не собирались возбуждать дело, зачем они обратились к нему? Зачем им понадобились услуги детектива?
   Ответ был для него очевиден: Джулия не сразу узнала о случившемся, и Марианне пришлось объяснить причины синяков на руках. Наверное, и одежда ее была порвана… испачкана травой или даже кровью. По вполне понятным причинам она не хотела рассказывать об этом миссис Пенроуз. Быть может, сначала Марианна даже поощряла этого человека, но потом испугалась, а когда все закончилось, со стыдом объявила, что это был незнакомец. С точки зрения морали, допустим, был лишь этот вариант. Никто бы не поверил, что она способна добровольно отдаться незнакомцу, тем более смириться с его приставаниями.
   После трех сыщик вернулся на Гастингс-стрит и вновь попросил принять его. Джулию он обнаружил в гостиной – вместе с сестрой и супругом, который вновь рано явился домой.
   – Мистер Монк? – спросил он, не скрывая удивления. – Вот уж не думал, что кузен Альберт отзывается о нас столь хорошо!
   – Одли! – Джулия вскочила на ноги, и щеки ее порозовели. – Пожалуйста, входите, мистер Монк. Муж мой, конечно, рад вам. – Глаза ее беспокойно ощупывали лицо детектива, при этом она старалась не смотреть на Марианну. – Пока еще рано для чая, но мы можем предложить вам холодный лимонад. Сегодня очень жарко…
   – Благодарю вас. – Уильям согласился не потому, что ему хотелось пить: он хотел понаблюдать за семьей более внимательно, в особенности за обеими женщинами. Насколько глубоким было доверие между ними… насколько могла заблуждаться Джулия? Подозревала ли она свою сестру в неразумии и опрометчивости? Или же затеяла расследование только затем, чтобы защитить Марианну от упреков Одли, если тот сочтет ее отнюдь не невинной жертвой?
   – Весьма любезно с вашей стороны, – добавил сыщик, опускаясь в кресло, которое ему предложили.
   Позвонив в колокольчик, хозяйка послала служанку за напитком.
   Монк полагал, что ради Джулии ему следует придумать какой-нибудь предлог или невинную ложь, объясняющую его повторный визит. Можно было сослаться на то, что забыл в ее доме какую-то вещь, но подобная уловка была бы слишком очевидной. Одли немедленно заподозрил бы его во лжи, как сделал бы и сам детектив, окажись он на месте хозяина. Быть может, сослаться на какое-нибудь поручение? А не сумеет ли Джулия самостоятельно выйти из положения?
   Миссис Пенроуз опередила его.
   – Увы, я еще не приготовила ее, – проговорила она, глядя гостю в глаза.
   – Что ты не приготовила? – нахмурился глава семьи.
   Она обернулась к нему с невинной улыбкой:
   – Мистер Монк обещал мне отвезти небольшую посылку Альберту, но я не сумела собрать ее так быстро.
   – Что же ты ему посылаешь? – недовольно спросил Одли. – Вот уж не думал, что он тебе приятен! Прежде этого не было заметно.
   – Ты прав, – согласилась Джулия, стараясь держаться непринужденно, но Уильям заметил, как она стиснула кулаки. – Просто нам следует поддерживать взаимоотношения, в конце концов, мы родня. – Она заставила себя улыбнуться. – Я подумала, что неплохо для начала отправить ему небольшой подарок. К тому же у него хранятся кое-какие семейные документы, которые я не хотела бы потерять из виду.
   – Но ты не упоминала об этом прежде, – возразил ее муж. – Что еще за документы?
   – Оставшиеся от дедушки и бабушки, – торопливо и резко вмешалась Марианна. – Они у нас общие, но поскольку он старше, то сохранил о них более живую память. Мне бы хотелось узнать о них больше. В конце концов, я не знала даже своей матери. Джулия считает, что кузен Альберт может помочь нам в этом.
   Мистер Пенроуз набрал в грудь воздуха, явно намереваясь продолжить спор, но затем передумал. Невзирая на полную материальную зависимость от него, Марианна держалась непринужденно и ничуть не опасалась зятя. А может, она просто была очень предана Джулии и прежде всего стремилась помочь сестре, а потом уже, во вторую очередь, думала о собственных неприятностях.
   – Очень благородно с вашей стороны, – не обращая внимания на жену, кивнул Монку Одли. – Значит, вы тоже из Галифакса?
   – Нет, из Нортумберленда, – ответил детектив. – Но я буду проезжать мимо, возвращаясь на север. – Он все глубже и глубже утопал во лжи. Придется ему потом отправить посылку Джулии по почте. Остается надеяться, что кузен Альберт действительно предоставит сестрам необходимую информацию. Впрочем, если он не сделает этого, они смогут сослаться на его забывчивость.
   – В самом деле. – Пенроуз явно потерял интерес к разговору, и от скучной беседы их избавило появление служанки, объявившей о приходе миссис Хилтон.
   Гостья вошла, полная любопытства и возбуждения. Мужчины поднялись, чтобы поприветствовать ее, но не успели даже открыть рот – она немедленно разразилась целым потоком слов, поворачиваясь поочередно ко всем присутствующим:
   – О, мистер Монк! Я так рада, что вы еще не оставили нас! Моя дорогая миссис Пенроуз, как приятно вас видеть! Мисс Гиллеспи, мне так жаль, что вы перенесли такой испуг, но я не сомневаюсь, что виной всему просто бродячая кошка или что-нибудь в этом роде. Мистер Пенроуз! Как вы поживаете?
   – В добром здравии, благодарю вас, миссис Хилтон, – прохладно отвечал Одли, поворачиваясь к своей свояченице. – Что еще за испуг? Я ничего не слышал об этом. – Он побледнел, и на щеках у него выступили два ярких пятна, а руки, опущенные вдоль тела, напряглись так, что даже костяшки его пальцев побелели.
   – Ах, дорогой мой! – торопливо сказала гостья. – Наверное, мне не следовало напоминать об этом! Мне так жаль. Терпеть не могу бестактных людей – и вот сама провинилась!
   – Что еще за испуг? – громким голосом настаивал хозяин дома. – Джулия!
   – О… – Его жена явно потерялась и не смела даже взглянуть на Монка, чтобы Одли не догадался о том, что она во всем доверилась ему… если только мистер Пенроуз уже не понял этого.
   – Мисс Гиллеспи заметила в саду нечто непонятное, – торопливо вставил Уильям. – Она побоялась, что туда мог забраться какой-нибудь бродяга, решивший подглядывать за ней. Но я нисколько не сомневаюсь: миссис Хилтон права, и это была всего лишь обычная кошка. Конечно, мисс Гиллеспи испугалась, но я не сомневаюсь, что ей ничего не грозило.
   – Да. – Марианна с трудом глотнула. – Вы правы. Боюсь, это было глупо с моей стороны. Я… я поступила необдуманно.
   – Бесспорно, если ты послала мистера Монка разыскивать этого бродягу, – испытующим тоном согласился бурно дышавший Пенроуз. – Следовало сперва сказать мне об этом! Незачем было беспокоить гостя.
   – Мисс Гиллеспи ни о чем меня не просила, – вступился детектив за девушку. – Мы с нею вместе были в саду. И она, вполне естественно, попросила меня проверить, кто там был на самом деле.
   Одли молчал, стараясь сохранить достоинство.
   – Я побоялась, что один из моих детей забросил к вам мяч и полез за ним, – извиняющимся тоном сказала миссис Хилтон, обводя всех взглядом; любопытство и интерес к происходящей драме оживили ее лицо. – Конечно, это весьма неловко с нашей стороны, однако с детьми всякое случается. Вот когда у вас будут свои дети, узнаете…
   Побелев, хозяин дома сверкнул глазами, взгляд его стал жестоким; однако смотрел он не на миссис Хилтон и не на Джулию, а на деревья за окном. Щеки миссис Пенроуз побагровели. Она тоже молчала.
   Заговорила Марианна, и голос ее дрожал от боли и негодования:
   – Возможно, вы правы, миссис Хилтон, но не все хотят жить одинаковым образом. Некоторые выбирают другую судьбу. И я полагала, что вы обладаете достаточной чувствительностью, чтобы понять это…
   Гостья осознала, что допустила грубейшую оплошность, и глубоко покраснела, однако, судя по смятению на ее лице, она все-таки не поняла, что именно натворила.
   – Да, – торопливо согласилась многодетная мать. – Д-да, понимаю… Естественно. Не сомневаюсь, что вы поступили правильно, мистер Монк. – Я… просто хотела пожелать всем… доброго дня. – И, повернувшись, она в полной растерянности отступила.
   Сыщик увидел более чем достаточно, и все подтверждало его подозрения. Оставалось только переговорить с Марианной с глазу на глаз, но он не мог этого сделать в присутствии Одли. Придется заглянуть завтра утром, когда женщины почти наверняка останутся одни.
   – Ну что ж, и я не хочу вам мешать, – громко проговорил он, глядя сперва на Джулию, а потом на ее мужа. – Если вы не возражаете, сударыня, я зайду к вам еще раз в самом близком будущем, чтобы взять подарок для мистера Финнистера?
   – О, спасибо. – Миссис Пенроуз торопливо согласилась, и на лице ее отразилось облегчение. – Это будет очень любезно с вашей стороны.
   Одли молчал, и, отделавшись еще буквально несколькими словами, Монк извинился и поспешно оставил дом, чтобы оказаться на жарком тротуаре Гастингс-стрит, среди шума и грохота проезжающих повозок. Он был погружен в тревожные раздумья.
   
   На следующее утро Уильям стоял в летнем домике возле Марианны. В дюжине ярдов в высокой сирени пели птицы, слабый ветерок гнал по траве несколько опавших листьев. У Родуэлла был выходной.
   – Похоже, я уже сделал все, что мог, – начал Монк.
   – Увы, я не имею права обвинять вас в том, что вы не смогли ничего выяснить, – отвечала девушка с легкой улыбкой. Она прислонилась к окну: бледный, расшитый веточками муслин ее платья облачком окружал ее. При всей своей молодости она казалась на удивление менее ранимой, чем Джулия, хотя детектив и ощущал в ней явную тревогу.
   – Кое-что я все-таки успел обнаружить, – продолжал он, пристально глядя на нее. – Например, могу сказать, что никто не перелезал через стены, окружающие ваш сад.
   – О… – Мисс Гиллеспи притихла и, отвернувшись от него, принялась разглядывать траву.
   – Итак, вы уверены, что это был не Родуэлл?
   Не веря своим ушам, Марианна повернулась и круглыми глазами посмотрела на Монка.
   – Родуэлл? Это вы про садовника? Конечно, он ни при чем! Неужели вы думаете, что я не способна узнать нашего собственного садовника? О… о нет! Вы не должны так думать… – И она, покраснев, умолкла.
   – Я и не думаю этого, – быстро ответил детектив. – Просто мне следовало в этом удостовериться. Нет, мисс Гиллеспи, это был не Родуэлл. И я считаю, что вы знаете этого человека.
   Лицо Марианны побледнело – лишь на скулах у нее остались пятна румянца. Она уставилась на сыщика с жарким негодованием.
   – Значит, вы считаете, что я не сопротивлялась? О боже, как можно подумать такое?! Как вы смеете! – Она отодвинулась, и Монк услышал в голосе ее такой ужас, что последние причины для сомнений, которые у него были, исчезли.
   – Нет, я не думаю этого, – повторил он, понимая, насколько бездоказательны эти слова. – Просто вы боитесь, что так о вас подумают люди, и поэтому пытаетесь защитить себя… – Детектив намеренно не договорил одно слово – «ложью».
   – Вы ошибаетесь, – просто сказала девушка, тем не менее не поворачиваясь к нему лицом. Поникнув плечами, она смотрела на кусты, в дальний конец сада, откуда время от времени доносились крики занятых игрой маленьких Хилтонов.
   – Как иначе он мог войти внутрь? – негромко спросил Монк. – Чужой человек не может пройти через дом.
   – Значит, он прошел через огород, – проговорила его собеседница.
   – Мимо Родуэлла? Но ведь садовник сказал, что никого не видел.
   – Родуэлл мог куда-нибудь отлучиться, – ответила Марианна ровным тоном, не допускающим возражений. – Быть может, он забегал в кухню на пару минут… попить воды, перекусить… Но не хочет в этом признаваться.
   – И тут этот мужчина воспользовался представившейся возможностью и сразу выскочил в сад? – Уильям не стал скрывать своего недоверия.
   – Да.
   – Но зачем? Красть у вас нечего, а риск велик! Не мог же он рассчитывать на то, что Родуэлл снова уйдет. Он мог бы застрять здесь на несколько часов.
   – Не знаю я! – воскликнула девушка отчаянным голосом.
   – Или же он заранее знал, что вы находитесь здесь?
   Мисс Гиллеспи повернулась к сыщику, сверкнув глазами.
   – Не знаю! – крикнула она снова. – Не знаю я, что он думал! Почему вы не хотите просто сказать, что не сумели найти его, и уйти из нашего дома? Я и не думала, что вы сумеете это сделать. Это Джулии нужно его отыскать, потому что она сердится на меня. А я сказала ей, что вы не найдете его… Просто смешно! Как, о чем вы можете узнать?.. – Голос ее осип. – Вы ничего не добились, и если не хотите объяснить это моей сестре, я сама сделаю это за вас.
   – Чтобы сохранить честь семейства? – сухо спросил детектив.
   – Если вам угодно. – Девушка все еще сердилась.
   – Вы любите его? – негромко спросил Монк.
   Гнев на лице мисс Гиллеспи сменился потрясением.
   – Что?!
   – Вы его любите? – повторил Уильям.
   – Кого? О ком вы говорите? Кого я люблю?
   – Одли.
   Марианна глядела на сыщика словно зачарованная. Глаза ее потемнели от боли и еще какого-то более глубинного чувства, которое детектив принял за ужас.
   – Или он принудил вас силой? – продолжил он.
   – Нет! – выдохнула девушка. – Вы совершенно не правы! Одли здесь ни при чем! Вы говорите страшную вещь… как вы вообще смеете?! Он же муж моей сестры! – Но в голосе ее не было твердости, невзирая на все старания.
   – Именно потому, что Одли – муж вашей сестры, я не верю, что вы хотели этого, – настаивал Монк, ощущая глубокую жалость к ней, но не позволяя сочувствию проступить в его голосе.
   Глаза Марианны наполнились слезами.
   – Это был не Одли, – сказала она шепотом, в котором уже не было ни гнева, ни уверенности. Она отрицала все лишь ради Джулии, не рассчитывая, что сыщик ей поверит.
   – Это не так, – возразил детектив.
   – Я никогда не признаю этого, – твердо сказала его собеседница.
   У Уильяма уже не оставалось даже малейших сомнений в виновности Пенроуза, но Марианне еще казалось, что его все-таки можно уговорить.
   – Пожалуйста, прошу вас, мистер Монк! Ничего не говорите ей, ничего, – настаивала она. – Одли будет все отрицать. А я буду выглядеть злой и неблагородной. После женитьбы на Джулии Одли предоставил мне кров и всегда заботился обо мне… Никто не поверит мне, все решат, что я не знаю ни долга, ни благодарности. – На этот раз в голосе ее чувствовался истинный страх, и он был, пожалуй, посильнее отвращения, которое она испытала при насилии. Выдвинутое официально обвинение лишило бы девушку не только крова, но и всех перспектив на замужество. Ни один респектабельный джентльмен не возьмет за себя даму, имевшую любовника – пусть и против желания – и посмевшую выдвинуть столь ужасное обвинение против мужа своей сестры, своего щедрого благодетеля.
   – И что же я должен теперь сказать вашей сестре? – спросил сыщик.
   – Ничего! Скажите ей, что ничего не нашли, что виноват незнакомец, сумевший как-то пробраться в дом, а потом убежать. – Мисс Гиллеспи порывисто сжала его ладонь. – Прошу вас, мистер Монк! – в голосе ее чувствовалось неподдельное беспокойство. – Подумайте, что тогда станет с Джулией! Для меня это хуже всего, я не перенесу такого несчастья. Пусть лучше Одли скажет, что я – развратница, и выгонит меня из дома.
   Марианна явно не представляла, что это значит. Она не имела представления, как женщина может заработать на жизнь и что это такое – ночевать в борделях или ночлежках, голодать, бояться, болеть и подвергаться оскорблениям. Эта девушка не владела никаким ремеслом, которое позволило бы ей честно заработать на жизнь, трудясь в мастерской по восемнадцать часов в сутки, даже если бы здоровье и нервная конституция позволяли ей выдержать этот режим. Но Уильям готов был поверить, что она скорее примет подобную участь, чем позволит Джулии узнать все обстоятельства случившегося.
   – Я не скажу ей про Одли, – пообещал он. – Не волнуйтесь.
   Слезы побежали по щекам Марианны. Она сглотнула и хлюпнула носом.
   – Благодарю вас, мистер Монк. – Девушка вынула носовой платок – хотя этот кружевной квадратик размером в несколько дюймов был в данном случае бесполезен.
   Детектив потянулся за собственным платком. Марианна безмолвно приняла его и вытерла глаза, а потом, помедлив, прочистила нос. После этого она смутилась, не зная, возвращать платок или нет.
   Уильям невольно улыбнулся.
   – Пусть останется у вас.
   – Благодарю вас.
   – Ну что ж, а я, пожалуй, пойду и сообщу вашей сестре об итогах расследования.
   Мисс Гиллеспи кивнула и снова хлюпнула носом:
   – Джулия будет разочарована. Но пусть лучше будет так. Конечно, она расстроится, но правда окажется еще хуже.
   – Вам лучше остаться здесь.
   – Хорошо. – Девушка снова сглотнула. – Еще раз – спасибо, спасибо вам, мистер Монк!
   Сыщик нашел Джулию в маленькой столовой за письмами. Та поглядела на него с явным предчувствием. Ему не хотелось лгать: гордость мешала признать поражение.
   – Простите, миссис Пенроуз, но я уже сделал все возможное, и продолжение расследования приведет лишь к напрасной трате ваших средств… – начал Уильям.
   – Это мое дело, мистер Монк, – торопливо перебила его молодая дама, откладывая перо в сторонку. – Я не считаю ваш труд напрасным.
   – Дело в том, что я больше ничего не мог выяснить. – Детектив говорил с трудом. Ему еще никогда не приходилось в такой степени отклоняться от истины. А наверное, следовало бы… и почаще. Но что делать, таков характер…
   – Но что можно заключить уже сейчас? – Джулия упрямо нахмурилась. – Или вы будете утверждать, что Марианна не подвергалась насилию?
   – Нет, я в этом не сомневаюсь, – коротко бросил Монк, – но преступник не был знаком ей, и мы ничего больше не сможем выяснить, поскольку никто из ваших соседей не видел его и не предоставил мне никаких полезных свидетельств.
   – Но кто-то же должен был его видеть! – настаивала миссис Пенроуз. – Он же не возник ниоткуда? Быть может, это был не случайный прохожий, а чей-то гость… Вы не думали об этом? – В голосе женщины послышался вызов, отражавшийся и в ее глазах.
   – Пришел с визитом и полез через стену, чтобы развлечься? – ответил Уильям, добавив в свои слова нотку сарказма.
   – Не надо насмехаться! – резко остановила сыщика его клиентка. – Этот мужчина мог войти через огород, когда Родуэлла там не было. Быть может, он ошибся домом… принял Марианну за кого-то еще…
   – И, обнаружив ее в летнем домике, немедленно совершил преступление?
   – Получается так, – согласилась Джулия. – Но думаю, что он все-таки говорил с ней, хотя сестра и забыла, поскольку ее психика выбросила из памяти весь этот гнусный эпизод. Подобное случается достаточно часто.
   Детектив подумал о собственных воспоминаниях… мгновение ужаса, страха и ярость… запах крови, перемешанной с холодным потом… смятение и слепота…
   – Я знаю это! – с горечью сказал он.
   – Тогда я прошу вас продолжить расследование, мистер Монк, – слишком поглощенная собственными эмоциями, чтобы заметить его состояние, Джулия вновь взглянула на него с вызовом. – Если же вы не в состоянии этого сделать или не желаете больше заниматься моим делом, тогда порекомендуйте мне другого детектива, который завершит расследование.
   – Полагаю, что у вас нет шансов на успех, миссис Пенроуз, – проговорил сыщик без особого пыла. – Не говоря уже о том, что с моей стороны это было бы нечестно.
   – Я не сомневаюсь в вашей честности, – сухо ответила его собеседница. – Ну что ж, вы сказали мне свое мнение, а я выслушала вас и прошу продолжить расследование.
   – Но вы ничего больше не узнаете! – попытался еще раз убедить ее Уильям.
   Джулия встала из-за стола и направилась к нему:
   – Мистер Монк, неужели вы не представляете, сколь отвратительны подобные преступления, когда мужчина позволяет себе учинить насилие над женщиной? Или все вы рассчитываете на нашу скромность и бессилие… и думаете, что когда женщина говорит «нет», на самом деле она имеет в виду другое?
   Детектив открыл рот, чтобы возразить, и она заговорила быстрее:
   – Такой примитивной ложью мужчина оправдывает в своих глазах акт насилия, который на деле не имеет никаких оправданий. Моя сестра еще очень молода и не замужем… подобное падение горше всего. Оно познакомило Марианну с животной стороной жизни, а не с… э… – Женщина покраснела, но не отвела в сторону глаз. – Освященными взаимоотношениями… В самом деле! – миссис Пенроуз окончательно потеряла терпение. – Никто не имеет права обходиться с другим человеком подобным образом, и если мужская природа не позволяет вам понять это, объяснить другими словами я не в состоянии.
   Монк обдумывал свой ответ долго и тщательно.
   – Я согласен с вами, подобное преступление действительно принадлежит к числу самых серьезных, и мое нежелание продолжать расследование не имеет ничего общего с отношением к ним. Дело в том, что обнаружить преступника невозможно.
   – Да, конечно, я должна была обратиться к вам пораньше, – согласилась Джулия. – Вы это хотите сказать? Но Марианна молчала и призналась во всем лишь несколько дней назад. А я и тогда не сразу решила, что делать. Потом мне потребовалось три дня, чтобы разыскать вас и ознакомиться с вашей репутацией, признаюсь – великолепной! Я просто удивлена, что вы сдались так быстро. Люди говорили о вас другое.
   Уильям с трудом сдерживал гнев – лишь ради Марианны.
   – Я зайду завтра, и мы еще раз поговорим, – мрачно ответил он. – Мне не хочется брать плату за невыполненную работу.
   – Буду очень обязана вам, если вы сделаете это пораньше, – отозвалась миссис Пенроуз. – Видите ли, мой муж по-прежнему не знает о случившемся, и с каждым разом мне все труднее объясняться с ним.
   – Быть может, вы все-таки напишете письмо вашему кузену, мистеру Финнистеру? – предложил Монк. – Напишите ему что угодно, а я отправлю – чтобы избежать будущих осложнений.
   – Благодарю вас за совет. Вы очень изобретательны.
   Все еще рассерженный, сыщик распрощался и быстрым шагом отправился домой, на Фицрой-стрит.
   
   Не представляя всей цепи событий и взаимоотношений, Монк не мог прийти к решению, которое удовлетворило бы его самого при всем его огромном гневе на Пенроуза. Уильям просто мечтал собственноручно высказать архитектору свое мнение о нем. Однако приходилось считаться с желанием Марианны оградить от более серьезных проблем не только себя, но и Джулию.
   Опасения за свою репутацию отошли у детектива на задний план. Чем бы ни окончилось дело, Монк не мог даже подумать о том, чтобы улучшить свой профессиональный статус за счет несчастья одной из этих женщин.
   Несчастный и раздраженный, он направился к Калландре Дэвьет, у которой оказалась Эстер Лэттерли, что только усугубило его и без того скверное настроение. В последний раз они с Эстер виделись несколько недель назад и расстались без особых симпатий. Впрочем, они чаще всего ссорились не из-за каких-то противоречий, а из-за манер. Откровенно говоря, Монк даже забыл причины тогдашней стычки… Мисс Лэттерли проявила свою обычную едкость – она не пожелала тогда считаться с мнением сыщика, не согласилась даже выслушать его. А теперь она занимала лучшее кресло Калландры – то самое, в котором Уильям всегда предпочитал сидеть, – усталая и абсолютно непохожая на мягкое и женственное создание, каким была Джулия Пенроуз. Густые волосы Эстер прямыми прядями спускались к плечам: она не утруждала себя завивкой. Ее крупно вылепленное, осунувшееся лицо свидетельствовало о страстности натуры и незаурядном интеллекте – слишком остром, чтобы привлекать мужчин. Она была в бледно-голубом и чуточку мятом платье с юбкой без обручей.
   Подчеркнуто не замечая ее, Монк повернулся к хозяйке.
   – Добрый вечер, леди Калландра. – Детектив надеялся, что его голос отразит лишь радость встречи, однако неудача оставила в нем куда больший след, чем ему хотелось бы.
   – Добрый вечер, Уильям, – ответила хозяйка дома, слегка улыбнувшись.
   Сыщик повернулся к Эстер.
   – Добрый вечер, мисс Лэттерли, – проговорил он, не скрывая неудовольствия.
   – Добрый вечер, мистер Монк, – отвечала та, поворачиваясь к нему и приподнимаясь. – Вы выглядите расстроенным. Неужели опять неприятное дело?
   – Преступления всегда неприятны, – отозвался сыщик. – Болезни ведь, кажется, тоже?
   – Да, – согласилась мисс Лэттерли. – Но я бываю так счастлива, когда удается помочь симпатичным мне людям! Просто безмерно рада. И если вы иначе относитесь к своему делу, советую вам поискать другую работу.
   Уильям опустился на стул. Он неожиданно ощутил усталость – непонятную, поскольку за день сделал не так уж много.
   – Эстер, весь сегодняшний день я имел дело с трагедией и теперь не намереваюсь выслушивать тривиальную софистику, – заявил он.
   – Это не софистика, – ответила девушка. – Вы начали жалеть себя и жаловаться на свою работу. Я же напомнила вам о ее привлекательной стороне.
   – Да не жалел я себя! – воскликнул Монк громче, чем хотелось бы. – Боже мой! Мне очень жаль всех, кто замешан в этой истории, но, конечно, кроме себя самого. И я бы попросил вас воздержаться от поверхностных суждений, когда вы ничего не знаете о ситуации и о попавших в нее людях.
   Мисс Лэттерли гневно глянула на него, а потом лицо ее озарилось пониманием и удивлением.
   – Итак, вы не знаете, что делать? Выходит, и вы наконец смущены!
   Ответить ей сыщик мог бы только такими словами, которые просто не могли сойти с его уст в присутствии Калландры. К счастью, последняя вмешалась в их ссору, положив ладонь на руку Эстер, чтобы сдержать ее пыл.
   – Дорогой мой, не надо раздражаться, – мягко сказала она Уильяму. – У вас не было никакой возможности выяснить, кто виноват – если преступник существует на самом деле… то есть если действительно была предпринята попытка насилия.
   Лэттерли поглядела на леди Дэвьет, а потом на Монка, но промолчала.
   – Насилие было, – ответил детектив более спокойным тоном, – я знаю это. Непонятно другое – как поступать дальше. – Он не смотрел на Эстер, но ощутил в ней перемену: насмешка исчезла, и в ее взгляде он теперь видел полную серьезность и внимание.
   – Вы сомневаетесь в том, что миссис Пенроуз сумеет правильно поступить, узнав имя виновного? – спросила Калландра.
   – Нет, дело не в этом. – Монк серьезно поглядел на умное лицо любопытствующей приятельницы. – Просто меня смущает то горе, которое вызовут результаты моего расследования.
   – Они огорчат самого насильника или его семью? – спросила миссис Дэвьет.
   – И да и нет, – с невеселой улыбкой ответил Уильям.
   – Быть может, вы все нам расскажете? – попросила Эстер, сразу забыв про словесную стычку, словно бы ее вовсе не было. – Итак, вам надо принять решение. Так что же вас смущает?
   – Я должен принять решение до завтрашнего дня.
   – Расскажите все, что вы выяснили!
   Чуть пожав плечами, детектив глубже откинулся в кресле. Мисс Лэттерли заняла его любимое место, но теперь ему было все равно – раздражение оставило Монка.
   – Марианна живет вместе со своей замужней сестрой Джулией и ее мужем Одли Пенроузом, – начал он свой рассказ. – Она утверждает, что, когда рисовала в саду, ее изнасиловали – прямо в летнем домике. Но девушка якобы не знает, кто это сделал.
   Ни Эстер, Калландра не перебивали его, и на лицах их не было ни тени сомнения.
   – Я опросил всех в округе, но никто не видел незнакомцев, – продолжил сыщик.
   – Одли Пенроуз? – тяжело вздохнув, спросила миссис Дэвьет.
   – Да.
   – О боже! – охнула хозяйка. – Она любит его? Или думает, что любит?
   – Нет! Марианна несчастна и напугана, – сказал Уильям устало. – И она готова скорее уйти на улицу и стать падшей женщиной, чем позволить Джулии узнать о случившемся.
   – А она представляет, что ее ждет? – спросила Эстер, закусив губу.
   – Скорее всего, нет, – ответил Монк. – Но едва ли это существенно. Джулия не позволит, чтобы это случилось… Я этого просто не допускаю. Но Марианна не хочет, чтобы я говорил об этом кому бы то ни было. Она сказала, что будет все отрицать, и я понимаю ее. Одли тоже будет отрицать – по вполне понятным причинам. Ничего другого ему просто не остается. Не представляю, поверит ли ему Джулия, по крайней мере для вида…
   – Бедняжка, – проговорила мисс Лэттерли с внезапным сочувствием. – Какая жуткая дилемма! А что вы ей сказали?
   – Что не могу найти насильника и прошу освободить меня от дела.
   На лице Эстер читалось уважение и восхищение. Ее прелестная мина невольно тронула детектива, и горечь оставила его разум.
   – И вы довольны подобным решением? – нарушила молчание Калландра.
   – Не то чтобы доволен, – отвечал сыщик. – Но я не в силах придумать ничего лучшего. Просто нет никакого разумного выбора.
   – А Одли Пенроуз? – настаивала леди.
   – Я охотно свернул бы ему шею! – яростно выпалил Монк. – Но, увы, просто не могу позволить себе подобной роскоши.
   – Я думаю не о вас, Уильям, – трезвым голосом проговорила Калландра. По имени Монка звала только она, и удовольствие от подобной фамильярности сближало их без всяких взаимных претензий.
   – Что? – отозвался сыщик, пожалуй, чуть резковато.
   – Я думаю не о вашем удовлетворении и не о мести, – продолжила миссис Дэвьет. – Пусть она и была бы сладкой. И даже не о правосудии, каким вы его видите. Я думала о Марианне Гиллеспи. Как теперь ей жить в этом доме, после всего что с ней там случилось? А ведь все может и повториться, когда Одли убедится в своей безнаказанности…
   – Это ее дело, – отозвался детектив, но подобный ответ не удовлетворял и его самого. – Она же сама настояла на этом, – продолжил он, пытаясь оправдаться. – Марианна умоляла меня ничего не рассказывать Джулии, и я дал ей слово.
   – Так что же тогда вас смущает? – спросила Калландра, округлив глаза.
   Эстер, выжидая, с предельным вниманием поглядывала на обоих собеседников.
   Монк колебался.
   – Неужели виной чистое тщеславие – и вы просто не хотите оказаться побежденным? – настаивала леди Дэвьет. – Я правильно поняла, Уильям, дело в вашей репутации?
   – Нет-нет, не только, – признался детектив, ощущая пробуждение гнева.
   – А вы подумали, какой станет ее жизнь, если он решит повторить свой поступок? – Настоятельный голос Калландры звучал негромко, но тем не менее наполнял всю комнату. – Каждый раз, оставаясь с ним, она будет заново переживать весь ужас, опасаясь, что Джулия наконец все узнает и будет раздавлена горем. – Женщина подалась вперед в своем кресле. – Марианне будет казаться, что она предала свою сестру, хотя и не по собственной воле. Сумеет ли Джулия понять ее? Не усомнится ли в сестре, полагая, что в сердце своем та желала ее мужа и в какой-то мере даже поощряла его?
   – Я не верю в это! – свирепо возразил сыщик. – Она скорее станет жить на улице, чем проговорится Джулии.
   Калландра покачала головой:
   – Я говорю не о сегодняшнем дне, Уильям! Я говорю о том, что будет потом – если она промолчит и никто ничего не узнает. Быть может, сама Марианна еще даже не думала об этом, но вы-то должны предусмотреть за нее… зная все факты и имея возможность действовать.
   Монк молчал. Все эти опасения и без того теснились в его голове.
   – Следует учесть и еще одну неприятную возможность, – проговорила Эстер. – Что, если у Марианны будет ребенок?
   Ужаснувшись, Уильям и Калландра повернулись к ней; судя по лицам обоих, было понятно, что подобная мысль еще не приходила им в голову.
   – Нет, ваше обещание невыполнимо, – мрачно проговорила леди Дэвьет. – Нельзя уйти просто так, бросив бедную девушку на волю случая.
   – Марианна должна сама определить свою судьбу! – возразила Лэттерли – не из духа противоречия, а просто потому, что это следовало сказать. На ее лице отражалась схватка противоречивых эмоций. В этот миг душу Монка оставила вся враждебность к ней: обоих и впрямь соединяла старинная дружба, научившая их понимать друг друга.
   – Если я не предоставлю ответ, Джулия обратится к другому детективу, и тот все ей расскажет, – с горечью проговорил Уильям. – Я не сказал об этом Марианне лишь потому, что не виделся с ней после разговора с ее сестрой.
   – Но что случится, если вы сами все расскажете Джулии? – тревожно спросила Эстер. – Поверит ли она вам? Она же попадет в невыносимую ситуацию: ей придется выбирать между сестрой и мужем!
   – Увы, все обстоит куда хуже, – продолжил детектив, – обе сестры материально зависят от Одли.
   – Он не сможет выгнать на улицу свою жену! – Мисс Лэттерли выпрямилась, и лицо ее запылало гневом. – И она не будет настолько… О, да! Вы хотели сказать, что она может оставить его? Дорогой мой… – Эстер закусила губу. – Даже если это преступление удастся доказать – что совершенно необязательно… Даже если его осудят, денег у сестер нет, и обе окажутся на улице… Что за нелепая ситуация!
   Девушка стиснула кулаки. В ее голосе слышались глухие отголоски ярости и раздражения. Затем она вдруг вскочила на ноги:
   – Если бы только женщины имели возможность зарабатывать, как мужчины! Если бы только они могли становиться врачами, архитекторами или адвокатами! – Подойдя к окну, Эстер повернулась к собеседникам. – Клерками, владельцами магазинов! Хоть кем-нибудь еще, кроме служанок, горничных или проституток! Женского заработка хватает лишь на то, чтобы нанять комнату, если повезет, а неудачницу и вовсе ждут голод, холод и вечная неуверенность в завтрашнем дне!
   – Ну, вот, размечтались, – с ноткой осуждения высказался Монк. Впрочем, он понимал и чувства девушки, и причины, их породившие. – Но если даже подобное осуществится – в чем я сомневаюсь, поскольку такая идея противоречит естественному порядку вещей, – это ничем не поможет Джулии Пенроуз и ее сестре. Скажу ли я ей обо всем или умолчу, последствия будут ужасными в обоих случаях.
   Все трое помолчали несколько минут. Каждый обдумывал проблему: Эстер – сидя возле окна, Калландра – откинувшись на спинку кресла, а Монк – выпрямившись на краешке своего кресла. Наконец заговорила хозяйка дома:
   – Я полагаю, что вам следует все рассказать Джулии, – начала она очень тихим и скорбным голосом. – Решение отнюдь не идеальное, но я думаю, что так будет лучше, чем промолчать. Ведь тогда решать придется ей самой, а не вам. Она все равно, как вы утверждаете, может продолжить расследование и выяснить то, что нам уже известно. Остается только надеяться, что это решение окажется наилучшим.
   Уильям посмотрел на Эстер.
   – Я согласна, – ответила та. – В этой ситуации ни одно решение не может быть удовлетворительным. Любыми словами вы погубите мир в ее душе. Впрочем, он и без того уже разрушен. Но если Одли станет продолжать вести себя подобным образом, Марианну может ждать или серьезное душевное расстройство, или беременность, что еще хуже. А тогда Джулия сможет с полным правом винить не только себя, но и вас.
   – А как быть с обещанием, которое я дал Марианне? – спросил детектив.
   Эстер посмотрела на него несчастными глазами:
   – Неужели вы думаете, что она представляет, какие опасности ожидают ее впереди? Юная незамужняя дама даже не может представить себе природу грядущих бед. Девушки обычно не знают, что такое роды и что бывает до них. Все это они узнают после свадьбы в постели.
   – Не знаю, – в голосе Монка не было слышно уверенности. – Я дал ей слово…
   – Тогда вам придется сперва сказать, что вы не сможете сдержать его, – ответила Калландра. – Возможно, вам будет очень трудно так поступить. Но какова же альтернатива?
   – Сдержать слово и промолчать.
   – А не будут ли тогда последствия еще тяжелее? – возразила леди Дэвьет. – Если не сейчас, то потом.
   Сыщик понимал, что она права. Он не сможет позабыть это дело. Дальнейшие трагические события, которые вполне возможны в этой ситуации, постоянно будут преследовать его воображение, и волей-неволей он примет на себя хотя бы часть ответственности за все, что еще произойдет в этой семье.
   – Да, – признался Уильям. – Придется вернуться и все рассказать Джулии.
   – Сочувствую. – Эстер коротко прикоснулась к его руке.
   Больше они не говорили о сестрах: все было сказано, и собеседники понимали это. Разговор перешел на темы, не связанные с чьей-либо работой: к недавно опубликованным романам и к тому, что о них говорили, к политике, к делам в Индии – к страшным новостям о случившемся там мятеже – и о войне в Китае. Они засиделись допоздна в этот летний теплый вечер. Потом, распрощавшись с хозяйкой, Монк вместе с Лэттерли вышли на улицу, и детектив нанял кеб… И всю дорогу они провели за дружеским разговором.
   Естественно, сперва остановились у комнат Эстер – чаще всего пустовавших, поскольку обыкновенно она обитала у своего очередного клиента. Дома девушка жила, лишь когда пациент поправлялся и не видел больше оснований держать при себе сестру милосердия, от которой уже не было никакой пользы. Уильям вышел из кеба, открыл дверцу и помог своей спутнице спуститься на мостовую. Вообще-то ему хотелось сказать, что он был рад встрече, но сыщик промолчал. В этих словах не было нужды. Подобные мелкие комплименты – непременная принадлежность взаимоотношений более тривиальных… тех, что скользят над поверхностью вещей.
   – Доброй ночи, – проговорил детектив, проводив девушку до входной двери.
   – Доброй ночи, Монк, – отвечала она с улыбкой. – Завтра я буду думать о вас.
   Он ответил ей улыбкой, зная, что так она и поступит, и оттого ощущая известное утешение – в том, что будет не совсем одинок.
   Позади него нетерпеливо переступил конь. Говорить было не о чем: Эстер уже открыла ключом дверь. Уильям вернулся к экипажу и отправился дальше по освещенной фонарями улице.
   
   В десять часов утра Монк был на Гастингс-стрит. Было тепло, и шел редкий дождь. Капли бусинками усеивали цветы, и где-то поблизости с удивительной четкостью выпевала птица.
   Сыщик дорого бы отдал за возможность повернуть назад к своему дому на Юстон-роуд и не звонить у подъезда дома № 14. Тем не менее он не стал медлить на ступенях, прежде чем потянуть за шнурок. Все было продумано, и времени на возражения не оставалось, как и аргументов в пользу какого-то другого варианта.
   Служанка впустила его уже как знакомого, однако слегка удивилась, когда гость попросил ее позвать не миссис Пенроуз, а мисс Гиллеспи. Наверное, Джулия говорила, что ожидает его.
   Монк взволнованно расхаживал по маленькой столовой, когда вошла Марианна. Увидев его, она побледнела.
   – В чем дело? – спросила она нетерпеливо. – Что-то случилось?
   – Вчера, прежде чем оставить ваш дом, – ответил сыщик, – я переговорил с вашей сестрой и сообщил ей, что не могу установить преступника, а продолжение расследования считаю бесполезным. Она не согласилась со мной и сказала, что если я не способен найти его, она наймет другого детектива, который докопается до правды.
   – Но как он сможет догадаться? – в отчаянии спросила девушка. – Я ничего не скажу! И никто ничего не слышал, никто не видел!
   – Как и я, другой сыщик поймет это по фактам, – объяснил Уильям. Разговор складывался хуже некуда. Марианна казалась просто убитой этими словами. – Мисс Гиллеспи, прошу прощения, но я вынужден взять назад свое обещание и рассказать миссис Пенроуз всю правду.
   – Но вы не можете этого сделать! – возмутилась его собеседница. – Вы же обещали мне! – Однако невинное негодование сразу уступило на ее лице место поражению и пониманию. Да, Монк предавал ее, но лишь потому, что не мог поступить иначе.
   – Следует учитывать не только это… – начал было он.
   – Конечно же! – Голос девушки охрип от гнева и горя. – Хуже всего придется Джулии! Она будет несчастна. Неужели она сможет относиться ко мне по-прежнему, даже если поверит в то, что случившееся совершенно не соответствовало моим желаниям?! Я не делала ничего такого, что могло бы заставить Одли вообразить, что мне хочется этого… Поверьте мне, мистер Монк! Клянусь вам всем, что есть у меня дорогого…
   – Я знаю это! – перебил ее детектив. – Я имею в виду другое.
   – Что же? – резко перебила его мисс Гиллеспи. – Что может быть еще важнее?
   – Почему вы уверены, что этот поступок не повторится?
   Лицо Марианны побелело. Она с трудом попыталась что-то сказать, но потом замолчала.
   – Есть ли у вас уверенность в том, что это не повторится? – спокойно повторил свой вопрос сыщик.
   – Я… ммм… – Девушка опустила глаза. – Конечно, пока это был только один, пусть и жуткий, поступок образцового во всем прочем человека. Я не сомневаюсь в том, что он любит Джулию…
   – А что бы вы сказали, если бы вас предупредили об этом за неделю? Могли вы заподозрить, что Одли способен на подобную вещь? – наступал на нее Уильям.
   Глаза мисс Гиллеспи запылали.
   – Конечно же, нет! Странно даже говорить такое! Нет… Нет, я просто не допускала ничего подобного! Никогда! – Она резко отвернулась словно от удара.
   – Итак, вы не можете быть уверены в том, что этого не повторится, – предположил Монк. – Простите, но… – Он намеревался сказать ей о том, что дело может дойти до ребенка, но потом вспомнил, что говорили Эстер и Калландра. Марианна, возможно, даже не представляет, как появляются на свет дети… Детектив промолчал. Ощущение собственной беспомощности душило его.
   – Да, вам было нелегко сказать мне все это. – Марианна медленно повернула к нему сразу осунувшееся лицо. – Не у каждого мужчины хватило бы на это отваги. Спасибо вам по крайней мере за это.
   – А теперь я должен повидать миссис Пенроуз. Мне бы хотелось придумать другой способ, но я не могу этого сделать.
   – Она в гостиной. Я буду ждать в спальне. Должно быть, Одли попросит меня из дома, и Джулия не станет возражать…
   Губы девушки дрогнули, она отвернулась и поспешно бросилась вон из комнаты. Монк даже не успел отворить перед ней дверь. Дернув за ручку, Марианна широко распахнула ее и сразу направилась к лестнице, высоко держа голову, но неуверенным шагом.
   Уильям помедлил, еще раз пытаясь придумать лучший способ решить проблему. Наконец его рассудок победил чувства, и мужчина направился уже знакомым путем к дверям гостиной.
   Джулия стояла посреди комнаты у стола, украшенного вазой с цветами, держа в руке длинный стебель дельфиниума. Очевидно, ей что-то не понравилось в букете, и она решила поправить его, но, увидев гостя, немедленно вставила цветок обратно в букет.
   – Доброе утро, мистер Монк. – Голос хозяйки дома дрогнул – она заметила в его лице нечто встревожившее ее. – Что случилось?
   Сыщик закрыл за собой дверь. Предстояла очень неприятная сцена, которой, однако, не избежать, и ему нечем было подсластить горечь.
   – Увы, миссис Пенроуз, боюсь, что вчера я не сказал вам всей правды, – вздохнул он.
   Джулия глядела на него молча. В глазах ее нетрудно было угадать гнев и удивление, но все эти чувства перекрывал страх. Уильям ощущал себя убийцей, явившимся, чтобы нанести этой женщине смертельный удар – без спешки и сожаления. Как только он все расскажет, ничего изменить будет уже нельзя. Невзирая на принятое решение, детектив все еще колебался.
   – Объясните свои слова, мистер Монк, – проговорила миссис Пенроуз требовательным тоном и попыталась прокашляться. – Одного этого факта мне недостаточно. Итак, в чем же вы мне солгали и почему?
   Ее гость ответил сначала на второй вопрос:
   – Потому что правда, сударыня, настолько неприглядна, что я хотел избавить вас от нее. Так намеревалась поступить и мисс Гиллеспи. Действительно, сначала она все отрицала. Однако собранные мной свидетельства сделали ее дальнейшее запирательство невозможным. Потом ваша сестра попросила меня ничего не рассказывать вам. Она решила принять на себя все последствия, только чтобы вы не узнали, кто виноват. Вот почему мне пришлось сегодня еще раз переговорить с ней: я должен был сообщить, что не смогу сдержать свое слово.
   Джулия побледнела, и Уильям испугался, что она может потерять сознание. Медленными движениями она отступила от стола, на котором стояла ваза с цветами, и потянулась к ручке диванчика-канапе.
   – Прошу вас, мистер Монк, говорите. Я должна знать. Итак, вам известно, кто изнасиловал мою сестру?
   – Да, боюсь, что так… – Глубоко вздохнув, сыщик предпринял последнюю попытку убедить женщину не расспрашивать его ни о чем, хотя и понимал, что рассчитывать на успех не приходится. – Я по-прежнему полагаю, что лучше вам не интересоваться тем, кто это был. Вы не сможете доказать обвинение. Лучше найдите такое место, где ваша сестра сможет жить, не встречая этого человека. Быть может, у вас есть родственница, лучше всего тетя?
   Брови хозяйки поднялись.
   – Итак, вы предлагаете, чтобы человек, совершивший подобную низость, остался безнаказанным? Мистер Монк, я понимаю, что закон не накажет его и что слушание в суде причинит Марианне больше боли, чем самому негодяю! – Она сотрясалась всем телом. – Но я не допущу, чтобы он остался безнаказанным. Или, по-вашему, это не преступление? Признаюсь, я разочарована. Я думала о вас лучше.
   Уильям едва сдерживал гнев:
   – Чем меньше людей пострадает в этом деле, тем лучше.
   Собеседница поглядела на него:
   – Возможно, вы правы, но что я могу сделать? Кто он? Прошу, не тяните больше! Я не переменю своего решения.
   – Ваш муж, миссис Пенроуз.
   Джулия не стала протестовать и выражать свое недоверие, она только опустилась на канапе с серым, словно пепел, лицом… А потом облизала губы и попыталась заговорить, но горло ее, должно быть, перехватило, и она не смогла издать ни звука. Немного выждав, женщина попробовала снова:
   – Предполагаю, что вы не сказали бы этого, если бы… если бы не были полностью уверены?
   – Конечно же. – Сыщику хотелось успокоить ее, но это было немыслимо. – Я же не хотел вам ничего говорить. Ваша сестра просто настаивала на этом, но в конце концов я решился – отчасти потому, что вы вознамерились расследовать это дело до конца, прибегнув к услугам другого детектива. А еще потому, что подобное может повториться и, не дай бог, дело дойдет до ребенка…
   – Прекратите! – На этот раз в крике женщины слышалась мука. – Прекратите! Я слышала вас. Довольно. – Отчаянным усилием Джулия овладела собой, хотя руки ее тряслись, не поддаваясь контролю.
   – Когда я впервые сказал ей, что знаю насильника, она стала все отрицать – ради вас, – безжалостно продолжил Монк, чтобы теперь же покончить со всеми вопросами. – Но когда все стало ясно – по ее собственным свидетельствам и показаниями соседей, – она призналась, но просила меня ничего не говорить вам. Не сомневаюсь, она рассказала вам о том, что с ней случилось, лишь потому, что была глубоко потрясена, а еще чтобы объяснить появление синяков. Иначе она бы промолчала – ради вашего же спокойствия.
   – Бедная Марианна! – Голос Джулии дрожал. – Она действительно сделала бы это для меня… Как я перед ней виновата!
   Детектив сделал шаг вперед, подумывая, сесть ли без приглашения или остаться стоять, нависая над нею. В итоге он предпочел сесть.
   – Ну, вам-то себя в этом винить незачем! – доверительным голосом проговорил Уильям. – В случившемся вы виновны в последнюю очередь.
   – Нет, это не так, мистер Монк. – Миссис Пенроуз глядела не на него, а куда-то вдаль, пронзая взглядом зеленую тень листьев, прикрывающую окно; в голосе ее звучало самоосуждение. – Одли – мужчина, он вправе был рассчитывать на то, чего я так и не смогла дать ему за все годы нашего брака. – Она сгорбилась, словно в комнате вдруг сделалось нестерпимо холодно, а ладони ее стиснули подлокотники, так что побелели костяшки пальцев.
   Сыщик хотел остановить женщину, сказав, что подобные объяснения не обязательны, однако было понятно, что ей нужно выговориться и тем избавить себя от непереносимой тяжести.
   – Мне не следовало так поступать, но я боялась… Как я боялась! – Она мелко дрожала, словно в припадке. – Видите ли, между нашими с Марианной рождениями у нашей матери было много детей, но все ее беременности заканчивались либо выкидышем, либо смертью новорожденного. Я видела, как она горевала. – Джулия начала медленно раскачиваться взад и вперед, словно движение помогало ей выдавливать из себя слова. – Я помню ее лицо, белое как снег… на простынях кровь… столько крови, большие темные пятна… словно это жизнь истекала из нее. От меня пытались все скрывать и держали в собственной комнате. Но я слышала, как она кричала от боли, видела, как бегали служанки, торопились с кусками полотна, пытаясь свернуть их так, чтобы никто не видел. – Теперь по лицу миссис Пенроуз бежали слезы, и она не пыталась больше скрыть их. – А потом, когда мне позволяли видеть ее, она бывала такой усталой, вокруг глаз темные круги, серые губы… Я знала, что она плачет о младенце, которого не стало, и не могла вынести этого!
   – Не думайте об этом. – Детектив взял ее ладони в свои. Не осознавая, что делает, женщина прижалась к нему, стиснув сильными пальцами его руки, словно спасательный трос.
   – Я знала, как ей было страшно всякий раз, когда все повторялось заново. Я ощущала в ней весь этот ужас, хотя и не догадывалась, что именно вызывает его. И когда родилась Марианна, мать была так рада! – Она улыбнулась своему воспоминанию, и на миг в глазах ее вспыхнула прошлая нежность. – Она подняла ее и показала мне, словно я помогала ей. Повивальная бабка хотела, чтобы я ушла, но мама меня не отпускала. Наверное, она понимала, что умирает. Она велела, чтобы я обещала ей приглядывать за Марианной – когда она не сможет сама.
   Теперь Джулия рыдала в полный голос. Монку было страшно жаль ее, и он ругал собственную беспомощность, переживая сразу из-за всех растерянных, подавленных и горюющих женщин.
   – Я провела рядом с ней всю ту ночь, – продолжила миссис Пенроуз, все еще раскачиваясь. – Наутро кровотечение началось снова, и меня увели, но я помню, как послали за доктором. Он шел по лестнице с очень серьезным лицом, в руке его был черный саквояж. Потом опять понесли простыни, служанки были перепуганы, а дворецкий ходил с такой скорбью на лице… Мама умерла утром, я не помню, в какое время это случилось, но я поняла это, словно бы вдруг осталась одна – чего прежде никогда не бывало. И с тех пор мне больше не приводилось испытывать прежнего спокойствия и безопасности.
   Сказать на это было нечего. Уильям был в гневе – на себя и собственную беспомощность. Как ни глупо, но и на его глаза навертывались слезы, рожденные тем же неистощимым источником – одиночеством.
   Он еще крепче сжал руки своей клиентки, и несколько мгновений они просидели в молчании.
   Наконец Джулия поглядела на гостя и выпрямилась, пытаясь разыскать носовой платок. Монк опять расстался со своим, и она приняла его без всяких слов. А затем, чуть помедлив, продолжила рассказывать:
   – Я так и не отважилась на ребенка. Мне это просто не по силам! Подобная перспектива настолько пугает меня, что я скорее умру, чем пройду через те муки, которые перенесла мама. Я знаю, что это плохо с моей стороны: все женщины должны отдаваться своим мужьям и вынашивать детей. Это наша обязанность. Но я настолько страшусь, что не в силах этого сделать! Вот и дождалась наказания. Марианна пала жертвой насилия из-за меня…
   – Нет! Ерунда! – вспыхнул сыщик. – Все, что было и чего не было между вами и мужем, не позволяет ему подобного обращения с Марианной. Если он не может сдержать себя, есть женщины, которые удовлетворяют подобные аппетиты, и он вполне мог оплатить услуги одной из них. – Ему хотелось встряхнуть Джулию. – Вы не должны винить себя, – настаивал детектив. – Это неправильно и глупо и ничем не поможет ни вам, ни вашей сестре. Вы слышите меня? – Голос Монка звучал грубее, чем он рассчитывал, но делать было нечего: собеседница должна была понять его.
   Джулия медленно поглядела на него полными слез глазами.
   – Обвиняя себя, вы только растравляете рану. Это глупо! – строго повторил он. – Будьте сильной. Вас ждет невероятно сложная ситуация. Незачем оглядываться назад – глядите вперед… только вперед! Но если брак сохранить не удастся, пусть муж ваш смотрит в любую сторону, но только не на Марианну! Только не на нее!
   – Понимаю, – шепнула миссис Пенроуз. – Но я все равно ощущаю свою вину. Он имел право ожидать этого от меня – и я не оправдала его ожиданий. Я обманула его и не могу этого исправить…
   – Да, это так. – Уильям тоже больше не мог уклоняться от ответа. Он знал, что ложь сейчас не поможет. – Но ваш обман не извиняет его преступление. Теперь вам следует думать о том, что делать дальше, а не что нужно было делать до того.
   – Ну и что мне остается теперь? – в глазах женщины читалось отчаяние.
   – Кроме вас, решить это некому, – ответил сыщик. – Но вы должны защитить Марианну от возможности повторения подобного случая. Если дело дойдет до беременности, это погубит ее. – Он не стал пояснять: оба и без того понимали, что ни один респектабельный человек не женится на женщине с внебрачным ребенком. Любой мужчина будет видеть в ней женщину легкого поведения, сколь бы далеким от правды ни было подобное мнение.
   – Я сделаю это, – пообещала Джулия, и в голосе ее впервые послышалась сталь. – Другого ответа и быть не может. Мне придется одолеть свой собственный страх. – И снова ее глаза на миг наполнились слезами, и она проговорила сдавленным голосом, не сразу справившись с собой: – Спасибо вам, мистер Монк. Вы с честью справились с вашими обязанностями. Я благодарю вас за это. Вы можете представить счет, и я прослежу, чтобы его оплатили. А сейчас будьте добры самостоятельно найти дорогу к выходу. Я не хочу показываться перед слугами в подобном состоянии, и…
   – Конечно. – Детектив встал. – Искренне сожалею. Мне правда очень жаль, что так случилось. Мне от всего сердца хотелось бы представить вам другой ответ. – Он не стал дожидаться ненужных слов Джулии. – До свидания, миссис Пенроуз.
   Монк вышел на жаркое солнце полностью измотанным – и физически, и духовно. Он столь углубился в переживания, что едва замечал шум и жару… И прохожих, глазевших на него с тротуара Гастингс-стрит.
  
         Глава 3
   
   Калландра Дэвьет была глубоко тронута услышанной от своего друга повестью о Джулии Пенроуз и ее сестре. Однако она ничем не могла помочь им, да и не принадлежала к той породе женщин, что расходуют свое время и эмоции вхолостую. У нее было так много дел, и самое главное из них – работа в госпитале, о которой она рассказывала Монку несколько недель назад.
   Леди Калландру приняли в Совет попечителей, и теперь она исполняла эту, в общем-то, достаточно пассивную роль. Доктора и кастелянши должны были с большей или меньшей вежливостью выслушивать ее советы, имея полное право тут же забыть о них. Еще Калландра должна была читать нравоучения сестрам и призывать их к трезвости – занятие это она презирала и находила бесполезным. Но дел все равно оставалось немало, начиная с предложенных Флоренс Найтингейл реформ, которые всей душой поддерживала и Эстер. Дома, в Англии, свет и воздух в госпитальных палатах считались совершенно ненужными, если даже не вредоносными. Почтенные медицинские заведения придерживались консервативных воззрений, ревностно ценили свои познания и привилегии и скептически относились к новациям. Женщинам здесь предоставлялась лишь грубая и тяжелая работа. Изредка находилась административная должность – например, сестры-хозяйки, – прочим же представительницам слабого пола оставалось заниматься благотворительностью, как делала сама миссис Дэвьет и другие светские дамы, которые присматривали за нравами в обществе и, пользуясь своими связями, добивались пожертвований.
   Калландра выехала из дома, велев кучеру побыстрее доставить ее на Грейс-Инн-роуд, что лишь отчасти объяснялось ее реформистскими планами. Она еще не признавалась в этом ни Монку, ни даже себе самой, что на самом деле стремилась увидеть там доктора Кристиана Бека.
   Всякий раз, когда она думала о госпитале, перед ее умственным взором появлялось лицо этого врача, а уши ее слышали его голос.
   Леди решила переключить свое внимание на мирские дела. Сегодня ее ждала встреча с сестрой-хозяйкой, миссис Флаэрти, женщиной невысокой и вспыльчивой, весьма легко обижавшейся и ничего не прощавшей… хуже того – совершенно ничего не забывавшей. Она образцово приглядывала за своими палатами, настолько застращав сиделок, что те постоянно пребывали в трезвом усердии, и с безграничным терпением обращалась с больными. Но при этом миссис Флаэрти была непреклонна в своих верованиях, во всем полагаясь на врачей, которые правили в госпитале, а потому наотрез отказывалась выслушивать новомодные идеи и тех, кто их декларировал. Даже в имени Флоренс Найтингейл она не слышала никакой магии.
   Выйдя из экипажа, Калландра сказала кучеру, когда будет уезжать, а потом поднялась по ступенькам и вошла через широкие парадные двери в облицованное камнем фойе. Женщина средних лет торопилась пройти через него с ведерком грязной воды в одной руке и шваброй в другой. Ее жидкие волосы были откинуты с бледного лица и стянуты в узел на затылке. Задев на ходу ведерко коленом, она выплеснула воду на пол. На миссис Дэвьет она не глядела, словно той здесь и не было. Прошел хирург-практикант: алые пятна артериальной крови на его куртке со стоячим воротником и поношенных брюках немо свидетельствовали о работе в анатомическом театре. Он кивнул Калландре и проследовал дальше.
   Пахло угольной пылью, жаром тел, сжигаемых лихорадками и болезнями, грязной одеждой, помоями и выделениями человеческих тел… Надо бы зайти к старшей сестре, обсудить дисциплину. Пора вновь прочитать им лекцию. Потом следует зайти к кастелянше, поговорить о фондах и передать ей из рук в руки известные суммы на конкретные благотворительные мероприятия. Сперва придется сделать все эти дела – ну, а потом можно будет и переговорить с Кристианом Беком.
   Старшую сестру леди Дэвьет обнаружила в одной из хирургических палат, где лежали и еще ждущие операции больные, и уже выздоравливающие пациенты. У некоторых ночью началась лихорадка, а состояние тех, кто уже был в жару, заметно ухудшилось. Один мужчина находился в коме, и смерть уже приближалась к нему. Невзирая на то что недавнее открытие анестезии позволило проводить самые разнообразные операции, больные часто умирали после них от заражения крови. Выживали немногие. Сепсис или гангрена грозили каждому, и даже с их симптомами врачам было трудно бороться, не говоря уже о том, чтобы их излечивать.
   Миссис Флаэрти вышла из небольшой комнаты, где хранились лекарства и чистые бинты. Седые, туго зачесанные назад волосы натягивали кожу около ее глаз на бледном лице. На щеках женщины выступили два гневных пятна.
   – Доброе утро, ваша светлость, – отрывисто проговорила она. – Вам сегодня здесь делать нечего, а я не хочу ничего слышать ни о мисс Найтингейл, ни о свежем воздухе. У нас и без того столько народу умирает от лихорадки, а холодный воздух непременно убьет остальных, если я вдруг послушаю вас. – Она взглянула на часы, свисавшие с булавки на ее хрупком плече, а потом вновь поглядела на Калландру. – Я буду весьма признательна вам, мэм, если вы еще раз поговорите с сиделками о том, как им надлежит себя вести, и не забудете упомянуть про честность. Больные жалуются на кражи. Конечно, по мелочам – у них ничего, собственно, и нет, иначе не лежали бы здесь. Хотя я не знаю, чем можно исправить дело.
   С этими словами старшая сестра вошла в палату. Эту длинную комнату под высоким потолком с обеих сторон полностью занимали узкие кровати, прикрытые серыми одеялами. Все они были заняты больными. Одни пациенты были просто бледны, других лихорадило, третьи, не зная покоя, перекатывались с боку на бок, а некоторые лежали без движения, тяжело дыша. В палате было жарко и душно.
   Молодая женщина в грязном халате шла между постелями с неприкрытым ведром. Крепкий кислый запах ударил в ноздри проходившей мимо Калландры.
   – Прошу прощения, – ответила леди, вновь возвращаясь к просьбе старшей сестры. – Лекции здесь не помогут. Нужно, чтобы делом занялись другие женщины, с которыми можно обращаться соответствующим образом.
   На лице миссис Флаэрти выступило раздражение. Она уже не раз слышала эти речи и относила их к абсолютно нереальным фантазиям.
   – Послушать вас, так все это очень хорошо, ваша светлость, – резко ответила она. – Но нам приходится иметь дело с теми женщинами, что у нас есть, а посему бороться с их ленью, пьянством, воровством и полной безответственностью. Если вы хотите помочь, надо бороться с этими пороками, а не говорить о том, чего не может быть.
   Калландра уже открыла рот, чтобы возразить, но ее внимание отвлекла больная, лежавшая в середине палаты, – она начала задыхаться, и ее соседка позвала на помощь.
   Бледная тощая женщина с помойным ведром направилась к задыхавшейся пациентке, у которой началась рвота.
   – Это действуют листья дигиталиса, – деловито проговорила миссис Флаэрти. – У бедняжки водянка. Который день нет мочеотделения, но это ей поможет. Она уже лежала у нас и поправилась. – Старшая сестра оглянулась, отыскивая взглядом стол, на котором она записывала назначения и расход медикаментов; тяжелые ключи на поясе звякнули друг о друга. – А теперь, простите, сударыня, – проговорила она, поворачиваясь спиной к миссис Дэвьет, – у меня бездна дел и у вас, кажется, тоже. – Голос ее на последних словах сделался полным сарказма.
   – Да, – ответила Калландра столь же едким тоном. – Да, у меня много дел. А потому боюсь, миссис Флаэрти, что вам придется попросить об этом кого-нибудь другого. Быть может, леди Росс-Гилберт сможет это сделать. Она очень толковая женщина.
   – Бесспорно, – подтвердила ее собеседница и, опустившись за стол, взялась за перо. Прием был закончен.
   Калландра, выйдя из палаты в темный коридор, прошла мимо женщины с ведром и шваброй. В углу, привалившись к стене, сидела еще одна работница, одурманенная алкоголем и похожая скорее на груду тряпок, а не на человека.
   В конце коридора попечительница столкнулась с группой из трех молодых врачей-практикантов, которые энергично переговаривались, сблизив головы и жестикулируя.
   – Великолепно, – проговорил рыжеволосый молодой человек, вздымая стиснутый кулак. – Сэр Герберт обещал вырезать мне эту штуку. Слава богу, я буду жить! Подумать только – насколько безнадежной была бы ситуация лет двенадцать назад, до изобретения анестезии. Что не подвластно эфиру и закиси азота?
   – Самое великое событие в медицине после Харви, открывшего кровообращение, – с энтузиазмом согласился другой. – Мой дед во времена Нельсона служил на флоте хирургом. Операции тогда делали с помощью бутылки рома и кожаного кляпа, больного держали два человека… Боже, сколь великолепны достижения современной медицины!.. Тьфу ты, опять испачкал брюки! – Достав из кармана носовой платок, он принялся тереть оставленное кровью пятно, но только напрасно замарал платок.
   – Ты сам создаешь себе трудности, – проговорил третий молодой человек, с иронической улыбкой глядевший на его старания. – Ты же только ассистируешь… Ну, так и прикрывай чем-нибудь одежду. И никогда не надевай в операционную хороший костюм… Ничего, сэр Герберт отучит тебя от пустого тщеславия!
   Затеяв шуточную потасовку, практиканты прошли мимо Калландры, не забыв поприветствовать ее, и направились дальше.
   Мгновение спустя из высоких дубовых дверей вышел сэр Герберт Стэнхоуп. Заметив леди Дэвьет, он помедлил, словно бы стараясь припомнить ее имя. Хирург был не слишком высоким, но крупным мужчиной и держался с подчеркнутой значительностью. Простое лицо, небольшие глаза, острый нос, высокий лоб, редкие светлые волосы… И все же внимательный взгляд не мог не отметить несомненный интеллект и эмоциональную собранность этого врача.
   – Доброе утро, леди Калландра, – промолвил он с внезапным удовлетворением.
   – Доброе утро, сэр Герберт, – ответила она, чуть улыбнувшись. – Рада, что сумела повидать вас перед операцией.
   – Я спешу, – отвечал медик с легким раздражением. – Персонал уже собрался в операционной… более того, вот-вот привезут больную.
   – Но я хочу предложить одно мероприятие, которое поможет уменьшить заболеваемость, – не обращая внимания на его слова, продолжила попечительница.
   – Неужели? – скептически отозвался хирург, между бровями которого уже залегла недовольная морщинка. – И какая же идея вас осенила?
   – Я только что была в палате и опять видела, как сиделка несет по комнате ничем не прикрытое ведро.
   – С этим нельзя бороться, сударыня, – нетерпеливо ответил доктор. – Тела людей несовершенны, и извержения их неприятны, особенно когда те больны. Рвоты сопутствуют и заболеваниям, и лечению.
   Калландра с трудом сохраняла терпение. Вспыльчивой она не была, но оскорбления переносила с трудом.
   – Я прекрасно знаю это, сэр Герберт, – заявила леди. – Но уже по той причине, что это телесные извержения, испарения их неприятны и не оказывают благодетельного воздействия. Разве это сложно – обязать сиделок прикрывать ведра?
   Откуда-то из-за угла коридора послышался хриплый женский хохот. Врач скривился.
   – А вы, сударыня, еще не пробовали самостоятельно заставить сиделок соблюдать какие-либо правила? – проговорил он с легкой усмешкой. – В прошлом году в «Таймс» напечатали о них – не ручаюсь за точность цитаты – примерно следующее: сиделкам читают лекции комитеты, за них молятся священники, их ругают казначей и кастелянши, отчитывают сестры-хозяйки, тиранят хирургические сестры, на них ворчат и ругаются пациенты. Если они старые – их оскорбляют, если средних лет – не уважают, а если они молоды – совращают. – Хирург приподнял редкие брови. – Что же удивляться тому, что они таковы? Какая женщина возьмется за подобного рода работу?
   – Я помню эту статью, – согласилась Калландра, стараясь не отставать от собеседника, направившегося к операционной. – Вы забыли одну мелочь – их еще костерят хирурги. Именно так и было написано. – Она не обратила внимания на легкое раздражение в глазах врача. – Быть может, нам не найти лучшего аргумента, свидетельствующего в пользу того, что пора обратиться к услугам более нравственной категории женщин и относиться к ним как к сотрудницам, а не как к самой презренной прислуге?
   – Леди Калландра, дорогая моя, вы говорите так, словно сотни приличных и интеллигентных молодых женщин из хороших семей просто рвутся на эту работу. После того, как исчезла притягательная сила войны, мы более не сталкиваемся с подобным явлением. – Герберт тряхнул головой. – Неужели сложно это заметить? Идеалистические мечтания – весьма приятная вещь, однако мне приходится иметь дело с реальностью и работать с теми, кто у меня есть… с этими вот женщинами, которые поддерживают огонь в очагах, выносят ведра, скручивают бинты… Кстати, в трезвом состоянии они почти не грубят больным.
   Мимо прошел облаченный в черное казначей госпиталя со стопкой гроссбухов. Он кивнул им, но не остановился.
   – Впрочем, – продолжал сэр Стэнхоуп еще более недовольным тоном, – если вы собрались облагодетельствовать нас крышками на каждое ведро, постарайтесь самостоятельно проследить за тем, чтобы сиделки ими пользовались. Ну, а сейчас меня ждут в операционной, куда вот-вот подадут пациентку. Желаю вам доброго дня, сударыня.
   Не дожидаясь ответа, он повернулся, блеснув начищенными ботинками, и направился через холл к противоположному коридору.
   Калландра едва успела перевести дыхание, когда заметила женщину, с трудом передвигающуюся при помощи двух молодых людей в ту сторону, где только что исчез сэр Герберт. Ее, должно быть, и ожидали в операционной.
   После скучного, но весьма делового разговора с казначеем, посвященного разным финансовым вопросам, пожертвованиям и дарам, леди встретила одну из попечительниц – ту самую, о которой она с таким одобрением отзывалась в разговоре с миссис Флаэрти. Когда миссис Дэвьет вышла на лестничную площадку, сверху как раз спустилась Береника Росс-Гилберт. Эта высокая женщина всегда двигалась с непревзойденной непринужденностью и элегантностью, и даже самое скромное платье на ней казалось верхом совершенства. В этот день она была в блузке с глубоким вырезом и мягкой зеленой муслиновой юбке с тремя небольшими воланами, расшитой множеством цветов. Эта одежда весьма шла к ее рыжим волосам и бледной коже, делая обворожительными ее тяжелые веки и несколько короткий подбородок.
   – Доброе утро, Калландра, – проговорила леди Росс-Гилберт с улыбкой, придержав юбку возле столбика перил. – Я слышала, вы сегодня слегка повздорили с миссис Флаэрти. – Она изобразила на лице легкое осуждение. – Я бы на вашем месте забыла про мисс Найтингейл. Конечно, она очень романтичная особа, но ее идеи здесь неприменимы.
   – Я не напоминала про мисс Найтингейл, – отозвалась миссис Дэвьет, спускаясь вместе с ней. – Просто сказала, что не собираюсь читать лекции сиделкам и уговаривать их не пить и не воровать.
   Береника коротко усмехнулась:
   – Совершенно бесполезное занятие, моя дорогая. Разве что миссис Флаэрти потом может сказать, что пыталась добиться порядка.
   – А вас она еще не просила переговорить с ними? – полюбопытствовала Калландра.
   – Конечно же, попросила! И я, пожалуй, соглашусь, но говорить буду то, что сочту нужным.
   – Она не простит вас, – предупредила леди Дэвьет. – Миссис Флаэрти ничего не прощает… Кстати, а что вы хотите им сказать?
   – Еще не знаю, – отозвалась ее собеседница. – Как и у вас, у меня нет к ним серьезных претензий.
   Они спустились вниз.
   – Увы, моя дорогая, в нашем климате нечего даже надеяться приучить людей открывать окна! – говорила леди Росс-Гилберт. – Они замерзнут. Даже в Вест-Индии мы не впускаем в дом ночной воздух. Он нездоров, хотя и жарок.
   – Там дело другое, – возразила Калландра, – там люди болеют разными лихорадками.
   – Но и у нас здесь есть холера, тиф и оспа, – заметила Береника. – Всего пять лет назад случилась серьезная вспышка холеры, и это только доказывает мою точку зрения! Окна следует держать закрытыми, в особенности там, где есть больные.
   Дамы пошли вдоль коридора.
   – А долго ли вы прожили в Вест-Индии? – спросила Дэвьет. – И где именно, на Ямайке?
   – О! Целых пятнадцать лет, – сказала ее спутница. – И в основном на Ямайке, да. У моей семьи там плантации, приятное место. – Она элегантно повела плечами. – Приятное, но скучное. Так не хватает общества и развлечений. Неделю за неделей ты имеешь дело с одними и теми же людьми. И в конце концов оказывается, что успела уже познакомиться буквально со всеми сколько-нибудь интересными личностями и выслушала все, что они знают.
   Коридор разделялся надвое, и Береника намеревалась повернуть налево. Калландра же хотела повидать Кристиана Бека и решила, что в это время дня врач, скорее всего, будет у себя в кабинете, где он принимал пациентов и хранил свои книги и бумаги… Ей надо было идти направо.
   – Тогда вам наверняка было нелегко сняться с места, – проговорила она, не испытывая особого интереса к беседе. – Англия – дело совсем другое, и вам, наверное, на первых порах не хватало семьи?
   Росс-Гилберт улыбнулась:
   – Когда я уезжала, расставаться было практически не с чем. Плантации потеряли свою прежнюю доходность. Помню, девочкой меня возили на невольничий рынок в Кингстоне, но рабовладение давно запрещено законом. – Она провела рукой по своей огромной юбке, смахнув прилипшую к ткани ниточку.
   Потом, сухо усмехнувшись, Береника направилась своим путем, оставив собеседницу на пути к кабинету Кристиана Бека. Та вдруг занервничала: руки ее горели, а язык казался неловким. Смешно! Она, женщина средних лет, скромная вдова… Идет по делу к доктору… ну что еще можно подумать?
   Калландра коротко постучала в дверь.
   – Войдите. – Голос Бека был на удивление гулким. Леди Дэвьет никак не могла определить происхождение его почти незаметного акцента. В нем слышалось что-то среднеевропейское, но страну определить она не могла, а спрашивать у него не хотела.
   Повернув ручку, попечительница распахнула дверь. Доктор Бек стоял возле окна, на котором перед ним лежали бумаги. Он обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел. В этом невысоком человеке чувствовалась сила, как физическая, так и духовная. На лице его выделялись прекрасные темные глаза и рот – чувственный и смешливый. Едва Кристиан увидел посетительницу, деловое выражение его лица сменилось явным удовольствием.
   – Леди Калландра! Как я рад видеть вас! Надеюсь, ваше посещение не сулит мне никаких неприятностей?
   – Ничего нового, – с этими словами дама закрыла за собой дверь. На пороге она придумала хороший предлог для визита, но теперь все слова словно куда-то разбежались. – Я пыталась убедить сэра Герберта в том, что сиделкам следует прикрывать крышками ведра, – выложила она с ходу. – Но, по-моему, он не видит в этом особого толка. Правда, он шел в операционную, и все мысли его были заняты предстоящей операцией…
   – И это заставило вас попытаться вместо него убедить меня? – ответил Кристиан, вдруг широко улыбнувшись. – Я еще не встречал в этом госпитале даже пары сиделок, которые способны запомнить простое распоряжение более чем на сутки… просто запомнить, а не выполнить. Бедняжкам так докучают со всех сторон, да еще половину дня они голодны, а другую половину пьяны… – Улыбка исчезла с его лица. – Но при этом делают все, на что способны.
   В глазах медика вспыхнул энтузиазм, и, нагнувшись к столу, он увлеченно заговорил:
   – А знаете, я недавно читал очень интересную статью. Один доктор подхватил в Индии лихорадку и на пути домой лечился, выходя на палубу по ночам… Он снимал с себя одежду и обливался холодной водой. Можете в это поверить? – Бек следил за лицом Калландры, за выражением ее глаз. – Эта процедура великолепно снимала симптомы, он хорошо засыпал, а утром вставал отдохнувшим. Но к вечеру лихорадка возвращалась, так что он снова поступал тем же образом и вновь получал облегчение. При этом каждый последующий приступ был легче, и когда корабль прибыл в Англию, он уже выздоровел.
   Миссис Дэвьет удивилась, но ее собеседник еще не остыл:
   – Вы можете представить себе, какое выражение появится на лице миссис Флаэрти, если кто-нибудь попробует обливать ее пациентов холодной водой?
   Калландра попыталась рассмеяться, но голос ее дрогнул – не столько от удивления, сколько от волнения:
   – Я не могу убедить ее открыть окна даже для солнечного света, не говоря уже о ночном воздухе!
   – Я знаю, – ответил Бек торопливо. – Это так, но каждый год приносит нам новые открытия. – Он взялся за кресло, стоящее между ними, и развернул, чтобы леди было удобно сидеть, но она не обратила внимания на это предложение. – Я только что читал статью Карла Виерердта о подсчете частиц человеческой крови. – Врач пододвинулся к ней поближе. – Представьте себе, он придумал метод! – Кристиан взял в руки статью, и глаза его вспыхнули. – Что еще мы сумеем узнать, обладая столь точными инструментами! – Он предложил посетительнице брошюру, чтобы разделить с ней свое восхищение.
   Калландра приняла ее, улыбнувшись против желания, и поглядела на Бека.
   – Ну, читайте же! – приказал тот.
   Женщина покорно посмотрела в текст и увидела немецкие буквы.
   Медик заметил ее смятение.
   – Простите. – Щеки его чуть порозовели. – Мы с вами беседуем так непринужденно, и я всегда забываю о том, что вы не читаете по-немецки. Вам перевести?
   Он так хотел, чтобы она его выслушала… Словом, ему просто невозможно было отказать, хотя Калландра об этом подумывала.
   – Прошу вас, – поощрила его миссис Дэвьет. – Звучит очень привлекательно.
   Доктор удивился:
   – Неужели вы действительно так считаете? А мне вот не хотелось бы лечиться холодной водой.
   Калландра широко улыбнулась.
   – Вы правы – с точки зрения пациента, – но я подумала о наших страдальцах. Холодная вода дешева, она есть повсюду, да и в дозировке трудно ошибиться. Ведром больше, ведром меньше – существенной разницы не будет.
   Врач восторженно захохотал:
   – Конечно же! Боюсь, что вы куда практичнее меня. Женщины нередко обнаруживают более деловую хватку, чем мы, мужчины. – Тут он свел брови. – Вот почему мне хотелось бы, чтобы в лечении больных участвовали интеллигентные и образованные женщины. У нас найдутся одна-две великолепные сиделки, но у них практически нет будущего, если нынешние воззрения на медицину не переменятся. – Он откровенно поглядел на попечительницу. – Возьмем, например, мисс Бэрримор, она была с мисс Найтингейл в Крыму. Очень сообразительная и восприимчивая особа, но, увы, мало кто испытывает по отношению к ней должное уважение. – Бек вздохнул и улыбнулся с полным самозабвением, и его дружелюбие теплом отозвалось в душе Калландры. – Похоже, я заразился от вас стремлением к реформам! – Теперь Кристиан говорил как будто бы в шутку, но леди Дэвьет знала, что он предельно серьезен и ждет понимания.
   Она уже собиралась ответить, когда в коридоре послышались раздраженные женские голоса. Оба собеседника инстинктивно повернулись к двери и прислушались. Мгновение спустя вопль повторился, за ним последовал другой, полный боли и ярости.
   Кристиан подошел к двери и открыл ее. Следом за ним выглянула и Калландра. Окон в коридоре не было, а газ днем не горел. В нескольких ярдах от них в сумраке дрались две женщины. Длинные неопрятные пряди волос одной из них свисали на лоб, и ее противница как раз вцепилась в них.
   – Немедленно прекратите! – прикрикнула леди Дэвьет, выходя из-за спины медика. – Что это такое? Что вы здесь устроили?!
   Обе скандалистки застыли на миг, удивленно глядя на нее. Одной из них было под тридцать; у нее было простое и еще привлекательное лицо. Другой было по меньшей мере лет на десять больше. Тяжелая жизнь и пьянство успели ее состарить.
   – Что это такое? – снова повторила Калландра. – Почему вы деретесь?
   – Желоб в прачечной, – мрачно буркнула более молодая из женщин, – эта дура в него целый узел белья затолкала, – и она яростно поглядела на соперницу. – Теперь ничего не проходит, и нам приходится все сносить вниз самим! Будто у нас нет других дел, кроме того как шататься вверх-вниз по лестнице, когда нужно переменить всего одну простыню!
   Тут попечительница заметила сверток грязных простыней на полу возле стены.
   – Я не делала этого! – возмутилась старшая работница. – Я спустила вниз одну простыню, как она может забить целый желоб?! – В негодовании она повысила голос. – Ишь, какая умная баба, ты думаешь, их можно вниз заталкивать меньше чем по одной? Рвать их, что ли, нужно пополам, по-твоему, а потом сшивать, когда выстирают? – Она воинственно глядела на противницу.
   – Давайте-ка посмотрим, – проговорил Кристиан. Извинившись, он прошел между сиделок и поглядел в желоб, по которому постельное белье попадало в прачечную, где кипели огромные медные котлы. Несколько секунд доктор глядел вниз, и все в молчании ожидали.
   – Ничего не вижу, – сказал он, отступая назад. – Там что-то застряло, иначе я увидел бы внизу корзину или по крайней мере свет. Но о том, кто забил желоб, сейчас спорить не будем, это все потом, а сейчас нужно просто убрать этот предмет. – Бек оглянулся, разыскивая глазами инструмент, которым можно было бы выполнить это дело, но ничего не увидел.
   – А если щеткой? – предположила Калландра. – Или шестом для занавесей? Нужно что-нибудь с длинной ручкой.
   Сиделки стояли на месте.
   – Ступайте! – нетерпеливо приказала им леди. – Ступайте и найдите шест, он должен быть где-нибудь в палате. – Она указала на ближайшую дверь в коридоре. – Что вы стоите, несите!
   Молодая женщина с недовольным выражением на лице сделала шаг в сторону той двери, остановилась, раздраженно посмотрев на противницу, и отправилась в палату.
   Калландра поглядела вниз, но тоже ничего не увидела. Неизвестный предмет полностью перекрыл проход, но, как далеко он застрял, сказать было трудно.
   Сиделка вернулась с длинным шестом и передала предмет Кристиану, ткнувшему им в желоб. Но даже наклонившись до предела, он ничего не нащупал шестом. Непонятный предмет находился вне пределов досягаемости. Он не мог до него дотянуться.
   – Придется спуститься вниз и посмотреть, что можно сделать оттуда, – проговорил врач после новой неудачной попытки.
   – Э… – молодая сиделка прочистила глотку.
   Все повернулись и поглядели на нее.
   – Доктор Бек, сэр… – начала она неуверенно.
   – Да?
   – Тут у нас есть одна из служанок, Лалли зовут, она помогает в операционной, и вообще. Девчонке только тринадцать, и она, ей-богу, не толще кролика! Пусть слазит в желоб, а внизу стоят корзины, так что она не поранится.
   Кристиан колебался лишь мгновение.
   – Неплохая идея, сходи за ней, – согласился он и повернулся к Калландре. – А мы с вами можем спуститься в прачечную, проверим, действительно ли ей там есть на что приземлиться.
   – Да, сэр, я схожу за ней, – ответила молодая женщина и бегом пустилась по коридору.
   Дэвьет, доктор Бек и вторая сиделка направились в противоположную сторону и по лестнице спустились в подвал. Темный коридор, освещенный газовыми лампами, вел в прачечную. Огромные котлы извергали пар, пели и звенели трубы, изрыгавшие кипящую воду. Напрягая мышцы, закатавшие рукава женщины поднимали мокрое полотно деревянными шестами – раскрасневшиеся, со свесившимися на лицо волосами. Одна или две из них обернулись на редкого здесь мужчину и немедленно возвратились к своему труду. Кристиан подошел к основанию желоба и заглянул наверх, а потом отступил и поглядел на Калландру, покачав головой.
   Та пододвинула одну из больших плетеных корзин под желоб и бросила туда пару свертков грязных простыней, чтобы смягчить падение.
   – Застрять там нечему, – нахмурился Бек. – Простыни мягкие и скользят вниз, даже если их затолкать слишком много. Наверное, туда засунули какую-то дрянь.
   – Скоро узнаем, – ответила его спутница, вставая рядом с ним и с ожиданием поглядев вверх.
   Долго ждать не пришлось. Сверху послышался глухой крик, слабый и почти неразличимый, затем наступило молчание, после чего раздался визг, что-то заскребло, а потом опять послышался громкий крик. В корзину, неловко раскинув руки и ноги, скользнула женщина в задравшейся юбке. Следом свалилась худенькая служанка, вновь завизжавшая. Встав на четвереньки, она по-обезьяньи вылезла из корзины и громко зарыдала, свалившись на пол.
   Кристиан шевельнулся, чтобы помочь женщине, но тут его лицо потемнело, и он отстранил Калландру рукой. Однако было уже слишком поздно. Она успела поглядеть вниз и мгновенно поняла, что женщина мертва. Ошибиться было немыслимо: пепельная кожа, синеватые губы и более того – ужасные синяки на горле.
   – Это сестра Бэрримор, – хриплым голосом сказал врач, слова словно застревали у него в горле.
   Бек не стал добавлять, что она мертва: он видел по глазам леди Дэвьет, что та поняла не только это, но и то, что причиной смерти были не болезнь или несчастный случай. Инстинктивно он протянул руку, чтобы прикоснуться к Калландре и как-то оградить ее от страшного зрелища.
   – Нет, – негромко проговорила та. – Не надо…
   Медик открыл было рот, словно бы возражая, но слова были бесполезны. Бек глядел на мертвое тело скорбными глазами.
   – Зачем и кому это потребовалось? – произнес он беспомощным голосом.
   Не думая, что делает, леди Дэвьет взяла его за руку:
   – Трудно сказать. Однако придется вызвать полицию, это похоже на убийство.
   Одна из прачек обернулась. Быть может, ее внимание привлекла юная служанка, которая вновь заверещала, увидев руку мертвой, лежащую на краю корзины. Прачка подошла, поглядела на труп и тоже закричала.
   – Ой, убили! – набрав дыхание, завизжала она самым пронзительным голосом, покрывая и свист пара, и гул труб. – Убили! На помощь! Убили!!!
   Остальные женщины прекратили работу и собрались вокруг. Кто-то стонал, кто-то визжал, а одна и вовсе опустилась в обмороке на пол. Никто не замечал испуганную тринадцатилетнюю девочку.
   – Прекратите! – резким голосом приказал Кристиан. – Прекратите сию же минуту и беритесь за дело!
   Внутренняя сила его голоса и властный тон пробудили в женщинах привычку к повиновению. Они умолкли и медленно отступили. Но никто не стал возвращаться к котлам или дымящимся грудам белья, уже остывавшего в корытах и на скамьях.
   Бек повернулся к Калландре.
   – Вам придется подняться вверх сообщить о случившемся сэру Герберту и попросить его вызвать полицию, – негромко сказал он. – С таким делом мы сами не справимся. А я останусь здесь и постерегу. И возьмите с собой служанку, пусть кто-нибудь приглядит за бедной девочкой.
   – Она расскажет об этом всем, – предостерегла его миссис Дэвьет. – И приврет целую кучу. В госпитале решат, что в прачечной состоялось массовое кровопролитие. Начнутся истерики, а тогда пострадают и пациенты.
   Какое-то мгновение доктор обдумывал ее слова.
   – Тогда отведите ее к сестре-хозяйке и объясните причину. А потом идите к сэру Герберту, – распорядился он наконец. – А я подержу здесь прачек.
   Калландра улыбнулась и чуть кивнула. Больше в словах не было необходимости. Она повернулась и направилась к служанке, жавшейся к объемистому туловищу одной из молчавших прачек. В тонком лице девочки не было ни кровинки, а ее тонкие ручки, сложенные на груди, охватывали тельце, словно бы удерживая его на ногах. Попечительница протянула ей руку.
   – Пошли, – сказала она мягко. – Я отведу тебя наверх, там ты посидишь и выпьешь чаю, а потом пойдешь работать. – Она не стала упоминать миссис Флаэрти, зная, что прислуга и сиделки до ужаса боятся ее, и притом вполне оправданно.
   Девочка глядела на нее, но ни в мягком лице, ни в чуть растрепанной голове Калландры, ни в ее простом рабочем халате не было ничего вселяющего трепет. Она ничем не напоминала свирепую старшую сестру.
   – Пойдем, – повторила леди Дэвьет, на сей раз более жестко.
   Покоряясь, ребенок направился следом за ней, как ей и требовалось, держась на шаг позади.
   Миссис Флаэрти они отыскали достаточно скоро. Как всегда, весь госпиталь знал, где она находится: куда бы эта женщина ни направлялась, ее всегда опережали передаваемые работницами предупреждения. Бутылки убирали подальше, на тряпки налегали покрепче, головы склонялись над работой.
   – Да, ваша светлость, что там у вас? – проговорила старшая сестра неприветливым голосом, с еще большим неудовольствием рассматривая служанку. – Она заболела, так?
   – Нет, сестра, она всего лишь перепугана до смерти, – ответила Калландра. – К моему прискорбию, мы обнаружили труп в желобе, ведущем в прачечную, и этот бедный ребенок протолкнул его вниз. Я иду к сэру Герберту, чтобы тот вызвал полицию.
   – Зачем? – отрезала миссис Флаэрти. – Боже мой, да что же странного в том, что в госпитале обнаружили труп? Впрочем, я бы, например, не подумала искать мертвое тело в желобе… – Лицо ее потемнело, выражая неодобрение. – Надеюсь, что в данном случае практиканты с их детскими представлениями о шутках окажутся ни при чем.
   – Едва ли кто-нибудь может усмотреть в случившемся нечто веселое, миссис Флаэрти. – Дэвьет с удивлением обнаружила, что говорит спокойным голосом. – Это сиделка Бэрримор, и она умерла неестественным образом. Я намерена доложить об этом сэру Герберту и буду весьма вам обязана, если вы присмотрите за ребенком и удостоверитесь, что она не вызовет в госпитале панику, рассказав обо всем остальным… Конечно, такого события не скроешь, но тем не менее лучше ко всему заранее подготовиться.
   Миссис Флаэрти явно была удивлена.
   – Неестественным образом? – переспросила она. – Что вы имеете в виду?
   Но Калландра не собиралась вдаваться в объяснения. Она коротко улыбнулась и вышла, не отвечая и оставив старшую сестру в смятении и гневе, глядящей ей вслед.
   Сэр Стэнхоуп находился в операционной и должен был провести там еще значительное время. Но дело ждать не могло, поэтому миссис Дэвьет открыла дверь и вошла внутрь. Комната была небольшой, уставленной инструментами. Стол у стены занимал большую часть внутреннего пространства. В операционной находились несколько человек. Два стажера помогали и учились одновременно, а третий – постарше – приглядывал за бутылками с закисью азота и следил за дыханием пациентки. Рядом стояла сестра, подававшая хирургу по требованию инструменты. Бледная пациентка без движения лежала на столе: верхняя часть ее тела еще оставалась обнаженной, но кровавая рана в груди уже была наполовину закрыта. Сэр Герберт стоял возле нее с иголкой в руке, рукава его рубашки и руки были в крови.
   Все посмотрели на Калландру.
   – Что вы здесь делаете, мэм? – осведомился хирург. – Вы не имеете права вмешиваться в ход операции! Будьте добры, немедленно оставьте помещение!
   Попечительница рассчитывала на подобный прием, поэтому не возмутилась.
   – Есть дело, которое не может подождать окончания операции, сэр Герберт, – отвечала она.
   – Найдите другого врача! – отрезал Стэнхоуп, отворачиваясь от нее и вновь приступая к стежкам. – Пожалуйста, следите за тем, что я делаю, джентльмены, – продолжил он, обращаясь к практикантам. Хирург явно предполагал, что, услышав его слова, Калландра выйдет без всяких возражений.
   – В госпитале произошло убийство, сэр Герберт, – четко и громко произнесла вместо этого леди Дэвьет. – Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию, или сами займетесь этим делом?
   Игла замерла в воздухе. Но хирург не глядел на нее. Возле стола охнула сестра. Один из практикантов буркнул себе что-то под нос и опустил руки.
   – Что за абсурд! – отрезал Герберт. – Если кто-то из пациентов вдруг умер, я займусь им после того, как закончу здесь. – Он медленно повернулся, чтобы поглядеть на Калландру, должно быть полагая, что кто-то из медиков совершил фатальную ошибку, тем не менее не относящуюся к компетенции полиции. Лицо его побледнело, и между бровями пролегли гневные морщины.
   – Одну из наших сестер задушили, а тело втолкнули в желоб, спускающийся в прачечную, – медленно, подчеркивая слова, рассказала леди Дэвьет. – Вне сомнения, совершено преступление, и, если вы не можете вызвать полицию, я сделаю это по вашему поручению. Тело остается на месте. Доктор Бек следит за тем, чтобы его никто не потревожил.
   Хирург коротко присвистнул. Один из практикантов коротко выругался.
   Стэнхоуп опустил руку с окровавленной иглой, за которой тянулась длинная нитка, и сверкнул глазами в сторону Калландры.
   – Одна из сестер? – повторил он очень медленно. – А вы уверены?
   – Конечно же, – ответила незваная гостья. – Это мисс Бэрримор.
   – О! – Хирург помедлил. – Ужасно. Да, конечно, вам лучше вызвать полицию. А я тем временем закончу операцию и встречу сыщиков, когда они явятся сюда. Только лучше вызовите их сами – бога ради, никого не посылайте! – и воздержитесь от любых подробностей. Не надо паники, чтобы больные не волновались. – Лицо его помрачнело. – А кто еще слышал о случившемся, кроме доктора Бека?
   – Миссис Флаэрти, прачки и одна служанка, которую я поручила попечению старшей сестры.
   – Хорошо. – Выражение лица Герберта смягчилось. – Ступайте немедленно… Когда вы возвратитесь, я уже буду готов. – Он не стал извиняться – ни за то, что промедлил с решением, ни за то, что был резок с ней, но Калландра на это и не рассчитывала.
   По его совету она взяла кеб и приказала кучеру доставить ее в участок, где прежде служил Монк. К госпиталю это отделение полиции было ближе всех: во всяком случае, леди знала, куда именно там надо обращаться, и рассчитывала обнаружить офицера, наделенного достаточным здравым смыслом. Чтобы добиться немедленной реакции, миссис Дэвьет воспользовалась своим титулом.
   – Леди Калландра! – Сэмюэль Ранкорн поднялся с места, едва завидев важную посетительницу. Он подошел к ней, чтобы приветствовать ее, и протянул руку, но потом передумал и чуть поклонился.
   Этого высокого мужчину с узким и в известной мере симпатичным лицом портили лишь сердитые морщины около рта да недостаток уверенности, который трудно было заподозрить в довольно высоком начальнике. Одного взгляда на Ранкорна было достаточно, чтобы понять, почему они с Монком так и не сумели поладить. Эти двое различались во всем: Уильям был самоуверен до надменности, а глубинными устремлениями его распоряжались интеллект и безграничные амбиции. Сэмюэль также не скрывал своих стремлений, но ему не хватало уверенности в себе. Он был проще… не столь тонок. Честолюбия у него тоже хватало, но ранимость невозможно было скрыть. Мнения других людей легко воздействовали на него.
   – Доброе утро, мистер Ранкорн. – Калландра натянуто улыбнулась, опускаясь в предложенное кресло. – К моему глубочайшему сожалению, я вынуждена сообщить вам о свершившемся преступлении. Поскольку оно, скорее всего, не из простых, я решила переговорить с вами лично, а не искать констебля на улице. На мой взгляд, дело очень серьезное.
   – В самом деле? – Полицейский глядел на нее с непонятным удовлетворением, словно бы то, что она обратилась к нему, в известной мере было похвалой его достоинствам. – Весьма огорчен подобным заявлением. Какая-нибудь кража?
   – Нет. – Дама отмахнулась, словно грабеж был совершеннейшим пустяком. – Речь идет об убийстве.
   Спокойное выражение исчезло с лица ее собеседника, а взгляд его оживился.
   – И кто же убит, мэм? Заниматься вашим делом будет самый способный офицер. Где это случилось?
   – В Королевском госпитале на Грейс-Инн-роуд, – ответила миссис Дэвьет. – Одну из сестер задушили и по желобу спустили в прачечную. Я приехала прямо оттуда. Сэр Герберт Стэнхоуп, главный врач госпиталя, известный хирург…
   – Я слышал о нем. Блестящая личность, – кивнул Ранкорн. – Ничего не скажешь – блестящая! Так это он послал вас сообщить о случившемся происшествии?
   – В известном смысле. – Глупо было ссылаться на поручение сэра Герберта, ведь она не могла оказаться простой вестницей, но Калландра понимала, что все равно дело кончится именно этим. – Я оказалась среди тех, кто обнаружил тело, – добавила она.
   – Какое расстройство, – посочувствовал Сэмюэль. – Быть может, вы хотите подкрепить свои силы? Как насчет чашки чая?
   – Нет, спасибо, – отказалась леди Дэвьет более резким тоном, чем намеревалась. Ее потрясение все еще не прошло, и она ощущала, как пересохло во рту. – Нет, благодарю вас, я лучше возвращусь в госпиталь, чтобы ваш офицер мог немедленно приступить к расследованию. – Чуть подумав, она добавила: – Около трупа остался доктор Бек. Он намеревался приглядеть, чтобы все оставалось без изменений, и находится возле убитой уже достаточно долго.
   – Вы очень заботливы, мэм, – проговорил Ранкорн, как он полагал, с одобрением, но Калландра услышала в его голосе снисходительность.
   Миссис Дэвьет уже собиралась спросить полицейского, не считает ли он ее дурой, способной бросить тело так, чтобы всякий мог изменить его положение, но вовремя остановилась. Оказалось, что она взволнована куда больше, чем предполагала сама. И теперь, к собственному удивлению, женщина заметила, что руки ее трясутся. Она опустила их, стараясь скрыть ладони в складках юбки, чтобы Сэмюэль не заметил ее волнения, и выжидающе поглядела на него.
   Он извинился и, встав, направился к двери, открыл ее и позвал констебля:
   – Пришлите сюда инспектора Дживиса. У меня есть для него новое дело… И сержанта Ивэна тоже.
   Ответ разобрать было невозможно, но всего лишь через несколько мгновений дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунул голову темноволосый угрюмый мужчина, с вопросительным выражением на лице. Затем он сразу же вошел в кабинет. Официальные черные сюртук и брюки, а также белый крылатый воротничок делали худощавого полицейского похожим на городского клерка или предпринимателя. Манеры его являли странную смесь нерешительности и уверенности. Он поглядел на своего шефа, а потом на его посетительницу, словно бы спрашивая разрешения войти, хотя явно не ожидал его, и остановился прямо между ними.
   – Дживис, это леди Калландра Дэвьет, – начал Сэмюэль и тут же осознал, что допустил бестактность. Следовало представить его даме, а не наоборот. Разгневавшись на себя, он покраснел, но исправить положение было уже невозможно.
   Почти не думая, инстинктивно, Калландра помогла ему:
   – Спасибо, что вы так быстро прислали мистера Дживиса, мистер Ранкорн. Трудно сомневаться в том, что для нас это самый лучший вариант. Доброе утро, мистер Дживис.
   – Доброе утро, мэм. – Инспектор чуть поклонился, и Калландра поняла, что он сильно раздражает ее. Его густые черные волосы опускались на узкий лоб к красивым темным глазам – более темных она никогда не видела, – но брови у него были на редкость жидкими. Впрочем, к людям не следует относиться с предубеждением, леди всегда понимала это.
   – Не будете ли вы настолько добры, чтобы сказать мне, в чем заключается преступление? – проговорил он.
   – Неприменно, – неторопливо ответила Дэвьет. – Я являюсь одной из попечительниц Королевского госпиталя на Грейс-Инн-роуд. Мы только что обнаружили труп одной из наших молодых сестер в желобе, ведущем в прачечную. Похоже, что ее задушили.
   – О боже! Как неприятно… Вы сказали – «мы», мэм? Кого именно вы имеете в виду? – спросил инспектор. Невзирая на неприятные манеры, взгляд его оказался весьма проницательным. Женщине казалось, что он тщательно оценивает ее и что в его суждениях не будет никакой социальной почтительности, кодексу которой он явно следовал.
   – Это были я и доктор Бек, один из врачей госпиталя, – сказала она. – Кроме того, труп видели женщины, работающие в прачечной, и девочка, услугами которой пользуются в госпитале.
   – Вот как… А что привело вас к этому желобу, мэм? – Полицейский с любопытством склонил голову набок. – Безусловно, посещение прачечной не входит в обязанности леди…
   Калландра объяснила ему, как все случилось. Дживис слушал, не отводя глаз от ее лица.
   Ранкорн переступал с ноги на ногу, не зная, прерывать ли ему подчиненного или стоит самому принять участие в разговоре.
   В дверь постучали, и, получив разрешение начальства, вошел Ивэн. Его худощавое молодое лицо просветлело, когда он увидел Калландру, однако, несмотря на прошлое знакомство и совместную работу над сложными делами, у него хватило воспитания, чтобы ответить ей как просто знакомой, не более.
   – Доброе утро, сержант, – вежливо проговорила миссис Дэвьет.
   – Доброе утро, мэм, – ответил Ивэн, вопросительно глядя на Сэмюэля.
   – В Королевском госпитале случилось убийство. – Его начальник воспользовался возможностью, чтобы сохранить контроль над ситуацией. – Сейчас вы вместе с инспектором Дживисом отправитесь туда и выясните все обстоятельства. Информируйте меня обо всех ваших находках.
   – Да, сэр.
   – Дживис! – позвал вдруг Ранкорн, когда тот открыл дверь перед Калландрой.
   – Да, сэр?
   – Не забудьте сразу доложиться Герберту Стэнхоупу. И не ведите себя там как при облаве на Уайтчепел-роуд. Помните, кто он такой!
   – Естественно, сэр, – умиротворяющим тоном проговорил Дживис, но лицо его отразило легкое раздражение. Он не любил, когда ему напоминали о социальных тонкостях.
   Ивэн бросил быстрый взгляд на Калландру, и в его газельих глазах блеснул интерес. Общие воспоминания и безмолвная усмешка объединили этих двоих.
   Но в госпитале все было уже по-другому. К тому времени, когда попечительница и стражи порядка прибыли туда, оказалось, что, невзирая на все старания миссис Флаэрти, страшная новость распространилась повсюду. К вновь прибывшим заторопился священник: круглые испуганные глаза, фалды сюртука развеваются позади… Осознав, кто такой Дживис, он пробормотал поспешное извинение и исчез, сжимая молитвенник обеими руками.
   Молодая сестра вопросительно поглядела на них, прежде чем отправиться по своим делам. Казначей потряс головой и провел их в комнаты сэра Герберта.
   Хирург встретил их у дверей кабинета, широко распахнув дверь. Интерьер там был очень изящным – голубой ковер с зеленым отливом, полированное дерево и полоска солнечного света, протянувшаяся через пол из узкого окна.
   – Добрый день, инспектор, – проговорил Стэнхоуп серьезным голосом. – Прошу вас, входите. Я предоставлю вам всю информацию, которой обладаю по этому делу. Благодарю вас, леди Калландра. Вы великолепно справились со своим делом. Конечно, подобное совершенно не входит в обязанности попечительницы. Мы все в долгу перед вами…
   Он впустил внутрь полицейских, преградив путь леди Дэвьет. Ей оставалось только смириться и вернуться в прачечную, чтобы проверить, там ли до сих пор Кристиан.
   Огромный погреб был вновь полон пара: в медных трубах булькало и лязгало, а огромный котел шипел, когда с него снимали крышку и тыкали внутрь деревянными шестами, чтобы погрузить принесенное сверху белье или выудить прокипяченное. Напрягая руки, женщины относили свой груз к раковинам, выстроившимся рядком у дальней стены. Там были устроены огромные валки, через которые влажные простыни продавливались, чтобы по возможности отжать из них воду. Работа возобновилась: ни время, ни дело не ждали, и к трупу прачки уже потеряли всякий интерес. Многие из этих женщин видели в своей жизни не одного мертвеца. Смерть нередко гостила в госпитале.
   Кристиан по-прежнему стоял около корзины с бельем, повернувшись спиной к входу. Он только чуть оперся о край, чтобы разгрузить ноги. Заметив Калландру, доктор Бек поднял голову и вопросительно поглядел на нее.
   – Прибыла полиция, они у сэра Герберта, – ответила она на его невысказанный вопрос. – Инспектор Дживис. На взгляд толковый.
   Врач поглядел на попечительницу более пристально:
   – В вашем голосе слышится сомнение.
   – Жаль, что это не Уильям Монк, – вздохнула она в ответ.
   – Тот сыщик, который занялся частными расследованиями? – На лице Бека промелькнула усмешка, такая быстрая, что Калландра даже не заметила ее.
   – Да, он… – Леди умолкла, не зная, собственно, что именно хотела сказать. Никто не мог утверждать, что Монк был чувствительным человеком: напротив, сыщик был безжалостным, как джаггернаут.
   Кристиан ожидал ответа, пытаясь понять ее мысли.
   – Его воображение, интеллект… – улыбнулась миссис Дэвьет, понимая, что имела в виду вовсе не это. – Восприимчивость, умение видеть за пределами очевидного… – продолжила она. – Его не удовлетворит просто правдоподобный ответ, он всегда докопается до истинной правды.
   – Вы весьма высоко цените его, – заметил Кристиан с сухой и скорбной улыбкой. – Остается надеяться, что мистер Дживис окажется не менее одаренным детективом. – Он оглянулся на корзину, где лежала убитая, мертвое лицо которой теперь прикрывала нестиранная простыня. – Бедняжка, – проговорил врач очень грустным тоном. – Это была превосходная сестра. Да вы знаете это… Некоторые полагают, что в госпитале не было лучшей. Какая ирония судьбы… она пережила войну в Крыму, перенесла все опасности, болезни, морские путешествия – и умерла от рук преступника в лондонском госпитале… – Он качнул головой, и на лице его выступила жуткая печаль. – Зачем и кому потребовалось убивать такую женщину?
   – Действительно, зачем? – Они не заметили, что к ним подошел Дживис. – Вы знали ее, доктор Бек?
   Кристиан казался удивленным.
   – Конечно, – в голосе его слышалось раздражение. – Она же работала здесь медицинской сестрой! Мы все ее знали.
   – Но вы знали ее лично? – настаивал инспектор; его темные глаза, обвиняя, впились в лицо доктора.
   – Если вы хотите спросить, был ли я знаком с ней вне пределов ее служебных обязанностей, отвечаю вам сразу – нет, – прищурился Бек.
   Дживис что-то буркнул и подошел к корзине. Он осторожно, двумя пальцами, поднял простыню и откинул ее назад, разглядывая лицо мертвой женщины. Калландра последовала его примеру и впервые внимательно посмотрела на убитую.
   Пруденс Бэрримор было чуть за тридцать… Она была очень высокой и худой. Быть может, при жизни медичка была элегантной, но смерть, сковавшая ее тело, лишила ее изящества. Она лежала, разбросав руки и ноги, а одна ее нога и вовсе торчала вверх: юбки задрались, открывая длинную и стройную голень. Лицо ее теперь стало пепельно-серым, кровь не могла больше сделать его румяным. Неяркие каштановые волосы, ровные тонкие брови, широкий и чувственный рот… Страстное лицо… лицо личности, полной силы и юмора.
   Миссис Дэвьет помнила эту сестру вполне отчетливо, хотя встречи их были недолгими и деловыми. Пруденс была прирожденным реформатором, и лишь немногие в госпитале этого не знали. Мало в ком столь интенсивно пульсировала жизнь… и в том, что тело этой женщины лежит теперь в корзине для грязного белья, лишенное всего, что делало его обладательницу столь яркой особой, усматривалась злая насмешка. Покинутая духом оболочка тем не менее казалась столь уязвимой…
   – Прикройте ее, – инстинктивно попросила Калландра.
   – Минуточку, сударыня, – Дживис поднял руку, словно чтобы помешать попечительнице сделать это самой. – Минуточку. Вы сказали, что ее задушили… похоже, так и есть. В самом деле. Бедняжка. – Он разглядывал оставшиеся на шее убитой отпечатки пальцев. С жуткой четкостью можно было представить, как их оставляет чья-то рука, сдавливающая и сдавливающая горло своей жертвы, прекращая ее дыхание… исторгая из нее жизнь.
   – Она была сестрой милосердия, не так ли? – Инспектор поглядел на Кристиана. – Она работала с вами, доктор?
   – Иногда, – согласился тот. – Но чаще всего с доктором Гербертом Стэнхоупом. В особенности в самых трудных случаях. Эта женщина была великолепной сестрой, и, насколько я представляю, весьма яркой особой. Я не слышал, чтобы о ней говорили плохое.
   Дживис замер на месте; его темные глаза буравили лицо врача из-под редких бровей.
   – Очень интересно. А почему именно вы, доктор, заглянули сегодня в этот желоб?
   – В нем что-то застряло… тогда мы еще не представляли, что именно, – рассказал Бек. – Две сиделки пытались спустить вниз грязные простыни, но не смогли этого сделать, и мы с леди Калландрой пришли им на помощь.
   – Понимаю. А как вы протолкнули тело?
   – Мы послали по желобу одну из помощниц сестер, девочку тринадцати лет. Она соскользнула вниз и своим весом сдвинула тело.
   – Ловко придумано, – сухо проговорил полицейский. – Самое подходящее дело для ребенка! Впрочем, думаю, в госпитале она уже успела насмотреться на мертвых. – Он чуть наморщил нос.
   – Мы не знали, что там мертвое тело! – с возмущением возразил Кристиан. – Мы думали, что это застряла связка простыней.
   – В самом деле? – Дживис подошел к ним, отодвинул корзину в сторону и некоторое время глядел в просвет уходящего вверх желоба. – А куда он выходит? – спросил он, наконец поглядев на Калландру.
   – В коридор на первом этаже, – ответила та с еще меньшей, чем прежде, симпатией к сыщику. – В коридор западного крыла, если говорить точно.
   – Очень странное место, чтобы спрятать тело, как по-вашему? – заметил инспектор. – Едва ли это можно сделать незаметно. – Он обвел взглядом своих круглых немигающих глаз сперва Бека, а потом леди Дэвьет.
   – Вы не совсем правы, – отозвался Кристиан. – В этой части коридора нет окон, и днем там не жгут газ – ради экономии.
   – И все же, – возразил Дживис, – там можно заметить человека, стоящего или сидящего… или, во всяком случае, несущего тело и спускающего его по желобу. Не так ли? – В голосе его слышалось сомнение – не совсем сарказм, но уже и не любезность.
   – Не обязательно, – возмущенным тоном парировала Калландра. – Там часто оставляют свертки белья. Да и сестры нередко сидят пьяными в коридорах. В сумраке труп может показаться кучей грязного белья. И если бы я увидела кого-нибудь над этим желобом, то предположила бы, что туда спускают простыни. Так решил бы всякий на моем месте.
   – Дорогая моя, – отозвался Дживис, переводя взгляд с Дэвьет на Бека, – итак, вы утверждаете, что эту бедняжку могли затолкать в желоб прямо на глазах почтенных медиков и никто не заподозрил бы ничего плохого?
   Калландре стало не по себе. Не зная, что сказать, она поглядела на Кристиана. Наконец кивнула:
   – Примерно так. Обычно люди не следят за тем, чем занимаются другие, ведь у каждого есть свои собственные дела. – Ей уже представлялась бесформенная, расплывающаяся в сумраке фигура, поднимающая сверток, гораздо более тяжелый, чем кажется взгляду, и вталкивающая обернутый простынями труп в открытый желоб. Голос леди стал сдавленным и глухим. – Сегодня утром я как раз проходила мимо сестры, сидевшей у стены либо в пьяном виде, либо уснувшей. Я не знаю, что с ней было… я не посмотрела ей в лицо. – Она судорожно глотнула, вдруг осознав еще один вариант увиденного. – Не исключено даже, что это была убитая Пруденс Бэрримор.
   – В самом деле! – Редкие брови Дживиса поднялись. – Выходит, ваши сестры то и дело валяются в коридорах, леди Калландра? Разве у них нет кроватей?
   – Есть – у тех, кто живет в общежитии, – резко ответила женщина. – Но многие из них живут отдельно, одни, и им не всегда хватает средств на съем жилья. Здесь многим негде спать, и кормят их негусто. Кроме того, они постоянно напиваются.
   Полицейский с неудовольствием огляделся, а потом повернулся к Кристиану:
   – Я бы хотел еще раз переговорить с вами, доктор. Расскажите мне все, что вам известно об этой несчастной женщине. – Он прокашлялся. – Начнем с того, как давно ее убили, по вашему мнению? Конечно, в полиции есть свой хирург, и он сообщит нам свое заключение, но если вы выскажете свое мнение прямо сейчас, это сэкономит нам время.
   – Два-три часа назад, – ответил Бек задумчиво.
   – Но вы же не осматривали ее! – воскликнул Дживис.
   – Я сделал это еще до вашего появления, – пояснил медик.
   – Неужели вы сделали это? – Лицо стража порядка заострилось. – Кажется, вы только что говорили, что не трогали тело! Вы ведь остались здесь именно затем, чтобы никто не смог изменить картину преступления?
   – Я осмотрел ее, инспектор, не меняя положение тела!
   – Но вы прикасались к ней?
   – Да, но только чтобы проверить, остыло ли тело.
   – Ну и как?
   – Она была холодной.
   – А откуда вы знаете, что она не пролежала здесь мертвой всю ночь?
   – Потому что тело еще не совсем оцепенело.
   – Выходит, вы двигали ее!
   – Я не делал этого!
   – Тогда как же, – резко бросил Дживис, – могли вы узнать, окоченела она или нет?
   – Она выпала из желоба, инспектор, – терпеливо стал объяснять врач. – Я видел, как тело опускалось в корзину и как двигались его конечности. По моей оценке, ее убили от двух до четырех часов назад. Но будет лучше, если вы спросите мнение своего хирурга.
   Дживис подозрительно поглядел на него:
   – Вы не англичанин, так ведь, сэр? Я бы сказал, что слышу в ваших словах легкий акцент. Очень незаметный, но тем не менее… Откуда вы родом?
   – Из Богемии, – отвечал Кристиан с легким удивлением в глазах.
   Инспектор затаил дыхание. Калландра решила, что он хотел спросить, где это, но потом, осознав, что на них глядят даже прачки, изменил свое намерение.
   – Понятно, – проговорил он задумчиво. – Ну, хорошо, доктор, тогда расскажите мне, где вы находились сегодня утром? Начнем с того, в какое время вы пришли сюда. – Инспектор вопросительно поглядел на Бека. – Записывайте, сержант, прошу вас, – добавил он и кивнул вошедшему и безмолвно наблюдавшему за всем разговором Ивэну.
   – Я был здесь всю ночь, – сказал медик.
   Глаза Дживиса расширились.
   – В самом деле? И почему же так вышло, сэр? – проговорил он многозначительным тоном.
   – У меня был очень тяжелый больной, – сообщил Кристиан, глядя полицейскому в глаза. – Я находился возле него. Надеялся, что сумею спасти его, но увы… Он умер утром, в начале пятого. Домой идти не было смысла, я лег на одну из госпитальных постелей и проспал до половины седьмого.
   Дживис нахмурился, поглядел на Ивэна, желая убедиться, что тот записывает, а потом вновь повернулся к Беку.
   – Понятно, – проговорил он с прежней многозначительностью. – Итак, вы были здесь, когда сестра Бэрримор встретилась со смертью…
   Впервые Калландра ощутила острый укол беспокойства. Она поглядела на Кристиана, но увидела на его лице только легкое любопытство, словно бы тот не совсем понимал намек Дживиса.
   – Да, похоже, что так, – согласился доктор.
   – А видели вы сегодня сестру Бэрримор?
   Бек покачал головой:
   – Кажется, нет, но гарантировать не могу. Впрочем, не помню, чтобы я с ней разговаривал.
   – И все же она словно стоит перед вашими глазами? – быстро отозвался страж порядка. – Мало того что вы ее знаете, вы еще и очень высокого мнения о ней!
   Кристиан поглядел на него полными скорби глазами:
   – Бедняжка мертва, инспектор. Конечно же, я думаю о ней! Это была великолепная сестра милосердия. Не так уж много людей в подобной мере одарены умением заботиться о других. Забыть ее будет непросто.
   – Разве не все здесь посвятили свою жизнь заботе о больных? – осведомился Дживис с некоторым удивлением.
   Врач поглядел на него, а потом глубоко вздохнул:
   – Если у вас нет больше ко мне вопросов, инспектор, я бы хотел вернуться к своим делам. Я провел в прачечной уже больше двух часов. Меня ждут больные.
   – Ради бога, – согласился Дживис, закусив губу. – Но прошу вас не оставлять Лондон, сэр!
   Кристиан явно был удивлен этой просьбой, но согласился без возражений, и несколько мгновений спустя они с Калландрой, оставив за спиной пар и стук прачечной, поднялись вверх по лестнице в главный коридор. В голове миссис Дэвьет кипели мысли, которыми она хотела бы поделиться с доктором. Однако они могли бы показаться ему либо официальными, либо излишне тревожными… а больше всего она не хотела, чтобы он догадался о том страхе, что теперь креп в ее душе. Быть может, все это всего лишь глупость. С чего бы Дживису подозревать Кристиана?.. Впрочем, ей уже приходилось сталкиваться с ошибками правосудия. Вешали и невиновных. Проще всего подозревать того, кто хоть чем-нибудь отличается от тебя – манерой, обликом, эмоциональностью или религией. Если бы только это расследование проводил Монк!
   – Вы, кажется, устали, леди Калландра, – негромко проговорил Бек, нарушая ход ее мыслей.
   – Прошу прощения? – Она вздрогнула и только потом поняла, что он сказал. – Нет, я не столько устала, сколько опечалена. Я боюсь того, что может последовать дальше.
   – Боитесь?
   – Мне уже приходилось сталкиваться с полицией. Люди боятся ее и могут наговорить того, чего не было. – Дэвьет заставила себя улыбнуться. – Глупо, это скоро пройдет. – Они добрались до верха лестницы и остановились. Два врача-практиканта яростно спорили в дюжине ярдов от них. – Не обращайте внимания на мои слова, – неторопливо проговорила леди. – Вы не спали почти всю ночь, и вам, конечно, надо отдохнуть. А еще пора перекусить.
   – Простите, я задерживаю вас. Примите мои извинения, – внезапно сказал медик с быстрой улыбкой, после чего заглянул ей прямо в глаза и торопливо отправился по коридору к ближайшей палате.
   
   В самом начале вечера того же дня Калландра уже разыскала Монка. Она не стала соблюдать церемоний и немедленно приступила к делу, побудившему ее явиться к детективу.
   – В нашем госпитале произошло убийство, – прямо сказала леди Дэвьет. – Убита одна из сестер, чудесная молодая женщина, честная и интеллигентная. Ее, скорее всего, задушили, а тело затолкали в желоб, спускающийся в прачечную. – Она выжидающе посмотрела на сыщика.
   Жесткие серые глаза Уильяма несколько мгновений ощупывали ее лицо.
   – Что же вас смущает? – спросил наконец детектив. – Или это еще не все?
   – Ранкорн поручил расследование инспектору Дживису, – ответила его гостья. – Вы знаете его?
   – Немного. Дживис весьма умен и, бесспорно, способен найти убийцу. А у вас есть какие-нибудь предположения или подозрения о том, почему ее убили и кто это сделал?
   – Нет, – сказала Дэвьет, пожалуй, чересчур торопливо. – Я просто не могу представить, зачем и кому потребовалось убивать сестру милосердия.
   – О, причины могут быть разными! – Монк наморщил лоб. – Обычно это брошенный любовник, ревнивая соперница или шантаж. Встречаются и другие. Она могла оказаться свидетельницей кражи или убийства… например, похожего на естественную смерть. Смерть в госпитале – частая гостья; опять-таки там всегда находится место любви, ненависти и ревности. Была ли убитая красивой женщиной?
   – Да-да.
   Калландра не сводила с него глаз. Уильям сумел начинить небольшую горсточку слов изобилием уродливых истин, и любая из них могла оказаться верной. Одно его предположение, бесспорно, было справедливым: задушить женщину можно только покорясь буре страстей. В иной ситуации подобный поступок мог бы совершить только безумец.
   Словно бы прочитав ее мысли, сыщик проговорил:
   – Как я полагаю, в вашем госпитале содержатся лишь хворые пациенты, но не безумцы?
   – Нет, конечно, нет. Какая ужасная мысль!
   – Про сумасшедший дом?
   – Нет, я про то, что убил ее не безумец.
   – Не это ли вас смущает?
   Дэвьет хотела было солгать или уклониться от правды, но поглядела прямо на Монка и передумала:
   – Не совсем. Я опасаюсь того, что Дживис заподозрит доктора Бека только потому, что этот врач – иностранец и потому что именно мы с ним нашли тело.
   Монк тоже пристально посмотрел на собеседницу:
   – Итак, вы подозреваете доктора Бека?
   – Нет! – Калландра покраснела, услышав столь четкую формулировку, но отступать было поздно. Заметив ее волнение, детектив тут же все поймет, как и то, что она сама заметила, чем выдала себя. – Нет, с моей точки зрения, подобное весьма маловероятно, – продолжила женщина. – Я просто не верю Дживису. Не займетесь ли вы этим делом? Я оплачу ваши услуги по обычной ставке.
   – Не смешите меня! – едко ответил Уильям. – Вы помогали мне существовать с того времени, как я занялся новой работой. И если вы хотите нанять меня, то денег на расследование я не приму.
   – Тем не менее… – Дэвьет поглядела на него, и слова, которые Монк намеревался произнести, так и остались невысказанными. – Я прошу вас приступить к расследованию убийства Пруденс Бэрримор. Она умерла сегодня утром, скорее всего, между шестью и половиной седьмого. Тело ее было обнаружено в желобе, ведущем в прачечную госпиталя; причиной смерти, похоже, является удушение. К этому мне особо нечего добавить, разве что она была великолепной медсестрой и работала в Крыму вместе с мисс Найтингейл. По-моему, ей было чуть за тридцать, и, конечно, она была незамужней.
   – Все это существенно, – согласился сыщик. – Но я не могу вмешиваться в это дело. Дживис точно не станет обращаться ко мне за консультацией, и он едва ли способен поделиться со мной какой-либо информацией. Более того, никто в госпитале не станет мне отвечать, даже если я наберусь наглости и приду туда с расспросами. – Сожаление смягчило черты его лица. – Простите, но я не могу этого сделать.
   Однако Дэвьет видела перед собой не Монка, а Кристиана.
   – Понимаю, это будет непросто, – проговорила она без колебаний, – но я часто бываю там как попечительница, так что могу за всем следить и сообщать вам результаты своих наблюдений. И наши действия будут еще эффективнее, если удастся пристроить туда на работу Эстер. Она может увидеть такое, чего мне попросту не заметить… и не только мне, но и самому инспектору Дживису.
   – Калландра!.. – остановил ее Уильям.
   Одно ее имя, без титула, звучало неуместной фамильярностью. Но ей было все равно – иначе она бы немедленно поправила его. Боль, слышавшаяся в голосе, остановила леди Дэвьет.
   – Да, Эстер наделена даром наблюдателя, – продолжила она, не обращая внимания на протест Монка; перед ее глазами все еще стояло лицо Кристиана, – и не хуже вас умеет складывать из обломков цельную картину. Она превосходно понимает человеческую природу и не боится истины.
   – Но в таком случае мои услуги излишни, – колко ответил детектив, смягчая интонацию легкой усмешкой.
   – Не надо портить свое собственное дело излишней настойчивостью, – поняла леди. – Быть может, я преувеличиваю, – торопливо заключила она, – но Эстер способна оказать нам вполне ощутимую помощь. Ей расскажут такое, о чем умолчат перед вами. Она будет делиться с вами своими наблюдениями, а за вами останутся выводы и дальнейшие указания.
   – Но разве вы не представляете, какой опасности подвергаете ее, если в госпитале орудует убийца? Ведь одну из сестер уже убили, – заметил сыщик.
   На его лице Калландра видела уверенность в победе.
   – Да, я действительно не подумала об этом, – призналась она. – Ей придется держаться самым осторожным образом и только наблюдать, не задавая вопросов. Но даже в этом случае она окажет вам неоценимую помощь.
   – Вы говорите так, словно я уже дал свое согласие!
   – Разве не так? – На этот раз победа слышалась уже в голосе миссис Дэвьет, и леди в ней не сомневалась.
   Лицо Уильяма вновь озарила улыбка, придававшая ему непривычную мягкость.
   – Вы не ошиблись, я сделаю для вас все, что смогу.
   – Благодарю вас. – Его собеседница почувствовала прилив облегчения, который даже удивил ее. – Кстати, я забыла сказать, Дживису помогает Ивэн.
   – Да, вы не сказали об этом, но я слышал, что он обычно работает с Дживисом.
   – Я так и думала. Хорошо, что вы поддерживаете с ним взаимоотношения. Это превосходный молодой человек.
   Монк улыбнулся. Калландра поднялась на ноги, и он автоматически последовал ее примеру.
   – Тогда советую вам безотлагательно повидаться с Эстер, – проговорила леди. – Нельзя терять времени. Я бы сделала это сама, но вы объясните, что от нее нужно, куда лучше меня. Вы можете уверить ее в том, что я воспользуюсь всем моим влиянием, чтобы добиться для нее надлежащего места. Госпиталю будет нужна сестра на место бедной Пруденс Бэрримор.
   – Я съезжу к ней, – согласился Уильям с легким недовольством. – Обещаю.
   – Спасибо. А я завтра все устрою.
   Монк предупредительно распахнул перед гостьей дверь. На улице ее встретил теплый вечер.
   Делать было больше нечего, и Калландра ощущала усталость и необычную скорбь. Экипаж ожидал ее у дверей, и она отправилась домой в подавленном настроении.
   
   Эстер приняла Уильяма с удивлением, которого даже не попыталась скрыть. Она провела его в крохотную гостиную и пригласила сесть. В этот день девушка казалась не столь усталой, в движениях ее чувствовалась энергия, а кожа посвежела. Впервые детектив заметил в ней эту жизненную силу – не только тела, но также воли и духа.
   – Раз это не визит вежливости, – чуть улыбаясь, проговорила мисс Лэттерли с удивлением, – значит, что-то случилось. – Это было утверждение, а не вопрос.
   Гость не стал утруждать себя предисловиями.
   – Сегодня ко мне заезжала Калландра, – начал он. – Дело в том, что утром убили медсестру в том госпитале, где она числится в попечителях. Сестру милосердия, прошедшую Крым, а не какую-нибудь простую сиделку.
   Монк замолчал, увидев потрясение на лице Эстер и вдруг осознав, что та могла знать убитую и даже дружить с ней. Они с Калландрой и не подумали об этом.
   – Простите, – пробормотал сыщик. – Ее звали Пруденс Бэрримор. Вы знали ее?
   – Да. – Его собеседница нервно и глубоко вздохнула, лицо ее побледнело. – Не слишком близко, но она мне нравилась… отважная и сердечная женщина. Как это случилось?
   – Не знаю. Калландра хочет, чтобы я выяснил обстоятельства убийства. Точнее, чтобы это сделали мы.
   – Мы? – изумилась Эстер. – А как насчет полиции? Они же вызвали ее?
   – Конечно же, вызывали! – ответил Уильям резким тоном. Внезапно в сердце у него вскипели прежние ссоры с Ранкорном. И горечь… ведь теперь Монк не был равен своему сопернику в чине и власти… и в почете, который выслуживал столь долгим трудом – за страх и за совесть. – Но она не уверена в том, что они справятся с делом.
   Лэттерли нахмурилась и внимательно посмотрела на него.
   – И это всё?
   – Всё? Разве этого мало? – Детектив недоверчиво возвысил голос. – У нас нет власти, нет сил и нет явных идей! – Он ткнул пальцем в подлокотник. – Нет права задавать вопросы, нет доступа к информации, которой располагает полиция, к результатам медицинских исследований и так далее. Вам не кажется, что это дело бросает истинный вызов нашим способностям?
   – Вы еще забыли о надменном, самоуверенном и неприятном коллеге, – огрызнулась Эстер. – Сложностей достаточно много! – Она встала и подошла к окну. – Откровенно говоря, я иногда удивляюсь тому, как вы сумели столь долго продержаться в полиции! – Она поглядела на Монка. – Но почему же Калландра так взволновалась, почему ее тревожит возможность ошибки? Не слишком ли рано она проявляет недоверие к полиции?
   Эти вольности раздражали сыщика, тем не менее принося ему и странное удовольствие от разговора… Девушка сразу ухватила ситуацию и нюансы, способные в еще большей степени повлиять на исход расследования. Да, временами Уильям просто ненавидел ее, но ему никогда не было с ней скучно: ее суждения никогда не были тривиальными или надуманными. Более того, ссоры с нею приносили ему больше удовлетворения, чем полное согласие с иными людьми!
   – Нет, похоже, она опасается, что во всем обвинят доктора Бека, потому что он иностранец и в нем легче усомниться, чем в видном хирурге. В худшем случае можно будет обвинить другую сиделку или сестру, – в голосе сыщика звучало пренебрежение. – Или еще кого-нибудь не столь заметного. Однако это сделать труднее: в госпитале все мужчины на виду, врачи, казначей, священник…
   – Но зачем ей понадобилась я? – Мисс Лэттерли нахмурилась, прислонясь к подоконнику. – Я же знаю персонал в ее госпитале еще меньше, чем она сама. Лондон не Скутари! И вообще я не слишком много проработала в госпиталях, чтобы достаточно разбираться в их жизни.
   Монк изобразил на лице сочувствие, понимая, что память об увольнении все еще ранит ее.
   – Она хочет, чтобы вы поступили работать в Королевский госпиталь. – Детектив заметил, как отвердело лицо девушки, и заторопился. – Она выхлопочет должность для вас, быть может, уже завтра утром. Вы займете место сестры Бэрримор. Воспользовавшись преимуществами, которые предоставляет это положение, вы сумеете разведать много полезного, но не должны вмешиваться в расследование и расспрашивать людей.
   – А это почему? – брови девушки взметнулись вверх. – Что я смогу узнать, если буду молчать?!
   – Потому что расспросы могут отправить вас на тот свет, – отрезал ее собеседник. – Ради бога, раскиньте мозгами! Там уже отправили в лучший из миров одну умную и самоуверенную молодую женщину. И незачем вам самой стараться последовать за нею.
   – Спасибо за заботу. – Мисс Лэттерли обернулась к окну, встав спиной к детективу. – Буду ограничиваться общими вопросами. Я не стала об этом говорить, потому что решила, что вы и сами догадываетесь, как я буду действовать. Однако вижу, этого не произошло. Я не имею никакого желания торопиться на тот свет… и не хочу даже, чтобы меня уволили за излишнее любопытство. Как вы знаете, я умею задавать вопросы так, чтобы никто не мог заподозрить меня в ненужной любознательности.
   – Неужели? – проговорил Уильям, не скрывая своего недоверия. – Вот что: я не разрешу вам браться за это дело, если вы не пообещаете мне, что ограничитесь только наблюдениями! Будете слушать и наблюдать… не более. Поняли?
   – Конечно же, поняла, вы ведь ограничились самыми простыми словами, – пренебрежительно ответила девушка. – Но я не согласна с вами – вот и всё. Почему вы решили, что вправе отдавать мне приказания? Я сделаю так, как считаю нужным! Если при этом мне удастся заодно угодить вам – слава богу… но если нет, с моей точки зрения, ничего страшного не произойдет.
   – Только тогда не бегайте ко мне с жалобами и не просите защиты, когда ваша жизнь окажется в опасности! – отрезал Монк. – И учтите: если вас убьют, мне будет очень больно, но особого удивления это событие у меня не вызовет!
   – Во всяком случае, вы сможете со спокойной совестью сказать на моих похоронах, что предупреждали меня, – проговорила Эстер, глядя на него круглыми глазами.
   – Невелика радость, – вздохнул детектив, – если вы меня не послушаетесь.
   Лэттерли отошла от окна.
   – Ну ладно, не будем ругаться… и хватит уныния! Это мне, а не вам, придется работать в госпитале, исполнять все тамошние правила, выносить всю удушливую некомпетентность и отсталость этих людей… Вам же предстоит только слушать мои отчеты и думать над тем, кто – и, конечно же, почему – убил Пруденс.
   – И еще – доказать это, – добавил Уильям.
   – Конечно же, и доказать. – Девушка одарила его короткой ослепительной улыбкой. – А все-таки хорошо бы найти убийцу!
   – Хорошо бы, – согласился Монк. Моменты полного взаимопонимания в их отношениях были редки, и сыщик с особым удовлетворением наслаждался теперешним мгновением.
  
         Глава 4
   
   Уильям приступил к расследованию, но начал не с госпиталя – ведь там все будут держаться настороже, и своими расспросами он мог бы даже скомпрометировать Эстер. Поэтому он направился поездом по Большой Западной дороге в Хануэлл, где проживало семейство Пруденс Бэрримор. Светило солнце, дул ветерок, и прогулка от станции через поле к деревне и дальше по Грин-лейн к месту, где река Брент встречается с каналом Грэнд-Джанкшн, вне сомнения, доставила бы сыщику одно удовольствие, если бы только ему не предстояла встреча с людьми, только что потерявшими дочь при самых трагических обстоятельствах.
   Дом Бэрриморов оказался крайним справа, и вода омывала дальнюю оконечность их сада. Радостный солнечный свет, пересвист птиц и плеск воды мешали заметить спущенные шторы за стеклами, в которых отражались ползучие розы, и неестественную тишину в доме. Лишь оказавшись у самой двери, детектив заметил черный креп на молотке – знак того, что этот дом посетила смерть.
   – Да, сэр! – посмотрела на него покрасневшими глазами грустная служанка.
   Монк несколько часов продумывал, как представиться этим людям, чтобы они не увидели в его расспросах всего лишь праздное любопытство к их трагедии… Ныне Уильям был лишен официального положения в полиции, и это весьма затрудняло его действия. Было бы глупо подвергать сомнению способности Дживиса, однако неприязнь к Ранкорну просто въелась в память детектива… и хотя от его воспоминаний сохранились лишь какие-то обрывки, в их с начальником взаимном антагонизме трудно было усомниться. Причиной для неприятия мог послужить любой жест Ранкорна, сама его походка… Словом, эта вражда стала столь же естественной для Монка, как инстинктивное движение, которым уклоняются от мелькнувшей перед лицом руки.
   – Доброе утро, – вежливо проговорил он, подавая свою визитную карточку. – Меня зовут Уильям Монк. Леди Калландра Дэвьет, попечительница Королевского госпиталя и приятельница покойной мисс Бэрримор, просила меня выяснить у мистера и миссис Бэрримор, не нужна ли им какая-то помощь. Не будут ли они так любезны переговорить со мной? Конечно, мой приход весьма не ко времени, однако существуют и такие дела, которые, увы, не могут ждать.
   – О… – на лице служанки проступило сомнение. – Я спрошу, сэр, но не могу обещать, что вас примут. Судя по вашим словам, вам известно, что мы только что понесли тяжелую утрату.
   – И все же я прошу вас. – Сыщик чуть заметно улыбнулся.
   Оставив его в коридоре, служанка с некоторой неуверенностью отправилась выполнять его поручение – известить своих хозяев о прибытии гостя.
   Очевидно, в этом доме не было малой столовой или гостиной, удобных для приема незваных посетителей. С привычным любопытством Монк огляделся вокруг. Жилище всегда многое говорит о своих хозяевах… об их финансовом положении, вкусах, образовании, склонности к путешествиям; даже о предрассудках и о том, какими они хотят казаться в глазах окружающих. Ну, а когда имеешь дело с жилищами, прослужившими семье не одно поколение, можно узнать кое-что и об их предках, а значит, и о воспитании.
   Коридор в доме Бэрриморов мог сказать Уильяму немногое. В этом просторном коттедже, с невысокими окнами, низким потолком и дубовыми балками, могло уютно устроиться большое семейство, однако сам собою дом не мог развлечь гостя или произвести на него впечатление. Пол в коридоре оказался дощатым, возле стен стояли несколько обитых ситцем кресел. Ни книжных шкафов, ни портретов – тех предметов, по которым можно легко судить о вкусах обитателей. Одинокая вешалка для шляп ни о чем особо не говорила. Она не могла похвастать даже прогулочной тростью – на ней висел лишь один изрядно потрепанный зонт.
   Служанка вернулась с прежним унынием на лице:
   – Прошу вас сюда, сэр. Мистер Бэрримор примет вас в кабинете.
   Монк покорно последовал за ней через холл, в заднюю часть дома, в на удивление приятную комнату, выходившую окнами в сад. За французскими стеклянными дверями открывалась подстриженная лужайка, которую замыкали склонившиеся к воде ивы. Цветов оказалось немного, однако со вкусом подобранные кусты могли похвастаться изумительным разнообразием листвы.
   Мистер Роберт Бэрримор оказался высоким худощавым человеком, наделенным живым, полным воображения лицом. Воспользовавшись описанием Пруденс, данным ему Калландрой, сыщик без труда догадался, от кого именно покойная сестра милосердия унаследовала черты лица и сложение. Удивительное сходство делало потерю еще более болезненной для отца. Тот не просто потерял дочь – он лишился части самого себя. Уильям ощущал собственную вину: что значат закон и даже справедливость перед лицом подобного горя? Никакое судебное решение, никакая кара убийцы не вернет этому человеку дочь и не отменит случившееся. Да и есть ли вообще смысл в земной мести за преступления?
   – Доброе утро, сэр, – невеселым голосом проговорил Бэрримор. На лице его написано было глубокое горе, однако хозяин не стал извиняться или пытаться скрыть свои чувства. Он неуверенно поглядел на Монка. – Служанка сказала мне, что вы пришли по поводу смерти нашей дочери. Она не упомянула полицию, но я полагаю, что вы оттуда? Еще она сказала о какой-то леди Дэвьет, но это, должно быть, недоразумение… Я не знаком ни с кем из носящих это имя.
   Монк пожалел, что не наделен даром смягчать свои слова, однако, быть может, лучше было обратиться к правде и не удлинять разговор предисловием.
   – Вы не совсем поняли, мистер Бэрримор. Прежде я служил в полиции, но теперь оставил ее и работаю частным детективом. – Как же не нравились Уильяму эти слова! Словно он все время ловит мелких жуликов и заблудших жен… – Леди Калландра Дэвьет, – вот это звучало получше! – является одной из попечительниц госпиталя. Она весьма огорчена кончиной мисс Бэрримор и сомневается в том, что полиция сумеет выяснить все обстоятельства дела и завершить его надлежащим образом, если в преступлении окажутся замешанными влиятельные персоны. Поэтому она попросила меня оказать ей любезность и расследовать дело параллельно с полицией.
   Беглая улыбка промелькнула по лицу Роберта и тут же исчезла.
   – А вы, значит, не опасаетесь влиятельных людей, мистер Монк? На мой взгляд, ваше положение существенно более уязвимо. Ведь полицию поддерживает хотя бы правительство…
   – О, важные особы тоже бывают различной величины, – ответил Уильям.
   Хозяин дома нахмурился. Они с сыщиком продолжали стоять, а за стенами очаровательной комнаты трепетал листвой сад… Разговор не позволял детективу сесть.
   – Ну, будем надеяться, что подобные люди не окажутся замешанными в смерти Пруденс. – Последние два слова Бэрримор выговорил так, что сразу стало понятно – несчастный отец никак не может связать их между собой и боль в его душе еще не притупилась.
   – Я тоже не предполагаю этого, – ответил Монк. – Но при расследовании убийств нередко вскрываются сложные обстоятельства… события, которые люди предпочитают держать в секрете. Некоторые готовы пойти на все, чтобы скрыть их, даже если при этом остаются невыясненными обстоятельства преступления.
   – И вы полагаете, что сумеете выяснить нечто такое, на что не способна полиция? – усомнился его собеседник, любезный тон которого не скрывал его недоверия.
   – Не уверен, но попробую. В прошлом мне неоднократно случалось преуспевать там, где полицейских ждала неудача.
   – В самом деле? – Это был не вызов и даже не вопрос, а просто вежливая реплика. – Ну, что же мы можем вам сказать. Я ничего не знаю об этом госпитале. – Бэрримор поглядел в окно на освещенную солнцем листву. – На самом деле я вообще мало знаю о состоянии дел в медицине. Я коллекционирую редких бабочек и даже являюсь некоторым авторитетом в этой области. – С грустной улыбкой он поглядел на сыщика. – Но все это теперь совершенно бесполезно, так ведь?
   – Что вы! – с пылом возразил Монк. – Изучение прекрасного никогда не бывает бесполезным, в особенности когда человек стремится понять и сохранить его.
   – Спасибо вам, – в голосе хозяина послышалась искренняя благодарность. – Это, конечно, мелочь, но когда твой дом посещает такая трагедия, начинаешь ценить каждое доброе слово. – Поглядев на Уильяма, он вдруг заметил, что они все еще стоят и что он забыл о гостеприимстве. – Прошу вас, садитесь, мистер Монк, – проговорил мужчина, опускаясь в кресло. – Скажите, чем я могу помочь вам. Но я в самом деле не понимаю…
   – Расскажите мне о вашей дочери.
   Роберт заморгал.
   – Но чем это может помочь? Я не сомневаюсь в том, что ее убил какой-то безумец! Нормальный человек просто не мог этого сделать… – Ему пришлось умолкнуть, чтобы овладеть собой.
   – Скорее всего, вы правы. – Уильям дал ему возможность успокоиться. – Но преступление мог совершить и знакомый ей человек, тот, кого она знала. Даже лунатик не полностью теряет рассудок, а у нас нет оснований предполагать, что в этом госпитале может найтись сумасшедший. Там исцеляют тела, а не души. Безусловно, полиция самым тщательным образом выяснит, не забрел ли туда какой-нибудь незнакомец. Вы можете в этом не сомневаться.
   Бэрримор все еще не мог справиться с горем и, не понимая, глядел на гостя.
   – Итак, вы хотите узнать побольше о Пруденс? – уточнил он. – Но я не могу представить себе даже единственную причину, по которой человек, знавший мою дочь, мог пожелать ей зла.
   – Как я слышал, она служила в Крыму?
   Отец убитой неосознанно расправил плечи.
   – Вы правы. – В голосе его послышалась гордость. – Пруденс отправилась туда в числе первых. Помню тот день, когда она оставила дом. Пруденс была тогда так молода… так молода… – Глаза пожилого мужчины глядели куда-то за спину Монка, в место, доступное лишь его собственному внутреннему зрению. – Лишь молодые настолько уверены в себе; они еще не представляют, чего можно ожидать от мира. – Бэрримор улыбнулся, одолевая глубокую скорбь. – Они не думают, что впереди их может ждать неудача или даже смерть. Все это для других, а им назначено бессмертие… согласитесь, они все так считают!
   Детектив не стал его прерывать.
   – Пруденс взяла с собой простой чемоданчик, – продолжил Роберт. – Несколько серых платьев, чистое белье, пару ботинок, Библию и дневник… и книги по медицине… Она хотела стать доктором, понимаете? Невозможная мечта, я понимаю это, но это не останавливало ее. Она много знала. – Впервые Бэрримор посмотрел прямо на Монка. – Пруденс была очень умна. Учеба давалась ей очень легко. Не то что ее сестра Фейт… Та совершенно иная. Они любили друг друга. С тех пор как Фейт вышла замуж и переехала на север, они писали друг другу письма не реже раза в неделю, – в голосе несчастного отца слышалось горе. – Она…
   – И насколько же сестры были различны? – спросил Монк, перебив хозяина, чтобы избавить его от горестных воспоминаний.
   – Как вы сказали? – Тот все еще глядел за окно, в парк, пытаясь увидеть среди его деревьев счастливые тени воспоминаний. – О, Фейт всегда хохотала… любила танцевать… Любила вещи… хорошенькая такая, игривая… Ей легко удавалось понравиться людям. – Он улыбнулся. – За ней ухаживала целая дюжина молодых людей, и она выбрала Джозефа Баркера – на первый взгляд обыкновенного, даже немного застенчивого. Он даже чуть заикался, когда волновался. – Бэрримор слегка качнул головой, словно бы это до сих пор его удивляло. – Танцевать он не умел, а Фейт обожала плясать! Но она сделала более разумный выбор, чем мы с ее матерью. Они с Джозефом очень счастливы.
   – А Пруденс? – вернул его к главной теме разговора сыщик.
   Свет оставил лицо осиротевшего отца.
   – Пруденс? Она не хотела выходить замуж: ей нужна была только медицина… только работа. Она мечтала лечить людей… и изменить порядок вещей! – Он вздохнул. – И постоянно стремилась узнавать новое. Конечно же, мать хотела, чтобы она вышла замуж, но Пруденс отказала всем женихам, а их у нее тоже хватало. Она была очень приятной девочкой… – Он умолк, сопротивляясь нахлынувшей боли.
   Монк промолчал: нужно было дать собеседнику время вновь овладеть собой. Где-то за садом залаяла собака, а с другой стороны донесся детский смех.
   – Простите, – сказал Бэрримор, помедлив. – Но я так ее любил… Нельзя иметь любимчиков среди детей, но мы с Пруденс так хорошо понимали друг друга! У нас с нею было столько общего: идеи, мечты… – Голос его был полон невыплаканных слез, и вскоре он опять замолчал.
   – Благодарю вас за то, что вы уделили мне кроху своего времени, сэр. – Уильям поднялся на ноги. Разговор становился невыносимым, а он уже выяснил все, что мог. – Я попытаюсь все разузнать в госпитале, но здесь, наверное, у Пруденс были друзья, с которыми она недавно встречалась… быть может, они о чем-то догадываются?
   Роберт очнулся от своих горестных дум.
   – Не знаю, чем они могут помочь, но если что-то найдется…
   – Кроме того, я бы хотел еще переговорить с миссис Бэрримор, если она достаточно хорошо себя чувствует.
   – Миссис Бэрримор? – удивился хозяин.
   – Возможно, она сумеет сказать мне кое-что полезное о своей дочери… какой-нибудь тривиальный факт, который тем не менее может привести к важному выводу.
   – О… да, наверное, вы правы. Я спрошу, как она себя чувствует. – Бэрримор чуть качнул головой. – Ее сила просто удивляет. Она перенесла весь этот ужас легче меня…
   Хозяин дома извинился и отправился к жене. Вернулся он буквально несколько мгновений спустя и провел детектива в хорошо обставленную комнату с цветастыми софами и креслами. Ее украшали вышивки на стенах и разные мелочи. Книжный шкаф был плотно заставлен книгами, причем выбранными по содержанию, а не за переплет. Рядом с натянутой на пяльцы вышивкой лежала корзинка с шелковыми нитками.
   Миссис Энн Бэрримор, опрятная женщина в пышной юбке, оказалась совсем невысокой – много ниже своего мужа. Ее убранные под чепец волосы чуть поседели. Конечно, она была в черном, и тонкие черты ее лица обнаруживали следы недавних слез. Однако она держалась предельно собранно. Изящно, не вставая, женщина поприветствовала гостя, протянув ему свою руку, красоту которой подчеркивали кружевные митенки.
   – Здравствуйте, мистер Монк. Мой муж сказал, что вы друг леди Калландры Дэвьет… попечительницы госпиталя, где работала бедная Пруденс. Благодарю вас за сочувствие к нашей трагедии.
   Уильям безмолвно восхитился дипломатичностью хозяина. Ему не пришло в голову столь простое и элегантное объяснение своего интереса к случившемуся.
   – Об этой утрате скорбят многие, сударыня, – громко проговорил он, прикасаясь губами к кончикам ее пальцев. Если Бэрримор решил представить его джентльменом, сыщик сыграет свою роль с истинным удовлетворением. Хотя бы ради миссис Бэрримор, чтобы пощадить ее и избавить от ощущения низости, вторгшейся в ее жизнь.
   – Для нас это действительно ужасная потеря, – согласилась женщина, несколько раз моргнув. Она показала Уильяму, где сесть, и тот принял ее предложение. Мистер Бэрримор застыл возле ее кресла с несколько отстраненным выражением на лице, но словно на страже. – Впрочем, не следует удивляться случившемуся…. Это было бы наивно, не так ли? – Хозяйка посмотрела на детектива удивительно чистыми голубыми глазами.
   Тот смутился и промолчал, опасаясь произнести не те слова.
   – Она была у нас такой своевольной, – проговорила миссис Бэрримор, чуть поджимая губы на каждом слове. – Очаровательная, но такая упрямая… – Она поглядела за спину гостя, в окно. – У вас есть дочери, мистер Монк?
   – Нет, сударыня.
   – Тогда мой совет будет вам бесполезен, разве что вы когда-нибудь еще обзаведетесь своими девицами. – Энн повернулась к нему, и на губах у нее мелькнула призрачная улыбка. – Поверьте мне, даже просто хорошенькая девушка способна причинить изрядные хлопоты своим родителям. А с красавицей бед еще больше. Даже если она сознает свои достоинства, то просто вместо одних ошибок совершает другие… – Она снова стиснула губы. – Но хуже всех интеллектуальная девица. Скромная девушка, хорошенькая, но не чересчур, у которой хватает ума, чтобы знать, как доставить людям удовольствие и обойтись без всех этих наук, – вот самая лучшая молодая особа на свете. – Хозяйка внимательно поглядела на собеседника, чтобы убедиться в том, что тот понял. – Такую девушку всегда можно научить послушанию, домоводству и хорошим манерам.
   Мистер Бэрримор неловко кашлянул, переступив с ноги на ногу.
   – Да, я знаю, о чем ты подумал, Роберт, – проговорила Энн, словно он что-то сказал. – Мол, девушка не виновата, если наделена тонким умом. А я тебе говорю: всем было бы гораздо лучше, если бы Пруденс пользовалась им как положено женщинам: читала книги, при желании писала стихи, болтала с подругами… – Женщина сидела на краешке кресла в окружении пышных юбок. – Ну, а потом пусть бы она занималась больными, раз у нее был к этому дар. Сколько вокруг дел для особы, склонной к благотворительности! Один Господь сосчитал часы, которые я провела, занимаясь подобными вещами… Не могу даже назвать все комитеты, в которых участвовала. – Женщина принялась загибать пальцы в митенках: – Комитет, созданный, чтобы кормить бедных, чтобы пристраивать девиц, потерявших добродетель и непригодных к домашней службе, и так далее… – Миссис Бэрримор возвысила голос. – Но Пруденс они не устраивали! Ей нужна была только медицина. Моя дочь читала книжки с такими картинками, на которые ни одна приличная женщина даже смотреть не станет! – На лицо ее легла тень неодобрения. – Конечно, я пыталась переубедить ее, но она была так упряма…
   Роберт Бэрримор, хмурясь, наклонился вперед:
   – Моя дорогая, нельзя приказать человеку стать другим. Пруденс по природе своей не могла забросить учебу. – Говорил он мягко, но с ноткой усталости в голосе, как будто произносил эти слова не впервые… и словно обращаясь к глухой.
   Энн напряглась, и на лице проступило решительное выражение.
   – Обычные люди принимают мир таким, какой он есть.
   Она глядела не на мужа, а на одну из картин на стене, изображавшей идиллию на конском дворе.
   – Есть такие вещи, которые можно себе позволить, а есть и другие, каких лучше не делать, – продолжила миссис Бэрримор, и ее красивые губы скорбно сомкнулись. – Боюсь, что Пруденс так и не поняла разницы. И в этом причина трагедии. – Она покачала головой. – А ведь наша дочь могла бы сейчас жить – и жить счастливо! Если бы только она оставила свои глупые мечтания и вышла замуж за кого-нибудь – скажем, за бедного Джеффри Таунтона, это весьма достойный молодой человек. Но теперь, конечно, слишком поздно. – Тут глаза ее вдруг наполнились слезами. – Простите меня, – проговорила миссис Бэрримор, сдержанно хлюпнув носом. – Я не могу противиться горю.
   – О! Подобное испытание согнет любого, – торопливо вставил Монк. – Но все-таки ваша дочь была удивительной женщиной. Она принесла утешение многим страдальцам. Вы вправе гордиться ею.
   Роберт ответил ему скорбной улыбкой: чувства мешали ему говорить.
   Супруга его с легким недоумением поглядела на сыщика, словно бы похвала Пруденс удивила ее.
   – Вы сказали о мистере Таунтоне в прошедшем времени, миссис Бэрримор, – осведомился тот. – Неужели он умер?
   Женщина удивилась еще сильнее:
   – О, что вы! Нет, мистер Монк. Бедный Джеффри жив… теперь уж все равно поздно для Пруденс, для моей бедной девочки… Теперь, без сомнения, Джеффри женится на этой Наннете Катбертсон. Она так давно его домогается! – На миг выражение на ее лице переменилось, и на нем проступило некое подобие ревности. – Ведь пока наша дочь была жива, Джеффри не хотел даже глядеть на Наннету! Он забегал сюда на прошлой неделе, интересовался Пруденс, узнавал, как она живет в Лондоне и когда мы ожидаем ее в гости…
   – Джеффри так и не понял ее, – грустно проговорил Бэрримор. – Он всегда надеялся, что если будет терпеть и ждать, она непременно изменит свои убеждения, оставит свои занятия и навсегда вернется домой.
   – И в конце концов она наверняка так бы и поступила, – торопливо вставила его жена, – только, скорее всего, слишком поздно! Молодая женщина не столь уж долгое время остается привлекательной для мужчины, который стремится жениться и завести семью! – В голосе ее послышалось волнение. – Пруденс словно не понимала этого, хотя Господь знает, как часто я ей говорила: время не будет тебя ждать. Однажды ты это поймешь. – Глаза миссис Бэрримор вновь наполнились слезами, и она отвернулась.
   Роберт был явно смущен – Монк уже мог догадаться о противоречиях в этой семье, – но добавить к словам жены уже ничего не мог.
   – А где я могу отыскать мистера Таунтона? – поинтересовался сыщик. – Если он часто встречался с мисс Бэрримор, то, возможно, знал и людей, с которыми у нее были раздоры…
   Услышав столь необычное предположение, Энн посмотрела на него, явно на миг забыв о своем горе.
   – Джеффри? Он и слыхом не слыхал про таких, кто способен совершить убийство! Мистер Монк, Джеффри – самый добродетельный молодой человек, более респектабельного джентльмена трудно даже представить. Его отец преподавал математику, – женщина подчеркнула последнее слово. – Мой муж хорошо знал покойного: тот умер четыре года назад и оставил Джеффри хорошее состояние. – Она кивнула. – Остается лишь удивляться тому, что он до сих пор не женился! Обычно молодым людям мешают завести семью финансовые ограничения. Пруденс даже не понимала, как ей повезло, что он согласился ее ждать.
   Уильяму было нечего сказать на это.
   – А где он живет, сударыня? – поинтересовался он.
   – Джеффри? – Брови его собеседницы поднялись. – В Литтл-Илинге. Если идти по Бостон-лейн, надо свернуть налево, а там по дороге около мили с четвертью, а потом по левую руку окажется ипподром. Джеффри обыкновенно там и живет. Спросите у кого-нибудь. Я полагаю, что так будет проще, чем попытаться описать вам его дом, хотя он и достаточно заметный. Впрочем, там все дома хороши. Очень приятный район.
   – Благодарю вас, миссис Бэрримор, это очень хороший совет. А как насчет мисс Катбертсон, которая, очевидно, видела в мисс Бэрримор соперницу? Где мне отыскать ее?
   – Нанетту Катбертсон? – Печать неприязни вновь легла на лицо Энн. – О, эта особа живет на ферме Уайк, по ту сторону железной дороги, на краю парка Остерли. – Миссис Бэрримор улыбнулась одними губами. – Очень подходящее место для девицы, так любящей лошадей… Не знаю, как вам туда попасть… нужно идти кругом через Бостон-лейн. Можно нанять экипаж, иначе придется идти через поле. – Она взмахнула рукой, прощаясь с гостем. – Берите прямо на запад, а когда поравняетесь с фермой Бостон, там и ищите. Я-то всегда езжу туда, так что, кажется, ничего не напутала.
   – Благодарю вас, миссис Бэрримор. – Монк поднялся на ноги и вежливо поклонился. – Извините за вторжение. Я самым решительным образом благодарен вам за помощь.
   Роберт бросил на него быстрый взгляд:
   – Позволяет ли этика вашей профессии известить нас, если вы что-нибудь выясните?
   – Сперва я должен буду сообщить все новости леди Калландре, но она, безусловно, охотно поделится ими, – ответил Уильям. Он не знал, чем помочь этому тихому скорбному человеку, но не без оснований надеялся, что леди Дэвьет избавит его от необходимости описывать болезненные для отца Пруденс подробности убийства, розыска и суда над преступником. Он еще раз поблагодарил несчастных родителей и вновь принес им свои соболезнования. Мистер Бэрримор проводил гостя до двери, и сыщик оставил его дом.
   День выдался по-настоящему летним, и Уильям наслаждался получасовой прогулкой, которая привела его с Грин-лейн в Литтл-Илинг, к дому Джеффри Таунтона. По пути Монк обдумывал предстоящий разговор. На непринужденную беседу рассчитывать не приходилось. Джеффри мог даже отказаться принять его. Люди переживают горе по-разному. У некоторых первым приходит гнев, не скоро смягчающий боль. Кроме того, нельзя было исключить и то, что именно Таунтон и убил Пруденс! Потому что устал от ожидания… Или же разочарование наконец заставило его преступить все допустимые пределы гнева. Или он потерял власть над собой из-за иных страстей, а потом раскаяние велело ему жениться на Нанетте Катбертсон. Надо бы повыспросить у Ивэна точные результаты медицинского обследования. Скажем, не была ли Пруденс Бэрримор в тягости? Учитывая слова ее отца, подобное было весьма маловероятно, но именно отцы частенько не знают об этой стороне жизни своих дочерей – намеренно или же по небрежению.
   Погода действительно была великолепной. По обе стороны аллеи тянулись поля, легкий ветер качал уже золотившиеся пшеничные колосья – стояла середина лета. Еще через пару месяцев на поле выйдут жнецы, чтобы гнуть спины в пыльный и жаркий день. От них будет пахнуть теплой соломой, а где-нибудь за деревьями укроется фургон с сидром и буханками хлеба. Монк словно уже слышал ритмичный посвист косы и ощущал на своей коже капли пота и холодное прикосновение ветерка. Вспомнилась ему и тень повозки, жажда и прохладный сладкий сидр, пропитанный ароматом прошлогодних яблок…
   «И где же это я работал на ферме?» – Уильям опять ничего не обнаружил в своей памяти. Было ли то на юге или дома, в Нортумберленде, прежде чем он подался в Лондон – научиться зарабатывать деньги и преобразиться в некое подобие джентльмена?
   Детектив не знал, когда и как это было. Воспоминания о работе в поле исчезли, как и все остальные… быть может, и к лучшему. Скорее всего, и за ними пряталось нечто личное – врезавшееся в его душу столь же глубоко, как память о Гермионе. Собственно, боль оставила не сама потеря любимой… Скорее это было перенесенное унижение, сознание собственной ошибки – как у него хватило ума полюбить женщину, просто неспособную разделить глубокое чувство? Хорошо хоть, что Гермиона была честна с ним и откровенно призналась, что даже не пыталась полюбить его! Ведь любовь опасна, она может ранить… «Зачем волновать себя?» – так она тогда и сказала.
   Нет, пусть любые воспоминания, которые он впредь позволит себе, ограничатся профессиональными темами! Здесь по крайней мере все хорошо: в прошлом Монк обнаруживал блестящие способности. Даже его злейший враг – вроде бы это все-таки был Ранкорн – никогда не отрицал его мастерства… Острый разум и интуиция, умение делать верные выводы и решительно использовать их сделали Уильяма отличным детективом.
   Отмеривая крупные шаги, он слышал только прикосновения ног к мягкой земле и теплый вздох ветра, доносившийся с поля. Ранним утром здесь пели жаворонки, но сейчас для них слишком поздно…
   Однако не одна гордость требовала, чтобы Монк вспомнил прошлое. Как детектив, он должен был учитывать свои прошлые контакты с преступным миром и другие нюансы своего дела… Знать своих должников, по праву опасавшихся его, знать и тех, чьи познания могли оказаться полезными; знать, наконец, и таких, кто сумел пока спрятать свои секреты. Не вспомнив всего этого, работать было немыслимо: пришлось бы начинать как простой новичок, с нуля. А еще сыщик должен был заново познакомиться со всеми своими друзьями и врагами… Ведь потеря памяти могла бы привести его в руки последних.
   Последний майский цвет еще оставался на зеленых изгородях, и Уильям утопал в летнем сладостном аромате… Ветви кустов шиповника исчезали то под белой, то под розовой пеной.
   Монк повернул направо к выезду и, пройдя какую-то сотню ярдов, увидел ломового извозчика, ведущего за собой коня. Детектив попытался выяснить у возницы место жительства Джеффри Таунтона и, потратив несколько минут, чтобы одолеть его подозрительность, был направлен в нужную сторону.
   Дом Джеффри снаружи смотрелся великолепно: штукатурку на его стенах недавно обновили и украсили великолепной лепниной. Дерево и кирпич фасада выглядели безупречно. Должно быть, получив наследство, мистер Таунтон прежде всего взялся за благоустройство своего жилья.
   Сыщик вступил на аккуратную, усыпанную гравием дорожку, на которой не было ни травинки – ее недавно поправили граблями, – и постучал в дверь. Недавно перевалило за полдень, и если хозяин окажется дома, то можно будет сказать, что Монка здесь ожидает удача. Если же нет, придется назначить встречу на более позднее время.
   Двери открыла молодая служанка, в глазах которой блестело любопытство – опрятно одетый незнакомец у двери явно заинтересовал девушку.
   – Да, сэр? – осведомилась она, глядя на детектива.
   – Добрый день. Мы с мистером Таунтоном не договаривались о встрече, но если он дома, мне бы хотелось повидаться с ним. Если я зашел чересчур рано, то, наверное, вы подскажете мне, когда я смогу заглянуть еще раз, – сказал Уильям.
   – О нет, вовсе нет, сэр, вы пришли как раз вовремя, – заявила служанка, однако сразу же смолкла, осознав, что нарушила правила. Следовало сперва узнать у хозяина, согласен ли тот принять гостя. – То есть я хотела…
   Монк улыбнулся.
   – Понимаю. Сходите, пожалуйста, и спросите, примет ли он меня. – Он вручил девушке визитную карточку, одну из тех, на которых были обозначены его имя и место жительства, но не род занятий. – Можете сказать вашему хозяину, что я представляю одну из попечительниц Королевского госпиталя на Грейс-Инн-роуд, леди Калландру Дэвьет, – так звучало внушительней, а кроме того, все в этих словах соответствовало истине, по крайней мере формально.
   – Да, сэр, – ответила служанка уже с несомненным интересом в голосе. – Если вы простите, я схожу и спрошу его, сэр. – Мелькнув юбками, она повернулась и исчезла, оставив Монка в маленькой столовой.
   Джеффри Таунтон спустился вниз меньше чем через пять минут. Ему было чуть за тридцать: высокий мужчина, хорошо сложен, с приятным лицом, русыми волосами, одетый в траур. Горе оставило свой отпечаток на его мягком лице.
   – Мистер Монк? Добрый вечер. Чем я могу помочь вам и совету попечителей? – Таунтон протянул гостю руку.
   Не забывавший о своем деле, Уильям пожал ее с легкой неловкостью… Впрочем, есть в мире вещи и более существенные.
   – Благодарю вас за то, что вы уделили мне время, сэр. И прошу прощения за появление в доме без приглашения, – извинился он. – Дело в том, что я только сегодня утром услышал о вас от мистера Бэрримора. Как вы, наверное, догадываетесь, темой нашей беседы была смерть его дочери.
   – Беседа? – Хозяин дома нахмурился. – Вы уверены, что это дело относится к компетенции полиции? – На лицо его легло неодобрение. – Если совет попечителей опасается скандала, я ничем не могу ему помочь. Раз они пользуются в подобных делах услугами порядочных молодых женщин, следует считаться и с возможностью скандала… Я часто пытался доказать это мисс Бэрримор, но безуспешно. Госпиталь – место нездоровое, – продолжил он суровым тоном, – ни физически, ни морально. Посещать подобные места скверно, даже когда речь заходит о хирургической операции, которую нельзя выполнить в домашних условиях. А работающая там женщина всегда подвергается огромному риску. В особенности если она из благородной семьи и не имеет необходимости зарабатывать на жизнь.
   Лицо его потемнело от боли. Осознавая бесполезность собственных слов, Таунтон засунул руки в карманы. Он выглядел таким упрямым, возбужденным – и в то же время очень ранимым.
   Ивэн пожалел бы его, а Ранкорн согласился бы с ним. Но Монк ощущал только раздражение на слепоту этого человека, стоявшего перед ним на зеленом ковре и не предложившего ему сесть.
   – Как я слышал, она работала там из милосердия, а не по финансовым соображениям, – сухо заметил сыщик. – Судя по всему, мисс Бэрримор была весьма одаренной и целеустремленной женщиной. Она работала не из-за необходимости, и это свидетельствует только в ее пользу.
   – Но эта работа стоила ей жизни! – с горечью возразил Джеффри и яростно блеснул глазами. – Это трагедия… преступление! К жизни ее не вернуть, но я хотел бы увидеть, как повесят того, кто это сделал!
   – Если мы сумеем поймать его, сэр, смею надеяться, что вы будете удостоены этой привилегии, – отрывисто ответил детектив. – Хотя видеть повешение не слишком приятно. Я дважды присутствовал при подобном событии и не хочу вспоминать ни тот ни другой раз.
   Таунтон удивленно приоткрыл рот, а потом недовольно скривился:
   – Мистер Монк, вы поняли меня слишком уж буквально! Конечно, это отвратительное зрелище. Я только хочу, чтобы свершилось правосудие.
   – Понимаю. Это совершенно другое и весьма понятное в данной ситуации чувство. – В голосе Уильяма промелькнуло пренебрежение к тем, кто предпочитает совершать неприятные дела чужими руками… чтобы ничем не смутить себя и спокойно спать, не зная кошмаров, вины, сомнений и жалости.
   Сделав над собой некоторое усилие, он вспомнил, зачем пришел сюда, и заставил себя встретить взгляд Джеффри со спокойным и даже любезным выражением на лице.
   – Я сделаю все возможное, чтобы добиться этого… можете не сомневаться.
   Таунтон смягчился. Забыв свою обиду на сыщика, он возвратился к Пруденс и ее смерти:
   – Зачем вы посетили меня, мистер Монк? Чем я могу помочь вам? Я ведь не знаю ничего о том, что там произошло… если не считать моего мнения о самой природе больниц и тех женщин, которые в них работают… но все это, наверно, вам известно и без меня.
   Уильям уклонился от ответа.
   – Есть ли у вас какие-нибудь мысли о том, почему другие сестры или сиделки могли желать Пруденс зла? – спросил он вместо этого.
   Джеффри посмотрел на него задумчивым взглядом:
   – На ум приходит много разных ситуаций… А не пройти ли нам в мой кабинет, чтобы поговорить в более удобной обстановке?
   – Благодарю вас. – Монк принял приглашение и последовал за хозяином по коридору в очаровательную комнату, оказавшуюся несколько большей, чем он ожидал, и выходящую окнами в розарий и на поля, открывавшиеся за цветущими кустами. В двух сотнях ярдов за ними росли великолепные вязы.
   – Какой великолепный вид! – невольно воскликнул сыщик.
   – Благодарю вас, – отозвался Таунтон и с напряженной улыбкой указал ему на одно из больших кресел, а сам занял другое, напротив. – Хотите знать мое мнение о сестрах? – вернулся он к теме разговора. – Поскольку совет попечителей обратился именно к вам, полагаю, что вы знакомы с женщинами, которые занимаются этим делом? У них, как правило, нет или почти нет образования… и нет даже тех моральных принципов, которыми следовало бы располагать особам, занимающимися подобным делом. – Он серьезными глазами посмотрел на Монка. – Можно не сомневаться в том, что они завидовали мисс Бэрримор, потому что в их глазах она была богата и работала лишь потому, что хотела, а не по необходимости. Безусловно, образование, благородное происхождение и те жизненные блага, которыми обладала Пруденс, могли пробудить в них зависть. – Хозяин дома поглядел на гостя, чтобы выяснить, как тот отнесся к его словам.
   – А что вы думаете о ее возможных ссорах с другими сестрами? – спросил Уильям. – Ведь только разъяренная женщина, да к тому же одаренная чрезвычайной физической силой, могла удушить мисс Бэрримор, не привлекая внимания других людей. Пусть коридоры госпиталя часто пустуют, но палаты всегда полны. Крик снаружи привлек бы к себе внимание.
   Таунтон нахмурился.
   – Я не совсем понимаю вас, мистер Монк. Вы хотите сказать, что мисс Бэрримор могли убить и не в госпитале? – На лице его проступило презрение. – Неужели совет попечителей надеется отвертеться от ответственности и объявить, что их драгоценная больница здесь ни при чем?
   – Ну что вы! – Детектив мог бы сейчас позабавиться, не будь он настолько разъярен. Он презирал чванных глупцов. Как это часто случается, соединение двух этих качеств в одном человеке было для него особенно нестерпимым. – Я просто пытаюсь намекнуть, что драка двух женщин едва ли может закончиться удушением одной из них, – нетерпеливо проговорил он. – Были бы слышны звуки ссоры. Ведь именно драка привлекла внимание доктора Бека и леди Калландры, после чего они и обнаружили труп мисс Бэрримор.
   – О! – Джеффри вдруг побледнел, словно внезапно осознав, что речь идет о смерти Пруденс, а не о каком-то академическом примере. – Теперь понимаю. Вы хотите сказать, что преступление было задумано заранее и совершено с холодным сердцем и умом. – Он отвернулся, и теперь лицо его было исполнено горя. – Боже мой, какой ужас! Бедная Пруденс… – Он сглотнул. – Тогда получается, что она все-таки не успела по-настоящему почувствовать боль… так, мистер Монк?
   Этого сыщик гарантировать не мог.
   – Надеюсь, что это было так, – солгал он. – Все могло случиться очень быстро, в особенности если нападавший был очень силен.
   Его собеседник заморгал:
   – Значит, это был мужчина. Конечно, подобное более вероятно.
   – А мисс Бэрримор случайно не упоминала в разговорах с вами о существовании какой-нибудь личности, досаждавшей ей или причинявшей разные неприятности? – спросил Монк.
   Таунтон нахмурился и неуверенно поглядел на него:
   – Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду?
   – Я просто не знаю, как точнее выразиться. Я говорю о тех, кто бывает в госпитале: про докторов, священника, казначея, попечителей, родственников пациентов… словом, всех, с кем она могла столкнуться при исполнении своих обязанностей, – попытался объяснить Уильям.
   Лицо Джеффри прояснилось.
   – Да, понимаю.
   – Ну, и как? Она ни о ком не говорила?
   Таунтон подумал мгновение, обратившись глазами к далеким вязам, огромные ветви которых играли зеленью под солнцем.
   – Увы, мы с Пруденс редко разговаривали о ее работе. – Глаза его сощурились, но на этот раз не от боли или гнева. – Дело в том, что я не одобрял ее занятий. Правда, она неоднократно упоминала о том почтении, с которым относилась к главному хирургу, сэру Герберту Стэнхоупу, человеку из ее же собственного социального класса. Пруденс испытывала величайшее уважение к его профессиональным способностям. Но, судя по ее словам, ничего личного в их отношениях не было. – Он нахмурился, глядя на Монка. – Надеюсь, вы не это имеете в виду?
   – Я ничего не имею в виду, – терпеливо ответил детектив, чуть возвышая голос. – Я просто пытаюсь понять, какой она была, догадаться, что могло послужить причиной трагедии: ревность, страх, честолюбие, месть, жадность… все что угодно. Были ли у нее поклонники, о которых вы знали? На мой взгляд, как женщина она была весьма привлекательной.
   – Увы, это так. Упрямая, но очаровательная. – На миг Джеффри отвернулся от гостя, чтобы справиться со своими эмоциями.
   Уильям подумал, не извиниться ли ему, но решил, что вежливый жест лишь смутит собеседника. Он никогда не знал, что именно следует говорить в таких случаях. Быть может, правильных слов в подобных ситуациях попросту не существовало?
   – Откровенно говоря, – заговорил Таунтон через несколько минут, – она ни разу не говорила мне ни о ком, с кем у нее были какие-нибудь отношения. Впрочем, возможно, она и не стала бы мне говорить, зная, как я к ней относился… ведь она была прямой и честной – ее просто насквозь было видно. Впрочем, думаю, что если бы у нее кто-то был, душевная прямота заставила бы Пруденс все рассказать мне. – На лицо его легла печать полного недоумения. – Она ведь всегда утверждала, что любит лишь медицину и что у нее нет времени на обычные женские устремления и наклонности. Я бы даже сказал, что ее привязанность к наукам только крепла со временем. – Джеффри посмотрел на детектива. – Вы не знали ее до Крыма, мистер Монк. Тогда она была другой… совсем другой. Она была… – Он умолк, подыскивая слово. – Она была… мягче. Да, так: мягче, женственней.
   Сыщик не стал спорить, хотя слова сами собой просились ему на язык. Когда это женщины были мягкими? Даже самая кроткая из них? Своих собственных приятельниц он предпочитал описывать любыми эпитетами, но только не этим. Обычай требовал, чтобы женщина внешне являла собой мягкость и кротость, но, как правило, под этой маскировочной оболочкой скрывался стальной панцирь, способный посрамить многих мужчин. А уж сила воли и выносливость знакомых Монку женщин была недоступна даже ему самому. Эстер Лэттерли продолжала бороться за его оправдание, даже когда сдался он сам. Забывая о себе, обманом, угрозами, убеждением она заставила его вновь ощутить веру в себя и собрать все силы для борьбы. И он не сомневался, что Калландра, если потребуется, сделает то же самое. Наверное, и Пруденс Бэрримор была похожа на них: такая же страстная, отважная и целеустремленная в своих побуждениях. А всяким Джеффри Таунтонам трудно даже принять подобные черты, а еще сложнее смириться с ними. Быть может, с такими женщинами вообще трудно иметь дело. Одному Господу ведомо, какой колкой, упрямой, прихотливой, ехидной и самонадеянной бывала иногда Эстер!
   Едва Уильям вспомнил про мисс Лэттерли, как его недовольство Таунтоном сразу уменьшилось. Этому мужчине, любившему Пруденс Бэрримор, явно пришлось вытерпеть многое.
   – Да-да, понимаю, – негромко проговорил сыщик с призрачной улыбкой на губах. – Для вас эта утрата особенно тяжела. А когда вы в последний раз видели мисс Бэрримор?
   – Я видел ее утром того дня, когда она умерла… то есть когда ее убили, – поправился Джеффри, побледнев. – Возможно, мы встречались перед самым убийством.
   Монк был озадачен:
   – Но она погибла рано утром… между шестью и половиной седьмого.
   Таунтон покраснел:
   – Да, мы встретились не позднее семи часов утра. Я заночевал в городе, а потом зашел к ней в больницу, чтобы повидаться, прежде чем возвратиться домой на утреннем поезде.
   – Выходит, у вас было к ней очень важное дело, если вы побеспокоили ее в такую рань?
   – Да, это так. – Джеффри не стал предлагать объяснений и замер – насупившийся и замкнутый.
   – Если вы не хотите говорить, позвольте пофантазировать. – Монк посмотрел на него с вызовом и жесткой улыбкой. – Нетрудно предположить, что между вами произошла ссора и что вы в очередной раз выразили неприязнь к ее занятию.
   – Считайте, что не ошиблись, – так же жестко ответил его собеседник. – Наш разговор был приватный, и я бы не хотел вспоминать о нем, даже если бы ничего не случилось. Но теперь, когда бедняжка Пруденс мертва, я и вовсе умолчу о нем. – Он с вызовом поглядел на детектива. – Увы, дело складывалось не к ее чести… вот и все, что я могу вам сказать. Я оставил ее в раздражении – самом неподобающем, – но тем не менее в полном здравии.
   Монк оставил его слова без комментария. Таунтон явно не допускал, что может оказаться в числе подозреваемых.
   – А тем утром она не говорила вам, что опасается кого-нибудь? – спросил Уильям. – Быть может, кто-то грубил ей, обижал… угрожал, наконец?
   – Конечно же, нет – иначе я бы и сам сказал вам. Могли бы и не спрашивать.
   – Понимаю. Благодарю вас за всю предоставленную помощь. Безусловно, леди Калландра будет весьма признательна вам. – Сыщик понимал, что разговор следует закончить соболезнованием, но слова сочувствия не шли с его губ. Он сдержал свое раздражение – хватит с Джеффри и этого! – и поднялся. – Не смею больше тратить ваше время.
   – Похоже, что вы не слишком далеко продвинулись. – Хозяин также поднялся и, бессознательно оправив одежду, критически оглядел Монка. – Не знаю, что вы рассчитываете обнаружить подобными методами.
   – Я не могу утверждать заранее, что обязательно справлюсь с этим делом, сэр, – ответил Уильям с напряженной улыбкой. – Удача не обязательно ждет меня. Еще раз благодарю вас. До свидания, мистер Таунтон.
   
   Идти на ферму Уайк по выезду, а потом по Бостон-лейн и по полям было жарко, но детектив наслаждался дорогой. Было так приятно ощущать под ногами землю, а не камни мостовой, вдыхать ветерок, несущий из дальних просторов майское благоухание, и слышать только шелест наливающихся колосьев и редкий собачий лай… Лондон вместе со всеми своими бедами отодвинулся далеко… много дальше, чем на те несколько миль, которые отделяли Уильяма от города. На миг Монк забыл Пруденс Бэрримор и впустил в свою душу мир, тишину и давние воспоминания: просторные холмы Нортумберленда, чистый ветер с моря, чаек, кружащих в небе… То, что осталось от его детства. Но все эти первые впечатления; звуки, запахи и лица исчезали у него из памяти прежде, чем он успевал как следует рассмотреть припомнившийся эпизод.
   Вдруг буквально в нескольких ярдах от него возникла ехавшая верхом на коне женщина, заставив сыщика забыть прежние радости и насильно возвратив его к нынешнему дню. Конечно, она скакала через поле, но Уильям был слишком погружен в себя, чтобы заметить ее. Всадница ехала с абсолютной непринужденностью: передвижение верхом было для нее столь же естественной вещью, как и ходьба. Она казалась воплощением изящества и женственности: прямая спина, высоко поднятая голова, легкие руки, держащие поводья…
   – Доброе утро, сударыня, – проговорил детектив с удивлением. – Приношу свои извинения за то, что не сразу заметил вас.
   Она улыбнулась во весь свой широкий рот. Темные глаза на ее мягком лице, быть может, сидели чуточку глубже, чем следовало бы. Каштановые волосы были убраны под шляпу для верховой езды, но несколько крупных завитков виднелись из-под нее и смягчали облик всадницы. Девушка казалась хорошенькой – даже почти прекрасной.
   – Вы заблудились? – Она взглянула на опрятную одежду и темные ботинки сыщика. – Эта дорога ведет на ферму Уайк. – Девушка придержала коня, остановив его в ярде от Монка.
   – Значит, я не заблудился, – ответил тот, посмотрев на нее. – Я разыскиваю мисс Нанетту Катбертсон.
   – Тогда вам незачем продолжать поиски. Она перед вами, – приветливо отозвалась всадница с вполне понятным и искренним удивлением. – Чем я могу вам помочь, сэр?
   – Здравствуйте, мисс Катбертсон. Меня зовут Уильям Монк. Я помогаю леди Калландре Дэвьет, входящей в совет попечителей Королевского госпиталя. Она стремится выяснить обстоятельства смерти мисс Бэрримор. Полагаю, вы были с ней знакомы?
   Улыбка исчезла с лица Нанетты, вместе с выражением любопытства. На нем осталась только память о недавней трагедии. Приветливость в такой ситуации была бы уже неделикатной.
   – Да, я, конечно, знала ее. Но просто не представляю, чем могу вам помочь… – Не попросив помощи Уильяма, всадница изящно соскочила на землю, прежде чем тот сумел предложить ей свои услуги, и отпустила поводья, позволив коню следовать за ней по своей воле. – Я не знаю об этой трагедии ничего, кроме того что мне сказал мистер Таунтон, а он ограничился тем, что бедняжка Пруденс встретила внезапную и жуткую смерть. – Нанетта глядела на Монка мягкими невинными глазами.
   – Ее убили, – ответил тот, стараясь интонацией смягчить это жесткое слово.
   – Ох!.. – Девушка заметно побледнела, но была ли тому причиной новость или его манера изложения, детектив сказать не мог. – Как ужасно! Мне так жаль ее… Я не знала… – Она поглядела на нового знакомого, нахмурив брови. – Мистер Таунтон говорил мне, что госпиталь – место недоброе, но в подробности не вдавался. Я не представляла себе, насколько опасны эти больницы. Смерть от болезни понять было бы нетрудно: там же легко заразиться! Но насильственная смерть…
   – О! Место убийства могло оказаться случайным, мисс Катбертсон. Людей убивают и в собственном доме. Но никто же после этого не начинает утверждать, что дом – опасное место!
   Черно-оранжевый мотылек порхнул между ними и исчез среди травы.
   – Но я не понимаю… – По лицу Нанетты было видно, что ей действительно ничего не понятно.
   – Вы знали мисс Бэрримор достаточно хорошо? – начал расспрашивать ее Уильям.
   Мисс Катбертсон неторопливо вела его к ферме. На неширокой тропе рядом с ней было достаточно места, и он мог идти с ней бок о бок. Конь, повесив голову, брел позади.
   – Достаточно хорошо, – ответила девушка задумчиво. – Когда мы были моложе, то вместе росли. А потом она отправилась в Крым, и, по-моему, никто здесь уже не рассчитывал увидеть ее. Но когда она вернулась с войны, я просто не могла представить, что мы были знакомы. Видите ли, она так переменилась… – Нанетта поглядела на Монка, чтобы убедиться в том, что он ее понял.
   – Действительно, подобные испытания могут преобразить любого человека, – согласился сыщик. – Разве можно быть свидетелем жестоких разрушений и страданий, оставаясь неизменным в душе?
   – Безусловно, – согласилась его спутница, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что конь послушно следует за ней. – Но Пруденс стала совершенно иной. Она всегда была… я скажу, упряма, но, пожалуйста, не считайте, что я плохо о ней думаю! Просто она с такой страстностью относилась к своим желаниям и намерениям… – Нанетта немного помолчала, приводя мысли в порядок. – Только ее мечты отличались от тех, которыми наделены обычные люди. Словом, вернувшись домой из Скутари… – Девушка нахмурилась, подыскивая слова. – Пруденс сделалась сухой и жестокой, – она одарила Уильяма ослепительной улыбкой. – Простите. Кажется, с моей стороны нехорошо говорить о ней такие слова. Нельзя забывать о доброте.
   Монк поглядел на ее темно-карие глаза и нежные щеки и подумал, что эта девушка всегда стремилась быть доброй и не привыкла плохо думать о ком-то еще. Но, ощутив этот прилив симпатии, сыщик немедленно вознегодовал на собственную доверчивость. Эта особа напомнила ему Гермиону и бог знает сколько еще женщин, знакомых ему по прошлому своей притягательностью и обманчивой женственностью. Почему он всегда был с ними таким дураком? Уильям презирал глупцов и отчасти склонялся в душе к скептицизму или даже к цинизму. Если миссис Бэрримор не ошибалась, то эта очаровательная женщина с мягкими ласковыми глазами и улыбающимся ртом давно мечтала женить на себе Джеффри Таунтона и весьма сожалела о его привязанности к Пруденс. Сколько же лет было Пруденс? Калландра говорила, что под тридцать. Джеффри Таунтону, безусловно, побольше. Нанетта Катбертсон должна быть ровесницей покойной или чуть моложе. Итак, она старовата для замужества, ее время уже почти окончилось. Скоро ее запишут в старые девы, если уже не считают таковой… И, безусловно, ей уже трудно будет рожать детей. Возможно, ее снедает не просто ревность, а отчаяние, паника. Годы шли, Джеффри ждал Пруденс, которая все отказывала ему ради занятий медициной.
   – С моей точки зрения, доброта сейчас неуместна, – сказал детектив без всякого энтузиазма. – Я не сомневаюсь в ваших чувствах, но мне нужна истина в любом виде. Вежливая ложь ни к чему… более того, она лишь затмит факты, которые нам необходимо выяснить.
   Голос Монка был холоден, но Нанетта поняла его правоту. Она дернула за поводья, подгоняя коня.
   – Благодарю вас, мистер Монк, вы успокоили меня. Просто я не люблю нехорошо отзываться о людях…
   – Ну что вы, многие находят удовольствие в этом занятии, – с неторопливой усмешкой ответил он. – Более того, находят в этом наивысшее удовлетворение, стремясь ощутить себя выше другого.
   Его собеседница была озадачена. Она не ожидала подобного ответа.
   – О… неужели вы действительно так полагаете?
   Сыщик с досадой поджал губы: он чуть не испортил свое собственное дело.
   – Не все, конечно, лишь некоторые, – поправился он, сломав высокий стебель пшеницы, протянувшийся через дорожку. – К сожалению, я вынужден просить вас рассказать мне о Пруденс Бэрримор, по возможности побольше. Говорите даже то, что вам не нравится… Я не знаю, кого еще можно о ней спросить и кто будет со мной откровенным. Похвалы усопшей мне не помогут.
   На этот раз его спутница поглядела прямо перед собой. Они уже почти дошли до ворот фермы. Монк открыл перед ней створки ворот и подождал, пока конь последует за хозяйкой, а потом сам вошел внутрь, не забыв закрыть за собой ворота. Пожилой человек в линялых брюках и сюртуке спутал коню ноги, застенчиво улыбнулся и увел животное. Нанетта поблагодарила его и провела сыщика через двор к огороду. Он открыл перед ней дверь в дом. Они вошли не в кухню, как ожидал Уильям, а в широкий коридор.
   – Не хотите ли освежиться, мистер Монк? – предложила Нанетта с улыбкой. Изящная, среднего роста, с крошечной грудью и плоским животом, она двигалась в юбке для верховой езды непринужденно, так что спортивная одежда казалась частью ее тела, а не чем-то инородным, как бывает с иными женщинами.
   – Благодарю вас, – согласился детектив. Он не знал, сумеет ли вытянуть из этой девушки что-либо полезное, но подобная возможность, скорее всего, не повторится. Придется использовать эту.
   Шляпу и кнут мисс Катбертсон оставила на столике в холле. Потом она позвонила служанке, приказала принести чай и провела гостя в симпатичную гостиную с мебелью, обитой цветастым шелком. Пока им не подали чай, они разговаривали о разных пустяках, но, оставшись вдвоем, немедленно приступили к деловому разговору.
   – Итак, вы хотите узнать побольше о бедной Пруденс, – проговорила Нанетта, передавая сыщику чашку.
   – Хотелось бы. Я слушаю вас. – Уильям принял чашку у нее из рук.
   Собеседница поглядела ему в глаза:
   – Пожалуйста, прошу вас понять: я буду говорить столь откровенно лишь потому, что понимаю – доброта не поможет найти убийцу нашей бедняжки.
   – Я и просил вас быть откровенной со мной, мисс Катбертсон, – поощрил ее Уильям.
   Откинувшись назад в кресле, девушка заговорила, не отводя глаз от лица детектива:
   – Я знала Пруденс с самого детства. Любознательности ей было отпущено куда больше, чем прочим людям, а кроме нее – еще и стремления выучить все, что возможно. Мать Пруденс, такая милая, чувствительная женщина, пыталась переубедить ее, но безуспешно. Вы не встречались с ее сестрой Фейт?
   – Нет.
   – Превосходная женщина, – проговорила Нанетта, не скрывая своего одобрения. – Вышла замуж и живет в Йорке. Но Пруденс всегда была отцовской любимицей, и, как ни прискорбно, он избаловал ее, хотя к ней следовало подойти со всей строгостью. – Она пожала плечами и улыбнулась Монку. – Но, как бы то ни было, когда мы в Англии начали осознавать, сколь серьезны дела в Крыму, Пруденс решила отправиться туда, чтобы ухаживать за нашими солдатами, и ничто на земле не могло остановить ее.
   Уильям с трудом сдержал себя. Ему хотелось рассказать этой рассудительной и спокойной красавице, явно флиртовавшей с ним, об ужасах войны и госпиталей, с которыми он был знаком по рассказам Эстер. Однако, заставив себя промолчать, детектив посмотрел на хозяйку, ожидая продолжения. Подгонять Нанетту не потребовалось.
   – Конечно, все мы считали, что когда Пруденс вернется домой, то скажет, что с нее довольно, – торопливо продолжила она. – Она послужила своей стране, и все были очень горды ею. Но, увы, она заявила, что пойдет работать сиделкой, и отправилась в Лондон – в госпиталь! – Приглядываясь к лицу собеседника, девушка закусила губу, словно бы не зная, что сказать, хотя по ее тону Монк понимал, что она говорит все, как думает. – Пруденс стала такой самоуверенной, – продолжила мисс Катбертсон, – очень откровенно высказывающей свое мнение обо всем. Она крайне скептически относилась ко всем медицинским авторитетам. Опасаюсь, что ею овладели самые неподходящие, самые немыслимые амбиции, но о них она все-таки помалкивала. – Нанетта поглядела в глаза Монка, стараясь понять, что он думает. – Могу только предположить, что испытания, перенесенные ею в Крыму, оказались настолько ужасными, что подействовали на рассудок Пруденс, лишив ее способности к правильным выводам. Очень трагичная история, – закончила она с грустным лицом.
   – Очень, – отрывисто согласился Уильям. – Трагична она еще и потому, что кто-то убил Пруденс. Она не говорила вам о том, что ей угрожали или желали недоброго? – Вопрос был задан очень прямо, но здесь сыщик мог надеяться на неожиданный ответ.
   Нанетта слегка повела плечами – деликатный, очень женственный жест.
   – Да, она держалась очень резко и критично, – проговорила девушка не без сожаления. – И, увы, нельзя исключить того, что она могла задеть кого-то настолько основательно, что обиженный мог наброситься на нее… Мужчинам ведь бывает иногда трудно сдержаться. Быть может, она оскорбила или поставила под сомнение чью-нибудь репутацию. Пруденс не щадила людей.
   – А имен она не упоминала, мисс Катбертсон?
   – О, нет-нет! Имена все равно ничего бы не значили для меня, если бы я и слышала их.
   – Понимаю. А как насчет поклонников? Были ли у нее какие-нибудь отвергнутые поклонники, способные на ревность?
   Чуть покраснев, хозяйка улыбнулась, словно вопрос этот не был для нее существенным.
   – Пруденс не поверяла мне столь личных переживаний, но я полагаю, что у нее не было времени для подобных эмоций. – Эта мысль показалась Нанетте даже абсурдной, и она улыбнулась. – Быть может, вам лучше поговорить с теми, кто был ближе к ней в последнее время?
   – Так я и сделаю. Спасибо вам за мужество, мисс Катбертсон. Если все будут со мной столь откровенны, я наверняка добьюсь успеха.
   Девушка чуть склонилась вперед:
   – И вы найдете того, кто убил ее, мистер Монк?
   – Да, – ответил Уильям вполне уверенным голосом. Не потому, что у него уже были какие-то подозрения или предположения – просто он не мог допустить возможности поражения.
   – Я рада. Так приятно осознавать – тем более после этой трагедии, – что есть люди, которые проследят за тем, чтобы правосудие совершилось.
   Нанетта вновь улыбнулась, и детектив вновь удивился: почему Джеффри Таунтон не женился на этой женщине, самым великолепным образом подходящей и ему самому, и привычному для него образу жизни, зачем он тратил понапрасну свое время и чувства на Пруденс Бэрримор? Брачный союз не сделал бы их счастливыми, ему было бы тяжело и безрадостно в этом браке, ей же – скучно и душно.
   Однако сыщик тут же вспомнил про собственную страсть к Гермионе Уорд, слишком сильную и искреннюю для нее. Своим отказом эта женщина повергла его в самое горькое одиночество. Кажется, в конце концов он тогда даже возненавидел ее.
   Допив чай, Монк извинился, поблагодарил хозяйку и отправился восвояси.
   Обратно в Лондон он ехал в переполненном вагоне, где было очень жарко. Детектив вдруг почувствовал себя усталым и, закрыв глаза, привалился спиной к сиденью. Стук и покачивание вагона странным образом утешали его.
   Вздрогнув, он проснулся и увидел перед собою маленького мальчика, не отрывавшего от него глаз. Светловолосая женщина потянула ребенка за курточку и приказала ему следить за собой и не мешать джентльмену. Потом она застенчиво улыбнулась Уильяму и извинилась.
   – В этом нет никакой беды, сударыня, – ответил тот спокойно, вдруг припомнив кое-что из прошлого. Подобное с ним теперь случалось нередко. Последние несколько месяцев воспоминания приходили все чаще и чаще, а за ними шествовал страх. Сыщик мог вспомнить только свои поступки, но не их причины, и ему совершенно не нравился тот человек, который открывался ему в собственном прошлом.
   Сегодняшнее воспоминание было резким и ясным. И все же каким-то далеким… Все происходило, пожалуй, давным-давно. Картина, возникшая в его уме, была полна солнечного света, но при всей своей ясности таяла во мгле времени. Он был куда моложе и только что приступил к работе с подобающим новичку рвением и желанием учиться. Непосредственным начальником Уильяма был Сэмюэль Ранкорн, в этом нельзя было усомниться. Монк знал это, как знают во сне: без видимых свидетельств, но так, что сомневаться не приходится. Он видел тогдашнего Ранкорна так же отчетливо, как и эту молодую женщину, сейчас сидевшую напротив него в вагоне, с грохотом мчащемся к городу мимо сельских домов. Ранкорн… узкое лицо, глубоко посаженные глаза…
   Тогда он был симпатичным: длинный хрящеватый нос, высокий лоб, широкий рот… Но даже если это всего лишь казалось Монку, смесь гнева и вины в глазах портила это лицо.
   Но что же случилось в последующие годы? Сколь многое было делом его собственных рук? Эта мысль вновь и вновь возвращалась к сыщику. Глупо… Ему не в чем винить себя: каким бы ни стал Сэмюэль, причиной тому послужили его собственные поступки и собственные решения.
   Но почему вернулось именно это воспоминание?.. Это был маленький отрывок путешествия в поезде. Рядом был Ранкорн… тогда еще инспектор. Монк же служил констеблем под его руководством.
   Они выехали на окраины Байсуотера, уже недалеко от Юстон-роуд, от его дома. Как здорово будет выбраться из этого душного и тесного купе, пройтись по свежему воздуху! Впрочем, лондонскую Фицрой-стрит нельзя сравнить с загородной Бостон-лейн, овеваемой дуновением, прилетевшим с пшеничных полей.
   Детектив вспомнил свое давнишнее разочарование. Все ответы явно вели не туда… Кто-то лгал, но кто же? Расследование затянулось, однако они так ничего и не узнали: не хватало свидетельства, позволявшего установить общую картину.
   Но сегодня был только первый день работы над новым делом. И Пруденс Бэрримор погибла только вчера. А воспоминание о совместной работе с Ранкорном пришло из прошлого. Сколько же лет – десять, пятнадцать? – миновало с тех пор? Сэмюэль был тогда другим… более уверенным в себе и не столь заносчивым; он не прибегал тогда к своей власти, чтобы настоять на собственной правоте. Что же случилось с ним в последние годы, что разрушило его веру в себя, подорвав внутренние устои его личности?
   Знал ли прежний Монк, что это было? Знал ли он это перед несчастным случаем? Не так ли родилась ненависть Ранкорна? Видимо, осознавая его ранимость, Уильям для чего-то воспользовался ею…
   Поезд шел уже через Паддингтон. Скоро и дом. Сыщику хотелось поскорее выйти.
   Он вновь закрыл глаза. Жара в купе и ритмичный, непрестанный стук колес на стыках рельсов усыпляли его.
   Над тем делом работал еще один констебль, худощавый молодой человек с темными волосами, спускавшимися низко на лоб. Яркое воспоминание о нем оставляло и неприятное чувство, но Монк не помнил, чем оно было вызвано. Он постарался было справиться с отказавшей памятью, но в голову ему больше ничего так и не пришло. Неужели тот полисмен умер? Откуда же неприязнь, отложившаяся в его памяти?
   Ранкорн был другим. Быстрый Уильям удостаивал его лишь презрением. Нет, начальник его не был глуп. Он всегда задавал проницательные вопросы и облекал их в понятные фразы… умел здраво рассудить и взвесить ответы. Он не был доверчив. Так почему же на него щерит зубы подсознание Монка?
   Детектив не помнил и самой сути того дела, которое они вместе расследовали. Бесспорно, оно было важным, в этом сомневаться не приходилось. Суперинтендант каждый день интересовался ходом расследования. А пресса требовала, чтобы преступника поймали и повесили. Но что натворил тот негодяй?
   И сумела ли тогда полиция добиться успеха?
   Вздрогнув, сыщик выпрямился. Поезд подъехал к Юстон-роуд, и ему надо было поторопиться, чтобы не проехать свою остановку. Наступая пассажирам на ноги и поспешно извиняясь за неловкость, Монк вскочил с места и направился к выходу.
   Оставалось забыть о прошлом и обратиться мыслями к убийству Пруденс Бэрримор. Калландре докладывать пока было нечего, разве что она сама могла сообщить ему нечто полезное, хотя, пожалуй, и для этого было рановато. Пусть пройдет день-другой, тогда, быть может, Уильям и сам найдет для нее какие-нибудь новости.
   Детектив отправился вдоль платформы, протискиваясь между людьми. Он врезался в носильщика и едва не споткнулся о кипу газет. Чтобы узнать, каким человеком была мисс Бэрримор, лучше действовать по порядку. Он уже повстречался с ее родителями, женихом, пусть и отвергнутым, и соперницей. В свой черед он расспросит и ее начальников, однако они числились среди подозреваемых или, во всяком случае, могли оказаться таковыми. Теперь следует перейти к следующему этапу ее карьеры и поговорить с теми, кто знал Пруденс по Крыму, но только не с Эстер. Уильям обогнул двух мужчин и женщину, пытавшихся справиться со шляпной коробкой.
   А как насчет самой Флоренс Найтингейл? Ей-то, конечно, многое известно о ее сотрудницах? Но согласится ли она встретиться с Монком? Ведь теперь ее с восхищением принимают во всем городе, и проявления общественной симпатии к ней уступают лишь традиционной привязанности к королеве!
   И все же следовало попытаться с нею переговорить – завтра же. Пусть мисс Найтингейл несравненно более знаменита и значительна, чем Эстер, но она просто не может обладать более упрямым норовом или едким языком!
   Подсознательно Уильям ускорил свой шаг. Неплохая мысль. Он улыбнулся пожилой женщине, ответившей ему яростным взглядом.
   
   Флоренс Найтингейл оказалась ниже ростом и тоньше, чем он ожидал. У нее были каштановые волосы и правильные черты лица – с виду ничего интересного. Лишь ее пристальный взгляд из-под ровных бровей пронзал собеседника, словно она заглядывала прямо в его разум, и не из интереса, а просто требуя, чтобы он отвечал ей с не меньшей откровенностью. Монк подумал, что попусту тратить время такой женщины весьма опасно.
   Мисс Найтингейл приняла его в комнате, похожей на кабинет, скудно меблированной и строго функциональной. Детектив без труда сумел пробиться к ней на прием, однако только после того, как объяснил цель своего визита. Было очевидно, что она весьма занята и рассталась с делом лишь ради беседы с ним.
   – Добрый день, мистер Монк, – проговорила Флоренс сильным чистым голосом. – Итак, вы явились по поводу смерти одной из моих медсестер. Я узнала об этом с крайним прискорбием. Чего же вы хотите от меня?
   Уильям не осмелился бы начать с длинного предисловия, даже если бы сперва намеревался это сделать.
   – Она была убита, сударыня, во время работы в Королевском госпитале. Звали ее Пруденс Бэрримор, – сказал он, и боль тенью скользнула по спокойному лицу его собеседницы. Сыщик восхитился ею еще больше. – Я расследую ее убийство, – продолжил он, – но не совместно с полицией, а по желанию одной из подруг убитой.
   – Я глубоко опечалена. Прошу вас, сядьте, мистер Монк. – Флоренс показала ему на стул с жесткой спинкой и села напротив, сложив руки на коленях.
   Детектив повиновался.
   – Не можете ли вы, сударыня, сообщить мне что-нибудь о ее характере и привычках? – спросил он. – Я уже выяснил, что она была предана медицине в ущерб всему остальному, что она отказала мужчине, который восхищался ею в течение многих лет, и что она отстаивала свои взгляды с великой убежденностью.
   Легкое удивление тронуло губы мисс Найтингейл.
   – И выражала их, – согласилась она. – Да, Пруденс была прекрасной женщиной, она стремилась к знаниям. Ничто не могло помешать ей на пути к истине. Она открывала ее…
   – И говорила о ней другим? – дополнил Уильям.
   – Конечно. Однако тому, кто знает правду, нужно быть мягче. И излагать ее следует чуть поумнее, чем это делала мисс Бэрримор… Не стоит говорить правду вслух. Бедняжка не владела искусством дипломатии. Боюсь, я и сама такая. Больные не могут ждать, пока лесть и принуждение сделают свою работу.
   Сыщик не стал поддакивать собеседнице – такая женщина выше очевидных пустяков.
   – Не могла ли мисс Бэрримор таким образом обзавестись врагами, способными даже на убийство? – поинтересовался он. – Я хочу понять, не следует ли видеть причину ее гибели в рвении к реформам или медицинским познаниям?
   Несколько мгновений Флоренс сидела безмолвно, но Уильям отлично видел, что она поняла вопрос и продумывает ответ.
   – Едва ли, мистер Монк, – проговорила она наконец. – Пруденс была скорее заинтересована в медицине как таковой, чем в своих реформах. Важнее добиться небольших перемен, которые при минимальных затратах спасут много жизней. Одно простое проветривание госпитальных палат… – Женщина поглядела на Уильяма чистыми глазами, в которых чувствовался жар мысли; тембр ее голоса изменился, в нем проступила настойчивость. – Вы даже не представляете себе, мистер Монк, насколько грязны больничные палаты, как застоялся там воздух и сколько в нем ядовитых испарений и вони. Чистый воздух способен лечить больных не хуже, чем добрая половина лекарств, которыми мы пользуемся. – Она чуть подалась вперед. – Конечно, наши госпитали не сравнимы с тем, что было в Скутари, но и у нас до сих пор существуют такие заведения, где люди умирают от инфекций, а не от заболеваний, которые привели их на больничную койку! Предстоит сделать столь многое… А скольких смертей и страданий еще можно избежать…
   Мисс Найтингейл говорила спокойно, и все же детектив слушал ее с трепетом. Страсть, озарившая ее глаза, изливалась из самых глубин души. Эта женщина больше не казалась Монку ординарной. Невзирая на внешнюю ранимость, в ней пылало яркое пламя, и сочетание этих качеств делало ее единственной в своем роде. Сыщик заметил лишь некую долю того, что заставляло армию боготворить ее, вызывало уважение к ней у всей нации, но при этом и оставило ее сердце в столь глубоком одиночестве.
   – У меня есть приятельница, – он, не раздумывая, воспользовался возможностью узнать чуть больше об Эстер, – работавшая с вами в Крыму, мисс Эстер Лэттерли…
   Лицо Флоренс смягчилось.
   – Так вы знаете Эстер? Ну, и как она вам? Ей пришлось до срока вернуться домой из-за смерти обоих родителей. Вы видели ее недавно, у нее все в порядке?
   – Я видел ее два дня назад, – с готовностью сообщил Монк. – Эстер находится в добром здравии, и ей будет приятно узнать, что вы спрашивали о ней. – Он уже ощущал себя покровителем. – Она сейчас занимается частной практикой. Увы, откровенность стоила ей места в госпитале! – Уильям обнаружил, что улыбается, хотя тогда сердился и ругал свою знакомую. – Она решила, что больше знает о лихорадках, чем тамошний врач, и поступила как считала нужным. Тот эскулап так и не простил ее.
   Флоренс улыбнулась, не выражая особого недоумения, но, как подумал Монк, и не без гордости.
   – Я не удивлена этим, – ответила она. – Мисс Лэттерли никогда не терпела дураков, тем более среди военных, а там их было в избытке. Она просто свирепела от новых жертв и, не стесняясь, выкладывала всем виноватым мнение об их глупостях и о том, чем им следует заниматься. – Женщина покачала головой. – Из Эстер получился бы хороший солдат, будь она мужчиной. У нее есть боевой дух и чувство стратегии – во всяком случае практической ее разновидности.
   – Практической? – переспросил сыщик, как-то не замечавший, чтобы Лэттерли умела что-то планировать; скорее уж наоборот.
   Мисс Найтингейл заметила сомнение на его лице.
   – О, не такой, что могла бы быть полезной для нее самой, – пояснила она. – Для женщины Эстер никогда не умела правильно распределить свое время и общаться с людьми. На это у нее не хватало терпения. Но она способна понять ситуацию, сложившуюся на поле боя, а кроме того, наделена редкой отвагой.
   Уильям против желания улыбнулся: Эстер действительно была такой.
   Но Флоренс не смотрела на него. Она забылась, погрузившись в воспоминания о недавнем прошлом.
   – Мне так жаль Пруденс! – проговорила она, обращаясь больше к себе, чем к нему, и на ее лице вдруг проступило ужасное одиночество. – Она так стремилась лечить людей… Помню, она не раз выходила на поле боя с хирургами. И ведь эта девушка была не слишком сильна, да еще боялась ползучих тварей – насекомых и всего им подобного, – но зато она умела быть именно там, где нужно. При виде некоторых ран ее иногда просто тошнило от ужаса – но лишь после того, как заканчивалась операция. Она всегда была надежна. А как Пруденс умела работать! Ей все было по силам. Один из хирургов говорил, что она знает об ампутациях конечностей столько же, сколько он сам, и не побоялась бы сделать эту операцию, если бы рядом не оказалось никого из врачей.
   Монк не стал прерывать ее. Все вокруг него словно исчезло: не было больше спокойной, озаренной солнцем комнаты в Лондоне, осталась лишь стройная женщина в суконном платье и ее напряженный голос.
   – Об этом мне рассказывала Ребекка, – продолжала она. – Ребекка Бокс, жена солдата, особа почти шести футов роста и сильная, словно бык. – Улыбка коснулась ее губ. – Она выходила за линию орудий на поле боя и подбирала раненых там, куда больше никто не ходил, почти у самых траншей врага. А потом, взяв солдата на спину, притаскивала его домой.
   Мисс Найтингейл поглядела на Уильяма, изучая его лицо, и продолжила:
   – Вы даже не можете себе представить, на что способна женщина, если не встретите такую, как наша Ребекка. Она рассказала мне, как Пруденс ампутировала руку. Конечность была разрублена до кости саблей, кровь лила ручьем. Спасти руку уже не представлялось возможным. Не было и времени на розыски хирурга. Пруденс побелела едва ли не больше самого раненого, но рука ее не дрогнула, и воля ей не отказала. Она произвела ампутацию, как настоящий хирург. Человек этот выжил. Вот и вся Пруденс. Так жаль, что ее больше нет! – Взгляд Флоренс опять обратился к детективу, словно она хотела убедиться в том, что тот разделяет ее чувства. – Я напишу ее близким, передам им свои соболезнования.
   Монк попытался представить Пруденс при огоньке масляной лампы, стоящую на коленях возле истекающего кровью человека… Увидеть ее крепкие пальцы, зажавшие рукоятку пилы, выражение собранности на лице, когда она повторяла операцию, которую не раз видела своими глазами и выучила наизусть… Уильям пожалел, что не знал эту медсестру. Он испытывал неподдельную боль: там, где недавно жила отважная и волевая женщина, теперь осталась тьма… пустота. Страстный голос умолк, и рана кровоточила, но утрата все еще оставалась необъясненной.
   Не бывать этому. Он обязан найти убийцу и выяснить причины преступления. И отомстить.
   – Благодарю вас за уделенное мне время, мисс Найтингейл, – заговорил Монк более скованным тоном, чем ему хотелось бы. – Вы рассказали мне о погибшей кое-что из того, чего здесь не знает никто.
   – Но этого так немного, – признала Флоренс. – Хотелось бы мне хотя бы приблизительно представлять, кто мог пожелать ей зла, но я не могу этого даже предположить. Вокруг столько трагедий и боли, а мы ничем не можем помочь несчастным, и при этом навлекаем на себя все новые и новые трагедии. Я просто в отчаянии, я разочарована в человечестве… Мистер Монк, как, по-вашему, это не богохульство?
   – Нет, сударыня, это простая честность.
   Женщина вяло улыбнулась:
   – А скоро ли вы снова повидаете Эстер Лэттерли?
   – Скоро. – Не желая того, сыщик выпалил это слово прежде, чем успел осознать, что говорит. – А вы хорошо ее знали?
   – Да, – улыбка вернулась на лицо его собеседницы. – Мы много часов провели вместе за работой. Странно, как много можно узнать друг о друге за общим делом… даже если никто не рассказывает о своей собственной жизни до Крыма, о своей семье и молодости, о любви или мечтах своей юности. И все же мы так хорошо познакомились… Быть может, только так и можно понять человека, как вам кажется?
   Уильям кивнул, не желая перебивать ее.
   – Наверное, так, – задумчиво сказала Флоренс. – Я ничего не знаю о прошлом Эстер, но доверяю ей после того, как мы ночь за ночью помогали солдатам и их женам. Добывали для них еду, одеяла… уговаривали начальство выделить нам побольше места, чтобы постели не стояли бок о бок. – Она странным образом не то засмеялась, не то кашлянула. – Эстер так сердилась! Я всегда знала: если нас ждет бой, эта девушка будет возле меня. Она никогда не отступала, никогда не льстила, никогда не лицемерила. Я знала ее отвагу. – Мисс Найтингейл передернула плечами. – Она ненавидела крыс, а они там сновали повсюду. Даже лазали по стенам и падали с них, как гнилые сливы с дерева. Я никогда не забуду тот звук, с которым они плюхаются на пол. И я видела ее жалость, но не бесполезную, не слезливую. Это скорее была долгая боль, не утихающая, пока больно другому человеку. Она умела приносить облегчение людям. Если ты пережил с человеком такие тяжелые времена, то всегда ощущаешь к нему особое чувство. Прошу вас, напомните ей обо мне!
   – Так я и сделаю, – пообещал Монк.
   Он поднялся на ноги, вдруг осознав, что прошло уже много времени. Уильям знал, что мисс Найтингейл уделила ему короткий свободный момент между встречами. Ее внимания ждали попечители госпиталей, архитекторы, медики и прочие. После возвращения из Крыма она никогда не переставала работать над реформами, страстно пытаясь воплотить в жизнь свои идеи.
   – К кому же вы обратитесь теперь? – спросила она, прощаясь. Ей не было нужды пояснять, о чем она говорит: эта женщина знала цену словам.
   – К полиции, – ответил сыщик. – У меня там остались друзья, которые сообщат мне результаты медицинского обследования, и, быть может, некоторые показания свидетелей. А потом я поговорю с ее коллегами по госпиталю. И если сумею добиться от них откровенности, мне, думаю, удастся выяснить многое.
   – Понимаю. Да сопутствует вам Господь, мистер Монк! Вы боретесь не просто за правосудие. Если женщин, подобных Пруденс Бэрримор, начнут убивать прямо за работой, все мы станем беднее. И не только сегодня, но и в будущем.
   – Я не сдамся, сударыня, – суровым голосом пообещал Уильям, не только чтобы доказать свою решимость, но и потому, что действительно чувствовал страстное стремление отыскать преступника, оборвавшего подобную жизнь. – Этот негодяй еще оплачет день своего преступления, обещаю вам. До свидания, сударыня.
   – До свидания, мистер Монк.
  
         Глава 5
   
   Дело Пруденс Бэрримор ничем не могло порадовать Джона Ивэна. Горько было думать о том, что погибла женщина – молодая и наделенная такой жизненной силой. Смущали Ивэна и прочие обстоятельства: ему не нравилась больница. Ее запахи застревали в горле, не позволяя забыть о боли и страхе, что обитали здесь. По коридорам сновали хирурги в окровавленных одеждах, сиделки носили груды грязных повязок и бинтов, то и дело ударяла в нос вонь от ведер с испражнениями.
   Но глубже всего ранило другое. Сержант Ивэн понимал, что расследование идет совершенно не так и что он должен исправить дело. Джон был недоволен, когда Уильяма Монка вынудили уйти в отставку после событий в деле Мюидора. Этому тогда немало способствовала позиция, занятая Ранкорном. Впрочем, с тех пор Ивэн успел привыкнуть к Дживису, хотя и не любил этого человека, не способного, подобно Монку, предоставить повод для восхищения. Но довольно было и того, что этот полицейский был человеком компетентным и достопочтенным.
   Однако для нынешнего дела Дживис был мелковат – по крайней мере так полагал Ивэн. Медицинские свидетельства складывались в достаточно ясную картину. Нападение было совершено спереди, причем Пруденс Бэрримор задушили руками, не прибегая к удавке. Подобные предметы оставляют характерные отметины, а синяки на горле убитой соответствовали пальцам дюжего человека среднего роста. Убийство мог совершить любой, кто был в это время в госпитале, куда с улицы можно было войти без особых сложностей. Доктора, сестры и ассистенты приходили и уходили, не отчитываясь ни перед кем, так что заметить чужого было трудно. В конце концов, даже вид забрызганного кровью человека не вызвал бы в госпитале особых тревог: его бы приняли за хирурга.
   Инспектор Дживис начал с допроса сиделок. Ивэн решил, что он поступил так именно потому, что ему было легче общаться с людьми из нижних слоев общества, чем с врачами и хирургами, потому как люди, стоявшие выше Дживиса по образованию и положению, смущали его. Оказалось, что все опрошенные не смогли четко заявить, где и в какой компании находились – с другими сестрами или с пациентами – в тот короткий промежуток времени, разделяющий моменты, когда Пруденс Бэрримор в последний раз видели живой и когда доктор Кристиан Бек обнаружил ее тело в желобе. В результате Дживис был вынужден забросить свою сеть пошире. Он обратился к казначею, напыщенному человеку в высоком крылатом воротнике, казавшемся слишком высоким и тугим для него, и потому постоянно крутившему шеей и вытягивавшему вперед подбородок, словно бы стремясь избавиться от докучливого ошейника. Однако казначей никогда не приходил на службу настолько рано и мог доказать, что во время несчастья находился еще дома или же в крайнем случае в экипаже, ехавшем по Грейс-Инн-роуд.
   Лицо Дживиса после этого допроса напряглось.
   – Ну, мистер Ивэн, нам придется опросить пациентов. Если мы не найдем убийцу среди них, тогда обратимся к докторам. – С этими словами инспектор чуть расслабился. – Конечно, остается возможность, что преступление совершил кто-нибудь пришедший извне… скажем, ее знакомый. Придется более пристально изучить ее характер…
   – Вы говорите об убитой, как о домашней прислуге. А она ею не была! – едко заметил Джон.
   – Действительно, – согласился Дживис. – Женщину с репутацией, которой пользуются сиделки, едва ли взяли бы в порядочный дом! – На лице его проступило весьма слабое подобие улыбки.
   – Женщины, что служили в Крыму сестрами милосердия вместе с мисс Найтингейл, были истинными леди! – Ивэн испытывал обиду не только за Пруденс Бэрримор и Эстер, но и, к собственному удивлению, за саму Флоренс Найтингейл. Человек опытный и познавший этот мир, сержант терпеть не мог глупостей вроде преклонения перед героями, но вместе с тем он, на удивление, живо ощущал признательность, думая о «леди с лампой»… Обо всем, что она отдавала людям, мучившимся и умиравшим вдали от дома. Его сердило, что Дживис не понимает этого. С легкой усмешкой Джон представил себе, что сказал бы обо всем этом Монк – он словно слышал в уме саркастический голос своего бывшего начальника. «Ивэн, вы истинный сын священника! Верите всякой благородной истории и населяете городские улицы ангелами. Вам следовало принять сан, следуя примеру отца!»
   – Что это вы размечтались? – прервал его размышления Дживис. – И, кстати, откуда эта улыбка? Или вы подметили что-то, ускользнувшее от меня?
   – Нет, сэр! – Джон вернулся к действительности. – А что вы думаете о совете попечителей? Мы могли бы встретиться здесь кое с кем и выяснить, не было ли среди них знакомых убитой… в той или иной форме.
   Лицо инспектора вытянулось.
   – Что это еще за «в той или иной форме»? Попечители госпиталей не заводят интрижек с сестрами милосердия! – На его губах словно застыло неприятие самой этой идеи вместе с неодобрением, которого явно заслуживал Ивэн, предлагавший подобные непристойности.
   Его подчиненный уже хотел объяснить, что имел в виду лишь общественные и профессиональные отношения, но в порыве упрямства решил ограничиться буквальным истолкованием его слов.
   – Покойная была красивой женщиной – красивой и телом и душой, – возразил он. – Подобные женщины всегда привлекают мужчин.
   – Ерунда! – Подобно Ранкорну, Дживис имел весьма определенные представления об интересах истинного джентльмена. Они с начальником понимали друг друга, и взаимная симпатия помогала каждому из них добиваться собственных целей. Это качество в инспекторе вечно напоминало о себе и чрезвычайно раздражало Ивэна.
   – Раз мистер Гладстон мог оказывать поддержку уличным проституткам, – решительно проговорил Джон, глядя начальнику прямо в глаза, – то, не сомневаюсь, и попечитель госпиталя способен ощутить симпатию к столь чистой женщине, как Пруденс Бэрримор!
   Профессия полисмена оставила чересчур глубокий отпечаток в душе Дживиса, чтобы тот мог позволить социальным претензиям вступить в противоречие с его профессиональными интересами.
   – Возможно, – буркнул он, кусая губу и хмурясь. – Возможно. Но вам следует впредь говорить о мистере Гладстоне более уважительным тоном. А теперь приступайте к работе, не стойте возле меня, понапрасну расходуя время. – Он ткнул пальцем в воздух. – Я хочу узнать, не появлялись ли здесь в то утро какие-нибудь незнакомцы. Побеседуйте со всеми, не пропустите ни одного человека. А потом выясните, где в точности находились все врачи и хирурги. А я подумаю насчет попечителей.
   – Да, сэр. А как быть со священником?
   На лицо инспектора выплеснулась едкая смесь эмоций: негодование при мысли о том, что духовное лицо можно заподозрить в подобном преступлении, гнев на Ивэна, осмелившегося облечь эту мысль в слова, скорбь, поскольку нельзя было исключить и такую возможность, и интерес – понимает ли сержант, как сын священника, всю иронию подобной идеи?
   – Ну что ж, попробуйте и его проверить, – проговорил он наконец. – Но уверьтесь во всех фактах. Никаких «он сказал» или «она считает»! Я хочу иметь свидетелей, способных давать показания, вы поняли меня? – Он пронзительно посмотрел на Ивэна из-под бледных ресниц.
   – Да, сэр, – согласился Джон, – вы можете рассчитывать на надежные свидетельства, пригодные для использования в суде.
   Но и через три дня, представ перед Ранкорном в его кабинете, Ивэн и Дживис почти не имели свидетельств подобного рода.
   – Итак, чем вы располагаете? – Их начальник откинулся на спинку кресла, и на его длинном лице застыла скептическая мина. – Продолжайте, Дживис! В госпитале задушили сиделку! Я не верю в то, что кто-то вошел туда с улицы незамеченным. У девушки непременно были друзья, враги… люди, с которыми она просто нередко ссорилась! – Он побарабанил пальцем по столу. – Кто они? И где находились, когда ее убили? Кто видел ее последним? И что представляет собой этот доктор Бек? Иностранец – так вы сказали? Каков он из себя?
   Инспектор стоял перед ним навытяжку, только сложив руки за спиной.
   – Это такой спокойный тип, – ответил он, выражая всем своим лицом почтение. – Опрятный. Легкий акцент, но разговаривает по-английски хорошо. Я бы сказал, даже слишком хорошо, если вы понимаете, что я имею в виду, сэр. Вполне подходящий кандидат в герои нашего дела. С работой справляется великолепно, но сэр Герберт Стэнхоуп, главный хирург, недолюбливает его. – Он моргнул. – Во всяком случае, так мне кажется, хотя прямо он этого не говорит.
   – Зачем нам сэр Герберт? – отмахнулся Сэмюэль. – Что будем делать с мертвой женщиной? Она ладила с доктором Беком? – Его палец вновь стукнул по столу. – А не кроется ли здесь интрижка? Она была хорошенькой? И какого поведения? Не свободного ли? Я слышал, что сестры нередко бывают доступны.
   Ивэн открыл рот, чтобы возразить, но Дживис наступил ему на ногу: так, что Ранкорн из-за своего стола не мог этого видеть.
   Джон вздохнул.
   Сэмюэль повернулся к нему, прищурившись:
   – Да? Говорите! Что вы стоите просто так?
   – Сэр, никто не отзывался плохо о нравственности мисс Бэрримор. Напротив, все дружно утверждают, что она не интересовалась подобными занятиями, – рассказал сержант.
   – Совершенно ненормальное явление, – проговорил Ранкорн с осуждением на вытянутом лице. – Впрочем, трудно сказать, что подобное меня удивляет. Какая нормальная женщина могла бы отправиться на поле боя в чужую страну, чтобы копаться в грязи и крови?
   Ивэн подумал, что Монк мог бы подметить отсутствие логики в заключении шефа. Он посмотрел на Дживиса, стоявшего рядом, а потом перевел взгляд на задумчивое лицо Ранкорна, на его брови, сошедшиеся над длинным и тонким носом.
   – А что мы должны считать нормальным, сэр? – Эти слова вырвались у Джона, прежде чем успел остановить себя. Словно бы сказал их не он, а кто-нибудь другой.
   Голова Сэмюэля дернулась вверх.
   – Что?
   Ивэн застыл, сжав зубы.
   – Я обдумываю, сэр, вашу мысль, – проговорил он наконец. – Выходит, если она не обнаруживала интереса к мужчинам, значит, была ненормальной, а если верно противоположное – легкого поведения. Что же из этого правильно, сэр?
   – Правильно, сержант, – бросил Ранкорн сквозь зубы, и кровь прилила к его лицу, – это когда молодая женщина ведет себя как подобает леди… прилично, скромно и благородно. Ей следует не обнаруживать интерес к мужчине, а самым мягким и благородным образом намекнуть о своем расположении к нему и дать ему понять, что он может рассчитывать на взаимность. Вот это, мистер Ивэн, и нормально, и справедливо! Вы же сын викария! Неужели нужно объяснять вам подобные вещи?
   – А что мы будем делать, если женщина, не обнаруживая интереса к кому-то, именно этим самым благородным образом и намекнула ему об этом? – с самым невинным видом предположил Джон, игнорируя последний вопрос.
   Ранкорн был выведен из равновесия. Он так и не понял, как отвечать подчиненному. Сержант казался столь тихим и безобидным – длинный нос, газельи глаза, – но его как будто что-то развлекало, и это весьма смущало Сэмюэля, поскольку он-то не видел в ситуации ничего смешного.
   – Если вы что-то выяснили, сержант, почему бы прямо не сказать нам об этом? – резко спросил он.
   – Нет, сэр! – ответил Ивэн, вытягиваясь в струнку.
   Дживис переступил с ноги на ногу:
   – Утром у нее был гость, сэр. Мистер Таунтон.
   – Неужели? – Брови Ранкорна поднялись, и он привстал в своем кресле. – Вот здорово! А что мы знаем об этом мистере Таунтоне? Почему вы не сказали мне этого с самого начала, Дживис?
   – Потому что это очень респектабельный джентльмен. – Инспектор перешел к обороне, с трудом сдерживая раздражение. – Он провел в госпитале буквально десять минут, и по крайней мере одна из сестер полагает, что видела Бэрримор живой уже после того, как мистер Таунтон оставил госпиталь.
   – О! – оживление оставило лицо Сэмюэля. – Ладно, проверьте это. Таунтон мог вернуться. Госпиталь велик, можно выйти из него, а потом снова войти прямо с улицы, – проговорил он, противореча своим прежним словам. На лице его вновь проступило недовольство. – Итак, вы ничего не нашли, Дживис? И что вы делали все это время? Вы же занимались этим делом вдвоем! Могли бы хоть что-нибудь выяснить!
   Инспектор был явно огорчен.
   – Мы кое-что выяснили, сэр, – проговорил он холодным тоном. – Бэрримор была властной и честолюбивой особой, любила командовать другими людьми, но прекрасно справлялась со своей работой. В этом ей не отказывают даже те, кто ей не симпатизирует. Раньше она много работала с доктором Беком – это тот самый иностранец, – а потом в основном помогала сэру Герберту Стэнхоупу, который возглавляет госпиталь. Это очень хороший врач, репутация его безупречна – как человека и как хирурга.
   Лицо Ранкорна скривилось.
   – Конечно же. Я слышал о нем. А что вы можете сказать об этом Беке? Вы говорите, она с ним работала?
   – Да, сэр, – кивнул Дживис, и на его гладком лице проступило удовлетворение. – О, это совсем другой человек! Миссис Флаэрти – старшая сестра, начальница убитой – случайно подслушала ссору Бека с Бэрримор несколько дней назад.
   – Неужели? – Теперь Сэмюэль проявил признаки удовлетворения. – Вы не могли бы привести некоторые подробности, Дживис? Несколько дней – это сколько именно?
   – Она не могла сказать точнее, иначе я бы доложил сразу, – кислым тоном отозвался инспектор. – Два или три дня. Похоже, в больницах дни и ночи сливаются.
   – Итак, из-за чего была ссора?
   Ивэн чувствовал себя все более неуютно, но не мог придумать удовлетворительного повода для протеста, к которому прислушаются эти двое его коллег.
   – Не знаю, – сказал Дживис. – Однако она утверждала, что разногласия были крупными. – Он заторопился, видя нетерпение на лице начальника. – Бек тогда сказал: «Но это бесполезно» или что-то в этом роде. Бэрримор ответила, что если не остается другого пути, она готова обратиться к начальству. Тогда он сказал: «Пожалуйста, не делайте этого! Я вполне уверен, что вы ничего не добьетесь, кроме разве что неприятностей». – Инспектор подчеркнуто не замечал улыбку, всякий раз появлявшуюся на лице Ивэна при словах «он сказал» или «она сказала», но шея его порозовела. – А Пруденс заявила, что решилась и ничто ей не помешает. Бек снова принялся ее просить, а потом рассердился, заявил, что она глупа и сварлива и что собственной прямолинейностью погубит свою карьеру. Тогда она что-то крикнула и выскочила в коридор, захлопнув за собой дверь. – Закончив рассказывать, Дживис взглянул на Ранкорна, рассчитывая увидеть эффект, произведенный его откровением. При этом он старался не обращать внимания на Ивэна, прилагавшего все усилия, чтобы держаться невозмутимо.
   Инспектор дождался одобрения. Сэмюэль выпрямился, и глаза его загорелись.
   – Ну, это все-таки уже кое-что, Дживис! – заявил он с энтузиазмом. – Продолжайте! Ступайте, поговорите с этим Беком. Разоблачите его. Арест можно будет произвести через несколько дней, как только будут собраны все необходимые доказательства. Но не испортите дело, спешка не должна быть у вас в приоритете!
   В темных глазах инспектора проснулась легкая неуверенность.
   – Да, сэр, никакого приоритета, – пообещал он, и Ивэн ощутил легкую жалость к этому человеку. Тот явно не понимал этого слова. – Но мы не знаем причины их ссоры…
   – Шантаж! – объявил Ранкорн. – Все очевидно! Она знала о нем нечто такое, что могло погубить его карьеру, и собиралась обратиться к начальству, если он не поделится с ней доходом. Отвратительное занятие! – Он фыркнул. – Увы, не могу сказать, что мне очень жаль убитую шантажистку. Однако нельзя позволить, чтобы подобные преступления могли происходить безнаказанно, тем более в Лондоне! Отправляйтесь и выясните причину шантажа. – Его палец вновь ткнул в стол. – Проверьте его жизнь, родителей, квалификацию – все что можно. Проверьте, есть ли у него деньги, расплачивается ли он наличными, играет, имеет ли связи с женщинами. – Сэмюэль наморщил длинный нос. – С мальчиками… если хотите. Я хочу знать об этом человеке больше, чем он сам знает о себе. Понятно?
   – Да, сэр, – буркнул Ивэн.
   – Да, сэр, – согласился Дживис.
   – Тогда к делу! – Ранкорн откинулся назад в кресле, улыбаясь. – За работу!
   
   – Итак, доктор Бек. – Инспектор Дживис покачивался взад и вперед на пятках, глубоко заложив руки в карманы. – Будьте любезны, ответьте мне на несколько вопросов.
   Кристиан с любопытством обратил к нему и к стоящему рядом Ивэну свои чистые глаза, темные и великолепно очерченные. В очертаниях чувственного и благородного лица угадывалось тем не менее нечто бесспорно иноземное.
   – Да, инспектор? – вежливо осведомился он.
   Дживиса переполняла уверенность. Быть может, сказывалось одобрение, высказанное ему Ранкорном.
   – Вы работали с сестрой Бэрримор, не так ли, доктор? – Это было скорее утверждение, чем вопрос. Полицейский заранее знал ответ, и самоуверенность сковывала его плотной броней.
   – Насколько я помню, она работала здесь почти со всеми врачами, – ответил Бек. – Хотя в последнее время чаще всего ассистировала сэру Герберту. Покойная была крайне способной женщиной, намного более способной, чем обычная сестра милосердия. – Раздражение на его лице сменилось легкой улыбкой.
   – Итак, вы утверждаете, что убитая отличалась от других сестер, сэр? – торопливо спросил Дживис.
   – Конечно же! – Медик явно был удивлен тупостью полисмена. – Ведь она работала с мисс Найтингейл в Крыму! Почти всех остальных можно считать просто наемными уборщицами, наводящими порядок в госпитальных палатах вместо приличных домов. И нередко они работают у нас лишь потому, что в дом их возьмут только при наличии характеристик, подтверждающих хорошее поведение, трезвость и честность… а этими качествами многие из них не обладают. Но мисс Бэрримор была леди, сознательно выбравшая служение сестры милосердия. Ей, конечно, не требовалось зарабатывать себе на жизнь.
   Дживис был выведен из равновесия.
   – Возможно, вы и правы, – ответил он с сомнением в голосе. – Однако один из свидетелей утверждает, что вы с Бэрримор поссорились за пару дней перед убийством. Что скажете на это, доктор?
   Бек казался изумленным, и лицо его на мгновение напряглось.
   – Боюсь, что ваш свидетель ошибается, инспектор, – произнес он ровным тоном. – Я не ссорился с мисс Бэрримор. Я всегда испытывал к ней глубокое уважение как к личности и как к специалисту.
   – Но кто же теперь скажет о покойной иначе?
   – Тогда почему вы спрашиваете об этом меня, инспектор? – улыбка вновь пробежала по лицу врача и исчезла, оставив его еще более серьезным, чем прежде. – Ваш свидетель либо боится за себя и проявляет злой умысел, либо подслушал часть нашего разговора и не понял его. Я не знаю, о чем речь.
   Дживис задумчиво закусил губу:
   – Да, такое возможно, но показания дала весьма достойная персона, и я хочу от вас более подробных объяснений, сэр. Увы, из разговора, о котором мне рассказали, следовало, что мисс Бэрримор шантажировала вас и угрожала обратиться к здешнему начальству в больнице, чтобы рассказать им о чем-то. Вы же просили ее не делать этого. Можете ли вы объяснить подобный случай, сэр?
   Кристиан побледнел.
   – Я ничего не могу объяснить, – признал он. – Это полная чушь.
   Дживис буркнул:
   – Сомневаюсь, сэр… это вовсе не так. Но пока мы ограничимся и этим ответом. – Он резко взглянул на Бека. – Только прошу вас не предпринимать никаких неожиданных путешествий во Францию… или в то место, откуда вы родом. Иначе мне придется последовать за вами.
   – У меня нет никакого желания отправляться во Францию, инспектор, – сухо проговорил медик. – Я буду в Лондоне, заверяю вас. А теперь, если вы закончили, я должен вернуться к своим пациентам. – И, не дожидаясь реакции Дживиса, он прошел мимо полицейских и покинул комнату.
   – Подозрительно, – мрачно бросил инспектор. – Запомните мои слова, Ивэн: это тот самый, кого мы ищем.
   – Может быть, он, а может, и нет. – Джон возражал не потому, что имел основания подозревать другого, а просто из духа противоречия.
   
   Дживис стал все чаще и чаще попадаться на глаза Калландре в госпитале, и она с болезненным страхом осознала, что полицейский подозревает Кристиана Бека. Леди Дэвьет даже на миг не верила в то, что врач может оказаться виновным, однако ей довелось повидать достаточное количество судебных ошибок. Калландра понимала, что невиновность не всегда может спасти человека от каторги, не говоря уже об ущербе, которым грозят репутации одни только подозрения в подобном преступлении… вплоть до потери друзей и состояния.
   Обогнув угол широкого больничного коридора, она едва не налетела на Беренику Росс-Гилберт и шумно вздохнула от неожиданности.
   – О! Добрый день! – вскрикнула она, не слишком изящно пошатываясь и с трудом выпрямляясь: у нее внезапно закружилась голова.
   – Добрый день, Калландра, – ответила Береника, приподняв тонкие брови. – Вы кажетесь расстроенной, моя дорогая. У вас какие-нибудь неприятности?
   – Конечно же, у нас неприятности! – негодующе проговорила Дэвьет. – Убита сестра Бэрримор. Каких еще бед нам нужно?!
   – Конечно же, это ужасно, – согласилась леди Росс-Гилберт, поправляя кружевную шаль на плечах. – Но, поглядев на вас, я было решила, что случилось что-то еще. Рада слышать, что ошиблась. – Она была в темно-коричневом платье, отделанном старинными кружевами. – Все вокруг в полном смятении. Миссис Флаэрти ничего толком не может добиться от сиделок. Глупые гусыни решили, что по госпиталю бродит лунатик и все они теперь подвергаются опасности. – На длинноносом лице Береники застыло ироническое пренебрежение. Она поглядела на Калландру. – Просто смешно! Безусловно, преступление имеет личный характер… какой-нибудь отвергнутый любовник или что-нибудь в этом роде.
   – Отвергнутый жених, – поправила ее миссис Дэвьет. – Но не любовник. Пруденс была не из таких.
   – О, конечно же, моя дорогая! – Ее собеседница открыто расхохоталась, теперь уже не скрывая пренебрежения. – Это и вправду была унылая особа, но вы, безусловно, правы. Только неужели вы думаете, что все это время в Крыму, окруженная мужчинами, она руководствовалась одними только религиозными побуждениями и состраданием?
   – Нет. На мой взгляд, ее отправило туда разочарование в домашней жизни, – отрезала Калландра. – У нее было желание повидать другие края и их жителей, а также сделать нечто полезное, но главным образом она намеревалась поглубже изучить медицину. К этому Пруденс стремилась буквально с детских лет.
   Береника откинула назад голову и снова залилась заразительным смехом.
   – Вы наивны, моя дорогая! Но ради бога, думайте о ней все что хотите! – Она придвинулась чуть ближе к Калландре, словно бы в порыве откровенности, и та уловила густой мускусный аромат духов. – А вы еще не видели этого отвратительного маленького полисмена? Такой маслянистый, прямо жучок… почти никаких бровей, и глаза как две косточки. – Леди поежилась. – Как те сливовые косточки, на которых я гадаю о будущем. Вы знаете эту считалку: медник, портной и так далее… Не сомневаюсь, он считает, что преступление совершил доктор Бек.
   Дэвьет попыталась заговорить, но прежде ей пришлось сглотнуть, чтобы устранить застрявший в горле комок.
   – Как это доктор Бек? – Она могла бы и не удивляться, услышав из чужих уст собственные опасения. – Почему? Зачем, скажите мне, понадобилось доктору Беку это убийство?
   Береника пожала плечами:
   – Не знаю. Быть может, он ухаживал за ней, а получив отказ, забылся и в гневе удушил ее?
   – Ухаживал за ней? – Калландра уставилась на собеседницу, ощущая боль в голове и густой жаркий ужас, сотрясающий все ее тело.
   – Ради бога, дорогая, перестаньте повторять все, что я говорю, как какой-нибудь недоумок! – резко бросила Росс-Гилберт. – Почему бы и нет? Он мужчина в самом расцвете сил, а жена его в лучшем случае безразлична к нему, а в худшем же, боюсь, отказывается исполнять супружеские обязанности…
   Калландра внутренне съежилась, настолько ей было неприятно слышать голос Береники, в таких тонах расписывающей Кристиана и его личную жизнь. Это оказалось больнее, чем она предполагала.
   А леди Росс-Гилберт продолжила, явно не замечая ужаса, который производили ее слова:
   – Пруденс Бэрримор была достаточно привлекательной женщиной – конечно, на свой лад, но это следует признавать. Не то чтобы прелестная или хорошенькая, но некоторые мужчины сочли бы ее интересной, а бедный доктор Бек мог находиться в отчаянном состоянии духа! Когда мужчина работает бок о бок с женщиной, этого нетрудно ожидать. – Она повела элегантными плечами. – Но тут мы ничего не можем поделать, и у меня слишком много дел, чтобы тратить время на разговоры об этом. Мне надо отыскать капеллана, а потом меня пригласила на чай леди Уошберн. Вы знаете ее?
   – Нет, – резко ответила Калландра. – Однако мне предстоит более интересная встреча. До свидания. – И она немедленно отправилась прочь, чтобы Береника не смогла отойти от нее первой.
   Она имела в виду Монка, но вместо него внезапно наткнулась на Кристиана, вышедшего из палаты в коридоре. Выглядел Бек занятым и встревоженным, но, увидев попечительницу, улыбнулся, и его открытая улыбка согрела Калландру, хотя и, увы, обострила ее страх. Леди Дэвьет была вынуждена признать: этот человек значит для нее больше, чем кто-либо еще. Она любила своего мужа, их объединяла дружба, долгая приязнь и общие идеалы, разделенные в течение многих лет… Но с ним она не ощущала той острой и странной ранимости, которая присутствовала в ее отношении к Кристиану Беку. Этот бурный восторг, болезненное волнение и сладость в сердце… Врач улыбнулся, но Калландра не расслышала его слов, а потом разрумянилась, покраснев от собственной глупости.
   – Прошу прощения? – выговорила она с трудом.
   Медик казался удивленным.
   – Я только сказал: «Доброе утро», – повторил он. – С вами все в порядке? – Пристально поглядел на нее. – Неужели злосчастный полисмен все еще докучает вам?
   – Нет, – Калландра улыбнулась, ощутив неожиданное облегчение. Ей смешно было даже подумать, что какой-то полицейский мог испортить ей настроение! О, небеса, она могла бы разделаться с Дживисом буквально на ходу! Она, равная самому Монку, а не младшему подчиненному Ранкорна, назначенному на его должность! – Нет, – повторила леди. – Вовсе нет. Но меня тревожат будущие результаты его расследования. Увы, он не обладает теми способностями, которых требует это злосчастное дело.
   Кристиан ответил ей кривой улыбкой.
   – Бесспорно, он человек усердный. Меня допрашивал уже три раза, и если судить по выражению его лица, не поверил ни одному моему слову. – Он коротко и грустно усмехнулся. – По-моему, Дживис подозревает меня.
   Миссис Дэвьет уловила отголоски страха в голосе врача и попыталась сделать вид, что не заметила их, но потом передумала и поглядела ему прямо в глаза. Ей хотелось прикоснуться к нему, но Калландра не знала, что  он чувствует и догадывается ли о чем-нибудь. Время прикосновений еще не настало.
   – Он будет стремиться доказать свои способности, разрешив это дело столь быстро и удовлетворительно, как только возможно, – проговорила она, заставив себя сосредоточиться. – Кроме того, его начальник лелеет социальные амбиции и обладает острым чувством политической справедливости. – Калландра заметила, как лицо Бека напряглось. Безусловно, Кристиан понял, что именно она имела в виду, и осознал опасность, грозящую ему как иностранцу, то есть как человеку, у которого нет опоры в Англии. – Но у меня есть друг, частный детектив, – торопливо добавила леди, попытавшись ободрить врача. – Я попросила его заняться этим делом. Это блестящий мастер, и он обнаружит истину.
   – Я слышу в вашем голосе огромную уверенность, – негромко проговорил Бек, разрываясь между удивлением и отчаянным желанием поверить ей.
   – Я знаю его достаточно долго и видела, как он справляется с делами, непосильными для полиции. – Калландра поглядела на лицо медика: в глазах у него была тревога, но на губах играла улыбка. – Это человек жесткий, безжалостный, а иногда и надменный, – специально добавила она. – Но он одарен блестящим умом и воображением, а также абсолютно цельной натурой. Если кто-то и может найти истину, так только Монк. – Она вспомнила о прошлых делах, познакомивших ее с детективом, и ощутила прилив надежды, после чего заставила себя улыбнуться и увидела, как дрогнули в ответ глаза Кристиана.
   – Если он в такой мере облечен вашим доверием, значит, и мне следует во всем положиться на него, – ответил доктор.
   Миссис Дэвьет хотелось сказать ему еще что-нибудь, но никакой естественной темы для беседы не находилось. И чтобы не показаться глупой, она извинилась и отправилась на поиски миссис Флаэрти, чтобы обсудить с ней кое-какие вопросы.
   
   Эстер обнаружила, что возвращение в госпиталь после занятий частной практикой дается ей довольно трудно. За год, прошедший после увольнения, она привыкла быть себе хозяйкой.
   Разве можно было терпеть все условности, принятые в медицинских учреждениях Англии, после свободы действий и напряжения всех сил, памятных ей по Крыму? Подчас там оставалось так мало армейских хирургов, что сестрам приходилось браться за дело самостоятельно. Жаловаться на нарушение правил там тоже никто и не пытался. Здесь же, дома, девушке казалось, что все эти грошовые правила были учреждены лишь для того, чтобы охранять чье-либо пустяковое достоинство, а не для того, чтобы смягчать боль и сохранять жизнь больных… Здесь репутация ценилась куда больше, чем истина.
   Эстер была знакома с Пруденс Бэрримор и, узнав о ее смерти, ощутила горечь личной утраты. Она намеревалась оказать Монку всю посильную помощь, лишь бы узнать, кто убил Пруденс. А потому решила всеми силами держать себя в руках и помалкивать, как бы ей ни хотелось высказать собственное мнение. И уж во всяком случае не обнаруживать собственных медицинских знаний.
   Пока мисс Лэттерли это удавалось. Тем не менее миссис Флаэрти ей весьма досаждала. Она привыкла к своим обычаям и, не слушая никаких просьб и уговоров, держала окна закрытыми даже в самую жаркую летнюю ночь. Дважды Эстер велела сиделкам прикрывать тряпкой ведра с испражнениями, но когда оказалось, что они систематически забывают об этом, возмущаться не стала. Как ученица Флоренс Найтингейл, Лэттерли была страстной сторонницей свежего воздуха, очищающего атмосферу и уносящего вредоносные испарения и неприятные запахи. Миссис же Флаэрти больше всего опасалась простуды и предпочитала окуривание палат – узнав об этом, Эстер лишь с величайшим трудом смогла заставить себя следовать своему первоначальному решению. Инстинктивно она симпатизировала Кристиану Беку, замечая на его лице сочувствие и воображение. Скромность и тонкий юмор этого врача привлекали ее, а кроме того, девушка не могла не заметить его глубоких познаний в природе человека. Сэр Герберт Стэнхоуп ей нравился меньше, однако трудно было не признать его блестящее дарование. Он делал такие операции, на которые осмелился бы далеко не всякий способный хирург, и не настолько оберегал свою репутацию, чтобы страшиться нововведений. Эстер восхищалась им и полагала, что он достоин самой высокой оценки. Однако она как будто бы замечала в нем неприязнь к сестрам, побывавшим в Крыму. Быть может, сказывалось наследие, оставленное Пруденс Бэрримор – ее колким языком и амбициями.
   Первым пациентом, умершим после выхода Эстер на работу, была худощавая женщина лет пятидесяти с опухолью в груди. Невзирая на все старания сэра Герберта, она скончалась на операционном столе.
   Был поздний вечер, и, пытаясь спасти больную, они проработали весь день, перепробовав все, что знали. Но все усилия оказались напрасными. Женщина ускользнула в небытие, пока они еще боролись за ее жизнь. Сэр Стэнхоуп стоял, подняв вверх окровавленные руки. За ним виднелись голые стены операционной, слева был стол, заваленный инструментами, тампонами и бандажами, а справа – цилиндры с анестизирующими газами. Замершая рядом с хирургом сиделка со шваброй отвела рукой волосы с глаз.
   На галерее никого не было, только двое студентов, которые ассистировали Герберту.
   Стэнхоуп поглядел вверх, и побледневшая кожа туго обтянула его скулы.
   – Она ушла, – глухо проговорил он. – Бедняжка, у нее просто не осталось сил…
   – А долго ли она болела? – спросил один из практикантов.
   – Долго? – переспросил сэр Герберт с внезапным отрывистым смешком. – Все зависит от того, как считать. У нее было четырнадцать детей. И Господь знает, сколько выкидышей. Вы видите ее тело – оно страшно истощено.
   – Ей давно следовало прекратить рожать детей, – сказал младший из практикантов, кивнув в сторону изможденного тела. Оно уже казалось бескровным, словно смерть случилась много часов назад. – Ей же не меньше пятидесяти!
   – Тридцать семь, – едко ответил главный хирург, словно бы винить в подобном исходе следовало личное невежество молодого человека. Тот набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, но поглядел повнимательней на усталое лицо начальника и передумал.
   – Ну что ж, мисс Лэттерли, – сказал Герберт, обращаясь к Эстер. – Сообщите в морг, пусть ее туда отвезут. А я сообщу ее мужу.
   Не подумав, Эстер предложила:
   – Если вы не против, я могу сама сказать ему, сэр.
   Медик внимательно поглядел на нее, и удивление на миг стерло с его лица усталость.
   – Весьма любезное предложение с вашей стороны, однако я вижу в этом свою обязанность и привык к ней. Одному Господу ведомо, сколько женских смертей я видел… в родах или после цепи непрерывных беременностей, когда истощенный организм сдается первой же лихорадке.
   – Зачем же они допускают это? – спросил практикант, в смятении забывая про такт. – Ведь эти женщины, безусловно, понимают, что с ними делается? Восьми или десяти детей достаточно для любого!
   – Потому что они ничего не знают, как же иначе! – отрезал Стэнхоуп. – Половина из них даже не представляет, как и почему происходит зачатие, не говоря уже о том, чтобы уметь предотвратить его. – Он потянулся за полотенцем и вытер руки. – Большинство женщин выходят замуж, не представляя, чем завершится свадьба; находятся даже такие, кто так и не догадывается о связи между супружескими взаимоотношениями и бесчисленными беременностями. – Он протянул Эстер замаранное полотенце, а она приняла его и подала ему чистое. – Их учат, что рожать – обязанность жены и что на то есть воля господня, – продолжил сэр Герберт. – И они верят в такого бога, у которого нет ни здравого смысла, ни милосердия. – Лицо его при этих словах потемнело, а в щелках глаз застыл гнев.
   – Но вы объясняете им это? – спросил молодой врач.
   – Что я могу им объяснить! – бросил главный хирург сквозь зубы. – Посоветовать им, чтобы они лишили своих мужей одного из немногих удовольствий, доступных этим бедолагам? И что выйдет тогда? Мужья оставят своих жен и отправятся искать других женщин!
   – Я не об этом, – раздраженно ответил молодой человек. – Нужно объяснить им способы…
   Он умолк, понимая бессмысленность своих слов. Ведь женщины эти по большей части не умели ни читать, ни писать. Да и церковь также не приветствовала распространение средств контроля за рождаемостью. Воля бога проявляется в том, что женщина рожает столько детей, сколько дает ей природа… А боль, страхи и риск для жизни являлись частью наказания за первородный грех, которые следовало переносить стойко и молчаливо.
   – Ну, что вы стоите здесь? – бросил сэр Герберт, обращаясь к Эстер. – Пусть бедняжку отвезут в морг!
   
   Два дня спустя мисс Лэттерли пришла в кабинет сэра Герберта с бумагами от миссис Флаэрти.
   В дверь постучали, и Стэнхоуп разрешил войти. Эстер находилась в задней части комнаты, в небольшом алькове, и сперва подумала, что хирург забыл о ее присутствии. Но когда вошли две молодые женщины, она поняла, что, быть может, он как раз хотел, чтобы она осталась.
   Первой посетительнице было под тридцать: она была светловолосой, бледной, с очень высокими скулами и на редкость прекрасными продолговатыми газельими глазами. Вторая была намного моложе, не старше восемнадцати лет. Хотя в чертах лица обеих угадывалось легкое сходство, младшая из женщин была темноволосой. Четкие брови вырисовывались над ее глубокими синими глазами, а волосы обрамляли лоб уголком. Высоко на щеке у нее была весьма привлекательная родинка. Однако выглядела эта юная дама утомленной и очень бледной.
   – Добрый день, сэр Герберт, – начала старшая с некоторой нервозностью в голосе, приподняв подбородок и глядя перед собой.
   В качестве приветственного жеста врач чуточку приподнялся с кресла:
   – Добрый день, сударыня.
   – Миссис Пенроуз, – ответила она на его невысказанный вопрос. – Джулия Пенроуз. А это моя сестра, мисс Марианна Гиллеспи. – Она показала на младшую посетительницу, державшуюся позади нее.
   – Мисс Гиллеспи! – поздоровался с ней кивком Герберт. – Чем я могу помочь вам, миссис Пенроуз? Больна ведь ваша сестра?
   Старшая из женщин слегка изумилась, явно не ожидая от него подобной проницательности. Никто из них не мог видеть Эстер, остававшуюся в нише без движения, с поднятой к полке рукой: она искала взглядом, куда можно поставить книгу. Имена обеих женщин пробежали в ее памяти электрическим разрядом.
   Ответила Стэнхоупу Джулия:
   – Да, ваша помощь необходима моей сестре.
   Сэр Герберт вопросительно поглядел на Марианну, оценивая взглядом цвет ее кожи и тревогу, заметную в судорожных движениях ее рук и напряженном выражении глаз.
   – Прошу вас, садитесь, леди, – пригласил он, предлагая посетительницам стулья по другую сторону стола. – Должно быть, вы хотите присутствовать при консультации, миссис Пенроуз?
   Джулия вновь чуть приподняла подбородок, ожидая, что ее попросят уйти:
   – Да. Я могу подтвердить все, что скажет моя сестра.
   Брови медика поднялись.
   – Неужели я буду сомневаться в ее словах, сударыня?
   Миссис Пенроуз закусила губу.
   – Едва ли, но я хотела предотвратить возможность непонимания. Мы попали в крайне удручающую ситуацию, и я не хочу, чтобы она еще больше усугубилась. – Она шевельнулась в кресле, словно поправляя юбку – в движениях ее чувствовалась тревога, – и разом выпрямилась. – Моя сестра ждет ребенка…
   Лицо Герберта напряглось. Он, очевидно, отметил, что Марианну представили как незамужнюю женщину.
   – Весьма жаль, – коротко проговорил он с явным неодобрением.
   Младшая из сестер раскраснелась, а в глазах Джулии блеснула ярость.
   – Ее изнасиловали. – Она воспользовалась этим словом преднамеренно, отказавшись от любых эвфемизмов, чтобы подчеркнуть его грубость и непристойность. – Увы, в результате она забеременела. – Дыхание у нее перехватило.
   – Очень-очень прискорбный случай, – согласился хирург, не изъявляя на лице ни недоверия, ни жалости.
   Миссис Пенроуз восприняла его спокойствие и видимое отсутствие сострадания как неверие.
   – Если вам нужны доказательства, сэр Герберт, – холодно проговорила она, – я могу пригласить частного детектива, который проводил расследование, и он подтвердит мои слова.
   – А почему вы не передали дело в полицию? – Тонкие бледные брови Стэнхоупа поднялись. – Это серьезное преступление, миссис Пенроуз, более того – одно из самых отвратительных.
   Лицо Джулии стало пепельным.
   – Я знаю об этом. Но дело в том, что в таких случаях потерпевшая страдает не меньше преступника – от общественного мнения, от необходимости передавать дело в суд… И потом на нее глазеет и сплетничает о ней всякий, у кого хватает денег, чтобы купить газету! – Она вздохнула, и у нее затряслись руки. – Подвергнете ли вы сами свою жену или дочь подобному испытанию? Только не надо говорить мне, сэр, что они не могут оказаться в подобном положении! Моя сестра пала жертвой насилия в собственном доме… Она рисовала в летнем домике, в полном одиночестве… и на нее покусился человек, которому она имела все причины доверять.
   – Это лишь усугубляет его преступление, моя дорогая леди, – серьезным тоном проговорил сэр Герберт. – Нарушить доверие куда более предосудительно, чем учинить насилие над незнакомкой.
   Джулия еще сильнее побелела. Стоявшая в алькове Эстер начала опасаться, что она упадет в обморок, и шевельнулась, чтобы вмешаться, предложить несчастной стакан воды или просто физическую поддержку, но врач коротко взглянул на нее и незаметным движением ладони велел оставаться на месте.
   – Сэр Герберт, я понимаю всю чудовищность этого факта, – ответила миссис Пенроуз столь тихо, что ему пришлось наклониться вперед. – Преступление совершил мой муж. Теперь вы, безусловно, понимаете, почему я не хочу передавать дело в полицию. Моя сестра понимает мои чувства, за что я самым глубоким образом благодарна ей. В равной степени она представляет, что ничего хорошего подобный поступок не принесет. Муж, естественно, будет все отрицать. Но даже если преступление будет доказано, что теперь едва ли возможно, мы обе зависим от него и, передав дело в суд, погубим и его, и себя.
   – Приношу вам самое искреннее сочувствие, сударыня, – проговорил Герберт, на этот раз уже более мягко. – Ваша ситуация воистину трагична, но я не вижу, чем мог бы помочь вам. Выносить дитя – не болезнь. Ваш врач окажет вам всю необходимую помощь, а во время родов поможет повивальная бабка.
   Тут впервые заговорила Марианна – низким и чистым голосом:
   – Я не хочу рожать этого ребенка, сэр Герберт. Он зачат в результате события, которое я буду пытаться забыть всю свою жизнь. И его рождение погубит нас.
   – Я вполне понимаю ситуацию, мисс Гиллеспи. – Стэнхоуп откинулся в кресле назад и серьезно поглядел на нее. – Но боюсь, что у вас нет выбора. Если ребенок зачат, остается лишь дожидаться родов. – Призрачная улыбка тронула его тонкие губы. – Я глубочайшим образом симпатизирую вам, но могу лишь предложить обратиться к вашему священнику и почерпнуть у него все возможные утешения.
   Раскрасневшаяся Марианна моргнула и опустила глаза.
   – Но есть же альтернатива, – поспешно проговорила Джулия. – Аборт, например.
   – Моя дорогая леди, ваша сестра выглядит здоровой молодой женщиной. Жизни ее ничто не угрожает, и нет оснований сомневаться в том, что она сможет родить здорового ребенка. – Медик сложил перед собой свои сильные искусные руки. – Я не могу сделать ей аборт. Это преступление… быть может, вы не знаете этого?
   – Но преступлением было изнасилование! – отчаянно запротестовала миссис Пенроуз, подавшись вперед; ее ладони с побелевшими костяшками вцепились в край стола.
   – Вы только что очень четко определили, почему не можете передать это дело в суд, – терпеливо продолжил сэр Стэнхоуп. – Однако ваша ситуация ничем не может повлиять на мое решение относительно аборта. – Он покачал головой. – Простите, но подобную операцию я сделать не вправе. Вы просите меня совершить преступление. Могу порекомендовать вам великолепного и неболтливого врача, и сделаю это с радостью. Он обитает в Бате, так что вы сможете провести ближайшие несколько месяцев вдали от Лондона и своих знакомых. Он также подыщет место для ребенка, если вы захотите, чтобы его усыновили, в чем можно не сомневаться. Или же… – Он обернулся к Джулии. – Или же вы все же найдете место для него в своей семье, миссис Пенроуз? Обстоятельства зачатия не вечно останутся причиной семейных неурядиц.
   Старшая сестра проглотила комок в горле и открыла рот, но прежде, чем она могла ответить, вмешалась Марианна.
   – Я не хочу носить этого ребенка! – проговорила она голосом, в котором слышались нотки паники. – Мне нет дела до того, насколько молчалив этот врач и как просто он сможет пристроить потом это дитя! Неужели вы не можете понять? Случившееся было для меня кошмаром! Я хочу забыть о нем, а не напоминать себе каждый день!
   – Мне очень жаль, но я не могу предложить вам другого выхода, – вновь повторил сэр Герберт с болезненным выражением на лице. – Не могу. Когда это произошло?
   – Три недели и пять дней назад, – немедленно ответила Марианна.
   – Три недели? – Стэнхоуп с недоверием приподнял брови. – Но, дорогая моя девочка, вы просто не можете быть уверенной в своей беременности! До первого ощутимого шевеления плода еще три-четыре месяца… На вашем месте я бы отправился домой и забыл про все беспокойства.
   – Я беременна! – твердо выговорила мисс Гиллеспи, подавляя ярость. – Так сказала повивальная бабка, а она никогда не ошибается. Она может определить это, просто глянув на лицо женщины, когда еще нет никаких признаков. – Ее искаженное гневом и болью лицо было обращено к хирургу.
   Тот вздохнул.
   – Подобное возможно, но никак не меняет дела. Закон очень строг. Прежде различали, начал ребенок шевелиться или нет, но теперь об этом забыли. Стало быть, все равно. – Его усталый голос как будто бы уже не раз говорил эти слова. – Кроме того, операция грозит мне повешением, а не просто гибелью карьеры и заключением. Но, каково бы ни было наказание, мисс Гиллеспи, подобное преступление я совершить не могу, сколь бы трагичными ни были ваши обстоятельства. Искренне соболезную вам.
   Джулия продолжала сидеть:
   – Конечно, мы заплатим вам… И хорошо заплатим.
   На щеке сэра Герберта дрогнула жилка.
   – Я и не рассчитывал, что вы попросите меня сделать эту операцию в качестве подарка. Но речь идет не о плате. Я постарался объяснить вам, почему не могу сделать ее. – Он поглядел сперва на одну из сестер, а потом на другую. – Прошу вас поверить мне, мое решение бесповоротно. Я вам весьма сочувствую… Мне очень жаль, но я ничем не могу помочь.
   Марианна встала и положила руку сестре на плечо:
   – Пойдем, здесь мы ничего не добьемся. Надо поискать помощи в другом месте. – Она повернулась к Герберту. – Благодарю вас за потраченное на нас время. До свидания.
   Джулия очень медленно поднималась на ноги, словно бы еще не оставив надежду.
   – В другом месте? – хмурясь, проговорил доктор. – Заверяю вас, мисс Гиллеспи, ни один достойный уважения хирург не возьмется за подобную операцию. – Он резко вдохнул, и на лице его отразилась острая боль, так непохожая на его прежнее, едва ли не безмятежное спокойствие; мука эта была неподдельной. – И прошу, умоляю вас, не обращайтесь ко всяким женских дел мастерицам с окраины! Они-то сделают для вас все, что вы попросите, но в самом лучшем случае просто искалечат вас на всю жизнь. А в худшем проведут операцию так плохо, что занесут инфекцию, и вы либо истечете кровью, или умрете в муках сепсиса.
   Обе женщины замерли, глядя на него расширенными глазами.
   Хирург наклонился вперед, опираясь руками с побелевшими костяшками пальцев о стол:
   – Поверьте мне, мисс Гиллеспи, я не пытаюсь вас запугать. Я знаю, о чем говорю. Моя собственная дочь стала жертвой подобного человека! Она тоже, как и вы, подверглась насилию. Ей было всего лишь шестнадцать… – Голос сэра Герберта на миг дрогнул, и он с усилием заставил себя продолжать; было видно, что ему помог одолеть горе застаревший в душе гнев. – Мы так и не выяснили, кто это был. Дочь ничего нам не рассказала об этом. Она была настолько испугана… потрясена… Она чувствовала свой позор. И пошла к частному гинекологу… А тот был столь неловок, что искромсал ее внутренности. Теперь она неспособна рожать детей.
   Глаза медика сузились в щелочки на почти бескровном лице.
   – Она никогда не сможет вступить в нормальные отношения с мужчиной. И мало того, что она будет одинока всю свою жизнь, ей при этом еще суждено постоянно испытывать боль! Ради бога не ходите к гинекологам из предместий! – Голос его вновь утих, сделался глуховатым. – Рожайте ребенка, мисс Гиллеспи, что бы вы сейчас ни думали. Лучше встретить лицом к лицу то, о чем я вам сказал, чем искать у кого-то еще ту помощь, которую я не могу вам предоставить!
   – Я… – Марианна глотнула. – Я не думала о таком… я имею в виду… я не…
   – Мы не собирались обращаться к подобной личности, – проговорила миссис Пенроуз натянутым резким голосом. – Никто из нас не знает, где их искать и к кому обращаться. Я просто думала обратиться к порядочному хирургу. Я не знала, что подобное противоречит закону, даже когда женщина является жертвой насилия.
   – Увы, закон не делает здесь различий. Для жизни ребенка это неважно.
   – Меня не волнует жизнь этого ребенка, – отозвалась Джулия едва ли не шепотом. – Я думаю о Марианне.
   – Она здоровая молодая женщина. У нее, скорее всего, все пройдет идеально. Со временем она оправится от стыда и горя. Я ничего не могу сделать… простите меня.
   – Да, понимаю вас. Еще раз приношу свои извинения за то, что мы отняли у вас столько времени. До свидания, сэр Герберт.
   – До свидания, миссис Пенроуз… мисс Гиллеспи.
   Едва сестры вышли, главный хирург закрыл за ними дверь и вернулся к столу. Он посидел без движения несколько секунд, а затем, явно выбросив из головы только что произошедший разговор, потянулся к стопке бумаг.
   Эстер выглянула из алькова, немного помедлила и вышла на середину кабинета.
   Голова ее начальника дернулась, и его глаза на миг расширились от удивления.
   – О, мисс Лэттерли… – Он словно очнулся. – Да, тело унесли. Спасибо. Пока все. Благодарю вас. – Он явно давал ей понять, что она должна уйти.
   – Да, сэр Герберт, – кивнула девушка.
   
   Это событие повергло Эстер в глубокую скорбь. Она не могла выбросить услышанное из головы и при первой же возможности пересказала всю сцену Калландре. Был уже поздний вечер, и они сидели в саду. Вовсю благоухали розы, а косые солнечные лучи золотили листья клена, делая их похожими на абрикосы. Все замерло, и только легкий ветерок перебирал листья. Стена заглушала стук копыт на улице и растворяла даже грохот колес проезжающих мимо экипажей.
   – Прямо как в самом худшем из кошмаров, – проговорила мисс Лэттерли, глядя на клены и на золотисто-синее небо над ними. – Я поняла, что  услышу, еще до того, как та женщина открыла рот. Конечно, сомневаться не в чем: все, что она сказала, было истиной до последнего слова, но я ничем не могла им помочь. – Она повернулась к Калландре. – По-моему, сэр Герберт прав и совершать аборт – преступление, даже когда ребенок зачат в результате насилия. К тому же я просто не знаю, что это за операция. Я умею выхаживать раненых солдат, заболевших или искалеченных людей. Но совершенно не знаю повивального дела. И никогда не ухаживала за детьми или за матерью с младенцем. Как это плохо!
   Эстер хлопнула ладонью по подлокотнику плетеного садового кресла.
   – Я вижу еще одну причину женских страданий там, где прежде не замечала ее. Должно быть, я просто не думала об этом. Но разве вы не знаете, сколько женщин ложатся в госпиталь в состоянии предельного истощения из-за того, что вынашивают ребенка за ребенком? – Она склонилась поближе к леди Дэвьет. – А сколько таких к нам не приходят? Сколько их просто живет в безмолвном отчаянии и страхе перед следующей беременностью? – Девушка вновь хлопнула по ручке кресла. – Какое невежество! Какое слепое трагическое невежество!
   – Едва ли просвещение может помочь им, – вздохнула Калландра, глядя мимо своей гостьи на розовую клумбу, на которой поздняя бабочка перепархивала с цветка на цветок. – Предохранительные средства известны со времен Древнего Рима, но для большей части народа они недоступны. – Она скривилась. – К тому же эти штуковины нередко представляют собой весьма странные сооружения, которыми обычный человек не станет пользоваться. И ни гражданский, ни церковный законы не дают женщине права отказывать своему мужу. И даже если бы дело обстояло иначе, здравый смысл и необходимость семейного мира делают подобный поступок неразумным.
   – Знание могло бы смягчить потрясение, случающееся с некоторыми! – с пылом возразила Эстер. – У нас сейчас лежит одна молодая женщина, которую настолько потрясло то, чего потребовало от нее замужество, что она впала в истерику… и даже попыталась убить себя. – Голос ее наполнился гневом. – И никто не подумал хотя бы намекнуть ей заранее о том, чего следует ожидать. Родители воспитали ее в безукоснительном соблюдении добродетели… которая была для нее превыше всего. А потом выдали дочь за мужчину на тридцать лет старше ее, не наделенного ни терпением, ни благородством. Она поступила в госпиталь с переломами рук, ног и ребер после того, как выбросилась из окна. – Девушка попыталась умерить свой пыл и говорить тише. – А теперь, если доктор Бек не сумеет убедить полицию и церковь в том, что произошел несчастный случай, ее могут обвинить в попытке самоубийства и заточить в тюрьму или повесить! – Она в третий раз ударила кулаком по ручке кресла. – А этот монументальный кретин Дживис еще пытается доказать, что это доктор Бек убил Пруденс Бэрримор… – Она не заметила, как застыла в своем кресле Калландра и как побледнело ее лицо. – И все потому, что так проще всего: этот ответ избавит его от необходимости опрашивать других хирургов, священника и попечителей.
   Миссис Дэвьет хотела заговорить, но не смогла даже открыть рот.
   – Неужели же мы ничем не сможем помочь Марианне Гиллеспи? – настаивала тем временем Эстер, стиснув кулаки, склонившись вперед и лишь мельком взглянув в сторону роз, на которые смотрела хозяйка дома. – Неужели ей не к кому обратиться? Вот сэр Герберт сказал, что его собственная дочь пала жертвой насилия и все закончилось ребенком. – Девушка вновь повернулась к Калландре. – И она отправилась к частному гинекологу на окраину, и тот так искалечил ее, что бедняжка даже замуж не сможет выйти, не говоря уже о том, чтобы вынашивать детей. Кроме того, ей все время больно… Господь милосердный, ведь должно же быть какое-то средство!
   – Если бы я знала способ, то не сидела бы здесь, слушая вас, – ответила Калландра со скорбной улыбкой. – Я бы просто изложила свой план, и мы приступили бы к делу… Эстер, пожалуйста, осторожнее, или ваша правая рука вот-вот проткнет насквозь мое самое лучшее садовое кресло.
   – Ох! Простите. Я и не заметила, что так разошлась!
   Леди Дэвьет улыбнулась, но ничего более не сказала.
   
   Следующие два дня выдались жаркими, что только усилило всеобщую тревогу. Все нервничали, да еще и Дживис сновал по госпиталю, путался у всех под ногами и задавал вопросы, которые большая часть опрошенных находила бесцельными и раздражающими. Казначей обругал его, джентльмен из совета попечителей пожаловался члену парламента, с которым состоял в одной партии, а миссис Флаэрти прочитала инспектору лекцию о трезвости, приличиях и неподкупности, чего не смог вынести даже он. После этого Дживис перестал приставать к старшей медсестре.
   Но постепенно госпиталь вернулся к нормальному распорядку дня, и даже в прачечной уже перестали вспоминать об убийстве. Разговоры там теперь шли все больше о повседневных делах: мужьях, нехватке денег, последних мюзик-холльных шутках и всяких сплетнях.
   Монк обратил все свое внимание на изучение прошлого и настоящего работавших в больнице врачей, практикантов, казначея и священника, а также попечителей.
   Поздним вечером, когда тем не менее было еще слишком жарко, Калландра отправилась повидать Кристиана Бека. Повод для разговора следовало найти на ходу. Она хотела выяснить настроение доктора после допросов и отнюдь не тонкого намека Дживиса на некий скрытый в его прошлом позорный секрет, который якобы собиралась выложить убитая Пруденс.
   Направляясь по коридору к его кабинету, леди Дэвьет все еще не представляла себе, о чем будет говорить. Сердце ее отчаянно билось, а в горле пересохло от волнения. После долгого летнего дня, прокалившего окна и крышу, воздух в здании был застоявшимся и жарким. Запах крови смешивался с вонью испражнений. Две мухи, жужжа, слепо бились в стекла закрытого окна.
   Можно будет спросить у Бека, разговаривал ли с ним Монк, и еще раз заверить врача в способностях детектива, рассказать о его прошлых успехах. Причина вполне подходящая, решила леди. Она больше не могла мириться с собственным бездействием. Ей надо было повидаться с Кристианом и постараться облегчить тревогу, несомненно снедавшую его. Вновь и вновь женщина представляла себе то, о чем мог подумать врач, выслушав инсинуации Дживиса и испытав на себе буравящий взгляд его черных глаз. Кто может защититься от предрассудков… иррациональных подозрений, испытываемых к чужаку?
   Она уже была около двери Бека. Постучав, леди услышала голос, но не могла разобрать слов. Тогда она повернула дверную ручку и распахнула дверь.
   Открывшаяся ее глазам сцена просто впечаталась ей в мозг. Большой стол, служивший Беку рабочим, располагался в центре комнаты, и на нем лежала женщина, верхняя часть тела которой была прикрыта белой простыней, а живот и бедра были обнажены. Рядом были тампоны, окрашенные кровью, и окровавленное полотенце. На полу стояло ведро: его прикрывала тряпка, так что Калландра не могла увидеть, что в нем находится. Ей случалось присутствовать при операциях, и она заметила склянки с эфиром и все прочее, что было нужно для анестезии.
   Кристиан стоял к ней спиной, но она узнала бы его в любом положении по линии плеч, очертаниям волос на затылке и изгибу скулы.
   Знакомой оказалась и его пациентка: черноволосая, с клинышком волос на лбу. Темные, необычно четко прочерченные брови, небольшая опрятная родинка на щеке возле уголка глаза… Марианна Гиллеспи! Решение могло быть единственным: сэр Герберт отказал ей, а Бек согласился и теперь выполнял противозаконную операцию.
   Несколько секунд миссис Дэвьет простояла окаменев. Язык ее не шевелился, в горле пересохло. Она даже не различала фигуру застывшей возле стола сестры.
   Кристиан углубился в дело: руки его двигались быстро и деликатно, а глаза вновь и вновь обращались к лицу Марианны, проверяя цвет ее кожи и дыхание. Он не услышал ни стука Калландры, ни того, как открылась дверь.
   Наконец попечительница шевельнулась и спиной вперед вышла наружу, беззвучно прикрыв за собой дверь. Сердце ее колотилось так быстро, что содрогалось все тело. Она не могла отдышаться и на миг даже испугалась, что задохнется. Мимо прошла сестра, чуть пошатываясь – должно быть от усталости. Калландра тоже ощущала головокружение и едва сохраняла равновесие. Слова Эстер ударами молота отдавались в ее голове. Дочь сэра Герберта отправилась к нелегальному гинекологу, но тот только навредил ей… произвел операцию настолько неловко, что она никогда не станет вновь нормальной женщиной и не избавится от болей.
   Неужели Кристиан тоже делал это? Не к нему ли обратилась та бедная девочка? А сейчас Марианна… Неужели это тот забавный, благородный и мудрый Кристиан, с которым леди Дэвьет объединяло столь глубокое взаимопонимание, которому не нужно было объяснять причин боли и смеха, тот Кристиан, чье лицо она могла увидеть, просто закрыв глаза… руки которого ей так хотелось коснуться? Хотя она не должна поддаваться этому искушению: такой поступок нарушит деликатный барьер между любовью приемлемой и недопустимой. А она не хотела навлечь на него позор.
   Позор?! Неужели человек, которого она, как ей казалось, так понимает, оказался врачом, занимающимся такими вещами? А быть может, и худшими… куда худшими! Мысль эта ранила, но Калландра не могла выбросить ее из головы. Всякий раз, закрывая глаза, она видела перед собой картину операции.
   Потом ей в голову пришла еще одна, куда более жуткая мысль: быть может, Пруденс Бэрримор тоже знала об этом? Что, если Бек просил ее не говорить начальству именно о своих тайных операциях? И убил, не добившись обещания молчать?..
   Ошеломленная горем, миссис Дэвьет приникла к стене. Разум отказывал ей… И даже поделиться своими страхами ей было не с кем. Она не смела сказать об этом даже Монку. Подобный груз следует нести одной и в полном безмолвии.
   Не осознавая, насколько это немыслимо, Калландра решила разделить вину Бека.
  
         Глава 6
   
   Повседневная больничная рутина казалась Эстер все более обременительной. Приходилось повиноваться миссис Флаэрти – иначе можно было вылететь с работы. Ей не раз уже приходилось прикусывать язык, чтобы не ответить старшей сестре надлежащим образом, и даже на ходу изменять уже начатую фразу, придавая ей по возможности невинное обличье. Помогала лишь память о Пруденс Бэрримор, хотя Лэттерли не очень хорошо знала покойную. Театр военных действий был велик, а кроме того, полон смятения и боли, и неотступная жуткая необходимость позволяла сестрам милосердия знакомиться, лишь когда им приходилось вместе работать. Эстер работала рядом с Пруденс лишь однажды, но события того дня неизгладимо врезались в ее память. Дело было после битвы при Инкермане в ноябре 1854 года. Прошло три недели после катастрофы в Балаклавской бухте и гибели бригады легкой конницы, в самоубийственном порыве ринувшейся на русские пушки. Стало очень холодно, хлестал безжалостный дождь, и люди ходили по колено в грязи. Все спали мокрыми и грязными в дырявых палатках. Одежда истрепалась, а починить ее было нечем. Все голодали, потому что припасы заканчивались, и были утомлены постоянным трудом и тревогой.
   Осада Севастополя не приносила плодов. Русские вкапывались в землю все глубже и глубже, стремительно приближалась зима. Люди и кони умирали от голода, холода, ран и болезней.
   А потом произошла битва при Инкермане. Поначалу она складывалась неудачно для британских войск, но когда наконец пришло подкрепление войск от французов – три батальона зуавов и алжирцев, явившихся бегом под трубы, барабаны и гортанные арабские вопли, – она превратилась в еще более кровавое побоище. Из сорока тысяч русских было убито, ранено или взято в плен около четверти. Британцы потеряли убитыми шесть сотен, а французы всего лишь сто тридцать человек. А раненых и у тех, и у других было раза в три больше. Поле боя было укрыто густым туманом, и случалось, что солдаты наталкивались на врага, не ожидая того, или терялись во мгле, а иногда даже получали пули от своих же.
   Эстер помнила эти дни до мельчайших подробностей. Стоя в прогретой солнцем госпитальной палате в Лондоне, она могла, не закрывая глаз, увидеть былое, ощутить тот холод, услышать шум, крики, стоны и вопли боли. Похоронные отряды еще работали через три дня после битвы. Девушка часто видела во сне их согбенные силуэты. С лопатами в руках, под воющим ветром, опустив головы и сгорбив плечи, они брели по грязи или нагибались над очередным трупом, зачастую замерзшим в позе яростной рукопашной. На лицах мертвецов оставался ужас, а их жуткие штыковые раны покрывала намерзшая кровь. По крайней мере четыре тысячи русских были похоронены в братских могилах.
   Но в кустах все еще стенали раненые, и их искали. Часами трудились хирурги в госпитальных палатках, стараясь спасти солдат, умиравших потом в тряских телегах по пути на корабль или позже, в море. А выдержавших дорогу нередко ждала смерть в госпитале Скутари от лихорадки и гангрены.
   Эстер помнила вонь… утомление, тусклый свет раскачивающегося фонаря, жесткие отблески на сосредоточенном лице хирурга, орудующего скальпелем или пилой. Врачи стремились в первую очередь успеть все сделать: скорость требовалась при каждой операции. У них был хлороформ, но медики не могли прибегнуть к подобной роскоши. Впрочем, многие из раненых предпочитали умелое прикосновение «бодрящего» ножа молчаливому нисхождению в смерть под покровом анестетика.
   Эстер вспоминала уродливые в своем потрясении несчетные меловые лица мужчин, осознающих полученное увечье, пролитый пурпур теплой крови и аккуратную горку ампутированных конечностей в грязи возле входа в палатку.
   Она видела перед собой напряженные глаза Пруденс Бэрримор, ее крепко сжатый рот, капли крови у нее на щеке и на лбу, оставленные рукой, отбрасывавшей волосы с глаз. Эта девушка работала молча и спокойно; усталость мешала ей прибегать к словам, если было достаточно взгляда. Все чувства здесь были общими: ужас, жалость, необходимость, требовавшая не оставлять госпиталь, и ощущение победы, тоже по-своему ужасной. Если человек выдержал такое, сам ад не предложит ему худшего!
   Подобные переживания нельзя было назвать дружбой: они были сразу и больше, чем дружеские, и меньше. Но перенесенные страдания образовывали прочную связь и отделяли переживших войну от прочих людей. Такого не расскажешь… нет слов, способных передать весь пережитый ужас, все высоты и глубины эмоций.
   Но теперь Пруденс не стало, и Эстер ощущала себя более одинокой. А гнев на убийцу требовал, чтобы она помогала Монку.
   В ночное дежурство – миссис Флаэрти отводила их сиделке Лэттерли при всякой возможности, поскольку терпеть не могла сестер, побывавших в Крыму, вместе с опытом и переменами, которые они олицетворяли, – Эстер обходила палаты с фонарем, и воспоминания прошлых дней теснились в ее памяти. Вновь и вновь слышала она тупой звук и, вздрогнув, оборачивалась, ожидая, что увидит ошеломленную крысу, только что свалившуюся со стены. Но ничего не было – лишь повязки, простыни и помойные ведра.
   Постепенно Лэттерли познакомилась с другими сестрами и разговаривала с ними, когда предоставлялась возможность, а чаще просто слушала их. Женщины были испуганы и часто вспоминали Пруденс… причем со страхом. Почему она погибла? Неужели безумец все еще бродит по госпиталю и любая из них может оказаться следующей жертвой? Начались россказни о мрачных тенях в пустых коридорах, о глухих стонах, обрывающихся молчанием… Почти каждый мужчина из персонала больницы служил объектом для праздных домыслов.
   Как-то в самом начале дня Эстер спустилась в прачечную. Огромные котлы еще безмолвствовали, и пар в трубах не шипел и не бурлил. Смена окончилась. Оставалось лишь собрать и сложить готовые простыни.
   – А какова она была из себя? – спросила мисс Лэттерли о Пруденс с деланой невинностью, когда о той снова зашел разговор.
   – Одно слово – хозяйка, – скорчив кислую физиономию, ответила пожилая сестра, усталая и полная женщина, с красными прожилками на носу, свидетельствовавшими о ее симпатиях к бутылке с джином. – Всегда приказывала другим. Думала, что раз побывала в Крыму, то все там узнала… Даже докторов иногда учила. – Она ухмыльнулась беззубым ртом. – Они от нее свихнулись.
   В комнате рассмеялись. Безусловно, хоть Пруденс временами и недолюбливали, к докторам сестры испытывали еще меньше теплых чувств, и когда она противоречила им, женщины удивлялись, но их симпатии были на ее стороне.
   – В самом деле? – отозвалась Эстер с подчеркнутым интересом. – И ей не велели прекратить это? Значит, ей повезло, что ее не уволили!
   – Ну, уж ее-то не выгнали бы! – резким голосом расхохоталась другая сестра, опустившая руки в карманы. – Хозяйкой она была, это точно; знала, что делают в палатах и как ухаживают за больными… лучше, чем миссис Флаэрти. Только если ты проговоришься ей, что я так сказала, я тебе глаза выцарапаю. – Она хлопнула о стол последней простыней.
   – Так кто ж ей скажет, тупая корова, этой-то кислой ведьме? – едко сказала пожилая женщина, первой ответившая Эстер. – Только я не думаю, чтобы она была такая хорошая… Себе на уме она была – вот что.
   – Да, себе на уме! – Теперь вторая сестра уже сердилась, и лицо ее запылало. – Она спасла бездну жизней, в этом богом проклятом месте! Даже пахнуть здесь после ее работы стало лучше.
   – Пахнуть лучше? – Еще одна женщина, высокая и рыжеволосая, разразилась хохотом. – Ты, што, решила – здеся дом жельтмена? Ну и дурища! А вот она так понимала, што раз леди, то не чета нам. Всё от уборки носяру воротила… В дохтуры лезла! Истинная дура, слышь, ты, глупая телка! Слыхала б, што его светлость об ей говорил!
   – О! Сэр Ерберт? – заинтересовались все присутствующие.
   – Конечно, сэр Ерберт, кто здеся у нас ишшо сэр? Не ерманский же фриц! Ён иностранец, у него в башке всякой глупости полно. Не удивлюся, если немчик-то и убил… Так-то и эти петушки из полиции говорят.
   – Неужели? – Эстер тоже проявила интерес к словам рыжей прачки. – А почему? Ведь, по-моему, это мог сделать кто угодно?
   Все посмотрели на нее.
   – Ты обо што ето? – нахмурилась рыжеголовая.
   Лэттерли взялась за край корзины. Подобной возможности она дожидалась давно.
   – Ну, убить ведь мог любой, кто здесь был, когда ее убили? – пояснила девушка.
   Прачки и сестры вновь поглядели на нее, а затем переглянулись между собой.
   – Што… ты про дохтуров, што ли? – удивилась рыжая.
   – Конечно, она про их – про благородных! – сказала еще одна полная женщина с возмущением. – Мы, што ль, ее убивать станем? Уж ежели у меня руки зачешутся, так я своего мужика пришью, а не взбалмошную бабенку, возомнившую о себе! Што мне до ей? Зла я ей, глупой телке, не желала, но и слез проливать не стану.
   – А как насчет казначея и священника? – небрежным тоном заметила Эстер. – Они с нею не ссорились?
   Полная сестра пожала плечами:
   – Хто ж знает? Пошто они друг другу?
   – Зачем-зачем… она ж была не уродина, – фыркнула старшая из сестер снисходительным тоном. – И если они могут гоняться за Мэри Иггинс, могли и за этой побегать.
   – А кто бегает за Мэри Хиггинс? – тут же заинтересовалась Эстер. Она не знала Мэри, но не трудно было догадаться, что это тоже одна из здешних сестер.
   – Казначей, – пожала плечами одна молодая прачка. – Нравится она ему, вот оно как.
   – И священнику тоже, – фыркнула полная. – Грязный старый боров! Все лапает ее и зовет дорогушей. Мож, ему и Пруденс Бэрримор понадобилась… Мож, далеко зашел, и она решила его вывести на чистую воду? Тогда ён и мог исделать ето.
   – А был ли он здесь в то утро? – с сомнением спросила мисс Лэттерли.
   Ее собеседницы переглянулись.
   – Ага! – уверенно заявила полная. – Торчал всю ночь, тут кто-то важный помирал. – Ён все время здесь провел. Мож, ето ён заделал, а не германчик? А потом ему пациент помешал незаметно уйти, – добавила она. – Тот-то был суприз! Так и было, верняк… вот гад!
   После нескольких подобных разговоров, которые она вела, подметая, подавая разные вещи, готовя бинты, унося ведра и перестилая постели, Эстер узнала довольно много о том, что творилось в госпитале в семь часов утра того дня, когда погибла Пруденс Бэрримор. Однако кто мог убить ее, оставалось во многом неясным. Лэттерли наслушалась россказней, по большей части непристойных и в высшей степени сомнительных, и, встретившись с Джоном Ивэном, выложила ему всю добытую информацию. Времени у них было немного: они уединились в одной из небольших боковых комнаток, где хранили лекарства. Миссис Флаэрти только что вышла, распорядившись, чтобы Эстер скатала целую груду бинтов. А сэра Герберта не разрешалось беспокоить в течение примерно получаса после обеда, так что ему мисс Лэттерли тоже не могла понадобиться.
   
   Ивэн сидел на столе, наблюдая за ее пальцами, разглаживающими и скатывающими ткань.
   – А вы ничего еще не сообщили Монку? – спросил он с улыбкой.
   – Я не видела его с воскресенья, – ответила девушка.
   – И чем он занят? – поинтересовался сержант непринужденным тоном, внимательно разглядывая Эстер своими ясными газельими глазами.
   – Не знаю, – пожала она плечами, вываливая возле него на стол горку бинтов. – Он сказал, что намеревается выяснить побольше о попечителях. Может быть, кто-то из них был пока неизвестным нам образом связан с Пруденс или ее семьей… даже еще в Крыму.
   Джон что-то буркнул и обвел глазами кабинет, уставленный сосудами с сушеными травами, цветными кристаллами, бутылками вина и склянками с хирургическим спиртом.
   – А мы об этом даже не подумали… – Он скривился. – Дживису подобное и в голову не придет! Он привык мыслить в пределах очевидного и обычно бывает прав. Ранкорн рискнет побеспокоить дворян лишь в том случае, если не останется иного выхода… А вам не кажется, что это дело может иметь личный характер?
   Мисс Лэттерли усмехнулась:
   – Уильям мне этого не говорил! Но все возможно. Похоже, что священник провел здесь всю ту ночь, как и доктор Бек.
   Ивэн поднял голову:
   – Священник? Я не знал этого! Он умолчал об этом, когда мы с ним разговаривали. Хотя, откровенно говоря, не помню, спрашивал ли его об этом Дживис. Его больше интересовало мнение священника о Пруденс и общее отношение к ней…
   – Ну и как, выяснил он что-нибудь? – спросила Эстер.
   Джон улыбнулся, и в глазах его блеснуло удовлетворение. Он знал, что она все до последнего слова перескажет Монку.
   – Ничего многообещающего, – начал сержант. – Миссис Флаэрти не любила ее, но этому едва ли стоит удивляться. Сестры в основном едва ее терпели: у них было мало общего. Одна или две – из тех, что помоложе, – ею восхищались: она была для них в известной мере героиней. Один из практикантов вроде бы ощущал нечто похожее, но она не стремилась поощрять его. – На лице полицейского промелькнуло сочувствие, словно бы тот молодой человек предстал перед его мысленным взором. – Другой практикант, высокий, со светлыми волосами, отброшенными назад со лба, ее недолюбливал… полагал, что подобные амбиции просто неприличны для женщины. – Глаза Джона встретились со взглядом Эстер. – Надменный парень, как мне показалось, – добавил он. – И не симпатизирует полисменам: мы мешаем ему работать – вмешиваемся в личные дела.
   – Он вам не понравился, – Лэттерли подвела очевидный итог его словам и потянулась к новой кипе бинтов. – Но был ли он в госпитале в ту ночь?
   Сержант скривился:
   – Увы, нет, как и тот, который ею восхищался.
   – И кто же находился здесь в ту ночь, по вашим сведениям?
   – Около половины сестер, священник – как я узнал сейчас от вас, – казначей, доктор Бек, сэр Герберт, двое врачей-практикантов по фамилии Говард и Кантрелл и миссис Флаэрти, а также один из попечителей, сэр Доналд Маклин, и еще леди Росс-Гилберт. Все входные двери были открыты, так что любой мог войти незамеченным. Не слишком-то полезная информация, не так ли?
   – Не слишком, – кивнула девушка. – Но как я слышала, возможность совершения преступления еще не доказывает вины.
   Джон расхохотался:
   – Какая формулировка! Вы настоящая правая рука Монка… Его помощник, точнее – помощница.
   Эстер уже собиралась было взорваться и заявить, что уж кому-кому, а Монку она не намеревается оказывать никакой помощи, когда в дверях возникла худая и прямая фигура миссис Флаэрти. Лицо главной медсестры разом порозовело от гнева, а глаза засверкали.
   – И что же вы делаете, сестра Лэттерли, вместо того чтобы заниматься своим делом? Беседуете с молодым человеком? Вы здесь работаете очень недавно, и, невзирая на ваше знакомство с некоторыми влиятельными персонами, я напоминаю вам, что мы здесь следим за нравственностью. А если вы не будете выполнять наших требований, мы вас уволим!
   На мгновение Эстер онемела: до нее не сразу дошла абсурдность сомнений в ее добропорядочном поведении, когда речь шла о Джоне Ивэне.
   – Я из полиции, старшая сестра Флаэрти, – холодно промолвил сержант, выпрямляясь. – И я допрашиваю мисс Лэттерли. Она обязана отвечать мне, как и все, кто здесь работает, если они намереваются помогать закону – чтобы не заработать обвинение в противодействии ему.
   Краска бросилась в лицо миссис Флаэрти.
   – Что за чушь, молодой человек! – отрезала она. – Сиделка Лэттерли здесь еще не работала, когда бедная Бэрримор встретила свою смерть! Если вы не выяснили даже этого, значит, вы безнадежно некомпетентны. Не знаю, за что мы вам платим.
   – Ну, я-то прекрасно представляю, что делаю. – Ивэн не скрывал раздражения. – Поскольку она не может быть виновна в преступлении, ее наблюдения могут оказаться весьма полезны.
   – Какие наблюдения? – Старшая сестра высоко подняла белые брови. – Я ведь только что сказала вам, молодой человек: в тот день ее здесь не было! Что она могла видеть?
   Джон изобразил крайнее нетерпение:
   – Миссис Флаэрти, пять дней назад кто-то удушил одну из ваших сестер и затолкал ее тело в желоб. Подобный поступок нельзя считать изолированным актом безумия. Тот, кто совершил это, действовал, повинуясь могущественному побуждению, быть может, корнями уходящему в прошлое. Аналогичным образом отпечаток этого преступления и страх разоблачения способны обнаружиться в будущем, и наблюдательный человек уже сейчас может многое заметить.
   Старшая сестра что-то буркнула и поглядела на Эстер: на ее волевое лицо, стройную и тонкую, с прямой спиной и широкими плечами фигуру. Потом перевела взгляд на Ивэна, стоявшего возле стола, загруженного бинтами: челка мягких каштановых волос упала ему на лоб, прикрывая длинноносое, чувствительное и смешливое лицо, и фыркнула, выражая свое недоверие. Наконец раздраженная женщина повернулась на каблуках и вышла.
   Полицейский даже не знал, смеяться ему или сердиться. Все эти чувства явно проступали на его лице.
   – Прошу прощения, – Ивэн развел руками. – Я не хотел компрометировать вас. Подобная мысль просто не приходила мне в голову.
   – И мне тоже, – признала Эстер, и щеки ее чуть порозовели. – Нелепая ситуация! Быть может, если нам придется встретиться еще раз, мы сделаем это за пределами госпиталя?
   – Только так, чтобы Дживис не знал, – быстро добавил Джон. – А то ведь он решит, что незачем оказывать помощь врагу.
   – Врагу? Это я враг?!
   – Я предполагаю, как может развиваться ситуация. – Сержант опустил руки в карманы. – Ранкорн по-прежнему ненавидит Монка и не перестает твердить Дживису, как ему приятно с ним работать. Но люди-то еще не забыли Уильяма, а Дживис не дурак. Он понимает, почему Ранкорн предпочел его, и намеревается доказать свои способности и превзойти Монка, изгадив его из памяти людей. – Ивэн улыбнулся. – Но на это он не способен! Наш начальник не может забыть те годы, когда Уильям наступал ему на пятки. Он помнит все случаи, когда оказывался прав не он, а Монк, помнит все пустяки: невысказанное пренебрежение, костюм от дорогого портного, хорошо поставленный голос… – Джон следил за глазами Эстер. – Не может он забыть даже того, что, несмотря на все старания, ему так и не удалось унизить Монка. Пусть в конце концов победа осталась за ним, но она оставила неприятный привкус. Ранкорну хотелось бы вернуть Уильяма назад, чтобы на сей раз по-настоящему победить его – и получить истинное наслаждение.
   – О боже! – Лэттерли скатала последний из бинтов и завязала его. Ей было жаль и Дживиса, и даже слабого колеблющегося Ранкорна, но больше всего ее порадовало мнение Ивэна о Монке. От этих его слов она едва не улыбнулась. – Бедный инспектор Дживис!
   Джон на мгновение удивился, а потом понимание, окрашенное внутренним благородством, осветило его лицо.
   – Пойду-ка повидаюсь со священником, – склонил он голову. – Благодарю вас!
   
   В тот день Эстер отправилась ассистировать сэру Герберту при операции. Распоряжение ей передала рослая сестра – плечистая, с грубым лицом и удивительными глазами. Лэттерли видела ее несколько раз, и при этом ее всегда охватывало сложное чувство; и только на этот раз она поняла, что же притягательного было в этих глазах. Один из них оказался голубым, а другой зеленел весенней травой. И как Эстер могла не заметить этого прежде? Быть может, впечатление, оставленное физической силой этой женщины, затмевало все остальное и места для других впечатлений просто не оставалось?
   – Тебя требует сэр Ерберт, – мрачно бросила эта женщина. Звали ее Дорой Парсонс: это Лэттерли помнила, хотя еще не сумела запомнить все имена.
   Эстер поставила ведерко, которое несла.
   – Куда?
   – В его кабинет, конешно. Выходит, тебе ее место предоставят? Или ты не поняла?
   – Чье место?
   Огромная уродливая физиономия сестры напряглась.
   – Ты со мной дуру-то не строй! Раз просидела в Крыму и здесь все от этого с ума посходили, не думай, шо ты сможешь кого-нибудь одурачить! Нечего пялиться на нас с таким превосходством. – Она плюнула, чтобы высказать пренебрежение.
   – Значит, ты имеешь в виду сестру Бэрримор, – проговорила Эстер с холодком, хотя физическая сила собеседницы внушала ей трепет. Надо будет проследить, чтобы не оказаться с Парсонс наедине, скажем, в прачечной, когда никого не будет поблизости. Но хулиганы опасны лишь для тех, в ком они ощущают страх.
   – Конешно, я про сестру Бэрримор! – Дора с насмешкой передразнила Лэттерли. – Ты, шо ли, решила, что у нас от вас, крымских сестричек, отбоя нетути?
   – Ну это тебе лучше знать… – заметила Эстер. – Судя по этим словам, ты ее не любила?
   – И не одна я… было кому не любить ее, окромя меня, – согласилась Парсонс. – Но только посмей сказать, шо, по-твоему, это я ее прикончила, я с тобой тогда в два счета разделаюсь! – пригрозила она. – Я твою тощую шею переломаю, вот шо!
   – Мне незачем такое говорить. – Лэттерли с трудом сохранила спокойствие. Ей представилась Пруденс – сперва в госпитальной палатке на поле боя, а потом мертвая в прачечной, и она рассердилась на себя – незачем бояться этой несчастной! – Ты сама своим поведением делаешь все настолько очевидным, что догадается даже самый глупый констебль. И часто ты сворачиваешь шеи тем людям, которые тебя раздражают?
   Дора открыла рот, чтобы ответить, но потом поняла, что вот-вот попадет прямо в ловушку, и пошла на попятный:
   – Ладно. Так ты, што ль, идешь к сэру Ерберту или мне сказать ему, шо не пойдешь, потому как, мол, занята?
   – Иду.
   Эстер двинулась с места, стороной обогнув огромную фигуру Парсонс, и заторопилась из комнаты по коридору, стуча каблучками по полу. Оказавшись перед дверью сэра Стэнхоупа, она торопливо постучала, словно Дора преследовала ее.
   – Входите! – раздался повелительный голос Герберта.
   Повернув дверную ручку, девушка вошла внутрь.
   Хирург сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Он поглядел на вошедшую:
   – А, мисс Лэттерли! Вы имеете опыт работы в Крыму, не так ли?
   – Да, – проговорила она, став прямо и в знак уважения сложив руки за спиной.
   – Хорошо, – с удовлетворением кивнул врач, складывая статьи и убирая их в ящик. – К нам поступил важный пациент, которому следует сделать деликатную операцию. Я хочу, чтобы вы помогли мне, а потом позаботились об этом пациенте. Мне не удается успевать повсюду одновременно. Я читал некоторые новые теории на эту тему. Очень интересно. – Он улыбнулся. – Впрочем, не думаю, чтобы они вас интересовали…
   Медик замолчал, словно бы рассчитывая на любопытство сестры милосердия. Мисс Лэттерли и в самом деле хотела бы узнать что-то новое из области медицины, но помня, что в первую очередь она должна удержаться в госпитале – а это зависело от взглядов сэра Герберта, – девушка ответила в расчете на его вкусы:
   – Думаю, что это выходит за пределы моего понимания, сэр, – проговорила она невинным тоном. – Конечно, я не сомневаюсь, что все это чрезвычайно интересно, и, наверное, с удовольствием поучилась бы у вас, если вы сочтете это нужным.
   В небольших умных глазах хирурга блеснуло острое удовольствие.
   – Конечно, мисс Леттерли, позже я расскажу вам все, что требуется знать при уходе за этим пациентом. Очень правильная позиция!
   Сестра прикусила язык, чтобы не ответить колкостью, и промолчала, оставив без внимания столь сомнительный комплимент, чтобы голос не выдал ее сарказм.
   Однако начальник ждал ответа.
   – Быть может, вы хотите, чтобы я проследила за пациентом, прежде чем его доставят в операционную, сэр? – спросила Эстер.
   – Нет, не надо. Его готовит миссис Флаэрти. Вы спите в общежитии сестер?
   – Да.
   Это была больная тема для мисс Лэттерли. Она ненавидела общежитие: ряды кроватей в длинной комнате, похожей на палату работного дома, где она была лишена уединения и где не было тишины, чтобы спать, думать или читать. Вокруг постоянно шумели другие женщины, они мешали ей своими движениями, разговорами, а иногда смехом; они приходили и уходили… Умываться приходилось под краном над одной из двух больших раковин, а есть – какие-то крохи, когда предоставлялась возможность между долгими двенадцатичасовыми сменами.
   Не то чтобы она не привыкла к трудностям. Господь ведает – в Крыму было неизмеримо хуже! Там было холоднее, нередкий голод совмещался с крайним утомлением, а жизни ее грозила самая прямая опасность. Но там это было неизбежно, там шла война, а еще – дружба с другими сестрами и врачами и общий враг. А здесь можно было обойтись без ненужных сложностей, и Эстер была недовольна. Лишь память о Пруденс Бэрримор заставляла ее терпеть.
   – Хорошо. – Герберт улыбнулся. Улыбка осветила лицо медика, чуть изменив его, и хотя это был просто жест вежливости, за маской профессионала проглянул человек. – У нас лишь несколько сестер живут у себя дома, но это не очень удобно, в особенности когда им приходится ухаживать за пациентом, нуждающимся в постоянном внимании. Прошу вас, будьте здесь в точности в два часа дня. До скорой встречи, мисс Лэттерли.
   – Благодарю вас, сэр Герберт, – ответила девушка и немедленно ушла.
   Операция действительно оказалась очень интересной. Почти на два часа она полностью забыла о собственном неудовольствии госпитальной дисциплиной и расхлябанностью сестер, о жизни в общежитии и угрожающей физиономии Доры Парсонс. Да что там, Эстер забыла даже о Пруденс Бэрримор и причине, приведшей ее сюда! Хирург удалял камни у очень полного джентльмена, доживавшего шестое десятилетие. Мисс Лэттерли почти не видела лица больного: пухлый от переедания бледный живот и слои жира, которые Стэнхоуп срезал, чтобы обнажить внутренние органы, привлекли все ее внимание. Пациент находился под анестезией, и можно было ни о чем не тревожиться. Отсутствие спешки и сознание того, что больного не терзают невыносимые муки, давали ощущение едва ли не эйфории.
   С восхищением, близким к трепету, сестра следила за ловкими руками сэра Герберта, с утонченными к подушечкам пальцами. Эти деликатные и сильные руки двигались быстро, но без излишней спешки. Врач был настолько поглощен делом, что ни разу не позволил себе отвлечься. Хирургическая операция в его исполнении обладала собственной красотой, заставлявшей Эстер забыть обо всем прочем. Она больше не видела внимательных лиц практикантов, хотя в обычных условиях черноволосый молодой человек, стоявший возле нее и все время присвистывающий при каждом вздохе, привел бы ее в крайнее раздражение. Но в тот день мисс Лэттерли почти ничего не замечала.
   Наконец, закончив операцию, сэр Герберт отступил назад. Довольное выражение на лице хирурга свидетельствовало о том, что он прекрасно понимает, насколько великолепно справился с делом, своим искусством избавив человека от боли… Теперь, при хорошем уходе и удаче, рана заживет, и больной выздоровеет.
   – Как вы видите, джентльмены, – проговорил Стэнхоуп с улыбкой, – еще десятилетие назад мы не могли бы даже думать о такой затяжной операции. Мы живем в веке чудес. Наука движется вперед гигантскими шагами, и мы находимся в ее авангарде. Открываются новые горизонты, новые методы… Итак, сестра Лэттерли, я закончил свою работу, а вы наложите повязку. На вас лежит ответственность за возможные осложнения: приглядите, чтобы больной не простудился. Я зайду к нему завтра.
   – Да, сэр Герберт. – На этот раз восхищение Эстер этим человеком было достаточно искренним, и она отвечала с неподдельной скромностью.
   Пациент пришел в сознание не сразу. Ему сделалось плохо: болей особых не было, но пожилого мужчину рвало, и мисс Лэттерли очень боялась, что у него разойдутся швы. Поэтому она старалась всеми возможными способами облегчить положение больного и предотвратить потерю крови. Но определить наличие внутреннего кровотечения девушка не могла, и оставалось только ожидать появления лихорадки, увлажнения кожи и замедления пульса.
   Миссис Флаэрти несколько раз заглядывала в небольшую палату, где находились они с пациентом, и во время третьего из ее визитов Эстер узнала имя своего подопечного.
   – Ну, как там у нас мистер Прендергаст? – проговорила, хмурясь, старшая сестра. Бросив кислый взгляд на ведерко, прикрытое тряпкой, она не смогла удержаться от комментариев. – Не сомневаюсь, что оно пустое, да, мисс Лэттерли?
   – Увы, его вырвало, – ответила Эстер.
   Белые брови миссис Флаэрти поднялись.
   – А я-то считала, что вы, крымские сестры, не разрешаете даже ставить ведерки рядом с пациентами. Выходит, поступаете не так, как проповедуете, а?
   Девушка набрала было в грудь воздуха, чтобы объяснить этой ехидной женщине очевидное, но вовремя вспомнила, зачем она здесь.
   – Я вижу в этом меньшее зло, – сказала она, избегая взгляда голубых ледяных глаз миссис Флаэрти, чтобы не выдать ей своего раздражения. – Ему плохо, и если его снова стошнит, а меня не будет рядом, швы могут разойтись. Кроме того, у меня лишь одно ведерко, и лучше воспользоваться им, чем пачкать простыни.
   Старшая сестра ответила ей холодной улыбкой:
   – Вижу, в вас есть чуточка здравого смысла. А это куда более нужная вещь, чем все образование на свете. Быть может, мы еще сделаем из вас хорошую медсестру, чего о большинстве крымских дамочек не скажешь. – И, прежде чем Эстер успела ответить, она затараторила: – А его не лихорадит? Какой пульс? Вы приглядываете за раной? Кровотечения нет?
   Лэттерли ответила на все эти вопросы и уже намеревалась попросить, чтобы ее ненадолго подменили – она хотела поесть, так как с того часа, когда сэр Герберт прислал за ней, успела только попить воды, – но миссис Флаэрти выразила умеренное удовлетворение ее ответами и вышла. Позвякивание ключей и ее шаги затихли в глубине коридора.
   «Быть может, я и несправедлива к ней, – подумала Эстер, – но миссис Флаэрти превосходно знает, сколько времени я провела здесь, имея возможность отлучиться, лишь покоряясь зову природы, и явно испытывает от этого известное удовольствие».
   Одна из младших сестер, восхищавшихся Пруденс, забежала к ней около десяти часов вечера, когда уже темнело, с кружкой горячего чая и толстым сэндвичем с бараниной. Она торопливо закрыла за собой дверь и протянула мисс Лэттерли еду.
   – Должно быть, вы умираете с голода, – проговорила она, блеснув глазами.
   – Я голодна, как волк, – с благодарностью подтвердила Эстер. – Огромное тебе спасибо!
   – Ну, как он? – спросила юная медсестра, девушка лет двадцати с каштановыми волосами и живым благородным лицом.
   – Страдает от боли, – ответила сиделка с набитым ртом, – но пульс хороший, и я надеюсь, что кровотечения нет.
   – Бедняга. Но сэр Герберт великолепный хирург, правда?
   – Да, – без всяких колебаний согласилась Лэттерли. – Блестящий мастер. – Она хорошенько приложилась к кружке, хотя чай был еще слишком горячий.
   – А вы ведь тоже были в Крыму? – продолжила ее собеседница, и ее лицо озарилось энтузиазмом. – И знали бедную сестру Бэрримор? А мисс Найтингейл вам встречать не приходилось? – Голос ее чуть понизился в трепете перед великим именем.
   – Да, – кивнула Эстер с легким удивлением. – Я знала их обеих. А еще – Мэри Сикоул.
   Девушка была явно удивлена:
   – А кто такая Мэри Сикоул?
   – Одна из самых лучших женщин, которых я встречала в жизни, – сказала мисс Лэттерли, понимая, что ответ ее в равной мере вызван чувством противоречия и правдой.
   При всем своем восхищении Флоренс Найтингейл и сестрами милосердия, вместе с ней служившими в Крыму, она хотела выделить именно Сикоул. Ей приходилось слышать достаточно много похвал, произносимых в адрес Флоренс и всех остальных, однако никто даже словом не оценил по достоинству эту чернокожую женщину с Ямайки, самоотверженно и усердно ухаживавшую за больными, ранеными и контуженными, исцеляя их от лихорадки, как она привыкла делать это в родной Вест-Индии.
   На лице девушки появилось любопытство.
   – Я никогда не слышала о ней. Почему? Почему люди не знают об этом?
   – Быть может, потому, что она родом с Ямайки, – отозвалась Эстер, потягивая чай. – Мы обычно испытываем уважение к людям только определенного происхождения. – Она вспомнила об абсурдно жестокой общественной иерархии, о знатных дамах, с безопасных высот наблюдавших за битвами или разъезжавших на превосходных лошадях перед сражениями и после них, о светских приемах посреди смертоубийства, и, вздрогнув, вернулась к настоящему. – Да, и Пруденс я тоже знала. Она была отважной и совершенно неэгоистичной женщиной… тогда.
   – Тогда? – Ее собеседница пришла в ужас. – Что вы хотите сказать? Она же была просто чудо! И знала так много! Куда больше, чем некоторые из докторов, я всегда так думала… О! – Она зажала рот рукой. – Не надо говорить этого никому… ведь она была всего лишь сестрой милосердия…
   – Но она все-таки знала очень много? – уточнила Эстер. Удовольствие от сэндвича было испорчено: ее осенила одна очень некрасивая идея. И это несмотря на то, что она была голодна и спешила наесться!
   – О, да! – Едко ответила девушка. – По-моему, знания дал ей опыт. Не то чтобы она много рассказывала об этом… Мне бы так хотелось услышать о ней побольше! Ведь ее было так интересно слушать… – Она застенчиво улыбнулась. – Наверное, вы тоже можете рассказать что-нибудь интересное, поскольку тоже были там?
   – Я могла бы, – согласилась мисс Лэттерли. – Только иногда сложно подыскать слова, чтобы описать столь ужасные вещи. Как описать вонь, вкус усталости… ужас, гнев или жалость? Мне хотелось бы передать тебе то, что я видела своими глазами, но как это сделать? А когда нельзя сделать что-то как надо, лучше не портить все и не браться за дело.
   – Понимаю, – в глазах ее юной коллеги вспыхнули огоньки, и почти незаметная улыбка поведала Эстер, что в голове у нее наконец сложилось нечто прежде необъяснимое.
   Лэттерли глубоко вздохнула, а потом допила чай и приступила к мучившим ее вопросам:
   – Так, по-твоему, Пруденс знала достаточно много и могла понять, когда врач делает ошибку… в том числе достаточно серьезную?
   – О… – Девушка задумалась и с ужасом поняла, что хотела сказать Эстер. Ее рука поднялась, а глаза потемнели и расширились. – О, нет! О боже мой! Неужели вы хотите сказать, что она видела, как кто-то из врачей допустил жуткую ошибку, и потом он убил ее, чтобы она молчала? Но кто способен на такое преступление?
   – Тот, кто может опасаться за свою репутацию, – сказала Эстер, – допустив фатальную ошибку.
   – Понимаю… – Молоденькая сестра по-прежнему смотрела на нее с удивлением.
   – А с кем она работала с последнее время? – настаивала мисс Лэттерли, понимая, что может попасть в беду, если эта невинная, отчасти наивная девушка перескажет кому-нибудь их разговор. Но любопытство перевешивало чувство самосохранения. Опасность была возможна, но только в будущем, а сведения требовались сейчас. – Быть может, кто-нибудь из пациентов внезапно скончался в тот день… и кто тогда лечил его?
   Глаза девушки были обращены к Эстер.
   – Пруденс очень много работала с сэром Гербертом как раз перед смертью. Еще она работала с доктором Беком. – Голос ее понизился. – В ту ночь умер пациент доктора Бека… совсем неожиданно. Все мы полагали, что он выживет. И у Пруденс была с ним ссора… Все об этом знают, но если бы Бек сделал что-нибудь не так, она бы сразу сказала ему. Она же была прямая до невозможности. Она бы не стала скрывать ничего. Кто угодно, только не она!
   – Итак, выходит, что все это случилось накануне убийства или буквально в ту же ночь?
   – Да.
   – И пациент доктора Бека умер в ту же самую ночь, – подчеркнула Эстер.
   – Да, – заключила ее собеседница; в ее глазах вновь вспыхнул огонек, а голос сделался громче.
   – А с кем Пруденс работала в ту ночь? – спросила Лэттерли. – И кто здесь тогда был?
   Девушка помедлила, стараясь припомнить подробности. Пациент беспомощно повернулся в постели, сбросив с себя простыню. Эстер укрыла его. Ничего больше она для этого человека сделать не могла.
   – Ну, сэр Герберт был здесь в предыдущий день, – продолжила юная медсестра. – Но, конечно, не ночью. – Она поглядела на потолок, углубившись в воспоминания. – Он редко проводит здесь ночь целиком. Он ведь женат. Говорят, у него такая приятная супруга и семеро детей… И он настоящий джентльмен, не то что доктор Бек. Тот ведь иностранец, а у них все не как у людей. Да, он тоже неплохой человек и всегда держится так вежливо… Я ни разу не слышала от него плохого слова. Он часто ночует здесь, в особенности если у него достаточно сложный пациент. К этому все привыкли.
   – А остальные врачи?
   – Доктора Чалмерса здесь не было. Он обычно приходит днем, потому что по утрам работает где-то в другом месте. Доктор Дидкот сейчас находится в Глазго, а что касается практикантов, то они редко приходят раньше девяти. – Девушка задумалась. – Если их спросишь… – Она скривилась. – Если их спросишь, они всегда говорят, что занимались, но у меня есть собственное мнение о том, чем они занимаются. – Она коротко и выразительно фыркнула.
   – А сестры? Ведь они тоже могут совершать ошибки, – Эстер решила настаивать до конца. – Как насчет миссис Флаэрти?
   – Миссис Флаэрти, – брови юной сестры поднялись, выражая сразу тревогу и удивление. – О боже! Я не думала об этом. Они с Пруденс крепко не любили друг друга. – Она поежилась. – И, по-моему, обе не расстроились бы, если б противница отказалась от места. Но Флаэрти ведь ужасно низкая. Пруденс-то была на два-три дюйма выше вас, а значит, дюймов на шесть выше миссис Флаэрти!
   Лэттерли испытала безотчетное разочарование:
   – Значит, она тоже была здесь в день убийства?
   – Да, была. – Лицо рассказчицы озарилось легким блаженством, но потом она устыдилась. – Я помню, потому что была вместе с ней.
   – Где?
   – В спальне. Она распекала сестер. – Девушка поглядела в глаза Эстер и отбросила осторожность. – Она провозилась там почти час и во все совала свой нос. А перед этим – я знаю – у нее была ссора с Пруденс. Я видела, как они расстались: Пруденс ушла, а миссис Флаэрти отправилась в общежитие, вымещать гнев на сестрах. Должно быть, крепко получила.
   – А сама ты видела Пруденс в то утро? – Лэттерли постаралась изгнать волнение из своего голоса, чтобы невольно не поощрить вместо памяти воображение собеседницы.
   – О, да, – отвечала та с уверенностью.
   – А ты не помнишь, когда именно?
   – Около половины седьмого.
   – Итак, ты видела ее в живых одной из последних. – Эстер заметила, как побледнела девушка – смесь страха и печали отразилась на ее юном лице. – Полиция уже допрашивала тебя?
   – Да, но об этом они меня не спросили. Их интересовало, не видала ли я доктора Бека и сэра Герберта.
   – А ты видела их?
   – Помню доктора Бека, он шел по коридору к палатам. Меня спросили, как он выглядел и что делал. Но он просто шел и выглядел ужасно усталым. Словно бы провел на ногах всю ночь… Но, кажется, так и было. Он не был возбужден или испуган, как после убийства… Он был просто печален.
   – А кого еще ты видела?
   – Целую кучу народа! – ответила молодая сестра торопливо. – Здесь всегда ходит много людей, даже в столь ранний час. Я видела священника и мистера Пламстеда – он у нас казначей. Не знаю, что он делал здесь в это время! – Она пожала плечами. – И еще одного незнакомого джентльмена… хорошо одетого, с каштановыми волосами. Кажется, он заблудился. Он вошел в гладильную и выскочил оттуда в явной растерянности, понимая, что свалял дурака. По-моему, это был не доктор. В такую рань врачи еще не приходят. И он выглядел недовольным, словно бы у него были какие-то неприятности… Не разъяренным, а просто раздраженным.
   Она с тревогой поглядела на Эстер:
   – Что, если виноват этот джентльмен? Но мне он не показался плохим; по-моему, вполне добропорядочный человек. Скорее всего, чей-то брат – понимаете, что я хочу сказать? Наверное, пришел к больному, а его не пустили. Бывает иногда, когда приходят не вовремя.
   – Возможно, так оно и было, – согласилась мисс Лэттерли. – Но это было до или после встречи с Пруденс?
   – До. Но ведь он мог подождать в госпитале, разве не так?
   – Да, если только он знал ее.
   – А что, на это не похоже? – проговорила девица. – Нет, наверное, виноват кто-то из наших. Она отчаянно ссорилась с миссис Флаэрти. На прошлой неделе та поклялась в том, что отсюда уйдет или Пруденс, или она сама. Скорее всего, это был только гнев, но если она приняла все всерьез… – Сестра поглядела на Эстер с надеждой.
   – Но ты сказала, что сиделки видели Пруденс после их ссоры, когда миссис Флаэрти пошла в спальню, где провела по крайней мере час! – напомнила ей старшая коллега.
   – О, да… так и было. Значит, это не она. – Девушка скорчила гримаску. – Не думаю, чтобы миссис Флаэрти оказалась способной на такое при всей ее ненависти к Пруденс… Нет, конечно же, это не она.
   Пациент пошевелился. Обе сестры умолкли и поглядели на него, но тот, коротко простонав, снова погрузился в сон.
   – А кто еще ее ненавидел? – продолжала расспрашивать Эстер.
   – По-настоящему? Ну, скажем, Дора Парсонс. Но эта с кем только не ругается, хотя, безусловно, способна сломать человеку хребет, не то что удушить! Видели ее руки?
   – Да, – внутренне ежась, кивнула мисс Лэттерли.
   Но гнев Доры Парсонс сулил Пруденс не смерть, а скорее увечье. Трудно было допустить, что выросшая из невежества неприязнь к женщине, чьи амбиции это лишенное женственности существо могло счесть наглыми и неуместными, оказались достаточным мотивом для убийства. Тем более что при всей своей грубости Парсонс вполне удовлетворительно справлялась с работой. Конечно, тонкого обхождения от нее ждать не приходилось, однако она не проявляла преднамеренной жестокости к больным, а, напротив, терпеливо, не зная усталости, ухаживала за ними. Чем больше Эстер размышляла об этом, тем сложнее ей было допустить, что Дора убила Пруденс из чистой ненависти.
   – Да, силы у нее хватило бы, – продолжила она. – Однако причин не было.
   – Да, – ответила ей ее собеседница неуверенным голосом и улыбнулась. – Но мне лучше сейчас уйти, прежде чем сюда явится миссис Флаэрти и поймает меня… Может быть, вынести ведро?
   – Да, пожалуйста. И спасибо за сэндвич и чай.
   Юная сестра ослепительно улыбнулась, а потом покраснела, взяла ведро и исчезла.
   
   Ночь выдалась долгой, и Эстер так и не удалось вздремнуть. Боль не позволяла глубоко уснуть и пациенту, но когда в четыре часа в комнату пришло утро, пульс его оставался хорошим, а легкий румянец говорил о том, что сильной лихорадки у него нет. Невзирая на усталость, сиделка порадовалась за пациента, и когда в половине восьмого в палату зашел сэр Герберт, она с чувством удовлетворения рассказала ему все новости.
   – Отлично, мисс Лэттерли, – проговорил врач, приглушив голос, хотя Прендергаст не мог его слышать, поскольку был погружен в дремоту. – Даже великолепно. Однако это еще только начало. – Выпятив губу, он с сомнением поглядел на пациента. – Фатальная для него лихорадка может начаться в каждый из ближайших семи-восьми дней. Мне бы хотелось, чтобы вы проводили с ним каждую ночь. А миссис Флаэрти приглядит за ним днем. – И, отвернувшись от девушки, Герберт приступил к обследованию больного.
   Отступив назад, Эстер ждала. Хмурясь и словно бы полностью уйдя в себя, хирург легко и ловко прощупывал пациента. Не нуждаясь в какой-либо информации, он все же задал ему один-два вопроса, чтобы убедиться, что Прендергаст реагирует на его присутствие. Неразборчивые ответы мужчины, глаза которого ввалились от болевого шока и потери крови, тоже не смущали его.
   – Очень хорошо, – проговорил Стэнхоуп, наконец отступая назад. – Ваши дела идут великолепно, сэр. Я рассчитываю увидеть вас в полном порядке через пару-тройку недель.
   – В самом деле? Вы так полагаете? – Прендергаст слабо улыбнулся. – Я чувствую себя так скверно…
   – Конечно же. Но это пройдет, уверяю вас. А теперь, если вы не возражаете, я отправлюсь дальше. Сестры приглядят за вами. Всего доброго, сэр. – Хирург слегка кивнул сиделке и, распрямив спину, горделиво прошествовал к двери.
   Эстер ушла, как только ее отпустили. Она едва успела пройти лишь половину коридора, ведущего в направлении спальни сестер, когда перед ней возникла Береника Росс-Гилберт. Хотя в обществе мисс Лэттерли всегда сочла бы себя равной этой леди – пусть та, возможно, и не согласилась бы с ней, – но теперь, в сером платье медсестры и занятая подобной работой, она была лишена всех преимуществ своего происхождения и, к своему прискорбию, понимала это.
   Береника была, как всегда, разодета: платье ее – осеннее золото и рыжина – было сшито по самой последней моде. Она улыбнулась с небрежным очарованием и, глядя сквозь Эстер, продолжила свой путь. Но не успела леди сделать несколько шагов, как из какой-то двери ей навстречу вынырнул сэр Стэнхоуп.
   – Ах! – воскликнул он, и лицо его посветлело. – А я как раз надеялся вас найти!
   – Доброе утро, сэр Герберт, – перебила его Росс-Гилберт резким и, пожалуй, излишне громким голосом. – Еще один приятный день! Как себя чувствует мистер Прендергаст? Я слышала, что вы сделали ему блестящую операцию. Она послужит укреплению репутации госпиталя и, конечно же, всей английской медицины… Как он провел ночь? Хорошо?
   Главный врач был чуточку ошарашен. Он смотрел на Беренику, стоя боком к Эстер, серое платье которой растворилось в тени в дюжине ярдов от них. Как сестра милосердия она была в известной степени невидимкой – подобно вышколенной домашней прислуге.
   Брови Герберта поднялись в явном удивлении.
   – Да, он чувствует себя очень хорошо, – ответил медик. – Но пока еще слишком рано полагаться на это… Я не знал, что вы знакомы с мистером Прендергастом.
   – О нет, мой интерес к нему лишен личных мотивов.
   – Я хотел сказать, что…
   – Просто, – вновь остановила хирурга попечительница, – я озабочена репутацией госпиталя и вашим содействием ее укреплению, сэр Герберт. – Она делано улыбнулась. – Увы, прискорбный случай с сестрой… как ее там звали?
   – Бэрримор? Но, Береника…
   – Да, конечно же, Бэрримор! Но теперь, как я слышала, у нас новая крымская сестра – мисс э-э… – она сделала полоборота в сторону Эстер, указывая на нее взглядом.
   – Ах, да! – Стэнхоуп как будто бы удивился. – Да, похоже, это приобретение оказалось удачным. Она очень компетентная молодая женщина. Благодарю вас за вашу доброту, леди Росс-Гилберт. – Сам того не замечая, он поправил пиджак. – Очень благородно с вашей стороны. А теперь, простите, у меня есть другие пациенты. Очень рад нашей встрече!
   Береника вяло улыбнулась:
   – Конечно. Доброго утра, сэр Герберт.
   Мисс Лэттерли отправилась наконец в спальню, где смогла отдохнуть часок-другой. Она чересчур устала и не могла сразу уснуть посреди бесконечной ходьбы и болтовни товарок. Девушка истосковалась по уединению. Спокойная собственная квартирка теперь казалась ей раем, чего еще никогда не случалось: ведь сравнивать ее приходилось с отцовским домом – просторным, теплым, всегда элегантным…
   Спала она недолго и вскоре, вздрогнув, проснулась, отчаянно пытаясь что-то припомнить: это воспоминание было важным, но смысл его Эстер никак не давался.
   На нее глядела пожилая сестра с пролысинкой в волосах за виском.
   – Там тебя фараон хотит видеть, – невозмутимым тоном сообщила она. – Тот, с глазами хорька. Так што ты лучше подтянись, ево одурачить трудно. – Передав известие, она отправилась прочь, не проверив, встает Эстер или нет.
   С тяжелой головой, моргая и потирая глаза, девушка выбралась из койки, которую ей трудно было считать своей, натянула на себя платье, поправила волосы и отправилась на встречу с Дживисом: судя по короткому описанию, ожидал ее именно он, а не Ивэн.
   Она обнаружила инспектора возле кабинета сэра Герберта Стэнхоупа. Тот смотрел в ту сторону, откуда она должна была появиться: должно быть, знал, где располагается спальня сестер.
   – Доброе утро, мисс, – проговорил полицейский, когда Эстер оказалась в нескольких футах от него, и с любопытством оглядел ее снизу доверху. – Это вы у нас мисс Лэттерли?
   – Да, инспектор. Что я могу сделать для вас?
   Медсестра начала разговор более прохладно, чем намеревалась: что-то в манерах Дживиса сильно раздражало ее.
   – Да-да, вас здесь не было, когда мисс Бэрримор встретила свою смерть, – начал он объяснять без всякого повода с ее стороны. – Но вы, я слышал, служили в Крыму? И, возможно, были с ней знакомы?
   – Да, слегка. – Эстер уже собиралась добавить, что не знает такого, что могло бы помочь следствию, и решила сказать это, не дожидаясь дальнейших вопросов, когда вдруг осознала, что в разговоре может и сама кое-что узнать от полицейского. – Мы служили поблизости, но встречались только однажды. – Она посмотрела в его темные, почти лишенные бровей глаза и невольно вспомнила, что лысеющая сестра назвала его хорьком. Жестоко, но, пожалуй, и лестно: пронырливый и смышленый бурый зверек… Что, если попытаться направить его по ложному следу?
   – Трудно сказать, какова была из себя эта женщина, – произнес он задумчиво, – если ты не видел ее живой. Все говорят, что она была достаточно симпатичной. Вы с этим согласны, мисс Лэтеррли?
   – Да. – Эстер была удивлена – этот вопрос казался ей крайне неуместным. – У нее было… какое-то особенное лицо, очень привлекательное. Но она была выше ростом, чем следовало бы.
   Дживис бессознательно расправил плечи.
   – Ну что ж, значит, у нее были поклонники?
   Девушка преднамеренно уклонилась от его взгляда.
   – Ах, ну да… И вы полагаете, что кто-то из них мог убить ее?
   – Вам незачем знать, о чем думает полиция, – бойко ответил инспектор. – Просто отвечайте на мои вопросы самым правдивым образом.
   Эстер вскипела и с трудом скрыла негодование. Экий самоуверенный человечишка!
   – Я не слышала, чтобы Пруденс когда-либо поощряла кого-нибудь из мужчин, – процедила она сквозь зубы. – Она не увлекалась флиртом. И, по-моему, даже не знала, как это делается.
   – Хмм… – Ее собеседник закусил губу. – Ну, предположим. А скажите, не упоминала ли она когда-нибудь при вас имя мистера Джеффри Таунтона? Подумайте, пожалуйста, я нуждаюсь в точном и честном ответе.
   Лэттерли сдержала себя невероятным усилием воли – так хотелось ей отпустить пощечину этому типу. Но разговор этот оправдает себя, только если она что-нибудь выяснит… хотя бы самую кроху информации. Сестра поглядела на полисмена, широко раскрыв глаза:
   – Можете ли вы описать его внешность, инспектор?
   – Неважно, на кого он похож, мисс! – воскликнул тот раздраженным тоном. – Я хочу знать, упоминала ли она это имя в вашем присутствии?
   – У нее был портрет. – Эстер солгала совершенно непринужденно. Во всяком случае, это была ложь во спасение. Пруденс действительно брала с собой в Крым портрет, но на нем был изображен ее отец, и мисс Лэттерли знала это.
   Дживис заинтересовался ее словами:
   – Неужели? А на кого был похож этот человек с портрета?
   Хитрость девушки не удалась.
   – Ну, э-э… – Она скривилась, словно бы пытаясь с трудом подобрать нужные слова.
   – Ну давайте, давайте, мисс, у вас должно быть какое-то представление о нем! – настойчиво проговорил инспектор. – Был он из простых или из благородных? Красивый или так, домашний? Чисто выбрит или с усами, бакенбардами или бородой? Словом, на кого он был похож?
   – О, он был из благородных, – увильнула Эстер, надеясь, что полицейский забудет про осторожность и проговорится. – Ну, что-то вроде того… Словом, теперь мне трудно сказать… О, да, – тут она испугалась, что если теперь же не даст ему удовлетворительный ответ, он потеряет интерес к разговору, и поспешно добавила: – Пруденс повсюду носила его с собой!
   Дживис потерял терпение:
   – Ну же, какой он был? Прямые волосы, правильные черты лица, небольшой рот, светлые глаза, ровный взгляд?
   – Да! Похож, – проговорила девушка, изображая облегчение. – Это и есть тот Таунтон?
   – Вам незачем знать! Итак, она носила портрет с собой? Похоже, что их кое-что связывало… Итак, она получала от него письма?
   – О, да – всякий раз, когда из Англии приходила почта. Но, по-моему, мистер Таунтон живет не в Лондоне?
   – Это так, – согласился полисмен. – Но существуют же поезда, и никто не мешает ими пользоваться. Путешествие отсюда до Илинга занимает примерно час или даже меньше. Можно просто приехать и прямо в госпиталь. Придется познакомиться с мистером Таунтоном поближе… – Он мрачно качнул головой. – Такой симпатичный джентльмен, на него леди наверняка одна за другой вешались. А он выбрал себе такую… мало того, что она работала в больнице, так еще и не думала оставлять это занятие!
   – Любовь, инспектор, штука забавная, – резко проговорила Эстер. – И хотя люди, бывает, женятся по разным причинам, некоторые не признают женитьбу не по любви. Быть может, мистер Таунтон принадлежал к их числу.
   – У вас весьма острый язык, мисс Лэттерли, – заметил Дживис, бросив на нее проницательный взгляд. – А мисс Бэрримор тоже была такой? Независимой и колючей?
   Эстер некоторое время молча глядела на него. Описание ей не льстило.
   – Я бы выбрала другие слова, инспектор, но, в общем-то, вы правы, – сказала она наконец. – Однако не думаю, что ее могла убить ревнивая женщина. Те дамы, которые могут полюбить мистера Таунтона, не обладают достаточной силой, чтобы удушить такую высокую и сильную жертву. Она стала бы сопротивляться, и преступница наверняка заработала бы кучу царапин и синяков.
   – Нет, – быстро возразил Дживис. – Борьбы не вышло. Все произошло очень быстро, и душили ее могучие руки. – Он резким движением показал, как это было сделано, и губы его напряглись в отвращении. – Хотя она могла бы, конечно, исцарапать ему руки, шею или лицо. Но крови под ногтями у нее не оказалось. Как и царапин или синяков. Сопротивления не было, а значит, она не ожидала нападения.
   – Безусловно, вы правы, инспектор. – Эстер старательно скрывала свой триумф, смиренно опустив глаза. Знает ли уже Монк, что убитая не сопротивлялась? Неплохо будет сообщить ему факт, который он не смог выяснить сам. Только ей не хотелось даже думать о том, что, в сущности, следовало из утверждения Дживиса.
   – Если это была женщина, – продолжил полицейский, поведя бровью, – то женщина сильная, с крепкими руками… скажем, хорошая наездница. Только не из изнеженных дам, никогда не державших в пальцах ничего тяжелее вилки. Кроме того, нападение было внезапным, потому что мисс Бэрримор, должно быть, была не из трусих.
   Гибель Пруденс вдруг сделалась для Лэттерли такой реальной…
   – Конечно, она была отважной, – проговорила Эстер, помедлив. Она постаралась выбросить из памяти воспоминания: освещенное лампой лицо Пруденс, хирургическую пилу в ее руках… А вот Пруденс, сидя на постели в Скутари, при свечах изучает медицинские статьи…
   – Хмм, – задумчиво проговорил Дживис, не замечая ее волнения. – Интересно другое: почему она не кричала? Как вы считаете, она ведь могла хотя бы вскрикнуть, а? А вы бы на ее месте кричали, мисс Лэттерли?
   Эстер смахнула внезапно набежавшую слезу.
   – Не знаю, – откровенно проговорила она. – Не могу представить себе такого.
   Глаза инспектора раскрылись немного шире.
   – Но это же глупо, правда ведь, мисс? Неужели если кто-нибудь набросится на вас, вы не станете обороняться? А как поступила мисс Бэрримор? Совсем наоборот! Здесь, как мне кажется, не настолько шумно, чтобы нельзя было расслышать громкий крик.
   – Значит, преступник действовал очень быстро! – резко проговорила Эстер, разгневавшись не столько на его слова, сколько на пренебрежительный тон. Чувство потери в ее душе еще не улеглось… рана была слишком свежей. – И это свидетельствует, что преступление совершил физически сильный человек, – без всякой необходимости добавила она.
   – Именно так, – согласился полицейский. – Спасибо вам за сотрудничество, мисс. Значит, когда она была в Крыму, в Англии у нее оставался поклонник… Вот и все, что я хотел узнать у вас. Вы можете приступить к своим обязанностям.
   – Я не была занята, – отрезала она. – Я спала! После того как провела всю ночь возле постели пациента.
   – О, даже так? – Огонек усмешки на миг мелькнул в глазах инспектора. – Тогда я рад, что не оторвал вас от по-настоящему важного дела.
   Несмотря на возмущение, которое мисс Лэттерли по-прежнему испытывала по отношению к Дживису, эта колкость, пожалуй, понравилась ей больше его прежней обходительности.
   
   Когда на следующее утро она встретила Монка на Мекленбург-сквер, жутким образом памятной убийством, виной и еще чем-то неизвестным, уже стояла сильная жара и Эстер была рада тени деревьев. Они непринужденно шли бок о бок. Детектив нес с собой палку, словно бы прогуливаясь после обеда, а на Лэттерли было простое платье из голубого муслина, широкие юбки которого задевали траву на краю дорожки. Девушка уже рассказала о встрече с Дживисом.
   – Я знал, что Джеффри Таунтон был в госпитале, – проговорил Уильям, когда она закончила. – Он сам это сказал. Я думаю, он понимает, что его здесь видели сестры, а может быть, и не только они.
   – О! – Медсестра ощутила совершенно иррациональное уныние.
   – Но самое интересное, что на ее теле не было других отметин, – продолжил сыщик. – Я не знал этого. Дживис мне ничего не скажет, что вполне естественно. Я бы и сам поступил так на его месте. Но он не сказал этого и Ивэну. – Бессознательно Монк ускорил шаг, хотя они просто прогуливались вокруг площади. – А это значит, что преступление совершил очень сильный человек. Слабак не мог бы убить Пруденс без сопротивления. Кроме того, она знала этого человека и не ожидала от него ничего подобного. Весьма интересно… Возникает один очень важный вопрос.
   Эстер решила не спрашивать, что он имеет в виду, а потом вдруг сама поняла, о чем думал ее спутник, и как только эта мысль сформировалась у нее в голове, выпалила:
   – Было ли убийство предумышленным? То есть пришел ли преступник или преступница в госпиталь с намерением убить Пруденс… или же это намерение возникло в результате какой-нибудь ссоры? Быть может, Пруденс что-то сказала, не понимая, насколько опасны ее слова, и сама спровоцировала нападение?
   Монк удивленно поглядел на Лэттерли, сразу и радуясь ее смекалке, и не одобряя подобной прыти.
   – Именно. – Он замахнулся, чтобы палкой отбросить камешек с дорожки, но промазал, после чего выругался и попал по нему со второго удара, отбросив в сторону ярдов на двадцать.
   – Джеффри Таунтон? – спросила девушка.
   – Едва ли. – Уильям ударил по другому камешку, на этот раз более удачно. – Она не представляла для него никакой угрозы, насколько мне известно. Я просто не могу представить себе какой-либо причины, по какой он мог бы ее убить. Нет, если это сделал он, то все случилось в горячке… при бурной ссоре, если бы нервы его наконец не выдержали. Они и поссорились тем самым утром, но после ссоры она была жива. Правда, Таунтон мог вернуться назад, но это кажется маловероятным. – Он с любопытством поглядел на свою собеседницу. – А что вы думаете о Кристиане Беке?
   Они прошли мимо няни с маленьким ребенком в матросском костюмчике. Где-то вдали уличная шарманка выводила знакомую мелодию.
   – Я мало встречалась с ним, – ответила мисс Лэттерли. – Но то, как он себя держит, мне понравилось.
   – Мне не интересно, понравился он вам или нет, – едко ответил детектив. – Я хочу знать ваше мнение: мог ли он убить Пруденс?
   – Вы подозреваете, что его пациент в ту ночь умер не совсем естественным образом? Едва ли. В больнице многие умирают внезапно. Думаешь, что человек поправляется, а оказывается наоборот. Но в любом случае как могла Пруденс узнать, что доктор Бек что-то сделал не так? Если бы он совершил ошибку при ней, она бы сразу сказала ему об этом, поправила бы его… Но в ту ночь Бек не оперировал.
   – Ну что вы все обращаетесь к той ночи?
   Сыщик взял спутницу под локоть, чтобы увести с пути мужчины, идущего им навстречу и явно спешившего по какому-то делу. Будь этот жест дружественным и теплым, Эстер была бы рада ему, но, уловив в нем формальную вежливость и скорее даже нетерпение из-за того, что она не смогла позаботиться о себе, девушка резко отодвинулась.
   – Пруденс было что-то известно, Бек просил ее не выносить этот предмет на обсуждение начальства, и она отказала ему, – не замечая этого, продолжил Монк.
   – Это не похоже на ту Пруденс, которую я знала, – мгновенно возразила мисс Лэттерли. – Наверное, это дело было очень серьезным. Пруденс презирала авторитеты и относилась к ним с предельным пренебрежением. Как и все, кто служил тогда в армии… Вы уверены, что здесь нет никакой путаницы?
   – Их ссору подслушали, – объяснил Уильям. – Она грозила обратиться к начальству, и Бек просил ее не делать этого. Но Пруденс была непреклонна.
   – Но известна ли вам причина ссоры? – настаивала Эстер.
   – Нет, конечно же, нет! – Сыщик бросил на нее яростный взгляд. – Если бы я знал хоть что-нибудь, то выудил бы все остальное из Бека. Или же мне пришлось бы попросить Дживиса арестовать его, хотя это едва ли порадует Калландру. Похоже, она и наняла меня главным образом для того, чтобы доказать, что Бек здесь ни при чем. Она весьма симпатизирует ему.
   Девушка моментально вскипела, но на спор у нее не оставалось времени. К тому же дело было важнее ее эмоций.
   – Вы опасаетесь, что он все-таки виновен? – негромко проговорила она.
   Монк не глядел на нее.
   – Не знаю, – признался он. – Однако подозреваемых не слишком много… А с сестрами она не ссорилась? Конечно, я не рассчитываю, что Пруденс любили, если ее представления о реформах в медицине подобны вашим. Не сомневаюсь, что она вполне могла вывести из себя не одного, а нескольких докторов, как это сделали вы во время вашего короткого пребывания на службе.
   Хорошее настроение Лэттерли окончательно приказало долго жить.
   – Если сестра сумеет взбесить доктора, тот ее уволит! – резко огрызнулась она. – Нет смысла убивать, когда есть возможность отделаться от нежелательной персоны более простым способом, ничем не рискуя и при этом причинив ей достаточно неприятностей.
   Монк в ответ заворчал:
   – У вас точный и логический ум. Быть может, это полезно для вас, но не привлекает других. Интересно, была ли Пруденс на вас похожа? А что все-таки насчет других сестер? Наверное, они не любили ее, как и вас?
   Эстер почувствовала себя задетой, хотя это было смешно. Она уже знала, что Уильям предпочитает дам женственных, нежных и таинственных. Ей вспомнилось, как его очаровала Имогена, ее невестка, умеющая подать себя самым изящным и привлекательным образом. Однако мисс Лэттерли весьма хорошо знала, что под мягкими манерами Имогены скрывалась женщина отнюдь не глупая и не слабовольная. Это был талант, которого Эстер была полностью лишена, и недостаток этот показался ей вдруг весьма болезненным.
   – Ну? – потребовал сыщик. – Вы видели их за работой и должны представлять, как они могли относиться к убитой.
   – Некоторые просто преклонялись перед ней, – задрав подбородок, торопливо ответила девушка, ступая подчеркнуто осторожно. – Другие, что вполне естественно, ревновали. Нельзя преуспевать, не рискуя столкнуться с завистью. Вы сами это знаете!
   – Но могла ли подобная зависть превратиться в ненависть? – Детектив старался рассуждать логично, не обращая внимания на собственные чувства.
   – Возможно, – согласилась его собеседница столь же рассудительным тоном. – У нас работает очень сильная и рослая женщина по имени Дора Парсонс, которая ее ненавидела. Но хватило бы у нее ненависти для убийства? Этого я сказать не могу… Впрочем, едва ли, если только у нее не имелось какой-то конкретной причины.
   – А не могла ли Пруденс попытаться уволить эту женщину за некомпетентность, пьянство или кражу? – Монк с надеждой поглядел на Эстер.
   – Думаю, да, – Та деликатно подобрала свои юбки, обходя высокий кустик травы, выросший у дороги. – Пруденс работала непосредственно с сэром Гербертом. Он отзывался о ней очень уважительно и посчитался бы с ее мнением. – Девушка опустила юбки. – И потом, Дора Парсонс принадлежит к тем женщинам, которых очень легко заменить. Таких, как она, в Лондоне тысячи.
   – А подобных Пруденс Бэрримор очень немного, – докончил за нее Уильям. – И, быть может, в Королевском госпитале найдется не одно подобие Доры Парсонс. Впрочем, это мы пока можем только предполагать.
   Некоторое время они шли по тропе молча, погрузившись в собственные мысли. Мимо прошел человек с собакой, а потом двое мальчишек: один с обручем, другой с юлой и веревочкой, выискивавший ровное место, чтобы запустить игрушку. Молодая женщина бросила на Монка восхищенный взгляд, а ее спутник, заметив это, помрачнел.
   Наконец Эстер снова заговорила:
   – А вы что-нибудь узнали?
   – Что? – переспросил сыщик.
   – Вы узнали что-нибудь? – повторила девушка. – Вы же что-то делали всю последнюю неделю! Каковы же результаты?
   Монк вдруг широко улыбнулся, словно бы вопрос развеселил его.
   – У вас есть все права знать это, – заключил он. – Я опускался в глубины души мистера Джеффри Таунтона и мисс Нанетты Катбертсон. Это весьма решительная молодая женщина, как я сразу и заподозрил. Из всех подозреваемых у нее, пожалуй, были самые серьезные мотивы, побуждавшие ее избавиться от Пруденс, которая мешала ее любви и не давала ей занять респектабельное положение в семейной жизни, к которой Нанетта стремится более, чем к чему-нибудь еще. А время ее оканчивается – осталось очень немного. – Они на миг остановились под деревьями; Уильям запустил руки в карманы. – Мисс Катбертсон уже двадцать восемь, и хотя она до сих пор на удивление хороша, я вполне представляю себе, что она может испытывать страх за будущее… вплоть до того, чтобы решиться на насилие. Однако я сомневаюсь, что она могла справиться с Пруденс, – задумчиво проговорил детектив. – Нанетта ниже убитой дюйма на два и, пожалуй, потоньше. К тому же, даже несмотря на то что ее голова затерялась в академических облаках, Пруденс не могла бы не заметить злодейских намерений своей подруги.
   Эстер уже намеревалась ответить, что двадцать восемь лет – это еще не старость, в особенности для хорошенькой женщины, и что подобное положение не переменится еще лет двадцать или даже больше; но внезапно она ощутила неожиданный комок в горле, и слова остались невысказанными. Какая ей разница, является ли двадцать восемь лет старостью на самом деле, если в глазах Уильяма это много! Незачем спорить с человеком, разделяющим подобную точку зрения.
   – Эстер? – Ее спутник нахмурился.
   Поглядев прямо вперед, девушка пошла дальше.
   – Возможно, Пруденс и не заметила ее неприязни, – сказала она отрывисто. – Она ценила людей за их достоинства: за юмор, отвагу, целостность, за разум и сочувствие, дружбу и воображение, за честь… За целую дюжину качеств, которые не оставляют женщину в тот день, когда ей переваливает за тридцать!
   – Ради бога, не будьте дурой! – вспыхнул Монк, шагая возле нее. – Я же совершенно не о том говорю! Я вам твержу, что Нанетта Катбертсон была влюблена и стремилась выйти замуж за Джеффри Таунтона, завести семью… Это не имеет никакого отношения к интеллекту, отваге и юмору. Что с вами случилось? Замедлите шаг, иначе споткнетесь обо что-нибудь! Ей нужны дети, а не нимб. Она совершенно ординарная женщина. Я было решил, что у Пруденс хватило ума заметить это. Но после этого разговора с вами усомнился. У вас-то его явно не хватает!
   Мисс Лэттерли открыла рот, чтобы возразить, но логичного ответа у нее не было, и она обнаружила, что ей не хватает нужных слов.
   А сыщик шел дальше в молчании, непременно отбрасывая в сторону каждый попадавшийся на мостовой камешек.
   – И это все, что вы сделали? – спросила наконец девушка.
   – Что?
   – Вы открыли, что у Нанетты был повод для убийства, но не было возможности… как вы полагаете?
   – Нет, конечно же, нет! – Уильям стукнул тростью по новому камешку. – Я заглянул в прошлое Пруденс, узнал, какой она была сестрой милосердия, что делала на войне… словом, все, что я мог узнать у других людей. Слушать было очень интересно: жизнь ее достойна всякого восхищения. Но ничто не предполагает никакого мотива для убийства – я не нашел причин, по которым кто-то мог захотеть ей зла. Хотя, конечно, мне мешает отсутствие официального положения.
   – Ну, и кто же в этом виноват? – буркнула мисс Лэттерли. Правда, она немедленно пожалела об этом, но все равно, черт побери, абсолютно не собиралась извиняться за свои слова.
   Они прошли еще сотню ярдов в молчании, пока опять не оказались на Даути-стрит, где Эстер, извинившись, сказала, что очень мало спала, а вечером ее вновь ждет сидение возле постели мистера Прендергаста. Расстались они прохладно: девушка вернулась в госпиталь, а детектив отправился неведомо куда.
  
         Глава 7
   
   Все, что Монк узнал о Пруденс Бэрримор, говорило, что она была женщиной страстной, интеллигентной, целеустремленной… и сделавшей помощь страждущим целью своей жизни. Впрочем, при всем его восхищении, она, безусловно, была не из приятных людей: ни в качестве друга, ни в качестве члена семьи. Никто не упомянул, что она была наделена хотя бы каплей юмора. А ведь одно лишь это качество иногда спасало Эстер в глазах сыщика. Впрочем, не совсем так: он также всегда будет помнить про ее отвагу, с которой она билась за него, когда даже ему самому сопротивление казалось бесцельным, а жизнь – не стоящей каких-либо стараний. Но быть с этой девушкой рядом… проводить вместе время – нестерпимая мука!
   Уильям шел по улице в сторону свинцовой тучи, сулившей обильный летний ливень. Скоро дождь промочит пешеходов, польет деловитую улицу, смоет в канаву конский помет, оставит влажные лужи на мостовой… Ветер уже нес запах влаги.
   Монк находился на Грейс-Инн-роуд: он шел к госпиталю, чтобы повидать Ивэна и порасспросить его о Пруденс Бэрримор, если тот обнаружит желание поделиться информацией. Хотя, по трезвом рассуждении, Джон мог и не испытывать подобного устремления. Сыщику не хотелось просить его об этом: на месте Дживиса он не велел бы подчиненным рассказывать кому бы то ни было о деле, а тот, кто осмелился бы нарушить этот запрет, непременно схлопотал бы строгий выговор.
   И все-таки, не имея достаточно оснований для подобного мнения, Монк считал, что Дживис не сумеет справиться с делом Бэрримор. Он помнил о собственных успехах после несчастного случая. Некоторые из них были достаточно сомнительными, и детектив понимал, что многим обязан своим друзьям, особенно Эстер. О том, что было с ним до потери памяти, он мог судить лишь по отчетам. Все они свидетельствовали о его блестящем уме, болезненно чувствительном к несправедливости, но не наделенным любовью к скромным и нерешительным людям, и вообще об отсутствии уважения к ним. Однако все бумаги были написаны его собственным почерком, и оставалось неясным, настолько же можно на них полагаться.
   Но одно воспоминание дразнило Уильяма, скрываясь на границе его памяти со времени его возвращения из Литтл-Илинга… Они с Ранкорном вместе работали над каким-то делом. Это было давно, когда Монк только что поступил на работу в полицию. Он пытался вызвать в памяти еще хоть что-то, найти какой-нибудь намек на суть этого дела, но не смог припомнить ничего, кроме собственного гнева – раскаленного добела, словно щитом ограждающего его от… от чего же?
   Пошел дождь: огромные теплые капли падали все чаще и чаще. Вдалеке, заглушая стук колес, прокатился гром. Мимо пробежал пешеход, пытавшийся на ходу открыть черный зонтик. Мальчик-газетчик поспешно запихивал свои листки в брезентовую сумку, не прекращая зазывать покупателей. Детектив поднял воротник пиджака и направился вперед.
   Вот что было во время того расследования. Давление! Тогда он отчаянно оборонялся от начальников, требовавших чьего-то ареста. Но ему было не до того, что думают или ощущают другие, он был поглощен лишь собственным отношением к преступлению, и ярость поглощала его. Но каким же было само преступление? Память ничем не могла помочь Уильяму: он копался в ней, но поиск не приносил результатов.
   Это крайне раздражало Монка – чувство, которое он знал превосходно. Тогда он тоже был раздражен, а гнев всегда порождается беспомощностью. Каждый тупик, из которого удавалось найти выход, сменялся новым тупиком. Сыщик ощутил прилив надежды, быстро сменившейся раздражением, пульсировавшим в гулкой пустоте неудачи. Чувство это, по крайней мере отчасти, было направлено на Ранкорна: тот вел себя застенчиво… и слишком считался с чувствительностью свидетелей. Монк же намеревался давить и давить на них… Не из-за жестокости, а потому, что они прятали свои дурацкие крохотные секреты на пороге куда большей и злой трагедии.
   Но какой же трагедии? Уильям помнил лишь тяжесть и пустоту, а еще эту не знавшую выхода ярость.
   Дождь припустил как следует и промочил его брюки. Ноги детектива промокли, а по спине стекали ручейки. Он поежился и ускорил шаг. Вода поднималась в канаве и, закручиваясь водоворотом, исчезала в люке канализации.
   Надо наконец выяснить прошлое. Надо же понять самого себя… того человека, которым он был все прежние годы, узнать, был ли его тогдашний гнев оправданным или же винить в нем следовало склонность к насилию, таящуюся в его же собственной природе, найдя себе извинение – эмоциональное, но интеллектуально бесчестное. Подобные вещи сыщик презирал больше всего на свете.
   Приступив к исполнению поручения Калландры, Монк не имел причин для довольства собой. Мотивы убийства Пруденс Бэрримор и личность преступника еще надлежало выяснить. Возможных вариантов было множество: убийцей мог оказаться ее старинный враг, отвергнутый жених, кем, собственно, и был Джеффри Таунтон, или ревнивая и отчаявшаяся соперница… Нанетта Катбертсон. Время шло, Джеффри ждал Пруденс, а та держала его при себе, не соглашаясь, но и не отказывая.
   Еще убийцей мог оказаться неизвестный любовник, врач или попечитель госпиталя, если какая-нибудь ссора или вспышка ревности завершилась трагедией. Следовало допускать и шантаж, в котором, если верить словам Ивэна, Дживис подозревал Кристиана Бека.
   К тому же мисс Бэрримор была самоуверенной и властолюбивой, а значит, убийство могла совершить любая из сестер, не выдержавшая постоянных унижений. Очередной укол самолюбию, одно, пусть и обоснованное, замечание могло стать последней соломинкой, заставившей обиженную работницу нанести удар.
   Госпиталь был уже совсем рядом. Последние несколько ярдов Монк пробежал и, прыгая через две ступеньки, поднялся к двери, где навес наконец укрыл его от дождя. Он остановился в холле. По телу уже текли струи воды. Опустив воротник, сыщик разгладил отвороты сюртука и с неосознанным тщеславием пригладил волосы. Разговаривать с Ивэном надо было с глазу на глаз, и при этом он не мог дождаться, пока встреча состоится сама собой. Итак, сержанта придется искать. Оставалось только надеяться, что тот окажется один, а не в обществе Дживиса. Монк отправился в путь, оставляя за собой мокрые следы – с его одежды капала вода.
   Увы, ему не повезло. Детектив решил сослаться на то, что ищет Калландру, если кто-нибудь заинтересуется, чем он здесь занят. Но, обогнув первый же угол, он едва не врезался в Дживиса и Ивэна, оказавшихся возле желоба, ведущего в прачечную.
   Инспектор поглядел на него с удивлением. Увидев дорогой костюм Уильяма, он сперва решил, что видит кого-то из попечителей, и только потом узнал бывшего сослуживца. Полицейский сразу же помрачнел и скорчил подозрительную мину.
   – Привет, Монк! Что это вы здесь делаете? – коротко улыбнулся инспектор. – Надеюсь, не заболели? – Он поглядел на промоченный дождем сюртук сыщика и оставленные им мокрые следы, но больше ничего не сказал.
   Уильям помедлил, прикидывая, не солгать ли ему. Впрочем, обманывать Дживиса, пусть даже и косвенно, было ниже его достоинства.
   – Как вы наверняка знаете, леди Калландра Дэвьет попросила меня заняться этим убийством, – проговорил он. – Так, значит, именно этот желоб ведет в прачечную?
   Джон Ивэн чувствовал себя неловко. Монк вел себя невежливо и сам понимал это. Лицо Дживиса напряглось. Нахальный детектив заставил его перейти к обороне. Не слишком красивый поступок, но, с другой стороны, зачем откладывать неизбежное?
   – Другого в госпитале нет, – с прохладцей ответил инспектор, приподнимая свои бледные брови. – Неужели вы здесь впервые? Что-то вы на этот раз не торопитесь, Монк.
   – Не знаю, чем этот желоб может помочь нам. Если бы возле него остались какие-то свидетельства, вы бы давно уже арестовали преступника, – парировал его соперник.
   – Я бы арестовал его, обнаружив свидетельства в любом месте, – согласился Дживис с неожиданной усмешкой. – Но едва ли это помешало бы вам тереться вокруг да около… и плестись позади меня.
   – Или иногда забегать на шаг вперед, – отозвался Уильям.
   Инспектор метнул на него едкий взгляд.
   – Возможно. Словом, смотрите себе на этот желоб сколько хотите. Все равно под ним вы увидите всего лишь бельевую корзину. А здесь, наверху, – длинный коридор с редкими лампами и полудюжиной дверей, но в этом крыле расположены только кабинеты доктора Бека и казначея. Думайте вволю.
   Монк оглядел коридор. Он уже мог заключить, что, если Пруденс душили возле желоба, крики ее непременно были бы слышны в кабинетах Бека и казначея. Прочие же двери находились чересчур далеко. Если же сестру убили в одной из этих комнат, ее тело следовало принести к желобу, что было в известной мере рискованно. В больничных коридорах всегда можно кого-нибудь встретить, не то что в жилых домах или присутственных местах. Однако объяснять это все Дживису было незачем.
   – Похоже, вы все-таки заинтересовались, не так ли? – сухо осведомился инспектор, и Уильям понял, что тот думал примерно о том же самом. – Увы, больше всего похоже, что виноват добрый доктор Бек!
   – Или же казначей, – согласился детектив. – Кроме того, любой другой человек тоже мог воспользоваться здесь удобным моментом… так быстро, что жертва не успела даже вскрикнуть.
   Дживис скривился, но потом улыбнулся.
   – А мне кажется, она стала бы сопротивляться, – покачал он головой. – Женщиной она была высокой и, на мой взгляд, неслабой. Конечно, не то что некоторые. Тут есть такие сестры – прямо упряжные кобылы! – Он поглядел на Монка с открытым вызовом. – Увы, язык нашей покойницы был что хирургический нож: она никого не щадила и не прощала коллегам ни единой ошибки. Не из рядовых женщин была эта сестра Бэрримор… – Сделав паузу, полицейский негромко добавил: – И слава богу!
   – Она достаточно хорошо знала свое дело и имела право на подобные замечания, – задумчиво проговорил сыщик. – Или же она все-таки изрядно досадила кому-то? – Он старался не глядеть на Ивэна.
   – Возможно, – без промедления согласился Дживис. – Она действительно много знала. Но я не могу представить причины, по которым с ней могли обойтись подобным образом… даже если кому-то она не нравилась. Любили ее тут или не любили, но для некоторых она была в известной степени героиней. Сэр Герберт в высшей степени положительно отзывался о ней.
   Мимо прошла сестра со стопкой свежих простыней, и детективы отступили, давая ей дорогу.
   – А как насчет Бека? – спросил Уильям, когда она отошла.
   – Он утверждает, что тоже ей симпатизировал. Но если Бэрримор убил именно Бек, то едва ли он теперь признается нам в том, что терпеть ее не мог, правильно?
   – Ну, а что говорят другие?
   – Вот что, мистер Монк, хватит: не хочу лишать вас удовольствия самостоятельно проделать работу… Или же вы не согласны? – проговорил Дживис, глядя сопернику прямо в глаза. – Сомневаюсь, едва ли вы тогда сумеете взять деньги за свой труд или даже просто поглядеть в глаза леди Калландры… – И, улыбнувшись сыщику, он многозначительно взглянул на Ивэна и направился по коридору.
   Сержант пожал плечами и послушно последовал за начальником. Дживис остановился в дюжине ярдов, поджидая его.
   Других дел у Монка здесь не было. Он не имел права расспрашивать кого-либо, а искушению переговорить с Эстер следовало противостоять изо всех сил. Любое ненужное свидание с нею вызовет в госпитале подозрения и тем самым подорвет всю выгоду от ее присутствия.
   Детектив уже запомнил расположение коридоров. Задерживаться было незачем.
   Негодуя на себя самого, он уже приближался к выходу, когда заметил Калландру, пересекающую фойе. Она казалась усталой, да и волосы у нее были взлохмачены сильнее обычного. Привычная усмешка на лице этой дамы сменилась совершенно несвойственной ей тревогой.
   Леди Дэвьет почти поравнялась со своим другом и только тогда пристально поглядела на него и узнала. Выражение ее лица переменилось, хотя сыщик видел, что эта попытка далась ей не без труда.
   Неужели же ее так глубоко опечалила смерть этой сестры милосердия, совершенно чужой ей женщины, пусть даже и невероятно способной? Или же причиной оказалась недавняя трагедия Джулии Пенроуз и ее сестры?
   Детектив вновь с тревогой ощутил свою бесполезность: леди Калландра заслуживала всяческого восхищения и благодарности, а он не мог избавить ее от терзаний!
   С ним уже бывало такое, когда несчастье сразило его благодетеля, помогавшего ему, в то время еще молодому человеку, устроиться в Лондоне. Снова, как и тогда, Монк не мог ничего сделать, но голос неоплаченного долга заставлял его забывать настоящее своим по-прежнему жгучим укором.
   – Привет, Уильям, – приветствовала его Калландра с достаточной вежливостью, но в голосе ее не слышалось ни удовольствия от встречи, ни оживления. – Вы меня разыскиваете? – Она говорила с беспокойством, словно страшась ответа.
   Детективу хотелось утешить ее, но он без всяких слов знал, что причина, способная столь сильно потрясти эту женщину, могла быть лишь глубоко личной, и миссис Дэвьет должна заговорить о ней сама и только когда захочет. Оставалось лишь сделать вид, что он ничего не заметил.
   – Увы, я надеялся повидаться с Ивэном с глазу на глаз, – скорбным тоном проговорил Монк. – Но вместо этого наткнулся прямо на Дживиса и теперь ухожу. А жаль – хотелось бы побольше узнать о Пруденс Бэрримор! Я уже переговорил о ней со многими людьми, но тем не менее мне все еще кажется, что я по-прежнему не знаю чего-то весьма важного. Эстер была с ней знакома, как вы помните…
   Лицо Калландры напряглось, но она ничего не ответила. Мимо прошел застенчивый практикант.
   – Я посетил мисс Найтингейл. Она очень высокого мнения о Пруденс и, кстати, об Эстер тоже, – добавил Уильям.
   Калландра усмехнулась не без легкого тщеславия.
   – Вы узнали что-нибудь новое?
   – Ничего такого, что могло бы пролить свет на причины убийства. Похоже, что погибшая была великолепной сестрой милосердия… пожалуй, даже блестящей. Отец не преувеличивал ни ее способностей, ни приверженности к медицине. Но хотелось бы знать… – Сыщик внезапно умолк. Быть может, мысль, которую он собирался высказать, заденет Калландру?
   – Что знать? – Она не могла оставить его вопрос без ответа. Лицо попечительницы помрачнело, и на нем вновь проступили усталость и тревога.
   Монк не представлял себе, чего именно она опасается, и поэтому не мог уклониться от объяснений:
   – Хотелось бы выяснить, действительно ли познания Бэрримор были столь велики, как она считала. Быть может, она в чем-то и ошибалась…
   Глаза Калландры посветлели.
   – Этого нельзя исключить, – неторопливо проговорила она. – Однако трудно представить, что некоторая переоценка своих знаний может привести человека к смерти… Итак, у вас на сегодня больше ничего нет? Прошу вас, продолжайте и не забывайте сообщить мне все новости!
   Они коротко поклонились священнику, прошедшему мимо них и бормотавшему что-то себе под нос.
   – Безусловно, – согласился Уильям. Распрощавшись, он вышел на мокрую улицу. Дождь прекратился, но по тротуару и мостовой еще текли игравшие на солнце ручейки. Воздух был полон запахов: теплых, густых и далеких от благоухания. Пахло лошадиным пометом и переполненной канализацией, неспособной сразу пропустить всю обрушившуюся в нее дождевую воду. Мусор кружил в водостоках. Цокали копытами лошади, дымились их бока, от колес повозок веерами разлетались капли воды…
   Как же выяснить истинные пределы одаренности Пруденс? Здесь, в госпитале, никто не даст сыщику непредубежденного ответа. Не поможет в этом и ее семья, и Джеффри Таунтон. Безусловно, и от Флоренс Найтингейл большего уже не узнать. Не существовало и общепризнанного учреждения, классифицировавшего сестер по способностям: школ и колледжей они не заканчивали.
   Детектив подумал, не поискать ли армейского хирурга, который знал бы убитую. Мнение подобного специалиста вполне заслуживало бы внимания. Однако на войне врачи спешили и уставали, заваленные потоком раненых и больных. Разве могли они в такой обстановке запомнить всех медсестер и их медицинские познания? Хватало ли им времени для чего-нибудь, кроме операций – торопливых ампутаций, прижиганий культи, шитья швов, наложения лубков и молитвы?
   Где могла Пруденс Бэрримор совершенствовать свои знания после Крыма? Как и где это было возможно, ведь медицинские учебные заведения женщин не принимали… подобное никому даже в голову не приходило! Но, быть может, этим делом занимались частные школы?
   Туманные воспоминания времен собственной молодости вдруг осенили Монка: оказавшийся в деловом, торопливом и недоверчивом Лондоне, юный нортумберлендец искал опору в знаниях, обретая их в читальном зале Британского музея.
   Развернувшись в обратную сторону, детектив ярдов через двадцать свернул на Гилдфорд-стрит и заторопился мимо Госпиталя подкидышей к Рассел-сквер, а потом – на Монтегю-стрит к Британскому музею. Там он направился прямо в читальный зал. Здесь Пруденс могла найти все необходимые ей книги и статьи, если убитая действительно настолько стремилась к познанию, как утверждал ее отец.
   Сыщик приблизился к служителю с известной робостью, явно не соответствующей всей важности его дела:
   – Простите меня, сэр, нельзя ли попросить вас уделить мне чуточку вашего времени?
   – Добрый день, сэр. Конечно же, я охотно помогу вам, – ответил с вежливой улыбкой невысокий темноволосый мужчина. – Но чем именно? Если вы хотите что-нибудь разыскать… – Не скрывая трепета, он обвел взглядом обширные полки, заставленные книгами – видимыми и невидимыми. Все познания мира были под рукой у этого человека, и подобное чудо не переставало удивлять его. Монк это чувствовал.
   – Я провожу некое расследование по просьбе своих друзей, семьи одной молодой леди, которая – у меня есть основания предполагать это – нередко бывала здесь, – начал Уильям, почти не погрешив против истины.
   – О боже! – Лицо его собеседника потемнело. – Сэр, судя по вашему тону, она скончалась?
   – Увы. Подобные события не столь уж редки. И скорбящие родственники стремятся запомнить покойную во всей полноте ее личности… и поступков.
   – Конечно. Да-да, конечно, – служитель несколько раз кивнул. – Я понимаю вас, но посетители не всегда называют здесь свои имена – вы, наверное, это знаете. В особенности те, кто читает только газеты и периодику. Или тот тип изданий, которым обычно интересуются молодые люди… Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
   – Быть может, вы помните ее: такая высокая, решительная и интеллигентная. Одевалась она просто, в синих и серых тонах, и носила юбки без обручей.
   – А! – Служитель расплылся в улыбке. – Судя по вашим словам, я часто встречал здесь эту леди! Она, кажется, интересовалась книгами и статьями по медицине? Весьма удивительная молодая особа, такая серьезная, но и очень приветливая, кроме тех случаев, когда ее понапрасну отрывали от работы или осмеивали. – Он торопливо кивнул. – Я прекрасно помню, как резко она обошлась с одним молодым человеком, который, скажем так, был излишне настойчив в своих намерениях.
   – Действительно, это могла быть она! – Монк ощутил внезапную радость. – Так вы говорите, что эта девушка изучала медицинские книги?
   – Да-да, причем самым внимательным образом. Очень серьезная особа. – Работник музея поглядел на сыщика. – Конечно, в известной степени это трудно понять – ну, вы понимаете, что я имею в виду, – как молодая леди могла настолько увлекаться медициной. Я-то думал – и, должно быть, ошибся, – что кто-то из членов ее семьи тяжело заболел и она пытается узнать как можно больше о его болезни. – На его лице отразилось сочувствие. – Увы, теперь я вижу, что ошибался, что сюда ее влекли собственные интересы. Весьма жаль, что ее больше нет… При всей ее замкнутости я успел к ней привыкнуть, – проговорил он, словно бы нуждался в каких-то объяснениях. – В ней было что-то особенное… не знаю, как и сказать. Но чем еще я могу помочь вам, сэр? Я не помню, что именно она читала. Правда, конечно, могу посмотреть, однако это будут самые общие…
   – Нет-нет, спасибо, – отклонил Уильям его предложение. Он уже узнал все необходимое. – Вы были очень добры ко мне. Спасибо вам, сэр, за вашу любезность и уделенное мне время. Всего доброго.
   – До свидания, мистер э-э… до свидания, сэр.
   И Монк оставил оделивший его новыми сведениями музей, не став мудрее, но с ощущением удачи, не имевшим под собой никакого основания.
   
   Эстер также наблюдала за Калландрой, но женским взглядом – с куда большей тонкостью и чувствительностью. Только глубоко личное событие могло так взволновать эту женщину. Конечно, за себя ей нечего было опасаться… Дживис не мог заподозрить ее в убийстве Пруденс в связи с отсутствием всяких причин. Кроме того, Монк не делал секрета из того, что именно леди Дэвьет наняла его расследовать обстоятельства убийства.
   Неужели она знает убийцу или каким-нибудь образом догадывается, кто это, а потому страшится за собственную безопасность? Подобное казалось сомнительным: если бы Калландра что-то выяснила, то немедленно сообщила бы Уильяму и приняла бы нужные меры предосторожности.
   Эстер все еще перебирала и отвергала разные варианты, когда за ней прислали от Кристиана Бека: ему требовалась ее помощь во время очередной операции. Мистер Прендергаст выздоравливал, и ночных дежурств у постели его более не требовалось.
   Недолгий и прерывистый сон – она все время ждала, что ее вот-вот разбудят, – не принес девушке отдыха.
   Доктор Бек во время операции помалкивал, но глаза врача говорили, что он понимает, насколько она устала. Он даже не стал ругать помощницу, а коротко улыбнулся, когда та уронила инструмент и ей пришлось нагибаться, подбирать и вытирать его, прежде чем передать ему.
   Когда операция закончилась, мисс Лэттерли уже испытывала смущение от собственной неловкости и хотела уйти, однако ей не следовало отказываться от возможности понаблюдать за ним. Бек тоже устал, а кроме того, умный и наблюдательный врач, безусловно, заметил подозрения Дживиса. Именно в таком состоянии людям проще выдать себя: не хватает сил сдержать волнение и тревогу.
   – Особых оснований для надежды нет, – спокойно проговорил медик, разглядывая пациента, – но мы сделали для него все, что могли.
   – Вы хотите, чтобы я посидела возле него? – не забыв о своих обязанностях, спросила Эстер, страшась услышать положительный ответ.
   Но ее беспокойство оказалось напрасным. Кристиан отвечал короткой и благородной улыбкой:
   – Нет-нет, миссис Флаэрти подыщет кого-нибудь, а вам надо поспать.
   – Но…
   – Привыкайте не проявлять излишнего рвения, мисс Лэттерли. – Врач с легкой укоризной качнул головой. – Если вы не научитесь этому, то лишь попросту растратите силы и никому более не сумеете помочь. Безусловно, в Крыму вам приходилось заботиться о раненых в ущерб собственному здоровью, но когда человек работает на пределе своих возможностей, он и мыслит далеко не лучшим образом.
   Глаза Бека пристально вглядывались в лицо Эстер.
   – А больным нужна от нас максимальная отдача, – добавил он. – Только умения и сострадания мало, нужна еще и холодная голова.
   – Конечно, вы правы, – согласилась сестра милосердия. – Должно быть, мне отказало чувство меры.
   Легкая улыбка пробежала по лицу ее собеседника.
   – Дело поправимое. Пойдемте.
   Он направился к выходу из операционной, придержав перед ней дверь. В молчании они вышли в коридор рядом друг с другом и едва не наткнулись на Калландру, вышедшую из какой-то палаты.
   Порозовев, попечительница внезапно остановилась. У нее не могло быть причин для смущения, но тем не менее…
   Эстер набрала воздуха в грудь, чтобы произнести какой-нибудь вежливый пустяк, и тут сообразила, что миссис Дэвьет глядит лишь на Кристиана. Девушку, остановившуюся слева на шаг позади врача, она едва заметила.
   – О!.. Доброе утро… доктор, – торопливо проговорила леди, пытаясь вновь обрести уверенность.
   Бек ответил несколько озадаченным тоном.
   – Доброе утро, леди Калландра, – его мягкий голос проговорил эти слова очень отчетливо, словно бы наслаждаясь звуками ее имени. Он нахмурился. – У вас все в порядке?
   – О, да, – отозвалась миссис Дэвьет и только после этого сообразила, что со стороны может показаться смешной. Она заставила себя улыбнуться, не сумев скрыть от глаз Эстер усилий, с которыми ей далась эта улыбка. – Все идет хорошо, как мы и рассчитывали, полиция присматривает за госпиталем. Однако они до сих пор так ничего и не выяснили.
   – Едва ли они станут оповещать нас, если что-нибудь и узнают, – с грустью вздохнул врач и в свой черед улыбнулся с заметной горечью. – Не сомневаюсь, они подозревают меня! Инспектор Дживис уже в который раз расспрашивал меня о ссоре с бедной сестрой Бэрримор. Я наконец вспомнил: речь шла об оплошности, которую допустил один из практикантов, а я ее не заметил. Интересно, кто именно нас подслушивал? Прежде меня никогда не беспокоило, что обо мне думают люди, но на этот раз, признаюсь, их мнение все больше и больше меня тревожит.
   Калландра с разрумянившимися щеками глядела мимо него.
   – Нельзя определять свою жизнь тем, как к тебе относятся другие. Нужно… нужно лишь жить по совести, а люди пусть думают что угодно. – Она глубоко вздохнула и умолкла.
   Эстер и Кристиан ожидали продолжения, но леди молчала. Ее мысль казалась незаконченной и чуточку тривиальной, что было совсем на нее не похоже.
   – Итак… – Калландра глянула прямо в глаза доктора. – Итак, Дживис вас беспокоит? – На этот раз взгляд ее внимательно обежал его лицо.
   – Быть подозреваемым неприятно, – откровенно ответил Бек. – Конечно, Дживис исполняет свои обязанности. Мне бы и самому хотелось получить хотя бы отдаленное представление о том, что именно произошло с бедной сестрой Бэрримор… Но, сколько я об этом ни думаю, в голову ничего не приходит.
   – Возможны самые разнообразные причины убийства! – с внезапной яростью проговорила леди Дэвьет. – Преступление мог совершить отвергнутый любовник, ревнивая соперница, завистливая сестра милосердия, наконец, обезумевший пациент… словом, целая бездна людей. – Сбившись с дыхания, она умолкла и отвернулась от собеседников.
   – Хочется верить, что Дживис тоже понимает это. – Медик чуть скривился, сверля зрачками глаза Калландры. – И что он расследует другие версии с равным рвением… У вас ко мне дело, или же мы просто случайно натолкнулись на вас?
   – Просто случай, – сказала попечительница. – Я шла… чтобы переговорить со священником.
   Кристиан коротко поклонился и, извинившись, оставил Эстер и Калландру в коридоре. Явно не замечая этого, леди Дэвьет смотрела ему в спину, пока он не исчез в палате, и только потом поглядела на Эстер.
   – Ну, и как вы себя здесь чувствуете, моя дорогая? – спросила она с неожиданной мягкостью в голосе. – Вы как будто бы очень устали. – Сама леди казалась даже изможденной; лицо ее побледнело, а прическа была в большем беспорядке, чем обычно, словно бы она в рассеянности взлохматила рукой голову.
   Мисс Лэттерли постаралась не думать о своих чувствах: Калландра явно была встревожена, и ей следовало помочь. Эстер не знала, следует ли ей показать, что она понимает состояние леди, и поинтересоваться его причинами. Поведение миссис Дэвьет заставляло предполагать личные мотивы, требовавшие особенно тактичного обхождения.
   Попытавшись сохранить на лице привычное выражение, девушка ответила:
   – Я очень устала, – лгать ей было незачем, к тому же у нее это вышло бы неловко. – Но работа очень интересная. Сэр Герберт – действительно блестящий хирург и щедро наделен не только мастерством, но и отвагой.
   – Безусловно, – с внезапным энтузиазмом согласилась Калландра. – Я слышала, что его внесли в список кандидатов на должность медицинского советника для кого-то из членов королевского дома… Забыла, для кого именно.
   – Не удивительно, что он так доволен собой, – немедленно подхватила Лэттерли. – И вполне заслуженно: это огромная честь.
   – В самом деле? – Лицо миссис Дэвьет потемнело. – Эстер, вы давно встречались с Уильямом? Чем он занят, сумел ли выяснить что-нибудь важное? – Голос ее прозвучал, пожалуй, излишне резко, и она глядела на собеседницу с нескрываемым волнением.
   – Мы с ним не встречались день или два, – ответила девушка, жалея, что не может рассказать ничего хорошего. Что же так встревожило Калландру? Конечно, эта леди умела глубоко чувствовать, воспринимать чужие эмоции… Да, она умела бороться, но никакие внешние силы не могли поколебать внутренний покой в ее душе. И вдруг этот мир, этот покой оставил ее сердце… Должно быть, ее поразило нечто страшное.
   Эстер уже не сомневалась: событие это было как-то связано с Кристианом Беком. Неужели до Калландры дошли слухи о его ссоре с Пруденс и она опасалась, что он виновен? Но пусть даже и так… к чему такие эмоции, откуда столько скорби? Почему леди Дэвьет потрясена до глубины души?
   Ответ был очевиден. Мисс Лэттерли не знала другой причины, способной объяснить волнение ее приятельницы. Ей вспомнилась одна суровая ночь во время осады Севастополя. Глубокий снег укрыл горы мягким белым покровом, а позже пришел и мороз. Ветер прокусывал тонкие одеяла, и голодные люди жались друг к другу, сотрясаясь от холода. А уж о лошадях девушка не могла заставить себя вспомнить даже теперь.
   Тогда Эстер казалось, что она влюблена в одного из хирургов… впрочем, есть ли разница между любовью и влюбленностью? Чувство одно и то же, и не важно, долгой или короткой будет эта боль.
   Но в тот день она видела, как этот врач струсил на поле боя, как бросил раненых умирать. Лэттерли до сих пор помнила эту муку, пусть не один год миновал с того часа, когда ее пылкая привязанность сменилась не слишком сильным сочувствием.
   Калландра явно была влюблена в Кристиана Бека, и теперь Эстер уже недоумевала из-за того, что так долго не могла понять этого. Выходит, миссис Дэвьет боится, что он виновен? Неужели основанием для этого послужили подозрения Дживиса и подслушанная ссора? Или, быть может, Калландра сама узнала нечто более серьезное? Поглядев на ее бледное усталое лицо, девушка поняла, что та ничего ей не скажет… Незачем спрашивать: на ее месте мисс Лэттерли и сама никому и ничего не сказала бы. Итак, леди известна какая-то причина, объяснение, бросающее дополнительный свет на события. Эстер вспомнила убийство Джоселин Грей и все собственные сомнения и муки, которые тогда испытывала, и ей окончательно стало ясно, что теперь она не ошиблась.
   – Надо бы разыскать Монка и сообщить ему о моих достижениях, – проговорила она, стараясь отвлечь Калландру, – сколь бы скромными они ни были.
   – Да-да, конечно, – кивнула Дэвьет. – Но не буду вас задерживать. Сперва выспитесь получше, моя дорогая. Надо же когда-нибудь отдыхать. Иначе не хватит никаких сил, чтобы приносить людям пользу.
   Эстер коротко улыбнулась в знак согласия и, извинившись, ушла.
   Прежде чем отправиться к Монку, она решила побывать в коридоре возле прачечной, дождавшись семи утра – примерно в это время была убита Пруденс. Девушка постаралась проснуться в половине седьмого и через полчаса уже оказалась возле желоба. Солнце встало еще три часа назад, но в коридоре было темновато: архитектор не предусмотрел здесь окон, а газ в это время года не зажигали.
   Эстер прислонилась к стене и стала ждать. Только через тридцать пять минут появился кто-то из ассистентов. Он нес бинты, не глядя по сторонам. Медик казался усталым, и Лэттерли подумала, что он, скорее всего, даже не заметил ее. Но даже если она и ошиблась, едва ли этот человек сумеет потом описать ее внешность.
   С противоположной стороны показалась одна из сиделок. Не уделив Эстер особого внимания, она тем не менее поприветствовала ее коротким ругательством. Усталую, голодную женщину ждали одинаковые бесконечные дни и столь же похожие ночи, и девушка просто не смогла ответить ей крепким словцом.
   Прошло еще четверть часа. Мисс Лэттерли никого больше не увидела и уже собиралась уходить. Она узнала все, что хотела. Может быть, Монк уже и сам знал это, но тогда он должен был воспользоваться другим источником. Девушка все поняла: убийца мог, почти ничем не рискуя, задушить в коридоре Пруденс, а потом затолкать труп в желоб, не опасаясь попасться на глаза какого-нибудь свидетеля, способного выступить в суде.
   Эстер направилась к лестнице и едва не врезалась в массивную фигуру Доры Парсонс, замершую, скрестив на груди руки.
   – Ох! – резко вырвалось у девушки, и страх внезапным холодком пробежал у нее по спине.
   Дора ухватила ее за запястье, словно клещами. Сопротивляться было бесполезно.
   – И шо ж это ты делаешь здеся, мисс, в тени около желоба? – хриплым негромким шепотком произнесла широкоплечая сиделка.
   Мисс Лэттерли онемела. Вполне естественно было бы пуститься в отрицания, но яркие странные глаза Парсонс внимательно следили за ней. И в ней не было даже крохи доверчивости: она смотрела на пойманную сестру с жуткой проницательностью.
   – Я… – начала было Эстер и осеклась.
   Ее страх уже превратился в панику. Поблизости никого не было. Буквально в двух футах от них начиналась глубокая лестница. Одно быстрое движение этого огромного тела – и ей предстоит пролететь двадцать или тридцать футов до каменного пола прачечной. Неужели так встретила свою судьбу Пруденс? Несколько мгновений удушающего ужаса, а потом смерть? Неужели ответ настолько прост – могучая и уродливая сиделка, ненавидящая женщин, угрожающих ее существованию новыми идеями и стандартами?!
   – Ну шо? – вопросила Дора. – Шо? Язык ко глотке присох? А может, поглупела на месте? – Она встряхнула свою добычу, как крысу. – А ну говори, шо ты делала? Зачем торчала здеся?
   Убедительной лжи у Лэттерли не было. А правда могла погубить ее.
   Эстер хотела закричать, но тогда сильная противница могла мгновенно убить ее.
   – Я… – Горло медсестры настолько пересохло, что ей сначала пришлось глотнуть, прежде чем проговорить. – Я хотела понять, пуст ли коридор в это время суток. И кто здесь ходит…
   Она снова сглотнула. Огромные лапищи Доры крепко стискивали ее руки. Завтра на них окажутся синяки. Если это завтра наступит…
   Парсонс придвинулась ближе, так что Лэттерли увидела крупные поры на ее лице и редкие черные ресницы.
   – Куды?! Раз я в школу не ходила, это еще не значит, шо я дура! – тихо прошипела Дора. – Ну и кого же ты видела? И зачем тебе это? Тебя ведь здеся не было, когда с этой девкой разделались. Тебе-то шо? Я хочу знать. – Она оглядела сестру снизу доверху. – Ты у нас, шо, любопытная телка? А может, у тебя есть на это причина?
   Эстер решила, что простое любопытство не может послужить извинением в глазах этой женщины. Какой-нибудь личный повод встретит у нее больше внимания.
   – Есть у меня причина, – выдохнула она.
   – Ага! И какая же?
   Они были теперь лишь в каком-то футе от перил и лестничного проема. Быстрый разворот этих огромных плеч – и с Лэттерли будет покончено.
   Ну, чему же поверит Дора? В чем причина ее ненависти? Правда в этот миг была неуместной.
   – Я… я хотела понять, я… я хотела убедиться в том, что полиция обвиняет доктора Бека не просто потому, что он иностранец! – выдохнула девушка.
   – Зачем? – Глаза Парсонс сузились. – И шо тебе в том, если оно и так? – потребовала она. – Ты ж у нас новенькая. На кой он тебе сдался?
   – Мы были знакомы прежде. – Эстер чуть успокоилась и сумела солгать достаточно убедительно – так ей во всяком случае казалась.
   – Знакомы, говоришь? И где же? В госпитале, шо ли, на войне? Врешь – он тогда здесь был.
   – Я знаю это! – отрезала Лэттерли. – Война длилась всего два года…
   – Повезло ему, значит, так, шо ли? – Хватка Доры чуть ослабела. – Только тебе в этом шо? Он ведь женат… На холодной такой бабе, пятак у ней шо у той селедки, и плоская она как доска… Ну, это твоя беда, а не моя. Но скажу тебе, шо среди благородных ты не первая, кто ищет развлечений по другую сторону одеяла. – Она прищурилась, внимательно глядя на Эстер с новым выражением на лице, уже не столь неприязненным. – Только смотри, в следующий раз будь осторожней, а то в беду попадешь. – Она еще больше ослабила хватку. – И шо ж ты выяснила?
   Мисс Лэттерли глубоко вздохнула.
   – Оказывается, сюда почти никто не заходит, а проходящие не смотрят по сторонам и не узнают стоящего, даже если заметят. Здесь вполне можно убить кого-нибудь и затолкать в желоб.
   Парсонс внезапно обнажила редкие почерневшие зубы в жуткой ухмылке.
   – Правильно гришь! Так шо последи за собой, мисс! Или прикончишь жисть в этом же самом месте. – Она выпустила руки Эстер, чуть оттолкнула их и, развернувшись, направилась прочь от желоба.
   Колени Эстер настолько ослабели, что ноги просто подогнулись под ней, и она сползла вдоль стены на пол, ощутив холодную прочность его камней. Со стороны, наверное, она казалась смешной. Впрочем, здесь каждый, кто ее увидит, без всяких раздумий решит, что она просто пьяна. Эстер просидела некоторое время на полу и только потом поднялась на ноги и, держась за стены, побрела по коридору нетвердой походкой.
   Монк, к которому она после этого зашла в гости и рассказала об этом приключении, сразу же взорвался. Лицо его побелело от гнева, а глаза сузились.
   – Боже, как же вы глупы! – выпалил он глухим жестким голосом. – Самонадеянная идиотка с мозгами овцы! Калландра мне говорила, что вы устали, но забыла известить о том, что вы еще и расстались с последними крохами разума! – Он обжег Эстер взглядом. – Не буду даже спрашивать, зачем вы это сделали. Для меня вполне очевидно, что вы ни о чем не думали! Что же, мне ходить следом за вами… приглядывать словно за младенцем?
   Его гостья перенесла в этот день глубочайший испуг, но теперь ощущала себя в достаточной безопасности и могла позволить себе рассердиться.
   – Со мной ничего не случилось, – проговорила она холодно. – К тому же это вы сами заслали меня в этот госпиталь.
   – При чем тут я, это Калландра просила! – перебил ее Уильям, пренебрежительно скривив рот.
   – Как угодно, – заметила девушка все так же неторопливо, отвечая ему жесткой улыбкой, вполне под стать его собственной. – Калландра попросила меня помочь вам потому, что женщина может узнать там такое, что останется скрытым от мужчины.
   – Ну, это по ее мнению, – не согласился детектив.
   Мисс Лэттерли высоко приподняла брови:
   – Или она ошиблась? Но в чем, скажите мне? Что-то я не видела вас в госпитале… ни в коридорах, ни в палатах, ни в операционных… Или это вы переоделись в санитара и вчера опрокинули у меня ведро?
   Легкая усмешка скользнула в глазах сыщика, однако он не дал ей воли.
   – Я не стану рисковать своей жизнью, чтобы получить информацию каким-нибудь идиотским способом, – холодно бросил он.
   – Конечно же, – согласилась Эстер, испытывая немалое желание ударить своего собеседника – просто чтобы ощутить то облегчение, которое приносит резкое движение. Ей хотелось заставить этого типа почувствовать боль, которой не причинить даже самому колкому языку. Но чувство самосохранения удержало ее руку. – Ну, у вас всегда все тихо и гладко, вы ничем не рискуете, – продолжила она. – Конечно, зачем все эти опасности, к дьяволу правду! Пусть повесят невиновного; главное, чтобы свои руки-ноги были целы! Я отмечала в вашей жизненной философии такую привычку.
   В нормальном состоянии Монк пропустил бы эти обидные слова мимо ушей, но он все еще был слишком сердит.
   – Я иду на риск лишь тогда, когда он необходим, но не когда он ничего не сулит. Я привык обдумывать свои поступки и их последствия.
   Тут девушка громко, пожалуй, даже излишне, расхохоталась в самом неблагородном и неподобающем для леди стиле. К ее удивлению, все неприятные чувства, которые она испытывала, сразу же отхлынули. Память о пережитом страхе, гнев, одиночество – все это утихло. Эстер смеялась и смеялась. Она не сумела бы остановиться, даже если бы захотела, так что не стала и пытаться.
   – Глупая женщина! – бросил сыщик сквозь зубы, багровея. – Господь милосердный, оборони меня от недоумков обоего пола! – Тут он отвернулся, потому что и сам едва сдерживал хохот, и его оппонентка прекрасно это видела.
   Наконец, вся в слезах, она овладела собой и принялась разыскивать платок, чтобы привести себя в порядок.
   – Ну, если вы наконец пришли в себя, – проговорил Уильям, стараясь говорить построже, – тогда, быть может, расскажете мне, что полезного вы сумели выяснить в ходе этой своей гениальной операции или еще каким-нибудь образом?
   – Конечно, – приветливо отозвалась Эстер. – За этим я и пришла.
   Она уже решила – без особых раздумий – не рассказывать детективу о чувствах Калландры к Кристиану Беку. Это личное дело их общей подруги, и упомянуть о нем будет предательством.
   – Утром коридор почти пуст, и те немногие, кто ходит через него, либо несутся сломя голову, либо устало бредут, ни на что не обращая внимания… Бывает и то и другое. Во всяком случае, меня там не заметили… И не думаю, что заметят и кого-нибудь другого, – начала рассказывать сестра милосердия.
   – Ну, а мужчину? – проговорил Монк, немедленно вернувшись к делу. – В брюках или сюртуке, а не в одежде ассистента?
   – Там очень темно… не заметят, – задумчиво проговорила его гостья. – Можно просто повернуться лицом к стене и изобразить, что спускаешь в желоб сверток. В это время заканчивается ночное дежурство, и освободившиеся с него сестры слишком утомлены, чтобы совать нос в чужие дела… Им хватает и своих собственных. Они думают о том, что неплохо бы улечься и поспать. Больше никому из них уже ничего не нужно.
   Уильям внимательно поглядел на нее.
   – Вы кажетесь усталой, – заметил он, чуть помедлив. – Откровенно говоря, вы выглядите просто жутко.
   – В отличие от вас, – мгновенно парировала мисс Лэттерли. – Вы-то выглядите просто превосходно. Что говорить, ясно видно, кто из нас работает, а кто нет!
   Сыщик в ответ просто потряс ее кротким согласием.
   – Знаю, – он вдруг улыбнулся. – Будем надеяться, что больные испытывают к вам ту же благодарность, что и Калландра… Так что, когда все закончится, купите себе новое платье. Это вам просто необходимо. А что еще вы узнали?
   Упоминание о платье задело Эстер. Она всегда отдавала себе отчет в том, насколько умен Монк, но не позволяла ему догадаться об этом – детектив был более чем тщеславен. Однако на самом деле она восхищалась им. К тому же этот человек знал, что она не следит за модой и не умеет быть по-настоящему женственной. Это искусство не давалось девушке, и она давно оставила все попытки превратиться в настоящую леди, хотя, конечно, все равно мечтала стать такой же прекрасной, как Имогена… такой же грациозной и романтической!
   Уильям глядел на нее, ожидая ответа.
   – Сэру Герберту обещают место медицинского советника у одного из членов королевского дома, – неторопливо стала она рассказывать. – Но я не знаю, у кого именно.
   – Скорее всего, это не имеет отношения к делу, – пожал сыщик плечами. – Впрочем, не знаю… Что еще?
   – У сэра Джона Робертсона – одного из наших попечителей – финансовые неприятности, – продолжила девушка деловым тоном. – Священник пьет – конечно, не чересчур много, но все-таки больше, чем подобает для сохранения здравого смысла и душевного равновесия. У казначея начинают бегать глаза и тряслись руки при виде любой симпатичной сиделки, а больше всего ему нравятся светловолосые и с большой грудью.
   Монк поглядел на нее, но воздержался от колкости.
   – В таком случае к Пруденс он особых симпатий не испытывал, – заметил он, однако Эстер восприняла эти слова как выпад в собственный адрес.
   – А по-моему, она могла без всякого труда отделаться от его докучливых приставаний, – вспыхнула девушка. – Как и я сама!
   Уильям широко ухмыльнулся. Он едва сдержал смех, но все-таки промолчал.
   – Ну, а вы узнали что-нибудь интересное? – проговорила она, подняв брови. – Или просто сидели и ждали, что я вам принесу?
   – Конечно, я кое-что выяснил. Хотите, чтобы я с вами поделился? – Сыщик изобразил удивление.
   – Безусловно!
   – Тогда слушайте. И Джеффри Таунтон, и Нанетта Катбертсон имели вполне реальную возможность совершить убийство, – с улыбкой проговорил Монк, выпрямляясь, как солдат в строю. – Джеффри утром встречался с Пруденс в госпитале и, по собственному признанию, поссорился с нею.
   – Но после ссоры ее видели живой, – перебила его Эстер.
   – Я знаю. Но откуда следует, что он сразу же покинул госпиталь? Таунтон не приехал домой ни на первом поезде, ни на следующем, а вернулся к себе лишь в середине дня. Где он провел все это время – неизвестно. Стал бы я, по-вашему, вспоминать об этом, имея более подходящее объяснение?
   Лэттерли пожала плечами:
   – Продолжайте.
   – Мисс Катбертсон тоже провела то утро в городе. Она приехала накануне вечером, чтобы присутствовать на балу у миссис Уолдемар… это на Реджин-сквер, в каких-то двух кварталах от госпиталя. – Уильям поглядел на собеседницу. – И вот что любопытно: протанцевав всю ночь, Нанетта на следующий день встала довольно рано и за завтраком не присутствовала. По ее объяснениям, у нее был утренний моцион. Мисс Катбертсон утверждает, что в госпитале не была, но подтвердить, где она находилась, некому. Никто ее не видел. И повторяю еще раз – за завтраком ее не было.
   – И у нее есть превосходный мотив – ревность, – согласилась Эстер. – Но достаточно ли сильна эта мисс?
   – О, да, – закивал Монк без колебаний. – Она прекрасная наездница. Вчера я видел, как она ездит верхом… с таким конем справится не всякий мужчина. У Нанетты хватило бы сил: тем более если бы она сумела застичь Пруденс врасплох.
   – И уж, конечно, она могла без труда переодеться в сиделку… Что стоит найти скромное платье? – проговорила девушка задумчиво. – Однако никаких доказательств ее вины у нас нет.
   Голос детектива зазвучал громче:
   – Я знаю. И в противном случае уже обратился бы к Дживису.
   – Ну, ладно, что еще?
   – Ничего определенного.
   – Тогда я полагаю, что нам следует вернуться к работе и удвоить старания, – медсестра поднялась на ноги. – Мне, наверное, придется обратить особое внимание на попечителей, сэра Герберта и доктора Бека.
   Сыщик сделал шаг, преграждая ей путь к двери. Его лицо вдруг сделалось совершенно серьезным, а глаза неотступно следили за девушкой.
   – Будьте осторожны, Эстер! – попросил он. – Пруденс Бэрримор погибла не в драке и не от какой-то случайности. И вы тоже можете погибнуть – если убийце представится возможность.
   – Ну что вы, я веду себя очень осторожно, – ответила мисс Лэттерли, радуясь его вниманию. – Я никого не расспрашиваю, просто наблюдаю.
   – Хочется верить, – вздохнул Уильям с сомнением в голосе.
   – И что вы намерены делать дальше?
   – Опрошу практикантов.
   – Скажите мне, если я чем-нибудь могу помочь. Мне будет не трудно порасспросить о них в госпитале. – Эстер стояла совсем рядом, и Монк внимательно смотрел на нее. – Однако они все на одно лицо: рвутся к знаниям, хамят женскому персоналу… да еще вечно эти их дурацкие шутки, чтобы разогнать тоску, когда рядом умирает человек, а ты ощущаешь собственную беспомощность!.. А еще эти молодые люди всегда голодные, бедные и усталые. И они постоянно подтрунивают над сэром Гербертом за его спиной, при этом одновременно восхищаются им.
   – А вы? – спросил сыщик с неожиданным интересом.
   – И я, – ответила его гостья, удивившись. – И я тоже.
   – Будьте осторожны, Эстер! – вновь настойчиво повторил детектив.
   – Вы уже говорили это, и я вам обещала. Спокойной ночи.
   – Спокойной ночи…
   
   На следующий день у Эстер вдруг обнаружилось несколько свободных часов, и она использовала их, чтобы посетить одну пару, с которой завязала дружеские отношения. Хозяином дома, в который она пришла, был майор Геркулес Типлейди, хотя его имя она обещала держать в тайне. Мисс Лэттерли выхаживала майора после тяжелого перелома как раз в то время, когда расследовалось дело Александры Карлайон, и необычайно привязалась к нему. Отношения к пациентам требовали от нее лишь внимания и ответственности, однако с майором они по-настоящему подружилась.
   С Эдит Собелл, золовкой Александры, Эстер была знакома еще до дела Карлайон. Дружба с ней заставила мисс Лэттерли взяться за него, и в то лихорадочное время подруги стали очень близки. Когда Эдит решилась оставить родной дом, именно Эстер сделала возможным этот поступок. Она познакомила ее с майором, предложившим ей, вдове, лишенной каких-нибудь профессиональных знаний, несложную работу. И теперь миссис Собелл помогала Геркулесу Типлейди писать мемуары о его службе в Индии в качестве секретаря и помощницы.
   Гостья прибыла к ним вскоре после полудня, не известив о визите заранее – времени на это у нее не было. Тем не менее хозяин и его секретарь обрадовались ей и немедленно оставили все дела.
   – Эстер! Как я рада видеть тебя! Как ты? О, ты так устала, моя дорогая! Входи же, расскажи нам о себе и позволь напоить тебя чаем. Ты задержишься у нас? – Любопытное лицо Эдит, одновременно простое и прекрасное, светилось радостью.
   – Конечно, она посидит у нас! – торопливо проговорил майор.
   Он уже совершенно поправился и теперь прихрамывал лишь самую чуточку. Мисс Лэттерли еще ни разу не видела его твердо стоящим на ногах и с достаточным удивлением следила, как майор хлопочет, ухаживая за нею. Она привыкла, чтобы все было наоборот. Тень боли и смущения оставила лицо Геркулеса, он был гладко выбритым и розовощеким, а волосы на его голове стояли седым хохолком.
   Гостья с удовольствием села. Как приятно, как тепло вновь оказаться среди друзей, когда нет никаких дел и от тебя не ждут ничего, кроме приятного разговора за чаем!
   – Кому вы сейчас помогаете? У кого теперь работаете? – Бывший клиент сразу же начал расспрашивать Эстер, еще только опускаясь в огромное кресло – неловко, но, впрочем, не без некоторого изящества.
   Девушка с удовольствием расслабилась. Здесь она ощущала себя как дома. Незачем сидеть на краешке стула, распрямив спину, расправив юбки и сложив руки, как подобает леди. Девушка обнаружила, что улыбается – без какой-либо особой причины.
   – В Королевском госпитале на Грейс-Инн-роуд, – ответила она.
   – В госпитале? – Майор Типлейди был удивлен. – А почему вы оставили частную практику? Не понимаю… я полагал, что вы считаете больницы слишком… – Он умолк, не зная, как дипломатично изложить свои мысли.
   – Слишком стеснительными для своего нрава, – докончила за него Эдит.
   – Вы правы, – согласилась Лэттерли, по-прежнему улыбаясь, – я работаю там временно. И благодарю вас за то, что вы не стали вспоминать, что меня могли бы и не взять в этот госпиталь после всего случившегося. Леди Калландра Дэвьет входит там в совет попечителей. Она устроила меня на место, которое освободилось после гибели их лучшей сестры милосердия, которая тоже служила в Крыму.
   – О, как ужасно! – расстроилась миссис Собелл. – И как это произошло?
   – Мы еще не знаем, – сказала Эстер, вновь становясь серьезной. – Леди Калландра привлекла к этому делу Монка… И полиция уже работает там. Вот потому я и оказалась в госпитале.
   – Ага! – В глазах Геркулеса засветился энтузиазм. – Итак, вы вновь участвуете в расследовании. – Лицо его тоже сделалось очень серьезным. – Будьте осторожны, моя дорогая. Подобное предприятие может стать опасным, если убийца догадается о ваших намерениях.
   – Не волнуйтесь об этом, – успокоила его девушка. – Там я просто сиделка, такая же, как все. – Она широко улыбнулась. – И неприязнь к себе могу вызывать лишь тем, что служила в Крыму, самоуверенна и люблю командовать!
   – Ну, а как вела себя убитая медсестра? – осведомилась Эдит.
   – Любила командовать и была самоуверенной, – сухо улыбнулась ее подруга. – Впрочем, говоря откровенно, если бы подобные качества могли служить мотивом для убийства, нас уже осталось бы немного.
   – А вы представляете причины ее гибели? – спросил майор, склоняясь к спинке кресла, в котором сидела его секретарь.
   – Нет-нет, мы ничего не знаем. Есть несколько вариантов, и Монк сейчас расследует некоторые из них. Мне бы хотелось выяснить обстоятельства жизни одного врача из Германии, который работает в госпитале. Впрочем, не буду скрывать: он мне нравится и я бы предпочла доказать его невиновность. Мне хотелось бы… – Внезапно мисс Лэттерли прикусила язык. То, что она намеревалась сказать, показалось ей вдруг неуместным.
   – Попросить нашей помощи, – договорил майор за нее. – Конечно, мы вам поможем, и с радостью! Просто назовите его имя и все, что вам известно о нем, а мы закончим все остальное. Можете положиться на нас. Разве не так, Эдит?
   – Безусловно, – уверенно кивнула подруга Эстер. – Я научилась весьма хорошо разыскивать всякие сведения… в литературе, конечно, – грустная улыбка на длинноносом лице молодой женщины изображала понимание разницы между ее бумажными исследованиями и расследованиями, которыми занималась мисс Лэттерли. – Вашего доктора, бесспорно, лучше всего знают в тех госпиталях, где он работал. Но выяснить, какие это больницы, нетрудно: кое-кто из видных медиков ведет всякие списки. – Она уселась чуть поудобнее. – Однако сперва расскажи нам о себе. Как у тебя идут дела? Ты кажешься такой усталой…
   – Я прикажу принести чай, – решительно сказал хозяин дома. – Вам наверняка хочется пить. Сегодня ужасно жарко, и, без сомнения, вам пришлось пройти пешком хотя бы часть пути. Не угодно ли сэндвичей с огурцом? Или, быть может, с томатом? Как я помню, вы всегда предпочитали томаты.
   – С удовольствием. – Эстер хотела не столько подкрепиться, сколько задержаться подольше в этом приветливом и уютном доме. Она поглядела на майора и улыбнулась. – Как приятно, что вы помните подобные мелочи!
   Ее бывший подопечный чуть покраснел и с заметным удовольствием отправился позаботиться о гостье.
   – А теперь расскажи мне, – вновь проговорила Эдит, – все интересное, что случилось с тобой со времени нашей последней встречи.
   Ее подруга шевельнулась, поуютнее устраиваясь в кресле, и приступила к рассказу.
   
   Примерно в то же самое время, когда мисс Лэттерли наслаждалась чаем и сэндвичами в обществе Эдит и майора, Калландра взяла элегантный – тоненький, как вафля, – кусочек хлеба с маслом в саду у леди Филомены Стэнхоуп. Миссис Дэвьет не любила летние приемы (еще меньше ей нравились их завсегдатаи), но явилась сюда, чтобы повстречаться с дочерью сэра Герберта, о которой Эстер слышала от него: с девушкой, изуродованной на всю жизнь неудачным абортом. Уже от одной мысли об этой драме Калландра ощущала легкую дурноту. Вокруг позвякивали чашки и бокалы, раздавались негромкие голоса и смех, шелестели и посвистывали юбки… Среди гостей расхаживали лакеи с запотевшими бутылками шампанского и высокими бокалами ледяного лимонада. Служанки в кружевных фартуках и накрахмаленных наголовниках разносили блюда с сэндвичами, крошечными печеньями и пирожками. Неподалеку одна титулованная гостья отпустила тонкую шутку, и все вокруг рассмеялись. На этот смех повернулись головы остальных гостей.
   Приглашения леди Дэвьет добилась с трудом: она не была знакома с женой доктора Стэнхоупа, женщиной домашней, предпочитавшей светским развлечениям общество своих семерых детей. К светской жизни она обращалась не чаще, чем требовалось, чтобы поддержать репутацию мужа, и старалась вести себя так, чтобы обращать на себя поменьше внимания.
   Прием в саду позволял хозяйке разом избавиться от многих обязательств. Она не была накоротке со всеми, кто входил в список приглашенных, и потому не удивилась, обнаружив у себя леди Калландру. Быть может, леди Стэнхоуп отнесла ее к числу тех, чьим гостеприимством воспользовалась сама, но забыла об этом, а теперь пригласила, чтобы отплатить долг.
   Миссис Дэвьет явилась в сопровождении одного их общего друга, на которого могла сослаться, не входя в объяснения.
   Ей пришлось одеться куда более официально, чем хотелось бы. Служанка Калландры, создание уютное и уживчивое, проработавшая у нее многие годы, всегда считала прическу очень трудным делом, поскольку не была одарена природными способностями к этому ремеслу. Тем не менее она могла похвастаться великолепным характером и здоровьем, превосходным чувством юмора и безупречной верностью. Поскольку ее госпожу редко заботило состояние собственных волос, достоинства служанки перевешивали ее недостатки.
   Однако сегодня Калландра нашла, что та совершенно не умеет обращаться с заколками и гребешками. Могло показаться, что леди Дэвьет прибыла на прием верхом на коне: каждый раз, когда она пыталась рукой поправить непослушную прядь, положение становилось лишь хуже, если подобное было еще возможно, и тем привлекало к ней больше внимания.
   Калландра была одета в неброское серое платье с белой оторочкой. Впрочем, этот не слишком модный наряд шел ей, что в ее возрасте было куда существеннее.
   Она не вполне отчетливо понимала, чего именно хочет добиться этим визитом. В любом, даже самом непринужденном и дружеском разговоре с юной Викторией Стэнхоуп, если он состоится, она не могла бы спросить девушку, кто делал ей столь трагически закончившуюся операцию и какие деньги с нее взяли за это деяние, назвать подобный поступок услугой было едва ли возможно.
   Леди Дэвьет стояла на краю лужайки, возле травянистой клумбы, где цвел дельфиниум, полыхали пионы и отцветали уже лысеющие маки. Кое-где распространяли благоухание голубая вероника и кошачья мята. Калландра ощущала себя не на своем месте. Незачем было сюда приходить… Она уже подумывала о приемлемом предлоге, чтобы оставить прием, когда с ней завел беседу пожилой джентльмен, стремившийся объяснить ей во всех подробностях собственные теории разведения гвоздики и стремившийся удостовериться в том, что она сможет дать своему садовнику точные наставления по обращению с рассадой.
   Три раза Калландра пыталась сказать, что ее садовник вполне справляется со своим делом, но энтузиазм ее собеседника был непобедим. Словом, через четверть часа она наконец сумела от него отделаться и внезапно оказалась лицом к лицу с молодым Артуром Стэнхоупом, старшим сыном сэра Герберта. Этому высокому молодому человеку, обладавшему довольно хилым сложением, с гладкими каштановыми волосами, было около девятнадцати, и он выполнял обязанности хозяина на приеме, который давала его мать. Уйти от него просто так было бы бессердечно. Пришлось отвечать на все его вежливые вопросы, стараясь не потерять нить бессмысленного разговора.
   Калландра произносила свои «да» и «нет» как будто бы в нужные моменты, когда вдруг увидела в нескольких ярдах от себя девушку лет семнадцати, очень худую и явно неловко ступавшую: она словно бы прихрамывала. Хорошо сшитое искусным портным сиреневое платье не могло спрятать натянутого выражения ее лица и теней, залегших у нее под глазами. На своем веку леди Дэвьет видела достаточно инвалидов и немедленно распознала признаки боли: девушке явно было трудно стоять.
   – Простите… – не думая, перебила Калландра Артура Стэнхоупа.
   – Э? – Тот казался удивленным. – Да?
   – Похоже, эта молодая леди ожидает вас. – Гостья показала ему на девушку в сиреневом платье.
   Обернувшись, Артур проследил за ее взором. На лице юноши проступила смесь эмоций: смущение, напряженность, раздражение и нежность.
   – О, это моя сестра… Виктория, подойди, поздоровайся с леди Калландрой Девьет.
   Мисс Стэнхоуп медлила, но внимание гостьи было обращено к ней, и ей пришлось выполнять свои обязанности.
   Калландра знала, какого рода жизнь ожидает девушку, не имеющую надежды на брак. В материальном отношении она останется постоянно зависящей от отца, и лишь мать оделит ее лаской и теплом. У нее не могло быть своего дома, если только такая особа не являлась единственной дочерью состоятельных родителей, о чем в данном случае, конечно, не было и речи. Состояние отца унаследует Артур, выделив приданое для сестер, способных выйти замуж. Другие братья направятся каждый своим путем: им дадут образование, обеспечивающее жизненный старт. А Викторию ждет только горечь: уколы жалости, добрые намерения, жестокие замечания, недоуменные вопросы молодых людей, рискнувших поухаживать за ней…
   Ощущая в душе почти непереносимую боль сочувствия, Дэвьет улыбнулась девушке.
   – Здравствуйте, мисс Стэнхоуп, как поживаете? – произнесла леди со всем очарованием. Она даже не подозревала, что способна на подобное.
   – Здравствуйте, леди Калландра, – ответила девушка с робкой улыбкой.
   – Какой восхитительный у вас сад, – продолжила гостья. Как старшая она должна была направлять разговор, а кроме того, ей было вполне понятно, что Виктории трудно выполнять свои обязанности хозяйки и что она им не рада. Конечно, все светские неловкости можно считать булавочным уколом по сравнению с той смертельной раной, что уже была нанесена ей, но в тот миг миссис Дэвьет хотелось избавить несчастную даже от мысли о боли. – Вижу у вас здесь несколько великолепных гвоздик. Мне нравится их аромат, а вам? – Она увидела ответную улыбку Виктории. – Один джентльмен с моноклем только что объяснял мне, как лучше скрещивать два сорта.
   – Ах да, полковник Стросер, – поспешно кивнула мисс Стэнхоуп, делая шажок к гостье. – Боюсь, он излишне увлечен своей любимой темой.
   – Разве что чуть-чуть, – вновь улыбнулась Калландра. – Согласитесь, о цветах и вправду приятно поговорить, а он безупречно владеет этой темой.
   – Да, лично я тоже предпочитаю слушать рассказы полковника Стросера о его гвоздиках, чем миссис Вобертон о падении морали в гарнизонных городках. – Виктория чуть улыбнулась. – Или миссис Пибоди о состоянии ее здоровья, или миссис Килбрайд о хлопковом деле на плантациях в Америке, или майора Дриссела об Индийском восстании. – Она, казалось, почувствовала себя непринужденно. – Мы выслушиваем повесть о кровопролитии в Амритсаре каждый раз, когда он к нам заходит. Начнет во время обеда за рыбой – и так до самого шербета.
   – Некоторым людям не хватает чувства меры, – согласилась ее собеседница. – Сев на любимого конька, несутся закусив удила.
   Девушка расхохоталась: аналогия очень позабавила ее.
   – Простите. – К ним подошел приятный молодой человек, примерно двадцати одного или двадцати двух лет, с небольшим кружевным платочком в руке. Он глядел на Викторию, едва замечая Калландру, а на Артура и вовсе не обращая никакого внимания. – Не вы ли обронили этот платочек, сударыня? Простите мою фамильярность в том, что я приступаю к вам с ним. – Он улыбнулся. – Но так я могу представиться вам. Меня зовут Роберт Оливер.
   Щеки мисс Стэнхоуп побледнели, а потом окрасились глубоким румянцем. Смесь эмоций промелькнула по ее лицу: радость, отчаяние, надежда, горькая память и скорбь.
   – Благодарю вас, – сказала она негромким напряженным голосом. – Но, к моему сожалению, это не мой платок. Вам придется поискать какую-нибудь другую леди.
   Молодой человек поглядел на нее, пытаясь найти в ее глазах причины отказа.
   Калландре хотелось вмешаться, но она понимала, что только затянет болезненную сценку. Лицо Виктории чем-то привлекло Роберта: интеллектом, воображением, ранимостью… Быть может, он увидел эту девушку такой, какой она могла быть. Юноша не мог знать о ране, нанесенной ее телу, которая не дает ему получить то, на что он был бы вправе рассчитывать, если бы женился на ней.
   Сама того не желая, леди Дэвьет услышала собственный голос:
   – Вы очень любезны, мистер Оливер. Я не сомневаюсь, что мисс Стэнхоуп весьма благодарна вам, но истинная владелица платка будет благодарна еще больше, в этом нет сомнения. – Она, конечно, не думала, что Роберт собирается разыскивать эту особу. Обнаружив где-то этот кусочек ткани, он воспользовался им в качестве предлога, самого простого и вечного… не более того.
   Молодой человек впервые пристально поглядел на Калландру, пытаясь понять, с кем имеет дело и насколько можно считаться с мнением этой дамы. Заметив грусть на ее лице, он понял, что действует она из искренних побуждений и причина отказа не в нем. Его открытое юное лицо исполнилось смятения.
   Дэвьет ощутила в глубине души жгучий гнев. Она ненавидела мясника, виноватого в этой беде… Какое же злодейство – зарабатывать деньги на страхе и несчастье других людей! Даже у официальных операций неудачный исход нередко приводил к истинной трагедии. Но это была незаконная и безответственная операция! Господь ведает, был ли тот коновал хотя бы врачом общей практики, не говоря уже о том, чтобы хирургом. «О ужас! Боже мой, только бы это не оказался Кристиан!» Мысль эта была столь ужасна, что, подобно удару в живот, заставила женщину задохнуться.
   Хотела ли она узнать, виновен он или нет? Не лучше ли просто сохранить все как есть: эту мягкость, смех… и даже легкую боль и не иметь возможности даже прикоснуться к нему, понимая, что она никогда не сможет позволить себе этого. Но как жить, не зная столь важных вещей? Разве не испортит все этот болезненный ползучий страх… если она не выяснит, как обстояло дело?
   Роберт Оливер все еще глядел на Калландру.
   Она заставила себя улыбнуться, хотя ощущала, что ей удалась лишь жуткая пародия на любезность.
   – Мисс Стэнхоуп как раз собиралась подкрепиться, а потом показать мне кое-какие цветы, которые завел их садовник. Не сомневаюсь, что вы простите нас. – Миссис Дэвьет мягко взяла Викторию под руку, и та после недолгих колебаний последовала за гостьей… бледная, с дрожащими губами. Они шли молча, рядом друг с другом. Девушка даже не подумала спросить, почему Калландра так поступила и что этой женщине о ней известно.
   
   Пруденс Бэрримор отпевали в деревенской церкви в Хэнуэлле, и Монк тоже присутствовал на службе. Он отправился туда, отчасти исполняя свои обязанности перед Калландрой, но кроме этого, еще и потому, что ощущал растущее уважение к убитой. Ее смерть стала потерей и лично для него: мир оставил такой активный, деятельный человек! Официальное прощание не могло заполнить оставшуюся после нее пустоту, но помогало проложить над нею мост.
   На скромную панихиду явилось немало народа. Многие приехали из Лондона, чтобы почтить память покойной и выразить свои соболезнования ее семье. Детектив заметил не меньше дюжины бывших солдат. У некоторых были ампутированы конечности: одни герои Крыма опирались на костыли, у других болтались пустые рукава. Многие лица, казалось бы молодые, несли на себе признаки преждевременной зрелости и горьких воспоминаний. Монк тоже счел их военными.
   Миссис Бэрримор, одетая в черное с ног до головы, руководила всеми делами, здоровалась и принимала соболезнования от знакомых и незнакомых – не без легкого недоумения. Ее явно удивило, как много людей испытывали глубокое уважение к ее дочери – с ее точки зрения, ребенку сложному и неудавшемуся.
   Ее муж, напротив, едва сдерживал свои чувства, но держался с огромным достоинством. Он безмолвно кивал головой всем, кто останавливался перед ним, рассказывал о своей скорби и восхищении его дочерью и ее отвагой. Отец был горд ею и стоял с высоко поднятой головой и прямой спиной, словно бы в этот день и он стал солдатом. Впрочем, великое горе почти лишило его дара речи, и Роберт Бэрримор старался отвечать коротко, всего несколькими словами, да и то лишь когда правила учтивости требовали ответа.
   Было много летних цветов: букеты, венки, гирлянды… Уильям и сам привез распустившиеся летние розы и положил их к остальным цветам. Среди прочих он увидел венок из полевых цветов, небольшой и незаметный – словно сделанный на поле боя. На карточке значилось просто: «Подруге, любящая Эстер». На миг у сыщика перехватило горло, и он отвернулся, моргая. Затем, отойдя немного в сторону, заметил еще один венок из простых белых маргариток и карточку: «Да упокоит тебя Господь. Флоренс Найтингейл».
   Стоя в стороне от толпы, Монк не хотел ни с кем разговаривать. Он не мог сейчас выполнять здесь свой долг. Да, детектив приехал, чтобы наблюдать, а не скорбеть, но все же горе одолело его, и мужчина едва мог с ним бороться. В этот миг он забыл и про свой гнев, и про подобающее сыщику неусыпное любопытство и ощущал только боль. Повествуя о неизбывной потере, медленная, печальная музыка органа плыла под древними сводами храма, взмывавшими над скорбными фигурками людей в черных одеждах и с обнаженными головами.
   Калландра, державшаяся спокойно и отстраненно, представляла здесь лично себя, а не совет попечителей. Как член совета там присутствовал один из достойных джентльменов, замерших по другую сторону прохода. Прибыл венок от сэра Герберта и всего госпиталя: простые белые лилии и какая-то подходящая к случаю подпись.
   После службы Уильям оказался рядом с мистером Бэрримором: избегать его было бы предельной бестактностью. Однако детектив не смог выдавить из себя никакой тривиальной фразы. Он лишь поглядел Роберту в глаза и чуть улыбнулся.
   – Благодарю за то, что вы сегодня здесь, мистер Монк, – с неподдельной искренностью проговорил тот. – Это очень благородный жест с вашей стороны, ведь вы не знали Пруденс.
   – Я многое узнал о ней, – ответил Уильям, – и поэтому все глубже скорблю о потере. Я пришел сюда по собственному желанию.
   Улыбка Бэрримора расширилась, глаза его разом наполнились слезами, и ему пришлось помолчать несколько секунд, чтобы овладеть собой.
   Сыщик не ощущал смущения. Искреннее горе этого человека не было постыдным. Монк протянул ему руку. Роберт твердой рукой принял его ладонь и ответил крепким рукопожатием.
   И только тогда детектив заметил молодую женщину, стоявшую чуть позади за его левым плечом. Она была среднего роста и отличалась прекрасно вылепленным интеллигентным лицом, которое в других обстоятельствах было бы исполнено юмора и очаровывало своей живостью. Но даже в глубокой скорби оно прекрасно характеризовало эту даму. Монк отметил ее сходство с миссис Бэрримор. Итак, это Фейт Баркер, сестра Пруденс. Роберт говорил, что она живет в Йоркшире – а это довольно далеко. Значит, Фейт прибыла, скорее всего, только на похороны, и другой возможности переговорить с ней не представится. Да, придется побеседовать с ней именно теперь, сколь бесчувственным и неуместным ни показался бы сейчас подобный поступок.
   – Миссис Баркер? – осведомился Монк.
   Лицо Фейт выразило самую явную заинтересованность. Она оглядела его с ног до головы неожиданно откровенным взглядом.
   – Итак, вы – мистер Монк? – ответила сестра Пруденс с любезностью, избавившей эти слова от прямолинейности. Лицо ее сделалось на удивление милым. Теперь, когда подобающая похоронам глубокая скорбь осталась позади, Уильям уже мог угадать в ней ту прежнюю любительницу танцев и флирта, о которой ему рассказывала ее мать.
   – Да, – ответил он, пытаясь понять, что ей о нем рассказали.
   Все с тем же глубоким интересом и выражением на лице молодая женщина подала ему руку в черной перчатке:
   – Не могли бы вы уделить мне немного времени? Конечно, я понимаю, что сейчас вам не до меня, но я буду вам благодарна выше всех мер.
   – Конечно, – быстро кивнул сыщик. – Если вы не против, можно выйти отсюда.
   – Я так признательна вам! – Фейт взяла Монка под руку, и они вместе направились из сумрака храма, мимо скорбящих, к солнечному свету над могильными плитами, к тихому уголку возле стены, заросшему высокой травой.
   Фейт остановилась и повернулась к своему спутнику:
   – Папа говорил, что вы расследуете смерть Пруденс независимо от полиции. Это так?
   – Да.
   – Но вы передадите полиции те сведения, которые сочтете важными, и заставите ее предпринять соответствующие действия?
   – Вы что-то знаете об убийстве, миссис Баркер?
   – Да-да, знаю. Пруденс писала мне каждые два-три дня, как бы занята она ни была. Это не просто письма – они скорее образуют дневник с заметками о делах, которые она считала интересными и поучительными с медицинской точки зрения. – Женщина внимательно следила за его лицом. – Все письма у меня… Все за последние три месяца. Я полагаю, что их будет достаточно.
   – Достаточно для чего, мэм? – Монк ощутил, как в груди у него вскипело волнение, но не посмел торопиться, боясь столкнуться с необоснованным подозрением Фейт. Она могла сообщить ему не реальный факт, а лишь свои догадки и просто желать отомстить тому, кого считала убийцей, а не свершить истинное правосудие. Что ж, для человека, потерявшего сестру, это было бы естественно…
   – Чтобы его повесили, – прямо ответила миссис Баркер. Все очарование разом оставило ее глаза, сразу потускневшие от горя и гнева.
   Детектив протянул ей руку:
   – Я не могу ничего сказать вам, пока не прочту письма. Но если вы правы, даю вам честное слово, что не прекращу своих усилий, пока правосудие не свершится.
   – Так я и думала, – короткая улыбка искривила рот его собеседницы, прежде чем исчезнуть. – У вас жестокое лицо, мистер Монк… не хотелось бы попасть в ваши руки в качестве обвиняемой. – Она запустила руку в необычно большой черный ридикюль и извлекла из него связку писем. – Вот. Надеюсь, что они сослужат вам службу. Пожалуйста, берите их и исполните то, что вам надлежит сделать. Но могу ли я расчитывать, что они когда-нибудь вернутся ко мне, после того как выполнят свое назначение в качестве доказательства?
   – Я сделаю все, что будет в моей власти, – пообещал Уильям.
   – Хорошо. А теперь я должна вернуться к отцу, чтобы постараться хоть как-то утешить его… Помните, вы дали мне слово! До свидания, мистер Монк.
   С этими словами Фейт, выпрямив спину и строго держа голову, направилась в сторону группы военных. Однорукие и одноногие инвалиды неловко расступились, чтобы пропустить ее.
   Сыщик не стал читать письма в дороге, решив сделать это в тишине и без всякой спешки. Первое послание было отправлено около трех месяцев назад, как и говорила Фейт Баркер. Почерк оказался мелким и неряшливым – Пруденс явно спешила, – но все же разборчивым.
   
   Дорогая Фейт,  
   у нас еще один сложный и очень интересный случай: к нам поступила женщина с опухолью в груди. Бедняжка испытывала боли в течение значительного времени, но была слишком испугана, чтобы обратиться к кому-нибудь, разбирающемуся в этом деле. Сэр Герберт обследовал ее и сказал, что опухоль должна быть удалена с максимальной поспешностью и что он сделает это сам. Он ободрил ее, успокоил и должным образом устроил в госпиталь .
   
   Дальше следовало подробное и в высшей степени профессиональное описание самой операции и блестящего мастерства главного хирурга.
   
   Потом мы с сэром Гербертом наскоро перекусили (работа затянулась, и мы проголодались). За едой он рассказал мне о своих новых идеях, которые способны уменьшить шок, испытываемый пациентом в подобных операциях. На мой взгляд, идеи его превосходны, и мне бы хотелось, чтобы он добился такого положения, которое позволит ему реализовать их. В нем я вижу одно из великих украшений нашей науки и практикующей медицины. Иногда мне кажется, что его руки – это самая прекрасная часть человеческого существа, которую мне приходилось видеть! Некоторые считают прекрасными руки, сложенные в молитве, но, на мой взгляд, руки целителя несравненны!  
   Я отправилась спать такой усталой! И такой счастливой!  
   Твоя любящая сестра  
   
   Монк отложил письмо в сторону. Такие личные мотивы могли послужить разве что намеком на то, кто мог убить Пруденс, но не обвинением и доказательством вины.
   Он прочел второе письмо, потом третье… Все они были похожи: большое количество медицинских подробностей и непременная похвала сэру Герберту и его мастерству.
   Разочарование детектива было даже забавным. Чего он, собственно, ожидал?
   Теряя интерес, он прочел еще три письма. И вдруг обнаружил, что сердце его заколотилось, а пальцы стиснули бумагу.
   
   Я проговорила вчера с сэром Гербертом около часа. Мы закончили работу примерно к полуночи и слишком устали, чтобы я могла немедленно отойти ко сну. Мне никогда не приходилось прежде так восхищаться искусством человека, и я сказала ему об этом. Он держался со мной очень тепло и мягко. Фейт, теперь я действительно понимаю, что мое счастье возможно: то самое счастье, о котором я лишь мечтала в детстве… Я на пороге того, чего желала так долго! И Герберт может дать мне его!  
   Я отправилась в постель такая счастливая и взволнованная! Я надеюсь, я мечтаю, я даже молюсь! И все это связано с Гербертом! Да благословит его Господь!  
   Пруденс  
   
   Монк лихорадочно перебрал еще несколько писем и среди медицинских подробностей обнаружил несколько аналогичных пассажей, полных надежды и возбуждения, ожидания будущего счастья и воплощающейся в жизнь мечты.
   Он может сделать меня самой счастливой женщиной на свете! Конечно, слова мои кажутся абсурдными и невозможными, и я понимаю, что ты будешь предостерегать меня. Но все возможно, Фейт, он способен на это! В конце концов, это не столь уж немыслимо. Я много думала, но не знаю такого закона, который нельзя обойти. Молись за меня, моя дорогая сестра! Молись за меня!  
   
   Потом ее тон писем переменился и очень внезапно – за неделю до смерти.
   
   Сэр Герберт предал меня! Я не могла в это поверить! Я отправилась к нему полной надежд – и какой же дурой я оказалась! Он рассмеялся мне прямо в лицо и сказал, что это полностью невозможно и что так будет всегда.  
   Я словно получила пощечину. Оказалось, что он просто использовал меня и никогда не намеревался держать свое слово.  
   Но я могу заставить его сделать это! Решать не ему! Я ненавижу насильственные меры, они вселяют в меня отвращение! Но что еще мне осталось? Я не сдамся… Я не сдамся! У меня есть оружие, и я им воспользуюсь!  
   
   Так вот что случилось! Она отправилась к главному хирургу со своими угрозами, а он ответил ей собственным оружием – убийством!
   Фейт Баркер была права. Письма оказались достаточным основанием, чтобы заставить Стэнхоупа предстать перед судом, и приговор будет грозить ему виселицей.
   Утром Уильям отнесет их Ранкорну.
   
   Было почти восемь часов утра. Монк поместил письма в карман и, взяв наемный экипаж, направился в полицейский участок. Выйдя из коляски, он заплатил кучеру и поднялся вверх по ступеням, наслаждаясь каждым моментом. Уже нагревшимся, но еще чистым утренним воздухом, криками, цокотом копыт, грохотом тележных колес по камням и даже запахами овощей, рыбы, мусора и застоялой конской мочи.
   – Доброе утро!.. – приветливо бросил детектив дежурному сержанту, увидев на его лице удивление, сменившееся озабоченностью.
   – Доброе утро, сэр! – осторожно отозвался дежурный, глаза его сузились. – Чем мы можем помочь вам, мистер Монк?
   Неожиданный посетитель улыбнулся, блеснув зубами:
   – Мне хотелось бы повидаться с мистером Ранкорном, если вы не против. Я обнаружил важные свидетельства по делу об убийстве Пруденс Бэрримор.
   – Да, сэр. И какие же?
   – Информация очень конфиденциальная, сержант, и относится к весьма важной персоне. А теперь не известите ли вы мистера Ранкорна?
   Сержант какое-то мгновение разглядывал лицо Уильяма. Явно вспомнив прошлое, он опасался колкого языка гостя. Но в конце концов полицейский решил, что этот человек будет все же пострашнее Сэмюэля Ранкорна.
   – Да, мистер Монк. Пойду спрошу. – Вспомнив, что у сыщика больше нет официального статуса сотрудника полиции, он неуверенно улыбнулся. – Но не могу обещать, что он захочет принять вас.
   – Сообщите ему, что я принес основания для ареста по делу, – добавил Уильям с резким удовлетворением. – Или мне отнести их в другое место?
   – Нет-нет, сэр! Я спрошу его. – Осторожно, чтобы не выказывать излишней поспешности, способной сойти за повиновение, сержант оставил стол и направился к лестнице.
   Он отсутствовал несколько минут и вернулся с почти бесстрастным лицом:
   – Да, сэр, если вы подниметесь, мистер Ранкорн примет вас прямо сейчас.
   – Благодарю вас, – ответил Монк с заученным изяществом.
   Поднявшись по лестнице, он постучал в дверь бывшего начальника. Сразу нахлынули воспоминания: столько раз ему приходилось стоять здесь с разнообразными новостями или при полном отсутствии оных…
   Дететив попробовал представить себе, о чем думает сейчас Сэмюэль, нервничает ли, вспоминает ли прежние поражения и победы… Или теперь, когда Монка изгнали с работы, он настолько уверен в себе, что считает себя способным выиграть любую стычку?
   – Входите! – громко сказал Ранкорн с явным ожиданием.
   Уильям открыл дверь и с улыбкой ступил в кабинет.
   Сэмюэль чуть откинулся на спинку кресла и оглядел посетителя с нескрываемой самоуверенностью.
   – Доброе утро, – небрежно бросил Монк, не вынимая рук из карманов. Он придерживал пальцами письма Пруденс.
   Несколько секунд они разглядывали друг друга. Постепенно улыбка на лице Ранкорна поблекла, и глаза его прищурились.
   – Ну? – испытующим тоном сказал он. – Не стойте просто так, ухмыляясь! У вас есть что-нибудь интересное для полиции?
   Сыщик ощутил, как вместе с прежней уверенностью к нему вернулось понимание собственного превосходства над этим человеком. И ум у него быстрее, и язык резче, и воля сильнее. Уильям забыл о своих прежних победах, но помнил их привкус. Это ощущение не забылось – так чувствуется тепло в комнате… Память о прошлом каким-то неопределенным образом была рядом.
   – Да, у меня есть кое-что, – ответил Монк, извлекая письма, чтобы показать их Ранкорну.
   Тот выжидал, не желая ни о чем расспрашивать своего врага. Он глядел на детектива, и апломб постепенно оставлял его. Сэмюэлю тоже вспоминались прошлые поражения.
   – Вот письма от Пруденс Бэрримор сестре, – объяснил Уильям. – Прочитав их, вы найдете достаточно свидетельств для ареста сэра Герберта Стэнхоупа.
   Он сказал это, чтобы смутить бывшего шефа. Тот всегда опасался задеть людей, занимавших важные общественные или политические позиции, а еще больше – сделать ошибку, в которой нельзя будет обвинить кого-то другого. Вспышка гнева окрасила щеки Сэмюэля, а губы его плотно сложились.
   – Письма от Бэрримор сестре? Едва ли они могут послужить доказательством, Монк! Слово мертвой женщины лишено веса. Зачем нам арестовывать человека на основании этих бумажек? С чего вы так решили? – Полицейский улыбнулся, но очень неуверенно, и в глазах его не было никакой радости.
   Вернулись воспоминания о прежних днях, когда они оба были много моложе. Ранкорн и тогда был столь же осторожен. Он всегда боялся задевать влиятельных персон, даже если не было и тени сомнения в том, что они обладают важной информацией. Уильям ощутил силу своего презрения так же остро, как бывало в молодости, когда они оба недавно поступили на службу и еще не знали меры своим способностям. Монк знал, что его лицо выражает это чувство столь же отчетливо, как и прежде, и увидел во вспыхнувших огнем глазах своего вечного соперника отражение презрения и ненависти.
   – Я возьму эти письма, но приму свое собственное решение в соответствии с тем, на что они окажутся годными! – хриплым голосом бросил Сэмюэль сквозь зубы. Хотя дыхание его и участилось, протянутая к письмам рука не дрогнула. – Вы поступили абсолютно правильно, доставив их в полицию. – Последнее слово он проговорил с явным удовлетворением и наконец встретил взгляд сыщика.
   И все же прошлое куда-то отодвинулось – не только для Монка, но и для Ранкорна тоже… Хотя оно по-прежнему разделяло этих мужчин всеми их ранами и ссорами, раскаянием, мелкими успехами и неудачами.
   – Надеюсь. – Уильям приподнял брови. – А то мне было показалось, что их следует отнести тому, у кого хватит отваги, чтобы обнародовать их и предоставить судье возможность решить, чего они стоят…
   Ранкорн моргнул в яростном смятении. Этот раненый взгляд не переменился за многие годы, протекшие со времени их первых давних ссор. Правда, тогда Сэмюэль был моложе, и на лице его еще не появились морщины. Молодость давно отлетела, но знакомство с Монком принесло с собой вкус поражений, и даже окончательная победа не изгнала память о них.
   Что же, в конце концов, их разделило? Уладили они тогда свои отношения или нет?
   – О! Вы просто не могли бы так поступить, – заявил Ранкорн. – Подобный поступок квалифицируется как сокрытие свидетельств, а это преступление. И не думайте, что я не посмел бы возбудить против вас дело. И не надейтесь! – Глубокое удовлетворение проступило в его глазах. – Я знаю вас, Монк… вы принесли эти бумаги, поскольку не могли упустить случая отличиться. Вы не можете переносить чужой успех… поскольку сами остались неудачником! Всему виной ваша зависть. Вы знаете это не хуже меня. Ну, давайте сюда письма.
   – Это чувство знакомо и вам, – усмехнулся Уильям. – И вы действительно стремитесь воспользоваться этими письмами. Но из-за них вам придется допрашивать сэра Герберта, загонять его в угол… и в конце концов, арестовывать его. Признайтесь, даже мысль об этом пугает вас до безумия. Этот поступок навсегда погубит ваши общественные поползновения. Ваше имя запомнят – как имя человека, погубившего самого блестящего хирурга в Лондоне!
   Лицо его оппонента побелело – даже губы стали бледными. Пот бисеринками выступил у него на коже. Но он не отступал.
   – Я сделаю это… – Ранкорн сглотнул. – Но запомнят меня как детектива, выяснившего обстоятельства убийства Пруденс Бэрримор, – хрипло выговорил он. – Меня запомнят, Монк, а не вас.
   Эти слова задели сыщика, потому что теперь Сэмюэль, пожалуй, был прав.
   – Но вы-то не забудете меня, Ранкорн, – продолжил он злорадствовать. – Вы всегда будете помнить, что это я принес вам письма. Сами вы их не сумели найти! И вы будете вспоминать об этом всякий раз, когда кто-то начнет говорить вам, какой вы умный, блестящий сыщик. Вы всегда будете знать, что в действительности речь идет обо мне. Вам просто не хватает отваги и чести, чтобы признать это. Вы будете сидеть здесь, улыбаться, благодарить… Но при этом будете помнить правду.
   – Возможно! – Полицейский приподнялся на месте, и лицо его побагровело. – Но у вас не будет возможности для злорадства: все это будет происходить в клубах и гостиных, куда вас не пригласят.
   – И вас тоже, глупец! – парировал детектив с колким пренебрежением. – Вы не джентльмен и никогда им не будете! Вы не похожи на джентльмена, не умеете одеваться и говорить как подобает джентльмену. Вы просто зарвавшийся полисмен, чье честолюбие заходит чересчур далеко – в особенности если учитывать, что вам предстоит арестовать сэра Герберта Стэнхоупа, а весь свет запомнит именно этот поступок!
   Ранкорн пригнулся, словно бы намереваясь ударить бывшего коллегу, и несколько секунд они глядели друг на друга, готовые к схватке.
   Потом Сэмюэль понемногу расслабился. Откинувшись на спинку своего кресла, он поглядел на сыщика с легкой усмешкой:
   – А вас, Монк, помнят не среди великих и знатных, не среди джентльменов, а здесь, в полицейском участке. Вас вспоминают со страхом простые полицейские, которых вы тиранили и унижали, чью репутацию вы погубили, поскольку они не были столь безжалостны и быстры, как вы. Вы когда-нибудь читали Библию, Монк? «Как пали могущественные…» Вспомните, – улыбка его расширилась. – О вас вспоминают в публичных домах и на углах улиц: эта публика рада тому, что вас нет. Всякое жулье говорит о вас недовольным новобранцам, не знающим, на что на самом деле стоит жаловаться. Они рассказывают им, каков из себя жестокий человек – по-настоящему жестокий! – Улыбка подступала к глазам полицейского. – Давайте мне письма, Монк, и убирайтесь. Шныряйте и вынюхивайте что хотите.
   – Как всегда, я занят своим обычным делом, – бросил Уильям сквозь зубы глухим и хриплым голосом. – Причесываю дела, с которыми вы не можете справиться, вычищаю оставшиеся позади вас огрехи. – Он протянул письма и хлопнул ими по столу. – О них знаю не только я, поэтому не думайте, что сумеете спрятать их и обвинить какого-то бедолагу, столь же невиновного, как тот бедный лакей, которого вы послали на виселицу.
   С этими словами он повернулся на месте и вышел, оставив Ранкорна с побелевшим лицом и трясущимися руками.
  
         Глава 8
   
   Сэр Герберт Стэнхоуп был взят под стражу. Ему предъявили обвинение, и защищать хирурга взялся Оливер Рэтбоун. В Лондоне он числился одним из самых блестящих адвокатов, и со времени, прошедшего после инцидента с Монком, хорошо познакомился с ним и с Эстер Лэттерли. Хотя называть подобные взаимоотношения дружбой значило одновременно и недооценивать, и переоценивать их прочность. С Уильямом вообще трудно было поддерживать постоянные отношения, однако мужчины уважали друг друга почти до восхищения, и каждый из них полностью доверял не только компетенции, но и профессиональной добросовестности другого.
   Однако на уровне личном их отношения были иными. Монк считал Рэтбоуна излишне надменным и самодовольным. Манеры адвоката время от времени раздражали вспыльчивого детектива, заставляя его терять и без того скудное терпение. Со своей стороны Оливер также считал сыщика надменным, колким, самодовольным и неуместно безжалостным.
   С Эстер его отношения складывались иначе. Рэтбоун уважал ее, и это отношение со временем лишь крепло. Впрочем, юрист не видел в ней качеств, необходимых, по его мнению, хорошей спутнице жизни. Она также была излишне самостоятельна и не понимала того, что леди не следует проявлять излишний интерес к – подумать только! – уголовным преступлениям. Но все же, как ни странно, общество этой дамы доставляло адвокату больше удовольствия, чем компания любой другой женщины, и мнение мисс Лэттерли обретало в его глазах все больший вес. Ум Оливера обращался к Эстер много чаще, чем следовало бы, и это казалось ему не совсем удобным, но тем не менее приятным. Сама же Эстер не намеревалась даже намекать на свое отношение к нему. Временами Рэтбоун глубоко волновал ее, а больше года назад он даже поцеловал ее – внезапно и ласково. Лэттерли помнила, как однажды они превосходно провели время на Примроуз-Хилл с его отцом Генри Рэтбоуном, который ей невероятно нравился. Девушка нередко вспоминала то чувство близости, которое ощущала, гуляя с ним по вечернему саду и вдыхая принесенные ветром летние запахи, аромат жимолости и скошенной травы, а за потемневшими ветвями яблонь, над зеленой изгородью тогда прятались звезды…
   Тем не менее где-то на задворках ее ума вечно пребывал Монк. Лицо детектива постоянно вторгалось в ее мысли, его голос произносил слова, а она их слушала.
   Рэтбоун ни в коей мере не был удивлен, получив приглашение от солиситоров сэра Герберта Стэнхоупа. Человек столь значительный, вполне естественно, должен был обратиться к наилучшему защитнику, а кто мог сомневаться в том, что таковым является Оливер?
   Адвокат прочел все бумаги и внимательно изучил дело. Обвинение против сэра Герберта казалось весьма обоснованным, но далеко не доказанным. Да, он мог совершить преступление, как и еще почти дюжина лиц. Этот человек обладал необходимой физической силой, но даже если говорить только о сиделках, то не меньшей силой располагала почти каждая из них. Единственный намек на мотив предоставляли письма, отосланные Пруденс Бэрримор сестре: они оставались могучим и до сих пор не оспоренным доказательством. Подорвав доверие к ним, можно было добиться послабления от закона и избавить обвиняемого от петли палача. Но спасти репутацию и честь хирурга могло только полное отсутствие сомнений в его невиновности. А это означало, что Рэтбоун должен был представить публике нового обвиняемого. Свет был здесь высшим судом.
   Однако сперва следовало добиться юридического оправдания. Адвокат снова прочел все письма. Они требовали другой интерпретации, невинной и достоверной. А для этого ему требовалось повидаться со Стэнхоупом лично.
   День опять выдался жаркий, но пасмурный: небо над головой затянуло тучами. Оливер не любил посещать тюрьму, а в этой угнетающей жаре внутренние помещения этого заведения доставляли ему еще меньше удовольствия, чем обычно. Вонь, запертые камеры с распаренными телами, страх, сочившийся через решетки… Рэтбоун ощутил даже запах камня, когда за ним с тяжелым металлическим звоном закрылись двери и тюремщик провел адвоката в комнату, где ему предстояло свидание с сэром Гербертом Стэнхоупом. Стены в ней были из голого камня, а в центре стоял простой деревянный стол со стульями по каждую сторону. Одно лишь окно, заложенное решеткой и запертое на замок, было расположено высоко над головой самого высокого человека и едва пропускало свет.
   Тюремщик поглядел на юриста:
   – Когда захотите выйти, позовите меня, сэр. – И, ограничившись этими словами, он повернулся, оставив адвоката наедине с его подопечным.
   Невзирая на то что оба они в Лондоне принадлежали к числу знаменитостей, встречаться прежде им не приводилось, и мужчины разглядывали друг друга с интересом. Сэру Герберту эта встреча несла жизнь или смерть. Лишь искусство Оливера Рэтбоуна могло избавить его от петли. Сузившимися глазами хирург внимательно разглядывал лицо человека, сидевшего перед ним: широкий лоб, любопытные глаза – пожалуй, темноватые для его светлой кожи и волос, – чувствительный нос, прекрасно очерченный рот…
   Адвокат также внимательно рассматривал сэра Стэнхоупа. Ему предстояло защищать этого человека… Фигуру, известную в обществе и еще больше в медицинском мире. Предстоящее разбирательство способно бросить тень на множество безупречных репутаций, в том числе и на его собственную, если он не проявит себя надлежащим образом. Ужасная это ответственность – ощущать в своих руках власть над человеческой жизнью. Не так, как это обстоит в деле хирурга, где все зависит от ловкости пальцев, а когда все определяется тем, сколь правильно ты понимаешь природу человека и верно ли толкуют судьи закон. А еще быстротой ума и языка.
   Но сперва главный вопрос: виновен ли хирург?
   – Добрый день, мистер Рэтбоун, – произнес наконец Стэнхоуп, чуть склонив голову, но не подавая посетителю руки. Он был в своей собственной одежде: суд над ним еще не состоялся, поэтому закон еще не считал его виновным, и тюремщикам следовало относиться к нему с уважением.
   – Здравствуйте, сэр Герберт, – ответил Оливер, направляясь к другому стулу. – Прошу вас, садитесь. Время драгоценно, и я не стану тратить его на любезности, без которых мы можем обойтись.
   Заключенный повиновался с вялой улыбкой.
   – Ситуацию, в которой мы встречаемся, светской не назовешь, – заметил он. – Полагаю, вы успели ознакомиться с фактами в интерпретации обвинения?
   – Естественно. – Юрист опустился на жесткое кресло, чуть наклонившись к столу. – У обвинения достаточно обоснованная позиция, которую, однако, нельзя назвать неуязвимой. Оспорить ее несложно. Но я хочу достичь большего, иначе мы не сумеем сохранить вашу репутацию.
   – Конечно.
   Печать легкого удивления легла на широкое лицо Герберта. Рэтбоун ощутил, что хирург будет сопротивляться, не поддаваясь жалости к себе самому, как мог бы поступить человек меньшего калибра. Правда, лицо его трудно было назвать приятным. Врач не принадлежал к числу тех, кто наделен природным обаянием. Но ему нельзя было отказать в интеллекте, силе воли и крепости нервов – качествах, поднявших его на высоты одной из самых суровых профессий. Он привык распоряжаться жизнью людей и умел принимать решения, определявшие, жить им или умереть, а потом выполнять их. Оливер испытывал к нему уважение, а подобным образом он относился далеко не ко всякому клиенту.
   – Ваш солиситор уже сообщил мне, что вы полностью отвергли обвинение в убийстве Пруденс Бэрримор, – продолжил он. – Могу ли я надеяться, что вы предоставите мне какие-нибудь основания тоже так считать? Не забудьте, что вне зависимости от обстоятельств я обязан предоставить вам самую лучшую защиту. Однако не лгите мне: это глупо, поскольку ложь лишь затруднит мои действия. Я хочу располагать всеми фактами – иначе не смогу защищать вас… и опровергнуть интерпретацию прокурора. – Он внимательно посмотрел на Герберта, не отводившего от него глаз, но не заметил ни малейшего колебания, и когда медик заговорил, голос последнего не дрогнул:
   – Я не убивал сестру Бэрримор. И при этом не знаю, кто это сделал… Я могу только догадываться, но не утверждать. Спрашивайте меня о чем угодно.
   – Выяснить, кто виновен и почему, – это уже моя обязанность. – Юрист чуть откинулся назад на своем стуле; ему было неудобно – мешала жесткая прямая спинка. Он внимательно глядел на собеседника. – Средства и возможности совершения преступления нематериальны. Ими обладало большое число людей. Хочу надеяться, что вы все продумали и нашли человека, способного подтвердить, где вы находились в тот утренний час. Или же такой личности не нашлось? Ну да, конечно же, не нашлось, иначе вы заявили бы об этом полиции и мы бы здесь не встречались…
   В глазах доктора вспыхнул призрак улыбки, но он воздержался от комментариев.
   – Остаются мотивы, – продолжил адвокат. – Находящиеся в распоряжении обвинителя письма от мисс Бэрримор сестре намекают, что у вас с ней была романтическая связь, и когда она осознала тщетность своих надежд, то стала каким-то образом угрожать вам, и вы убили ее, чтобы избежать скандала. Я лично считаю, что вы ее не убивали. Но была ли у вас с ней интрижка?
   Тонкие губы сэра Герберта скривились.
   – Это немыслимо! Я просто не могу представить себе ничего подобного, все это невероятно далеко от истины. Нет, мистер Рэтбоун. Я никогда не представлял себе мисс Бэрримор в подобном качестве. – Он казался искренне удивленным. – Ни ее, ни любую другую женщину, кроме моей жены. Быть может, подобное утверждение покажется вам, человеку, знающему моральные принципы нынешних мужчин, невероятным. – Врач с осуждением повел плечами. – Но я вложил всю свою энергию и страсть в профессию.
   Глаза сэра Герберта не отрывались от лица Оливера. Хирург был наделен даром предельной концентрации: персона, с которой он разговаривал, всякий раз имела для него предельную значимость, и он не давал своему вниманию ослабнуть. Рэтбоун остро ощутил силу его личности. Итак, уже было понятно: страсти гнездились в душе хирурга, а не в его теле. На лице его адвокат не видел эгоизма, слабости или жадности к удовольствиям.
   – Мы с женой преданы друг другу, мистер Рэтбоун, – продолжил врач. – У нас семеро детей. И мне вполне хватает семейной жизни. А человеческая плоть привлекает меня в первую очередь своей анатомией и физиологией, своими болезнями и их исцелением. Я не испытываю никаких антипатий к сиделкам. – Удивление снова вернулось в его взгляд на короткий миг. – Откровенно говоря, если бы вы знали сестру Бэрримор, то подобная мысль вам даже в голову не пришла бы. Внешне она, бесспорно, была привлекательной, но амбиции и отсутствие мягкости мешали ей быть женственной.
   Юрист закусил губу. Следует надавить, невзирая на уже сложившиеся мнение.
   – Неужели вы сомневаетесь в ее женственности, сэр Герберт? – спросил он. – Насколько мне известно, у нее были поклонники, даже весьма преданные; один из них дожидался ее много лет, несмотря на постоянные отказы.
   Тонкие светлые брови Стэнхоупа приподнялись.
   – В самом деле? Вы меня удивляете. Но на ваш вопрос отвечу так: в ряде вопросов она была упряма, отталкивающе откровенна и самонадеянна, а дом и семья ее не интересовали. Она даже не старалась сделать себя притягательной для мужчин. – Медик наклонился вперед. – Прошу вас понять меня правильно: я не хочу ее критиковать! – Он качнул головой. – В госпитале сиделки не должны флиртовать ни со мной, ни с кем-то еще. Их дело – ухаживать за больными, выполнять приказы и отвечать известному уровню нравственности и трезвости. Пруденс Бэрримор была много выше их: она была весьма ограничена в своих аппетитах… трезвая, пунктуальная, преданная делу… я бы даже назвал ее одаренной. Смею сказать, что она была, пожалуй, лучшей из сестер милосердия, которых я знал, а я перевидал их не одну сотню.
   – Словом, добропорядочная чуть ли не до тошноты молодая особа, – подвел итог адвокат.
   – Именно так, – согласился Герберт, вновь откинувшись на спинку кресла. – Не из того сорта, с кем флиртуют мужчины, даже когда, в отличие от меня, имеют подобную склонность. – Он скорбно улыбнулся. – Поверьте мне, мистер Рэтбоун, если бы я решился на подобный поступок, то постарался бы избрать менее людное место для амурных занятий и уж во всяком случае не стал бы заводить интриги у себя в госпитале, который для меня важнее всего остального. Я не могу рисковать работой ради удовлетворения тривиальных потребностей.
   Оливер в этом не сомневался. Как профессионал он достиг своей блестящей репутации, в том числе и благодаря своему умению определять, лжет человек или нет. Лжеца всегда выдают мелкие признаки, однако сейчас адвокат их не видел вообще.
   – Так какое же объяснение вы дадите ее письмам? – спросил юрист ровным тоном. В голосе его не было вызова – лишь вопрос, на который он ожидал вполне приемлемого ответа.
   Лицо сэра Стэнхоупа приняло самое скорбное выражение.
   – Есть объяснение, однако оно смущает меня самого, мистер Рэтбоун. Мне бы не хотелось так говорить… подобные слова вообще не подобают джентльмену. – Он глубоко вздохнул. – Но я слышал, что в прошлом молодые женщины нередко, как бы сказать, влюблялись в… ну, скажем, выдающихся мужчин. – Он с любопытством взглянул на своего защитника. – Я думаю, вы сами знаете, о ком я… о молодых женщинах, которым вы помогли, им или их семьям. Естественные благодарность и восхищение приобретают… романтическое обличье. Сами вы можете даже не догадываться об этом, и лишь однажды случайное слово или взгляд открывают вам, что дама вынашивает в своем сердце какие-то касающиеся вас фантазии.
   Оливер был слишком хорошо знаком с подобной ситуацией. Он помнил, как весьма приятное поначалу ощущение восхищения его собственной персоной превращалось в затруднительное положение, когда восторженная и романтически настроенная молодая женщина принимала его тщеславие за застенчивость, скрывающую истинный пыл. Воспоминания заставили его покраснеть даже теперь.
   Сэр Герберт улыбнулся:
   – Вижу, вы понимаете меня… Это весьма неприятная ситуация. И в нее можно попасть просто от слепоты, если излишняя увлеченность работой помешает вовремя разочаровать такую поклонницу, когда ее страсть находится еще в самом зачатке и твое молчание может быть понято превратно. – Глаза его не отпускали Рэтбоуна. – Боюсь, что то же самое произошло и с сестрой Бэрримор. Клянусь, я не имел ни малейшего представления об этом! Она была не из тех женщин, кто склонен к подобным эмоциям. – Он вздохнул. – Один Господь знает, что я сказал или сделал, а она сумела истолковать абсолютно неверным образом. Увы, женщины умеют понимать наши слова настолько невероятным образом… иной раз мужчинам подобное толкование даже в голову не придет.
   – Но для дела было бы лучше, если бы вы смогли припомнить конкретную ситуацию.
   Лицо хирурга сморщилось.
   – Увы, вспомнить подобный случай очень сложно, – проговорил он задумчиво. – Кто помнит все свои слова? Не стану опровергать – я множество раз общался с ней… Покойная великолепно знала медицинское дело, и я разговаривал с ней гораздо чаще, чем с не столь способными женщинами. – Он резко качнул головой. – Однако наши отношения были строго профессиональными, мистер Рэтбоун. Мы не заводили светского знакомства. Мне никогда не приходило в голову следить за ее лицом… проверять, правильно ли она понимает меня. Например, я разговаривал с ней, повернувшись к ней спиной, на ходу или попросту между делом. Я не испытывал никакого личного интереса к этой женщине.
   Оливер, не прерывая хирурга, следил за его лицом.
   Сэр Герберт повел плечами:
   – Молодые женщины вообще склонны к фантазиям, в особенности если определенный возраст застает их, когда они еще не замужем. – Мимолетная улыбка, выражавшая смесь сочувствия и симпатии, легла на его губы и снова исчезла. – Плохо, когда женщина устремляет все свои помыслы к карьере. Подобная участь полностью противоречит естественным эмоциям этого пола, тем более когда женщина предпочитает ухаживать за больными, заниматься делом тонким и нелегким. – Врач откровенно глядел на лицо защитника. – Все, что выпало на ее долю, должно быть, сделало мисс Бэрримор особенно чувствительной к душевным ранам… Увы, мечты – традиционный способ преодоления обстоятельств, которые в иной ситуации могли бы делаться непереносимыми.
   Оливер понимал, что слышит абсолютно правдоподобную версию, и все же ему чудилось в ней известное высокомерие… Неизвестно почему, но адвокат не совсем доверял ей. Он просто не мог представить себе женщину, менее склонную к нереальным романтическим мечтам, чем Эстер Лэттерли, которая, как следовало из слов Герберта, находилась точно в тех же обстоятельствах, что и Пруденс. Если бы это было так, ему бы, пожалуй, было легче с ней ладить. Однако, тогда он не испытывал бы к Эстер симпатии и восхищения… Рэтбоун с усилием воли сдержал ответ, просившийся на язык, и вернулся к первоначальной цели разговора:
   – А не можете ли вы вспомнить какую-нибудь конкретную ситуацию, когда мисс Бэрримор не поняла какого-нибудь из ваших замечаний? Было бы очень полезно для дела, если бы вы предложили суду какой-нибудь пример.
   – Понимаю, но, увы, не могу припомнить слов или поступков, которые эта женщина могла бы счесть за личный интерес к ней. – Стэнхоуп глядел на юриста с беспокойством и как будто бы с явной невиновностью на лице.
   Рэтбоун поднялся на ноги:
   – Для сегодняшнего визита достаточно. Не унывайте, сэр Герберт. У нас есть еще время, чтобы выяснить обстоятельства жизни мисс Бэрримор, узнать ее возможных врагов и соперников. Прошу вас хорошенько вспомнить все случаи, когда вы работали вместе в последние месяцы. Попытайтесь найти в памяти что-то полезное. На суде мы должны располагать какими-нибудь подробностями, одного отрицания своей вины мало. – Он улыбнулся. – Но не будем заранее волноваться, я располагаю великолепными сотрудниками, способными помочь нам. Вне сомнения, они обнаружат необходимые факты.
   Заключенный тоже поднялся, заметно побледнев. Теперь, когда вопросы закончились и мыслям было за что ухватиться, на его лице проступило беспокойство. При всей вере в силу логики и мастерства адвоката тяжесть положения наконец одолела его. Если приговор окажется обвинительным, ему предстоит личная встреча с палачом и веревкой, и перспектива подобного события затмевала все остальное.
   Он хотел было заговорить, но не сумел подобрать слов.
   Рэтбоуну уже несчетное множество раз случалось стоять в камерах вроде этой перед мужчинами или женщинами, по-своему выражавшими свой страх. Некоторые не скрывали паники, другие прятали испуг под покровом гнева или гордости. Внешне сэр Герберт держался спокойно, но Оливер понимал ту тревогу, которая должна была теперь пожирать его изнутри. Однако помочь подзащитному ему было нечем. Что бы он сейчас ни сказал, как только большая дверь закроется за его спиной, хирург останется в одиночестве, и долгие тягучие часы будут переносить его от надежды к отчаянию, ободрять и повергать в ужас. Ему придется ждать, пока битву за его жизнь будет вести кто-то другой.
   – Я займу вашим делом самых лучших своих людей, – громко пообещал Оливер, крепко пожимая руку врача. – А вы тем временем попытайтесь все же вспомнить свои разговоры с мисс Бэрримор. Было бы весьма полезно, если бы вы сами смогли опровергнуть интерпретацию ваших отношений, представленную обвинением.
   – Да, – Стэнхоуп уже овладел своим лицом, вновь сделавшимся спокойным. – Конечно. До свидания, мистер Рэтбоун. Я буду ждать вашего следующего визита…
   – Через два-три дня, – ответил юрист на его невысказанный вопрос и, подойдя к двери, позвал тюремщика.
   
   Оливер намеревался сделать все возможное, чтобы найти другого подозреваемого: ведь если сэр Герберт невиновен, значит, преступление совершил кто-то другой. Но в Лондоне никто не был способен выяснить истину лучше, чем Монк, поэтому адвокат отослал детективу письмо на Фицрой-стрит, предлагая встретиться по важному делу. Ему даже в голову не приходило, что Уильям может оказаться занят.
   Сыщик действительно располагал свободным временем. Каковы бы ни были его симпатии, Монк нуждался в любой работе, а тем более в добрых отношениях с Рэтбоуном. Многие из его самых перспективных дел, как в профессиональном, так и финансовом отношении, шли через этого юриста.
   Уильям приветствовал гостя, предложил ему удобное кресло, а сам расположился напротив и с любопытством поглядел на адвоката. По его письму нельзя было судить о поводе для визита.
   – Мне предстоит крайне трудная защита, – начал Оливер, вглядываясь в лицо хозяина дома. – Сам я предполагаю, что мой клиент невиновен. Обвинение не имеет достаточно веского обоснования, однако мотивы весьма сильны, а других подозреваемых пока нет.
   – А есть ли они вообще? – перебил его детектив.
   – О, конечно, преступление могли совершить несколько человек.
   – И какие же у них были мотивы?
   Рэтбоун неуютно пошевелился в своем кресле.
   – Безусловно, достаточных мотивов для совершения преступления нет ни у кого. Но это скорее следует в качестве вывода, а не является фактом.
   – Превосходное наблюдение. – Монк улыбнулся. – Итак, ваш клиент обладает более явными мотивами?
   – Увы, да. Но в любом случае его нельзя назвать единственным подозреваемым; скорее всего, он – самый вероятный.
   Уильям задумался:
   – Значит, ваш клиент отрицает свое участие в преступлении. А как он относится к мотивам?
   – Он их отвергает и утверждает, что причиной всему является непреднамеренное непонимание, эмоциональный срыв. – Увидев, как сузились серые глаза собеседника, Оливер улыбнулся. – Вижу, вы понимаете, о ком я говорю. Да, действительно, речь идет о сэре Герберте Стэнхоупе, и я вполне осознаю, что именно вы обнаружили письма Пруденс Бэрримор к ее сестре.
   Брови сыщика приподнялись.
   – И вы просите меня опровергнуть их содержание?
   – Не опровергнуть, – возразил Рэтбоун. – Но доказать, что симпатия мисс Бэрримор к сэру Герберту не является причиной убийства. Существуют и другие вполне достоверные варианты, и один из них может оказаться истинным.
   – И вы удовлетворитесь одной только возможностью? – спросил Уильям. – Или попросите меня предоставить вам еще и альтернативные доказательства?
   – Сперва мне нужна возможность, – сухо ответил его гость. – Но потом, когда вы ее установите, я бы хотел получить альтернативную версию: одних сомнений нам будет мало. Нельзя быть уверенным, что суд удовлетворится сомнениями. И они, конечно, не спасут репутацию обвиняемого. Если не будет осужден кто-то другой, репутация сэра Стэнхоупа погибнет навсегда.
   – Итак, вы полагаете, что он невиновен? – Монк поглядел на Рэтбоуна с легкой заинтересованностью. – Или вы не можете утверждать этого?
   – По-моему, невиновен, – откровенно сказал Оливер. – У меня нет оснований для подобного вывода, но тем не менее… А вы уверены в его вине?
   – Нет, – чуть поколебавшись, ответил сыщик. – Я сомневаюсь в ней, невзирая на эти письма. – Лицо его потемнело. – Как мне кажется, Бэрримор влюбилась в сэра Герберта, ему это показалось лестным, и он по глупости в чем-то поощрил ее. Поразмыслив – я потратил на это достаточно времени, – скажу, это убийство в такой ситуации кажется слишком истеричной реакцией. Эмоции молодой женщины, какими бы неуместными они ни казались, не были опасны для хирурга. Даже если Бэрримор была серьезно увлечена им… – Слова эти, похоже, были неприятны Монку. – Она все равно не могла причинить ему серьезного ущерба, разве что поставить его в неловкое положение. – Он словно бы ушел в себя, и Оливер осознал, что мысль эта причинила его собеседнику боль. – На мой взгляд, человек его статуса, зачастую работающий с женщинами, – продолжил детектив, – нередко попадает в подобные ситуации. Я не разделяю вашей уверенности в его невиновности, однако не сомневаюсь в том, что эта история имеет пока неведомый нам глубокий подтекст. Я принимаю ваше предложение. Мне бы хотелось выяснить все до конца.
   – Простите, а почему вы изначально занялись этим делом? – полюбопытствовал Рэтбоун.
   – Меня попросила заняться расследованием леди Калландра, одна из попечительниц госпиталя, весьма симпатизировавшая Пруденс Бэрримор.
   – И обвинение Стэнхоупа удовлетворяет ее? – Адвокат не скрывал удивления. – Я бы скорее предположил, что она как попечительница этого госпиталя должна проявить максимальное рвение, чтобы его оправдать. Он – истинное светило медицины. Лучше пожертвовать кем-то другим.
   На миг в глазах сыщика промелькнуло сомнение.
   – Да, – медленно ответил он. – На мой взгляд, она была удовлетворена. Высказала мне благодарность, заплатила и сказала, что дальше продолжать расследование не нужно.
   Рэтбоун промолчал. Ум его метался от одной мысли к другой. Не сливаясь в выводы, они таяли, оставляя тревожное чувство.
   – Эстер считает, что это не ответ, – продолжил Уильям, помедлив пару мгновений.
   Звуки знакомого имени вновь привлекли внимание его собеседника:
   – Эстер? А какое отношение она имеет к этому делу?
   Монк улыбнулся уголками рта и с интересом взглянул на своего гостя. Адвокат смутился, опасаясь, что детектив сумеет прочитать по его лицу все сложные и весьма личные чувства к мисс Лэттерли. Конечно, она не откровенничает с сыщиком. Это было бы слишком… Нет, конечно же, нет! Рэтбоун отбросил эту мысль как возмутительную и обидную.
   – Эстер знала Пруденс по Крыму, – ответил Уильям. Легкость, с которой детектив назвал сестру Бэрримор по имени, удивила Оливера. Для него самого она была только безличной жертвой: все тревоги адвоката были полностью связаны с сэром Гербертом. Но теперь он вдруг остро ощутил, что погибшая была реальной личностью: Эстер ее знала и, быть может, даже симпатизировала ей. И с кристальной ясностью юрист вдруг увидел, как похожи убитая девушка и Эстер. Он даже похолодел.
   На его потрясение и удивление Монк отреагировал без иронии и улыбок, которых опасался Рэтбоун. В голосе детектива слышалась неприкрытая боль.
   – А вы знали ее? – спросил адвокат, не успев остановить себя. Конечно, Монк не знал Пруденс. Каким образом они могли познакомиться?
   – Нет, – в негромком голосе Уильяма прозвучало чувство потери. – Но я много узнал о ней. – Взгляд его серых глаз вдруг сделался твердым и непреклонным. – И поэтому хочу увидеть, как преступнику наденут на шею удавку. – Безжалостная горькая улыбка тронула его губы. – Но я не хочу судебных ошибок. Жаль будет, если Стэнхоупа казнят вместо кого-то другого. Я не хочу, чтобы это дело осталось нераскрытым.
   Оливер поглядел на него, внимательно изучая чувства, столь явно проявившиеся на лице детектива:
   – И что же вы узнали о ней такого, что так глубоко тронуло вас?
   – Она была отважной, – отвечал Монк, – умной, преданной науке… Она боролась за то, во что верила. Выхаживала людей, не зная раздвоенности и ханжества.
   Рэтбоуну вдруг представилась женщина, чем-то напоминающая Уильяма, – удивительно простая и одновременно странная и сложная. Он больше не удивлялся: в этой потере его собеседник видел потерю части себя.
   – Да, подобные женщины любят очень сильно, – задумчиво проговорил юрист. – Она не из тех, кто примет отказ без борьбы.
   Сыщик выпятил губу с явным сомнением в глазах и продолжил с легким недовольством:
   – И будет упрашивать и шантажировать, – однако в голосе его слышалась скорее боль, чем уверенность.
   Оливер поднялся на ноги.
   – Раз в этом деле может открыться другая повесть, отыщите ее… Во всяком случае найдите другие мотивы. Ведь кто-то же ее убил!
   Лицо Монка оставалось жестким.
   – Я сделаю это, – обещал он не столько адвокату, сколько самому себе. И добавил с едкой улыбкой: – Полагаю, что за это платит сэр Герберт?
   – Платит, – согласился Рэтбоун. – Но если бы мы только сумели обнаружить достаточно сильный мотив у кого-то другого!.. Уильям, без причины не убивают. – Он умолк, а потом сменил тему. – Скажите, а где сейчас работает Эстер?
   Детектив улыбнулся с веселым недоумением:
   – В Королевском госпитале.
   – Что? – Юрист не верил своим ушам. – В госпитале? Но я думал, что она… – Он снова умолк. Незачем напоминать Монку, что их общая знакомая уже была уволена из подобного заведения: детектив, вне сомнения, знает об этом. Разглядывая его лицо, Оливер читал на нем вдумчивость и живой интерес, а также гнев и стремление защищать истину, не боясь за себя самого.
   Иногда Рэтбоун ощущал необычную близость к этому человеку, хотя сразу и любил, и осуждал обе конфликтующие части его натуры.
   – Понимаю, – проговорил он громко. – Действительно она может оказаться полезной. Но, пожалуйста, не забывайте обо всем немедленно меня информировать.
   – Конечно, – кивнул сыщик со притворно скорбным видом. – До свидания.
   
   Оливер не сомневался, что ему следует повидаться и с Эстер. Споря с собой, он обдумывал все «за» и «против» подобного хода, но ноги сами несли его в сторону госпиталя. Найти там мисс Лэттерли будет сложно: вне сомнения, она занята работой. И вполне вероятно, не знает ничего полезного об убийстве. Но ведь они с Пруденс Бэрримор были знакомы. Быть может, Эстер знает и сэра Герберта. Адвокат не мог игнорировать ее мнение… как не мог позволить себе оставить без внимания любую подробность.
   Больница ему не понравилась. Здешние запахи, сама атмосфера боли и страданий ранили его чувства, повергали в уныние. После ареста главного хирурга привычная деловая суета в госпитале как-то притихла. Все нервничали и гадали – виновен он или нет?
   Объяснив, кто он и с какой целью пришел, Рэтбоун попросил провести его к Эстер. Его проводили в небольшую опрятную комнату и предложили подождать. Адвокат просидел там минут двадцать и уже начал ощущать крайнее нетерпение и раздражение, когда наконец дверь отворилась и внутрь вошла его давняя знакомая.
   С момента их последней встречи прошло уже больше трех месяцев, и хотя память его не ослабела, в ее присутствии юрист почувствовал смущение. Лэттерли выглядела усталой и побледнела. Ее простое серое платье было запятнано засохшей кровью. Ощущение близкого знакомства сразу и радовало, и смущало ее посетителя.
   – Здравствуйте, Оливер, – проговорила девушка достаточно официальным тоном. – Мне сказали, что вы защищаете сэра Герберта и хотите поговорить со мной о его деле. Но я едва ли смогу вам помочь. Во время убийства я здесь не работала, хотя, конечно, сделаю все, что возможно.
   Она взглянула Рэтбоуну прямо в глаза без обычного для женщин жеманства. В этот момент он с уверенностью ощутил, что Эстер знала и симпатизировала Пруденс Бэрримор и что это отношение будет определять ее действия в этом деле. Подобная позиция сразу и обрадовала, и разочаровала его. С точки зрения профессионала, предвзятый подход лишь затрудняет дело. Ему нужна объективность. Адвокат считал безразличие к чужой смерти куда более серьезной трагедией, чем саму смерть… и видел в нем худший грех, чем привычные для суда проявления лжи и предательства.
   – Монк сказал мне, что вы знали Пруденс Бэрримор, – без преамбул выложил он причину своего прихода.
   Лицо Эстер напряглось.
   – Да.
   – Вы знаете содержание писем, которые она писала сестре?
   – Да, Монк рассказывал мне. – Девушка казалась настороженной и даже расстроенной. Оливер подумал, не сочла ли она его визит вторжением в личную жизнь… Или же это напоминание о письмах так ее расстроило?
   – Они удивили вас? – спросил юрист.
   Собеседница все еще стояла перед ним: в комнате не было стульев. Помещение это использовалось в качестве кладовой, а для встречи его предложили лишь потому, что там можно было уединиться.
   – Да, – проговорила Эстер вполне откровенным тоном. – Подобные чувства я вполне способна понять, но содержание писем совершенно не согласуется с той женщиной, которую я знала.
   Рэтбоун не хотел задевать ее, но для адвоката важнее всего была правда.
   – Итак, в Крыму она казалась вам другой? – уточнил он.
   Вопрос был с подвохом, но Лэттерли сразу это заметила.
   – Нет, в Англии мы не встречались, – ответила она. – Я оставила Крым из-за смерти своих родителей, возвратилась на родину раньше Пруденс и с тех пор не виделась с нею. Но тем не менее эти письма рисуют совершенно иной характер. – Она нахмурилась, пытаясь привести в порядок свои чувства и подыскать нужные слова. – Пруденс во всем хватало себя самой… – Этот полувопрос предназначался, чтобы проверить, понимает ли ее Оливер. – Она не могла позволить, чтобы ее счастье зависело от других людей, – снова попробовала объяснить девушка. – Она была ведущей, а не ведомой. Я понятно выражаюсь? – Она тревожно поглядела на адвоката, понимая ограниченность слов.
   – Не совсем, – ответил Рэтбоун со слабой улыбкой. – Вы хотите сказать, что она была неспособна к любви?
   Эстер углубилась в раздумья, и вскоре он засомневался в том, дождется ли от нее ответа. Юрист пожалел, что затронул столь скользкую тему, но отступать было поздно.
   – Эстер? – попытался он снова привлечь ее внимание.
   – Не знаю, как насчет любви, – произнесла она наконец, – но влюбиться – значит потерять душевное равновесие. Словом, я не уверена, способна ли была Пруденс потерять равновесие. Кроме того, сэр Герберт не похож на… – Она умолкла.
   – Не похож на кого?..
   Мисс Лэттерли чуточку скривилась.
   – На человека, который может заронить в сердце женщины глубокую страсть. – В голосе ее не слышалось особой уверенности, и она с сомнением вглядывалась в лицо адвоката.
   – Так что же Пруденс хотела сказать в этих письмах? – спросил он.
   Эстер чуть повела головой.
   – У меня нет никакого другого объяснения, но в эту версию я просто не могу поверить. Должно быть, она переменилась сильнее, чем я представляла. – Лицо ее сделалось твердым. – Возможно, их объединяло нечто такое, чего мы даже не представляем: нежность, общие ценности… столь дорогие для Пруденс, что она не смогла отказаться от них, даже когда позволила себе угрозы.
   Девушка вновь дернула головой – коротко и нетерпеливо, словно бы пытаясь отогнать докучливое насекомое.
   – Она всегда была прямой и открытой. Просто не могу понять, как она могла добиваться привязанности этого мужчины? Это бессмысленно!
   – Страсть не ведает смысла, моя дорогая, – заметил Оливер. – Когда человек испытывает всепоглощающую и жгучую любовь к избраннику своего сердца, он просто не в состоянии поверить, что его чувство может оставаться неразделенным. Ему кажется, что надо только быть рядом с предметом своей страсти, и все может перемениться! – Он вдруг умолк. В этих словах не было фальши, и они, безусловно, относились к делу, но Рэтбоун не хотел проявлять подобную откровенность. Однако его собственный голос вдруг против воли своего владельца продолжил: – Случалось ли вам самой испытывать к кому-нибудь подобное чувство?
   Теперь юрист не только стремился выяснить участь Пруденс Бэрримор, ему еще и хотелось узнать, случалось ли Эстер ощущать этот бурный прилив эмоций, заставляющий забывать о себе и о своих прежних нуждах и желаниях. Но, как только слова слетели с его губ, адвокат пожалел о них. Если собеседница скажет «нет», придется считать ее женщиной холодной и в чем-то неполноценной, быть может, даже вообще неспособной на подобные чувства. Ну, а в противоположном случае он не сможет удержать себя от ревности к тому мужчине, что сумел пробудить в ней любовь. В полном смятении Оливер ожидал ответа.
   Если Эстер и понимала бурю, внезапно разразившуюся в душе адвоката, лицо ее ничем не выдало этого.
   – Мне бы не хотелось ворошить прошлое, если такое и было со мной, – откровенно призналась она и вдруг улыбнулась. – Словом, пока я ничем не могу вам помочь, не так ли? Мне очень жаль. Вам нужно защищать сэра Герберта, но все эти рассуждения вовсе не имеют отношения к делу. По-моему, гораздо важнее определить, какого рода давление Пруденс намеревалась оказать на него. И если ничего найти не удастся, это может послужить основанием для оправдания. – Она поморщилась. – Однако это едва ли вас устроит…
   – Едва ли, – согласился юрист, заставляя себя ответить улыбкой.
   – Так чем же еще я могу вам помочь? – спросила мисс Лэттерли.
   – Мне нужны свидетельства вины истинного преступника.
   Рэтбоун увидел, как по ее лицу порхнули сомнение или тревога, а может быть, и печаль. Но Эстер молчала.
   – В чем дело? – настаивал адвокат. – Вы знаете о чем-нибудь?
   – Нет, – ответила сестра милосердия, пожалуй, чересчур поспешно и поглядела ему в глаза. – Мне неизвестны какие-либо факты, позволяющие привлечь кого-то еще. Полагаю, что полиция достаточно внимательно перебрала всех, кто мог совершить преступление. Я знаю, что Монк вполне серьезно интересовался Джеффри Таунтоном и Нанеттой Катбертсон. Возможно, есть смысл обратиться к ним.
   – Я так и сделаю. А как насчет других сиделок? У вас уже сложилось определенное мнение об их отношении к сестре Бэрримор?
   – Едва ли мое мнение может считаться глубоко обоснованным, но мне кажется, что они одновременно и восхищались ею, и осуждали ее. – Девушка вопросительно поглядела на адвоката и скорбно улыбнулась. – Здесь все очень сердиты на сэра Герберта. Сиделки считают, что он виноват и никакого снисхождения к нему быть не должно. – Эстер чуть откинулась назад, прислонившись к одной из полок. – Но полагаться на кого-нибудь из них в качестве свидетеля я не рекомендую… этого следует избегать.
   – Почему? Или, по-вашему, сиделки уверены в том, что Пруденс любила сэра Герберта, а он ее обманул?
   – Не знаю, что они думают. – Лэттерли качнула головой. – Они просто считают его виновным – и всё. Тут незачем искать тщательно обдуманные резоны, все дело в разнице положения доктора и сиделки. У него была власть, у них ее нет… Добавьте к этому все обычные претензии слабого к сильному, бедного к богатому, невежественного к образованному и умному. Но извлечь из этих женщин полезные показания на месте свидетеля можно будет, лишь прибегнув к весьма хитроумным уловкам.
   – Я учту ваше предупреждение, – мрачно заметил Рэтбоун. Открывающиеся перспективы его, увы, не радовали. Эстер не сообщила ему ничего нового и даже не обнадежила. – А вам приводилось работать с сэром Гербертом?
   – Да. – Девушка нахмурилась. – И я просто не могу поверить тому, что он воспользовался Пруденс, как утверждают эти письма. Не считайте меня тщеславной, однако он ни разу не посмотрел на меня как на женщину. – Она внимательно поглядела на собеседника, чтобы определить его реакцию. – А я много с ним работала, – продолжила Эстер. – Нередко и по ночам, и в трудных случаях, когда так естественно обрадоваться общему успеху или огорчиться совместной неудаче. Я убедилась в одном – наш хирург предан своему делу и совершенно корректен в своем поведении.
   – А готовы ли вы присягнуть в этом?
   – Конечно. Но я не думаю, что это принесет какую-нибудь пользу. То же самое может утверждать и любая другая сестра, работавшая с ним.
   – Но я не могу вызвать их в суд, заранее рассчитывая на подобный ответ, – заметил он. – Однако не можете ли вы…
   – Я уже сделала это, – перебила его Эстер. – Я переговорила с несколькими сиделками – теми, кто время от времени работал с сэром Гербертом; в основном с самыми молодыми и симпатичными. И все они дружно подтверждают его приличное поведение.
   Оливер приободрился. Во всяком случае это уже что-то!
   – Полезное наблюдение, – заявил адвокат. – А сестра Бэрримор ни с кем ни откровенничала? Быть может, у нее была здесь подруга?
   – Об этом я не слышала. – Мисс Лэттерли качнула головой и поморщилась. – Но могу порасспросить. В Крыму у нее подруг не было. Там Пруденс полностью отдавалась работе, и на все остальные эмоции у нее уже не оставалось сил. Англия и все знакомства остались позади. Но я уверена, что знала о ней отнюдь не все… и тогда даже не думала об этом.
   – Мне нужно знать о ней как можно больше, – проговорил юрист. – Я должен понимать, что происходило в ее голове.
   – Конечно. – Эстер серьезно поглядела на него и повела плечами. – Я извещу вас, обнаружив что-нибудь полезное для вашего дела. Вы желаете получить письменный рапорт или удовлетворитесь устным сообщением?
   Оливер с трудом удержался от улыбки.
   – Предпочитаю личную беседу, – проговорил он деловым тоном. – Я в свою очередь извещу вас, если у меня появится новый вопрос. Весьма благодарен за помощь. Не сомневаюсь, что правосудие оценит ваши усилия.
   – А я-то думала, что вы собираетесь служить сэру Герберту, – сухо ответила девушка. Она вежливо распрощалась с адвокатом и, извинившись, вернулась к своим делам.
   Когда Эстер вышла, Рэтбоун не стал торопиться на выход из небольшой комнатки. Воодушевление медленно оставляло его. Он уже успел забыть, как волновало его всегда общество мисс Лэттерли, такой естественной и интеллигентной… С ней ему было сразу и уютно, и тревожно. Эта девушка приносила ему нечто такое… Одним словом, он не мог ни выбросить ее из своих дум, ни избрать предметом для холодных размышлений.
   
   Монк испытал весьма смешанные чувства, услыхав от Оливера Рэтбоуна просьбу о помощи. Читая письма Пруденс впервые, он видел в них свидетельство, разоблачающее нечистоплотность сэра Герберта. Письма эти позорили хирурга как человека и профессионала, и если убитая медсестра проявила неблагоразумие, что было весьма вероятно, то мотив для убийства трудно было оспорить. Такому мотиву легко поверит любой суд.
   И все-таки существовала возможность того, что все взаимоотношения существовали только в лихорадочном воображении Пруденс… Детектив не усомнился бы в этом, имей он дело с другой женщиной. Хотя, быть может, он самовольно наделил мисс Бэрримор моральной силой, целеустремленностью и сверхчеловеческой преданностью своему делу, проглядев обычные слабости, присущие всякой смертной? Неужели он снова создал в своем воображении женщину, во всем превосходящую слабый пол и ничуть не похожую на реальную?
   Это была горькая мысль, но, как бы ни ранила она его, Уильям не вправе был ее отвергнуть. Он не забыл, как наделил свою Гермиону качествами, совершенно чуждыми ей, и как, быть может, идеализировал Имогену Лэттерли. Он всегда превозносил женщин, безнадежно не понимая их сути. Похоже, там, где дело касалось слабого пола, Монк не просто не умел понимать его природу – он не мог даже учиться на своих же ошибках.
   Впрочем, он все равно оставался мастером своего дела и имел все основания считать себя блестящим детективом. Об этом свидетельствовали результаты его расследований: это был перечень побед. Теперь, забыв все подробности прошлых дел, Уильям помнил главное: все признавали, что он почти не знает ошибок. Никто не мог отозваться о нем пренебрежительно или без нужды встать на его пути. Его помощники всегда старались проявить себя как можно лучше. Да, они опасались его и повиновались ему с трепетом, но успех встречали с восторгом и гордостью, как участники общего дела. Служить у Монка значило добиться посвящения в рыцари… Это было мерой успеха в карьере, ступенькой к более важным деяниям.
   Тут вместе с уже привычной неловкостью сыщик вспомнил рассказ Ранкорна о том, как он, Монк, тиранил молодого констебля, работавшего с ним настолько давно, что облик его растворялся где-то на границе памяти. Он едва мог вспомнить лицо того человека, каким видел его, когда хлестал пренебрежительными словами, обвинял в застенчивости и мягкосердечии к упрямо запиравшимся свидетелям, не желавшим пробуждать болезненные воспоминания и не считаясь с ценой, в которую обойдется другим подобное умолчание. Уильям ощутил острый укол вины в отношении этого полицейского, который не был медлительным или трусливым: просто он внимательнее относился к чувствам других и решал проблему получения показаний другим способом. Быть может, он действовал менее эффективно, чем Монк, но не давал основания для сомнений в своих моральных устоях. Теперь детектив видел это, по-новому воспринимая прошлое и яснее понимая себя самого. Но тогда он ощущал привычное презрение и не пытался скрывать его.
   Уильям не мог вспомнить, что случилось с тем человеком… Остался ли он в полиции, униженный и оскорбленный, или же бросил службу? О боже! Неужели он, Монк, погубил его?!
   Но напрягая мозг, сыщик не мог отыскать ключа к воспоминаниям. Не мог вспомнить, что дальше сталось с тем его коллегой. А это, возможно, означало, что тогда ему было все равно… что за гадкая мысль!
   Но оставалась работа. Он должен вновь обратиться к заданию, данному Рэтбоуном, и постараться оправдать сэра Герберта с тем же рвением, с каким он стремился его осудить. Быть может, придется потрудиться еще усерднее – ради собственного удовлетворения. Письма доказывали только возможность виновности хирурга и не могли считаться доказательством. Однако решить дело в пользу Стэнхоупа мог только факт, свидетельствующий, что он не мог этого сделать. Но, поскольку у него были и средства, и возможности, и, безусловно, причины совершить преступление, на подобное рассчитывать не приходилось. Оставалось доказать, что виновен кто-то другой. Только таким образом можно оправдать медика. Сомнение в виновности лишь избавит его от веревки палача, но не спасет его честь и репутацию.
   Но действительно ли он невиновен?
   Плохо оставить преступника на свободе, но куда хуже медленно и преднамеренно осуждать на смерть ни в чем не повинного. Монку уже пришлось испытывать подобное, и он бы отдал все, что знал и имел, все до последнего – все свои дни и ночи, – чтобы вновь не переживать этого события. Оно все еще преследовало его по ночам и возникало в снах: бледное лицо, лишенное тени надежды. Жестокому суду над собой не могло помешать сознание того, что Уильям тогда пытался предотвратить драму.
   Доказательств вины в смерти Пруденс кого-то другого попросту могло не сохраниться: не было ни следов, ни зажатой в кулаке полоски оторванной ткани, никто ничего не видел и не слышал… Не было лжи, в которой можно было кого-нибудь изобличить.
   Но если это не сэр Стэнхоуп, то кто же?
   Сыщик не знал, с чего начать. Было всего два варианта: доказать чью-то вину, что могло оказаться невозможным, или же бросить на подозрения в адрес сэра Герберта столь сильную тень, что суд в них усомнится. В том, что касалось первого варианта, детектив уже проделал почти все возможное. Если ему не придет в голову новая мысль, придется заняться вторым вариантом. Надо обратиться к коллегам обвиняемого и выяснить его репутацию. В худшем случае они великолепно охарактеризуют его как личность.
   Последовало несколько весьма загруженных дней, занятых чрезвычайно вежливыми собеседованиями, в которых Монк старался из-под профессиональных похвал выудить что-нибудь глубокое. Комплименты попечителей госпиталя сопровождались тщательно сформулированными сомнениями в том, что сэр Герберт мог учинить подобную вещь и довольно нервными согласиями выступить на суде в его защиту, но только если это будет совершенно необходимо. Попечители весьма опасались оказаться замешанными в грязную, как они заранее предполагали, историю. По их лицам сыщик с прискорбием понял, что они не уверены ни в виновности хирурга, ни в обратном и не хотели бы случайно оказаться на потерпевшей поражение стороне.
   Миссис Флаэрти в ответ на попытки поговорить с ней просто надулась. Она абсолютно не желала высказывать какое бы то ни было мнение и отказалась выступить на суде. Старшая медсестра не скрывала испуга и, считая себя беззащитной, как это нередко бывает в подобных случаях, замкнулась в себе. Монк отнесся к ней с большим терпением и, к своему удивлению, обнаружил, что понимает эту женщину куда лучше, чем он мог бы рассчитывать. Беседуя с ней в неярко освещенном госпитальном коридоре, Уильям угадывал под ее морщинистой бледной кожей с яркими пятнами, выступившими на щеках, истинную глубину ее смятения и неожиданную ранимость.
   Береника Росс-Гилберт держалась совсем иначе. Она приняла детектива в комнате, где обычно проводились заседания совета попечителей, просторном изящном зале с длинным столом красного дерева, стульями вокруг него и веселыми картинками на простенках между парчовыми шторами, закрывавшими окна. На попечительнице было платье цвета темной морской волны, расшитое бирюзовыми нитками. Этот дорогой наряд весьма шел к ее рыжим волосам. Несмотря на огромные пышные юбки, двигалась женщина абсолютно непринужденно.
   Береника с интересом разглядывала Монка, в особенности его лицо: крепкий нос, высокие скулы, уверенные глаза… Заметив в ее взгляде искорку интереса, Уильям чуть улыбнулся. Подобные взгляды он не однажды ловил на себе и имел все основания истолковать их в приятном для себя смысле.
   – Бедный сэр Герберт… – Леди Росс-Гилберт подняла свои тонкие выгнутые брови. – Какая страшная ситуация! Хотелось бы знать, чем можно ему помочь, но что я могу сделать? – Она повела изящными плечами. – Я не представляю, какие слабости у него были. Со мной он все время держался любезно и корректно, как подобает врачу. Однако, – она улыбнулась сыщику, – если бы он захотел завести незаконную связь, то с подобным намерением обратился бы не ко мне.
   Улыбка ее сделалась шире. Монк знал, что эта дама одновременно и говорит правду, и лжет, рассчитывая, что он поймет ее игру. Береника не из тех, с кем можно завести короткую интрижку, это особа тонкая и элегантная, почти прекрасная… И даже, больше того, отмеченная ярким характером. В ее глазах Пруденс была чопорной старой девой, наивной и ничего не знающей в искусстве очарования и обольщения.
   Уильям не помнил подробностей, однако не сомневался, что не впервые стоял в подобном положении перед женщиной начитанной и состоятельной, находившей его волнующим и готовой с радостью забыть и про свое положение, и про его дело.
   Он ответил собеседнице легкой улыбкой, чтобы соблюсти вежливость, но при этом не выдать собственный интерес.
   – Насколько я понимаю, вы, леди Росс-Гилберт, в качестве попечителя госпиталя должны следить за моральной устойчивостью персонала. И я рассчитываю обнаружить в вашем лице тонкого знатока человеческой природы, особенно в этой области. – Детектив увидел, как в глазах женщины блеснуло удивление. – Какой репутацией пользовался сэр Герберт? Прошу вас, будьте со мной откровенной – эвфемизмы не послужат ни интересам больницы, ни ему самому.
   – Я редко пользуюсь эвфемизмами, мистер Монк, – сказала дама, изогнув губы в улыбке. Она стояла, весьма элегантно опираясь на один из стульев. – Мне бы хотелось поведать вам что-нибудь интересное, однако я не могу припомнить ни одного скандала, связанного с сэром Гербертом. – Со скорбной, чуточку насмешливой миной она продолжила: – Скорее наоборот. Наш блестящий хирург в повседневной жизни корректен и скучен. Он самоуверен, любит почести, а в общественных, политических и религиозных вопросах придерживается ортодоксальных взглядов.
   Она не отводила от сыщика глаз.
   – Сомневаюсь, чтобы ему в голову могла прийти какая-нибудь оригинальная мысль, за исключением идей, касающихся его любимой медицины. Конечно, в своей работе он отважный новатор. Похоже, что на нее и ушли все созидательные силы его характера, а то, что осталось, пожалуй, просто занудно. – Усмешка и интерес в глазах Береники становились все более открытыми, намекая, что уж Монк-то ни на мгновение не подпадает под эту категорию.
   – И насколько близко вы были знакомы с ним лично, леди Росс-Гилберт? – спросил детектив, глядя ей в лицо.
   И вновь она повела плечами, одно чуть выше другого.
   – Только в интересах дела. Это было самое поверхностное знакомство. Я встречалась и с леди Стэнхоуп, но нечасто. – Голос попечительницы весьма деликатно изобразил известное пренебрежение. – Она очень замкнутая особа. Предпочитает проводить свое время дома с детьми… их, кажется, семеро. Но эта леди всегда очень мила. Она не из молодых дам, как вы понимаете, – симпатичная, женственная… никаких резкостей или неловкостей. – Тяжелые веки Береники чуть дрогнули. – Осмелюсь сказать – это великолепная жена во всех отношениях, у меня нет оснований сомневаться в этом.
   – Ну, а что вы можете сказать о сестре Бэрримор? – задал Уильям следующий вопрос. Он не отводил взгляда от лица леди, но ни одно ее движение не выдавало чувств или воспоминаний, которые могли бы ее встревожить.
   – Я знала о ней лишь то немногое, что видела сама или что мне рассказывали другие. Скажу откровенно, я никогда не слышала ничего порочащего ее. – Глаза Росс-Гилберт прощупывали лицо сыщика. – На мой взгляд, она была так же скучна, как и хирург. Они великолепно подходили друг другу.
   – Интересное убеждение, сударыня.
   Дама открыто расхохоталась:
   – Чистая случайность, мистер Монк! Я не имела в виду ничего такого.
   – И как вы полагаете, могла ли убитая грезить о нем? – спросил Уильям.
   Береника поглядела на потолок:
   – Господь ведает… Но я бы порекомендовала ей обратить свои грезы на более интересный предмет – скажем, на доктора Бека. Этот человек умеет чувствовать и понимать, чуточку тщеславен и обладает вполне естественным аппетитом. – Она коротко усмехнулась. – Нет, буду с вами откровенной, мистер Монк, – на мой взгляд, сестра Бэрримор восхищалась сэром Гербертом, как и все мы, но не как мужчиной. И намеки на романтические иллюзии удивляют меня. Однако жизнь – штука удивительная, не так ли? – Вновь вспыхнувший в ее глазах огонек и голос, казалось бы, приглашали по меньшей мере восхититься ею.
   Больше сыщик ничего не смог у нее узнать. Не видя в том пользы для Оливера Рэтбоуна, он все же сообщил ему результат.
   Разговор с Кристианом Беком не принес ему ничего нового. Врач принял Монка в собственном доме. Миссис Бек нигде не было видно, но отпечаток ее холодной точной натуры проступал буквально на всем: на невыразительной мебели и стерильных книжных полках, где все было на месте – как ряды книг, так и их ортодоксальное содержание. Даже цветы в вазах торчали во все стороны без всякого изящества, этим и привлекая внимание. Все было чисто, в порядке… и тем не менее не вызывало симпатии. Уильям так и не встретился с хозяйкой (она явно была занята каким-нибудь, безусловно, добропорядочным делом), но он буквально видел ее своими глазами. Гладко зачесанные назад волосы, плоские щеки, узкие бесстрастные губы…
   Что заставило Кристиана выбрать подобную женщину? Он был полной противоположностью ей: у него было лицо, полное чувств и смеха, – столь чувственного рта сыщику еще не приходилось видеть… И вместе с тем во враче не было ничего грубого, никакой самовлюбленности. Скорее наоборот. Какой же несчастный случай cвел вместе эту пару? Этого Монку наверняка не узнать. С горькой усмешкой он подумал, что Бек, должно быть, разбирается в женщинах не лучше его самого! Быть может, врач принял бесстрастие своей избранницы за тонкость и чистоту, а отсутствие юмора – за интеллект и, быть может, даже за благочестие?
   Врач отвел гостя в свой кабинет, совсем иную комнату, в которой уже чувствовался его характер. На полках стояли книги разного толка: романы и томики стихов вперемежку с биографиями, историческими и философскими трудами и книгами по медицине.
   Богатые краски, бархатные портьеры, камин, облицованный бронзой… Доска над ним, уставленная пестрой коллекцией украшений. Холодной миссис Бек здесь было не место. Детективу вспомнился дом Калландры с его кажущимся беспорядком, богатством и разнообразием… В том доме он мог увидеть ее внутренним взором, даже если хозяйки не было в комнате: там перед глазами сразу вставали ее чувствительное живое лицо, длинный нос, взлохмаченная головка и безошибочное понимание истины.
   – Чем я могу помочь вам, мистер Монк? – Кристиан с удивлением разглядывал сыщика. – Я и в самом деле не представляю себе обстоятельств убийства, и то немногое, что я знаю, только позволило мне понять, почему полиция подозревает сэра Герберта. Однако поверить этому я не могу… Во всяком случае если газеты не лгут о том, в чем его обвиняют.
   – В основном они пишут правду, – ответил Уильям. – Существуют письма Пруденс Бэрримор, адресованные ее сестре. Из них следует, что она была глубоко влюблена в сэра Герберта и что он дал ей основания предполагать, что разделяет ее чувства и предпримет нужные меры, чтобы сделать возможным их брак.
   – Но это смешно, – с огорчением возразил врач, предлагая гостю кресло. – Что вообще мог он сделать для этого? У него превосходная жена и большое семейство… семеро детей, как мне кажется. Конечно, теоретически он мог бы оставить их, но на практике это погубило бы его репутацию, и это сэр Герберт, конечно же, понимал.
   Монк принял приглашение и сел. Кресло оказалось исключительно комфортабельным.
   – Даже в таком случае он не смог бы жениться на мисс Бэрримор, – заметил Уильям. – Я прекрасно понимаю это, доктор Бек. Но мне бы хотелось узнать ваше мнение о сэре Герберте и об убитой сестре. Вы сказали, что в подобную историю трудно поверить… Но все же – верите ли ей вы?
   Кристиан сел напротив него и на миг задумался, не отводя темных глаз от лица посетителя.
   – Нет… нет, не сказал бы. Дело в том, что сэр Герберт – человек в высшей степени осторожный, честолюбивый и ревностно относящийся к своей репутации и положению в медицинском сообществе, как в Британии, так и за границей. – Он сомкнул кончики пальцев обеих рук. Руки у него были прекрасные – сильные, с широкими ладонями, но не такие крупные, как у Стэнхоупа. – Заводить подобную интрижку с сиделкой, сколь бы привлекательной и интеллигентной она ни была, – продолжил врач, – было бы глупостью в высшей степени. Сэр Герберт – человек, не склонный к порывам, он не подвержен приступам чувственности. – Бек говорил бесстрастно, ничем не выдавая собственного отношения к подобной жизненной позиции. По лицу его Монк догадывался, что у этого медика был иной характер – ведь умные и преданные делу люди всегда непохожи. Но понять чувства Кристиана было невозможно.
   – Характеризуя сестру Бэрримор, вы воспользовались словами «интеллигентная и привлекательная», – вопросительным тоном проговорил детектив. – Вы действительно считали ее такой? Леди Росс-Гилберт считала ее чуточку педантичной, наивной в любовных делах и не относящейся к той породе женщин, от которых мужчины теряют голову.
   Доктор расхохотался:
   – Да… конечно же, Беренике она казалась такой! Двух столь различных женщин трудно себе представить. Едва ли они понимали друг друга.
   – Это не ответ, доктор Бек.
   – Разумеется, – врач нисколько не был задет. – Действительно, с моей точки зрения, сестра Бэрримор была весьма привлекательной особой вообще и – если мне позволительно так думать – как женщина тоже. Однако должен признать, что вкус у меня не вполне обычный. Мне нравятся отвага и юмор, меня волнует интеллект собеседника. – Скрестив ноги, он откинулся на спинку кресла и с улыбкой поглядел на сыщика. – Я долго не выдержу в обществе женщины, способной говорить только о пустяках. Флирт и ухаживание мне не по вкусу, а согласие и покорность влекут за собой одиночество. Если женщина утверждает, что согласна с вами, а думает совсем иное, каким образом можно в истинном смысле слова разделить ее общество? Такая картина с виду покажется очаровательной, но тогда ты обречен выслушивать от нее свои же собственные мысли.
   Монк вспомнил о Гермионе – очаровательной, кроткой, умеющей подладиться… А потом сразу об Эстер – самоуверенной, упрямой, страстной в своих верованиях, полной отваги и совсем неуютной. Временами он просто терпеть ее не мог, и никто другой не вызывал у него более сильной неприязни. Но зато Лэттерли была реальной.
   – Да, – сказал Уильям задумчиво. – Я понимаю вас. Как вы считаете, возможно ли, чтобы сэр Герберт находил ее привлекательной?
   – Пруденс Бэрримор? – Кристиан задумчиво закусил губу. – Сомневаюсь. Я знаю только, что он ценил ее с профессиональной точки зрения. Все мы ценили ее. Но она иногда противоречила ему, и это раздражало сэра Герберта. Он не терпел замечаний ни от кого – даже от более видных фигур в медицине, а тут всего лишь сестра милосердия… женщина, наконец…
   Детектив нахмурился.
   – А не могло ли подобное раздражение однажды заставить его наброситься на нее?
   Его собеседник вновь расхохотался:
   – Сомневаюсь. Стэнхоуп был здесь главным хирургом, а она – всего лишь сиделкой. Он мог бы вполне спокойно расправиться с ней, не прибегая к мерам, столь нехарактерным для него самого и опасным.
   – Даже если она была права, а он ошибался? – настаивал Монк. – И об этом могли узнать другие ваши коллеги?
   Лицо медика вдруг стало серьезным.
   – Ну что ж… подобное могло бы только усложнить ситуацию. Стэнхоуп не смирился бы с подобным унижением, как и любой мужчина.
   – А ее медицинские познания были достаточны для этого? – спросил Монк.
   Бек чуть склонил голову.
   – Не знаю, но допускаю подобную возможность. Она, безусловно, знала много… куда больше, чем любая из тех сиделок, которых мне приходилось встречать. Впрочем, заменила ее тоже необыкновенно хорошая сестра.
   Уильям немедленно ощутил прилив удовлетворения, смутивший его самого.
   – В самом деле? – осведомился он с некоторым сомнением, хотя и не намеревался оспаривать утверждение врача.
   – Возможно, вы и правы, – ответил Кристиан, – но есть ли у вас какие-нибудь свидетельства того, что все произошло именно так? Я полагал, что Стэнхоупа арестовали из-за одних только писем? – Он чуть качнул головой. – Нет, любящая женщина не станет трубить миру об ошибках предмета своей любви! Скорее наоборот. Женщины, с которыми я был знаком, защищали своего мужчину до конца, если любили его, даже когда этого не следовало делать. Нет, мистер Монк, эту теорию нельзя считать правдоподобной. Кстати, судя по вашим словам, вы представляете барристера сэра Герберта и собираете свидетельства, способные оправдать его… Или я что-то неправильно понял?
   Таким образом он в вежливой форме осведомился, не обманывает ли его детектив.
   – Нет, доктор Бек, вы абсолютно правы, – ответил сыщик, понимая, что тот поймет эти слова как ответ на свой невысказанный вопрос. – Я проверяю прочность свидетельств обвинения, чтобы понять, каким образом их можно оспорить.
   – Как я могу помочь вам это сделать? – серьезным голосом осведомился врач. – Вполне естественно, я снова и снова продумывал это дело… Как, наверное, и все мы. Но я не смог придумать ничего такого, что могло бы помочь сэру Герберту. Конечно, я могу под присягой подтвердить его высокую профессиональную квалификацию и личную добродетель, если вы этого хотите.
   – Надеюсь на это, – согласился Монк. – Но могу я узнать ваше мнение неофициально… виновен ли сэр Герберт, с вашей точки зрения?
   Кристиан почти не удивился этому вопросу:
   – Я отвечу вам не менее откровенно, сэр. Я считаю подобное крайне маловероятным. Ничто из того, что я знаю о Стэнхоупе из личного опыта и понаслышке, не предполагает, что он способен на столь буйную, разнузданную… чрезмерно эмоциональную реакцию.
   – А как давно вы с ним знакомы?
   – Я проработал с ним чуть меньше одиннадцати лет.
   – И вы подтвердите свое мнение под присягой?
   – Конечно.
   Детективу следовало заранее подумать и о том, что сумеет извлечь из этого врача искусный обвинитель своими изобретательными вопросами. Но время требовало открытий – иначе можно было и опоздать. Он выяснил все, что намеревался узнать, и продуманные ответы Кристиана не допускали сомнений. Поэтому через полчаса Уильям встал, поблагодарил доктора Бека за откровенность и потраченное на него время и отбыл.
   Беседа казалась на удивление неудачной, а ведь ему следовало бы дать необходимые защите показания в пользу сэра Герберта и согласиться повторить свои показания в суде. Откуда тогда эти сомнения?
   Но если убийца – не Стэнхоуп, тогда наиболее очевидными кандидатами на эту роль являются Джеффри Таунтон и сам Бек. Неужели преступник – этот обаятельный человек… интеллигентный, уже почти переставший быть иностранцем? Или же под его внешностью, приятной даже с точки зрения Монка, таится черная душа?
   Сыщик не знал, что думать. Чутье ничего не говорило ему.
   
   Уильям встретился с подругами и коллегами Пруденс, но они неохотно беседовали с ним и держались настороже. Молодая сиделка с опаской поглядывала на него и отделывалась односложными словами, характеризуя романтические наклонности Пруденс.
   – Нет, – ответила она на вопрос о том, не была ли убитая кем-нибудь увлечена.
   – А не поговаривала ли она о замужестве? – уточнил сыщик.
   – Нет. Я не слышала об этом.
   – А о том, чтобы оставить работу в госпитале и завести семью? – настаивал Монк.
   – О нет… никогда. Ни разу. Она любила свою работу.
   – А вам не случалось видеть ее взволнованной, раскрасневшейся… взгрустнувшей или обрадованной без причины?
   – Нет. Она всегда держала себя в руках. Она была не такая, как вы говорите. – Ответ сопровождался возмущенным и обиженным взглядом.
   – Ну, а не случалось ли ей преувеличивать? – в отчаянии допытывался детектив. – Быть может, она превозносила собственные достижения или расписывала свои подвиги в Крыму?
   Наконец он добился эмоций от своей собеседницы, однако совсем не тех, на которые рассчитывал.
   – Она этого не делала! – Лицо молодой женщины раскраснелось от гнева. – С вашей стороны просто гадко говорить такое! Она всегда говорила только правду. И она вообще никогда не вспоминала о Крыме, кроме тех случаев, когда рассказывала об идеях мисс Найтингейл. Она никогда не превозносила себя. И не надо говорить мне такого, я даже слушать не буду! И я присягну, что так было, если только это нужно не для того, чтобы защитить человека, который убил ее.
   Ничем помогать сэру Герберту эта сестра не собиралась, но это странным образом доставляло Монку некоторую извращенную радость. Он потратил неделю на почти бесплодные труды и не услышал почти ничего, что могло бы оказаться полезным… Впрочем, все это он предвидел. Но при этом никто не разрушал сложившееся у него в голове представление о Пруденс. Сыщик не мог обнаружить никаких фактов, способных представить ее женщиной пылкой и готовой на шантаж, как утверждали ее письма.
   Но где же истина?
   Под конец своих изысканий Уильям повидался с леди Стэнхоуп. Разговор вышел весьма напряженным, как того и следовало ожидать. Арест сэра Герберта надломил эту даму. Ей требовалась вся ее отвага, чтобы по крайней мере держаться спокойно перед детьми, однако потрясение, бессонные ночи и слезы оставили слишком отчетливые следы на ее лице. Когда Уильяма провели к ней, рядом с матерью находился старший сын, Артур, – бледный, гордый и надменный.
   – Добрый день, мистер Монк, – весьма негромко приветствовала его леди Филомена. Она явно не совсем понимала, кто он и зачем явился. Выжидательно моргнув, женщина поглядела на него из кресла с твердой резной спинкой.
   – Добрый день, миссис Стэнхоуп, – ответил детектив. Надо было заставить себя обойтись с ней помягче. Нетерпение ничего не даст, это порок, и об этом нельзя забывать. – Добрый день, мистер Стэнхоуп, – добавил он, глядя на Артура.
   Тот кивнул.
   – Прошу вас, садитесь, мистер Монк, – исправил сын упущение матери. – Чем мы можем помочь вам, сэр? Как вы понимаете, моя мать не принимает сейчас гостей без крайней необходимости. Вся наша семья очень тяжело переносит это время.
   – Бесспорно, – согласился Уильям, опускаясь в предложенное кресло. – Я помогаю мистеру Рэтбоуну готовиться к защите вашего отца, о чем, как мне кажется, и писал вам.
   – Невиновность защитит его, – прервал его Артур. – Бедная женщина явно обманывала себя. Насколько мне известно, подобное случается с незамужними леди в определенном возрасте. Они начинают фантазировать, мечтать о выдающихся людях, обладающих положением и местом в обществе… Обычно дело ограничивается прискорбным недоразумением. Но это заблуждение привело ее к трагедии.
   Монк подавил вопрос, невольно просившийся с губ. Неплохо было бы поинтересоваться, понимает ли этот аккуратный и спокойный юноша трагедию Пруденс Бэрримор или же видит в ней только обвинение, выдвинутое против его отца?
   – К сожалению, нельзя отрицать только одного, – согласился сыщик. – Сестра Бэрримор мертва, а ваш отец находится в тюрьме по подозрению в ее убийстве.
   Филомена охнула, и щеки ее окончательно побелели. Она схватилась за руку Артура, покоившуюся на ее плече.
   – Сэр! – яростно выпалил молодой Стэнхоуп. – Эти слова были излишними. Я рассчитывал, что вы проявите большее сочувствие к моей матери! Если у вас есть к нам какое-то дело, прошу изложить его коротко и понятно. А потом, ради бога, оставьте нас.
   Уильям с усилием сдержал себя. Он помнил, что не раз делал это, видя перед собой ошеломленных и испуганных людей, не находивших слов и застывших, покоряясь власти горя.
   Внезапно он вспомнил одну спокойную женщину из своего прошлого. На ее обычно простом лице оставила отпечаток мучительная потеря, а ее белые руки, сжавшись, лежали на коленях. Она тоже была не в силах разговаривать с ним. Тогда Монка наполняла такая ярость, что вкус ее до сих пор ощущался у него во рту. Гнев этот был направлен не против той женщины, к ней он ощущал только жалость. Но почему же? Почему после всех минувших лет он вспоминает именно эту женщину, а не кого-нибудь еще?
   Но память не возвращалась. Он не помнил совсем ничего: только чувства наполнили его разум, заставляя напрягаться все тело.
   – Что можем мы сделать? – спросила леди Стэнхоуп. – Чем можно помочь Герберту?
   Детектив начал задавать вопросы и понемногу, с непривычным терпением, составил по их словам представление о сэре Герберте, каким тот был дома: о тихом и спокойном, преданном своей семье человеке, все вкусы которого были известны заранее. Единственную жадность этот верный муж и заботливый отец обнаруживал лишь к ежедневному стаканчику виски и хорошему ростбифу.
   Разговор шел неторопливо, но напряженно. Монк анализировал перспективы, полезные для Рэтбоуна. Вполне понятная преданность членов этой семьи своему отцу и мужу была неподдельной, но едва ли могла подействовать на суд. Разве жена может сказать что-нибудь другое? Леди Филомена в качестве свидетеля многого не обещала. Она была слишком испугана, чтобы держаться убедительно и целеустремленно.
   Но, несмотря на все это, Уильям испытывал к ней сочувствие.
   Он уже хотел оставить этот дом, когда в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь вошла молодая девушка – тонкая, скорее даже худая и изможденная. Лицо ее было столь исковеркано болезнью и горем, что трудно было точно определить ее возраст… впрочем, ей точно было не более двадцати.
   – Простите, я, кажется, помешала… – начала она.
   При этих словах на сыщика накатило столь яркое и мучительное воспоминание, что все вокруг него словно исчезло, а леди Стэнхоуп и Артур пятнами маячили где-то на краю его поля зрения. Он вспомнил то старое дело в невероятно жутких подробностях. Там девушка была изнасилована и убита. Перед глазами детектива возникло тонкое, изломанное тело, и он ощутил болезненный гнев, смешанный с беспомощностью. Он вспомнил, почему так гонял констебля и смущал свидетелей, не считаясь с их чувствами, почему ругался с Ранкорном, не зная ни терпения, ни милосердия.
   Воспоминание о том страшном деле вернулось таким же свежим, каким оно было двадцать лет назад. Пережитое не могло послужить извинением манеры Уильяма общаться с людьми, но теперь он уже не мог чего-либо изменить: это было только объяснение. Итак, причиной всему был не его эгоизм. Он не был просто жестоким, спесивым и честолюбивым. Нет, он защищал правосудие – яростно, не зная усталости и колебаний.
   Детектив вдруг обнаружил, что улыбается с облегчением. Тем не менее в животе у него осталось какое-то странное пустое чувство.
   – Мистер Монк? – нервно проговорила леди Стэнхоуп.
   – Да… да, сударыня?
   – Вы намерены помогать моему мужу, мистер Монк?
   – Конечно, – твердо проговорил сыщик. – И я обещаю вам сделать все, что могу.
   – Благодарю вас, я… мы… весьма благодарны вам. – Супруга Герберта покрепче взяла Артура за руку. – Все мы.
  
         Глава 9
   
   Суд над сэром Гербертом Стэнхоупом открылся в Олд-Бейли в первый понедельник августа. День выдался душный и серый, с юга дул жаркий ветер, принося с собой запах дождя. Снаружи, поднимаясь вверх по ступеням, толкалась толпа, торопившаяся занять немногие места, оставленные для публики. Все волновались, перешептывались и спешили. Мальчишки-газетчики обещали исключительные откровения и предсказывали ход процесса. А потом и первые тяжелые капли упали на непокрытые головы.
   В обшитом деревянными панелями зале в два ряда восседал суд, обратившись спиной к высоким окнам, а лицами – к столам адвокатов, за которыми располагались немногочисленные скамейки для публики. Справа от присяжных, в двадцати футах над полом, находилась скамья подсудимых, точнее, огороженный балкон. Скрытая в стене лестница вела с него прямо к тюремным камерам. Напротив балкона было нечто вроде трибуны, с которой выступали свидетели. Чтобы вступить на нее, надлежало сперва пересечь открытое пространство, подняться по ступенькам, а потом встать лицом к адвокатам и публике. Над местом свидетелей посреди великолепных резных панелей восседал судья в алой бархатной мантии и кудрявом белом парике из конского волоса.
   Суд уже призвал всех к порядку. Назвали присяжных, зачитали обвинение. Сэр Герберт с невероятным достоинством, гордо подняв голову, ровным голосом объявил под сочувственный шорох в зале, что полностью отрицает свою вину.
   Судья, человек лет пятидесяти по фамилии Харди, блеснув светло-серыми глазами над впалыми щеками, обратил костлявое лицо в зал, но промолчал. Человек суровый и, пожалуй, слишком молодой для столь высокого поста, он никому не симпатизировал и не имел иной цели, кроме достижения справедливости. От безжалостности его спасало тонкое чувство юмора, воспитанное на любви к классической литературе. Все эти полеты воображения он понимал лишь отчасти, но усматривал в них несомненную ценность.
   Обвинение представлял Уилберфорс Ловат-Смит, один из наиболее одаренных барристеров своего поколения. Рэтбоун был прекрасно знаком с ним. Им часто приходилось встречаться по разные стороны судейского зала, они уважали друг друга и в известной мере друг другу симпатизировали. Темноволосый и смуглый Ловат-Смит был чуть ниже среднего роста, и на его заостренном лице из-под тяжелых век вспыхивали на удивление голубые глаза. Во всем прочем он не производил особого впечатления. Этот человек казался скорее странствующим музыкантом или актером, чем опорой общества. Его небрежно пошитая мантия была, пожалуй, длинновата, а парик сидел на нем чуть набекрень. Но Оливер знал, что его не следует недооценивать.
   Из свидетелей первой вызвали Калландру Дэвьет. Она пересекла пространство, отделяющее ее скамейку от трибуны свидетелей, распрямив спину и подняв голову, но на ступени поднималась, цепляясь рукой за перила. Когда свидетельница обернулась, Уилберфорсу она показалась бледной и усталой, словно плохо спала несколько дней, а может быть, и недель. Было похоже, что женщина или очень плохо себя чувствует, или на душе ее лежит какое-то почти нестерпимое бремя.
   Эстер в зале суда не было – она дежурила в госпитале. Помимо того, что материально она нуждалась в деньгах, а значит, и в работе, они с Монком по-прежнему полагали, что там еще можно выяснить что-то полезное. Шансы были невелики, но ими все же не следовало пренебрегать.
   Уильям сидел в центре ряда лицом к свидетелям, тщательно наблюдая за их репликами и мимикой. Он должен был быть под рукой, если Рэтбоуну срочно потребуется расследовать новую ниточку, которая всегда может вдруг появиться в деле. Поглядев на Калландру, детектив сразу же понял, что с ней творится что-то неладное. Только через несколько минут, когда она начала давать показания, Монк наконец понял, что именно его смутило: волосы миссис Дэвьет были идеально уложены, а это полностью не соответствовало ее привычкам. Такая аккуратность не могла объясняться лишь тем, что ей предстояло давать показания. Сыщик видел Калландру в куда более ответственных и официальных ситуациях, и, даже отправляясь на прием к какому-нибудь посланнику или к королеве, она не могла уложить свои упрямые локоны на место. Непонятно почему, но вид аккуратно причесанной миссис Дэвьет расстроил Уильяма.
   – Итак, они ссорились, потому что желоб, ведущий в прачечную, оказался забитым, – говорил Ловат-Смит с подчеркнутым удивлением. В зале стояла полная тишина, хотя все знали, что именно услышат. Заголовки газет кричали о предстоящем суде, и все читали посвященные этому делу статьи. Тем не менее присяжные склонились вперед, прислушиваясь к каждому слову и приглядываясь к свидетельнице.
   Господин судья Харди едва заметно улыбнулся.
   – Да, – ответила миссис Дэвьет, не вдаваясь в подробности.
   – Прошу вас, продолжайте, леди Калландра, – предложил Уилберфорс.
   Эта дама выступала не в качестве свидетельницы обвинения, и от нее нельзя было ожидать особой пользы. Человек меньшего масштаба проявлял бы нетерпение, но Ловат-Смит был слишком мудрым для этого. Суд симпатизировал Калландре, полагая, что подобное испытание, безусловно, потрясло ее, как и всякую чувствительную женщину. Присяжные, естественно, все были мужчинами: женщины как существа, неспособные к рациональным умозаключениям, не имели и права голоса, а потому не могли представлять волю населения. Разве способны двенадцать женщин принять верное решение, определить, жить человеку или нет? Обвинитель знал, что присяжные – вполне обычные люди. Это было их силой и слабостью одновременно. Они будут видеть в Калландре обыкновенную женщину, впечатлительную и нежную, как подобает ее полу. Этим мужчинам и в голову не придет, что силы воли и ума ей даровано куда больше, чем многим из тех солдат, которыми при жизни командовал ее муж. Но Уилберфорс старался соответствовать общему настроению, поэтому держался любезно и приветливо.
   – Мне не очень хочется настаивать на этом, однако не могли бы вы напомнить нам о том, что случилось дальше? Прошу вас, не считайте, что я тороплю вас… – попросил он миссис Дэвьет.
   Призрачная улыбка легла на ее губы:
   – Вы очень любезны, сэр. Конечно же, я все расскажу. Доктор Бек заглянул в желоб, чтобы обнаружить, что именно его перекрыло, но он не смог ничего увидеть. Мы послали одну из сиделок за шестом, которым задергивают занавеси, чтобы протолкнуть им преграду. Тогда… – она сглотнула и продолжила менее громким голосом, – мы считали, что в желобе застрял ком простыней. Увы, шест ничем нам не помог.
   – Понимаю, – любезно согласился Ловат-Смит. – А как вы поступили потом, мэм?
   – Кто-то из сестер – я не помню, кто именно, – предложил, чтобы мы позвали одну из уборщиц, совсем еще молодую, почти ребенка, и попросили ее спуститься в желоб, чтобы очистить его.
   – Итак, вы послали вниз ребенка, – отчетливо выговорил Уилберфорс. – Вы и тогда все еще полагали, что там застряло белье?
   Зал отозвался недовольным ропотом. Рэтбоун чуть скривился, стараясь, чтобы эту гримасу не заметили присяжные. Сэр Герберт восседал на скамье подсудимых, сохраняя бесстрастное выражение на лице. Судья Харди негромко барабанил пальцами по столу.
   Заметив это, Ловат-Смит предложил Калландре продолжать.
   – Конечно, – ответила она невозмутимо.
   – А что было потом? – задал обвинитель следующий вопрос.
   – Мы с доктором Беком направились в прачечную, посмотреть, что выпадет из желоба.
   – Почему?
   – Прошу прощения?
   – Почему вы спустились в прачечную, сударыня?
   – Я… пожалуй, не помню. Тогда такой поступок казался вполне естественным. Надо было выяснить, что туда попало, и уладить ссору между сиделками. Ведь мы с доктором Беком и вышли, чтобы прекратить скандал.
   – Понимаю. Вполне естественная причина. Не окажете ли вы любезность суду, рассказав о том, что произошло дальше?
   Леди Дэвьет сильно побледнела и не без усилий овладела собой. Ловат-Смит одобряюще улыбался ей.
   – Через миг-другой послышался шум… – Затаив дыхание, Калландра поглядела на Уилберфорса. – Из желоба вывалилось тело и упало в корзину, подставленную под него.
   От продолжения ее избавили шум и возгласы ужаса, раздавшиеся на галерее для публики. Кое-кто из присяжных охнул, а еще один из них даже потянулся за платком.
   Стэнхоуп на скамье подсудимых чуть вздрогнул, но продолжил смотреть на свидетельницу, не отводя от нее глаз.
   – Сперва я решила, что это съехала вниз уборщица, – продолжила она. – Но тут она тоже свалилась в корзину и сразу же принялась карабкаться наружу. Мы помогли девочке, чуть ли не вытащили ее оттуда, и, поглядев на первое тело, поняли, что перед нами мертвая женщина.
   В зале сразу стало тихо, и негромкие шепотки мгновенно смолкли.
   Рэтбоун посмотрел на скамью подсудимых. Существенно даже выражение лица человека, пребывающего на этом месте. Адвокат знал, что обвиняемые своим поведением нередко восстанавливают против себя суд, однако сейчас он мог не беспокоиться. Сэр Герберт казался серьезным и собранным, и на лице его можно было заметить одну только скорбь.
   – Понимаю. – Ловат-Смит чуть приподнял руку. – Но как вы поняли, что перед вами мертвая женщина, леди Калландра? Я слышал, что вы знакомы с медициной… Если я не ошибаюсь, ваш покойный муж был армейским хирургом. Не могли бы вы в порядке любезности описать нам вид тела? – Он улыбнулся, чтобы оправдаться. – Приношу извинения за то, что прошу вас рассказывать о столь скорбном предмете, однако я заверяю вас: это необходимо для суда. Поймите меня правильно.
   – Это было тело молодой женщины в сером платье сиделки, – начала миссис Дэвьет негромко, и голос ее задрожал от волнения. – Она осталась лежать лицом вверх, согнув спину и подняв обе ноги. Никто, оставаясь в здравом уме, не примет подобной позы. Поглядев на нее внимательней, мы увидели, что глаза ее закрыты, лицо посерело, а на горле заметны черные пятна. Тело ее оказалось холодным.
   С галереи для публики донесся общий долгий вздох. Кто-то хлюпнул носом. Двое присяжных переглянулись, а еще один качнул головой с очень серьезным видом.
   Рэтбоун сидел за своим столом без движения.
   – Еще один вопрос, леди Калландра, – попросил Уилберфорс извиняющимся тоном. – Вы были знакомы с этой молодой женщиной?
   – Да, – лицо Калландры побледнело. – Это была Пруденс Бэрримор.
   – Одна из сестер милосердия, работавших в вашей больнице? – Обвинитель отступил на ярд. – Практически лучшая, не так ли? Насколько мне известно, это она служила в Крыму вместе с Флоренс Найтингейл?
   Оливер подумал, не следует ли ему заявить протест: его оппонент явно нагнетал страсти. Но попытавшись лишить Пруденс Бэрримор посмертного признания, адвокат только причинил бы ущерб своему делу. Это прекрасно понимал и Ловат-Смит, что было отчетливо видно по его задиристой позе, словно бы Рэтбоун не представлял для него никакой опасности.
   – Она была превосходной женщиной буквально во всех отношениях, – негромко ответила Дэвьет. – Я самым искренним образом уважала погибшую и симпатизировала ей.
   Уилберфорс наклонил голову:
   – Благодарю вас, сударыня. Суд выражает вам свою благодарность за выполнение, безусловно, весьма тяжелого для вас долга. Благодарю вас, больше у меня нет вопросов.
   Судья наклонился вперед, когда свидетельница чуть шевельнулась:
   – Если вы не против, прошу вас задержаться, леди Калландра. Быть может, мистер Рэтбоун захочет расспросить вас.
   Дэвьет раскраснелась, словно осознав собственное неразумие, хотя на самом деле не сделала даже шагу.
   Ловат-Смит вернулся к своему столу, а Оливер, встав с места, подошел к свидетельской трибуне и поглядел на леди: его огорчило это осунувшееся лицо.
   – Доброе утро, леди Калландра, – начал он неторопливо. – Мой ученый друг закончил свои вопросы, установив личность убитой. Но, быть может, вы сообщите суду, как поступили, убедившись, что ей уже ничем нельзя помочь?
   – Я… мы… С нею оставался доктор Бек, – чуть запнулась свидетельница, – чтобы к телу никто не мог подойти, а я отправилась сообщить о случившемся сэру Герберту Стэнхоупу, чтобы он мог послать за полицией.
   – Где вы обнаружили его?
   – В операционной. Он был занят.
   – А как он реагировал, узнав об убийстве… если вы помните?
   Вновь все лица повернулись к скамье подсудимых: люди с любопытством разглядывали сэра Герберта, замирая в сладком ужасе.
   – Конечно, он был потрясен и велел мне обратиться в полицию, как только понял, что дело подлежит их компетенции, – сказала миссис Дэвьет.
   – О? Значит, он не сразу это осознал?
   – Быть может, по моей вине, – призналась леди. – Возможно, я неловко выразилась и он мог решить, что речь идет о естественной смерти. В госпитале они нередки.
   – Конечно. А обнаружил ли он испуг или волнение?
   Тень горького удивления пробежала по лицу свидетельницы:
   – Нет, он был совершенно спокоен и, как я полагаю, закончил после этого операцию.
   – Успешно? – Рэтбоун уже знал, что та операция завершилась вполне благополучно, иначе он бы об этом не спрашивал. Адвокат вполне отчетливо помнил лицо Стэнхоупа, отвечавшего ему на этот вопрос, и откровенное недоумение в глазах хирурга.
   – Да. – Калландра встретила его взгляд, и выражение ее глаз свидетельствовало о том, что она все поняла.
   – Человек со спокойной совестью и твердой рукой, – заявил защитник, отметив, что присяжные тоже глядят на скамью подсудимых.
   Ловат-Смит поднялся на ноги.
   – Да-да, – проговорил судья Харди, махнув рукой. – Мистер Рэтбоун, прошу вас придержать свои наблюдения до вашего выступления. Леди Калландра не присутствовала на операции и не может иметь о ней собственного суждения. Вы заранее выяснили, что пациент выжил… я не ошибся? Да, естественно. Прошу, продолжайте.
   – Благодарю вас, милорд. – Оливер поклонился. – Леди Дэвьет, можно ли считать, что вы сразу же информировали о случившемся полицию в лице некоего инспектора Дживиса и на этом ваше участие в деле закончилось?
   – Нет, я… прошу вашего прощения! – Калландра моргнула, и лицо ее стало еще бледнее. Тень страха промелькнула в ее глазах, а рот женщины на миг скривился.
   – На этом ваше участие в деле закончилось? – повторил адвокат. – Вы не принимали больше никаких действий?
   – Нет, я… – снова начала свидетельница и опять смолкла.
   – Так что же вы сделали дальше?
   В зале зашевелились, зашуршали, сминаясь, шелк и тафта: слушатели подались вперед. Все присяжные повернулись к Калландре, и судья тоже поглядел на нее вопросительно.
   – Я… я наняла частного детектива, своего знакомого, – ответила попечительница госпиталя едва слышно.
   – Не могли бы вы повторить так, чтобы суд вас услышал, – вмешался Харди.
   Глядя на Рэтбоуна, миссис Дэвьет повторила свой ответ уже более четко.
   – А почему вы так поступили, леди Калландра? Или вы сочли полицию недостаточно компетентной и неспособной справиться с этим делом? – Уголком глаза защитник заметил, как напрягся Ловат-Смит, и понял, что удивил обвинителя.
   Леди прикусила губу:
   – Я усомнилась в том, что они найдут преступника. Подобное случается отнюдь не всегда.
   – Действительно, – согласился Оливер. – Благодарю вас, леди Калландра. У меня больше нет к вам вопросов.
   Но, прежде чем судья успел отпустить свидетельницу, со своего места вновь поднялся обвинитель:
   – Леди Калландра, считаете ли вы, что на этот раз полиция нашла правильный ответ?
   – Я протестую! – немедленно воскликнул адвокат. – Мнение леди Калландры, при всем моем уважении к ней, не является профессиональным и не относится к нашему делу.
   – Мистер Ловат-Смит, – судья Харди чуть качнул головой, – если вам больше нечего сказать, я с общей нашей благодарностью отпускаю леди Калландру.
   Уилберфорс опустился на свое место, сжав губы и стараясь не глядеть на оппонента. Тот улыбнулся, не испытывая, впрочем, удовлетворения.
   Ловат-Смит вызвал следующего свидетеля, инспектора Дживиса. Бесспорно, полисмену не раз приходилось давать показания перед судом – во всяком случае много чаще, чем всем остальным, – однако он казался чужим в этом зале. Высокий белый воротничок чересчур стискивал его горло, а рукава оказались на дюйм короче, чем следовало бы.
   В своих показаниях инспектор ограничился установленными им фактами, не добавляя ни своих эмоций, ни мнения. Но присяжные словно впитывали каждое его слово, и только раз-другой некоторые из них оборачивались, чтобы посмотреть вверх, на сэра Герберта.
   Рэтбоун подумал, не вступить ли в перекрестный допрос. Впрочем, Ловат-Смит может вынудить его ошибиться. Свидетельств Дживиса адвокат опровергнуть не мог, и сами по себе они ничего не предоставляли защите.
   – У меня нет вопросов к свидетелю, милорд, – проговорил Оливер, заметив удивление на лице Уилберфорса.
   В качестве следующего свидетеля обвинения выступал хирург из полиции, определивший время и причину смерти убитой. Его выступление оказалось очень формальным, и Рэтбоуну нечего было у него спросить. Внимание его рассеивалось, и адвокат принялся разглядывать присяжных. Лица их были свежими, внимательными, и они старательно ловили каждое слово. А ведь через два-три дня они станут выглядеть совершенно по-другому! На лицах появится утомление, внимание расслабится… Присяжные начнут раздражаться, проявлять нетерпение и перестанут следить за показаниями. Они уже составят собственное мнение о том, виновен сэр Герберт или нет, и будут разглядывать зал, как это делает сейчас Оливер.
   Последним перед перерывом на завтрак Ловат-Смит вызвал миссис Флаэрти. Побледнев от ответственности, та поднялась на место свидетелей, весьма осторожно ступая по ступенькам и задевая черными юбками поручни с каждой стороны… Ну, в точности пожилая домохозяйка в пыльном бомбазине!
   На взгляд Рэтбоуна, старшей медсестре не хватало только ключей на поясе и расходной книжки в руке. Она повернулась к суду, каждой чертой своего лица выражая неодобрение и оскорбленное достоинство. Необходимость представать в подобном месте перед людьми раздражала эту женщину: уголовные дела были ниже достоинства респектабельной особы, и она никак не рассчитывала когда-либо оказаться в подобном положении.
   Уилберфорс явным образом развлекался, допрашивая эту свидетельницу. Лицо его выражало лишь глубокое уважение, а манеры были безукоризненными, однако Оливер достаточно хорошо знал обвинителя, чтобы заметить насмешку в повороте его плеч, в движениях рук или в том, как он расхаживал по полированному паркету возле свидетельской трибуны и поглядывал на недовольную женщину.
   – Миссис Флаэрти, – начал он негромко. – Насколько мне известно, вы являетесь старшей сестрой Королевского госпиталя?
   – Да, – мрачно отвечала свидетельница. Она явно собираясь что-то добавить, однако потом остановилась.
   – Очень хорошо, – согласился Ловат-Смит. Его не воспитывали гувернантки, и он никогда не лежал в госпиталях, поэтому сердитые пожилые дамы не пробуждали в нем трепета, знакомого многим его коллегам.
   Как-то поздно вечером за бутылкой вина, во время редкого совместного отдыха он признался Рэтбоуну, что посещал школу на окраине города, а потом попечитель, подметив его способности, оплатил мальчику хорошее образование.
   Теперь же обвинитель ровным взглядом глядел на миссис Флаэрти:
   – Не проявите ли вы, сударыня, достаточно любезности, чтобы сообщить суду, где находились примерно с шести утра того дня, когда Пруденс Бэрримор приняла смерть, до того момента, когда вы услыхали об убийстве? Заранее благодарю вас.
   Ворчливым голосом медичка сообщила все, что он хотел узнать, во всех подробностях. Затем в ходе последовавших продолжительных расспросов миссис Флаэрти сообщила суду, где находились в тот день почти все остальные сестры, а также чем был занят священник и ассистенты хирурга.
   Защитник не вмешивался и не оспаривал ни одного факта. Было бы глупо привлекать внимание присяжных к слабости своей позиции, сомневаясь в том, чего он не мог оспорить.
   Пусть суд полагает, что он сдерживается, отложив смертельный удар на потом. Оливер откинулся на спинку кресла и с легкой улыбкой изобразил на лице спокойный интерес.
   Он поймал на себе взгляды нескольких присяжных, а потом и Ловат-Смита и понял, что они гадают, когда же начнется сражение. Кроме того, все время от времени поглядывали на сэра Герберта, замершего на скамье подсудимых. Хирург был очень бледен, но терзал ли этого человека ужас или мучительное сознание собственной вины, по его лицу сказать было трудно. Рэтбоун приглядывался к нему, а Уилберфорс тем временем извлекал из миссис Флаэрти все новые и новые подробности. Стэнхоуп слушал внимательно, но без явной заинтересованности. Он казался вполне спокойным, сидел с прямой спиной и держал руки перед собой на поручнях. Все, о чем рассказывала сестра, было уже известно и не представляло особого интереса для суда. Герберт никогда не отрицал своего присутствия в госпитале, а миссис Флаэрти исключила из числа тех, кто мог совершить в тот день убийство, лишь ряд малозначительных персон, никогда и не являвшихся подозреваемыми.
   Судья Харди объявил перерыв. Выходя, Ловат-Смит оказался возле Рэтбоуна, и в его любопытствующих глазах поблескивал интерес.
   – Что заставило вас взяться за это дело? – спросил он негромко с явным сомнением в голосе.
   – Как это – взяться? – Адвокат глядел прямо перед собой, словно бы не слыша вопроса.
   – Но дело совершенно ясное, дорогой мой! Вы не можете его выиграть! – Уилберфорс замедлил шаг. – Письма полностью обличают его.
   Оливер повернулся и одарил его ласковой ослепительной улыбкой, открывшей великолепные зубы, но ничего не сказал.
   Ловат-Смит чуть отодвинулся от него: легкую оплошность в движении обвинителя мог заметить лишь знаток. Но потом он овладел собой, и лицо его вновь приняло спокойное выражение.
   – Быть может, это дело пополнит ваш карман, но не укрепит вам репутацию, – проговорил он со спокойной уверенностью. – И рыцарского звания оно тоже не даст, не надейтесь!
   Защитник улыбнулся еще шире, стараясь скрыть от оппонента то, что и сам опасался подобного исхода.
   После перерыва суд последовал заранее намеченным путем, оставив в душе Оливера чувство неудовлетворенности, о котором адвокат и поведал отцу, посетив его поздно вечером в доме на Примроуз-Хилл.
   Генри Рэтбоун, высокий и сутуловатый мужчина ученого вида с голубыми глазами, прятал блестящий интеллект за мягкой внешностью и богатым, хотя и хаотичным и непочтительным, чувством юмора. Оливер был привязан к отцу больше, чем казалось ему самому. Их мирные, пусть и редкие, обеды были для него отдушиной посреди честолюбия и повседневной занятости.
   Но в тот день он был встревожен, и Генри немедленно ощутил это, хотя и начал разговор с тривиальной болтовни о погоде, розах и крикете.
   Они ужинали при вечернем свете, великолепным, с хрустящей корочкой хлебом, паштетом и французским сыром. За вечер отец и сын прикончили бутылку красного вина. Год выпал не из удачных, но удовлетворение добавляло к вкусу вина то, что не сумело добавить искусство виноделов.
   – А ты не допустил тактической ошибки? – наконец поинтересовался Генри Рэтбоун.
   – Почему ты так полагаешь? – нервно глянул на него Оливер.
   – Судя по твоей задумчивости, – отвечал его отец. – Если бы ты все предвидел, то мог бы и отвлечься от своих дум.
   – Не знаю, – подтвердил адвокат. – Увы, я не совсем понимаю, как вообще подходить к этому делу.
   Генри ждал.
   Его сын изложил дело, каким оно ему представлялось. Рэтбоун-старший слушал безмолвно, откинувшись назад в кресле и уютно скрестив ноги.
   – Кого из свидетелей вы сегодня заслушали? – спросил он, когда Оливер наконец завершил свой рассказ.
   – Сегодняшний день был отведен одним только фактам. Калландра Дэвьет сообщила об обстоятельствах, при которых было найдено тело. Полиция и хирург засвидетельствовали смерть, а также ее время и причину, не выявив ничего нового и удивительного. Ловат-Смит старательно нагнетал драматизм, но этого и следовало ожидать.
   Генри кивнул.
   – Главное случилось после полудня, – задумчиво проговорил Рэтбоун-младший. – Первым свидетелем после перерыва была старшая сестра из больницы – такая напряженная, деспотичная, невысокая женщина, явно негодовавшая от необходимости предстать перед судом. Она вполне недвусмысленно заявила, что не одобряет «леди», занимающихся подобной работой, а их крымские испытания не являются заслугой в ее глазах. Скорее наоборот, поскольку они подрывают ее авторитет.
   – Ну, и как реагировали присяжные? – спросил сэр Генри.
   Оливер улыбнулся.
   – Она им не понравилась, – ответил он коротко. – Потому что бросила тень сомнений на способности Пруденс. Ловат-Смит пытался ей помешать, однако она произвела на присяжных плохое впечатление.
   – Но… – начал было старший Рэтбоун.
   Его сын коротко усмехнулся:
   – Но она присягнула, что Пруденс преследовала сэра Герберта и всегда стремилась работать с ним – словом, проводила с ним времени больше, чем любая другая сестра. Она признала – правда, без особого удовольствия, – что убитая была самой лучшей сестрой в больнице и сэр Герберт также охотно с ней работал.
   – Все это ты, безусловно, предвидел. – Генри пристально поглядел на адвоката. – И этого недостаточно, чтобы оправдать твою задумчивость.
   Оливер не отвечал. Вечерний ветерок доносил с улицы через открытые французские окна аромат доцветающей жимолости, стая скворцов собиралась на фоне бледного неба, а потом сбилась в клубок и осела где-то за садом.
   – Боишься проиграть? – нарушил молчание старший Рэтбоун. – Тебе уже приходилось проигрывать. Придется и впредь, если ты не будешь брать лишь абсолютно верные и столь надежные дела, чтобы для успеха требовалось лишь правильное поведение на суде.
   – Ну что ты, с чего бы? – отозвался его сын с глубоким негодованием. Впрочем, он не был задет: это предположение было слишком абсурдным.
   – Ты опасаешься того, что сэр Герберт виновен? – не отставал от него отец.
   На этот раз ответ юриста был более откровенным:
   – Нет, я этого не боюсь. Дело сложное, и точных свидетельств нет, но я верю ему. Я знаю, что бывает, когда молодая женщина принимает свое восхищение или благодарность за романтическую привязанность. Ты можешь просто не заметить этого. Или заметить, и это тебе немного польстит, хотя тебе это вовсе не нужно. И вдруг она появляется перед тобой: грудь вздымается, глаза тают, на щеках румянец… И ты в ужасе, во рту пересохло, ум лихорадит. Ощущаешь себя сразу и жертвой, и палачом и не можешь понять, каким образом можно избежать ее домогательств, сохранив честь и достоинство.
   Сэр Генри улыбался столь откровенно, что, казалось, вот-вот рассмеется.
   – Я не вижу в этом ничего смешного! – возразил Оливер.
   – Это не просто смешно, это чудесно… Мой дорогой мальчик, искусство твоих портных, превосходная дикция и нескрываемое тщеславие еще причинят тебе настоящие неприятности. Неужели и сэр Герберт таков?
   – Я не тщеславен!
   – Нет, тщеславен, хотя грех этот невелик в сравнении с прочими. К тому же у тебя есть смягчающие обстоятельства. Но расскажи мне о сэре Герберте.
   – Ну, его-то портные искусством не отличаются, – отозвался адвокат с легкой язвительностью. – Он одевается дорого, но вкус его неприхотлив, а внешне он излишне объемист и лишен изящества. Для точности назовем его фигуру внушительной.
   – Но это говорит о твоем отношении к нему, а не о самом человеке, – заметил старший Рэтбоун. – Он тщеславен?
   – Да. Интеллектуально тщеславен. Я допускаю, что он просто не приглядывался к этой девушке – как не приглядываются к удобному инструменту. Я буду весьма удивлен, если он имел какое-то представление о ее чувствах. Сэр Стэнхоуп привык к восхищению и, насколько я знаю, всегда окружен им.
   – А каким ущербом грозило бы ему обвинение в нарушении правил приличия?
   – Куда меньшим, чем ей. Никто из респектабельных лиц ей не поверил бы, не имея других свидетельств, помимо ее собственных слов. Его репутация безупречна.
   – Так что же тебя смущает? Твой клиент невиновен, и у тебя есть шанс добиться оправдания.
   Оливер не ответил. Небо поблекло, свет тускнел, краски густели, а по траве ползли тени.
   – Ты сделал что-то плохое? – спросил Генри.
   – Да. Я не знал, что мне еще делать… Увы, боюсь, что ты прав.
   – И что же именно ты натворил?
   – Я в клочки разорвал Роберта Бэрримора, ее отца, – негромко сказал Рэтбоун-младший. – Достойного, честного человека, ошеломленного горем по дочери, которую он обожал. Я сделал все, чтобы доказать ему, что дочь его была мечтательницей, нафантазировавшей себе способности и лгавшей о них другим. Я пытался доказать, что она была не героиней, которой ее все считали, а просто несчастной женщиной, разочаровавшейся в своих мечтах и создавшей для себя воображаемый мир, где она была умнее, отважнее и искусней, чем на самом деле. – Он глубоко вздохнул. – Я заметил по лицу Бэрримора, что заставил усомниться даже его! Боже, мне так неприятно! По-моему, я еще не делал в жизни подобной пакости.
   – Неужели? – кротким голосом проговорил его отец.
   – Не знаю. Возможно, – яростно бросил Оливер. – Дело не в этом! Грязными пальцами, без всякого уважения, я прикоснулся к мечтам этого человека! Я выволок на публичное обозрение самую драгоценную вещь, сокрытую в глубине его души, и замарал ее своими уродливыми сомнениями. Я просто ощущал, как ненавидела меня публика и присяжные, но сам осуждал себя еще сильнее! – Он резко расхохотался. – Лишь Монк испытывал ко мне равную ненависть. Выходя из зала, я опасался получить от него пощечину. Он побелел от ярости. Одни только его глаза могли испугать кого угодно! – С дрожащим смешком адвокат вспомнил этот позорный момент на ступеньках Олд-Бейли, разочарование и недовольство собой. – Я думаю, если бы он рассчитывал, что сможет уладить последствия, то убил бы меня на месте за то, что я сделал с Бэрримором и репутацией Пруденс. – Он умолк, мечтая услышать слова утешения или поддержки.
   Генри наблюдал за ним ясными печальными глазами. На лице его была видна любовь к сыну и желание защитить его, но не было всепрощения.
   – А этот вопрос действительно следовало поднять? – спросил он.
   – Конечно же! Она была весьма интеллигентной женщиной, и ни одна дура не могла бы предположить, что ради нее сэр Герберт оставит свою жену и семерых детей и погубит свою карьеру в общественном финансовом смысле! Это невозможно!
   – А что заставляет тебя думать, что она верила в это?
   – Письма, черт побери! Они… И почерк принадлежит ей. В этом нет сомнения, его удостоверила ее сестра.
   – Тогда, выходит, ты имеешь дело с женщиной, которую мучили две противоположности. Она была одновременно рациональной, отважной и умелой и вместе с тем лишенной здравого смысла и даже чувства самосохранения? – предположил старший Рэтбоун.
   – Выходит, что так.
   – Так в чем же ты обвиняешь себя? Что заставляет тебя испытывать подобное недовольство собой?
   – Я разбил мечту: лишил Бэрримора самого ценного достояния, разочаровал множество людей, и в первую очередь Монка.
   – Ты заставил их усомниться в ней, – поправил его сэр Генри. – Но не лишил их мечты… пока еще.
   – Нет, ты не прав. Я заставил ее обаяние померкнуть. Они никогда не будут относиться к ней по-прежнему.
   – Ну, а что о ней думаешь ты сам?
   Оливер надолго задумался. Скворцы наконец примолкли. В сгущающейся тьме еще сильнее сделалось благоухание жимолости.
   – Я полагаю, что в этом деле кроется нечто весьма важное, но что – мы пока не знаем, – ответил адвокат наконец. – И я не только не знаю, что именно, но даже не представляю, что и где надо искать.
   – Тогда верь своей совести, – донесся из полутьмы уютный и привычный голос его отца. – Если ты не знаешь обстоятельств, ничего иного не остается.
   
   Весь следующий день Ловат-Смит представлял суду персонал госпиталя, подтверждавший профессиональное мастерство Пруденс без малейшей нотки сомнения. Пару раз глаза его, блеснув, обращались к Рэтбоуну. Он знал цену всем этим эмоциям. Не следовало и надеяться, что столь опытный юрист допустит ошибку. Он по очереди извлекал из сиделок свидетельства восхищения, которое Пруденс испытывала к сэру Герберту, сведения о том, что этот врач и его первая помощница несчетное число раз оставались вдвоем, о явной близости в их взаимоотношениях и о несомненной преданности покойной главному хирургу.
   Оливер сделал все возможное, чтобы смягчить эффект этих показаний. Он доказывал, что свидетельства о чувствах сестры Бэрримор к Стэнхоупу отнюдь не доказывают его отношения к ней и что хирург не обращал на нее личного внимания, ограничиваясь профессиональными вопросами, и уж тем более не поощрял ее. И с возрастающей неприятной уверенностью он ощущал, как теряет симпатии зала. Герберта было нелегко защищать: сам по себе этот человек не вызывал приятных чувств. Хирург казался чересчур спокойным, и в нем слишком сильно проступала привычка распоряжаться своей и чужой судьбами. Он привык иметь дело с людьми, отчаянно нуждавшимися в его услугах, чтобы облегчить телесную боль и просто продолжить свое физическое существование.
   Адвокат гадал, не скрывает ли на самом деле эта невозмутимая маска испуг. Понимает ли подсудимый, насколько он сейчас близок к петле палача и к той боли, которая завершит всю его жизнь? Лихорадит ли ум его… не повергает ли воображение тело его в холодный пот? Или он просто не верит, что его может ждать подобная участь? А может, и в самом деле его укрепляло сознание собственной невиновности?
   Так что же действительно произошло между ним и Пруденс?
   Рэтбоун зашел довольно далеко в своих речах о романтических заблуждениях убитой. Он читал на лицах присутствующих осуждение и понимал, что дальше предположений идти не следует. Ему все время вспоминались слова отца: «Следуй своей совести».
   Но адвокату не следовало ссориться с Монком. Это было излишне. Он отчаянно нуждался в его услугах. Чтобы спасти сэра Герберта от виселицы, а тем более сохранить его репутацию, нужно было обнаружить истинного убийцу Пруденс Бэрримор. Но Оливер не смог даже заставить зал усомниться в виновности хирурга. Один раз он даже уловил в собственном голосе острую нотку паники, когда, поднявшись, чтобы подвергнуть очередную свидетельницу перекрестному допросу, ощутил выступивший на теле пот. Ловат-Смит не мог не заметить этого; он чувствовал, что побеждает, как чует добычу гончая.
   Третий день был более успешным для защитника. Уилберфорс допустил свою первую тактическую ошибку. Он вызвал миссис Энн Бэрримор, чтобы подтвердить безукоризненную моральную репутацию Пруденс. Должно быть, обвинитель намеревался усилить общую симпатию к убитой. Миссис Бэрримор держалась как и подобает сраженной горем матери. Обвинитель действовал вполне естественно, и на его месте Рэтбоун сделал бы то же самое: он был готов признаться в этом самому себе.
   Тем не менее этот вызов оказался ошибкой.
   Ловат-Смит обращался к свидетельнице с уважением и симпатией, но не оставлял той задиристой позы, которую адвокат помнил по предыдущему дню. Обвинитель побеждал, и знал это. Перед ним был знаменитый Оливер Рэтбоун, и это лишь подслащивало победу.
   – Миссис Бэрримор, – начал Уилберфорс, чуть склонив голову. – Мне очень жаль расспрашивать вас о весьма болезненных вещах, но я не сомневаюсь, что вы, как и все остальные, хотите, чтобы правосудие свершилось.
   Одетая в полный траур, весьма шедший к ее светлым волосам и тонкому лицу, мать Пруденс казалась утомленной. Под глазами ее набрякли мешочки, но она держала себя в руках.
   – Конечно, – согласилась она. – Я сделаю все возможное, чтобы честно ответить на ваши вопросы.
   – Я не сомневаюсь в этом, – проговорил Ловат-Смит и, ощутив нетерпение судьи, приступил к делу. – Естественно, вы знали Пруденс и ее жизнь как никто другой. Была ли она романтичной, мечтательной девушкой, часто влюблявшейся?
   – Вовсе нет, – ответила Энн Бэрримор, широко открыв глаза. – Она была не такой. Это ее сестра Фейт читала романы и представляла себя их героиней. Подобно большинству девушек, она целыми днями мечтала о симпатичных молодых людях. Но Пруденс о них не думала, ее интересовала только учеба. Нездоровое занятие для молодой девушки. – Свидетельница казалась озадаченной, словно бы подобная аномалия до сих пор смущала ее.
   – Но, конечно, в девичестве у нее были романы? – настаивал обвинитель. – Время от времени она влюблялась в героев… или, если угодно, в молодых людей? – Уверенность в ответе Энн читалась на его лице и чувствовалась в голосе.
   – Нет, – возразила миссис Бэрримор. – Она никогда не делала этого. Даже новый викарий, такой очаровательный молодой человек, привлекший к себе внимание всех молодых леди в нашей области, не вызвал в Пруденс даже малейшего интереса. – Она чуть качнула головой, колыхнув черными лентами на своем чепце.
   Присяжные внимательно слушали ее, не зная, верить ли ей или собственному мнению. На многих лицах читались задумчивость и сомнения.
   Рэтбоун торопливо глянул вверх на сэра Герберта. Как ни странно, тот не проявлял никакого интереса, словно бы молодые годы Пруденс его не интересовали. Неужели хирург не понимал эмоционального значения этих фактов для понимания присяжными характера погибшей? Неужели он не видел, сколь много зависело от того, какого рода женщиной она была – разочарованной мечтательницей, идеалисткой, благородной и страстной, случайно попавшей в беду или же шантажисткой!
   – Вы хотите сказать, что она была вовсе лишена эмоций? – спросил Ловат-Смит, подчеркивая свое удивление.
   – О, нет, она все воспринимала весьма остро, – заверила его миссис Бэрримор. – Я всегда боялась, что моя дочь в конце концов заболеет. – Она моргнула несколько раз и справилась с собой лишь с большим трудом. – Конечно, теперь это кажется глупым, не так ли? Увы, эти занятия действительно окончились ее смертью! Мне очень жаль… простите меня, мне очень трудно сдержаться! – Она бросила взгляд полный предельной ненависти на сэра Герберта, и хирург впервые обнаружил признаки смятения. Поднявшись на ноги, Стэнхоуп склонился вперед, но, прежде чем он успел сделать что-то еще, один из двух тюремщиков, постоянно находившихся возле него, взял его за руки и посадил на место.
   В зале заохали, завздыхали. Один из присяжных пробормотал что-то едва слышно. Судья Харди открыл было рот, но затем передумал и остался безмолвным. Оливер хотел возразить, но решил промолчать, чтобы не возмутить суд еще больше.
   – При всем вашем знании ее характера, миссис Бэрримор… – проговорил Ловат-Смит ласковым голосом, в котором Оливер услышал уверенность, окутывающую обвинителя теплым одеялом. – Мне кажется, вам трудно поверить, что в сэре Герберте Стэнхоупе Пруденс наконец нашла мужчину, которым она могла восхищаться и которого могла любить всей своей пылкой идеалистической натурой… которому она могла уделить все свое восхищение?
   – Ни в коей мере, – без колебаний возразила Энн. – Именно этот человек в точности отвечает всем ее мечтам. Она могла счесть его благородным, целеустремленным и блестящим. Такого человека она могла бы любить всем сердцем. – Не в силах больше сдержать слез, женщина прикрыла лицо руками и безмолвно заплакала.
   Уилберфорс шагнул к свидетельской трибуне и протянул вверх руку с платком. Рыдающая женщина на ощупь нашла предложенный кусочек ткани.
   Теперь Ловат-Смит потерял дар речи: он не мог сказать ничего, что не было бы совершенно тривиальным и абсолютно неуместным. Обвинитель кивнул с легкой неловкостью, зная, что свидетельница не глядит на него, и возвратился на свое место, взмахом руки предложив Рэтбоуну сменить его.
   Защитник направился на середину зала, зная, что все смотрят на него. Этот короткий миг принесет ему либо поражение, либо победу.
   Кроме негромких рыданий миссис Бэрримор, не было слышно ни звука.
   Оливер ждал. Не желая рисковать, он не стал прерывать всхлипываний: такой поступок могли бы принять не только за проявление антипатии, но и за неподобающую поспешность.
   Адвокат хотел поглядеть на присяжных, а потом на сэра Герберта, но это могло выдать его нерешительность, и тогда Ловат-Смит догадается обо всем, учует его состояние, как чует дичь по запаху охотничий пес; их соперничество было давним, они прекрасно изучили друг друга, и каждый понимал смысл интонаций и жестов своего оппонента.
   Наконец Энн Бэрримор очень деликатно прочистила нос жестом, одновременно сдержанным, благородным и на удивление эффективным. Потом она подняла свои покрасневшие глаза, и ее лицо стало совершенно спокойным.
   – Простите меня. Увы, я оказалась не такой мужественной, какой себя представляла. – Взгляд ее на миг обратился в сторону сэра Герберта. Она смотрела на него все с той же с непоколебимой ненавистью, достойной любого сильного мужчины, хотя только что объявила себя бессильной.
   – Вам нет нужды извиняться, сударыня, – мягко заверил ее Рэтбоун, четкий голос которого доносил его слова до свидетельницы от отведенных публике скамеек, возле которых он стоял. – Я не сомневаюсь, что каждый здесь понимает ваше горе и сочувствует вам. – Он ничем не мог смягчить ее ненависть. Лучше не замечать ее и надеяться, что суд тоже этого не заметит.
   – Благодарю вас. – Энн слегка всхлипнула.
   – Миссис Бэрримор, – начал адвокат с тенью улыбки. – У меня к вам очень мало вопросов, и я постараюсь задать их побыстрее. Как уже указал мистер Ловат-Смит, вы, естественно, знали свою дочь, как может знать человека только его мать. Вы были знакомы с ее любовью к медицине, к заботе о больных и раненых, – опустив руки в карманы, он поглядел на нее. – Можете ли вы допустить, что она самостоятельно выполняла какие-то операции?
   Энн Бэрримор нахмурилась, продумывая этот сложный вопрос:
   – Нет, боюсь, что не могу. Но подобные подробности мало интересовали меня.
   – Вам не кажется, что она, возможно, излишне преувеличивала свои способности, чтобы, скажем так, стать ближе к своему идеалу? Или сделаться более полезной сэру Герберту Стэнхоупу?
   Лицо женщины просветлело.
   – Да-да, подобное объяснение вполне возможно… Это поступок, достаточно естественный для женщины. Любовь иногда бывает трудно понять.
   – Конечно же, – согласился Оливер, тем не менее сомневаясь в том, что подобные чувства могут послужить единственной причиной для действий, даже если речь идет о молодой женщине. Слова эти он произносил против своей воли. Но заниматься собой и собственными сомнениями было сейчас не время. Главным была судьба сэра Герберта – следовало доказать суду, что он стал такой же жертвой, как и Пруденс Бэрримор, и лишь ее страсть к нему могла оказаться фатальной. – И вы действительно готовы поверить, что ваша дочь могла связать все свои мечты и надежды с сэром Гербертом?
   Свидетельница грустно улыбнулась.
   – Боюсь, что моя бедная девочка всем кажется глупой. Очень глупой! – Она бросила сердитый взгляд на бледного и несчастного мистера Бэрримора, сидевшего высоко на галерее для публики, а потом повернулась к Рэтбоуну. – В родных местах ей сделал предложение вполне добропорядочный молодой человек, вы знаете об этом, – продолжила Энн. – Никто из нас не понимает, почему она отвергла его. – Брови миссис Бэрримор опустились, и сама она сделалась похожей на потерявшегося ребенка. – Увы, голова ее была полна абсурдных мечтаний… невозможных и ненужных. Они бы никогда не сделали ее счастливой, – глаза ее вдруг снова наполнились слезами. – Но теперь уже слишком поздно. В молодости люди склонны пренебрегать такими возможностями.
   По залу пробежал глухой ропот сочувствия. Оливер понимал, что ходит по лезвию бритвы. Миссис Бэрримор заявила, что Пруденс была фантазеркой и не понимала реальностей жизни. Но горе ее было неподдельным, и каждый честный человек в зале был тронут им. Наверное, почти у всех здесь были собственные семьи, и каждая мать, потеряв собственного ребенка, могла бы оказаться на этом месте. Если, промедлив, Рэтбоун упустит свой шанс, сэр Герберт может заплатить за его ошибку жизнью; но если он проявит при этом нечуткость, то возмутит суд, а платить вновь придется обвиняемому.
   Пора было говорить. Оливер уже слышал за собой нетерпеливый ропот.
   – Мы все сочувствуем и скорбим вместе с вами, сударыня, – громко сказал он. – Многим из нас в собственной жизни случалось упускать такие понятные ценности. Но редко кто платит столь дорогой ценой за мечты и ошибки, – сделав несколько шагов, адвокат повернулся, глядя на Энн с другой стороны. – Могу ли я спросить у вас еще кое о чем? Считаете ли вы возможным, что Пруденс, восхищенная благородным искусством целителя, могла полюбить сэра Герберта Стэнхоупа и, будучи женщиной, пожелала добиться от него большего, чем он имел право уделить ей?
   Рэтбоун стоял спиной к своему клиенту и был рад этому. Он предпочитал не видеть его лицо, рассуждая о подобных эмоциях. Иначе ему могут помешать мысли подсудимого, его чувства вины и гнева.
   – Так бывает со многими, – продолжил он, – желания порождают мысли. Пруденс решила, что он отвечает ей на чувства, хотя на деле он ощущал лишь уважение к ней и воздавал ей должное как целеустремленному отважному коллеге, обладавшему незаурядным мастерством.
   – Да, – негромко ответила свидетельница, отчаянно моргая. – Вы все сказали как надо. Глупая девочка… Если бы Пруденс только приняла то предложение и остепенилась, как подобает, она могла бы стать такой счастливой! Я всегда говорила ей… но она не слушала. Муж мой, – она сглотнула, – поощрял ее. Конечно, он не имел в виду ничего плохого, он просто не думал, что такое может случиться. – На этот раз она не глядела на галерею.
   – Благодарю вас, миссис Бэрримор, – торопливо проговорил Оливер, стремившийся прекратить вопросы, прежде чем она испортит произведенный эффект. – Больше мне не о чем спросить у вас.
   Ловат-Смит привстал на ноги, но потом передумал и снова опустился в кресло. В смятении охваченная горем мать жертвы тем не менее осталась при своих убеждениях. Придется смириться с ошибкой.
   
   Вчера после ссоры с Рэтбоуном на ступенях зала суда Монк отправился домой в крайнем раздражении. Оно ни в коей мере не было смягчено тем, что, служа делу сэра Герберта, Оливер, вне зависимости от своего истинного отношения к Пруденс Бэрримор, не имел права изменять своим приоритетам – защите клиента, и ни свидетельства, ни эмоции, не давали ему оснований для того, чтобы уклоняться от этого. И все же Уильям возненавидел адвоката за то, какой тот выставил Пруденс… Он вспоминал лица присяжных – кивающих, хмурящихся, начинавших видеть в ней не только ученицу «леди с лампой», презирая опасности выхаживавшую безнадежных раненых в далеких краях, но и молодую женщину, предпочитавшую мечту здравому смыслу. Но больше всего злило сыщика то, что слова Рэтбоуна пробудили сомнения в нем самом. Померкла картина, которую Монк нарисовал прежде в уме. Теперь, невзирая на все старания, он не мог очистить ее до прежней изящной и четкой простоты. Важно было не то, любила ли Пруденс сэра Герберта Стэнхоупа или нет, а то, почему она ошиблась, почему не сумела понять его? Хуже того, Уильям усомнился, действительно ли она была способна на те медицинские подвиги, которые ей приписывались. Неужели она на самом деле принадлежала к числу тех жалких, но вполне обыкновенных созданий, расписывающих свой серый мир цветами собственной мечты или сбегающих в параллельные миры, построенные по их собственному вкусу?
   Монк понял это с внезапной ясностью. Какую же часть самого себя он видел сквозь искаженную потерей памяти картину? Быть может, забвение скрыло нечто непереносимое – то, что он хотел забыть? Поначалу сыщик страстно искал следы своего прошлого, но, разузнав о себе побольше, обнаружил в нем столько неприятного, неблагородного и эгоистичного, что стал все меньше и меньше интересоваться им. История с Гермионой унижала и ранила его. А кроме того, Уильям подозревал, что и многое из того, чем была вызвана неприязнь Сэмюэля Ранкорна, осталось за той же дверью. Его сослуживец был слаб, но это был его единственный недостаток, а Монк унижал его многие годы. Истинно хороший человек так не поступил бы. Вот почему Ранкорн так наслаждался своим последним триумфом!
   Но и осознавая это, детектив достаточно знал себя, чтобы понимать – он этого так не оставит. Половина его души надеялась, что сэр Герберт невиновен, и он все-таки срежет Сэмюэля.
   Утром Уильям отправился в госпиталь, чтобы выспросить сиделок и хирургических сестер о странном молодом человеке, которого видели в коридорах утром того дня, когда погибла Пруденс. Сомнений в том, что это был Джеффри Таунтон, не оставалось, тем более что тот и сам признавал это. Но может, этого джентльмена видели там в более позднее время, чем он утверждал? Или же кто-нибудь слышал их с Пруденс ссору, которая могла перерасти в убийство. А еще кто-то мог заметить Нанетту Катбертсон… то есть незнакомую женщину, которая могла оказаться ею. Безусловно, у нее были мотивы для убийства.
   Монк потратил на это большую часть дня. Пребывая в раздражении, он улавливал резкие интонации в своем голосе, замечал грозный сарказм собственных вопросов и не нравился сам себе. Но гнев на Оливера и стремление обнаружить ниточку, которую можно будет размотать и узнать правду, одолевали его здравый смысл и лучшие намерения.
   К четырем часам сыщик выяснил лишь то, что Джеффри Таунтон был утром в госпитале, что Уильям и без того прекрасно знал, и оставил медицинское заведение покрасневшим и расстроенным, а Пруденс последние минуты своей жизни пребывала в прекрасном расположении духа.
   Но решил ли Таунтон вернуться назад, чтобы продолжить ссору, осталось невыясненным. Безусловно, он мог это сделать, однако подтверждений подобного поступка не было. Более того, ничто не свидетельствовало о склонности этого человека к насилию вообще. Обращение с ним мисс Бэрримор могло бы лишить терпения любого мужчину, но он продолжал любить и ждать ее. Что же касается Нанетты Катбертсон, то Монк так и не сумел прийти к окончательному заключению. В простом платье, какие носят сиделки или домашние слуги, она могла войти в госпиталь и оставить его, никого не заинтересовав своим появлением.
   К концу дня детектив исчерпал все вопросы и испытывал крайнее разочарование и всем делом, и своим собственным методом его ведения. Он напугал и обидел, пожалуй, с дюжину человек, но нисколько не продвинулся вперед.
   Оставив госпиталь, Монк вышел на улицу, в вечернюю прохладу, к стуку колес, звяканью экипажей и зазывным крикам с повозок уличных торговцев. Нищие клянчили милостыню, мужчины и женщины торопились навстречу судьбе, ожидая, что тяжелые небеса разразятся летней грозой. Уильям остановился и купил газету у мальчишки, звонко выкрикивавшего:
   – Последние новости из суда над сэром Гербертом! Читайте все! Всего только пенни! Читайте новости!
   Но когда Монк развернул газету, нового там оказалось немного: те же самые сомнения в достоинствах Пруденс, которые привели его в ярость.
   Оставалось еще одно место, где следовало попробовать продолжить расследование. Нанетта Катбертсон проводила вечер накануне убийства со своими друзьями лишь в нескольких ярдах от госпиталя. Возможно, эти друзья смогут что-нибудь сообщить, сколь тривиальны ни были бы эти подробности…
   Дворецкий дома, в котором гостила Нанетта, встретил Монка весьма прохладно. Сыщик не сомневался, что если бы он мог сказать, что хозяева не принимают, не нанося тем ущерба правосудию, то так бы и сделал. Хозяин дома, некто Роджер Уолдемар, был краток до грубости. Жена его, однако, проявила большую вежливость, и Уильям заметил огонек восхищения в ее голосе.
   – Моя дочь и мисс Катбертсон дружат многие годы. – Она поглядела на незваного гостя с улыбкой в глазах, хотя лицо ее оставалось серьезным.
   К тому времени они оставались вдвоем в гостиной, оформленной в розовых и серых тонах, с окном, открывавшимся в крошечный, окруженный стенами уединенный садик, идеальное место для размышления и отдыха. Монк попробовал представить, что здесь происходило, и возвратился к своему делу.
   – Действительно, вы можете считать, что они знакомы с детства, – говорила миссис Уолдемар. – Мисс Катбертсон провела у нас на балу весь этот вечер. Она казалась такой очаровательной и оживленной. У нее горели глаза – надеюсь, вы понимаете, что это такое. Мистер Монк, некоторые женщины наделены, – она неопределенно повела плечами, – яркостью чувств, которой не может быть у других, невзирая на все обстоятельства.
   Уильям ответил ей улыбкой:
   – Конечно, мне доводилось встречать подобных женщин, миссис Уолдемар. Таких мужчина не может забыть. – Он позволил себе поглядеть на собеседницу чуть дольше, чем было необходимо. Монк любил ощущение власти и однажды воспользовался собственным влиянием на людей, желая отыскать его пределы, узнать в точности, что он может себе позволить. Детектив не сомневался, что не обязательно должен ограничиваться тихим и легким флиртом.
   Хозяйка дома опустила взгляд, тронув пальцами ткань софы, на которой сидела.
   – И, по-моему, Нанетта вышла на прогулку очень рано, – проговорила она. – За завтраком ее не было. Однако я бы не хотела, чтобы вы усмотрели в этом нечто подозрительное. Скорее всего, она решила развеяться и хорошенько размяться. И смею сказать, ей было о чем подумать, – миссис Уолдемар поглядела на сыщика, прикрыв ресницами глаза. – Я в ее положении поступила бы именно так. А для этого человеку нужно одиночество.
   – В ее положении? – переспросил Уильям, внимательно разглядывая собеседницу.
   На него глядели прекрасные серьезные глаза, однако этот тип женщин не слишком привлекал его… Не очень нравился ему своей неудовлетворенностью и стремлениями к чему-то большему.
   – Боюсь, что это неуместно и едва ли относится к делу, – сказала хозяйка.
   – Если это не относится к делу, сударыня, я немедленно забуду об этом, – пообещал Монк, придвигаясь к ней на дюйм-другой. – Я всегда придерживаюсь собственного мнения о расследовании, которое веду.
   – Не сомневаюсь, – медленно ответила миссис Уолдемар. – Ну что ж… долгое время бедняжка Нанетта была так привязана к Джеффри Таунтону, о котором вы, конечно, слыхали. А он никого не видел, кроме этой несчастной Пруденс Бэрримор. Однако в последнее время молодой Мартин Херефорд, человек самой приятной наружности и манер, – она подчеркнула эти слова, передавая свою скуку всеми возможными интонациями, – стал выказывать Нанетте значительное внимание, а вчера вечером сделал свое восхищение почти очевидным. Это превосходный молодой человек и куда более завидный жених, чем Джеффри Таунтон.
   – В самом деле, – кивнул сыщик с той ноткой сомнения, которая должна была заставить собеседницу продолжить объяснения. При этом он постарался дать ей понять, что серьезно относится к ее словам. Он не отводил от нее своего взгляда.
   – Конечно. – Женщина повела плечом, блестя глазами: – Джеффри Таунтон – очаровательный человек, у него достаточное состояние и превосходная репутация. Но дело не только в этом.
   Детектив внимательно разглядывал ее, ожидая продолжения.
   – У него жуткий темперамент, – уверенно сказала миссис Уолдемар. – Конечно, обычно он просто очарователен. Но в истинном раздражении попросту теряет над собой весь контроль. Я только раз видела его в подобном состоянии, причем в самом глупейшем инциденте. Это было за городом. – Она наконец сумела привлечь внимание Монка, поняла это и немного помедлила, наслаждаясь моментом.
   Уильям начинал терять терпение. Заставляя себя сидеть и улыбаться, он почти физически ощущал, как ноют его мозги. Ему хотелось взрывом выразить свое отношение к глупости, многоречию и бессмысленному флирту этой дамы.
   – Это был длинный уик-энд, – продолжила она. – Все происходило, насколько я помню, с четверга до вторника или что-то вроде того. Мужчины занимались охотой, а леди дожидались их возвращения и целыми днями вышивали и сплетничали. Это было вечером, – она глубоко вздохнула и оглядела комнату, словно пытаясь припомнить какие-то подробности. – Кажется, в воскресенье. До завтрака мы все сходили в церковь на раннюю службу, чтобы можно было провести весь день вне дома. Погода была великолепной. Вы стреляете, мистер Монк?
   – Нет.
   – Займитесь охотой, это очень здоровый отдых.
   Сыщик проглотил ответ, просившийся на язык.
   – Я учту ваше пожелание, миссис Уолдемар, – сказал он вслух вместо всех пришедших ему в голову грубостей.
   – Они играли в бильярд, – вновь вернулась его собеседница к прерванной теме. – Джеффри проиграл Арчибальду Пурбрайту. Арчибальд – такой невоспитанный человек… Хотя, может, не следовало этого говорить? – Она вопросительно поглядела на гостя, и улыбка ее сделалась жеманной. Уильям знал, чего она ждала.
   – Не сомневаюсь, не следовало бы, – согласился он с ней. – Но я не стану передавать ваших слов.
   – Вы знаете его?
   – Меня не волнует, таков ли он, как вы утверждаете, или нет.
   Женщина усмехнулась:
   – О боже! И все же я надеюсь, что вы не расскажете того, что я вам говорю.
   – Конечно же, нет. Это останется между нами. – Говоря это, детектив презирал себя, а хозяйку дома еще больше. – Так что же тогда случилось?
   – Арчи жульничал, как всегда, и Джеффри в конце концов потерял голову и наговорил столько ужасного…
   Монк ощутил яростное разочарование. Ругательства, сколь бы крепкими они ни были, не имели ничего общего с убийством. Глупая женщина! Если бы только можно было отхлестать по щекам это жеманное улыбающееся лицо…
   – Понимаю, – проговорил он с морозцем в голосе. Изображать любезность теперь было уже незачем.
   – Нет-нет! – возразила миссис Уолдемар настоятельным тоном. – Джеффри еще и избил бедного Арчи бильярдным кием по голове и по плечам! Он повалил его на пол, и тот уже почти потерял сознание, когда Берти и Джордж оттащили Джеффри. Это было действительно ужасно. – Щеки ее покраснели. – Арчи пролежал тогда в постели четыре дня. Нам, конечно, пришлось послать за доктором. Мы сказали, что он упал с коня, но не думаю, чтобы врач поверил в это хотя бы на миг. Он не стал ничего говорить, но я видела выражение его лица. Арчи грозил подать в суд, но он смошенничал и знал это, а потому смолчал. Но больше мы их не приглашали. – Дама улыбнулась и вновь повела гладкими плечами. – Поэтому, смею сказать, Нанетте было о чем подумать. В конце концов, характер следует учитывать, каким бы очаровательным ни казался человек, вы согласны со мной?
   – Безусловно, миссис Уолдемар, – искренне согласился Монк и вдруг увидел ее совершенно иной. Отнюдь не глупой, а весьма тонкой особой. Не болтая лишнего, она наделила его ценной и весьма нужной информацией. Сыщик поглядел на нее с глубочайшим одобрением. – Благодарю вас. Ваша великолепная память восхищает меня и объясняет то, что прежде выходило за пределы моего понимания. Вне сомнения, мисс Катбертсон поступила именно так, как вы говорили. Благодарю вас за любезно потраченное на меня время. – Он поднялся на ноги и начал отступать к двери спиной вперед.
   – Вовсе нет. – Хозяйка тоже поднялась, и ее юбки из тафты мягко зашелестели. – Если я могу оказать вам дальнейшую помощь, прошу вас обращаться ко мне.
   – Так я и поступлю, – пообещал Монк и со всей скоростью, которую допускали приличия, отправился на темнеющую улицу, где фонарщик уже зажигал один фонарь за другим.
   Итак, Джеффри обладает свирепым нравом и вспыльчивостью, способной довести до убийства! Шаг детектива ускорился. Открытие было небольшим, но достаточным, чтобы рассеять мрак, обступивший сэра Герберта Стэнхоупа. Оно не объясняло мечтаний Пруденс и их реальности, что по-прежнему угнетало Уильяма, но это было только начало.
   С каким удовлетворением он представит эти факты Рэтбоуну и просветит ничего еще не подозревающего адвоката! Монк уже видел удивление и признательность на его умном и спокойном лице…
  
         Глава 10
   
   По вполне понятным причинам Рэтбоун с облегчением узнал от Монка, что Джеффри Таунтон в гневе бывает ужасен, однако невозмутимая физиономия Уильяма и надменное удовлетворение, слышавшееся в его голосе, вызвали в душе адвоката вспышку раздражения. Заставив себя успокоиться, Оливер сконцентрировался на том, что будет делать с новой информацией.
   Отправившись на свидание с сэром Гербертом перед началом очередного заседания, он нашел хирурга приунывшим. Напряженность чувствовалась и в нервных движениях его рук, торопливо поправлявших воротник и разглаживавших жилет. Но заключенный достаточно хорошо владел собой и не стал спрашивать у защитника его мнения о ходе процесса.
   – У меня небольшие новости, – начал адвокат после того, как тюремщик оставил их наедине.
   Глаза Стэнхоупа расширились, и на миг он затаил дыхание.
   – Да? – проговорил хирург глухим голосом.
   Рэтбоун ощущал вину: всего, чем он располагал, еще не было достаточно для надежды. Потребуется все его искусство, чтобы выжать пользу из этого факта.
   – Монк обнаружил весьма неприятный инцидент в недавнем прошлом Джеффри Таунтона, – сказал Оливер невозмутимым тоном. – Поймав знакомого на жульничестве за бильярдом, он обратился к силе и набросился на соперника. Таунтона едва успели оттащить от жертвы, прежде чем он успел нанести обидчику серьезные повреждения. – Рэтбоун несколько сгустил краски, однако сэра Герберта следовало приободрить.
   – Таунтон находился в госпитале в то время, когда была убита Бэрримор, – проговорил хирург уже более громким голосом, и в глазах его вспыхнул огонек. – Видит Господь, у него были мотивы! Она, должно быть, поссорилась с ним, глупая женщина! – Он внимательно поглядел на своего защитника. – Великолепно! Так чем же вы недовольны? Теперь он такой же подозреваемый, как и я!
   – Я-то доволен, – негромко отозвался Оливер. – Но пока Джеффри Таунтон не на скамье подсудимых. И мне придется сделать очень многое, чтобы он очутился на вашем месте. Я просто хотел сказать вам: надежда есть, не отчаивайтесь.
   Врач улыбнулся:
   – Благодарю вас за откровенность. Я понимаю, что вы не можете ничего обещать. Как и я иным своим пациентам, находившимся в таком же положении. Я понимаю вас.
   Вышло так, что Ловат-Смит невольно сыграл в пользу Рэтбоуна. Первым свидетелем этого дня была Нанетта Катбертсон. Она с изяществом поднялась на трибуну свидетелей, точными движениями тела маневрируя своими пышными юбками в узком проходе. Встав наверху, женщина повернулась лицом к обвинителю со спокойной улыбкой на лице. На ней было темно-коричневое платье, которое одновременно и выглядело достаточно скромным, и крайне шло к ее волосам и лицу. В толпе послышался шепот одобрения, и несколько человек сели более прямо. Один из присяжных кивнул, другой поправил воротничок.
   Сегодня они не были такими внимательными. Все ждали откровения, но его не было: суд и публика предполагали, что каждое новое показание во время битвы двух соперников в зале суда будет изменять симпатии то в одну, то в другую сторону, то оправдывая Герберта, то доказывая его вину.
   Но вышло иначе: скучная процессия ординарных людей делились своим мнением о Пруденс Бэрримор. Усматривая в ней отличную сиделку, но не великую героиню, все считали, что она поддалась обычному для молодой женщины искушению и приняла дружелюбие хирурга за влюбленность. Скорбная патетика не желала подниматься до возвышенной драмы. К тому же все свидетели молчали о другом возможном убийце… А ведь факт убийства оспорить было нельзя.
   Новая свидетельница, энергичная, скромная и молодая, вызвала общий интерес, и публика наклонилась вперед, желая услышать ее показания.
   – Мисс Катбертсон, – начал Ловат-Смит, завершив необходимые формальности. Он понимал, чего ожидают в зале, и считался с необходимостью поддерживать интерес в публике и присяжных. – Вы знали Пруденс Бэрримор с детских лет, не так ли?
   – Так. – Скромно согласилась Нанетта, приподняв подбородок, но опустив глаза.
   – Вы хорошо знали ее?
   – Очень хорошо.
   Никто и не думал обращать внимание на сэра Герберта, все глядели на мисс Катбертсон, ожидая ее слов. Лишь Рэтбоун бросил косой взгляд на скамью подсудимых. Стэнхоуп подался вперед, с глубочайшим вниманием и интересом разглядывая свидетельницу.
   – Была ли она романтичной? – спросил Уилберфорс.
   – Ни в коей мере. – Нанетта грустно улыбнулась. – Она скорее казалась наделенной практическим складом ума. Пруденс не стремилась быть привлекательной и не испытывала интереса к джентльменам. – Прикрыв глаза, она вновь поглядела вверх. – Не хотелось бы нелестно отзываться о той, кто не может больше защитить себя, но во избежание несправедливости мне приходится держаться истинной правды.
   – Я не сомневаюсь в том, что все здесь это понимают, – проговорил Ловат-Смит, пожалуй, несколько нравоучительным тоном. – А какой она представляла себе любовь, мисс Катбертсон? Молодые особы иногда поверяют подобные мысли друг другу…
   Упоминание подобной темы заставило девушку принять самый скромный вид:
   – Боюсь, что ей бы не подошел никто, кроме сэра Герберта Стэнхоупа. Ею восхищались вполне респектабельные и привлекательные джентльмены, но она не нуждалась в них. Пруденс все время говорила о сэре Герберте, о его целеустремленности и мастерстве, о том, как он помогал ей и выказывал свою заботу и внимание. – Лицо ее потемнело, словно бы собственные слова и удивляли, и раздражали ее, но Нанетта так и не посмотрела на скамью подсудимых. – Пруденс часто повторяла, что именно сэр Герберт поможет ей осуществить ее мечты. Она загоралась волнением и внутренним оживлением, когда произносила его имя.
   Обвинитель стоял в самой середине зала в своей далеко не безупречной мантии. Он не обладал изяществом Оливера, и все же тело его буквально вибрировало от сдерживаемой энергии, и он привлекал к себе всеобщее внимание. На время все забыли даже про сэра Герберта.
   – А не возникло ли у вас впечатление, мисс Катбертсон, – спросил Уилберфорс, – что она полюбила его и рассчитывала на взаимность? На то, что в ближайшее время он сделает ее своей женой?
   – Конечно, – согласилась Нанетта, округлив глаза. – А как же иначе?
   – Действительно, другого я себе и не представляю, – согласился Ловат-Смит. – А вы не замечали в самые последние дни перемену в ее настроении, когда она осознала, что сэр Герберт вовсе не разделяет ее чувства?
   – Нет. Ничего подобного я не заметила.
   – Понятно. – Обвинитель отошел от трибуны, словно бы завершив расспросы, но затем вдруг повернулся на месте и вновь обратился к свидетельнице: – Мисс Катбертсон, считаете ли вы Пруденс Бэрримор женщиной целеустремленной и решительной? Обладала ли она огромной силой воли?
   – Конечно же! – ядовито отозвалась Нанетта. – Зачем иначе она отправилась в Крым? Полагаю, там было ужасно… Нет, когда Пруденс всем сердцем стремилась к чему-то, остановить ее было немыслимо.
   – А могла ли она, по вашему мнению, без борьбы отказаться от надежды выйти замуж за сэра Герберта?
   – Никогда! – ответила девушка прежде, чем успел вмешаться судья, Оливер тоже опоздал с протестом.
   – Мистер Ловат-Смит, – серьезно проговорил Харди. – Вы задаете свидетельнице наводящие вопросы, что, вне сомнения, прекрасно понимаете сами.
   – Прошу прощения, милорд, – ответил Уилберфорс без тени раскаяния. Улыбаясь, он бросил косой взгляд на защитника. – Я закончил, мистер Рэтбоун.
   – Благодарю вас, – защитник поднялся на ноги, изящный и аккуратный, и подошел к месту свидетеля, поглядев на Нанетту. – Я весьма сожалею об этом, сударыня, но мне придется задать вам довольно много вопросов…
   Голос Оливера передавал самые тонкие нюансы, как и подобает совершенному инструменту – адвокат умел повелевать им. В его вежливых и почтительных фразах тем не менее угадывалась угроза.
   Не переменившись в лице, мисс Катбертсон посмотрела на него округлившимися глазами, не понимая, чего следует ожидать.
   – Это ваша обязанность, и я готова отвечать.
   Один из присяжных улыбнулся, другой одобрительно кивнул. На скамьях для публики зашептались.
   – Вы были знакомы с Пруденс Бэрримор с детства и даже дружили, – начал Рэтбоун. – Вы сказали, что она поверяла вам свои чувства. Это, конечно, вполне естественно. – Он улыбнулся и получил в ответ легчайшую улыбку, пожалуй, всего лишь дань вежливости, поскольку защитник явно не нравился Нанетте уже потому, что представлял своего клиента, человека, обвиняемого в убийстве. – Вы говорили о поклоннике, чье внимание она отвергла, – продолжил он. – И имели при этом в виду мистера Джеффри Таунтона?
   Румянец окрасил щеки свидетельницы, но она сохранила спокойствие. Должно быть, потому, что рассчитывала услышать подобный вопрос.
   – Да, – кивнула она, – это так.
   – И вы считали ее отказ глупым и неразумным?
   Ловат-Смит вскочил на ноги и обратился к судье:
   – Мы уже затронули эту тему, милорд. Свидетельница обо всем рассказала, и я боюсь, что, находясь в отчаянном положении, мой ученый друг будет лишь напрасно тратить время суда.
   Харди вопросительно поглядел на адвоката:
   – Мистер Рэтбоун, имеют ли ваши расспросы иную цель, кроме затяжки времени?
   – У меня действительно есть конкретная цель, милорд, – заявил защитник.
   – Тогда ближе к делу, – велел ему судья.
   Оливер склонил голову, а потом повернулся к Нанетте:
   – Будучи хорошей знакомой мистера Таунтона, считаете ли вы его симпатичным молодым человеком?
   Румянец вновь лег на щеки девушки. В волнении она была особенно хороша и, конечно же, знала об этом.
   – Да, – не стала она отрицать.
   – В самом деле? А вы представляете себе причины, по которым Пруденс Бэрримор могла отказать ему?
   – Таких причин быть не может! – На этот раз в голосе девушки слышалось негодование, и она подняла подбородок чуть выше, явно решив, что поняла цель адвоката. Даже присяжные уже теряли терпение. Все скучали и, пожалуй, даже жалели свидетельницу. Сэр Герберт на скамье подсудимых беспокойно шевельнулся, и на лице его проявилось волнение. Оливер пока ничего не достиг. И один лишь Ловат-Смит сидел с напряженным выражением на лице.
   – А вы приняли бы предложение от этого джентльмена, если бы он сделал его вам? – мягко проговорил Рэтбоун. – Вопрос, конечно, гипотетический, – добавил он прежде, чем Харди сумел вмешаться.
   Кровь хлынула к щекам Нанетты. В зале кто-то с присвистом дышал. Один из присяжных в заднем ряду шумно прокашлялся.
   – Я… – Девушка запнулась. Она не могла ответить отрицательно – иначе вышло бы, что она отказывает Таунтону прилюдно, чего ей хотелось меньше всего. – Я… вы… – Она с трудом собралась. – Вы ставите меня в неловкое положение, сэр!
   – Приношу свои извинения, – с абсолютной искренностью отозвался адвокат. – Но мой подзащитный тоже находится в неловком положении, сударыня, и, более того, ситуация весьма опасна для него. – Он чуть склонил голову. – Поэтому я жду вашего ответа; ведь, если вы лично не приняли бы предложение мистера Таунтона, значит, вам известна какая-то причина, по которой и Пруденс Бэрримор могла отвергнуть его. А отсюда следует, что ее поведение было не столь уж неразумным и ни в коей мере не связанным с сэром Гербертом и с любыми надеждами, которые она могла испытывать в его отношении. Вы понимаете меня?
   – Да, – ответила мисс Катбертсон нерешительно. – Да, понимаю.
   Оливер ждал. Действие наконец захватило публику. Шелестя тафтой и бомбазином, люди подавались вперед, вслушиваясь и еще не вполне понимая, чего именно следует ожидать: здесь драму узнавали по запаху, и каждый знал, что такое страх.
   Нанетта глубоко вздохнула.
   – Да, я согласилась бы, – произнесла она задушенным голосом.
   – Действительно, – кивнул Рэтбоун. – Так я и предполагал. – Он сделал пару шагов назад и вновь повернулся к девушке. – Вы ведь весьма симпатизируете мистеру Таунтону, разве не так? Этого достаточно, чтобы повлиять на ваше отношение к мисс Бэрримор. Ведь мистер Таунтон все время ухаживал за ней, невзирая на неоднократные отказы?
   Зал обежал сердитый ропот. Несколько присяжных неуютно поежились.
   Нанетта была воистину потрясена. Ее лицо от самых волос окрасилось румянцем, и она вцепилась в ограждение свидетельской трибуны, чтобы не пошатнуться. Шорох, выдававший общее смущение, становился все громче, но любопытство в каждом из присутствующих было сильнее стеснительности.
   – Если вы хотите сказать, что я лгу, сэр, вы ошибаетесь, – сказала наконец свидетельница.
   Оливер же просто излучал вежливость:
   – Вовсе нет, мисс Катбертсон. Я просто дал вам понять, что ваше восприятие правды, как и у большинства из нас, когда мы находимся в состоянии крайнего эмоционального напряжения, окрашивается собственными императивами. То есть вы не лжете, но попросту ошибаетесь.
   Девушка лишь яростно глядела на него. Несчастная была не в состоянии придумать ответ.
   Но защитник знал, что драматический момент пройдет и рассудок восторжествует. Сэр Герберт получил небольшую поддержку.
   – Итак, вы симпатизируете мистеру Таунтону настолько, что даже его раздражительный характер не способен повлиять на ваше решение, мисс Катбертсон, – продолжил он.
   Нанетта мгновенно побледнела.
   – Раздражительный характер? – повторила она. – Это ерунда, сэр! Мистер Таунтон – самый мягкий из людей!
   Но публика, следившая за ней из зала, знала, как истолковывать слова. По напряженной позе, которую не скрывали модное платье и огромные юбки свидетельницы, они понимали – она прекрасно знает, что именно имел в виду адвокат. Ее смятение скрывало только причину.
   – Ну, а если я спрошу мнение мистера Арчибальда Пурбрайта, согласится ли он с вами? – ровным тоном проговорил Рэтбоун. – Во всяком случае, миссис Уолдемар сомневается в этом.
   Обвинитель вскочил. В его глухом голосе слышалось возбуждение:
   – Боже мой, кто такой Арчибальд Пурбрайт? Мой ученый друг не упоминал прежде подобную личность, но если этот человек может выступить со свидетельствами, он должен представить его перед судом, чтобы мы могли опросить его и взвесить справедливость его показаний. Мы не можем принимать…
   – Да, мистер Ловат-Смит, – перебил его Харди. – Мне известно, что мистера Пурбрайта не вызывали сюда. – Он повернулся к адвокату, вопросительно подняв брови. – Быть может, вы дадите соответствующие пояснения?
   – Я не стану вызывать мистера Пурбрайта, милорд, если вы сочтете достаточными свидетельства мисс Катбертсон, – сказал Оливер. Это был блеф. Он не знал, где искать Пурбрайта.
   Судья повернулся к Нанетте. Та, побледнев, застыла.
   – Этот единственный случай произошел с ним достаточно давно, – запинаясь, выдохнула свидетельница. – Упомянутый человек плутовал в бильярде. Я вынуждена сказать эти слова: увы, это чистая правда. – Она с ненавистью поглядела на Рэтбоуна. – И миссис Уолдемар подтвердит мои слова!
   Напряжение в зале исчезло, а Ловат-Смит улыбнулся.
   – По вполне понятным причинам мистер Таунтон имел все основания для негодования и считал себя оскорбленным, – отозвался адвокат, – как поступил бы любой из нас, оказавшись на его месте. Видеть, когда тебя пытаются обмануть, проявляют нечистоплотность… Действительно, подобная ситуация могла бы стать истинным испытанием характера для большинства из нас.
   Он помедлил, сделал шажок в сторону от Нанетты, потом другой и вновь повернулся к ней:
   – Но на подобное искушение мистер Таунтон ответил припадком насилия, и от нанесения серьезных, быть может, даже смертельных ранений мистеру Пурбрайту его удержала лишь превосходящая сила двоих друзей.
   Напряженность разом вернулась. В шелесте движений и шорохе ног угадывались возгласы удивления. На скамье подсудимых губы сэра Герберта сложились в самую крохотную улыбку. Напрягся даже Харди.
   Уилберфорс с трудом скрыл свое удивление. Оно лишь на мгновение промелькнуло на его лице, но Рэтбоун это заметил. Взгляды их только соприкоснулись, после чего Оливер вновь поглядел на Нанетту:
   – Не считаете ли вы возможным, мисс Катбертсон, не страшитесь ли вы в глубине своего сердца, что мистер Таунтон мог ощутить не меньшее разочарование и обиду после очередного отказа мисс Бэрримор, не имевшей других поклонников и прочих разумных, с его точки зрения, оснований для такого решения? – Голос защитника звучал негромко и даже умиротворяюще. – Что, если он решил прибегнуть к силе, когда она, проявив известное неразумие, посмеялась над ним или высказала пренебрежение? В этот ранний утренний час в темном госпитальном коридоре не было друзей Джеффри Таунтона. А Пруденс устала после долгой ночи, проведенной возле постели больного, и, конечно же, не ожидала насилия…
   – Нет! – взорвалась Нанетта. – Нет! Никогда! Вы говорите чудовищную вещь! Пруденс убил сэр Герберт Стэнхоуп. – Женщина бросила ненавидящий взгляд на скамью подсудимых, и присяжные повернулись следом за ней. – Потому что она пригрозила предать гласности его интрижку! – громко выпалила Нанетта. – Мы все знаем это! Джеффри здесь ни при чем! Вы хотите обвинить его, чтобы выгородить своего подзащитного! – Она вновь бросила испепеляющий взгляд на скамью подсудимых, и обвиняемому явно сделалось неуютно. – Но, кроме этого, у вас нет ничего против Джеффри! – Свидетельница перешла в наступление. – Сэр, только презренный человек способен выдвинуть обвинение, основываясь на одном проступке хорошего человека.
   – Увы, сударыня, для обвинения как раз и хватает одного только проступка, – проговорил Рэтбоун ровным тоном, но голос его заглушили внезапное бормотание и движение в зале. – Сильный мужчина способен задушить женщину за несколько мгновений. – Он поднял руки – изящные, с длинными пальцами – и быстро стиснул их, после чего услышал, как где-то позади его охнула женщина и, потеряв сознание, осела на пол, зашуршав тафтой. По лицу Нанетты казалось, что она сама вот-вот упадет в обморок.
   Харди со строгим лицом ударил молотком.
   Ловат-Смит поднялся на ноги и снова сел в кресло.
   Оливер улыбнулся:
   – Благодарю вас, мисс Катбертсон. Больше мне не о чем спросить вас.
   Допрос Джеффри Таунтона складывался иначе. По позе Уилберфорса адвокат видел, что его оппонент сомневается, правильно ли он поступил, вызвав этого свидетеля? Рисковать ли, пытаясь исправить положение, или воздержаться от важной атаки, опасаясь погубить дело? Ловат-Смит был отважным человеком и выбрал последнее, в чем Рэтбоун был уверен с самого начала. Конечно, Джеффри ожидал снаружи зала в порядке, назначенном для свидетелей, чтобы предыдущие выступления не повлияли на их показания, а потому не имел представления, что о нем говорилось. Не замечал он и Нанетту Катбертсон, теперь сидевшую на галерее для публики. Опасаясь ошибки и будучи не в силах как-то предупредить возлюбленного, она замерла на своем месте с напряженным лицом и телом и ловила каждое его слово.
   – Мистер Таунтон, – начал Уилберфорс, за абсолютной непринужденностью которого, как знал Рэтбоун, скрывалось истинное волнение. – Вы были хорошо знакомы с мисс Бэрримор в течение многих лет. Что вы знали о ее чувствах к сэру Герберту Стэнхоупу? Прошу вас только не спекулировать догадками, а ограничиться лишь собственными наблюдениями или ее собственными словами.
   – Конечно, – сказал Джеффри с легкой улыбкой, сохраняя абсолютную уверенность в себе. Он совершенно не понимал, почему весь зал столь пристально рассматривает его и почему все присяжные стараются не встречаться с ним глазами.
   – Да, я уже несколько лет знал о ее интересе к медицине и не был удивлен, когда она решила направиться в Крым, чтобы помочь нашим раненым в госпитале Скутари. – Свидетель опустил руки на поручень перед собой. Держался он бодро и достаточно непринужденно. – Тем не менее, признаюсь, я был озадачен, когда потом она решила продолжить свою работу в Лондоне, в Королевском госпитале. Пруденс ни в коей мере не нуждалась в этом. Найдется не одна сотня женщин, не только способных выполнять подобную работу, но и стремящихся к ней. Подобный труд, как вы понимаете, абсолютно не подобает женщине ее происхождения и воспитания.
   – Но вы указывали ей на это и пытались переубедить? – спросил Ловат-Смит.
   – Я сделал большее: предложил ей свою руку, – на щеках Таунтона выступил самый легкий румянец. – Однако она решила не сворачивать с намеченного пути. – Он поджал губы. – Мисс Бэрримор имела весьма нереалистические представления о медицине и, к моему глубокому сожалению, превыше всякой меры ценила собственные способности и познания. На мой взгляд, испытания, перенесенные ею на войне, заразили ее идеями, весьма непрактичными для мирного времени. И хороший наставник мог бы со временем растолковать ей это.
   – Вы имеете в виду себя, мистер Таунтон? – любезным голосом проговорил обвинитель, широко раскрыв серые глаза.
   – И ее мать, – дополнил его слова Джеффри.
   – Но тем не менее вы не имели успеха?
   – Увы, нет.
   – А вы не представляете почему?
   – В частности потому, что сэр Герберт Стэнхоуп поощрял ее заблуждения. – Таунтон метнул презрительный взгляд на скамью подсудимых.
   Хирург невозмутимо глядел на него, не являя даже тени вины или неловкости на лице.
   Один из присяжных улыбнулся своим мыслям. Рэтбоун заметил это и с радостью отметил крохотную победу.
   – Вы вполне уверены в этом? – спросил Ловат-Смит. – Ведь для женщины подобное занятие является в высшей степени неординарным. Из всех людей сэр Герберт как никто другой должен был знать, что женщина в медицине может исполнять лишь простые обязанности обычной сиделки, приносить и опорожнять горшки, готовить лекарства, менять повязки и бинты… – Он загибал свои короткие сильные пальцы с природной энергией и выразительностью. – Приглядывать за пациентами, вызывать доктора в случае необходимости и следить за тем, чтобы больные вовремя принимали лекарства. Что еще она могла сделать здесь, в Англии? У нас нет полевых хирургий, нет повозок, загруженных ранеными…
   – Не имею ни малейшего представления, – проговорил Джеффри с печатью острого недовольства на лице. – Но она недвусмысленно заявила мне, что Стэнхоуп сулит ей хорошее будущее и повышение. – И вновь гнев и отвращение наполнили его взгляд, брошенный в сторону обвиняемого.
   На этот раз тот дрогнул и склонил голову, вынужденный молчать, хотя явно не мог оставить эти слова без возражений.
   – А говорила ли она вам о своих чувствах к сэру Герберту? – продолжил Уилберфорс.
   – Да. Она восхищалась им и заявляла, что ее будущее счастье связано именно с ним. Она мне так говорила и именно такими словами.
   Обвинитель изобразил на лице удивление:
   – А вы не пытались переубедить ее, мистер Таунтон? Конечно, вы должны были знать, что сэр Герберт Стэнхоуп – женатый человек, – облаченной в черное рукой он указал в сторону скамьи подсудимых, – и потому не мог предложить ей ничего, кроме профессионального уважения, да и то лишь в качестве сиделки, чье положение неизмеримо уступает его собственному. Они не были даже коллегами в разумном понимании этого слова. На что она могла надеяться?
   – Не представляю, – Джеффри качнул головой, и рот его скривился от боли и гнева. – Ей не на что было надеяться. Он ее обманул, и это худшее из его преступлений.
   – Безусловно, – рассудительным тоном согласился Ловат-Смит. – Но это решит суд, мистер Таунтон, и пока мы не должны говорить большего. Благодарю вас, сэр, но если вы останетесь на этом месте, вне сомнения, мой ученый друг пожелает задать вам несколько вопросов. – Тут обвинитель остановился, повернулся на каблуке и поглядел на свидетеля. – Кстати, мистер Таунтон, в утро смерти сестры Бэрримор вас случайно не было в госпитале? – спросил он словно бы невзначай.
   – Я был там, – напряженно выговорил побледневший молодой человек.
   Уилберфорс склонил голову.
   – Мы слышали, что вы достаточно раздражительны. – Он проговорил это, чуть улыбнувшись, словно бы усматривая в этом легкий порок. – Быть может, вы случайно поссорились с Пруденс и потеряли контроль над собой?
   – Нет! – Свидетель до боли стиснул руками поручень.
   – Итак, вы не убивали ее? – добавил Ловат-Смит, подняв брови и чуть возвышая голос.
   – Нет, я этого не делал! – Джеффри содрогнулся всем телом, на его лице читалось предельное напряжение.
   От дверей донесся шорох симпатии, а в противоположном углу кто-то недоверчиво фыркнул.
   Харди приподнял свой молоток, но так и не опустил его.
   Рэтбоун поднялся с места, сменив на помосте Уилберфорса. Глаза защитника на миг соприкоснулись со взглядом обвинителя. Ловат-Смит потерял власть над публикой, и оба они знали это.
   Оливер поглядел на свидетеля.
   – Вы пытаетесь доказать, что Пруденс не могла связывать свое личное счастье с сэром Гербертом Стэнхоупом? – кротко спросил он.
   – Конечно, – кивнул Джеффри. – Это абсурд.
   – Потому что сэр Герберт уже женат? – Опустив руки в карман, адвокат принял весьма небрежную позу.
   – Естественно, – ответил молодой человек. – Что еще мог он предложить ей, за исключением профессионального уважения, оставаясь в рамках добропорядочности? И если она настаивала на большем и рассчитывала на это, то могла бы потерять даже то, что имела! – Лицо его напряглось; свидетель не скрывал недовольства Оливером, расспрашивавшим его о столь болезненных и очевидных вещах.
   Рэтбоун нахмурился:
   – Бесспорно, поступок на редкость глупый и противоречащий ее собственным интересам. Он мог только усугубить общие затруднения.
   – Именно так, – с горечью согласился Таунтон, опустив уголки рта. Он хотел еще что-то добавить, но защитник перебил его:
   – Вы весьма симпатизировали мисс Бэрримор и знали ее достаточно долгое время. Более того, вы знали и ее семью. Должно быть, вас расстраивало ее поведение?
   – Конечно! – Искорка гнева пробежала по лицу Джеффри, и он посмотрел на Оливера с возрастающим раздражением.
   – Вы не предвидели опасность или даже возможность трагедии для нее? – продолжал адвокат.
   – Я говорил ей об этом. Так все и случилось.
   В зале забормотали: зрители на скамьях тоже теряли терпение.
   Судья Харди наклонился вперед, чтобы заговорить. Но Рэтбоун продолжил, игнорируя его, чтобы не утратить общего внимания.
   – Вы были расстроены, – продолжал он, чуть возвышая голос. – Несколько раз вы просили мисс Бэрримор выйти за вас замуж, а она отказывала вам, при этом пребывая в нелепом заблуждении относительно того, что сэр Герберт может ей что-нибудь предложить. Но, как вы сами заключили, это абсолютно абсурдно. Вы должны были испытывать разочарование в ее поведении… нелепом, опасном для нее же самой и, безусловно, несправедливом к вам!
   Пальцы Джеффри вновь стиснули поручни трибуны, и он чуть подался вперед.
   Поскрипывание кресел и шелест одежд стихли, когда присутствующие осознали, что собирается сказать Оливер.
   – Подобное могло бы разгневать любого мужчину, – шелковым голосом продолжал адвокат, – даже обладающего менее бурным темпераментом, чем ваш. И все же вы утверждаете, что не ссорились с ней? Или раздражительность вам совершенно не свойственна? Найдется немного мужчин, если вообще можно найти такого… – Рэтбоун чуточку скривился, выражая легчайшее пренебрежение, – кто не позволил бы себе дать волю гневу, встретив подобное отношение к себе.
   Смысл был понятен. Адвокат усомнился в мужестве Таунтона.
   В зале не было слышно ни звука: лишь скрипнуло кресло Ловат-Смита, когда тот поднялся. Однако он тут же изменил свое намерение.
   – Конечно же, я был рассержен, – сказал молодой человек глухим голосом. – Но я не склонен к бурным сценам, тем более к насилию.
   Посреди общего абсолютного безмолвия Оливер широко открыл глаза, а Уилберфорс громко вздохнул.
   – Конечно, любое насилие относительно, – продолжил защитник. – Однако я вспомнил вас за бильярдом… поступок недостойный, но единичный. Тогда вы ответили на жульничество насилием, не так ли? Если бы рядом не оказались друзья, вы могли бы нанести этому человеку даже смертельный удар!
   Джеффри побелел: потрясение лишило его сил.
   А адвокат не давал ему опомниться:
   – Может быть, уж теперь-то вы припомните свою излишнюю вспыльчивость и ссору с мисс Бэрримор, когда она вновь проявила глупость и отказала вам? Неужели подобный факт разъярил вас меньше, чем проигрыш в бильярд заведомому плуту?
   Свидетель открыл рот, но не смог издать даже звука.
   – Конечно, – улыбнулся Рэтбоун. – Вам нечего ответить мне. Я понимаю, что расспрашивать вас нечестно. Присяжные должны сами прийти к своему решению. Благодарю вас, мистер Таунтон. У меня больше нет вопросов.
   Ловат-Смит поднялся, блестя глазами:
   – Вы можете не отвечать второй раз на этот вопрос, мистер Таунтон, – проговорил он с горечью, однако четко и ясно, – но если хотите, повторите еще раз. Итак, вы убили мисс Бэрримор?
   – Нет! Нет, я не делал этого! – Молодой человек снова обрел дар речи. – Да, я был рассержен, но не причинил ей никакого вреда! Боже… – Он бросил взгляд в сторону скамьи подсудимых. – Это Стэнхоуп убил ее! Разве не очевидно?!
   Немедленно все, даже Харди, поглядели на сэра Герберта. Сам хирург впервые был в явном смятении, но он не прятал своих глаз и не краснел. Он глядел на Джеффри Таунтона с некой смесью разочарования и гнева, но не вины.
   Оливер ощутил прилив восхищения. В этот момент его желание добиться оправдания подзащитного только окрепло.
   – Некоторым из нас это уже очевидно. – Ловат-Смит терпеливо улыбнулся. – Но не всем. Во всяком случае – пока. Благодарю вас, мистер Таунтон, можете идти.
   Свидетель медленно и нерешительно сходил по ступенькам, словно бы собираясь задержаться и добавить что-то еще. Но наконец, осознав, что эта возможность – если она вообще существовала – уже ускользнула, он ускорил шаг и быстро прошел те несколько ярдов, что отделяли его от скамей публики.
   После перерыва первой вызвали Беренику Росс-Гилберт. Вид ее вызвал волнение еще до того, как она успела открыть рот. Попечительница госпиталя держалась в высшей степени уверенно и была великолепно одета. Случай был скорбным, но леди Росс-Гилберт не стала надевать траур, что было бы знаком дурного вкуса, поскольку лично она никого не оплакивала. Напротив, надела жакет густого сливового цвета с угольно-серой оторочкой и огромную юбку аналогичного оттенка, лишь чуть более темного. Такой наряд невероятно шел к ее волосам и лицу и был идеальным для ее возраста, придавая ей одновременно достойный и драматический вид. Рэтбоун слышал, как затаили дыхание в зале, едва она появилась на месте свидетеля, а когда обвинитель поднялся, чтобы задавать свои вопросы, воцарилась полная тишина. Безусловно, считали все, слова подобной особы должны иметь чрезвычайное значение.
   – Леди Росс-Гилберт, – начал Ловат-Смит. Он не знал, в какой мере ему надлежит выражать почтительность к этой даме – нечто в его характере возражало против самой идеи этого, – однако голос его выдавал уважение и к самой свидетельнице, и к той ситуации, в которой она оказалась. – Вы принадлежите к числу членов попечительского совета. Насколько я понимаю, вы проводите в госпитале много времени?
   – Да, – ответила леди трепещущим, но очень четким голосом. – Я бываю там не каждый день, но не меньше трех или четырех раз в неделю. Дел очень много.
   – Не сомневаюсь. Подобное усердие красит гражданина. Если бы мы лишились вашей благородной склонности к творению добра, подобные заведения пришли бы в ужасное состояние, – проговорил Уилберфорс. Впрочем, в последнем тезисе легко было усомниться, и он не стал дальше развивать эту мысль. – Вы часто встречались с Пруденс Бэрримор?
   – Конечно. Моральное благополучие, образ жизни и выполнение сиделками своих обязанностей относятся к числу тех вопросов, которыми меня часто просили заняться. Я встречалась с бедной Пруденс почти каждый раз, когда бывала в госпитале. – Свидетельница поглядела на Ловат-Смита и улыбнулась, ожидая следующий, вполне очевидный вопрос.
   – А вы знали, что она часто работала с сэром Гербертом Стэнхоупом?
   – Разумеется. – В голосе Береники слышалось сожаление. – Поначалу я считала это чистым совпадением, поскольку Бэрримор великолепно знала дело.
   – А потом? – предложил ей продолжить обвинитель.
   Леди красноречиво повела плечом:
   – Потом я была вынуждена отметить ее особое отношение к нему.
   – Иначе говоря, вы хотите сказать, что они работали вместе чаще, чем этого требовало дело? – Уилберфорс тщательно продумал вопрос, стараясь избегнуть оплошности, которая даст Рэтбоуну возможность для протеста.
   – Это так, – согласилась Береника, чуть помедлив. – Я видела, как она восхищается им. Сэр Герберт – превосходный хирург, мы все это знаем, но отношение к нему Пруденс и ее стремление к любой сверхурочной работе лишили меня сомнений в том, что чувства ее к Стэнхоупу выходят за пределы профессионального восхищения, учитывая всю ее преданность делу и добросовестность.
   – А не случалось ли вам замечать какие-нибудь свидетельства того, что потерпевшая была влюблена в сэра Герберта? – спросил Ловат-Смит негромким настойчивым голосом, однако слова его долетели до самой задней стены утонувшего в молчании зала. – Скажем, ее глаза зажигались при звуках его имени, она краснела, волновалась…
   Леди печально улыбнулась с легким прискорбием:
   – Я не могу придумать другого истолкования чувствам женщины, которая ведет себя подобным образом.
   – И я тоже, – согласился обвинитель. – Леди Росс-Гилберт, с учетом того, что моральное благополучие сиделок являлось предметом вашей заботы, случалось ли вам разговаривать с ней по этому поводу?
   – Нет, – ответила свидетельница, словно бы вспоминая. – Откровенно говоря, я никогда не считала, что ее мораль находилась под угрозой. Людям подобает влюбляться. – Она со смешком в глазах поглядела за спину Ловат-Смита на скамьи публики. – Иногда любовь, безнадежная, неуместная и неспособная достичь удовлетворительного завершения, безопаснее для морали, чем разделенная. – Она помедлила, выражая известное недовольство собой. – Увы, в то время я не могла представить, чем может закончиться вся эта история.
   Береника ни разу не поглядела в сторону врача, сидевшего на скамье подсудимых, в то время как его глаза просто не отрывались от ее лица.
   – Итак, вы утверждаете, что Пруденс воспылала неподобающей страстью. – Ловат-Смит еще не закончил задавать вопросы. – Можете ли вы утверждать, что сэр Герберт не отвечал на ее чувства?
   Попечительница помедлила с ответом, но пауза, казалось, была предназначена лишь для того, чтобы подыскать правильные слова и не усомниться в собственных ощущениях.
   – Я значительно хуже разбираюсь в чувствах мужчин, – сказала она. – Женщины все воспринимают иначе, и вы должны понять…
   Комнату обежал шепоток, выражавший не то согласие с ней, не то сомнения… Понять, что именно, было невозможно. Судья важно кивнул.
   Рэтбоун отчетливо ощущал, что свидетельница наслаждается драматическим моментом, своей властью над аудиторией.
   Уилберфорс не перебивал ее.
   – Сэр Герберт обращался к услугам Пруденс каждый раз, когда ему была необходима искусная сиделка, – медленно проговорила Береника, и каждое ее слово словно молотком заколачивало гвозди в стоящую в зале тишину. – Он подолгу работал с ней… и временами они оставались вдвоем. – Она по-прежнему не глядела на хирурга, неотрывно следя за обвинителем.
   – Ну, быть может, он не замечал ее чувств к себе? – предположил Ловат-Смит без малейшей уверенности. – Может быть, вы считаете его недалеким?
   – Нет, конечно! Но…
   – Конечно, нет, – согласился Уилберфорс, остановив свидетельницу, прежде чем она успела продолжить. – Поэтому вы не считали необходимым предупредить его?
   – Мне это просто не пришло в голову, – призналась леди с негодованием. – Я вовсе не обязана вмешиваться в жизнь хирургов и едва ли могла сказать сэру Герберту нечто не известное для него… Я считала, что он прекрасно все понимает и найдет правильные пути. Но теперь, глядя назад, я понимаю, что проявила…
   – Благодарю вас, – перебил ее Ловат-Смит. – Благодарю вас, леди Росс-Гилберт. Мне больше не о чем вас спросить, но мой ученый друг может задать вам свои вопросы. – В голосе его звучал деликатный намек на то, что дело Оливера проиграно и ему пора капитулировать перед неизбежным.
   Адвокат и в самом деле ощущал себя крайне несчастным. Эта леди сумела разрушить если не все, то почти все из того, чего он достиг, расспрашивая Нанетту и Джеффри Таунтона. В лучшем случае он мог надеяться, что заставил присяжных усомниться в виновности Стэнхоупа, но эта победа теперь ускользала от него. Дело хирурга едва ли послужит украшением его карьеры, а теперь, похоже, ему не удастся спасти даже жизнь сэра Герберта, не говоря уже о его репутации.
   Оливер обратился к Беренике Росс-Гилберт с выражением небрежной уверенности в себе, которой он отнюдь не ощущал, и принял самую раскованную позу. Суд должен думать, что у него припасено истинное откровение, какой-нибудь трюк или ловушка, которая единственным ударом разрушит успех Ловат-Смита.
   – Леди Росс-Гилберт, – начал защитник с обворожительной улыбкой. – Пруденс Бэрримор была великолепной сестрой милосердия, разве не так? И ее способности намного превышали средний уровень?
   – Безусловно, – согласилась Береника. – Я считаю ее познания в медицине значительными.
   – А усердно ли она выполняла свои обязанности?
   – Да, но вы, безусловно, и так это знаете.
   – Действительно. – Рэтбоун кивнул. – Этот факт был уже установлен несколькими свидетелями. Так почему тогда вас удивляет желание сэра Герберта при любой возможности работать именно с ней? Или это не отвечало интересам пациентов?
   – Да… отвечало, конечно же!
   – Вы показали, что отметили в поведении Пруденс весьма определенные признаки влюбленности. Случалось ли вам замечать подобные признаки в манерах сэра Герберта, в особенности в присутствии Пруденс или в ожидании ее прихода?
   – Нет, этого не было, – ответила дама без малейших колебаний.
   – Отмечали ли вы в его поведении какие-нибудь отклонения от отношений, подобающих увлеченному своим делом хирургу и его лучшей и надежной сиделке?
   Ответ на этот вопрос Береника обдумывала лишь мгновение. Она впервые бросила косой взгляд на сэра Герберта и тут же снова отвернулась от него.
   – Нет, он вел себя как обычно, – сказала она Рэтбоуну. – Он всегда был корректен, увлечен своей работой и не обращал особого внимания на людей, кроме своих пациентов и, конечно же, практикантов.
   Адвокат улыбнулся ей, зная, что женщин его улыбка очаровывает:
   – Не сомневаюсь, что мужчины нередко влюблялись в вас?
   Росс-Гилберт чуть повела плечами, выражая этим непринужденным жестом недоумение и отсутствие возражений.
   – А если бы сэр Герберт обращался с вами подобным образом… так, как он вел себя с сиделками… Могли бы вы, подобно Пруденс Бэрримор, решить, что он любит вас? И не просто любит, а готов бросить семью, дом и репутацию ради чести сделать вам предложение?
   Лицо леди вспыхнуло от удивления.
   – О, небеса, конечно же, нет! Это просто нелепо! Нет!
   – Итак, если Пруденс решила, что он влюблен в нее, вы считаете, что она ошиблась? Или подобная мысль могла прийти в голову только женщине, неспособной отличить мечты от действительности?
   По лицу Береники пробежала тень, однако Оливер не понял, о чем она подумала.
   – Да-да, конечно, – неуверенно кивнула попечительница.
   Рэтбоуну пришлось пояснить свою мысль:
   – Вы говорили, что она обладала определенными познаниями в медицине. Располагаете ли вы, сударыня, какими-нибудь свидетельствами того, что хирургические знания Пруденс Бэрримор позволяли ей самостоятельно производить успешные ампутации? Быть может, она в известной мере была не простой сиделкой, а уже хирургом?
   Зал обежал шепоток, выдававший всеобщее смятение чувств.
   Брови Береники подпрыгнули.
   – Великий боже! Конечно же, нет! Простите меня, мистер Рэтбоун, но вы не знаете медицинский мир, если можете задать подобный вопрос. Женщина-хирург – совершенно абсурдное сочетание слов!
   – Тогда выходит, что и в этом отношении она потеряла способность различать мечты и реальность?
   – Если она пыталась утверждать это, то я с вами согласна. Мисс Бэрримор была всего лишь сиделкой, безусловно, очень хорошей, но не врачом. Бедняжка… война так исковеркала ее душу! И быть может, наша общая вина в том, что мы этого не заметили. – Свидетельница изобразила на лице подобающую скорбь.
   – Действительно, перенесенные Пруденс трудности и страдания могли нарушить ее духовное равновесие, – согласился адвокат. – А стремление быть всегда полезной больным заставило ее вообразить, что она действительно способна на это. Быть может, мы так и не узнаем, как все было на самом деле… – Он покачал головой. – Однако как жаль, что такая прекрасная и чувствительная женщина, наделенная стремлением к лечению людей, не выдержала надломивших ее жизнь испытаний! – Слова эти предназначались присяжным. Они не были связаны с показаниями свидетелей, но Оливеру было важно сохранить симпатию суда. Он разрушил репутацию Пруденс как героини, но оспаривать уважение к потерпевшей все же не следовало.
   Последним свидетелем Ловат-Смита был Уильям Монк. Детектив с каменным лицом поднялся по ступенькам на место свидетеля и холодно поглядел в зал суда. Как это обычно бывало, он уже знал от выходивших из зала репортеров, клерков и зевак, чего Рэтбоун добивался от Береники Росс-Гилберт. А потому сыщик был разъярен еще перед первым вопросом.
   – Мистер Монк, – осторожно начал допрашивать его Уилберфорс; он знал, что перед ним враждебно настроенный свидетель, однако его показания не подлежат сомнению. – Вы больше не служите в полиции и занимаетесь частными расследованиями, не так ли?
   – Да.
   – Вас наняли, чтобы провести расследование убийства Пруденс Бэрримор?
   – Да. – Детектив не собирался предоставлять суду никакой дополнительной информации. Краткость его ответов не отталкивала публику. Ощутив антагонизм между ним и обвинителем, она старалась не пропустить ни одного их слова и взгляда.
   – И кто же вас нанял? Семейство мисс Бэрримор? – спросил Уилберфорс.
   – Леди Калландра Дэвьет.
   Герберт выпрямился на скамье подсудимых, а лицо его внезапно напряглось, и между бровями пролегла небольшая вертикальная морщинка.
   – И вы присутствовали на похоронах мисс Бэрримор в этом качестве? – продолжал Ловат-Смит.
   – Нет, – отрывисто отвечал сыщик.
   Если он и надеялся смутить обвинителя, то преуспел в этом лишь отчасти. Инстинкт или же выражение на непреклонном лице свидетеля заставили юриста не допытываться дальше, зачем он пришел на похороны, поскольку он не знал, что тот может ответить.
   – Но вы были там? – проговорил Уилберсорф, предпринимая обходной маневр.
   – Да.
   – А семья мисс Бэрримор знала о вашем отношении к делу?
   – Да.
   Теперь в комнате не было слышно ни звука. Звучавшая в голосе Уильяма ярость и его мужественное лицо заставили всех примолкнуть… Тишину не нарушали ни шорох, ни шепот, ни какое-либо движение.
   – И сестра мисс Бэрримор, миссис Фейт Баркер, сама предоставила вам известные письма? – спросил Ловат-Смит.
   – Да.
   Обвинитель с трудом сохранял внешнее спокойствие:
   – И вы взяли их. О чем вы узнали из этих писем, мистер Монк?
   – Письма от Пруденс Бэрримор к ее сестре, – рассказал детектив, – в форме, близкой к дневнику, описывали почти каждый день последних трех с половиной месяцев ее жизни.
   – И вы прочитали их целиком?
   – Естественно.
   Уилберфорс извлек стопку бумаг и подал их свидетелю:
   – Это те самые письма, которые предоставила вам миссис Баркер?
   Монк поглядел на письма, хотя в этом не было нужды. Он уже узнал их.
   – Это они, – подтвердил он все так же кратко.
   – А не согласились бы вы прочесть перед судом первое – то, которое я пометил красной лентой?
   Уильям кивнул и с ноткой покорности в жестком голосе начал читать:
   
   Моя драгоценнейшая Фейт, какой прекраный день я пережила! Сэр Герберт произвел великолепную операцию. Я просто не могла отвести глаз от его рук. Подобное искусство прекрасно само по себе. А его объяснения столь ясны и наглядны, что я без малейшего напряжения улавливаю их суть и могу оценить каждый шаг.  
   Он наговорил мне таких вещей, что сердце мое поет от непередаваемого счастья! Все мои мечты могут осуществиться – благодаря ему. Я никогда не думала, что встречу столь отважного человека! Фейт, он действительно удивительный… Он – визионер, он – герой в лучшем смысле этого слова: не из тех, что рвутся покорять народы, которые следовало бы предоставить самим себе, не из тех, что ввяываются в бессмысленные кровавые стычки, чтобы открыть исток той или другой реки. Он совершает свой крестовый поход дома, и его великие принципы помогут десяткам тысяч. Даже не могу сказать, насколько я счастлива и горда тем, что он выбрал меня!  
   До завтра. Твоя любящая сестра Пруденс.  
   
   – А теперь второе из тех, что я пометил… если вы не против? – продолжал Ловат-Смит.
   И вновь Монк читал, а закончив чтение, поднял глаза от исписанного листа бумаги без определенного выражения на лице и в глазах. Рэтбоун знал его достаточно хорошо и понимал, с каким негодованием воспринимал детектив вторжение в глубинные думы женщины, которой он восхищался. Зал притих: все обратились в слух. Присяжные глядели на сэра Герберта с нескрываемой неприязнью.
   – Остальные письма тоже написаны в подобном ключе, мистер Монк? – спросил Уилберфорс.
   – Некоторые из них, – сказал сыщик. – Другие же – нет.
   – Наконец, мистер Монк, не прочтете ли вы письмо, которое я перевязал желтой лентой?
   Негромким строгим голосом Уильям прочел:
   
   Дорогая Фейт, пишу просто записку. Я слишком потрясена, я не могу написать больше. Я настолько устала, что хочу уснуть и не просыпаться. Все оказалось обманом. Я едва могу поверить в это даже теперь, услышав все от него самого. Сэр Герберт полностью предал меня. Это была всего лишь ложь – он просто хотел воспользоваться мной, – и его обещания ничего не значат. Но я не оставлю дело просто так. У меня есть сила, и я ею воспользуюсь!  
   Пруденс.  
   
   Со всеобщим вздохом, под шорох одежд все головы отвернулись от сыщика, устремив взгляды вверх, на скамью подсудимых. Сэр Герберт застыл в напряженной позе, и на лице его выступили морщины, выражавшие усталость и смятение. Он казался не столько испуганным, сколько потерявшимся в каком-то бессмысленном кошмаре. Глаза его с отчаянием впились в Рэтбоуна.
   Ловат-Смит помедлил, разглядывая Монка, а потом решил воздержаться от дальнейших расспросов, поскольку по-прежнему не мог испытывать уверенности в ответе.
   – Благодарю вас, – проговорил он, поворачиваясь к адвокату. Тот напрягал свой ум, пытаясь придумать слова, способные как-то смягчить произведенное письмами впечатление. Он не мог заставить себя посмотреть на бледное лицо своего подзащитного. Страх наконец стер с него то благородное выражение, с которым хирург восседал все это время на скамье подсудимых. Только наивный человек мог не заметить воздействие писем Пруденс на суд.
   Оливер заставил себя не смотреть в глаза присяжным, но по их молчанию и белым щекам, разом повернувшимся в сторону скамьи подсудимых, понял, что приговор уже сложился.
   О чем же спросить у Монка? Как можно смягчить это впечатление? Защитнику ничего не приходило в голову. Сейчас он не доверял Уильяму. Гнев на сэра Герберта, предавшего Пруденс, мог помешать детективу подумать о более благородных интерпретациях письма. Но даже если бы они нашлись, то все равно оставались бы всего лишь мнением.
   – Мистер Рэтбоун? – Судья Харди глядел на него, поджав губы.
   – У меня нет вопросов к этому свидетелю. Благодарю вас, милорд, – ответил адвокат.
   – Итак, свидетель подтвердил обвинение, как вы, конечно, понимаете, милорд, – прокомментировал Ловат-Смит с мягкой спокойной улыбкой.
   – В таком случае, поскольку становится поздно, мы объявляем перерыв, и защита приступит к опросу своих свидетелей завтра, – решил судья.
   
   Калландра не стала задерживаться в суде после окончания заседания. Отчасти она хотела этого, потому что отчаянно надеялась на то, что сэр Герберт виновен и вина его будет доказана – не допуская сомнений, разумных и неразумных. Но мысль о том, что преступление мог совершить Кристиан, подобно физической боли наполняла все ее тело. Дома она бралась за любое дело, чтобы только убить время и постараться забыть о своих тревогах, но вновь и вновь принималась спорить с собой, безуспешно пытаясь найти нужное решение.
   Вечером, усталая, уже не чувствуя под собой ног, миссис Дэвьет просто повалилась в постель, но, проспав только час или около того, в ужасе пробудилась и оставшиеся до рассвета тягучие часы ворочалась на своем ложе… стремясь погрузиться в сон и в то же время страшась новых кошмаров, а еще больше – пробуждения.
   Она хотела повидать Кристиана, но не знала, что ему сказать. Да, Калландра так часто видела его в госпитале, разделяла с ним различные неприятности, случавшиеся с пациентами, нередко встречавшими там и смерть, и вместе с тем она остро понимала, как мало знает об этом враче, за исключением самых общих моментов жизни современного целителя, со всеми ее трудами, утешениями и утратами. Конечно, она знала, что Бек женат… и что холодная, чужая ему женщина не умела дать ему ласки, веселья и тепла и разделить с ним тяжелый груз работы, к которой он относился с истинным пылом. Ни улыбки, ни сочувствия личным симпатиям и антипатиям мужа, ни тихих женских привычек вроде любви к цветам, песням, озаренной утренним солнцем траве – ничего этого в миссис Бек никогда не было.
   Но как же много Калландра о нем не знала! Иногда они засиживались вместе, пожалуй, дольше, чем следовало бы, и доктор рассказывал ей о своей трудной юности, проведенной в родной Богемии, и о счастье, которое испытал, познавая удивительную физическую природу человека. Он рассказывал ей о людях, которых помнил, с которыми его связывали общие переживания, и со сладкой грустью вспоминал былые потери, горечь которых смягчалась тем, что теперь они были разделены с другом.
   Почувствовав, что настал подходящий момент, леди Дэвьет рассказала ему о своем муже… пламенном, ослепительно живом человеке, остававшемся таким, в какую бы сторону ни заносил его душевный пыл. Она вспоминала о его внезапных озарениях и нередких ошибках, о грохочущем остроумии и необузданной жизненной мощи…
   Но что знала она об истинном Кристиане? События, о которых он ей рассказывал, остались в прошлом, словно бы в последние пятнадцать-двадцать лет с медиком ничего не случалось и ему не о чем было вспоминать. Но когда иссяк источник идеализма в его душе? Когда Бек впервые предал лучшее, что было в его сердце, когда он взялся за это грязное дело… за аборты? Неужели ее друг столь отчаянно нуждался в деньгах?
   Нет, так нельзя, это нечестно! Вновь обратившись к этим мучительным думам, Калландра сразу вспомнила и об убийстве Пруденс Бэрримор. Ее друг – теперь она знала это – не мог совершить убийства! Она понимала его и не могла ошибиться! Но тогда, выходит, в тот день просто что-то не так поняла? Быть может, беременность Марианны Гиллеспи с самого начала сложилась неудачно… В конце концов, ребенок был зачат в результате насилия! Быть может, телу этой девушки были причинены какие-то внутренние повреждения и Кристиан исправлял их, вовсе не покушаясь на ребенка!
   Конечно же! Даже наверняка! Но нужно выяснить это и успокоить свои страхи.
   Вот только как? Если спросить врача, придется признаться в том, что она видела – и тогда Бек поймет, что Калландра действительно поверила в худшее.
   И почему, собственно, он должен дать ей правдивый ответ? Она не могла требовать у него доказательств! И заданный вопрос навсегда разрушит близость, сложившуюся между ними. Пусть чувство это было непрочным и безнадежным, но леди Дэвьет безрассудно ценила его. Впрочем, гнилые сомнения уже разрушали эту их хрупкую связь. Она еще могла встречать взгляд своего друга и беседовать с ним столь же непринужденно, как и раньше, но вся ее прежняя доверчивая легкость и веселость в отношениях с ним исчезли.
   Итак, Дэвьет должна повидаться с ним, чем бы ни закончился этот разговор… Она должна знать.
   Возможность представилась в тот самый день, когда Ловат-Смит завершил свое дело в суде над Стэнхоупом. Калландра ходатайствовала за одного бедняка, которого положили в больницу, и убедила попечителей, что человек этот не только нуждается в операции, но и заслуживает, чтобы расходы были оплачены за него. Лечить его, пожалуй, следовало Кристиану Беку: операция эта была слишком сложной для практикантов, остальные хирурги были заняты, ну а сэр Герберт оставил работу на неизвестное время, а быть может, и навсегда.
   Узнав от миссис Флаэрти, что Кристиан у себя, попечительница направилась к его двери и постучала. Сердце ее бурно колотилось, и ей даже казалось, что трепещет все ее тело. Во рту было сухо, и леди поняла, что станет запинаться на словах.
   Голос Бека пригласил ее войти, и женщина вдруг захотела сбежать, но ноги ее словно приросли к месту. Однако голос врача повторил приглашение, и медлить дальше было бы странно.
   На этот раз миссис Дэвьет открыла дверь и вошла.
   Лицо медика озарилось удовольствием, и, едва увидев ее, он сразу же поднялся из своего кресла.
   – Леди Калландра! Входите, входите! Сколько же дней мы с вами не виделись! – Прищурясь, он внимательно поглядел на нее… спокойный и мягкий. Сердце попечительницы дрогнуло. – Вы кажетесь усталой, друг мой, вам плохо?
   Она уже хотела выложить ему всю правду, как поступала всегда, а особенно общаясь с ним. Однако лучше было все же уклониться от откровенности.
   – Нет, просто не настолько хорошо, как мне хотелось бы. Пустяки, – выпалила леди Дэвьет, чуть запинаясь. – Во враче я не нуждаюсь. Пройдет.
   – Вы уверены? – Врач явно был встревожен. – Если вы не хотите обращаться ко мне, попросите Аллингтона. Он хороший человек и сегодня как раз находится здесь.
   – Если мне не станет лучше, так я и поступлю, – солгала его гостья. – Но я пришла походатайствовать за одного человека по фамилии Берк. Его положили сегодня, и он, безусловно, заслуживает вашей помощи. – И она подробно описала заболевание несчастного пациента, слушая свой голос словно бы со стороны.
   Уже через несколько секунд ее собеседник поднял руку:
   – Все понятно, я посмотрю его, вам незачем уговаривать меня. – И он вновь внимательно поглядел на Калландру. – Вас что-то смущает, моя дорогая? Вы явно ужасно расстроены. Неужели мы все-таки не доверяем друг другу, и вы можете отказаться от моей помощи? – Это было явное приглашение рассказать, в чем дело, и миссис Дэвьет понимала, что отказом не только закроет дверь, которую еще труднее будет отворить в следующий раз, но и причинит своему другу боль. Она угадывала все это в его глазах, и сердце ее пело.
   Калландру душили непролитые слезы. Ее одиночество, начавшееся задолго до смерти мужа, еще с тех пор, когда он начал бывать с ней резок, – нет, он не был груб, просто не желал перекинуть мост через различия, существовавшие между ними, – вся тоска ее изголодавшегося сердца трепетным огоньком вспыхнули в ее душе.
   – Меня все мучает это несчастное убийство и суд, – ответила леди, уставившись в пол. – Просто не знаю, что думать, и все расстраиваюсь, а не стоило бы… Мне очень жаль, что я обременяю вас своими переживаниями… у вас ведь хватает и собственных.
   – И это всё? – Доктор глядел на нее с любопытством, чуточку недоумевая.
   – Мне нравилась эта девушка, Пруденс, – проговорила Калландра, поглядев на него: по крайней мере в этих ее словах не было лжи. – Она напоминала мне одну молодую женщину, которая еще более дорога мне. А сейчас я просто устала, и завтра мне будет лучше. – И она заставила себя улыбнуться, ощущая, что этот жест ей не удался.
   Бек ответил ей улыбкой, мягкой и грустной. Тем не менее миссис Дэвьет сомневалась в том, что он ей поверил. Неоспоримо было одно: она не могла заставить себя спросить его о Марианне Гиллеспи. Ее страшил любой ответ.
   Калландра поднялась на ноги и попятилась к двери.
   – Благодарю вас за мистера Берка, я не сомневалась, что вы возьмете его. – Протянув руку к двери, она коротко и скорбно улыбнулась врачу и исчезла.
   
   Едва Рэтбоун вошел в камеру, как сэр Герберт повернулся к двери. Снизу, с помоста зала суда, за исключением немногих моментов, этот человек казался уверенным и спокойным, но с близкого расстояния, в жестком свете одной высокой лампы, выглядел он ужасно. Лицо его отекло, а под глазами залегли густые тени, словно недолгий и прерывистый сон не приносил ему облегчения. Как врач, он знал пределы жизни и смерти и хорошо представлял физическую хрупкость человека, предпринимая какие-то действия или воздерживаясь от них. Его решения всегда определяли судьбу других людей, но сейчас Стэнхоуп был беспомощен. Всем здесь распоряжался его адвокат, а он ничего не мог сделать, и это пугало его. Испуг проступал в глазах хирурга и в движениях головы… Страх словно бы незримо присутствовал в атмосфере тюремной камеры.
   Оливер привык ободрять людей, ничего им на самом деле не обещая. Это было частью его профессии. С Гербертом подобное едва ли могло пройти: все обычные в таких случаях фразы и уловки он прекрасно знал и сам. А причины для страха у него были вполне реальны.
   – Итак, дело принимает плохой оборот? – без предисловий проговорил заключенный, не отрывая глаз от лица Рэтбоуна; во взгляде его угадывались и надежда, и страх.
   – Пока рано судить, – не желая лгать, заверил его юрист. – Однако ваши слова недалеки от истины, пока мы не сумеем найти выход из положения.
   – Но обвинитель не может доказать, что именно я убил Бэрримор. – В голосе сэра Герберта слышалась откровенная, пусть и легкая, паника. Оба заметили эту нотку страха, и медик покраснел. – Я же невиновен! Но эта дурацкая мысль о том, что я завел с нею роман, просто невозможна. Если бы вы только знали эту женщину, подобное вам и в голову бы не пришло. Откровенно говоря, она даже отдаленно… даже отдаленно не была склонна к подобным мыслям! Я не могу объясниться яснее.
   – Но можете ли вы представить другое объяснение ее письмам? – спросил Рэтбоун без особой надежды.
   – Нет, не могу. Вот это и пугает меня! Настоящий кошмар. – С каждым словом страх в голосе врача делался все острее. Не отводивший взгляд от его лица адвокат полностью верил ему. Он не один год оттачивал свои суждения, ставя на них свою профессиональную репутацию. Сэр Герберт Стэнхоуп говорил правду. Он не знал, что имела в виду Пруденс Бэрримор, и это непонимание пугало его больше всего… Непонятная цепь событий против воли увлекала его за собой, угрожая внезапной смертью.
   – Что, если это какая-нибудь злобная шутка? – спросил Оливер, не зная, на что еще надеяться. – Случается, люди пишут странные вещи в своих дневниках. Она могла, например, воспользоваться вашим именем, чтобы прикрыть кого-то другого?
   На встревоженном лице Герберта промелькнула надежда.
   – Да-да, такое вполне возможно! Но я не имею ни малейшего представления о том, кого она могла бы иметь в виду… Боже, если бы я только знал! Но зачем ей было делать что-то подобное? Она ведь просто писала сестре, не рассчитывая, что ее письма станут известными публике…
   – Или мужу ее сестры? – вставил защитник, понимая всю глупость подобного предположения.
   – Вы имеете в виду интрижку с мужем сестры? – В голосе обвиняемого слышалось сомнение.
   – Нет, – терпеливо пояснил Оливер. – Возможно, что супруг Фейт мог прочитать эти письма… Ведь мужья нередко читают переписку своих жен!
   – Ах, вы про это! – Лицо Стэнхоупа прояснилось. – Да, конечно. Вполне естественный поступок… Я и сам так поступал время от времени. Да, такое объяснение возможно. Тогда нужно найти того человека, на которого она намекала! А что говорит ваш Монк? Не может ли он найти его? – Облегчение вновь оставило лицо врача. – Но времени осталось немного! Не можете ли вы попросить, чтобы объявили перерыв… отложили рассмотрение дела, как там это зовется?
   Рэтбоун задумался.
   – Ваше предположение позволяет мне более тщательно отнестись к допросу миссис Баркер, – ответил он и с холодком вспомнил, что Фейт Баркер сама отдала письма Уильяму, стремясь добиться повешения сэра Герберта. Что бы ни имела в виду Пруденс, ее сестра не знала ни о каких секретах… Адвокат попытался спрятать свое разочарование и понял, что не сумел этого сделать.
   – Но должно же быть объяснение! – в отчаянии проговорил хирург, стиснув кулаки. – Черт побери, я никогда не испытывал даже малейшего личного интереса к этой женщине! И никогда не говорил ничего, что могло бы… – И вдруг слепой ужас наполнил его глаза. – О боже! – Он расширившимися глазами поглядел на Рэтбоуна. Тот ждал продолжения разговора, балансируя на краю надежды.
   Герберт сглотнул, попытался заговорить сухими губами, откашлялся и заговорил снова:
   – Я же хвалил ее! Я превозносил ее усердие и способности! Она могла принять мои слова за восхищение собой! Я так часто ее хвалил… – На верхней губе и на лбу хирурга выступила густая испарина. – Я не знал сестры лучше. Она работала с толком и быстро, повиновалась, не забывая про разумную инициативу. Она всегда была безупречно честна. Никогда не жаловалась на долгие часы работы и за жизнь больного билась как тигр. – Он не отводил глаз от Оливера. – Но перед Ликом Господним клянусь, во всех моих похвалах не было ничего личного… Просто комплименты, за которыми ничего не стояло! – Он обхватил голову руками. – Боже, оборони меня впредь от работы с молодыми женщинами из хороших семей, рассчитывающих на жениха!
   Юрист не без ужаса в душе отметил, что желание это, возможно, исполнится: Стэнхоупу впредь не придется работать с подобными дамами по причинам, непосредственно не связанным с волей Господней.
   – Я сделаю все, что смогу, – ответил он голосом, куда более твердым и уверенным, чем позволяли обстоятельства дела. – Не унывайте, сомнения в вашей виновности достаточно обоснованны, а ваша манера поведения на суде является одним из самых сильных аргументов. Джеффри Таунтон не может считать себя свободным от подозрений, и мисс Катбертсон тоже. Есть и другие кандидатуры, например, Кристиан Бек.
   – Да, – сэр Герберт медленно поднялся, заставляя себя обрести спокойствие. Годы, отданные безжалостной самодисциплине, наконец помогли ему одолеть внутренний страх. – Только сомнения! Боже мой, подобный исход погубит мою карьеру!
   – Но не навсегда, – ответил Рэтбоун абсолютно искренне. – Если вас оправдают, дело останется открытым, а истинного убийцу найдут через очень короткое время – быть может, даже через несколько недель.
   Но оба они прекрасно понимали, что даже за сомнения еще надлежит побороться. Причем на то, чтобы спасти врача от виселицы, у них оставалось всего лишь несколько дней. Адвокат протянул руку, чтобы подбодрить обвиняемого, и тот задержал его руку в своей дольше, чем это было необходимо, – словно хватаясь за спасательный канат. В прощальной улыбке его было больше отваги, чем уверенности. Оливер оставил своего подзащитного с таким стремлением бороться, какого он не мог вспомнить за долгие годы своей карьеры.
   
* * *
   
Дав показания, Монк оставил зал суда. Желудок его сжался в комок, а все тело охватил гнев. Детектив не знал только, против кого направить это чувство, что лишь усиливало его раздражение. Неужели Пруденс была столь слепа? Ему не хотелось думать, что она могла допустить столь чудовищные ошибки. Подобное было вовсе не похоже на женщину, о которой он так скорбел среди собравшихся на похороны в Хэнуэлле. Отвага и благородство даровали ей чистоту, сыщик увидел это даже в посмертном знакомстве с нею. Он разделял мечты погибшей, мог понять ее волю к борьбе… и ту цену, которую она заплатила за эти мечты. Частью души своей он ей сочувствовал. Впрочем, Уильям и сам не был безупречен, иначе как он мог полюбить Гермиону? Слово «любовь», с его точки зрения, мало годилось для описания чувства, которое он перенес, этой бури страстей, замешанных на одиночестве. Он томился не по реальной женщине, он жаждал ту, которую придумал сам: женщину из снов, которая заполнит в его душе пустоту; нежную и чистую женщину, которая будет любить его и нуждаться в нем. И не увидел реальной женщины, страшащейся высот и глубин любви… Не понял, что это было создание ничтожное и трусливое, искавшее лишь собственной безопасности и стремившееся держаться подальше от чувственных бурь.
   Поэтому из всех людей на этом свете Монк в последнюю очередь стал бы винить Пруденс Бэрримор за ее ошибки. И все же ему было больно! Он пересек Ньюгейт-стрит, не замечая шарахающихся от него лошадей, не слыша криков возниц. Легкому кабриолету даже пришлось свернуть, давая ему дорогу, а выскочившее из-за этого кабриолета черное ландо едва не сбило сыщика. Лакей, ехавший на боковой ступени, одарил задумавшегося прохожего цепочкой эпитетов и определений, заставившей даже кучера удивленно и с одобрением хмыкнуть. В мыслях стремясь к решению, детектив обнаружил, что повернул к госпиталю и через двадцать минут быстрой ходьбы завершил остаток путешествия в кебе. Он не знал даже, дежурит ли сейчас Эстер или же пытается урвать клочки необходимого сна в спальне сиделок, однако, не обманывая себя, понимал, что это ему безразлично. Лишь ей одной на всем свете он мог поверить свое смятение и тревоги.
   Оказалось, что Лэттерли только что легла после долгого дневного дежурства, начавшегося еще до семи утра. Но Уильям знал, где располагалась спальня, и вошел в госпиталь с такой властностью, что никто не посмел останавливать его и пускаться в расспросы. Лишь у самых ее дверей рослая и широкоплечая сестра, наделенная бледно-рыжими волосами и руками матроса, припудренными имбирем, выросла перед Монком посреди коридора, бросив на него мрачный взгляд.
   – Мне нужно повидать по важному делу мисс Лэттерли, – заявил сыщик, уставившись на нее гневным взглядом. – Ее ответ может определить жизнь человека. – Эту ложь сыщик выпалил без колебаний.
   – Да? И чью же? Твою?
   Уильям подумал, что не знает, как на самом деле эта сестра относилась к сэру Герберту Стэнхоупу.
   – Тебя это не касается, – сказал он резко. – Я прямо из Олд-Бейли, и у меня к ней дело. А теперь ступай за мисс Лэттерли.
   – По мне, ты хошь из ада на метле прилети, но сюда не пройдешь. – Женщина сложила руки на груди. – Я схожу к ней и скажу, кто пришел, ежели ты назовешь мне свое имя. Она придет сюда, если захочет.
   – Монк.
   – Вот уж не скажешь! – фыркнула медсестра, оглядывая его с головы до ног.
   – Это моя фамилия, а не образ жизни, дура! – отрезал сыщик. – Иди, скажи Эстер, что я здесь!
   Она повиновалась с пренебрежением на лице, и через три минуты из спальни появилась Эстер. Она выглядела очень усталой, одета была явно на скорую руку, и ее каштановые волосы свободно спускались на плечи. Уильям еще не видел ее с распущенными волосами, и это удивило его: его знакомая сделалась какой-то другой, молодой и ранимой. Он подумал, что напрасно разбудил ее, повинуясь, в сущности, чистому эгоизму. Для судьбы сэра Герберта, в общем-то, безразлично, когда он переговорит с ней – сегодня вечером или завтра утром.
   – Что случилось? – начала сестра, одолевая усталость и дремоту. Ей хотелось скорее узнать причину столь срочного визита сыщика, чтобы не обдумывать все возможности, которые уже рисовало ее разыгравшееся воображение.
   – Ничего особенного, – ответил детектив, взяв ее под руку, чтобы отвести от двери спальни. – Я даже не знаю, как складываются дела на суде. Я не должен был приходить сюда, но больше мне переговорить не с кем. Ловат-Смит закончил выступление обвинения, и не хотелось бы мне оказаться на месте Стэнхоупа. Но и Джеффри Таунтон не может считать себя вне подозрений. Он раздражителен, однажды уже покушался на насилие, и он тоже в это время находился в госпитале. Но на скамье подсудимых Стэнхоуп, и для замены его на Таунтона у них нет никаких оснований.
   Они остановились возле одного из окон в коридоре. Заходящее солнце бросало на них пыльный свет сквозь грязные стекла и разливало его по полу, пятном освещая их ноги.
   – А располагает ли Оливер решающими свидетельствами? – спросила девушка. Она чересчур устала, чтобы придерживаться формальностей в отношении Рэтбоуна и называть его по фамилии.
   – Нет… по-моему, нет. Боюсь, я был с ним грубоват: в своей защите он старается изобразить Пруденс дурой. – В голосе Уильяма слышались боль и гнев.
   – Если она полагала, что сэр Герберт Стэнхоуп женится на ней, то ее трудно назвать иначе, – ответила Эстер с такой печалью в голосе, что Монк не сумел на нее рассердиться.
   – Он также доказывал, что Пруденс преувеличивала свои медицинские познания, – продолжил он. – И наговорила сказок о том, что проводила ампутации в полевых условиях.
   Мисс Лэттерли обернулась к нему. Смятение на ее лице превратилось в гнев.
   – Это не так! Об ампутациях ей было известно больше, чем иному хирургу, она была отважна и умела действовать быстро. Я присягну в этом, потому что видела все сама!
   – Вы не можете этого сделать, – возразил сыщик; его поза и скорбь в его голосе выдавали явное поражение.
   – Черт меня побери, если я этого не сделаю! – выпалила девушка в гневе. – И выпустите мою руку! Я могу стоять и сама! Я только устала, а не заболела.
   Из чувства противоречия Уильям и не подумал ее отпустить.
   – Вы не сможете дать подобного свидетельства, поскольку Ловат-Смит завершил свое дело, – проговорил он сквозь зубы. – А Рэтбоун, безусловно, вас не вызовет. Ему незачем слушать о том, как точна и реалистична была она в своих оценках. Подобное свидетельство пошлет сэра Герберта на виселицу.
   – Быть может, его и следует повесить! – отрывисто бросила Эстер, сразу же пожалев об этом. – Я вовсе не желаю этого, но хочу сказать, что, вполне возможно, он все-таки ее убил. Сперва мне казалось, что так и было, потом я начала сомневаться, а теперь уже не знаю, что и думать.
   – Рэтбоун как будто бы убежден, что хирург невиновен; стоит признать, что, судя по тому достоинству, с каким он сидит на скамье подсудимых, мне трудно допустить подобную возможность. У него не было никаких причин для убийства – если все тщательно обдумать. И сэр Герберт будет превосходным свидетелем. Каждый раз, когда речь заходит о влюбленности Пруденс, на его лице появляется выражение, абсолютно не допускающее подобной возможности.
   Эстер поглядела на собеседника с любопытством.
   – И вы верите ему, не так ли? – заключила она.
   – Да. Ничего не могу поделать, меня это самого раздражает, но тем не менее это так.
   – Но тогда нам нужно отыскать еще какого-нибудь свидетеля, который подтвердит его невиновность. Или же хирург отправится на виселицу, – ответила Лэттерли, и теперь в ее голосе слышались жалость и решимость.
   Монк помнил подобные интонации, и память о том, с какой страстью эта девушка защищала его самого, окатила детектива теплом.
   – Знаю, – согласился он мрачно. – И нам придется поторопиться. С Джеффри Таунтоном я уже разобрался. Теперь мне остается приглядеться повнимательнее к доктору Беку. Вы узнали о нем еще что-нибудь?
   – Нет. – Медсестра отвернулась, такая грустная и ранимая. Свет, упавший на лицо Лэттерли, подчеркнул усталость в ее глазах. Уильям не понимал, что так ранило ее, а сама она молчала. Итак, Эстер не была с ним откровенна – мысль эта неожиданно страшно его обидела. Детектив разгневался на себя за то, что хотел снять с нее тяжесть расследования вместе с обязанностями сестры. А больше всего его раздражала эта нынешняя жалость… Неуместная, абсурдная слабость!
   – Что же вы делали здесь? – резко спросил он. – Едва ли все это время вы только носили ведра и скатывали бинты… Ради бога, подумайте!
   – Когда в следующий раз вы останетесь без работы, попробуйте поработать сиделкой, – огрызнулась его собеседница. – Посмотрим, сумеете ли вы одновременно заниматься делом и расследованием! Гляньте на себя – у вас нет других дел, кроме расследования, и что же вы узнали?
   – Что Джеффри Таунтон склонен к насилию, что Нанетта Катбертсон побывала в госпитале, что у нее были все причины ненавидеть Пруденс, а руки достаточно сильны, чтобы покорить своей воле коня, с которым не справятся иные мужчины, – немедленно отозвался детектив.
   – Мы знали это целый век назад. – Девушка отвернулась. – Это полезная информация, но ее мало.
   – Вот потому-то я к вам и пришел, глупая вы женщина! Если бы этого было довольно, я бы не нуждался в нашей встрече.
   – А я-то решила, что вы пришли пожаловаться…
   – Я и жалуюсь! Разве вы не слушали меня?
   Монк знал, что ведет себя нехорошо, но уже не мог остановиться.
   – Вы расспрашивали других медсестер? – продолжил он. – Некоторые из них, безусловно, ее ненавидели. Пруденс была надменна, своевольна и выказывала им собственное превосходство. И у вас тут попадаются такие дамочки, что, по-моему, их в телегу впрягать можно, а уж задушить леди…
   – Пруденс не вела себя столь надменно, как вам кажется! – запротестовала Эстер.
   Уильям коротко усмехнулся:
   – По вашим меркам – может быть, но я говорю об обычных сиделках.
   – Во-первых, вы не имеете даже представления об их образе мышления, – с пренебрежением отозвалась девушка. – Вы же не убиваете тех, кто вас раздражает!
   – Великое множество народа было убито из-за издевок, насмешек и оскорблений, – возразил Монк. – Хватает мгновения… когда терпение заканчивается. – Он вдруг ощутил укол беспокойства, предчувствие какой-то потери. – Вот поэтому-то я и прошу вас – будьте осторожны, Эстер.
   Та поглядела на него в полном изумлении и вдруг рассмеялась. А потом и вовсе зашлась в блаженном раскованном хохоте.
   На миг Уильям вспыхнул, собираясь взорваться, но вдруг понял, что ссориться с ней не следует. Впрочем, разделить ее веселье он не захотел и лишь терпеливо и отстраненно глядел на нее.
   Наконец Эстер потерла глаза тыльной стороной руки – совсем не элегантным образом – и умолкла.
   – Я буду осторожна, – фыркнула она. – Спасибо за беспокойство.
   Детектив хотел было сказать ей что-нибудь резкое, но передумал.
   – Мы никогда не занимались внимательно Кристианом Беком, – сменил он тему. – Я по-прежнему не знаю, что именно Пруденс намеревалась сообщить властям, когда он просил ее остановиться. – Тут ему в голову пришла новая мысль – это ему уже давно следовало сообразить. – Интересно, какие власти она имела в виду: попечителей или главного хирурга? Надо, чтобы Рэтбоун спросил у сэра Герберта.
   Мисс Лэттерли молчала. Усталость вновь легла на ее лицо.
   – Ну, идите спать, – проговорил сыщик заботливым голосом, инстинктивным движением опуская руку ей на плечо. – Я схожу, поговорю с Рэтбоуном. Надеюсь, у нас еще осталось кое-какое время. Должны же мы что-нибудь обнаружить!
   Девушка недоверчиво улыбнулась, но он читал в ее глазах ответное тепло и понимание. Это была общность чувств, которые не нуждались в словах, давнее знакомство, уже пережитые и еще предстоящие тревоги… Эстер кончиками пальцев провела по щеке Уильяма, повернулась и направилась назад в спальню.
   У Монка было очень мало надежды на то, что сэр Герберт знает что-то компрометирующее о Кристиане Беке, иначе хирург уже сказал бы об этом. Но, быть может, он сумеет понять, о каких властях шла речь? Скажем, о председателе попечительского совета… В любом случае перспектива складывалась мрачная. Все зависит от искусства Оливера, а еще от настроения и темперамента судей. Эстер здесь ничем не могла помочь. И все же сыщик ощущал непонятное оживление, словно бы его одиночество вдруг сделалось менее глубоким.
   На утро следующего дня мисс Лэттерли при первой же возможности обменялась временем работы с другой сиделкой и отправилась к Эдит Собелл и майору Геркулесу Типлейди. Они приветствовали ее радостно и с некоторым волнением.
   – А мы уже собирались послать вам письмо, – начал майор, заботливо, словно пожилого инвалида, усаживая гостью в покрытое ситцем кресло. – У вас есть для нас новости.
   – Увы, похоже, не слишком радостные, – с открытым лицом добавила Эдит, опускаясь в кресло напротив. – Мне так жаль…
   Эстер смутилась.
   – Вы ничего не нашли? – спросила она, хотя ради такой новости незачем было бы посылать записку.
   – Наоборот, мы кое-что обнаружили. – Теперь хозяин дома казался смущенным, но его вопросительный взгляд был направлен на Эдит. Краем сознания Лэттерли отметила в этом взгляде глубокое чувство.
   – Я помню, о чем она просила, – терпеливо ответила Эдит. – Но наша гостья симпатизирует доктору Беку. – Она повернулась к Эстер. – Конечно, тебе будет неприятно узнать, что в прошлом его дважды обвиняли в небрежности, проявленной в лечении скончавшихся молодых женщин. Оба раза родители не сомневались в том, что с ними все было в порядке, а доктор Бек брался за совершенно излишние операции и делал их так скверно, что его пациентки истекали кровью. Отцы подавали в суд, но выиграть дело не удалось ни тому, ни другому… не хватало доказательств.
   Мисс Лэттерли ощутила дурноту.
   – Где? Где это было? Еще до того, как он поступил в Королевский госпиталь?
   – Конечно, – кивнула миссис Собелл, и на ее живом лице с орлиным носом и мягким ртом отразилась печаль. – Первый случай был на севере, в Алмвике, прямо возле границы с Шотландией, а второй – в Соммерсете. Мне бы хотелось сказать тебе что-нибудь поприятнее…
   – А ты уверена, что это был именно он? – Вопрос был глупым, но, заботясь о Калландре, Эстер пыталась обнаружить хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения.
   – Могут ли в Англии работать два хирурга из Богемии по имени Кристиан Бек? – негромко проговорила Эдит.
   Майор тревожно глядел на свою бывшую сиделку. Он не знал, почему эта новость так встревожила ее, но ошибиться в реакции гостьи было невозможно.
   – И как вы это обнаружили? – спросила мисс Лэттерли. Ее сомнения не уменьшали реальности подобного вывода, но ей хотелось немного оттянуть окончательный «приговор» Кристиану.
   – Я подружилась с библиотекаршей одной из газет, – стала рассказывать миссис Собелл. – Она хранит все старые номера и невероятно помогла нам, выверив детали событий, связанных с мемуарами майора. Поэтому я попросила ее выяснить и ваш вопрос.
   – Понятно. Итак, все ясно. Вот недостающий элемент… тайна, которую Пруденс намеревалась сообщить властям. И Бек убил ее, прежде чем она успела это сделать, – вздохнула Эстер.
   А потом ей пришла в голову другая мысль, еще более уродливая: что, если Калландра тоже узнала об этом? И поэтому она с недавних пор выглядит так скверно?.. Ее мучает страх и собственная вина в сокрытии обстоятельств преступления!
   Эдит и Геркулес глядели на нее, и лица их искажала тревога: должно быть, мысли девушки просто читались на ее лице. Но она совсем ничего не могла им сказать, не предав леди Дэвьет.
   – Ну, а как идут ваши мемуары? – спросила Эстер с деланой улыбкой, пытаясь изобразить любопытство, которое в иной ситуации было бы совершенно искренним.
   – Ах да, мы почти закончили, – ответила миссис Собелл, и лицо ее вновь осветилось радостью. – Мы уже описали все испытания, которые майор встретил в Индии, а об Африке он рассказал такое, что тебе и не приснится! Это самая волнующая повесть, которую я слышала в своей жизни. Ты должна прочесть все, когда мы закончим…
   Тут часть света осветила ее лицо, и неизбежный вывод из сказанного одновременно осенил всех троих. Эдит не могла оставить свой дом, который буквально душил ее: родители ее полагали, что раннее вдовство обязывает ее провести остаток жизни одинокой женщиной, в деньгах зависящей от щедрости отца, а в общественном положении – от прихотей матери. Как и положено женщине, она получила свой шанс. Семья выполнила свои обязанности, выдав ее замуж, и теперь свое горе, раннюю смерть мужа – событие вовсе не удивительное – ей следовало воспринимать с изяществом. Трагическая смерть брата миссис Собелл нанесла ее родителям уродливую рану: она еще не исцелилась и, быть может, не зарастет никогда. Мысль о том, что ей придется вернуться в Карлайон-хауз, затмила для Эдит радость солнечного дня.
   – Ну что ж, буду ждать, – спокойно ответила Эстер и повернулась к майору. – И когда вы рассчитываете опубликовать мемуары?
   Тот настолько углубился в себя, что, услышав ответ гостьи, даже удивился.
   – О, я думаю… – Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух из груди; лицо его порозовело. – Я намеревался сказать, что работы еще много, но это не верно. Эдит так хорошо помогала мне, что работы почти не осталось. Однако я не уверен, что смогу найти редактора, который захочет заняться рукописью, иначе мне придется оплатить его труды. Тщеславие – так, кажется, это называют? Такое уродливое слово… – Геркулес вдруг умолк и снова вздохнул. Щеки его еще больше порозовели, и он обернулся к своей помощнице с крайне серьезным выражением на лице. – Эдит, я просто не могу смириться с мыслью о том, что работа закончена и вы оставите мой дом. Я рассчитывал, что мои мемуары об Индии и Африке принесут мне удовольствие и мир в душе. Но это не так: всю радость мне принесло то, что я разделил свои воспоминания с вами и вижу вас каждый день. Я никогда не думал, что найду общество женщины столь… уютным. Я всегда считал их неприятными существами… грозными, подобно гувернанткам и нянькам, или совершенно тривиальными. Нет ничего страшнее леди, которая увлекается флиртом! Но вы для меня самая… столь подходящего мне человека я еще не встречал. – Лицо его стало пунцовым, и синие глаза ярко горели на нем. – Мне будет отчаянно одиноко, если вы оставите меня, но я стану самым счастливым человеком, если вы останетесь здесь в качестве моей жены… Если задел вас, простите, но я все-таки должен сказать: я так люблю вас!..
   Типлейди умолк, ошеломленный собственной откровенностью, но глаза его были словно прикованы к лицу миссис Собелл. Раскрасневшаяся Эдит глядела в пол, но при этом улыбалась, и не от смущения, а от счастья.
   – Мой дорогой Геркулес, – ответила она очень мягко. – Не могу представить себе такого, чего я хотела бы больше!
   Эстер поднялась на ноги, ласково поцеловала подругу в щеку, аналогичным образом чмокнула майора и на цыпочках вышла на залитую солнцем улицу, чтобы взять кеб до Олд-Бейли и приехать к Оливеру Рэтбоуну.
  
         Глава 11
   
   Прежде чем приступить к защите, Рэтбоун посетил сэра Герберта, чтобы дать хирургу рекомендации, как вести себя на месте свидетеля.
   Нельзя сказать, чтобы он мечтал о подобном разговоре. Его подзащитный был слишком интеллигентным человеком, чтобы не понимать, сколь шатки его шансы и сколь многое зависит от эмоций, предрассудков и симпатий суда. Адвокат умел воздействовать на эти хитросплетения, однако жизнь врача была подвешена на очень тонкой нити. Свидетельства против него было неоспоримыми: даже самый упрямый не мог в них усомниться.
   Однако Оливер нашел Стэнхоупа в куда более оптимистичном настроении, чем рассчитывал. Хирург недавно умылся, побрился и переоделся в чистое. Если бы не тени у него под глазами и не нервно подрагивающие пальцы, можно было бы подумать, что медик был готов к своим профессиональным обязанностям в госпитале.
   – Доброе утро, Рэтбоун, – проговорил он, как только дверь в камеру закрыли. – Сегодня ваш черед. С чего вы предполагаете начать? Как мне кажется, для Ловат-Смита это дело далеко не идеальное. Он так и не доказал, что это сделал именно я. И не сможет этого сделать. Он не доказал, что это не мог быть Таунтон, Бек, мисс Катбертсон или кто-то еще. Как вы намереваетесь действовать?
   Подобным тоном можно было бы обсуждать интересную медицинскую операцию, от которой не зависела его профессиональная репутация… Разве что шея обвиняемого была чуть напряжена и плечи держались как-то неловко.
   Оливер не стал ему возражать. С юридической точки зрения Герберт правильно оценивал значимость фактов. Но даже если не ограничиваться одним сочувствием к обвиняемому, по всем практическим причинам было, безусловно, важно, чтобы сэр Стэнхоуп сохранял спокойный и уверенный вид. Страх, проявленный перед присяжными, они истолкуют как признание в преступлении. Зачем невиновному их опасаться?
   – Я вызову вас первым, – громко проговорил Оливер, заставляя себя улыбаться с полной уверенностью. – Я предоставлю вам возможность отрицать любые персональные взаимоотношения с Пруденс, и, конечно же, вы заявите, что не убивали ее. Я бы хотел также услышать от вас описание одного-двух конкретных инцидентов, которые она могла неправильно истолковать. – Защитник внимательно поглядел на своего подопечного. – Если вы ограничитесь общими утверждениями и сошлетесь на ее мечтательность или неправильное истолкование реальности, этого будет недостаточно.
   – Я пытался вспомнить, – открыто запротестовал сэр Герберт, сузив глаза и вглядываясь в лицо собеседника. – Но ради бога, поверьте – не могу же я вспомнить все тривиальные реплики, брошенные мной по ходу дела! Я не знаю, сколько раз я был с ней больше чем вежлив. Я нередко хвалил ее – но она всегда была достойна похвал! Чертовски хорошая была сестра милосердия.
   Сохраняя молчание, Рэтбоун едва заметно скривился.
   – Великий боже! – взорвался его клиент, поворачиваясь на пятке – он словно бы собрался пройти по камере, – но потом замерев перед стеной. – Неужели же вы можете вспомнить каждое слово, которым обмениваетесь с клерками и подчиненными? На свое несчастье, я работаю в основном с женщинами. Быть может, и не следовало бы брать их на работу в больницы! – продолжил он внезапно яростным тоном. – Но ухаживать за больными лучше всего женщинам, и – смею сказать – мы не можем подыскать достаточное количество надежных мужчин, желающих выполнять эту работу и имеющих к ней способности.
   Опустив руки в карманы, он принял чуть более вольную позу.
   – Я самым ответственным образом рекомендую вам не говорить ничего подобного с трибуны свидетеля, – покачал головой его адвокат. – Поймите, что присяжные – люди простые, а потому относятся к медицине с известным трепетом и весьма небольшим пониманием. И потом, после того как мисс Найтингейл стала национальной героиней, что бы вы о ней ни думали, служившие в Крыму сестры получили тот же статус, пусть они и не так известны. Не старайтесь даже косвенно очернить их! Вот самый важный совет, который я могу вам дать. Если вы на это пойдете, не сомневайтесь – вас осудят.
   Сэр Герберт поглядел на него блестящими умными глазами.
   – Конечно, – проговорил он негромко. – Я понимаю это.
   – И говорите только то, о чем я буду вас спрашивать, – не более! Это абсолютно понятно?
   – Да-да, конечно, если вы так говорите.
   – Еще учтите: Ловат-Смит очень умен, его нельзя недооценивать. Пусть он похож на странствующего актера, но это один из лучших юристов Англии. Не давайте ему оснований зацепиться за ваши слова, отвечая на его вопросы расплывчато… Он может дразнить вас, выводить из себя, говорить умные колкости, если так, по его мнению, можно заставить вас проговориться. Самое важное наше оружие – это впечатление, которое вы производите на присяжных. И Ловат-Смит понимает это не хуже меня.
   Врач побледнел, и между его бровей залегла тревожная морщина. Он глядел на Рэтбоуна, словно бы взвешивая какую-то мысль.
   – Я буду осторожен, – проговорил он наконец. – Спасибо вам за совет.
   Оливер поднялся и протянул ему руку:
   – Не тревожьтесь, сейчас самый темный час. Пришел ваш черед, и если мы не допустим какой-нибудь глупой оплошности, победа сегодня останется за нами.
   Стэнхоуп схватил его за руку и крепко стиснул ее.
   – Благодарю, я весьма доверяю вам. И обещаю в точности следовать вашим инструкциям.
   Он выпустил руку и отступил назад. Легкая улыбка легла на его губы.
   
* * *
   
До сих пор суд каждый день был набит зеваками и журналистами, но в этот день в воздухе чувствовалось ожидание и даже нечто похожее на надежду. Должна была начинаться защита, что сулило открытия, драмы… и даже свидетельства, указывающие на другого убийцу. Все смотрели вперед. Голосов слышно не было, но кругом скрипела мебель, шелестели ткань и китовый ус, притопывали об пол кожаные каблуки. Рэтбоун подготовился не настолько хорошо, как ему хотелось, но времени у него больше не оставалось. А потому он всем своим видом должен был показывать, что сэр Герберт невиновен и ему известно имя истинного убийцы. Адвокат ощущал на себе взгляды всех присяжных заседателей, взвешивающих каждый его жест, любую его интонацию.
   – Милорд, джентльмены! – обратился Оливер к судье и присяжным с тонкой улыбкой. – Я уверен, все вы понимаете: обвинителю легче доказать, что человек виновен в преступлении, чем защите – доказать противоположное, пока неизвестен истинный виновник. К несчастью, я не могу назвать сейчас имя преступника. Однако вполне возможно, что во время предстоящего слушания могут обнаружиться новые доказательства.
   Послышался взволнованный шепот. Карандаши репортеров, скрипя, заспешили по бумаге.
   – Но даже и на данный момент, – продолжил защитник, – обвинение не сумело доказать, что сэр Герберт Стэнхоуп убил Пруденс Бэрримор. Оно доказало лишь возможность совершения им преступления. Его могли совершить и другие: Джеффри Таунтон, Нанетта Катбертсон, доктор Бек… ограничимся только некоторыми именами. Главное доказательство обвинения, – он небрежно указал в сторону Ловат-Смита, – основано на том, что у сэра Герберта были исключительные мотивы, подтверждаемые письмами Пруденс Бэрримор к своей сестре Фейт Баркер.
   Улыбка адвоката сделалась чуточку шире, и он поглядел прямо в сторону жюри присяжных.
   – Однако я докажу вам, что письма эти допускают и другую интерпретацию, при которой сэр Герберт оказывается не более виновным, чем любой человек, который мог бы оказаться на его месте… не обладая его мастерством, личной скромностью и постоянной занятостью.
   На скамье публики началась суета. Какая-то толстуха перегнулась через поручни галереи, глядя на хирурга.
   Прежде чем Харди успел потерять терпение, Рэтбоун перешел к делу:
   – Теперь я вызову своего первого свидетеля, самого сэра Герберта Стэнхоупа.
   Обвиняемому потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы покинуть скамью подсудимых и, спустившись по лестнице, появиться в середине зала суда. Оставив тюремщиков позади, хирург, одетый в безупречный костюм, уверенным шагом пересек свободное пространство, отделявшее его от трибуны свидетелей. В зале примолкли: все словно затаили дыхание. Лишь карандаши шуршали по бумаге, пока журналисты пытались передать словами всеобщее настроение.
   Едва сэр Герберт поднялся на трибуну, все немного изменили позы и подались вперед, чтобы поглядеть на него. Подсудимый стоял, расправив плечи и подняв голову, и Рэтбоун читал на его лице уверенность, а не надменность. Адвокат поглядел на присяжных и отметил на их лицах интерес и даже известное уважение.
   Клерк принял у обвиняемого присягу, и Оливер, выйдя на середину зала, приступил к делу:
   – Сэр Герберт, примерно семь последних лет вы были главным хирургом в Королевском госпитале. За это время вам приводилось работать с множеством сестер, быть может, даже с сотнями. Сколько же их было?
   Редкие брови медика поднялись в удивлении.
   – Я никогда не думал их считать, – сказал он откровенно. – Но, наверное, вы правы.
   – И все они различались усердием и мастерством?
   – Боюсь, что вы снова правы, – рот сэра Стэнхоупа почти незаметно сложился в усмешку.
   – Когда вы впервые встретились с Пруденс Бэрримор?
   Герберт на миг задумался. Суд молчал, и все глаза в комнате были обращены к обвиняемому. Во внимании присяжных не было враждебности: они просто ожидали ответа.
   – Должно быть, в июле тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, – сказал врач. – Увы, я не могу уточнить дату. – Он вздохнул, явно собираясь что-то добавить, но потом передумал.
   Оливер отметил это с внутренним удовлетворением. Итак, хирург решил повиноваться. Пусть поблагодарит за это Господа!
   Он изобразил на лице невинность:
   – Итак, вы, сэр Герберт, помните поступление в госпиталь всех сестер…
   – Нет, конечно, нет. Их у нас не одна дюжина. Э…
   Доктор вновь умолк. С горьким изумлением адвокат понял, что его подопечный повиновался ему с покорностью, выдававшей истинные глубины его страха. Рэтбоун прекрасно понимал, как трудно заставить такого человека покориться кому бы то ни было.
   – А почему вы, в частности, отметили появление мисс Бэрримор? – спросил он.
   – Потому что она служила в Крыму, – объяснил Стэнхоуп. – Эта благородная женщина посвятила себя заботе о больных, невзирая на все трудности и на опасность для собственной жизни. Она пришла работать к нам не потому, что не имела средств на жизнь, но потому, что хотела служить страждущим.
   Защитник отметил негромкий ропот одобрения, рябью пробежавший по публике, и явное согласие на лицах присяжных.
   – И она оказалась столь искусной и преданной делу, как вы рассчитывали? – задал он следующий вопрос.
   – И даже более того, – ответил Герберт, не отводя глаз от его лица. Он чуть наклонился вперед и взялся сильными руками за поручни, всей своей позой выражая внимание и смирение. Сам Оливер не мог бы дать лучшего совета. – Она не знала усталости в своих трудах, – добавил хирург. – Никогда не опаздывала, никогда не отсутствовала без причины. А еще мисс Бэрримор была одарена феноменальной памятью, она училась с удивительной быстротой. И никто не имел повода заподозрить ее в нарушении требований морали в какой бы то ни было области. Словом, это была во всем великолепная женщина.
   – И красивая? – спросил с легкой улыбкой Рэтбоун.
   Глаза обвиняемого широко раскрылись. Он явно не рассчитывал на такой вопрос и не продумал точный ответ заранее.
   – Да-да, возможно… даже наверное. Но, увы, я замечаю подобные достоинства слабее, чем большинство мужчин. На работе меня больше интересуют деловые возможности женщины, – он с извинением поглядел на присяжных. – Тяжелобольному хорошенькое личико безразлично. Я помню лишь, что у нее были очень красивые руки, – закончил он, не опуская взгляд к своим собственным прекрасным рукам, покоящимся на поручнях трибуны свидетей.
   – Итак, ее можно было назвать очень умелой? – спросил адвокат.
   – Я уже признал это.
   – А допускаете ли вы, чтобы сестра Бэрримор могла самостоятельно выполнить хирургическую операцию?
   Медик в полном недоумении открыл рот, чтобы заговорить, но не вымолвил ни слова.
   – Сэр Герберт? – поторопил его Оливер.
   – Она была великолепной сестрой милосердия, – откровенно высказался хирург, – но не врачом. Поймите, различие между этими профессиями колоссальное. Его нельзя преодолеть просто так. – Он покачал головой. – У нее не было никакой школы. Она умела лишь то, что выучила благодаря наблюдениям на поле боя и в госпитале Скутари. – Стэнхоуп еще немного наклонился вперед в предельном сосредоточении. – Следует понимать разницу между настоящим образованием и знанием хаотичным, неорганизованным, не позволяющем связать причины и следствия. Нельзя предвидеть возможное осложнение, не зная анатомии, фармакологии и историй болезни, наблюдавшихся другими докторами, не отдав годы обучению, практике и усвоению всего комплекса вспомогательных и дополнительных дисциплин. – Он вновь качнул головой, на этот раз уже с легким ядом во взгляде. – Увы, мистер Рэтбоун, она, конечно, была великолепной сестрой милосердия – я не встречал лучшей, – но к врачам ее причислить было нельзя. И сказать вам по правде, – врач сверкнул глазами в сторону адвоката, – с моей точки зрения, все рассказы о том, что она выполняла операции на поле боя, исходили не от нее самой. Она не была ни хвастливой, ни лживой. Скорее всего, ее неправильно поняли или даже просто исказили ее слова.
   По залу прокатился вполне отчетливый ропот одобрения. Некоторые зрители, кивая, поглядывали на соседей, а на скамейках присяжных двое мужчин даже улыбнулись.
   Этот блестящий с эмоциональной точки зрения ход тактически затруднил следующий вопрос Оливера. Он уже усомнился, стоит ли задавать его, но решил, что подобную уклончивость наверняка заметят.
   – Сэр Герберт… – Защитник приблизился к обвиняемому на пару шагов и поглядел вверх. – Свидетельство обвинения против вас основано на известном количестве писем Пруденс Бэрримор к сестре, в которых она пишет о своих глубоких чувствах к вам и полагает, что вы их разделяли и намеревались сделать ее счастливейшей из женщин. С вашей точки зрения, это реалистический взгляд, практичный и честный? Я привел ее собственные слова без искажений.
   Хирург покачал головой, и на лице его отразилось смятение.
   – Я просто не могу это объяснить, – самым серьезным и грустным тоном сказал он. – Клянусь перед Богом, что никогда не представлял ей даже малейших оснований заподозрить меня в нежных чувствах. Многие часы, даже целые дни, я пытался припомнить хоть какие-нибудь свои слова и поступки, которые могли бы произвести на нее подобное впечатление. И признаюсь откровенно: я не могу ничего придумать!
   Он покачал головой, закусил губу и продолжил:
   – Конечно, я бываю несколько небрежен в своих речах и манерах и иногда позволяю себе неофициальные разговоры со своим персоналом, но я действительно не могу представить себе причины, позволившей ей интерпретировать мои реплики как выражение личной приязни. Я говорил с нею как с сотрудником, которому доверяю и на которого могу положиться.
   Медик замолчал и немного помедлил, прежде чем продолжить. Некоторые присяжные покачивали головой с симпатией и пониманием. По лицам их было видно, что они тоже находили в словах хирурга бесспорный резон. С глубочайшим сожалением в голосе подсудимый заговорил снова самым серьезным тоном:
   – Конечно, я проявил невнимательность, но я не романтик по складу натуры. И уже двадцать лет провел в счастливом браке с единственной женщиной, к которой испытывал подобные чувства. – Он продуманно улыбнулся.
   Наверху, на галерее, женщины с сочувствием подталкивали друг друга локтями.
   – Моя супруга может поведать вам, что я проявляю не слишком много воображения в этой области жизни, – продолжал сэр Герберт. – Как вы можете видеть, я не красавец – ни лицом, ни фигурой. Я никогда не был объектом романтической привязанности со стороны молодых дам. Признаюсь честно, они легко могут найти… – он помедлил, подыскивая нужное слово, – более привлекательный предмет для подобных увлечений. У нас работает достаточное количество молодых медиков… одаренных, привлекательных и имеющих превосходную перспективу. Есть, конечно же, и старшие врачи, больше меня одаренные личным обаянием и манерами. Признаюсь вполне откровенно, мне даже не приходило в голову, что к моей персоне можно отнестись подобным образом.
   Рэтбоун принял сочувственную позу: Стэнхоуп прекрасно справлялся с делом, и его помощь не требовалась.
   – А мисс Бэрримор никогда не говорила вам чего-нибудь такого, в чем можно было усмотреть скорее ее личное восхищение вами, а не профессиональное? – спросил адвокат. – Как я полагаю, вы привыкли к видимым проявлениям уважения и благодарности со стороны ваших пациентов и персонала. Подумайте как следует, памятуя о случившемся.
   Герберт пожал плечами со скромной виноватой улыбкой:
   – Поверьте мне, мистер Рэтбоун, я неоднократно пытался это сделать, но уверяю вас: всякий раз, когда мне случалось проводить время в обществе сестры Бэрримор – не спорю, это бывало весьма часто, – мой ум был полностью обращен к медицинской стороне дела. Я никогда не думал о ней!
   Он свел брови, словно пытаясь что-то припомнить, а потом продолжил свою речь:
   – Я всегда уважал ее, чувствовал к ней полное доверие, полностью полагался на ее усердие и способности, но не испытывал к ней никакого личного интереса. – Хирург потупился. – Увы, я прискорбно ошибся, о чем теперь глубоко сожалею. Как вам известно, у меня есть дочери, но работа всегда отнимала у меня слишком много времени, и воспитанием их занималась мать. Поэтому я не очень хорошо знаком с нравами молодых женщин и не обладаю теми знаниями, которые хорошо известны мужчинам, имеющим возможность постоянно проводить свой досуг дома.
   По залу опять пробежал одобрительный ропот.
   – Я не хотел этого. – Врач закусил губу. – И, быть может, моя занятость послужила в конечном счете причиной этого трагического непонимания. Я… я не могу вспомнить никаких комплиментов, которые мог сделать сестре Бэрримор. Меня занимали лишь скорби наших пациентов. Однако, уверяю, – его негромкий голос сделался жестким, – я никогда, ни на миг, не испытывал романтических намерений в отношении мисс Бэрримор и не позволял себе никаких непристойностей, ничего такого, что могло бы послужить в глазах непредубежденной личности проявлением или выражением романтических поползновений. В этом я абсолютно уверен – как и в том, что сейчас стою перед вами.
   Великолепное выступление! Рэтбоун подумал, что и сам не мог бы написать лучшей речи.
   – Благодарю вас, сэр Герберт. Вы объяснили эту трагедию вполне понятным и доходчивым образом. – Оливер с прискорбием оглядел присяжных. – Мне тоже случалось попадать в подобные затруднительные ситуации. И смею утверждать, что они знакомы и джентльменам из числа присяжных. Мечты и упования молодых женщин иногда непонятны мужчинам, которые временами обнаруживают опасную, даже трагическую нечувствительность. – Он снова повернулся к свидетелю. – Прошу вас, оставайтесь на своем месте. Я не сомневаюсь в том, что мой ученый друг обратится к вам с вопросами.
   Улыбнувшись Ловат-Смиту, адвокат направился назад к своему столу и сел.
   Обвинитель поднялся и разгладил свою мантию, прежде чем выйти на середину зала. Он не глядел по сторонам: глаза его были прикованы к лицу сэра Стэнхоупа.
   – Судя по вашим словам, сэр Герберт, вас нельзя назвать дамским угодником. Я правильно понял вас? – Голос Уилберфорса был любезен и гладок и не выдавал паники или поражения. В нем звучало лишь уважение к достойному в глазах собравшихся человеку.
   Рэтбоун понимал, что его соперник играет на публику. Ловат-Смит не хуже его ощутил, сколь великолепно выступил в свою защиту хирург. Однако его уверенность невольно встревожила Оливера.
   – Да, – осторожно согласился сэр Герберт. – Я не могу причислить себя к подобным людям.
   Адвокат закрыл глаза. О боже! Только бы Стэнхоуп не забыл сейчас про его совет! «Короче, короче! – молил про себя Рэтбоун. – Без добавлений и предложений. Не позволяйте ему вести вас, он – ваш враг!»
   – Но все же вы должны в достаточной мере понимать женщин… – проговорил Уилберфорс, поднимая брови и широко раскрывая свои светло-серые глаза.
   Обвиняемый молчал.
   Его защитник облегченно вздохнул.
   – Вы женаты, и отнюдь не первый год, – заметил Ловат-Смит. – У вас большая семья… три дочери. Поэтому я бы сказал, что вы скромничаете. Я располагаю неопровержимыми доказательствами того, что ваша семья пребывает в превосходном порядке, а вы – великолепный муж и отец.
   – Благодарю вас, – изящно ответил Герберт.
   Лицо обвинителя напряглось. Среди присяжных послышался негромкий смешок, мгновенно умолкший.
   – Я не намеревался говорить вам комплименты! – резко отозвался Уилберфорс и заторопился под новые смешки из зала: – Я хотел лишь отметить, что вы не столь уж незнакомы с женскими привычками, несмотря на то что хотите заставить нас в это поверить. Вы сами считаете свои отношения с женой великолепными, и у меня нет причин сомневаться в этом. Во всяком случае, ваш брак отличается постоянством и взаимной привязанностью.
   Из толпы вновь донесся удивленный смешок… короткий, угасший чуть ли не в тот же миг. Всеобщая симпатия уже принадлежала подсудимому, и обвинитель, осознав это, не стал повторять ту же ошибку.
   – А потому я едва ли поверю в вашу невинность. В то, что вы не понимаете женщин и не знаете, как они реагируют на лесть и внимание.
   Теперь сэр Герберт уже не мог положиться на наставления адвоката. Хирург остался с глазу на глаз с врагом. Рэтбоун стиснул зубы.
   Обвиняемый ненадолго задумался. Харди вопросительно глядел на него.
   Ловат-Смит улыбался.
   – Едва ли, – наконец ответил медик, поднимая взгляд на Уилберфорса, – можно сравнивать мое отношение к жене и отношение к медсестрам, пусть даже самым лучшим из них, к которым, вне сомнения, принадлежала мисс Бэрримор. Моя жена знает меня и правильно поймет всякий мой поступок и слова. Мне не приходится следить за собой, заботясь, чтобы она поняла меня так, как нужно. Ну, а мои отношения с дочерьми едва ли могут заинтересовать суд. Это совершенно другой вопрос. – Он резко остановился и поглядел на обвинителя.
   И присяжные вновь закивали с одобрением и пониманием.
   Ловат-Смит чуть переменил направление атаки:
   – А кроме мисс Бэрримор, вам приводилось работать с молодыми женщинами из благородных семей, сэр Герберт?
   Хирург улыбнулся:
   – Сэр, подобные молодые дамы лишь в самое последнее время обратились к занятию медициной. Причиной тому послужил труд мисс Найтингейл в Крыму, и юные леди решили подражать ей. У нас не так много крымских сестер… только покойная мисс Бэрримор и заменившая ее – тоже превосходная сестра – мисс Лэттерли. Кроме них, из женщин благородного происхождения внимание моему госпиталю уделяли только попечительницы – причем их обязанности нельзя назвать работой. Скажем, леди Росс-Гилберт и леди Дэвьет. Их едва ли можно считать романтически настроенными юными дамами.
   Оливер облегченно вздохнул. До сих пор его подопечный великолепно справлялся с делом – даже то, что Береника и Калландра далеко не молоды, он высказал в достаточно тактичной форме. Уилберфорс с изяществом воспринял отпор и приступил к делу с новой стороны:
   – Если я правильно понимаю, сэр Герберт, в своем госпитале вы привыкли к всеобщему восхищению.
   Доктор помедлил.
   – Я бы предпочел слово «уважение», – отразил он упрек в явном тщеславии.
   – Тем не менее, – улыбнулся Ловат-Смит, обнажая острые ровные зубы, – я имею в виду именно восхищение. Или ваши студенты не восхищаются вами?
   – Спросите лучше у них, сэр.
   – Ну что вы, не надо, – улыбка обвинителя расширилась. – Зачем эта ложная скромность? Суд – не светский салон, где привыкли к хорошим манерам. – Голос его вдруг сделался жестким. – Вы человек, привыкший к безмерному восхищению. Люди прислушиваются к каждому вашему слову. Суд едва ли поверит, что вы не способны различить низкую лесть и открытое уважение. Кстати, подобное чрезвычайно опасно для личности…
   – Практиканты не испытывают ко мне романтических симпатий, – смущенным тоном проговорил подсудимый. – Все они – молодые люди.
   Двое или трое присяжных улыбнулись.
   – А как насчет медсестер? – настаивал Ловат-Смит, смягчая голосом ожидание в глазах.
   – Простите мне излишнюю забывчивость, – терпеливо ответил Стэнхоуп, – но кажется, мы об этом уже говорили. До самых недавних времен к нам поступали женщины не из того класса общества, с кем можно завязывать персональные отношения.
   Уилберфорс по-прежнему не обнаруживал разочарования. Он улыбнулся, вновь показав свои зубы:
   – А как насчет пациентов, сэр Герберт? Все ли они относились к числу пожилых мужчин и тому социальному классу, с которым не следует завязывать отношения?
   Щеки хирурга окрасил медленный румянец.
   – Конечно, нет, – сказал он очень спокойно. – Но благодарность пациента – это дело совершенно иное. Мы, врачи, привыкли к понятной и естественной благодарности человека, которого вылечили, желающего воздать должное нашему мастерству, не выражая личных эмоций. Пылкая благодарность быстро проходит и редко длится долго. Большинство медиков привыкли к подобным чувствам и понимают их природу. Глупо даже принимать подобные отношения за любовь.
   «Отлично… – подумал Рэтбоун. – А теперь, бога ради, умолкни! Не порть эту мысль продолжением».
   Герберт открыл рот… и, словно бы вдруг услышав мысли адвоката, закрыл его.
   Ловат-Смит оставался посреди зала. Глядя на свидетеля, он чуть склонил голову набок.
   – Итак, невзирая на весь ваш жизненный опыт, усвоенный с женой, дочерьми и вашими признательными и благодарными пациентками, вы испытываете полное удивление, когда речь заходит о том, что Пруденс Бэрримор выражает вам любовь и преданность? А ведь подобная ситуация должна была смутить и встревожить вас – человека, пребывающего в счастливом браке!
   Но обвиняемого было нелегко поймать на слове.
   – Она ничего не выражала, сэр, – ответил он ровным тоном. – Она никогда и ничего мне не говорила и не делала ничего такого, что могло бы заставить меня поверить в то, что ее отношение ко мне было более чем профессиональным. Я узнал об этих чувствах лишь из ее писем, когда их прочли мне.
   – В самом деле? – спросил Уилберфорс, качая головой с явным недоверием. – И вы серьезно рассчитываете на то, что суд в это поверит? – Он показал рукой в сторону присяжных. – Перед вами опытные интеллигентные люди. И я сомневаюсь в том, что они окажутся столь же наивными. – Отвернувшись от свидетеля, он направился к своему столу.
   – Я надеюсь на это, – негромко проговорил Стэнхоуп, держась руками за поручни. – Я говорю правду. Быть может, я не замечал в ней молодой романтической женщины и всегда относился к ней только как к сотруднику. Быть может, это и есть мой грех, в котором мне суждено вечное раскаяние. Но это не причина для убийства!
   В зале послышались короткие рукоплескания. Кто-то выкрикнул:
   – Слушайте, слушайте!
   Судья строго поглядел на нарушителя порядка, но один из присяжных улыбнулся и кивнул.
   – Не появилось ли у вас новых вопросов к своему свидетелю, мистер Рэтбоун? – спросил Харди.
   – Нет, благодарю вас, милорд, – вежливо отклонил предложение Оливер.
   Судья поблагодарил сэра Герберта, с достоинством поднявшегося на скамью подсудимых.
   Адвокат вызвал нескольких коллег хирурга. Он не стал допрашивать их столь подробно, как сперва намеревался: его клиент произвел на суд настолько удачное впечатление, что не стоило портить его свидетельствами, по большей части не особо относящимися к делу. Поэтому Оливер коротко спрашивал врачей об их отношении к подсудимому, и коллеги без колебаний заверяли суд в его великом мастерстве и усердии. Рэтбоун интересовался его репутацией, и те решительно отвечали, что она безупречна.
   Ловат-Смит даже не пробовал затевать длительные расспросы. Пока говорил защитник, он изображал скуку, поглядывал на потолок, а когда наступал его черед, выжидал несколько секунд. Он не утверждал в лоб, что тотальная верность врачей своим начальникам вполне предсказуема, но явно подразумевал это. Обвинитель пытался раздразнить суд и заставить его забыть о впечатлении, произведенном хирургом. Рэтбоун прекрасно понимал это. По лицам присяжных было видно, что они и без того симпатизируют Стэнхоупу и дальнейшее обращение к этому вопросу сочтут за ненужное оскорбление их умственных способностей. Поэтому, поблагодарив очередного врача, Оливер отпустил его, сообщив, что больше не нуждается в выступлениях его коллег, за исключением Кристиана Бека.
   Защитник полагал ужасной ошибкой не вызвать этого медика, а кроме того, хотел заронить в умы присяжных подозрение, что и он может быть виновен в убийстве Пруденс.
   Кристиан занял место свидетеля, отнюдь не представляя себе, какое испытание ему предстоит. Рэтбоун предупредил его лишь о том, что он среди прочих докторов должен будет дать характеристику сэру Герберту.
   – Доктор Бек, вы терапевт и хирург, не так ли? – начал расспрашивать его адвокат.
   – Да, – слегка удивился врач. Вопрос явно не относился к его свидетельству.
   – И вы практиковали во многих местах, в том числе и в родной Богемии? – Оливер хотел, чтобы присяжные остановили свое внимание на том, что Бек – иностранец, а значит, полная противоположность чистокровному англичанину Стэнхоупу. Это вряд ли понравилось бы самому обвиняемому, однако близость петли производит особенное воздействие на рассудок, и он должен был понять, для чего это нужно.
   – Да, – снова ответил Кристиан.
   – И вы проработали с сэром Гербертом десять или одиннадцать лет. Это так?
   – Около того, – подтвердил медик с почти неразличимым акцентом – он просто не проглатывал некоторые гласные. – Конечно, мы редко работали бок о бок, но занимались одним и тем же делом, и я имею представление о его репутации, как личной, так и профессиональной. Мне приходилось часто встречаться с ним. – В голосе Бека слышалось откровенное стремление помочь хирургу.
   – Понимаю, – согласился Рэтбоун. – Я и не имел в виду, что вы с ним работаете бок о бок. Что вы можете сказать о личной репутации сэра Герберта, доктор Бек?
   Легкая усмешка проступила на лице Кристиана, однако в ней не было недоброжелательства.
   – Его считают напыщенным, пожалуй, чуточку самоуверенным и разумно гордящимся своими способностями и достижениями. А еще великолепным преподавателем и человеком, обладающим полной моральной целостностью. – Он улыбнулся адвокату. – Подчиненные любят за его спиной подтрунивать над ним – это слово, пожалуй, точное, – но от их острых языков достается любому из нас. И я утверждаю, что никогда не слышал никаких, даже самых безответственных, сомнений в его корректности с женщинами.
   – А не считают ли его наивным в обращении с женщинами? – В голосе защитника послышались вопросительные интонации. – В особенности с молодыми. Как вы полагаете, доктор Бек?
   – Я бы сказал, что они его просто не интересуют, – сказал свидетель. – Но можно воспользоваться и словом «наивность». Я просто не думал об этом. Однако если вы ждете, чтобы я сказал вам о своих сомнениях в романтических чувствах сэра Герберта к сестре Бэрримор или о том, что он мог не заметить ее чувства, я отвечу иначе: мне гораздо труднее поверить в то, что сестра Бэрримор испытывала тайную страсть к сэру Герберту. – Легкая тень легла на лицо врача, и он поглядел на Оливера.
   – Итак, вам трудно в это поверить, доктор Бек? – очень четко проговорил Рэтбоун.
   – Да.
   – И вы не относите себя к наивным и не светским людям?
   Рот Кристиана сложился в легкую усмешку, но он промолчал.
   – Тогда, если вам трудно понять это, разве не может быть, что и сэр Герберт не замечал никакой влюбленности? – Адвокат тщетно пытался сдержать в своем голосе нотку триумфа.
   Свидетель, стоявший со скорбным видом, словно бы удивился словам Оливера:
   – Конечно, подобный вывод просто неизбежен.
   Защитник подумал о тех подозрениях в отношении доктора Бека, основания для которых дал ему Монк: его ссора с Пруденс, возможность шантажа и, наконец, то, что Кристиан находился в госпитале в ночь перед гибелью Пруденс и его собственный пациент умер перед окончанием смены этого врача… Но все это были лишь подозрения… темные мысли, не более. Доказательств или надежных свидетельств защита не имела вообще. Если он сейчас бросит на Бека тень подозрения, то может этим лишь рассердить присяжных, признав собственную слабость. Скверная перспектива. Пока симпатии суда на его стороне, и, быть может, этого будет достаточно для того, чтобы выиграть дело. Судьба сэра Герберта может решиться в этот момент.
   Обвинять ли сейчас Кристиана? Рэтбоун поглядел на его привлекательное и живое лицо с чувственным ртом и изумительными глазами. Этот человек слишком умен. И все же нельзя идти на подобный риск. Ведь пока адвокат побеждал и знал это – как и Ловат-Смит.
   – Благодарю вас, доктор Бек, – громко сказал Оливер. – Это всё.
   Уилберфорс немедленно вскочил на ноги и направился на середину зала.
   – Доктор Бек, будучи терапевтом и хирургом, вы весьма заняты, не так ли?
   – Да, – отвечал медик, хмуря брови.
   – Много ли своего времени вы уделяете размышлениям о роматических увлечениях ваших сослуживцев и об их собственном отношении к подобным перспективам?
   – Нет, – признал Кристиан.
   – А вообще вы думаете об этом? – настаивал обвинитель.
   Но свидетеля было не так легко сбить с толку:
   – Подобные вещи не требуют особого внимания, мистер Ловат-Смит. Это всего лишь наблюдения, от которых нельзя уклониться. Я не сомневаюсь в том, что и вы замечаете своих коллег, даже когда ваш ум углублен в профессиональные размышления.
   Возразить против столь патентованной истины Уилберфорс не мог. Он помедлил, словно подыскивая более убедительный аргумент.
   – Никого из них не обвиняют в убийстве, доктор Бек, – проговорил он затем не без сожаления. – Больше мне нечего спросить у вас. Благодарю.
   Харди поглядел на Рэтбоуна.
   Тот покачал головой.
   Кристиан оставил место свидетеля и растворился среди публики, оставив Оливера в сомнениях. Адвокат не знал, принял ли он сейчас удачное решение и тем самым избежал возможности выставить себя дураком, или же упустил неповторимую и выгоднейшую возможность.
   Ловат-Смит поглядел на него. Свет отражался в его блестящих глазах, скрывая их выражение.
   
   На следующий день Рэтбоун вызвал леди Стэнхоуп. Он не рассчитывал на то, что ее свидетельства добавят что-нибудь важное. Безусловно, она не могла знать никаких фактов, касающихся преступления, но ее появление в суде должно было уравновесить эмоциональное воздействие показаний миссис Бэрримор. Супруга Герберта стояла перед перспективой скорой и позорной смерти своего мужа. Более того, если бы его признали виновным и повесили, ее семье были суждены скандальная известность и дурная репутация, а также внезапная бедность и забвение со стороны общества.
   Леди Филомена поднялась на помост не без помощи клерка и нервно поглядела на адвоката. Она была очень бледна и с большим трудом сохраняла спокойствие. Остановившись, женщина вполне преднамеренно обратилась к скамье подсудимых и, встретившись взглядом с мужем, улыбнулась ему.
   Сэр Герберт моргнул, ответил ей улыбкой и отвернулся. Нетрудно было догадаться о его чувствах.
   Оливер помедлил, давая суду время прочувствовать эту сцену, а потом шагнул вперед и обратился к свидетельнице весьма любезным и вежливым тоном:
   – Леди Стэнхоуп, прошу прощения за то, что вынужден просить вас дать показания, быть может, в самое тяжелое время вашей жизни, но я не сомневаюсь, что вы сделаете все возможное, чтобы помочь вашему мужу и доказать его невиновность.
   Филомена судорожно глотнула, глядя на него.
   – Конечно. Всё… – Она умолкла, не закончив фразу, явно вспомнив наставление адвоката: отвечать на все вопросы покороче.
   Он улыбнулся ей:
   – Благодарю вас. У меня не слишком много вопросов к вам. Мне хотелось бы воспользоваться вашими знаниями о сэре Герберте, его жизни и характере.
   Свидетельница поглядела на защитника, не зная, что сказать.
   Подобная перспектива не сулила ничего хорошего. Оливеру следовало с умом направлять разговор, чтобы что-то узнать от жены обвиняемого, при этом не слишком ее перепугав. Впервые переговорив с леди Стэнхоуп, Рэтбоун решил, что в ее лице получит превосходную свидетельницу, но теперь усомнился в этом. Однако ее отсутствие на суде вызвало бы сомнения и кривотолки.
   – Леди Стэнхоуп, сколько лет вы провели в браке с сэром Гербертом? – начал адвокат допрос.
   – Двадцать три года, – сказала женщина.
   – У вас есть дети?
   – Да, у нас их семеро: три дочери и четверо сыновей. – Ступив на знакомую почву для разговора, жена Герберта обрела немного уверенности.
   – Помните, вы дали присягу, леди Стэнхоуп, – Рэтбоун не столько предостерег свидетельницу, сколько привлек внимание суда к ее словам, – и должны давать честные ответы, даже если это причиняет вам боль. Были ли у вас какие-нибудь причины сомневаться в супружеской верности сэра Герберта за все эти годы?
   Филомена казалась слегка ошарашенной, хотя он заранее предупредил ее, что ответ должен быть негативным, иначе этот вопрос вообще нельзя задавать.
   – Нет, конечно, нет. – Она неловко покраснела, разглядывая свои руки. – Я никогда этого не замечала. Конечно, во многих семьях дело обстоит иначе, но муж никогда не давал мне никаких поводов для тревоги. – Женщина вздохнула и чуть заметно улыбнулась, глядя на Оливера. – Вы должны понять, как он предан своему делу. Его не слишком увлекают отношения подобного рода. Он любит свою семью, предпочитает ладить с людьми и умеет – поймите меня правильно! – принимать их такими, какие они есть. – С виноватой улыбкой она не отводила взгляда от Рэтбоуна. – Конечно, вы можете все это счесть за лень, однако всю свою энергию мой муж отдает работе. Он спас жизни стольким людям – и, безусловно, это более важно, чем вежливые разговоры, лесть, игры в этикет и манеры, разве не так? – Свидетельница требовала от него одобрения, и защитник уже слышал реплики симпатии и согласия из толпы, одобрительно качавшей головами.
   – Да, леди Стэнхоуп, наверное, вы правы, – сказал он негромко. – Я не сомневаюсь, что найдется не одна тысяча людей, которые с вами согласятся. Навряд ли у меня будут к вам другие вопросы, но, быть может, мой ученый друг захочет что-нибудь спросить у вас. Пожалуйста, останьтесь здесь на всякий случай.
   Адвокат неторопливо направился на свое место, встретившись взглядом с Ловат-Смитом, пока тот взвешивал, приобретет он или потеряет, допрашивая Филомену. Суд явно симпатизировал ей, и, поставив ее в затруднительное положение, обвинитель мог многое потерять, даже если бы он опроверг ее свидетельство. Сколько же в приговоре будет зависеть от фактов… и как много от чувств, предрассудков, симпатий и антипатий?
   Обвинитель поднялся и с улыбкой повернулся к месту свидетеля. Он не умел быть скромным, но знал меру своего обаяния.
   – Леди Стэнхоуп, у меня очень немного вопросов к вам, и надолго я вас не задержу. Скажите, случалось ли вам когда-нибудь бывать в Королевском госпитале?
   Женщина удивилась:
   – Нет-нет, к счастью, мне незачем было туда ездить! У меня много дел дома, а состояние моего здоровья никогда не требовало операции.
   – Я имел в виду скорее визит в качестве представительницы общества, а не пациентки. Скажем, из интереса к работе вашего мужа?
   – Нет, от меня подобного вовсе не требовалось. Да это и не принято, как вы знаете. – Свидетельница покачала головой, закусив губу. – Мое место дома, с семьей. А там, где работает муж, мне не подобает… – Она смолкла, не зная, как продолжить.
   На галерее две пожилые женщины обменялись одобрительными взглядами.
   – Понимаю. – Уилберфорс чуть отвернулся в сторону, поглядел на присяжных, а затем вновь обратился к Филомене: – Вы встречали когда-нибудь сестру Пруденс Бэрримор?
   – Нет. – Жена обвиняемого была непритворно удивлена. – Конечно же, нет.
   – И вы не представляете себе, каким именно образом опытная сестра работает с хирургом и ухаживает за больными?
   – Нет. – Леди Стэнхоуп покачала головой, хмурясь от смущения. – Я не представляю этого. – Я… Я не думала ни о чем таком. Мое дело – дом и дети.
   – Самая правильная позиция, – согласился обвинитель, чуть кивнув головой. – В ней и ваше призвание, и мастерство.
   – Да.
   – Но тогда вы не можете судить о том, являлись ли взаимоотношения вашего супруга с мисс Бэрримор личными или нет, не так ли?
   – Ну… я… – Теперь женщина выглядела совсем несчастной. – Не знаю.
   – Вы никак не можете этого знать, сударыня, – негромко проговорил Ловат-Смит. – Как и любая другая леди, оказавшаяся в подобном положении. Благодарю вас. Больше мне не о чем вас спросить.
   Облегчение прикоснулось к лицу свидетельницы, и она поглядела вверх на сэра Герберта. Тот ответил ей слабой улыбкой.
   Рэтбоун вновь поднялся со своего места:
   – Леди Стэнхоуп, как указал мой ученый друг, вам неизвестны обычаи и порядки, принятые в госпитале. Но вы знаете своего мужа, с которым знакомы почти четверть века.
   Филомена кивнула с явным облегчением:
   – Да-да, конечно.
   – И вы можете сказать, что он добрый, верный и преданный муж и отец… Человек, с головой ушедший в дела, лишенный светских дарований, отнюдь не дамский угодник. Не из тех, кто поощряет мечтательных молодых женщин, не так ли?
   Леди грустно улыбнулась и с тревогой поглядела на скамью подсудимых:
   – Вы совершенно правы, сэр.
   Тень облегчения и едва ли не удовлетворения пробежала по лицу обвиняемого. Суд воспринял с одобрением подобное переплетение эмоций.
   – Благодарю вас, леди Стэнхоуп, – проговорил Оливер с новой уверенностью. – Весьма вам благодарен. Теперь всё.
   Последним свидетелем, выступившим в тот день, была Фейт Баркер, сестра Пруденс, на этот раз вызванная защитой. Когда Рэтбоун в первый раз говорил с ней, она была полностью убеждена в вине сэра Герберта. Ее позиция была твердой: тому, кто убил ее сестру, прощения не было. Но адвокат долго разговаривал с Фейт, и в конце концов она несколько смягчилась. Правда, лишь несколько… и сэр Герберт в ее глазах по-прежнему не заслуживал никакого снисхождения. В этом молодая дама оставалась непреклонной, и Оливер шел на риск ради того, что рассчитывал от нее получить.
   Подняв голову, миссис Баркер заняла место свидетеля. На ее бледном лице было заметно глубокое горе. Гнев ей скрыть не удавалось: Фейт бросала в сторону подсудимого взгляды, полные неприкрытой ненависти. Присяжные почувствовали смущение, и один из них кашлянул, неодобрительно прикрыв рот рукой. Рэтбоун заметил этот жест с радостью. Итак, они верили сэру Герберту, а горе Фейт Баркер лишь смущало их. Ловат-Смит также заметил это. Он поиграл желваками и прикусил губу.
   – Миссис Баркер. – Адвокат выговаривал слова четко и очень вежливо. – Я знаю, что сейчас вы находитесь здесь по меньшей мере против собственной воли. Однако я вынужден просить вас заставить себя отнестись к делу со всей прямотой ума и с той честностью, которой вы, вне сомнения, наделены не меньше, чем ваша сестра, и ограничиться лишь ответами на мои вопросы. Не надо предлагать нам ваше собственное мнение или эмоции. В подобное время они могут выражать лишь вашу глубокую боль. Мы все симпатизируем вам, но также симпатизируем и леди Стэнхоуп вместе с ее семьей… И вообще всем, кого затронула эта трагедия.
   – Я поняла вас, мистер Рэтбоун, – резко ответила свидетельница. – И обещаю вам воздержаться от злых слов.
   – Благодарю вас. Я не сомневался в этом. А теперь прошу вас вернуться к вопросу отношения вашей сестры к сэру Герберту, и к тому, что вы знаете о ее характере. Все, что мы слышали о ней от самых разных свидетелей, обращавшихся к воспоминаниям о различных обстоятельствах, в которых они ее знали, изображает нам женщину, полную сочувствия к чужим бедам и обладающую цельным характером. Мы не слышали ни о какой жестокости или эгоизме с ее стороны. Похоже это на ту сестру, которую вы знали?
   – Безусловно, – ответила Фейт без колебаний.
   – Она была превосходной женщиной? – добавил защитник.
   – Да.
   – Без малейшего изъяна? – Он приподнял брови.
   – Нет, конечно же, нет. – Свидетельница отклонила это преположение с легкой улыбкой. – Среди людей нет безупречных.
   – Можете ли вы, не нарушая родственной верности, в которой я не сомневаюсь, рассказать нам о ее недостатках?
   Ловат-Смит поднялся на ноги:
   – Простите, ваша честь! Подобные вопросы едва ли относятся к делу и не могут внести в него какую-то ясность. Пусть бедная женщина покоится с миром, учитывая ее мученическую кончину.
   Харди поглядел на Оливера.
   – Неужели ваши вопросы и впредь будут столь же бессмысленны и безвкусны, мистер Рэтбоун? – спросил он с явным неодобрением на худощавом лице.
   – Нет, милорд, – заверил его защитник. – Задавая миссис Баркер подобный вопрос, я имею весьма конкретную цель. Обвинение против сэра Герберта покоится на определенных допущениях о характере мисс Бэрримор, и я должен иметь возможность исследовать их, чтобы выполнить свои обязанности перед клиентом.
   – Тогда к делу, мистер Рэтбоун, – настоятельно проговорил судья, и выражение его лица сделалось чуть менее строгим.
   Адвокат повернулся к свидетельнице:
   – Миссис Баркер?
   Та глубоко вздохнула:
   – Временами сестра была чуточку бесцеремонной. Она не умела терпеть дураков, а поскольку была чрезвычайно умна, для нее чересчур многие попадали в эту категорию. Нужны ли еще недостатки?
   – А были они?
   – Пруденс была очень отважной, как физически, так и морально. Она не любила иметь дело с трусами… и могла проявлять поспешность в своих суждениях.
   – Была ли она честолюбива? – спросил Рэтбоун.
   – По-моему, это не недостаток. – Фейт поглядела на него с нескрываемым неодобрением.
   – С моей точки зрения, тоже, сударыня. Это был просто вопрос. А не замечали ли вы в ней безжалостности в стремлении к своей цели, невзирая на цену и последствия для других?
   – Если вы имеете в виду жестокость или обман, то подобного не было никогда. Пруденс никогда не стремилась удовлетворить свои желания за чей-либо счет.
   – Случалось ли вам узнавать, что она вынуждала или уговаривала кого-нибудь предпринять жест или поступок, не отвечающий его интересам?
   – Нет, я не слышала об этом!
   – Быть может, она использовала преимущество, которое предоставляли ей ее знания, чтобы оказать давление на людей?
   На лице Фейт Баркер появилось заметное раздражение:
   – Это был бы шантаж, сэр, совершенно недостойный поступок. Я глубоко сожалею, что вы позволяете себе упоминать столь греховное действие рядом с именем Пруденс! Вы не знали ее, иначе бы поняли, насколько отвратительно и смешно такое предположение.
   Свидетельница с каменным видом поглядела в зал – сперва на Стэнхоупа, а потом на присяжных – и продолжила:
   – Нет, она презирала трусость, обман и все поступки аналогичной природы. И подобные средства достижения цели не имели в глазах Пруденс никакой цены. – Она яростно поглядела на адвоката и снова перевела взгляд на присяжных. – Неужели вы полагаете, что она могла шантажировать сэра Герберта… пытаться заставить его жениться на себе? Что за нелепая мысль! Какая честная женщина, пребывая в здравом уме, пожелает добыть себе мужа подобным путем? Жить с ним будет невозможно, получится настоящий ад!
   – Да, миссис Баркер, – согласился удовлетворенный Оливер с мягкой улыбкой. – Я с вами согласен. И не сомневаюсь, что Пруденс была не только слишком честна, чтобы прибегнуть к подобному методу, но и вполне представляла себе те пожизненные несчастья, которые принесет подобный поступок. Благодарю вас за проявленное мужество. У меня больше нет вопросов к вам. Быть может, мой ученый друг добавит что-нибудь? – Он с улыбкой поглядел на Ловат-Смита.
   Тот блеснул зубами в ответной улыбке. Один лишь Рэтбоун во всем зале знал, что за этой улыбкой не скрывалось никаких эмоций.
   – Конечно, у меня есть вопросы. – Обвинитель поднялся на ноги и направился к трибуне. – Миссис Баркер, ваша сестра писала домой обо всем, что приключилось с ней в Крыму?
   – Да, конечно, хотя не все ее письма попадали ко мне, поскольку она иногда ссылалась на некоторые события и мысли как на известные мне, а я о подобном не помнила. – Фейт казалась озадаченной, она явно не понимала причин такого вопроса. Даже на лице Харди проступало сомнение.
   – Но вы получили значительное количество ее писем? – настаивал Уилберфорс.
   – Да.
   – Достаточное для того, чтобы в вашем уме сложилось представление обо всем пережитом ею, о ее занятиях медициной и о том, как испытания повлияли на нее?
   – Наверное, да. – Свидетельница явно не понимала намерений обвинителя.
   – Тогда вы прекрасно понимаете ее характер?
   – Кажется, я уже признала это, отвечая мистеру Рэтбоуну, – сказала Фейт, нахмурив брови.
   – Да, в самом деле. – Ловат-Смит сделал шажок-другой в ее сторону и остановился перед нею. – Ваша сестра, наверное, была весьма удивительной женщиной: не так уж легко было добраться до Крыма во время войны, не говоря уже о том, чтобы заниматься там подобным делом. Не встречались ли на ее пути трудности?
   – Конечно же! – воскликнула молодая женщина едва ли не со смехом.
   – Что вас так развеселило, миссис Баркер? – поинтересовался Уилберфорс. – Неужели мой вопрос кажется вам абсурдным?
   – Откровенно говоря, сэр, да. Я не хочу вас обидеть, но подобный вопрос в ваших устах свидетельствует, что вы не представляете себе, какие препятствия возникали перед молодой незамужней женщиной из хорошей семьи, в одиночестве отправившейся на военном корабле в Крым, чтобы выхаживать там раненых. Все мы были против этого, кроме разве что отца, но и тот изъявлял сомнения. Если бы это была не Пруденс… мне он попросту запретил думать об этом.
   Рэтбоун напрягся. Что-то тревожно зажжужало и зашевелилось у него в мозгу… Он поднялся на ноги:
   – Милорд, мы уже установили, что Пруденс Бэрримор была удивительной женщиной. Дальнейшие уточнения кажутся неуместными и являются пустой тратой времени. Если мой ученый друг желает, чтобы миссис Баркер еще раз подтвердила это, хочу напомнить, что у него была такая возможность, когда свидетельница выступала от обвинения.
   Харди поглядел на обвинителя:
   – Я вынужден согласиться, мистер Ловат-Смит. Это пустая и бесцельная трата времени. Если у вас есть вопросы к этой свидетельнице, продолжайте. В противном случае уступите место защите.
   Ловат-Смит улыбнулся, на этот раз с неподдельным удовольствием:
   – О нет, милорд! Я хочу вернуться к последним вопросам, которые мой ученый друг задал миссис Баркер. Речь шла о характере ее покойной сестры. Кажется, свидетельница сомневалась в том, что ее сестра была способна настоять на собственном мнении. – Улыбка его сделалсь шире. – Или я ошибаюсь?
   – Приступайте к делу, мистер Ловат-Смит, – указал судья.
   – Да, милорд.
   Сердце Оливера екнуло. Он понял, что именно задумал его оппонент.
   Адвокат не ошибся. Обвинитель вновь поглядел на Фейт:
   – Миссис Баркер, ваша сестра была женщиной, способной преодолеть великие трудности, несмотря на противодействия других людей. Когда она пылко желала чего-то, ничто не могло помешать ей.
   Общий вздох обежал комнату. Кто-то сломал карандаш.
   Фейт Баркер побледнела. Теперь она тоже поняла цель вопроса:
   – Да, но…
   – Хватит одного «да», – прервал ее Ловат-Смит. – А ваша мать одобряла это ее приключение? Разве не беспокоила ее судьба дочери? В подобной позиции ее окружали одни опасности: следовало считаться с возможностью кораблекрушения, ушибов и переломов от падения груза и ног лошадей… А уж грубых солдат, направлявшихся навстречу неизвестной судьбе, незачем и упоминать! Эти простые люди оставили дома собственных женщин и могли больше не вернуться к своим семьям… вы понимаете, о чем я? И все эти опасности угрожали мисс Бэрримор еще до того, как она попала в Крым!
   – Но все эти события не обязательно должны были случиться… – неуверенно возразила свидетельница.
   – Я говорю не о реальных фактах, миссис Баркер, – прервал ее Уилберфорс. – Я говорю об их восприятии вашей матерью. Разве она не беспокоилась за Пруденс? Разве не страшилась за нее?
   – Конечно, она боялась…
   – Кроме того, ее, безусловно, пугало все, что могло произойти с ее дочерью возле поля боя и в самом госпитале? Что, если бы победили русские? Что тогда могло бы случиться с Пруденс?
   Призрачная улыбка прикоснулась к лицу Фейт Баркер.
   – Не думаю, чтобы мама допускала возможность победы русских, – спокойно проговорила она. – Она полагает, что мы непобедимы.
   Комнату обежал веселый шепот, но, встретив улыбку на лице Харди, шум немедленно стих.
   Обвинитель закусил губу.
   – Вероятно, – проговорил он, чуть качнув головой. – Наверное. Прекрасная мысль, разве что, быть может, не слишком реалистичная.
   – Вы хотели знать мнение моей матери, сэр, а не то, насколько оно правдоподобно.
   Раздался короткий смешок, исчезнувший в молчании, словно камень, плюхнувшийся в стоячую воду.
   – Тем не менее. – Ловат-Смит вновь взялся за дело. – Разве не была ваша мать серьезно обеспокоена за Пруденс, даже испугана?
   – Да.
   – А вы сами? Вы не боялись за нее? Вы не пытались представить себе все, что могло с ней случиться, страшась неизвестного?
   – Да.
   – И ваше расстройство, ваша тревога не остановили ее?
   – Нет, – сказала Фейт, и в ее голосе впервые послышалась явная нерешительность.
   Глаза обвинителя расширились.
   – Итак, ни физические препятствия, ни предельная опасность для жизни, ни возражения властей, ни волнения и тревоги семьи не помешали ей? Выходит, в характере ее было нечто безжалостное?
   Свидетельница медлила.
   Публика волновалась, обнаруживая признаки беспокойства.
   – Миссис Баркер? – поторопил молодую женщину Ловат-Смит.
   – Я прощаю вам слово «безжалостность», – холодно отозвалась та.
   – Это не всегда привлекательное качество, миссис Баркер, – согласился обвинитель. – Те самые сила и порыв, которые, одолев все препятствия, привели ее в Крым и сохранили среди жуткого кровопролития, повседневных смертей и отважных мужчин, в мирное время могут показаться качествами, которые трудно понять и которые не вызывают восхищения.
   – Но я…
   – Конечно. – Обвинитель вновь остановил Фейт, прежде чем та успела договорить. – Пруденс была вашей сестрой. Вы не можете думать о ней плохо. Но я не могу иначе истолковать факты. Благодарю вас, у меня нет дальнейших вопросов.
   Вновь поднялся Рэтбоун. В суде настало полное молчание. Даже на скамье для публики никто не шевелился. Не слышно было ни шороха, ни скрипа ботинок, ни прикосновения карандашей к бымаге.
   – Миссис Баркер, Пруденс отправилась в Крым, невзирая на тревоги всей вашей семьи и, в частности, вашей матери, – заговорил адвокат. – Однако я не слышал, чтобы вашу сестру что-нибудь принуждало к этому. Должно быть, она приятным тоном объяснила свои стремления и не пожелала слушать никаких возражений.
   – Вы правы, сэр, – быстро проговорила свидетельница. – Мы не смогли ее остановить.
   – Но она пыталась убедить вас в своей правоте?
   – Да, конечно же, она полагала, что делает правое дело. Пруденс желала отдать свою жизнь, служа больным и раненым. И не думала, чем все это закончится для нее самой. – Горе вновь вернулось на лицо Фейт. – Она часто говорила, что предпочла бы умереть, совершив какой-то прекрасный поступок, чем, ничего не сделав, дожить до восьмидесяти в тепле и уюте и умереть, ощущая свою бесполезность!
   – Я не усматриваю в этом особой безжалостности, – проговорил Оливер очень мягко. – Скажите мне, миссис Баркер, зная свою сестру – на ваше мнение можно положиться в этом вопросе, – можете ли вы предположить, что она была способна шантажом принуждать человека жениться на ней?
   – Абсолютно не могу, – едко ответила женщина. – Подобное не только… вообще бессмысленно и глупо, но и полностью не отвечает ее характеру. Пруденс ничего похожего даже и в голову не пришло бы! Какой бы она вам ни представлялась, такого о ней сказать нельзя.
   – Действительно, – согласился защитник. – Благодарю вас, миссис Баркер. Это всё.
   Судья Харди наклонился вперед:
   – Уже поздно, мистер Рэтбоун. Мы заслушаем оставшиеся у вас аргументы завтра. Заседание окончено.
   По залу прокатился облегченный вздох, и все закивали. Как только журналисты повскакивали на ноги, пытаясь первыми выскочить на улицу, чтобы побыстрее добраться до своих редакций, у дверей началась толчея.
   
* * *
   
Хотя Оливер этого не заметил, Эстер провела в зале суда три последних часа и слышала показания Фейт Баркер о полученных от сестры письмах, а также ее мнение о характере Пруденс. Когда судья закрыл заседание, она надеялась переговорить с Рэтбоуном, но тот исчез в одном из многочисленных кабинетов, и поскольку ничего особенного девушка ему сказать не могла, ждать адвоката было глупо.
   Эстер вышла из зала. Мысли ее вновь и вновь возвращались к услышанному… к собственному восприятию настроения присяжных и поведения сэра Герберта и Ловат-Смита. Мисс Лэттерли ощущала душевный подъем. Конечно, пока еще возможен любой исход дела и ручаться за что-либо рано, пока не вынесен приговор. Но девушка почти не сомневалась в победе Оливера. Мешало только одно: до сих пор они так и не выяснили, кто именно убил Пруденс. Это пробудило ее в душе боль: ведь преступником мог оказаться и Кристиан Бек! Она так и не узнала, что произошло с ним в ту ночь… незадолго до смерти мисс Бэрримор, когда внезапно умер его пациент. Бека видели расстроенным; быть может, он виновен в какой-то небрежности или даже допустил еще более серьезную ошибку? Что если Пруденс знала об этом?.. А потом вдруг в голову мисс Лэттерли пришла еще более болезненная мысль: не знает ли сейчас об этом Калландра?
   Эстер спустилась по широким каменным ступеням к выходу на улицу, когда заметила перед собой Фейт Баркер, на сосредоточенном лице которой отпечатались смятение и расстройство.
   Лэттерли шагнула вперед:
   – Миссис Баркер…
   Фейт застыла на месте:
   – Мне нечего сказать. Прошу вас оставить меня в покое.
   Эстер не сразу осознала, за кого приняла ее эта женщина.
   – Я сестра милосердия из Крыма, – негромко проговорила она, минуя прочие объяснения. – Я не очень хорошо знала Пруденс, но работала с нею на поле боя. – Она увидела, как Фейт удивленно вздрогнула, повинуясь новой надежде и боли. – Но я, безусловно, знала ее достаточно и понимаю, что Пруденс никогда не стала бы шантажировать ни сэра Герберта, ни кого бы то ни было еще ради замужества. – Ее речь становилась все более торопливой. – На самом деле мне труднее всего поверить в то, что она вдруг решила выйти замуж! Мне казалось, что она полностью посвятила свою жизнь медицине, а замужество и семья для нее находились на последнем месте. Она отказала Джеффри Таунтону, которому, как я полагаю, достаточно симпатизировала.
   Баркер поглядела на нее.
   – Вы действительно там были? – проговорила она с затуманенными от умственного напряжения глазами, словно пытаясь разрубить гордиев узел переплетающихся у нее в голове идей. – В самом деле?
   – В Крыму? Да.
   Фейт снова застыла без движения. Вокруг них на полуденном солнце группами стояли люди, обсуждавшие новости и спорившие разгоряченными голосами. Мальчишки-газетчики выкрикивали последние известия Парламента и Двора, из Индии и Китая, сообщали о светских, спортивных и заграничных событиях… Двое мужчин ссорились из-за кеба, торговец пирожками предлагал свой товар, женщина звала убежавшего ребенка…
   Миссис Баркер все еще смотрела на Эстер, словно пытаясь запомнить каждую деталь ее внешности.
   – А почему вы отправились в Крым? – спросила она наконец. – О, я понимаю, что это неуместный вопрос, но прошу вашего прощения! Я не думаю, что могу объяснить такое желание себе, но отчаянно хочу понять Пруденс, потому что любила ее. Однако не могу этого сделать. Она всегда была такая блестящая, полная энергии и идей…
   Фейт улыбнулась, но было заметно, что она вот-вот разрыдается.
   – Пруденс была на три года старше меня… девочкой я обожала ее, – стала рассказывать она дальше. – Сестра была для меня каким-то волшебным созданием, полным высоких чувств и благородных порывов. Я вегда думала, что ее ждет самое блестящее замужество… какой-нибудь герой. Ничего меньшего Пруденс не подошло бы. – Молодой человек в плоском котелке натолкнулся на стоящих посреди улицы женщин, извинился и заторопился дальше. Фейт его как будто бы не заметила. – Но вдруг оказалось, что сестра совершенно не собирается замуж. – Она скорбно улыбнулась. – Я тоже люблю помечтать, но всегда понимала, что грезы мои нереальны. Я никогда не стремилась отправиться к истокам Нила, чтобы отыскать их, или чтобы обращать в христианство африканских язычников… Ничего подобного. Я всегда знала, что если мне повезет встретить действительно достойного человека, я буду любить его… выйду за него замуж и воспитаю детей.
   Посыльный с конвертом в руках спросил у них с Эстер дорогу, получил ответ и отправился дальше.
   – Когда мне было около шестнадцати, я поняла, что Пруденс и в самом деле решила воплотить в жизнь собственные мечты и… – продолжала Фейт, словно бы никто не мешал ей.
   – Выхаживать больных? – вставила ее собеседница. – Или отправиться куда-нибудь вроде Крыма – на поле боя?
   – Нет, она хотела стать врачом, – ответила Фейт. – Конечно, это невозможно. – Она улыбнулась собственным воспоминаниям. – Пруденс так злилась на то, что родилась женщиной! Ей хотелось быть мужчиной, который легко может стать медиком. Но, конечно, подобные размышления были бессмысленными. Сестра никогда не тратила много времени на бесполезные страдания или сожаления. Она смирялась со своим положением. – Пытаясь сохранить самообладание, молодая женщина всхлипнула. – Просто… просто я не могу представить, как она могла предать все свои идеалы, пытаясь заставить сэра Герберта жениться на ней! Ну, чего, скажите, она могла добиться, даже если бы он согласился? Это же такая глупость! Что случилось с ней, мисс… – Она сделала паузу, и лицо ее выдавало боль и смятение.
   – Лэттерли, – подсказала ей Эстер. – Я не знаю, что с нею случилось, но я не остановлюсь, пока не выясню это. Кто-то убил ее – и если это был не сэр Герберт, значит, это сделал кто-то еще.
   – Я хочу знать, кто это сделал, – весьма серьезным тоном проговорила миссис Баркер. – Больше того, я хочу знать причины! Все это не укладывается в голове…
   – Вы хотите сказать, что та Пруденс, которую вы знали, не могла вести себя подобным образом? – спросила мисс Лэттерли.
   – Именно, именно так! Вы меня понимаете.
   – Если бы мы только могли вновь получить эти письма! Мы могли бы прочесть их заново и увидеть, нет ли какого-нибудь намека на природу подобного преображения.
   – Но в суде находятся не все письма! – быстро проговорила Фейт. – Я отдала им лишь те, где упоминался сэр Герберт и их взаимоотношения. У меня есть много других.
   Забывая обо всех приличиях и о том, что их знакомство было весьма коротким – всего лишь десять минут, – Эстер схватила ее за руку.
   – Они у вас с собой? В Лондоне?
   – Конечно. Некоторые письма адресованы не мне, но сейчас они все лежат в моей квартире… Вы хотите просмотреть их?
   – Да, я хотела бы сделать это, если вы не возражаете, – сразу согласилась Лэттерли, не стараясь соблюдать внешние приличия и вежливость. Подобные мелочи сейчас ничего не значили. – Можно ли это сделать прямо сейчас?
   – Конечно, – согласилась Фейт. – Но нам придется взять кеб: до моей квартиры достаточно далеко.
   Эстер повернулась на каблуках и бросилась к краю тротуара, протолкалась мимо спорящих мужчин и женщин, обменивавшихся новостями, и закричала во все горло:
   – Извозчик! Сюда!
   
* * *
   
Квартира Фейт Баркер оказалась тесной и не новой, но предельно чистой, а домохозяйка без возражений накормила обеих женщин обедом. Отдав минимальную дань приличиям, новая знакомая вручила Эстер остальные письма, и та, устроившись на единственной софе, приступила к чтению.
   Изрядная часть этих писем была посвящена медицинским познаниям убитой. Лэттерли обнаружила, что Пруденс знала много больше ее самой, хотя и своими познаниями Эстер тоже могла похвастаться. Выражения, которые она читала, напоминали ей о Пруденс так остро, что девушка, казалось, слышит ее голос.
   Мисс Лэттерли вспомнила, как, завернувшись в серые одеяла, сестры милосердия укладывались на узкие койки и при свете свечей обменивались своими переживаниями, слишком ужасными, чтобы вынести их в одиночестве. Те месяцы выжгли ее невинность, сделали из нее женщину, и Пруденс, безусловно, тоже была частью того времени, а потому оставалась частью собственной жизни Эстер даже после своей смерти.
   Однако письма мисс Бэрримор не обнаруживали никаких свидетельств изменения ее идеалов. Упоминания о сэре Герберте были весьма объективными и относились исключительно к его медицинскому мастерству. Несколько раз Пруденс хвалила его за отвагу в применении новых методик, за мастерство в постановке диагноза и за ясность, с которой он объяснял все практикантам. Еще она хвалила хирурга за благородство, с которым он делился с нею своими познаниями. Едва ли в этих письмах можно было усмотреть более теплые чувства, чем простую благодарность. Однако Эстер, находившая медицинские подробности понятными и интересными, отчетливо замечала, как рос энтузиазм Пруденс, набиравшейся знаний от своего начальника. Она тоже могла бы ощутить подобные чувства к медику, столь щедро делившемуся ими.
   В каждом письме светилась любовь мисс Бэрримор к медицине, восхищение всеми достижениями этой науки и безграничная вера в будущие возможности врачей. Люди нуждались в помощи, и их страдания и страхи смущали ее, но лишь сама медицина заставляла биться ее сердце и возвышала ее душу.
   – Ей действительно нужно было стать врачом, – вновь проговорила мисс Лэттерли, улыбаясь собственным воспоминаниям. – Пруденс, вне всяких сомнений, была блестяще одарена!
   – Вот потому-то внезапное и отчаянное стремление выйти замуж совершенно на нее не похоже, – отозвалась Фейт. – Если бы после брака ее взяли на медицинский факультет, тогда я бы в это поверила! Ради своей медицины она сделала бы все что угодно. Впрочем, это невозможно, я знаю. Никто не принимает туда женщин.
   – Интересно, а что, если это можно было бы сделать? – очень медленно проговорила Эстер. – Если бы достаточно влиятельный хирург – например, кто-нибудь вроде сэра Герберта – дал ей такую рекомендацию?
   – Никогда! – не задумываясь, замотала головой миссис Баркер, но затем в глазах ее вспыхнул интерес.
   – А вы уверены? – проговорила ее гостья, подавшись вперед. – Вы уверены, что Пруденс не поверила бы, что такое возможно?
   – Вы хотите сказать, что именно этого она пыталась добиться от сэра Герберта? – Глаза Фейт расширились, и в них забрезжило понимание. – Итак, речь шла не о замужестве, но о том, чтобы он помог ей получить медицинское образование… стать врачом? Да-да, это возможно! И отвечает характеру Пруденс. Она была способна на это… – Лицо молодой женщины скривилось. – Но как? Сэр Герберт осмеял бы ее и приказал забыть про такую нелепость!
   – Я не знаю, как это было, – проговорила Эстер, – но подобный поступок был бы в ее характере, не так ли?
   – Да-да, конечно.
   Мисс Лэттерли вновь вернулась к письмам. Теперь, в свете того, до чего они додумались, стало ясно, почему в них были столь подробно описаны операции и почему так точно воспроизводилась каждая процедура и каждая реакция пациента.
   Мисс Лэттерли прочла еще несколько писем с описаниями операций, приведенными во всех технических подробностях. Фейт безмолвно выжидала.
   И вдруг Эстер застыла. В трех описаниях приводились одни и те же подробности. При этом не было ни диагнозов, ни симптомов. Девушка заново перечитала эти отрывки – самым внимательным образом. Все трое больных были женщинами.
   И тут она поняла, о чем шла речь в этих местах. Три аборта – и сделаны они были не потому, что жизнь матерей находилась под угрозой, а просто из-за того, что они по каким-то личным причинам не хотели ребенка! В каждом случае – подобно ритуалу – Пруденс пользовалась одними и теми же словами.
   Эстер пробежала остальные письма, подбираясь ближе к самым последним событиям. Она обнаружила еще семь операций, описанных слово в слово точно таким же образом… В каждом случае приводились лишь инициалы пациентки, но не ее имя или описание внешности. В других случаях мисс Бэрримор прибегала к известным деталям и нередко давала больным личную оценку, кого-то называя, например, привлекательной женщиной, кого-то – властным мужчиной.
   Было очевидно одно: Пруденс знала об этих операциях, но сама на них не ассистировала. Ей сообщали лишь то, что полагалось знать сиделке через несколько часов после завершения операции. И свои заметки она вела по каким-то другим причинам.
   Шантаж! Эта мысль была холодной и болезненной, но неизбежной. Вот как сестра Бэрримор могла оказать воздействие на главного хирурга! И вот почему хирург убил ее! Пруденс попыталась воспользоваться своей властью, перегнула палку… и сильные крепкие руки врача обхватили шею девушки и стискивали ее до тех пор, пока в груди у нее не осталось воздуха!
   Мисс Лэттерли сидела в небольшой комнате, а за окном угасал дневной свет. Ей вдруг стало холодно, словно она наелась льда. Так вот почему сэр Герберт столь сильно недоумевал, когда его обвиняли в любовной интрижке с Пруденс! Смехотворная и абсурдная мысль, насколько же далека она была от правды!
   Мисс Бэрримор стремилась заставить Стэнхоупа сделать из нее врача и для этого воспользовалась своими знаниями о его нелегальных операциях, за что и заплатила своей жизнью.
   Эстер поглядела на сестру Пруденс. Та тоже не отрывала глаз от ее лица.
   – Итак, вы все поняли? – проговорила Фейт. – В чем же дело?
   Мисс Лэттерли объяснила ей все, о чем только что догадалась, – со всеми подробностями.
   Миссис Баркер застыла… в ее глазах на пепельном лице темнел ужас.
   – И что вы намереваетесь делать теперь? – спросила она, когда ее новая знакомая закончила рассказ.
   – Пойти к Оливеру Рэтбоуну и сказать ему правду, – ответила та.
   – Но он же защищает сэра Герберта! – Фейт была потрясена. – Он же на его стороне! Почему бы не пойти прямо к мистеру Ловат-Смиту?
   – С чем же? – спросила Эстер. – Эти факты ничего не доказывают. Мы с вами поняли смысл писем лишь потому, что знаем Пруденс. И в любом случае Ловат-Смит закончил свои слушания. Мы же не получили новое свидетельство, а всего лишь бросили иной свет на дело… Нет, я пойду к Оливеру. Он подскажет, что делать.
   – Он просто замолчит эти факты! – в отчаянии проговорила Баркер. – Неужели вы думаете, что поступаете правильно?
   – Не сомневаюсь. И пойду к Оливеру сегодня же вечером. Не исключено, что мы ошибаемся, но, скорее всего, подобное невозможно. Наверное, так и случилось. – Девушка поднялась на ноги, на ощупь отыскивая накидку, взятую в расчете на теплый день и слишком тонкую для вечерней прохлады.
   – Но вам прилично идти к нему одной? – засомневалась Фейт. – Где он живет?
   – Я вполне могу к нему приехать, и сейчас не время для приличий. Я возьму кеб. Нельзя терять времени. Весьма благодарна вам за то, что вы мне разрешили взять с собой эти письма. Я верну их, не сомневайтесь, – пообещала Эстер и, не тратя времени, убрала бумаги в свой большой ридикюль, после чего обняла миссис Баркер и вылетела из гостиной по лестнице на прохладную и еще людную улицу.
   
* * *
   
– Должно быть, вы правы, – с сомнением в голосе проговорил Рэтбоун, держа письма в руке. – Но женщина на медицинском факультете!.. Неужели Пруденс и в самом деле считала, что такое возможно?
   – А почему бы и нет? – яростно бросила Эстер. – У нее хватало мастерства и ума, а уж опыта было куда больше, чем у большинства начинающих студентов… И даже тех, которые заканчивают обучение!
   – Но тогда… – начал было Оливер и умолк, встретив ее взгляд. Наверное, собственный аргумент показался ему слабым, а скорее всего, адвокат заметил выражение на ее лице и решил, что лучше будет промолчать.
   – Да? – спросила его гостья. – Что же еще вас смущает?
   – Но интеллектуальная стойкость, физическая способность выдержать подобное напряжение… – начал перечислять Рэтбоун, с опаской глядя на девушку.
   – О, вы сомневаетесь в этом! – В голосе ее слышался сарказм. – Что ж, она была всего лишь женщиной. Занималась в библиотеке Британского музея, отправилась в Крым, выжила там на поле боя и в госпитале, работала среди кровопролития, увечий и эпидемий, грязи и инфекций, истощения и голода, среди недоброжелательного армейского начальства… После всего этого я не сомневаюсь, что она могла одолеть курс медицины в университете!
   – Ну хорошо, – согласился юрист. – Я сказал глупость. Прошу прощения. Но вы смотрите на дело с ее точки зрения. Я же пытаюсь рассматривать его с точки зрения властей, которые дают разрешение на учебу, пусть даже эта точка зрения и ошибочна. И скажу откровенно, пусть это и несправедливо в отношении именно к Пруденс, но я полагаю, что у нее не было на это ни единого шанса.
   – Было или не было – трудно сказать! – с пылом возразила Эстер. – Тем более если бы сэр Герберт походатайствовал за нее.
   – Об этом мы уже никогда не узнаем. – Адвокат прикусил губу. – Но вы пролили новый свет на все дело. Теперь понятно, почему он так недоумевал, когда речь шла о том, что Пруденс вдруг влюбилась в него. – Он нахмурился. – А отсюда следует, что со мной он был менее чем откровенен. И наверняка прекрасно знал, что именно она имела в виду.
   – Какая уж тут откровенность! – взорвалась мисс Лэттерли, всплеснув руками.
   – Все-таки он мог бы сказать мне, что дал ей какую-то надежду – пусть и ложную – на то, что ее могут допустить изучать медицину, – рассудительным тоном проговорил Рэтбоун. – Но, быть может, Стэнхоуп подумал, что суд едва ли поверит в это… – И с явным смятением он продолжил: – Но это не мотив для убийства. Ничего не понимаю.
   – Великий боже! А я понимаю! – Эстер почти задыхалась. Ей хотелось встряхнуть адвоката так, чтобы у него застучали зубы. – Я прочла остальные письма Пруденс самым внимательным образом. Я знаю, что в них написано. Я знаю, какой властью над ним она обладала! Он выполнял аборты, и она привела некоторые подробности: имена пациентов, даты, лечение – всё! Он убил ее, Оливер. Он виновен!
   Юрист протянул руку, лицо его побледнело.
   Девушка извлекла письма из сумки и подала ему.
   – В них нет доказательства его вины, – заключила она. – В противном случае я бы предоставила их Ловат-Смиту. Но, прочитав их, можно понять, как все было на самом деле. Миссис Баркер согласна со мной. Возможность учиться и получить образование врача являлась единственной вещью, которая настолько волновала Пруденс, чтобы она могла воспользоваться этими сведениями подобным образом.
   Рэтбоун молча прочел все письма, которые Эстер дала ему. Прошло примерно десять минут, прежде чем он оторвал от них взгляд.
   – Вы правы, – согласился он. – Однако это не доказательство.
   – Но это сделал хирург! Стэнхоуп убил ее.
   – Да, я согласен.
   – И что вы намереваетесь делать? – с гневом в голосе осведомилась Лэттерли.
   – Не знаю.
   – Но вы теперь знаете, что он виновен!
   – Да… да, я знаю. Но я его адвокат.
   – Но… – Девушка умолкла. На лице Оливера был заметен какой-то итог размышлений, и она смирилась с его молчанием, так и не поняв, о чем он думал. В конце концов, Эстер кивнула. – Ну что ж, хорошо.
   Юрист вяло улыбнулся ей:
   – Благодарю вас. А теперь мне надо подумать.
   Адвокат вышел вместе с ней на улицу, подозвал для нее экипаж и усадил в него гостью. Та уехала в полном смятении.
   
* * *
   
Когда Рэсбоун вошел в камеру, сэр Герберт приподнялся из кресла, в котором сидел. Выглядел он спокойным, как будто бы спал хорошо и рассчитывал, что новый день наконец принесет ему оправдание. Он поглядел на посетителя, явно не замечая полной перемены в его манерах.
   – Я заново перечитал письма Пруденс, – проговорил адвокат, не ожидая приветствия, голосом колким и резким.
   Заключенный уловил эту новую нотку, и глаза его сузились:
   – В самом деле? Но какое они теперь имеют значение?
   – Их прочел человек, знавший Пруденс Бэрримор и обладающий медицинским опытом.
   Выражение на лице хирурга не переменилось. Он молчал.
   – Пруденс во всех подробностях описывала ряд операций, которые вы делали женщинам… в основном молодым. Судя по ее записям, вы выполняли аборты.
   Брови Стэнхоупа поднялись.
   – Совершенно верно, – согласился он. – Но Пруденс никогда не посещала операций, да и пациенток она видела либо до, либо после них. Выполнять эти операции мне помогали сестры, не обладающие достаточной квалификацией, чтобы понять, что я делаю. Я говорил им, что удаляю опухоли, и ничего другого они не думали. Записки Пруденс ничего не доказывают.
   – Но она знала о них! – отрывисто выговорил Рэтбоун. – И, пользуясь этими сведениями, пыталась воздействовать на вас, не ради брака – наверное, она не вышла бы за вас, даже если бы вы ее умоляли, – а для того, чтобы вы своим профессиональным авторитетом помогли ей получить медицинское образование.
   – Но это абсурдно. – Герберт отмахнулся от этой идеи движением руки. – Ни одна женщина никогда не изучала медицину. Бэрримор была превосходной сестрой, но никогда не могла бы стать кем-либо другим. Женщина не способна сделаться врачом. – Он скептически улыбнулся. – Для этого нужно обладать физической силой и духовной стойкостью, присущими только мужчинам, не говоря уже об эмоциональной уравновешенности.
   – А еще – честью и совестью, вы забыли про них, – сказал Оливер с пренебрежительным сарказмом. – Когда же вы убили ее? Когда она принялась угрожать вам разоблачением, если вы не дадите ей рекомендацию для учебы?
   – Да, – проговорил подсудимый, с полной решимостью встречая взгляд своего защитника. – Она бы пошла на это и тем самым погубила меня. Я не мог допустить этого.
   Рэтбоун завороженно глядел на хирурга. А тот… улыбался.
   – Но теперь вы ничего не можете поделать, – очень спокойно проговорил сэр Стэнхоуп. – Вы не можете ничего заявить – и не можете отказаться от дела. Тогда моя защита будет дискредитирована, вас лишат звания адвоката и в любом случае потребуют пересмотра дела. Вы ничего не добьетесь.
   Он был прав, и Оливер знал это. А поглядев на гладкое спокойное лицо своего подзащитного, он увидел, что и тот прекрасно это понимает.
   – Вы – блестящий адвокат, – открыто заявил врач и опустил руки в карманы. – Вы защищали меня с явным успехом, и теперь вам осталась только заключительная речь, с которой вы справитесь самым превосходным образом, поскольку не можете поступить иначе. Я знаю закон, мистер Рэтбоун.
   – Возможно, – бросил юрист сквозь зубы. – Но вы не знаете меня, сэр Герберт. – Он поглядел на хирурга с такой ненавистью, что желудок его стиснуло, дыхание застыло у него в груди, а сомкнувшиеся зубы заныли. – Суд еще не окончен.
   И, не дожидаясь ответа заключенного, оставив его без каких-либо наставлений, защитник повернулся и вышел из камеры.
  
         Глава 12
   
   Они стояли в кабинете адвоката, освещенные косым утренним солнцем: бледный Рэтбоун, Эстер, исполненная смятения и отчаяния, и кипящий яростью Монк.
   – Черт побери, нечего здесь стоять! – взорвался последний. – Что вы собираетесь делать? Он же виновен!
   – Я знаю, что он виновен, – процедил адвокат сквозь зубы. – Но он прав – я ничего не могу сделать. Письма не доказательство, и мы уже зачитывали их перед судом, поэтому не можем вернуться назад и попытаться убедить присяжных в новом истолковании. Пусть интерпретация Эстер и верна, но я не могу открыть ничего из того, что сэр Герберт говорил мне конфиденциально. Даже если я не побоюсь лишиться звания адвоката – чего я и в самом деле не боюсь, – будет объявлено, что в процессе были нарушены судебные нормы.
   – Но должен же быть выход! – отчаянно запротестовала мисс Лэттерли, стискивая кулаки и напрягаясь всем телом. – Даже закон не может позволить этому совершиться!
   – Если вы можете что-то придумать, – проговорил Оливер с горькой улыбкой, – говорите, и я, с божьей помощью, сделаю это! Не говоря уже о чудовищной несправедливости оправдания этого человека, я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь ненавидел кого-нибудь столь сильно. – Адвокат закрыл глаза и стиснул зубы. – Он стоял с этой проклятой улыбкой на лице… зная, что мне придется защищать его. Он смеялся надо мною!
   Эстер беспомощно поглядела на него.
   – Прошу прощения, – извинился за выражение Рэтбоун.
   Но девушка отмахнулась от него нетерпеливым жестом: слова ничего не значили.
   
* * *
   
О чем-то раздумывая, Монк углубился в себя, ничего не замечая вокруг. Часы, стоящие на каминной доске красного дерева, отмеривали секунды. Солнце ярким пятном сверкало на полированном полу между окном и краем ковра. За окном на улице кто-то подзывал кеб. В офисе еще не было ни клерков, ни помощников адвоката.
   Потом детектив вдруг изменил позу.
   – Что? – одновременно встрепенулись Эстер и Оливер.
   – Стэнхоуп делал аборты, – медленно проговорил Уильям.
   – Никаких доказательств, – проговорил Рэтбоун. – Каждый раз ему помогала какая-то другая сестра, женщина невежественная, способная лишь подавать ему нужные инструменты и прибирать за ним. Эти женщины и не подумали бы усомниться в той причине операции, которую он называл. Безусловно, думали они, это удаление опухоли – и всё.
   – Откуда вы знаете? – с сомнением посмотрел на него сыщик.
   – Он сам мне сказал! Он ничего не скрывал, потому что я не могу давать показаний.
   – С его слов, – указал Монк. – Но дело не в этом.
   – Нет, в этом, – возразил адвокат. – А еще мы не знаем, какие именно сестры ему помогали, и видит Господь, в госпитале всегда хватит невежественных сиделок. Они не способны присягать, и если даже мы вызовем их в суд, им все равно поверят меньше, чем сэру Герберту! Можете представить себе такую свидетельницу: глупая, испуганная, мрачная, да еще, скорее всего, грязная и необязательно трезвая… – Лицо его исказилось горькой яростной улыбкой. – О чем с ними говорить?
   Юрист принял изящную и пародийную позу и сделал вид, что ведет допрос:
   – А теперь, миссис Швабринс, откуда вам известно, что операция представляла собой аборт, а не удаление опухоли, как утверждает выдающийся хирург сэр Герберт Стэнхоуп? И что именно вы видели? – Адвокат приподнял брови. – А какое медицинское образование позволяет вам утверждать подобные вещи? Прошу вашего прощения, но где вы учились? И сколько времени вы дежурили в тот день? Ах, всю ночь? И что же вы делали? Выносили ведра с помоями, мыли полы и разводили огонь. Таковы ваши обычные обязанности, мисс Швабринс… Да, понимаю… Сколько, вы сказали, стаканов портера? А какова разница между крупной опухолью и шестинедельным плодом? Вы не знаете? Я тоже! Благодарю вас, мисс Швабринс, у меня всё…
   Уильям шумно вздохнул, собираясь заговорить, но Оливер остановил его:
   – И вы не имеете совершенно никаких шансов получить свидетельства от пациенток, даже если сумеете их отыскать, что маловероятно. Каждая просто выступит в поддержку сэра Герберта и скажет, что у нее была опухоль, – изо всех сил стараясь совладать с яростью, он потряс головой. – В конце концов, все это только теоретические рассуждения, потому что мы не можем найти их и вызвать в суд. А Ловат-Смит ничего не знает об этом! Его дело закончено. Он не может открыть его заново без чрезвычайной причины.
   Детектив теперь выглядел совсем удрученным:
   – Я знаю все это. И речь не о женщинах – конечно, они не годятся в свидетели. Но можно попробовать понять, откуда они узнавали, что сэр Герберт выполняет аборты.
   – Что?
   – Откуда они… – вновь начал Монк, но адвокат перебил его:
   – Да! Да, я вас понял! Безусловно, это великолепный вопрос, но я не вижу, чем ответ на него может помочь нам, даже если бы мы его знали. Подобные вещи не рекламируют. Все передается из уст в уста… – Оливер повернулся к Эстер. – Куда обратится женщина, желая сделать аборт?
   – Не знаю! – с негодованием воскликнула та в ответ и мгновение спустя нахмурилась. – Ну, наверное, это можно выяснить…
   – Зачем трудиться? – отмахнулся Рэтбоун в явном расстройстве. – Даже если вы установите это со всеми доказательствами, мы не сможем вызвать такого свидетеля. И нам нечего будет сказать Ловат-Смиту. Наши руки связаны.
   Уильям стоял возле окна. Ясный солнечный свет лишь подчеркивал суровые морщины на его лице, кожу, обтянувшую щеки, сильные нос и рот…
   – Возможно, – продолжил он. – Но это не остановит меня. Стэнхоуп убил Пруденс, и я хочу, чтобы этого мерзавца повесили, если смогу этого добиться. – И, не дожидаясь мнения остальных, сыщик повернулся на месте и вышел, не придержав за собой дверь.
   Оливер поглядел на Эстер, стоявшую посреди комнаты.
   – Я не знаю, что делать, – негромко проговорила она. – Но что-то сделать надо! А пока, – она чуть улыбнулась, чтобы смягчить формулировку, – вам следует по возможности затянуть суд.
   – Но как? – Брови юриста поднялись. – Я практически закончил.
   – Не знаю. Вызовите новых свидетелей, чтобы подтвердить, насколько хороший человек наш хирург…
   – Но я в этом не нуждаюсь! – запротестовал адвокат.
   – Я знаю это. Тем не менее вызовите их. – Девушка махнула рукой. – Делайте что угодно… лишь бы суд не поторопился с приговором.
   – Но нет никакого смысла…
   – Сделайте это! – взорвалась мисс Лэттерли. В голосе ее трепетала ярость. – Только не сдавайтесь!!!
   Рэтбоун улыбнулся буквально уголками губ. В глазах его светилось восхищение ею. Вот только надежды в них не было вовсе.
   – Попробую затянуть дело на какое-то время, – согласился он. – Но смысла-то все равно нет…
   
* * *
   
Калландра знала, как продвигался суд. Она была там в предыдущий день и видела лицо сэра Герберта и его позу на скамье подсудимых – спокойные глаза, прямая спина… Леди отметила, что присяжные глядят на него с одобрением. Среди них не было таких, кто избегал бы его взгляда или краснел, поворачиваясь к нему. Было вполне очевидно, что они считают хирурга невиновным. Итак, Пруденс Бэрримор убил кто-то другой.
   Кристиан Бек? Потому что он делал аборты, и Пруденс, узнав об этом, пригрозила сказать об этом властям?
   Мысль эта отравляла все и была настолько ужасной, что Калландра не могла с ней справиться. Так и не уснув, она крутилась в постели далеко за полночь, а потом наконец села, обхватила руками колени и попыталась собраться с духом, чтобы вновь вернуться к этому вопросу. Она представила себя стоящей перед Беком с рассказом о своих сомнениях и проговорила в уме все свои мысли, пытаясь облечь их в слова, которые можно было бы произнести. Но найти подходящие слова ей не удавалось.
   Миссис Дэвьет проигрывала в уме все возможные варианты ответа Кристиана. Если он солжет, она сразу угадает ложь… и ощутит острую сердечную боль. При этой мысли горячие слезы наполнили ее глаза, а в горле встал комок. А еще доктор мог пуститься в патетические извинения. Это было бы еще хуже. Калландра постаралась отогнать эту мысль, даже не додумав ее. Замерзнув, она сидела на постели и дрожала, а бесполезные скомканные простыни лежали возле нее.
   Кристиан может рассердиться, сказать, чтобы она не лезла в чужие дела, выгнать ее… Подобная ссора, возможно, навсегда разделит их, и леди хотела ее избежать. Это было бы ужасно, но все же лучше, чем два других варианта. Пусть все закончится грубостью, злостью, но во всяком случае честно.
   И последняя возможность: он предоставит ей какие-то объяснения. Скажем, она видела не аборт, а какую-то другую операцию… Быть может, Бек пытался спасти Марианну после трудов коновала с окраин, а помалкивал он об этом ради своей пациентки… Такое было бы лучше всего.
   Но возможно ли это на самом деле? Быть может, она не обманывает себя? Ну, а если врач скажет ей что-то подобное, поверит ли она ему? Или вновь вернется к прежнему состоянию – полному сомнений, страха и ужасных подозрений в совершении преступления, куда более страшного?
   Пригнув голову к коленям, Калландра сидела, не замечая, как летит время. И постепенно поняла, что встречи не избежать. Она должна увидеть Кристиана лицом к лицу и выдержать все последствия откровенной беседы с ним. Иного разумного выхода у нее не оставалось.
   
* * *
   
– Входите.
   Калландра твердой рукой распахнула двери и шагнула внутрь. Она дрожала, и ноги едва держали ее, но нерешительность была забыта: миссис Дэвьет все продумала и больше не представляла себе другого варианта действий.
   Кристиан сидел за столом. Увидев посетительницу, он поднялся с любезной улыбкой на усталом лице… Было ли это следствием бессонницы или вины? Леди Дэвьет сглотнула, не в силах сделать вдох – ей было почти что больно дышать.
   – Калландра? С вами все в порядке? – Бек пододвинул ей кресло и постоял рядом, пока она садилась. Она собиралась остаться стоять, но обнаружила, что соглашается на его приглашение, тем самым оттягивая миг неприятного разговора.
   – Нет, – миссис Дэвьет пошла в атаку без всякого предупреждения, едва хозяин кабинета возвратился на место. – Я крайне встревожена и наконец решила поговорить с вами, поскольку не могу больше уклоняться от этого разговора.
   Кровь отхлынула от лица врача, заставив его побледнеть. Темные круги у него под глазами казались синяками. Голос его звучал спокойно, но тем не менее в нем слышалось напряжение:
   – Итак, слушаю вас.
   Все оказалось куда хуже, чем предполагала леди Дэвьет. Ее возлюбленный выглядел таким потрясенным, словно бы сам ожидал приговора.
   – Вы кажетесь таким усталым… – начала Калландра, гневаясь на себя. Это была такая глупая и бесцельная фраза!
   Грустная легкая улыбка тронула губы ее собеседника.
   – Сэр Герберт не исполняет свои обязанности, и я делаю все, что могу, и для его пациентов, и для моих собственных. – Он чуть качнул головой. – Но все это неважно. Расскажите мне о своем здоровье. Какая боль вас снедает? Что вас мучает?
   Как глупо! Конечно же, он устал, должно быть, измучился, работая за двоих! А Дэвьет даже не подумала об этом… И остальные попечители тоже, насколько ей было известно. «Как же некомпетентны все мы! – вздохнула она про себя. – На собраниях нас волновала только репутация госпиталя!» И теперь Бек считает ее больной? Вполне естественно! С чего иначе у нее трясутся руки и дрожит голос?
   – Я не больна, – ответила Калландра, встречаясь с ним глазами, и в голосе ее послышались извинение и боль. – Я предельно обеспокоена своими подозрениями.
   Наконец она призналась себе, ничего не скрывая, в том, что любит этого человека. Слова эти принесли ей долгожданное облегчение. Леди Дэвьет видела сочувствие на умном тонком лице медика. Что бы он ни натворил, обаяния у него не отнимешь. Если его не станет, в душе ее откроется рваная рана… Так корни гигантского дерева вырывают из земли целый пласт, если его выкорчевать.
   – Какими же? – проговорил доктор, глядя на собеседницу. – Вы знаете что-то о смерти Пруденс Бэрримор?
   – Нет, надеюсь, что нет…
   – Тогда что же вас беспокоит?
   Момент наконец настал.
   – Не так давно, – начала попечительница госпиталя, – я случайно вошла, когда вы были заняты операцией. Вы, должно быть, меня не заметили, и я молча вышла. – Бек глядел на нее, не говоря ни слова, и лишь между бровей у него залегла небольшая тревожная морщина. – Я узнала пациентку. Это была Марианна Гиллеспи, и, по-моему, вы делали ей аборт.
   Можно было не продолжать. По лицу Кристиана, на котором не было ни удивления, ни ужаса, Калландра поняла, что не ошиблась. Она попыталась успокоиться и забыть про свою душевную боль. Придется расстаться с ним, придется понять, что нельзя любить человека, который способен на подобные вещи! Пусть у нее в душе будет жуткая рана, но и она когда-нибудь в конце концов заживет.
   – Вы правы, – согласился Бек, и в голосе его не было слышно ни вины, ни страха. – Она забеременела в результате насилия, совершенного ее зятем. Зачатие произошло недавно… меньше шести недель назад. – Врач смотрел на собеседницу с грустью, и на лице его читалась боль, а не стыд. – Мне случалось выполнять аборты и прежде, – спокойно проговорил он, – если ко мне обращались достаточно рано, в первые восемь-десять недель, а ребенок являлся плодом насилия, или если женщина была чересчур молода для родов – мне случалось иметь дело с двенадцатилетними! – или же если она была слишком слаба и беременность вместе с родами, по моему суждению, могла стоить ей жизни. Но не в других обстоятельствах и не за плату. – Калландра хотела остановить его и что-то сказать, но горло ее стиснуло смазмом, и она не смогла произнести ни слова. – Мне жаль, что подобные операции настолько отвратительны для вас. – Призрачная улыбка прикоснулась к его губам. – Мне действительно очень жаль. Вы должны знать, как глубоко я привязан к вам. Конечно, мне не следовало бы говорить об этом, поскольку я связан браком и не могу предложить вам достойного положения. Но чтобы вы не сомневались, признаюсь: я все обдумал давно и глубоко. Я даже молился. – Он слегка усмехнулся. – А потом решил, что это правильно и допускается Богом. Неужели даже в таких случаях женщине отказано в праве решать? И я не могу отказаться от своего мнения даже ради вас!
   Теперь леди Дэвьет уже боялась за Бека. Его уличат… погибнет его карьера, последует тюремное заключение. Страх снедал ее.
   – Виктория Стэнхоуп… – выговорила она хриплым голосом, всем сердцем жалея ту девочку в сиреневом платье с измученным лицом, в глазах которой оставалась надежда. Надо выяснить и это прямо сейчас или забыть о ней. – Это не вы делали ей аборт?
   Лицо врача выразило глубокое горе.
   – Увы, я бы, конечно, прооперировал ее, поскольку ребенок был результатом инцеста и совращения – виноват был ее брат Артур, Господь да смилуется над ним! Но ей оставалось только четыре месяца. Было слишком поздно. Я ничего не мог сделать и до сих пор жалею об этом!
   Так, за какие-то минуты вся картина переменилась. Бек не пытался нажиться на нелегальных операциях, а помогал слабым и отчаявшимся, попавшим в непереносимую ситуацию. Имел ли он право поступать так? И греховны ли подобные операции?
   Конечно же, нет! Ведь он делал аборты, руководствуясь сочувствием и мудростью.
   Миссис Дэвьет глядела на медика, будучи не в силах выразить неизмеримое облегчение. Глаза ее наполнились слезами, а голос вместе со словами безнадежно застрял где-то в гортани.
   – Калландра? – негромко позвал он ее.
   Она улыбнулась удивительно ясной улыбкой. Взоры их соприкоснулись – и контакт был подобен физическому прикосновению.
   С неторопливой улыбкой Бек протянул ей руку через стол и взял ее ладонь в свою. Если врач и догадался, что попечительница опасалась, не он ли убил Пруденс, то не стал об этом говорить. Как не стал и спрашивать, почему она не сообщила полиции о той операции. Она бы ответила ему: потому что пылко любит его… до боли. Но подобные мысли лучше оставить невысказанными. Они оба понимали это. А все прочее не нуждалось в словах. Руки их соприкасались несколько минут, они молча глядели друг на друга через стол и улыбались.
   
* * *
   
Рэтбоун вошел в зал суда раскаленным добела. Ловат-Смит томился за своим столом, стараясь смириться с поражением. Он поглядел на своего соперника с интересом, увидел выражение его лица и встрепенулся. Обвинитель перевел взгляд на скамью подсудимых. Сэр Герберт стоял, чуть улыбаясь, всем своим видом выражая спокойную уверенность – не вульгарное предвкушение победы, а просто убежденность в ней.
   – Мистер Рэтбоун? – Судья Харди вопросительно поглядел на адвоката. – Готовы ли вы завершить ваше слушание итоговым аргументом?
   Оливер заставил себя говорить самым невозмутимым тоном:
   – Нет, милорд. Если суд не будет возражать, я хотел бы вызвать еще одного-двух свидетелей.
   Харди казался удивленным, а глаза Ловат-Смита расширились. На скамье для публики послышался слабый шорох, кое-кто из присяжных нахмурился.
   – Ну, если вы полагаете, что это необходимо, мистер Рэтбоун… – с сомнением в голосе проговорил судья.
   – Да, милорд! – проговорил защитник. – Я хочу, чтобы моему клиенту был объявлен правильный приговор.
   С этими словами адвокат посмотрел на скамью подсудимых и увидел, как улыбка на лице Стэнхоупа на какую-то долю секунды померкла и крошечная морщина залегла между его бровей… Но ненадолго. Улыбка вернулась, и хирург с уверенностью и пренебрежением встретил взгляд Оливера – это знали они оба.
   Уилберфорс с любопытством глядел то на Рэтбоуна, то на скамью подсудимых, чуть привстав из-за стола.
   – Я бы хотел вызвать доктора Джеймса Кантрелла, – отчетливо проговорил адвокат.
   – Вызываю доктора Джеймса Кантрелла, – проговорил привратник громким голосом.
   Юный лекарь явился через несколько секунд, как и подобает. Это был длинный и тощий человек. Его подбородок и горло были в пятнышках крови – бреясь второпях, он порезался. Джеймс был практикантом, и карьера его еще только начиналась.
   Он принес присягу, и Оливер приступил к долгим подробным расспросам о безупречном профессиональном поведении сэра Герберта. Присяжные сердились, Харди тоже не скрывал гнева, но обвинитель следил за этим диалогом с неподдельным интересом. Что же касается подсудимого, то улыбка, казалось, прилипла к его губам.
   А Рэтбоун продолжал задавать вопросы, чувствуя всю нелепость такого поведения. Он почти ни на что не надеялся – просто старался предоставить Монку то время, в котором детектив нуждался.
   
* * *
   
Эстер договорилась, чтобы одна из сестер подменила ее на дежурстве, обещав расплатиться с нею удвоенным количеством часов, и уже в шесть утра встретилась с Уильямом в его квартире. Следовало использовать каждую минуту: трудно было сказать, как долго продержится Рэтбоун.
   – С чего мы начнем? – спросила девушка. – Я все думала об этом и, признаюсь, теперь не ощущаю прежнего оптимизма.
   – А я никогда не испытывал особого оптимизма, – яростно огрызнулся Монк. – И уверен лишь в том, что не собираюсь позволить этому сукину сыну уйти безнаказанным. – Он тускло улыбнулся своей гостье, но его улыбка не давала тепла – для этого сыщик был чересчур разгневан. Зато она донесла до мисс Лэттерли нечто более глубокое – полное доверие, абсолютную уверенность в том, что она понимает и без всяких объяснений разделяет его чувства. – Стэнхоуп не давал объявлений и не рекламировал своего дела. Значит, где-то есть человек – скорее всего, женщина, – который занимался этим. Хирург принимал только состоятельных женщин, а это значит – светских. Не знаю, из старого или нового…
   – Скорее из старого дворянства, – сухо перебила его Эстер. – Новое торговое общество происходит из верхних слоев рабочего класса, наделенных социальными амбициями, – как Ранкорн, например. Их мораль обычно весьма строга. Ею пренебрегают, лишь твердо зная, насколько можно забыть про приличия, как далеко можно зайти без последствий. Если такие нуждаются в абортах, то, вероятнее всего, потому, что считают невозможным справиться с излишним числом детей.
   – Но бедным женщинам из бедных семей вырастить много детей еще труднее, – нахмурился детектив.
   – Конечно, – согласилась мисс Лэттерли. – Но они едва ли могут позволить себе услуги сэра Герберта. Скорее всего, такие женщины обращаются к услугам всяких бабок на окраинах.
   На лице Уильяма проступило раздражение на собственную глупость, но не на Эстер. Сыщик стоял возле камина, оперевшись ногой на решетку.
   – И каким же образом светская леди будет подыскивать себе такого врача? – спросил он.
   – Начнет расспросы, – сказала мисс Лэттерли задумчиво. – Вот только к кому она посмеет обратиться?..
   Монк молча ждал, что скажет его собеседница. А та размышляла вслух:
   – Ну, во-первых, это должен быть кто-то, кого не знает ее муж, или отец, если она не замужем, или, возможно, даже ее мать. Куда может отправиться женщина, не вызвав никаких сомнений? – Эстер опустилась в высокое кресло и подперла подбородок руками. – К своему портному или модистке, – ответила она себе самой. – Можно довериться подруге… но я сомневаюсь. О подобных вещах друзей не извещают; этот поступок совершается так, чтобы никто не знал!
   – Так, значит, к ним и нужно обращаться, – торопливо сказал Уильям. – Но что могу сделать я? Я не могу просто стоять, ожидая вас у дверей, пока вы будете их расспрашивать.
   – Это вы будете опрашивать модисток и портных, – заявила мисс Лэттерли, решительно поднимаясь на ноги. – А я попытаюсь разведать об этом в госпитале. Кто-то там должен об этом знать – ведь Стэнхоупу всегда помогали сиделки, причем они сменяли друг друга. И надо еще раз проглядеть письма Пруденс, проверить даты и имена тех пациенток. – Эстер поправила юбку. – Возможно, нам удастся их обнаружить. Пруденс оставила их инициалы, и по ним, наверное, можно будет о чем-нибудь догадаться.
   – Не смейте – это слишком опасно! – мгновенно взорвался сыщик. – К тому же вам все равно ничего не скажут.
   Девушка с разочарованием посмотрела на него:
   – Но я же не собираюсь расспрашивать открыто… Как вам такое в голову пришло? У нас нет времени на осторожность: Оливер сумеет задержать суд не больше чем на день-другой.
   Дальнейшие протесты замерли на губах детектива.
   – А когда модистки открывают свои заведения? – спросил он. – И еще, ради бога, скажите, что мне там может понадобиться?
   – Шляпка, – невозмутимо ответила мисс Лэттерли, захлопывая перед уходом свой ридикюль.
   Уильям бросил на нее свирепый взгляд.
   – Для вашей сестры, матери, тети… для кого хотите, – пояснила его гостья.
   – А что я потом буду делать с двумя дюжинами женских шляпок? И если вы не перестанете дерзить мне…
   – Вам незачем их покупать! Обещайте подумать, а потом… – начала было девушка, но умолкла.
   – …спросите, не знает ли кто хорошего гинеколога, умеющего делать аборты! – окончил он за нее.
   Эстер вздернула подбородок:
   – Ну, нечто вроде того.
   Монк наградил ее красноречивым взглядом и открыл дверь.
   Было без четверти семь. На ступеньках мисс Лэттерли обернулась и посмотрела прямо в глаза сыщику, а потом чуть заметно улыбнулась уголками рта, скорее поощряя его, чем вселяя в него надежду или радость.
   Уильям смотрел ей вслед, не испытывая того отчаяния, которое мог бы чувствовать, учитывая абсурдность их предприятия.
   
* * *
   
Первая попытка что-либо выведать о преступных врачах сложилась жутко. Заведение, в которое пришел детектив, открылось в десять часов, хотя работающие там цветочницы, вышивальщицы, ленточницы и гладильщицы были на месте с семи. Женщина средних лет с жестким внимательным лицом пригласила Монка войти и поинтересовалась, чем может услужить ему.
   Тот попросил показать ему шляпку, которая подойдет его сестре, стараясь не глядеть на выставленное разнообразие шляпок из соломы, фетра, полотна, перьев, цветов, лент и кружев, занимавших углы комнаты и полки вдоль ее стен.
   С высокомерным видом хозяйка попросила посетителя описать внешность сестры и сказать, для какого случая ей необходим головной убор.
   Уильям попытался описать ей облик Бет и ее лица.
   – Цвет волос, сэр, – сказала женщина, едва скрывая скуку. – Ваша сестра темноволосая, как вы, или белокурая? У нее большие глаза? Высокая она или низкая?
   Сыщик выбрал усредненный вариант, ругая Эстер за то, что она послала его с этим идиотским поручением.
   – Каштановые волосы, большие голубые глаза, – ответил он поспешно. – Примерно вашего роста.
   – А куда она собирается пойти, сэр?
   – В церковь.
   – Понятно. В Лондоне, сэр, или где-нибудь за городом?
   – За городом, – сказал детектив удивленно. Неужели его нортумбрианское произношение оказалось столь явным, невзирая на годы самоконтроля? И почему он не назвал Лондон? Разницы никакой, а объяснить, куда именно собирается его вымышленная сестра, было бы намного легче… Ведь шляпку-то он не собирался покупать!
   – Понятно. Быть может, вы посмотрите эту? – Хозяйка подвела Уильяма к нескольким весьма непритязательным сооружениям из соломы и ткани. – Мы, конечно, можем украсить их в соответствии с вашими вкусами, – добавила она, заметив выражение его лица.
   Румянец окрасил щеки Монка: он чувствовал себя полным дураком и снова мысленно выругал Эстер. Ничто, кроме праведного гнева на сэра Герберта, не могло удержать его здесь.
   – А что-нибудь голубое есть? – поинтересовался он.
   – Как вам угодно, – с явным неодобрением пожала плечами его собеседница. – Но это такой банальный цвет, вам разве не кажется? А не хотите ли сочетание зеленого и белого? – Взяв букетик белых искусственных маргариток, она приложила их к бледно-зеленому соломенному капору с зеленой лентой. Это сочетание показалось сыщику настолько свежим и изящным, что он, даже вздрогнув, вспомнил летнюю лужайку, а на ней маленькую Бет.
   – Очаровательно! – вырвалось у него.
   – Я распоряжусь, чтобы ее доставили вам, – немедленно отозвалась женщина. – Шляпка будет готова к завтрашнему утру. Мисс Ливерседж присмотрит за всеми деталями, и вы можете обговорить с ней счет.
   Через пять минут, заплатив за капор, детектив оказался на улице, гадая, каким образом переправить шляпку в Нортумберленд. Он от души выругался: капор подошел бы и Эстер! Но уж ей-то Монк намеревался делать подарки в последнюю очередь.
   Следующая мастерская оказалась менее дорогой и более загруженной. Закипавшее в душе «покупателя шляпок» раздражение удержало его от комплиментов искусству здешних мастериц.
   Но Уильям не мог провести весь день, разглядывая шляпы. Следовало выполнить поставленную задачу, сколь бы сложной она ни была.
   – Дело в том, что дама, о которой идет речь, беременна, – решился он начать разговор.
   – Тогда ей вскоре придется какое-то время проводить дома, – заметила продавщица, обдумывая практическую сторону дела. – Значит, шляпка нужна ей лишь на несколько месяцев или даже недель…
   Монк скривился.
   – Если только она не сумеет… – сказал он и многозначительно повел плечами.
   Женщина оказалась весьма догадливой.
   – Значит, у нее и без того много детей? – предположила она.
   – Целая куча.
   – Жаль. Выходит, сэр, она не рада событию?
   – Ни в какой мере, – согласился детектив. – Кроме того, оно может поставить под угрозу ее здоровье. Есть же предел силам… – Он отвернулся и продолжил совсем тихо: – Предполагаю, что если бы она знала, какие можно предпринять шаги…
   – А может ли она позволить себе… помощь в этом вопросе? – осведомилась его милая собеседница столь же негромко.
   Монк повернулся к ней лицом.
   – О, конечно – в разумных пределах.
   Женщина исчезла и возвратилась через несколько мгновений со сложенным листком бумаги.
   – Передайте это вашей даме, – предложила она.
   – Благодарю вас. Я так и сделаю, – кивнул сыщик, остался на месте, не торопясь уходить.
   Продавщица улыбнулась:
   – Пусть она скажет им, кто дал вам адрес. Этого достаточно.
   – Понимаю. Благодарю вас.
   Идти по выданному ему адресу на закоулки Уайтчепел-роуд Монк не спешил. Он отправился в ту сторону пешком, на ходу тщательно продумывая историю, с которой явится в это заведение. Съехидничав про себя, сыщик подумал, что можно было бы взять с собой Эстер и сказать, что это именно она нуждается в помощи… Увы, как ни хотелось ему это сделать – воистину была бы сладчайшая месть! – у нее были чересчур важные дела в госпитале.
   Теперь ему уже нельзя было ссылаться на воображаемую сестру. Лекарке нужна сама женщина, так что за один заход к ней ничего не сделаешь. И она будет разговаривать с мужчиной, лишь если будущая пациентка слишком молода и будет тянуть до самого последнего момента – или уже слишком известна в свете, чтобы рисковать репутацией.
   Ага, великолепная идея! Он скажет, что исполняет поручение леди, которая не может назвать себя, не удостоверившись, что всё в порядке.
   Уильям подозвал кеб, велел извозчику доставить его до Уайтчепел-роуд и откинулся на спинку сиденья, продумывая будущий разговор.
   Путь был долог, лошадь устала, а мрачный кебмен молчал. Экипаж, казалось, останавливался каждые несколько ярдов, а над головой витали крики раздраженных извозчиков. Разносчики и уличные торговцы расхваливали свой товар, а какой-то возница не рассчитал и опрокинул прилавок, после чего разразилась короткая жестокая драка, окончившаяся окровавленными носами и кучей ругани. Другой пьяный кучер едва ли не галопом пересек перекресток: кони пятились от его экипажа, а некоторые из них совсем сильно перепугались и понесли. Экипаж самого Монка одолел едва ли не целый квартал, прежде чем извозчик сумел вновь овладеть конем.
   Детектив спустился на Уайтчепел-роуд, заплатил кебмену, находившемуся уже в непередаваемом состоянии духа, и отправился по адресу, полученному у модистки.
   Он попал в лавку мясника и поначалу решил, что случилась ошибка. В окне были высталены пироги и цепочки сосисок. Если же сыщик все-таки не ошибся, кто-то здесь был наделен весьма мрачным чувством юмора или не обладал им вовсе.
   Трое бледных и худых детей в грязной одежде глядели на Уильяма с мостовой. Один из них, лет десяти-одиннадцати, мог похвалиться выбитым передним зубом. Паршивый пес обежал угол и сунулся в дверь лавки.
   Помедлив мгновение, Монк направился следом за ним. Внутри было жарко и сумрачно: через немытые окна проникало немного света. Дым бесчисленных фабричных труб и домашних очагов за многие месяцы затуманил их, и летние грозы уже ничего не могли поделать с копотью. Было душно и пахло мясом; огромная муха, лениво жужжа, засуетилась в углу. Молодая женщина, явно поджидавшая покупателя, подхватила сложенную газету и прихлопнула муху на месте.
   – Наконец-то! – проговорила она с удовлетворением и приветливо спросила Монка: – Чем могу служить?.. У нас есть свежая баранина, пироги с крольчатиной, свиные ножки… Есть телячий студень – мясо самое лучшее в Ист-Энде! – есть рубец, овечьи мозги, свиная печень… и сосиски, конечно! Чего вы хотите?
   – Сосиски как будто бы неплохие, – солгал ее посетитель. – Но я-то пришел поговорить с миссис Андерсон. Это правильный адрес?
   – Все может быть, – осторожно сказала продавщица. – На свете не одна дюжина миссис Андерсон. Зачем она вам?
   – Мне порекомендовала обратиться к ней леди, которая продает шляпки…
   – В самом деле? – Собеседница оглядела сыщика с головы до ног. – Не могу себе представить зачем.
   – Речь идет об одной знакомой мне даме, которая не желала бы показываться сюда без абсолютной необходимости.
   – И она послала сюда вас, не так ли? – Женщина улыбнулась, выражая сразу удовлетворение, удивление и презрение. – Ну что ж, быть может, миссис Андерсон примет вас, а может быть, и нет. Я спрошу. – Она повернулась и медленно направилась в заднюю часть дома, за крашеную дверь.
   Монк ждал. Жужжа, прилетела новая муха и лениво опустилась на заляпаный кровью прилавок.
   Продавщица вернулась назад и, не говоря ни слова, раскрыла перед ним дверь. Детектив принял предложение и вошел. За дверью оказалась большая кухня, выходящая во двор с угольными ямами, помойными баками, из которых вываливался мусор, несколькими сломанными ящиками и засоренным водостоком, полным дождевой воды. Через двор, пригибаясь как леопард, брел кот, зажав в зубах мертвую крысу.
   Внутри кухни царил хаос. Заляпанное кровью полотно наполняло две каменные ванны возле стены справа. Густой, теплый запах крови висел в воздухе. Слева находился деревянный шкаф с тарелками, чашками и ножами. Ножницы и спицы валялись повсюду между бутылками джина, пустыми и полными.
   Посреди комнаты находился деревянный стол, потемневший от пролитой крови. Засохшая кровь наполняла все его трещины, и ее потеки виднелись еще и на полу. В кресле-качалке сидела девушка с пепельным лицом: она рыдала, обнимая себя руками.
   Возле потухших угольев очага лежали две собаки. Одна из них чесалась, урча при каждом движении лапы.
   Миссис Андерсон оказалась весьма рослой женщиной. Закатанные рукава открывали могучие руки, а грубые ногти на них были «украшены» черными ободками.
   – Приветик! – проговорила она, улыбаясь и отбрасывая с глаз прекрасные золотые волосы. Ей было самое большее лет тридцать пять. – Нуждаешься в помощи, дорогуша? Я для нее все могу сделать. Все равно ей придется идти сюда рано или поздно… Как далеко зашло дело?
   Монк почувствовал охватившую его свирепую волну гнева, от которой его едва не начало тошнить. Ему пришлось заставить себя глубоко подышать несколько секунд, чтобы прийти в себя. С наплывом памяти, запахами и звуками возвратились воспоминания: густая кровь, девушка, кричавшая от боли и ужаса, топоток крысиных ножек по грязному полу. Бог знает, сколько раз он бывал в подобных комнатах у закоулочных женских дел мастериц, расследуя случаи смерти женщин, истекших кровью, или погибших от заражения, или же просто зная о таких преступлениях и связанных с ними деньгах…
   Но не мог Уильям забыть и о бедных женщинах, истощенных ежегодными родами, неспособных выкормить детей и продающих своих младенцев за несколько шиллингов, чтобы купить еды для остальных.
   Монку хотелось немедленно перебить здесь все на мелкие осколки и услышать ласковый хруст под своими ногами, топчущими обломки. Однако короткий миг удовлетворения ничего бы не изменил. О, если бы он только мог еще плакать, если бы слезы могли снять тяжесть гнева, закипавшего внутри!..
   – Ну? – устало проговорила женщина. – Будешь ты говорить аль нет? Я не смогу ничего сделать для нее, ежели ты будешь стоять здесь как дурак! Говорю: как далеко дело зашло? Или ты не знаешь?
   – Четыре месяца, – выпалил сыщик.
   Его собеседница покачала головой:
   – Да, запустили, запустили… И все же постараюсь. Опасно это, но как бы хуже не вышло!
   Девушка в кресле по-прежнему тихо скулила. Яркое пятно крови проступало на одеяле, которым она была закутана, и стекала по его тонким складкам на пол.
   Детектив собрался: ведь не зря же он пришел сюда! Никакие эмоции не помогут ему добиться осуждения сэра Герберта Стэнхоупа!
   – Здесь? – спросил он, хотя уже знал ответ.
   – Нет, прямо на улице! – едко отозвалась миссис Андерсон. – Конечно, здесь, где же еще, дурачок! А где ты хотел бы? Я не хожу по ихним домам! Ежели тебе чего-нибудь модное надо, так ты поди хирурга подкупи, хотя я не знаю, где такого найти. За енто же раньше вешали, или не знаешь? Правда, сейчас за такое будет каторга…
   – Тебя она что-то не беспокоит, – заметил Уильям.
   – А мне-то что! – ответила женщина с сухим смешком. – Ко мне являются только с отчаяния, иначе не бывает. Много я не беру. А ежели она ко мне пришла, так сама ж и виновата. И я всем помогаю – кто ж меня здесь заложит? – Она кивнула в сторону улицы и окрестностей. – Даже фараоны меня не трогают, ежели я помалкиваю, а зачем мне болтать? Так что подумай. А то еще случится чего… – добавила она с улыбающимся лицом, но жесткие глаза ее не допускали сомнений в угрозе.
   – А как мне отыскать такого хирурга, который сделает аборт? – спросил сыщик, внимательно разглядывая ее. – Леди, за которую я прошу, может позволить себе расходы.
   – Не знаю. Сказала, если бы знала, но не знаю. Леди, которые могут платить, сами находят подобных врачей.
   – Понимаю…
   Монк верил этой женщине, не имея на то никаких причин, кроме собственного инстинкта, но своему первому суждению он доверял, даже все обдумав. Ему была знакома эта беспомощная ярость. Он встречал недоумевающих горьких вдовцов, на которых внезапно свалилась дюжина детей, не понимавших причин несчастья. Их жены сами позаботились о себе, сохранив все дело в тайне от мужа. Никому не говоря, они шли к такой мастерице, а потом истекали кровью, обо всем умолчав: причина была личной, стыдной… была женским делом. Воображение их мужей никогда не простиралось дальше физического удовольствия. А дети – дело естественное, для этого женщина и создана. И, лишь овдовев, эти мужчины пугались, сердились и недоумевали.
   Видел Уильям и совершенно юных девиц, еще не достигших шестнадцати лет, – с пепельными лицами, в ужасе перед лекаркой и ее инструментами, бутылкой джина и позором. Таких, как сидевшая сейчас перед ним. И все же они проходили через весь этот ужас, чтобы не становиться падшей женщиной. А что ожидало внебрачного ребенка нищей и одинокой матери? Смерть, право, была милосердней… смерть, еще до рождения принятая в подобной грязной кухне от рук женщины, которая, улыбаясь с той или иной степенью сочувствия, делала свое дело и забирала все деньги, которые сумела накопить девчонка, а потом помалкивала. Сыщик яростно хотел что-то сделать для этого ребенка, тихо плачущего и истекающего кровью. Но чем тут можно было помочь?
   – Пожалуй, я попытаюсь отыскать хирурга, – заявил Монк с ироничной откровенностью.
   – Как хочешь, – пожала плечами женщина, не выказав никакого разочарования. – Только твоя дамочка не поблагодарит тебя, если ты начнешь звонить об этом по всему городу. Помалкивай обо мне, понял?
   – Постараюсь, – кивнул Уильям, которому внезапно до смерти захотелось оставить это место. Ему казалось, что даже стены здесь пропитаны кровью, как эти лоскутья и стол. Даже на Уайтчепел-роуд со всей ее грязью и бедностью было лучше, чем здесь. В этой кухне ему было душно, да еще и вонь била в нос: детектив чувствовал ее глоткой. – Благодарю.
   Было смешно говорить этой… женщине такие слова, но надо же было чем-то закончить встречу!
   Монк повернулся на месте, распахнул дверь и через лавку мясника вышел на улицу, стараясь дышать поглубже. Воздух, пропитанный запахом сточных канав и дымом, все же был несравненно чище, чем вонь этой мерзкой кухни.
   Придется продолжать розыски, но сперва надо выбраться из Уайтчепела. Слава богу, больше нет нужды разыскивать потайных лекарей! Стэнхоуп никогда бы не доверил им свое дело: они бы предали его в мгновение ока, так как он отнимал у них лучших клиентов. Сэр Герберт был бы глуп, доверив им свою жизнь. Кроме того, его можно было и шантажировать – ради доли в прибыли… Нет, искать следует в высших слоях общества, если Уильям сумеет найти способ.
   Но времени для придумывания хитростей не было. Быть может, оставался всего лишь день, в самом лучшем случае два.
   Калландра! Она может что-нибудь знать. Во всяком случае, лучшей персоны для расспросов ему не найти. Но тогда придется рассказать ей, что сэр Герберт, безусловно, виновен, и объяснить, как они узнали об этом. И нет времени спрашивать на это разрешения у Рэтбоуна. Адвокат рассказал об этом Монку как помощнику в деле, а значит, сыщик был связан теми же самыми правилами конфиденциальности, которые необязательны для леди Дэвьет. Впрочем, детектив и не думал соблюдать все эти тонкости. Пусть сэр Герберт жалуется на это с помоста виселицы.
   Одним словом, после шести вечера детектив поделился с нею новостями.
   Осознав смысл его рассказа, Калландра пришла в ужас, и Уильям, получив от нее небольшую горстку советов, оставил ее, побледневший и решительный настолько, что она даже испугалась. Сама же леди Дэвьет осталась одна в своей уютной гостиной, освещенная заходящим солнцем и обремененная тяжким грузом познания. Неделю назад сердце ее пело уже просто оттого, что Кристиан не был виновен в смерти Пруденс. Но теперь она могла думать только о том, что сэр Герберт, вне сомнения, будет оправдан, а кроме того, о новом горе, которое ляжет на леди Филомену Стэнхоуп… Да знает ли она, в конце концов, о том, что ее муж виновен в убийстве? Калландра могла лишь догадываться об этом… Возможно, что и не знает. А ведь она должна была еще узнать, что ее старший сын был отцом погубленного ребенка Виктории. Акт инцеста редко оставался единственным. Другим ее дочерям грозила та же мрачная перспектива…
   И не было никакого способа смягчить этот удар. Миссис Дэвьет не могла придумать, как сделать его хотя бы терпимым. Однако бессмысленно было оставаться дома, в мягком кресле, среди ваз с цветами, книг и подушек, где на солнце дремали кошки, а собачка с надеждой поглядывала на нее одним глазом, на случай если хозяйка решит с нею погулять.
   Калландра встала, спустилась в холл и вызвала дворецкого и лакея, чтобы, не теряя времени, направиться к дому Стэнхоупов. В такое время визиты были не приняты; к тому же леди Филомена едва ли принимала сейчас гостей, но Калландра Дэвьет была готова преодолеть подобные препятствия. Она покинула свой дом в простом вечернем платье: этот фасон был в моде два года назад, но ей даже не пришло в голову заказать туалет посовременнее.
   В экипаже она глубоко задумалась. Через некоторое время, с удивлением обнаружив себя у дверей дома Стэнхоупов, Калландра велела кучеру подождать, выбралась наружу без всякой помощи и направилась к входной двери. Красивое, но без особых претензий дерево, из которого она была сделана, свидетельствовало о богатстве. Гостья мельком поглядела на нее, с горечью отметив, что сэр Герберт сохранит все это – разве что его репутация претерпит легкий ущерб. Леди Дэвьет не могла испытывать удовлетворения от того, что вся дальнейшая жизнь хирурга будет навсегда отмечена шрамом: все ее мысли были полны той боли, которую она несла его жене.
   Калландра позвонила в колокольчик, и ей ответил лакей. Должно быть, в эти скверные времена работавшие там женщины находились в задней части дома. Мужчине было проще управиться с любопытными и бестактными визитерами.
   – Да, сударыня? – осторожно спросил слуга.
   – Леди Калландра Дэвьет, – отрывисто проговорила гостья, передавая ему свою визитную карточку. – У меня весьма неотложное дело к леди Стэнхоуп. Я весьма сожалею, что не могу подождать до более удобных времен. Не известите ли вы ее о моем прибытии? – Это прозвучало как приказ, а не вопрос.
   – Безусловно, сударыня, – строго ответил лакей, принимая карточку и не читая ее. – Но леди Стэнхоуп в настоящее время не принимает.
   – Я приехала не со светским визитом, – проговорила Калландра. – У меня скорее медицинский вопрос.
   – Неужели… неужели сэр Герберт заболел? – Лицо слуги побледнело.
   – Нет, насколько я знаю, нет.
   Невзирая на весь свой опыт, лакей колебался, не зная, что делать. Потом он поглядел незваной гостье в глаза и, должно быть, заметил в них настойчивость, силу, авторитет и твердую волю, от которых нельзя было отделаться недомолвками.
   – Да, сударыня. Если вам угодно, подождите в утренней гостиной. – Слуга открыл дверь пошире, пропуская леди, и провел ее в очень строгую комнату, совершенно лишенную цвета: она словно поблекла из-за долгого отсутствия в ней людей. Дом, похоже, был погружен в траур.
   Филомена Стэнхоуп появилась буквально через несколько мгновений. Взволнованная и встревоженная, она поглядела на Калландру, явно не узнавая ее. Свет никогда много не значил для этой дамы, а госпиталь представлялся ей всего лишь местом, где работал ее муж. Миссис Дэвьет была заранее расстроена тем гибельным разочарованием, которое ей суждено было принести этой женщине, поселив в ее доме вечное разделение.
   – Леди Калландра? – вопросительным голосом проговорила хозяйка. – Мой лакей утверждает, что у вас есть для меня какие-то новости?
   – Увы, это так, и я глубоко сожалею об этом, но если я промолчу, возможна новая трагедия.
   Филомена осталась стоять, только лицо ее еще больше побледнело.
   – Что такое? – Она была настолько потрясена, что игнорировала все правила этикета. В известной мере подобная новость была хуже, чем смерть кого-то из близких. Эту мрачную гостью ожидали, знали, как с ней обращаться; каждому было известно заранее, как поступать в любом горе. Смерть посещала все дома, не минуя ни благополучных, ни опозоренных. – Что случилось?
   – Мне непросто говорить об этом, – начала Дэвьет, – я предпочла бы сесть. – Она собиралась добавить, что так будет легче самой хозяйке, но эти слова были абсурдны. Ничто не могло смягчить подобный удар.
   Миссис Стэнхоуп не тронулась с места:
   – Прошу вас, говорите же, что случилось, леди Калландра!
   – Ничего нового. Просто старые грехи и скорби выплывают наружу. И о них должно быть известно, чтобы они не повторились.
   – О ком вы говорите?
   Гостья вздохнула. Все складывалось так болезненно и, быть может, даже хуже, чем она рассчитывала.
   – О ваших детях, леди Стэнхоуп, – сказала она наконец.
   – О моих детях? – В голосе Филомены не слышалось настоящей тревоги; скорее в нем звучало недоверие. – Что общего у моих детей с этим… испытанием? И потом, что вы можете знать о моей семье? И откуда вы могли хоть что-то узнать?
   – Я числюсь среди попечителей Королевского госпиталя. – Не считаясь с желаниями хозяйки дома, Калландра села. – Некоторое время назад ваша дочь Виктория консультировалась там у хирурга по поводу беременности.
   Миссис Стэнхоуп побледнела, но сохранила власть над собой и не стала садиться.
   – В самом деле? Я не знала этого, но едва ли теперь это важно. Если только вы не собираетесь сказать, что именно ваш хирург и погубил ее…
   – Нет, это не так. – Слава богу, она могла сказать это! – Ее беременность зашла чересчур далеко, и он отказался проводить операцию.
   – Тогда я не понимаю, зачем вы вновь поднимаете этот вопрос. Разве что ради того, чтобы разбередить старые раны?
   – Леди Стэнхоуп… – Миссис Дэвьет ненавидела себя; она ощущала боль в животе, желудок мешал всему ее телу. – Леди Стэнхоуп, вы знаете, кто был отцом ребенка Виктории?
   Голос Филомены зазвучал сдавленно:
   – Едва ли подобные сведения должны интересовать попечителей, леди Калландра.
   – Но вы знаете?
   – Нет. Я никакими словами не могла заставить ее признаться мне. Я настаивала – и тем самым довела ее до такого ужаса и отчаяния, что побоялась самоубийства в случае продолжения разговоров.
   – Тогда, прошу вас, садитесь.
   На этот раз хозяйка дома повиновалась, но не словам Калландры: она чувствовала, что ноги могли вот-вот отказать ей. Она глядела на гостью словно на змею, готовую нанести удар.
   – Ваша дочь все рассказала нашему хирургу, – продолжала леди Дэвьет, ненавидя свой собственный голос, раздающийся в мертвой комнате. – Потому что это было одним из обстоятельств, которые могли быть учтены в качестве аргумента для операции, если бы к нему обратились раньше.
   – Не понимаю… Виктория была тогда в превосходном состоянии…
   – Но ребенок был результатом инцеста. Отец его – ваш сын Артур.
   Филомена пыталась заговорить: рот ее открылся, но слова не шли с языка. Она настолько побледнела, что Калландра уже опасалась, что та упадет в обморок, даже несмотря на то что сидит.
   – Я бы с радостью пощадила вас, – проговорила миссис Дэвьет, – но у вас есть и другие дочери. Ради них я вынуждена идти на эту муку. Я была бы просто счастлива, если бы мне не пришлось этого делать.
   Ее собеседницу словно парализовало.
   Калландра склонилась вперед и взяла ее за руку. Рука оказалась холодной на ощупь и чуть оцепеневшей. Миссис Дэвьет вскочила, позвонила в колокольчик и стала лицом к двери. Как только появилась служанка, она послала ее за бренди, а затем – за горячей сладкой тисаной.
   Служанка застыла в нерешительности.
   – Не стойте здесь, девушка! – резко проговорила Калландра. – Скажите дворецкому принести бренди, а сами сходите за тисаной. Поторопитесь!
   – Артур, – вдруг проговорила Филомена охрипшим голосом, полным горя. – Боже мой! Если бы я только знала! Если бы она мне только сказала! – Она медленно наклонилась вперед. Тело ее начало содрогаться в жутких сухих рыданиях, она едва могла вздохнуть между вскриками.
   Ее гостья даже не глядела, ушла служанка или нет. Она наклонилась к трясущейся измученной женщине и прижала ее к себе.
   Дворецкий принес бренди и застыл, раздраженный собственной нерешительностью. В конце концов он поставил поднос на стол и скрылся за дверью.
   Наконец силы леди Стэнхоуп исчерпались, и она в изнеможении приникла к Калландре. Та помогла ей опуститься в кресло и поднесла бренди к самым ее губам. Филомена пригубила напиток, задохнулась, а потом выпила все до конца.
   – Вы просто не понимаете, – заговорила она наконец. Глаза ее покраснели, а по лицу пролегли оставленные слезами дорожки. – Я могла бы спасти ее. Я знала женщину, которой известно, как найти настоящего хирурга, способного все сделать за достаточную плату. И если бы Виктория вовремя доверилась мне, то не опоздала бы к этому человеку. Но она скрывала все от меня, а потом идти к нему было уже поздно.
   – Вы… – Леди Дэвьет едва могла поверить своим словам. – Вы знали, где найти такую женщину?
   Филомена поняла ее чувства и глубоко покраснела:
   – Я… у меня семь детей, я…
   Калландра схватила ее за руку и стиснула ее.
   – Понимаю, – проговорила она немедленно.
   – Но я к ней не ходила! – Миссис Стэнхоуп широко открыла глаза. – Она не стала бы ссылаться на меня. Она сама дала мне… – Леди умолкла, не в силах подобрать слова.
   – Но эта женщина знала, как отыскать такого врача? – настаивала Калландра, в полной мере ощущая горькую иронию судьбы.
   – Да, – ее собеседница снова всхлипнула. – Господь простит меня, я могла бы помочь Виктории… ну почему она не доверилась мне? Почему? Я так любила ее! Я не хотела губить ее, но я не смогла… – Слезы опять наполнили ее глаза, и она в отчаянии поглядела на Калландру, пытаясь найти какой-то ответ, способный когда-нибудь избавить ее от непереносимой боли.
   Леди Дэвьет проговорила единственное, что пришло ей в голову:
   – Быть может, она чувствовала себя опозоренной, потому что это был Артур? Вы не знаете, что он мог наговорить ей. Она могла решить, что должна защищать его от других, даже от вас, и, быть может, от вас в первую очередь. Но в одном я не сомневаюсь: ваша дочь не хотела, чтобы вы носили на себе бремя вины. Она когда-нибудь укоряла вас?
   – Нет.
   – Тогда не сомневайтесь: она не считает вас виноватой.
   Лицо Филомены было полно отвращения к себе.
   – Так это или нет, а виновата я. Как мать, я должна была это предотвратить, ну а если такое все же случилось, должна была помочь ей.
   – А к кому бы вы обратились? – проговорила Калландра небрежно, хотя дыхание застыло у нее в горле, пока она ожидала ответа.
   – К Беренике Росс-Гилберт, – ответила леди Стэнхоуп. – Она знает, как производить безопасные аборты. Знает хирурга, который это делает.
   – Береника Росс-Гилберт… Понятно. – Ее гостья попыталась спрятать свое удивление и почти преуспела в этом: голос ее дрогнул лишь на последнем слове.
   – Но какая теперь разница? – медленно произнесла Филомена. – Все, что сделано, сделано. Будущее Виктории погублено… Уж лучше бы этот ребенок родился!
   – Быть может, – миссис Дэвьет не могла отрицать этого. – Но вы должны услать Артура из дома – в университет, военный колледж… куда-нибудь подальше. Пусть ваши остальные дочери будут в безопасности. И лучше проверить, всё ли с ними в порядке. Если это не так, я отыщу вам хирурга, который сделает операцию бесплатно и немедленно.
   Миссис Стэнхоуп поглядела на нее, но сказать ей было нечего. Она молчала, несчастная и ослабевшая от боли и возбуждения.
   В дверь постучали, и в щелке показалась голова встревоженной служанки с округлившимися глазами.
   – Несите тисану, – приказала ей Калландра. – Поставьте ее сюда и ненадолго оставьте леди Стэнхоуп в покое. И никаких визитеров!
   – Да, сударыня. Понятно, сударыня. – Служанка повиновалась и вышла.
   Миссис Дэвьет провела с Филоменой еще полчаса, и только убедившись, что та пришла в себя и начинает осознавать представшие перед ней ужасные перспективы, извинилась и вышла в теплый летний сумрак к ожидающей ее коляске. Она дала кучеру подробные инструкции, распорядившись, чтобы тот доставил ее на Фицрой-стрит, в обиталище Монка.
   
   Пытаясь отыскать звено, связывающее сэра Герберта и его пациенток, Эстер немедленно приступила к расследованию. Справиться с этим ей было гораздо легче, чем Уильяму выполнить его дело. Из записей Пруденс девушка знала, какие сестры помогали Стэнхоупу на операциях, и хотя иные из них пришли в госпиталь едва ли не в то же время, что и мисс Бэрримор, большинство из них все еще работали в нем и встретиться с ними было нетрудно.
   Одна из этих сестер сворачивала бинты, другая подметала пол, третья готовила мази, а четвертую мисс Лэттерли обнаружила идущей по коридору с двумя тяжелыми ведрами.
   – Дай-ка помогу, – предложила ей Эстер, хотя подобное в больнице было не принято.
   – Чего это ты? – с подозрением отозвалась женщина: за такую работу сестры брались без особой охоты.
   – Потому что лучше я помогу тебе вынести ведро, чем буду подтирать за тобой пролитое, – ответила Эстер с достаточным правдоподобием, хотя на самом деле это пришлось бы делать не ей.
   Ее коллега не стала спорить и, решив облегчить себе неприятную работу, немедленно подала мисс Лэттерли самое тяжелое из двух ведер.
   Эстер уже выработала план действий. Конечно, он не сделает ее популярной в Королевском госпитале, и вполне возможно, что она лишится работы, поскольку сестры, переговорив друг с другом, поймут, чем она была здесь занята. Но об этом она будет думать уже после осуждения сэра Герберта. А пока гнев затмевал все практические соображения.
   – Как ты думаешь, он вправду это сделал? – спросила девушка небрежно.
   – Что? – не поняла ее спутница.
   – Как ты думаешь, это сделал он? – повторила Лэттерли, шагая рядом с ней по коридору.
   – Кто и что? – раздраженно бросила женщина. – Или ты опять об то, что казначей приударяет за Мэри Хиггинс? Кто знает? Кому до ентова дело? Она сама напрашивалась на это, глупая корова!
   – Я про сэра Герберта, – пояснила Эстер. – Как ты думаешь, это он убил Бэрримор? Газеты говорят, что суд скоро закончится, а потом он, должно быть, вернется назад… Интересно, он изменится?
   – Ну, уж он-то вряд ли изменится! Во наглый тип! Так и останется: подай да принеси… Встань здесь, перейди туда, да вылей то, да скатай бинты и подай мне нож!
   – Ты ведь работала с ним, да?
   – Хто, я? Да ты шо! Я просто ведры выношу и полы надраиваю, – ответила сестра с негодованием.
   – Нет, ты с ним работала! Помогала ему при операции! Говорят, что ты хорошо справилась с делом… В июле в прошлом году, это когда у женщины была опухоль в желудке.
   – А… Ага! А потом и в октябре, но после ентова не приходилось. Не сгодилась я ему! – И сестра с ядовитым видом сплюнула.
   – А кто же ему тогда годится? – спросила Эстер, придавая своему голосу соответствующую интонацию. – Что-то я не понимаю, ты чего-то путаешь!
   – Дора Парсонс, – недовольным тоном сказала ее собеседница. – Она ж ему прислуживала кажный другой раз: она, и только… А ты права – там не было ничего трудного. Просто стоять рядом с ним и подавать ему ножи и полотенца… Каждая дура бы это сделала! Не знаю, почему он выбрал Дору. Она ж ничего не петрит. Уж никак не больше меня!
   – И не симпатичнее тебя к тому же, – добавила Лэттерли с улыбкой.
   Шедшая рядом с ней женщина поглядела на нее и вдруг разразилась громким хохотом:
   – Ну, во ты дала! Никогда не знаешь, шо ты еще скажешь… Только перед кисломордой нашей молчи, а то она тебе разврат приклеит. Только видит Господь, ежели ему Дора Парсонс понравилась, значит, и свинью к нему нельзя подпустить спокойно! – Она расхохоталась еще громче и смеялась, пока наконец по ее круглым щекам не побежали слезы.
   Они дошли до туалета. Эстер опорожнила ведро и оставила свою напарницу все еще смеющейся.
   Дора Парсонс. Именно она и была нужна мисс Лэттерли, хотя лучше бы это оказалась другая сестра… Итак, сэр Герберт солгал Рэтбоуну: он использовал одну медсестру чаще других. Почему? И почему он выбрал именно Дору? Быть может, она помогала ему, когда операции были более сложными – скажем, если их проводили на поздних стадиях беременности… Или когда было вероятно, что медсестра поймет смысл операции… Или это были более важные пациентки – леди из хороших семей? А может, наоборот, женщины попроще, но берегущие свою репутацию? Похоже, Стэнхоуп доверял Доре, а это поднимало новые вопросы.
   Единственный ответ на этот вопрос могла дать сама Парсонс.
   Переговорить с ней удалось уже вечером, когда Эстер настолько устала, что хотела лишь сесть и дать отдохнуть усталым ногам и спине.
   Она несла вниз по лестнице пропитанные кровью повязки, чтобы сжечь их – отстирать такое не могла уже ни одна прачка, – и встретила Дору, поднимающуюся по лестнице со стопкой простыней в руках. Увесистую груду белья она несла с такой легкостью, словно в руках у нее были носовые платки.
   Мисс Лэттерли не могла бы дождаться лучшего времени для встречи с мисс Парсонс и лучше подготовиться к разговору с ней. Она остановилась в середине лестницы, под лампой, преградив Доре дорогу и постаравшись изобразить, что сделала это непреднамеренно.
   – У меня есть друг, который ходит на суд, – сказала Эстер. Прозвучало это не столь небрежно, как ей хотелось бы.
   – Чево? – не поняла ее рослая коллега.
   – Я про сэра Герберта, – пояснила девушка. – Суд почти закончен. Приговор наверняка объявят в ближайшие день или два.
   Дора насторожилась:
   – Ну и шо?
   – Похоже, его считают невиновным. – Эстер бросила на нее быстрый взгляд и была немедленно вознаграждена. В глазах ее собеседницы промелькнуло чувство облегчения, как будто бы внутри ее что-то расслабилось.
   – Ну и шо? – вновь проговорила Парсонс.
   – Дело в том, – продолжила Лэттерли, все еще перекрывая ей путь, – что никто так и не узнал, кто же убил Пруденс. Поэтому дело останется открытым.
   – Ну и шо в том? Это сделала не ты, это сделала не я. И, похоже, шо и не сэр Ерберт.
   – Так кто, по-твоему, это сделал? Как ты сама-то думаешь – это не он?
   – Чево… я? А мне-то шо до тово? – отвечала Дора яростным голосом, разом забыв про всю осторожность.
   Эстер нахмурилась:
   – А если Бэрримор узнала про аборты? Она могла поставить Стэнхоупа в очень нелегкое положение, обратившись к закону.
   Мисс Парсонс напряглась. Ее огромное тело шевельнулось, словно готовясь к решительному движению… только она не знала к какому. Женщина глядела на Эстер, колеблясь между доверием и полной враждебностью к ней.
   Укол острого физического страха пронзил тело мисс Лэттерли, заставив ее вздрогнуть. Они были одни на ступеньках лестницы, освещенной тремя маленькими лампами – наверху, внизу и той, под которой они стояли. Внизу разверзся колодец лесничного пролета, и нижняя площадка утонула в тени. Эстер рискнула продолжить:
   – Я не знаю, какие доказательства у нее были. И не знаю, бывала ли она на таких операциях.
   – Ее там не было! – решительно остановила ее Дора.
   – Неужели?
   – Нет, я знаю всех, кто был. Он был не настолько глуп, шобы позволить ей присутствовать – она знала слишком много. – Крупное лицо Парсонс нахмурилось. – Она же была пошти шо врач, вот шо! И знала побольше иного практиканта. И никогда б не поверила тому, шо он вырезает опухоли, и ничего больше.
   – Но ты-то знала! А остальные сестры?
   – Не, энти не отличат камней в почках от сломанной ноги, – в голосе рослой медички слышалось пренебрежение и легкая снисходительность.
   Эстер заставила себя улыбнуться, хотя и понимала, что этот жест ей не удался – она просто обнажила зубы, – и попыталась сделать ей комплимент:
   – Сэр Герберт, должно быть, относился к тебе с глубоким уважением…
   В глазах Доры зажглась гордость.
   – Ага, это так. Я никогда не предам его.
   Эстер поглядела на нее. В глазах этой женщины была не только гордость, в них горел идеализм – преданность и пламенное уважение. Они преобразили грубые черты ее лица, лишив их обычного уродства и озарив некоей собственной красотой.
   – Он должен знать, как ты уважаешь его, – выдохнула Лэттерли.
   Ее охватил целый поток эмоций. Она выплакала столько слез над умирающими женщинами, у которых не оставалось сил, чтобы одолеть болезнь и потерю крови, поскольку тела их были истощены бесконечными беременностями! Девушка видела в их глазах безнадежность, усталость и страх за детей, которых они не могли воспитать. А еще она видела крошечных заморенных существ, исторгнутых из тощего материнского чрева уже больными…
   В пятне света на лестнице Дора Парсонс молчаливо выжидала.
   Но Эстер не могла забыть и Пруденс Бэрримор, ее отвагу и желание исцелять, ее жгучую жизненную силу.
   – Ты права, – проговорила она, нарушив молчание. – Некоторые женщины нуждаются в более серьезной помощи, чем допускает закон. И нам следует восхищаться мужчиной, который помогает им, рискуя своей честью и свободой.
   Дора расслабилась, и в ее позе теперь читалось облегчение. Она медленно улыбнулась.
   Ее собеседница стиснула кулаки под складками юбки:
   – Если бы он оперировал только бедных, а не богатых женщин, забывших про добродетель и страшащихся лишь позора, связанного с рождением незаконного ребенка…
   Глаза Парсонс стали похожими на черные дыры.
   Эстер вновь ощутила укол страха: неужели она зашла слишком далеко?
   – Он не делал энтого… – медленно проговорила Дора. – Он помогал бедным, больным женщинам – тем, кто не мог терпеть…
   – Он делал это для богатых дам, – серьезно и очень тихо, чуть ли не шепотом проговорила мисс Лэттерли, вцепившись в поручни, – и брал за это кучу денег. – Она не знала, было это правдой или нет, но зато хорошо знала Пруденс. Та не выдала бы хирурга, если б все было так, как утверждала эта великанша. – И сэр Герберт убил ее…
   – Он не делал энтого, – ответила Парсонс жалобным тоном, и лицо ее дрогнуло, как у ребенка. – Он же не брал никаких денег! – однако сомнение в ней явно уже было посеяно.
   – Нет, брал, – возразила Эстер. – Иначе почему Пруденс угрожала ему?
   – Врешь ты, – огрызнулась Дора с полной убежденностью. – Я тоже ее знала. Она никогда не тащила его жениться, глупости все это… Его она не любила! У нее вообще не было времени для мужиков. Она хотела стать доктором, Господь упокой ее душу! А не могла – как всякая баба, какой бы умной она ни была. И если бы ты знала об энтом, то никогда бы не сказала подобной глупости!
   – Я не спорю, она и не собиралась идти за него, – согласилась Лэттерли. – Она просто хотела, чтобы он помог ей поступить на медицинский факультет.
   Жуткое понимание медленно наполнило глаза ее собеседницы. Свет и прикосновение красоты покинули его, и на нем появилось мучительное разочарование, сменившееся ненавистью – жгучей, непреклонной, разрушительной…
   – Он попользовался мною! – Теперь она все поняла.
   Эстер кивнула.
   – Как и Пруденс, – добавила она. – Ею он тоже воспользовался.
   Дора нахмурилась.
   – И ты говоришь, шо он уйдет оттуда как ни в чем не бывало? – низким голосом проскрежетала она.
   – Похоже на то… пока.
   – Ежели это случится, я убью его своими руками!
   Заглянув в глаза Доре Парсонс, Эстер поверила ей. Удар, нанесенный этой женщине, не допускал прощения. Погиб ее идеал, единственная ценность, что придавала ее жизни достоинство и веру. Стэнхоуп насмеялся над лучшим в ней… над этой уродливой и простой женщиной, грубой и нелюбимой. Само ее существование оправдывало только одно дело, а теперь исчезло и оно. Лишить Дору ее иллюзий значило совершить грех, ничуть не меньший, чем убийство.
   – Ты можешь сделать кое-что получше, – произнесла Лэттерли и, не думая, прикоснулась ладонью к огромной руке медсестры. С трепетом осознав силу ее могучих мышц, она проглотила свой страх. – Ты можешь добиться, чтобы его повесили! – проговорила девушка. – Это куда более роскошная месть – и к тому же он будет знать, что это ты была причиной его гибели. Если ты просто убьешь его, он станет мучеником. Все решат, что он невиновен, а преступница – ты. И тебя могут повесить! А если сделаешь, как я говорю, ты будешь героиней, а он погибнет!
   – Как же так? – простодушно посмотрела на нее мисс Парсонс.
   – Расскажи мне все, что ты знаешь.
   – Они не поверят мне! Что я против него?! – Ярость снова исказила ее лицо. – Вот размечталась! Не, мой путь надежнее. Он вернее. А твой – нет!
   – Не обязательно, – настаивала Эстер. – Ты должна знать кое-что важное!
   – Чево я могу знать? Они не поверят мне. Я ж никто. – В последних словах Доры слышалась великая горечь, словно бы вся пропасть никчемности поглотила ее и весь свет, какой был в ее жизни, теперь угасал где-то вдалеке.
   – А как насчет пациенток? – в отчаянии спросила мисс Лэттерли. – Как они узнавали, к кому можно обратиться? Подобные вещи людям так просто не рассказывают!
   – Конечно, нет! Только я тоже их к нему не водила.
   – А ты уверена? Подумай! Быть может, ты видела что-нибудь или слышала… Как долго он занимался подобными делами?
   – Да многие ж годы! С тех пор как сделал эту штуку Росс-Гилберт. Она была первой. – На лице рослой сестры зажегся внезапный резкий интерес, и она, казалось, не заметила, как ее собеседница затаила дыхание. – Вот была смехота! Месяце, наверное, на пятом – поперек себя шире! Только шо из Индии приплыла, вот почему так далеко зашло. – Дора хохотнула баском, и ее лицо исказилось в пренебрежении. – Он же у нее был черномазый, маленький гад! Я сама видела: все как у настоящего младенца – ручки, ножки и все такое… – Слезы вдруг прихлынули к ее глазам, и лицо медички смягчилось от скорбного воспоминания. – Меня аж чуть не стошнило, как увидела, что происходит. Но он черный был, говорю тебе, черный! Нечего удивляться, шо она его не захотела! Муж выставил бы ее из дома… Да весь Лондон вопил бы в негодовании, а дома, за закрытыми дверями, все потешались бы до упаду!
   Эстер удивленно захлопала глазами. Ей было жаль бесполезной жизни ребенка, нежеланной и пресеченной еще до начала.
   Без всяких объяснений она понимала, что презрение Доры относилось не к тому, что ребенок был черным, а к тому, что Береника отделалась от него по этой причине. Этой сестре было жаль, что от человеческого существа на пороге жизни можно отделаться так легко. Только гневом она могла отгородиться от ужаса и жалости. Ведь у нее самой не было детей и, наверное, никогда не будет. Сколько любви мог бы принести этот ребенок матери – и вот он выброшен куском мяса, гнилой опухолью в груды мусора! На несколько мгновений медсестры разделили свое негодование столь же полно, как если бы их жизненные пути тесно переплетались.
   – Но я не знаю, кто посылал к ему женщин, – гневно сказала мисс Парсонс, нарушив молчание. – Быть может, ежели ты сумеешь разыскать кого-нибудь из них, они тебе скажут. Но не рассчитывай на это. Скорее всего, они будут молчать!
   Лицо ее вновь исказил гнев, и она продолжила еще более злобным тоном:
   – А ежели поставить любую из них в суде, так они будут клясться, шо не делали ничего такого! Бедная-то врать не будет, а вот богачка… Бедная, она боится нарожать больше, чем сможет прокормить. А богатая страшится позора.
   Эстер не стала напоминать ей, что несчетные беременности могут довести до физического истощения и богатую. Все женщины рожают одинаково, и никакие деньги на земле не могут отменить телесные нагрузки, боли, разрывы, кровотечения и риск заражения крови. В этом все женщины равны. Но говорить об этом было пока не время.
   – Постарайся вспомнить, – посоветовала мисс Лэттерли. – А я еще раз прочту все записки Пруденс, на случай если там что-нибудь найдется.
   – Ты ничего не узнаешь. – Безнадежность вновь вернулась в голос Доры и на ее лицо. – Его оправдают, и я убью его – так, как он сам убил. Пусть меня за это повесят, но я буду довольна, шо и он угодит в ад!
   И с этими словами она двинулась мимо Эстер. Слезы, переполнив ее глаза, текли по уродливому лицу.
   
   Монк был в восторге, когда мисс Лэттерли принесла ему эту новость. Решение было найдено. Теперь он точно знал, что делать дальше. Без колебаний детектив отправился к Беренике Росс-Гилберт и приказал лакею впустить его. Уильям не стал слушать никаких протестов, касающихся позднего времени визита: было действительно уже около полуночи, но дело являлось срочным, и сыщика нисколько не волновало, что леди Росс-Гилберт уже удалилась почивать. Ее следовало разбудить. Быть может, нечто в его манерах и жесткость в глазах помогли ему убедить лакея. Помедлив лишь мгновение, тот повиновался.
   Монк ожидал Беренику в гостиной, элегантной и обставленной дорогой французской мебелью, блестевшей позолотой и парчой. Интересно, какую часть этого великолепия оплатили отчаявшиеся женщины? У сыщика не было времени приглядеться к обстановке внимательнее. Он стоял посреди комнаты и, глядя на двойные двери, дожидался появления хозяйки. Распахнув створки, она вошла, улыбаясь, одетая в великолепное платье – пышные юбки колыхались вокруг нее. Эта дама казалась средневековой королевой: не хватало лишь венца в ее длинных блестящих волосах.
   – Какая исключительная неожиданность, мистер Монк! – проговорила она невозмутимо. Лицо ее выражало одно лишь любопытство. – Что стряслось на земле? Что привело вас ко мне в столь позднее время? Говорите же! – Леди с неприкрытым интересом оглядела неожиданного гостя с ног до головы, а затем глаза ее вновь остановились на его лице.
   – Суд, скорее всего, закончится завтра, – сказал Уильям жестким и четким голосом, чеканя слова. – Сэр Герберт будет оправдан.
   Брови Береники поднялись еще выше.
   – Прошу вас не говорить мне, что вы пришли сюда среди ночи лишь для того, чтобы рассказать мне об этом. Я ожидала этого… и достаточно скоро. – В ее глазах были теперь удивление и вопрос. Леди Росс-Гилберт не верила, что Монк способен на столь абсурдное поведение. Она ждала, чтобы он объяснил истинные причины своего прихода.
   – Но он виновен, – резко ответил детектив.
   – В самом деле? – Женщина вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Это была удивительная красавица, ни на кого не похожая. Вся гостиная сразу наполнилась ее присутствием, и Уильям не мог сомневаться в том, что она понимала это. – Это всего лишь ваше собственное мнение, мистер Монк. И если вы имеете доказательства его вины, то их следовало доставить в дом мистера Ловат-Смита, а не ко мне… – Она помедлила. – В чем же все-таки дело? Вы еще не объяснили причин…
   – У меня нет доказательств его вины! – воскликнул сыщик. – Ими располагаете вы.
   – Я? – Изумленный голос хозяйки стал звучать выше. – Дорогой мой, вы говорите самую неприкрытую чушь! Я не знаю ничего подобного!
   – Неправда. – Уильям жег ее взглядом. Постепенно собеседница признала его внутреннюю силу и непреклонную решимость. Удивление оставило ее лицо.
   – Вы ошибаетесь, – тихо сказала Береника. – Это не так. – Она отвернулась и принялась играть с маленькой фарфоровой статуэткой, украшавшей мраморную крышку стола. – Бэрримор не собиралась идти за него… Это сущая глупость, и мистер Рэтбоун уже доказал это.
   – Конечно, – согласился детектив, глядя, как тонкие пальцы хозяйки прикасались к статуэтке. – Пруденс обещала разгласить некоторые сведения, чтобы заставить его походатайствовать за нее. Она хотела учиться на врача.
   – Но это невероятно, – покачала головой Росс-Гилберт, так и не глянув на него. – Женщин не принимают на такую учебу. Он должен был сразу сказать ей об этом.
   – Наверное, тем дело и кончилось бы, но до этого он воспользовался ее руками, заставил без всякого вознаграждения работать долгие часы и построил свою репутацию на ее труде и устремленности, сперва дав ей надежду стать врачом! А когда она проявила нетерпение и захотела расплаты, он убил ее.
   Береника поставила фигурку на место и повернулась к детективу. Смех вновь вернулся в ее глаза.
   – Он мог бы просто сказать ей, что это бессмысленно, – ответила она. – Зачем ему убивать ее? Вы смешны, мистер Монк.
   – Она пригрозила ему рассказать властям, что он занимается платными абортами, – произнес Уильям сдавленным от ярости голосом. – Причем не по необходимости, а чтобы избавить богатых женщин от неприятностей, связанных с нежелательными детьми.
   Он заметил, как кровь отхлынула от щек леди, однако выражение ее лица не переменилось.
   – Если вы можете доказать это, то зачем пришли ко мне, мистер Монк? Это очень серьезное обвинение – оно одно грозит ему тюремным заключением. Но без доказательств все, что вы говорите, останется ерундой.
   – Вы знаете, что это не так, потому что именно вы направляли к нему пациенток.
   – Я? – Глаза Береники расширились, а на губах застыла улыбка, мертвая и неподвижная. – Это тоже клевета, мистер Монк.
   – Вы знаете, что он выполнял аборты, и можете доказать это, – проговорил сыщик ровным голосом. – Ваши слова не будут клеветой, поскольку вы обладаете фактами, знаете имена и подробности.
   – Даже если бы я обладала подобным знанием… – Дама буравила его взглядом. – Почему вы решили, что я соглашусь скомпрометировать себя подобным утверждением? Зачем мне это, объясните?
   Уильям тоже улыбнулся, блеснув зубами:
   – Потому что если вы этого не сделаете, я оповещу свет – сообщу нужным людям в вашем окружении, – что вы были его первой пациенткой!
   Лицо Береники не переменилось и после этого заявления. Она не была испугана.
   – Из Индии, – безжалостно резал правду Уильям, – вы привезли в себе темнокожее дитя.
   Лишь теперь краски отхлынули от лица женщины. Монк услышал, как она охнула, а потом задохнулась.
   – Это тоже клевета, леди Росс-Гилберт? – бросил он сквозь зубы. – Тогда вызывайте меня в суд и обвиняйте, но я знаю ту сестру, которая выбросила вашего ребенка в мусорное ведро.
   Береника, казалось, хотела вскрикнуть, но звук застыл в ее горле, так и не вырвавшись наружу.
   – С другой стороны, – продолжил сыщик, – если вы засвидетельствуете в суде, что посылали к сэру Герберту на аборт отчаявшихся женщин, чьи имена могли бы назвать, если бы вам не мешала скромность, то я забуду об этом факте, и вы никогда не услышите о нем ни слова – ни от меня, ни от той сестры.
   – Неужели? – в злобном отчаянии проговорила Росс-Гилберт. – Что помешает вам вернуться ко мне еще и еще раз – ради денег или не знаю чего еще?
   – Мадам, – ледяным тоном проговорил детектив. – Помимо свидетельства, у вас нет ничего такого, что могло бы меня заинтересовать.
   Береника размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу.
   Монк едва не потерял равновесие от удара. Щека его горела, но он улыбнулся.
   – Мне жаль, что вы настолько расстроились, – негромко проговорил он. – Но завтра утром будьте в суде. Мистер Рэтбоун вызовет вас – конечно же, в качестве свидетельницы защиты. Как вы сумеете выложить вашу информацию, дело ваше. – И, ограничившись весьма небрежным поклоном, Уильям направился к двери.
   
   Суд заканчивался. Присяжные скучали. Они уже сформулировали в уме приговор и не могли понять, почему адвокат вызывает все новых и новых свидетелей для того, чтобы подтвердить то, в чем никто и так уже не сомневался. Сэр Герберт воплощал в себе все мыслимые профессиональные добродетели и был скрупулезно корректным человеком в личной жизни. Ловат-Смит не скрывал своего раздражения. Публика не знала покоя. В первый раз с начала суда на галерее появились пустые места.
   В конце концов судья Харди склонился вперед, и лицо его выразило нетерпение.
   – Мистер Рэтбоун! Суд уже составил определенное мнение об обвиняемом, но вы по-прежнему тратите наше время. Все ваши свидетели говорят одно и то же, и обвинение не оспаривает их показаний. Неужели необходимо продолжать?
   – Нет, милорд, – ответил Оливер с улыбкой. В звуках его голоса слышалось сдерживаемое волнение, которое заставило присутствующих зашевелиться, и в комнате вновь почувствовалась напряженность. – У меня есть еще один свидетель, который, как я полагаю, завершит мое дело.
   – Тогда вызывайте его, мистер Рэтбоун, и к делу, – резко проговорил Харди.
   – Я прошу вашего разрешения вызвать леди Беренику Росс-Гилберт, – громко объявил защитник.
   Ловат-Смит нахмурился и подался вперед.
   Сэр Стэнхоуп все еще улыбался на скамье подсудимых, и лишь самая легкая тень коснулась его глаз.
   – Леди Береника Росс-Гилберт! – объявил клерк. Голос его был подхвачен и эхом понесся по коридору.
   Она вошла – бледная, высоко подняв голову, – и, не глядя ни вправо, ни влево, подошла к месту свидетеля, поднялась на ступени и повернулась лицом к адвокату. Только раз она глянула на скамью подсудимых, но выражение ее лица трудно было понять. Кроме того, Береника ничем не показала, заметила ли она Филомену Стэнхоуп среди публики на галерее.
   Ей напомнили, что теперь она находится под присягой.
   – Я помню об этом! – отрезала свидетельница. – И не намерена говорить ничего, кроме истины.
   – Вы являетесь последним свидетелем, которого я вызываю, чтобы подтвердить характер и качество обвиняемого. – Изящный и элегантный Рэтбоун легко вышел на середину зала и остановился на миг, улыбнувшись в сторону скамьи подсудимых. Стэнхоуп увидел в его глазах спокойный триумф, и уверенность хирурга пошатнулась, но только на миг – затем он ответил адвокату улыбкой.
   – Леди Росс-Гилберт! – Оливер поглядел прямо на свидетельницу. – Вы достаточно давно и усердно помогаете совету попечителей госпиталя. Были ли вы знакомы с сэром Гербертом в течение всего этого времени?
   – Естественно.
   – Ваше знакомство являлось чисто деловым, или вы знали его в той же мере и лично?
   – Лично я знала его очень поверхностно. Он не очень хорошо смотрится в обществе. Полагаю, потому, что слишком занят своим делом.
   – Мы слышали об этом, – согласился защитник. – Насколько мне известно, как попечительница, вы, в частности, обязаны следить за тем, чтобы поведение сестер, работающих в госпитале, было безупречным.
   Харди нетерпеливо вздохнул. Один из присяжных возвел к небу глаза и закрыл их.
   – Это совершенно невозможное дело, – пренебрежительно бросила Береника. – От них можно добиться лишь терпимого поведения на работе.
   В комнате зашевелились. Заскучавший присяжный вновь открыл глаза.
   Судья подался вперед.
   – Мистер Рэтбоун, вы вновь обращаетесь к тем же вопросам, которые мы уже изучили. Если у вас есть другие вопросы, переходите к ним!
   – Да, милорд. Приношу суду свои извинения, – не стал спорить адвокат. – Леди Росс-Гилберт, во время всей вашей работы с сестрами случалось ли вам слышать от них жалобы на сэра Герберта?
   – Нет, кажется, я это уже говорила. – Свидетельница нахмурилась, начиная проявлять беспокойство.
   – Как вы полагаете, его отношения с женщинами всегда были строго профессиональными?
   – Да.
   – Безо всякого упрека? – настаивал Оливер.
   – Ну… – На лице леди появилось удивленное выражение, сменившееся пониманием.
   Харди нахмурился, глядя на нее.
   Уверенность сидевшего на скамье обвиняемого явно пошатнулась.
   – Так было такое или нет, леди Росс-Гилберт? – настойчиво спросил Рэтбоун.
   – Все зависит от того, как понимать мораль, – ответила Береника, ни разу не взглянув в сторону Монка и мисс Лэттерли, сидевших среди публики.
   Теперь все вокруг слушали ее, стараясь не пропустить ни слова.
   – И в каких же категориях морали вы затрудняетесь ответить на этот вопрос? – спросил судья, поворачиваясь к ней лицом. – Помните, что вы дали присягу, мэм.
   Оливер сделал последнюю попытку спасти свою репутацию.
   – Вы хотите сказать, что у него была с кем-то интрижка, леди Росс-Гилберт? – предположил он, изображая недоверие.
   Кто-то на галерее закашлялся, и его мгновенно заставили примолкнуть.
   – Нет, – покачала головой дама.
   – Так что же вы имеете в виду? – Харди не смог скрыть своего смятения. – Прошу вас, поясните, пожалуйста!
   В зале наступило полное молчание. Все лица были обращены к свидетельнице. Защитник не стал вмешиваться: другой подобной возможности ему могло больше не представиться.
   И все же Береника колебалась.
   Подсудимый нагнулся вперед с напряженным лицом, в чертах которого впервые действительно проступил страх.
   – Способны ли вы обвинить сэра Герберта в каких-либо нарушениях морали? – Рэтбоун услышал в своем голосе деланое раздражение. – Вам придется пояснить это, мэм, или прекратить свои инсинуации!
   – Я нахожусь под присягой, – проговорила леди Росс-Гилберт очень спокойно, ни на кого не глядя. – Мне известно, что он выполнял платные аборты. Я знаю это как факт, потому что сама направляла к нему клиенток.
   Тишина в зале суда стала по-настоящему мертвой. Никто не двигался. Никто даже не дышал.
   Оливер не смел смотреть в сторону скамьи подсудимых. Он вновь изобразил на лице неверие:
   – Что?!
   – Я, и именно я, направляла к нему женщин, нуждающихся в помощи, – повторила свидетельница свои слова медленно и очень четко. – Полагаю, что вы сочтете меня аморальной. Можно спорить с этим, но я делала это из милосердия, не за плату… – Слова ее повисли в воздухе.
   Харди уставился на Беренику.
   – Это весьма серьезное обвинение, леди Росс-Гилберт. Осознаете ли вы в полной мере значение собственных слов?
   – Полагаю, что да.
   – И все же, оказавшись на месте свидетеля обвинения, вы ничего не сказали об этом?
   – Меня никто не спрашивал.
   Глаза судьи сузились.
   – Вы хотите уверить нас, мэм, в собственной наивности, в том, что не представляете себе важность подобного свидетельства?
   – Факт этот казался мне не слишком относящимся к делу, – ответила леди чуть дрогнувшим голосом. – Обвинение настаивало, что сестра Бэрримор пыталась заставить сэра Герберта жениться на ней. Я знаю, что это абсурд. Ее совершенно не интересовали любовные интрижки. И он тоже не стал бы вести себя подобным образом: я знала это тогда, знаю и теперь.
   Посерев лицом, Стэнхоуп в отчаянии глядел на адвоката со скамьи подсудимых.
   Харди прикусил губу.
   Ловат-Смит переводил взгляд с судьи на Беренику, а потом на Оливера. Он еще не вполне отчетливо понимал, что происходит.
   Рэтбоун стиснул кулаки так, что ногти впились в его плоть. Дело складывалось не так. Недостаточно обвинить сэра Герберта в выполнении абортов. Он виновен в убийстве! Однако дважды за одно дело не судят.
   Защитник шагнул вперед на пару шагов:
   – Итак, вы не можете даже на мгновение предположить, что Пруденс Бэрримор знала об этом и намеревалась шантажировать сэра Герберта? Вы не можете утверждать этого, не так ли? – Это был вызов, жесткий и суровый.
   Ловат-Смит чуть приподнялся на ноги в смятении:
   – Милорд, прошу вас порекомендовать моему ученому другу предоставить свидетельницу собственному разумению.
   Оливер уже едва мог выносить напряжение. Он не смел больше вмешиваться в ход процесса. Нельзя было показывать, что он губит собственного клиента. Адвокат обернулся к Беренике. Господи боже, если бы она только воспользовалась этой возможностью!
   – Леди Росс-Гилберт? – настаивал судья Харди.
   – Я… я не поняла вопрос, – произнесла дама с несчастным выражением на лице.
   Рэтбоун вступил в разговор прежде, чем судья успел изложить формулировку в более невинном виде.
   – Вы хотите сказать, что Пруденс Бэрримор не пыталась шантажировать сэра Герберта? – проговорил он громче и резче, чем намеревался.
   – Нет, – возразила Росс-Гилберт. – Она шантажировала его.
   – Но, – запротестовал Оливер, словно бы в ужасе, – но вы же сказали… Почему она это делала, скажите же ради бога! Вы же говорили, что она не имела желания выйти за него замуж!
   Береника глядела на него с нескрываемой ненавистью:
   – Она хотела, чтобы он помог ей получить медицинское образование. Я не слышала от нее этого, но сделала такой вывод. Вы не можете обвинить меня в сокрытии информации от суда.
   – Обвинить вас? – запнулся адвокат.
   – Боже милосердный! – Свидетельница перегнулась через поручни трибуны, и лицо ее исказила ярость. – Вы знаете, что Стэнхоуп убил ее! Вы устроили эту шараду, потому что обязаны защищать его. Так продолжайте же, делайте свое дело!
   Рэтбоун чуть повернулся к ней, а затем поглядел в сторону своего подзащитного. Лицо его посерело, челюсть отвисла, а в лихорадочно блестящих глазах отражалась болезненная паника.
   У Герберта оставалась лишь самая тоненькая, самая слабая ниточка надежды. Очень медленно он отвернулся от Оливера к присяжным, поглядел на каждого из них… И после этого понял, что это поражение – решительное и бесповоротное.
   В зале наступило молчание. Не шевельнулся ни один карандаш.
   Филомена Стэнхоуп посмотрела на скамью подсудимых, и в ее взгляде было нечто очень близкое к жалости.
   Ловат-Смит протянул руку в сторону Рэтбоуна. Лицо его светилось восхищением.
   На скамье для публики Эстер повернулась к Монку, страшась увидеть в его глазах победное выражение. Но триумфа во взгляде сыщика не было. Это была не победа. Просто завершилась трагедия, явив воздаяние и правосудие ради Пруденс Бэрримор и тех, кто любил ее.